Император

Пролог

Петербург

6 часов после покушения. Больница Тайной канцелярии

— Что с ним? — услышал я голос сквозь туман.

— Пока говорить рано, — ответил знакомый голос.

— Иван Антонович, вы осознаете, насколько важны любые сведения о самочувствии императора? — спросил Шешковский.

— Понимаю и осознаю то, что ваша работа требует подобных знаний, но попрошу вас, Степан Иванович, не давить на меня и не влезать в мою епархию. Не смею даже представить те обстоятельства, при которых я бы посмел лезть в дела Тайной канцелярии. Могу сказать одно, что еще буквально чуть-чуть в сторону, и пуля не оставила бы шансов российскому монарху, — сказал Кашин, закрывая свою кожаную медицинскую сумку.

Сильной боли я не чувствовал. Присутствовало некое помутнение сознания и легкость в голове. Подобное состояние мне было знакомо. Похожим образом действовали сильные обезболивающие, которые мне давали еще в той, прошлой жизни. Глаза не открывались, но даже помутненным разумом я отчетливо понял, что я имею шансы стать первым в числе великих одноглазых России. Кутузов — еще желторотый юнец, Потемкин — не «отхватил» кием по глазу от Орловых. Так что — вот он, я — одноглазый император. И, слава Богу, что живой!

— Что с ней? — прохрипел я, и в помещении установилась…

Подумал о «гробовой» тишине, но смог прогнать дурные мысли и ассоциации. За последние несколько дней я потерял слишком много людей, чтобы использовать аллегории, связанные со смертью.

— Ваше Императорское Величество? — в унисон сказали Кашин и Шешковский.

— Э-э-э… Коли Вы имели в виду Екатерину Алексеевну, то она жива и почти здравствует. Пуля задела плечо, и я собирался пользовать ее чуть позже. Пока вашей… женой занимаются иные медикусы, — сказал Кашин и вновь раскрыл свою медицинскую сумку.

Вновь потерял сознание я тогда, когда Иван Антонович достал лупу и стал рассматривать мой искалеченный глаз. В следующее мое пробуждение в палате находился только Шешковский.

— Ваше величество, Кашин сказал, что вы можете проснуться в течение часа, — сказал он и пристально посмотрел на меня.

Я смог открыть свой глаз. Да, единственный, правый глаз, ибо в левом была чернота. Уж не знаю, так должно быть на самом деле или же это фантомные ощущения, но факт остается фактом — я стал одноглазым. Горевать мне по этому поводу? Вопрос. Можно поплакать, погоревать, напиться, как только смогу это делать. А можно иначе — порадоваться тому, что я стал еще более брутальным мужиком. Ведь во всем нужно искать позитив. Как там, у одного француза: «Я спешу посмеяться над всем, иначе мне придется заплакать» [Высказывание Пьера Агюстена Бомарше].

— Кто меня прикрыл? И что с ним? — спросил я, и мне не понравилась та пауза, которую выдерживал Шешковский.

— Игнатий, — угрюмо ответил глава Тайной канцелярии.

Теперь установилась более длительная пауза. Мне было искренне жаль потерять этого человека, которого в будущем планировал сделать атаманом, да хоть бы и Донского казачьего войска. Да, не в этом-то суть, он был другом, тем одним из немногих, с кем я мог быть почти самим собой. Жаль этого человека. Но, пусть это звучит цинично и кощунственно, где-то и зловеще, но я устал оплакивать умерших. Когда вокруг так часто умирают близкие люди, да те же казаки, которые в Ропше, не задумываясь, прикрывали мое тело, чтобы только не выпустить меня под прямой выстрел разбойников Марфы. Они тоже были дороги.

— Где дети?

— В Петропавловской крепости, Ваше Величество. Я посчитал, что в условиях неопределенности Вашего самочувствия могли бы стать жертвой каких-либо планов заговорщиков, — сказал Шешковский, чуть опустив голову, видимо, чувствуя вину за свою инициативу.

То, что дети в безопасности, меня радовало. Их не было на церемонии погребения, по крайней мере, простившись в Зимнем дворце со своей бабушкой, дети были увлечены мамками. Идти по промозглым морозным улицам для еще неокрепших Павла и Аннушки я посчитал ненужным риском.

— Сколько я пробыл в небытие?

— 16 часов, но Вы четырежды приходили в себя, — ответил Шешковский.

Я помню только один раз, когда я осознанно спросил о самочувствии Екатерины. Очень надеюсь, что не случился тот обличающий меня бред, в котором я мог наговорить много лишнего про себя. Но бред он на то и есть бред, чтобы можно было прикрыться отсутствием осознания и снять ответственность за свои слова.

Зацепилось в голове слово «заговорщики».

— Так что, Степан Иванович, заговорщики объявились? — спросил я, ощущая нарастающую боль в ноге, которая пульсировала и в области левого глаза. Но пока это было терпимо.

— Я бы не сказал, что заговор уже выстраивается, но в последние часы зачастили посыльные с донесениями о Разумовских, а в Зимнем дворце заступили в караул семеновцы, которые и не так, чтобы поголовно, лояльные вам. После того, как вас отослали в Царское село, там сменились командующие, некоторые из которых были так или иначе были связаны с Шуваловыми и Разумовскими, — сказал Шешковский.

— Неужели Алексей Григорьевич решился отодвинуть рюмку и показать свой буйный нрав? — спросил я.

— Не думаю, Ваше величество. На мой взгляд, корнями еще не заговор, но уже некие подвижки, уходят к Григорию Теплову, — сказал Степан Иванович.

— А ты его еще не прихватил? — перешел я на «ты», зашипев от боли, которая все больше нарастала.

— Нет, там скрывается все больше и больше интересных мизансцен, — ответил глава Тайной канцелярии.

Хотел я спросить у Шешковского, не наслаждается ли он подробностями всего того разврата, который учиняется в доме Теплова, и в котором периодически участвует Кирилл Разумовский. Это гнездо содомии слишком засветилось и начинает все больше иметь влияние на общество. Уже засвечены и некоторые молодые сынки весьма состоятельных и весомых родителей в России. Я хотел это явление использовать, как одно из многих для своего становления. Ведь можно прижать и Теплова, и обнародовать данные по Кириллу Разумовскому, тем самым бросив тень на формирующуюся силу, что могла бы стать оппозиционной мне.

— Насколько ты можешь запугать и привести к покорности Теплова? — спросил я и увидел, как Шешковский задумался. — Степан Иванович, ты же знаешь, что у Григория Теплова и Кирилла Разумовского периодически существуют неестественные связи. Вместе с тем именно Теплов и является указующим перстом для младшего Разумовского.

— Ваше величество, сие мне известно, но действовать я собирался после церемонии погребения, — ответил Шешковский.

Я еще до конца не знал, как воспользуюсь той информацией, что была собрана на петербуржских содомитах. В России существовал закон о смертной казни по случаю садомии в войсках, но какого-либо закона для гражданских не было, кроме порицания и болезненного восприятия подобных фактов обществом.

— Степан Иванович, а что знает о моем самочувствии двор? — спросил я, осененный вдруг пришедшей идеей.

— Вас посещали князь Трубецкой, граф Алексей Григорьевич Разумовский, приходил Голицын. — ответил Шешковский.

— Разочаровываешь, Степан Иванович, — сквозь боль я пытался улыбнуться, но получался какой-то оскал, когда тон мой мог показаться Шешковскому не столько шутливым, сколько жестким и агрессивным.

— Простите, Ваше императорское величество, — новоиспеченный граф стал по стойке смирно.

— Полно те, Степан Иваныч, мне тут в голову пришла завиральная идея. А не посмотреть ли нам, как голуби превращаются в коршунов? — сказал я и попытался посмотреть на своего безопасника. Не вышло. Боль скрутила, и по всему телу будто прошел разряд тока.

Несколько минут я не реагировал на вопросы о своем самочувствии, так как боль застилала и разум.

— Вы поняли, о чем я, — спросил я минут через пять, когда боль немного утихла.

— Думаю, да, Ваше величество. Я так понимаю, что все вокруг должны думать, что Вам очень плохо, — начал говорить Шешковский, но, посмотрев на меня, он продолжил. — Признаться, и я только что подумал о нехорошем.

— Хватит нам нехорошего, Степан Иванович. Многое страшное, что должно было случиться, уже произошло, — сказал я, готовясь к новому витку болезненных ощущений.

— Я понял вас, Ваше императорское величество. Все будут пребывать в уверенности, что вам все еще дурно, что можете и преставиться. А я прослежу за тем, кто именно и каким образом захочет воспользоваться положением, — сказал Шешковский, что-то помечая себе в блокнот.

— Работайте через Теплова, пусть либо сдаст Разумовских и подтолкнет Кирилла на совершение глупости. Постарайтесь сделать так, чтобы все выглядело правдоподобно и естественно. Можете даже приказать, чтобы не разбирали похоронные мизансцены, — сказал я, и вновь меня начал накрывать приступ боли. — И позови уже Кашина, пусть даст какой микстуры.

Глава 1

Петербург

27 февраля 1752 года

— Что с ним? — простонала Екатерина.

— Ваше Высочество! Вам не стоит волноваться, а-то разойдутся швы! — цинично, безэмоционально отвечал Иван Антонович Кашин.

Лейб-медикус Кашин всегда отключал эмоции, когда работал. Чувства мешают делу и никогда не способствуют улучшению качества работы. Он после один в укромном уголке порыдает, как это сделал после констатации смерти Иоанны Ивановны.

— Я настаиваю! — не унималась Екатерина Алексеевна.

Кашин ее не слушал. Да, и что-либо внятное сказать о самочувствии императора медикус не мог.

— Великая княгиня, я еще раз говорю Вам, что волноваться нельзя, у Вас ранение плеча, и рана достаточно глубокая, также Вы потеряли много крови. Нужно хорошо кушать, особенно гречневую кашу и говяжью печень. Еще немного сухого красного вина не помешает, — Кашин посмотрел на умоляющее лицо Екатерины Алексеевны. — Он жив, но в тяжелом состоянии.

Екатерина не стала больше расспрашивать медикуса. Ей нужен был иной источник информации, более разговорчивый.

Екатерина Алексеевна никак не могла для себя объяснить тот порыв, который побудил ее прикрыть собственным телом Петра Федоровича. Казалось, что логичнее было бы просто дать убийце сделать свое грязное дело. Тогда она, Великая княгиня, обязательно заняла бы трон Российской империи, о чем так сильно грезила в своих местах и что отчетливо представляла в своих снах. Но, нет — она бросилась и сейчас понимала, что сделала бы это еще раз.

Очень не хотелось в монастырь, и Катерина надеялась, что Петр передумает. Но больше всего женщина боялась потерять навсегда его, своего мужа. Сколько же они глупостей натворили?

— Может, просто сбежать? — прошептала Екатерина так, чтобы никто не мог ее подслушать.

Бежать от чего? От себя? Кто она такая, будь Катерина в Штеттине, или еще где-нибудь. Можно было податься к дядюшке Фридриху, но Екатерина Алексеевна испытывала отвращение к этому родственнику. Статьи, которыми разразилась русская пресса, вызывали чувство боли и патриотизма. Так красочно описываются события, на страницах издания столько драматизма и эмоций, что и образованная Катерина прониклась. Ей захотелось бежать в редакцию журнала «Россия», писать статьи, вторить общему патриотическому подъему, обосновывать необходимость мстить. Но… она уже не редактор этого журнала. И, вообще, вопрос о том, кто она сейчас, остро стоял в сознании Катерины.

— Спаси его! — прошептала Екатерина Алексеевна Кашину.

Иван Антонович резко поменялся в лице, и его глаза увлажнились. Он вспомнил мольбу императора, когда тот вот точно таким тоном просил спасти Иоанну Ивановну. Но, тогда спасти не удалось.

— Что с Вами? — заметила Екатерина резкое изменение настроения медикуса.

— Все хорошо, Ваше Высочество! — машинально ответил Кашин и отвернулся.

Он впервые обратился к жене императора соответственно титулу. Вот точно так же он уже был готов обратиться и к Иоанне, в которую был тайно влюблен. Кашин теперь всех женщин сравнивает с той, которая должна была жить, но никогда не могла быть его.

*………*………*

Петербург

27 февраля 1752 года

— Что Вы предлагаете? Это не уместно! Невозможно, это заговор и предательство! — возмущался Никита Юрьевич Трубецкой.

— А что можно еще предложить? Давайте спросим у императора, как быть! — ерничал Кирилл Разумовский.

— Но император Петр Федорович жив! — продолжал упорствовать вице-канцлер Трубецкой.

— Сперва спросите у медикусов, после утверждайте об этом! Только что в подобном состоянии была матушка императрица. Где она? Почила! Нам нужен тот, кто временно займет престол. И это мой брат Алексей Григорьевич Разумовский, законный супруг матушки императрицы Елизаветы Петровны, — в комнате, где проводились заседания Государственного Совета наступила гробовая тишина.

Никто из собравшихся не понимал, что вообще происходит. Это что — Лешка Разум заявляет свои права на престол?

Елизавету похоронили быстро. Слишком быстро. Все последующие мероприятия были отменены в связи с покушением на императора. Что произошло, и чем руководствовался любимчик императора серб Шевич, когда стрелял в Петра Федоровича? Никто не понимал. Уже просачивались слухи о том, что дочь генерал-поручика, так быстро взлетевшего в чинах, была убита. Кем? Никто не высказывался вслух, но все присутствующие были уверены, что именно император и мог быть причастным к убийству.

Последние слова Шевича, который кричал, что Петр Федорович убил его дочь, давали почву для мнений, что император именно тот, кто лишил жизни Иоанну. Почему? Тут общество во мнениях разделилось. Одни утверждают, что дочь генерала-поручика была любовницей императора, и тот узнал, что ребенок не от него. Другие утверждали, что сам Шевич сошел с ума и убил свою дочь, а потом сбежал из-под стражи. Были и иные версии, немало, многим больше, чем предположений, что же сейчас будет с российским престолом. Екатерину в роли регентши никто не хотел видеть, от нее открестились еще тогда, как невестка попала под гнев Елизаветы Петровны. У трона не осталось Шуваловых, не считать же Ивана Ивановича сильной фигурой. Разумовские ранее играли пусть и значительную роль, но все втихую, не выпячивая общественности свою значимость.

Однако, обыватели и двор недооценивали малоросских казаков. Не понимало общество, что Лешки Разума уже нет, но есть граф Алексей Григорьевич Разумовский с братом и серьезным влиянием при дворе. Особенно фигура тайного мужа бывшей государыни выходила на первый план после низложения Бестужева. Некогда всесильного графа Бестужева-Рюмина также не рассматривали в качестве кандидатуры в регенты.

Как только закрылся саркофаг, в который поместили тело Елизаветы Петровны, все члены Совета, кроме двоих: Голицына и Миниха, поспешили начать заседание. Иван Иванович Шувалов успел уже где-то изрядно выпить и, можно, сказать, присутствовал на Совете только своей телесной оболочкой, придремывая в уголку.

— Господа! — призвал собравшихся к порядку Кирилл Григорьевич Разумовский. — У нас преизрядное число проблем и абсолютно нет времени на то, чтобы спорить об уместности заявлений моего брата.

— Все эти проблемы, число которых, Вы, Кирилл Григорьевич, соизволили преувеличить, не могут решаться узким кругом! Простите, но способом, схожим с заговорщицким! — высказался Никита Юрьевич Трубецкой.

Кирилл и Алексей Разумовские непроизвольно посмотрели друг на друга. Оба понимали то, что Трубецкой сейчас только раздражитель. Было бы неплохо, чтобы он вообще затесался где-нибудь подальше. Но Государственный Совет и так собран меньше, чем наполовину от числа его членов. Выгнать князя Трубецкого означало бы стать теми самыми заговорщиками. Кирилл же, как более решительный, нежели его старший брат, хотел сделать видимость легитимности собрания. Для этого нужно было и присутствие Трубецкого. Тем более, что князь для всего общества представлялся, как несомненная креатура императора, и его изоляция резко убавила бы значимость всего собрания.

— Никита Юрьевич, Вы желаете коим образом оспорить сию бумагу? — спросил Алексей Григорьевич.

Старший Разумовский потряс свертком бумаги, с печатью и украшенным кисточкой с бриллиантами.

— Никак не могу спорить. И подпись почившей государыни среди прочих отличаю. Но, почему именно сейчас, сударь, Вы решили заявить о себе, как о законном супруге Елизаветы Петровны? И никак не соглашусь, что сие обстоятельство коим образом может иметь последствия. Императрица не пожелала обнародовать случившееся венчание, так отчего же нам, подданным ворошить память государыни⁈ — Трубецкой начал открыто возмущаться.

Кирилл Григорьевич был готов к тому, чтобы арестовать князя Трубецкого, который официально еще и не вступил в должность вице-канцлера, по крайней мере, об этом не было напечатано в газете. Вместе с тем, по одному из первых волеизъявлений нового императора, пока в газете не будет напечатан указ, либо выдержки из него, документ не имеет силы. Да, император подписал бумаги и о назначении Трубецкого и о низложении Воронцова, но эти документы видело ограниченное количество человек.

Открытым оставался вопрос и о канцлере Бестужеве. В отношении Алексея Петровича Бестужева-Рюмина было много ограничений, наложенных императором, но не было ни одной бумаги. Для Разумовского было понятно, почему так произошло и кто виновник недоработки по отстранению канцлера. Алексей Григорьевич, пусть и мало говорил и редко влезал в дела императорского двора, но там все всегда обо всем знают. И не было секретом, что это обер-прокурор Святейшего Синода Шаховский постарался отсрочить падение канцлера.

— Шешковский! — с досадой и некоторым раздражением произнес Кирилл Григорьевич Разумовский.

Он вспоминал об обер-прокуроре, но фамилии двух людей созвучны и младший брат мужа почившей императрицы зло сверкнул глазами. Имя «петровского пса» было у всех на слуху. Только за последние полгода службы Тайной канцелярии разрослись вдвое, может и больше. Роль Степана Ивановича становилась столь велика, что не учитывать Шешковского в раскладах, было бы ошибкой на грани преступления. Но, вот заполучить его в союзники… это уже больше половины успеха.

— Именно, господа, Степан Иванович такая фигура в любой шахматной партии, что не учитывать его нельзя! — злорадно заметил Трубецкой.

Никита Юрьевич скрипел от злости на то, что происходит. Несмотря на то, что князь Трубецкой с показной симпатией относился ко всем фаворитам почившей императрицы, он никогда не считал их ровней себе. Представитель древнейшего рода, в родстве с Рюриковичами, он, в конце концов, князь, что могло бы приравниваться в Западной Европе к титулу герцога. По крайней мере, так думал Трубецкой.

И вот эти пастухи сейчас решают, кому стать регентом, размахивая непонятной бумагой, которая, по мнению Трубецкого больше бросает тень на личность почившей императрицы, чем может быть неким доказательством прав Разумовского.

Кирилл переглянулся со своим братом, что-то прочитал в глазах родственника, вздохнул и, как будто на что-то решился, сказал:

— Никита Юрьевич, не соблаговолите ли немного отдохнуть? День ужасен своими потрясениями!

Трубецкой недоуменно посмотрел на Разумовских. Если сейчас князь уйдет, то все это собрание, и до того, выглядящее фарсом, превратится в элементарный заговор Разумовских против императорской власти. И что делать? Конечно же, уходить! Что бы ни произошло в дальнейшем, максимум, что грозит Никите Юрьевичу, это больше уделять внимания своим поместьям. Ну, а политика… а кто его выгонит из Сената? Он там и останется. Не станет же регент Разумовский распускать Правительствующий Сенат, иначе получит такой ответ, что будет завидовать ссылке Эрнста Бирона.

— Пожалуй, господа, я так и поступлю? День действительно был тяжким. Но, я бы хотел также посоветовать вам иметь благоразумие, — сказал Трубецкой и вышел из зала заседания Государственного Совета.

— Тарас! — резко выкрикнул гетман Запорожского войска Кирилл Григорьевич Разумовский.

— Сударь! — из соседней комнаты вышел вполне респектабельный господин, одетый по последней парижской моде.

Никто бы и не увидел в Тарасе Богдановиче лихого казака, которым он являлся еще пять лет назад. Теперь же исполняющий роль адъютанта, Тарас почти говорит по-французски, умеет бегло читать и писать. Шляхтич! Не дать, ни взять! Но Тарас благодарил Бога не за образование, достаток, за иное… что срамная компания, что рядом с Кириллом Разумовским и, в большей степени с Тепловым, не втягивает его, гордого казака в свои содомийские игрища.

— Сделай так, чтобы Трубецкой не выехал из Зимнего! — приказал Кирилл Григорьевич.

Казак в европейском платье поклонился и пошел исполнять приказ своего гетмана.

Когда Кирилл Григорьевич Разумовский был назначен императрицей гетманом Запорожского войска, некогда пугливый пастушок, первым делом стал создавать себе команду из лояльных представителей казачества. Эта работа осложнялась с тем, что Кирилл Григорьевич стремился чаще находиться в столице. Но, вместе с тем, три сотни казаков удалось и подобрать, и перевести поближе к Петербургу. Именно эти казаки некогда и сопровождали, тогда еще цесаревича, в ссылку в Царское Село.

— Это заговор, господа! Ик, — выпалил выпивший Шувалов и вновь оперся о цветастый кафель, которым была обложена печная труба.

Разумовские переглянулись.

— Действительно, брат, это похоже на заговор! — сказал Алексей.

— Ты пойми, что подобных этому, шансов фортуна более не даст. Ты — законный муж Елизаветы. Да, она императрица, но при прочих, ты же более иных имеешь прав стать регентом, даже Екатерина Алексеевна женщина-немка с разрушенной репутацией, — глаза Кирилла Григорьевича блестели.

— История Эрнста Бирона, когда он стал регентом при Иоанне Антоновиче и был низложен, тебя не учит? — спросил Алексей Григорьевич.

При всех страхах и опасении, Алексей Разумовский был и не прочь стать регентом при малолетнем Павле Петровиче. Граф понимал, что кто бы иной не занял эту вакантную должность, он поспешит избавиться от Разумовских. Хотелось бы отсидеться у себя в поместье, пить хмельное вино или даже абсент, мять в баньке девок, да иногда петь песни. Вот эта жизнь больше прельщала ранее тайного мужа Елизавета, нынче же законного супруга почившей императрицы.

Но такой жизни не будет, если кто иной придет к власти. Разумовские опасались, что император, как только будет коронован, избавится от братьев. По крайней мере, уже немного изучив характер Петра Федоровича, Разумовские были почти уверены, что предыдущего благосостояния они лишатся. Может и частью, но государь не позволит иметь столь много земли, крепостных душ и иного состояния.

Уже пущен слух о том, что Алексей Григорьевич признался в венчании с Елизаветой Петровной. Наверняка, двор обсуждает эту новость не меньше, чем самочувствие императора и даже более тех обстоятельств, которые предшествовали покушению на Петра Федоровича. Еще не понятно, перекрыла ли внимание общественности новость, о которой многие догадывались, но то, что любящим почесать языком об небо, прибавилось поводов для сплетен, факт.

Для многих было понятным, что такой информацией делятся только когда собираются ее использовать. Сложить все составляющие придворные смогли. Теперь многие при дворе с уверенностью говорят о том, что Разумовские собрались возвыситься. Но даже такой факт, как венчание с императрицей не ставил Разумовского в ранг того, кто мог бы единолично стать во главе государства до совершеннолетия Павла Петровича.

Если бы двор знал все обстоятельства проводимого Государственного Совета, то понял, что не Алексей Григорьевич готовится стать регентом при малолетнем Павле Петровиче, а Кирилл Григорьевич захотел стать братом регента сына все еще никак не умирающего императора.

Кирилл Разумовский оказывался более решительным, чем его брат. Уже тогда, как были уничтожены Шуваловы, Иван не в счет, Кирилл задумался о том, что место подле трона опустело. Естественно, гетман посчитал, что рядом с братом он может добраться до вершин власти и накопить большего количества серебра. Богатство Шуваловых застилало глаза многим.

Пастушок, который испугался солдат, присланных императрицей, чтобы забрать того в Петербург, теперь истинный вельможа. Он получил образование, такое, что никто в России не имел. Кирилл Григорьевич объездил, может и половину от всех университетов Европы. И там он не просто учился, но уже и спорил, предлагал свои решения, вызывал ученых на дискуссии. И теперь Кирилл Разум был убежден, что он нужен России, что он даст стране процветание. Шувалов открыл один университет? Разумовский откроет еще три, причем найдет и профессоров для преподавания в этих заведениях. Недаром же он столь много общался с учеными!

— Брат, мы просто не сдюжим! Нужны союзники! — все еще сомневался Разумовский. — И, кроме того, император все еще жив!

— Медики собирали консилиум и в один голос говорили, что Петр Федорович крайне плох и никак не приходит в сознание. Глаз вытек, дыра в голове, много крови потерял. Ты слышал, чтобы после такого кто выжил? — раздраженно говорил Кирилл.

В отличие от своего брата Кирилл Григорьевич все более воспалялся идей регентства Разумовских.

— А Екатерина Алексеевна? Она мать наследника престола Российского! — спрашивал Алексей.

— И кто за ней стоит? В обществе она все еще порицаемая. Ее не примет ни двор, ни армия. Все уверены, что у Екатерины Алексеевны одна дорога — монастырь.

— Не думаю, брат, что все так однозначно. Она прикрыла императора собой. Да! Ее только задела пуля, но она это сделала! Общество должно менять свое отношение, — говорил Разумовский-старший.

— У тебя прав больше! Ты муж императрицы! Она же гонимая жена некоронованного императора! Немка! Вот подумай, если написать в газете в нужном мнении? Напомнить лишь, что Екатерина немка?.. — Кирилл удовлетворился реакцией брата. — То-то и оно, Алексей. Немцев не бьют только потому, что в Петербург нагнали солдат. Но ненависть ко всем иноземцам только крепнет. Мы же с тобой русские. Пусть из Малороссии, но русские. И веры православной были изначально.

— Миних, Голицын, Трубецкой? — спросил Алексей Григорьевич, но поспешил поправиться. — Нет, с этими еще можно разобраться. Не станет Петра Федоровича, и все они окажутся никем. Но Шешковский? Этот пес?

— Тут кроется самая важная проблема. Степан Иванович — сила, с которой стоит считаться. Я смею надеяться, что он способен лишь исполнять волю хозяина. Попробуем его перекупить. Если Шешковский станет на нашу сторону, то волноваться вообще будет не о чем.

— И вот еще что! — сказал Кирилл Разумовский, протягивая салфетку, на которой только что написал какой-то текст.

«Уход Петра нужно ускорить для уверенности нашего дела» — прочитал про себя Алексей Разумовской.

— Я не пойду на это, — вслух возразил старший из братьев. — Все в руках Божьих.

Кирилл Григорьевич, будучи человеком от науки, да и откровенным почитателем вольнодумий французских просветителей в Бога верил так, по наитию или даже по привычке. То есть он не верил вовсе, ибо делал такие вещи, которые религией порицаются.

Именно поэтому Кирилл и не хотел уповать на некое провидение, а решать проблему. Но… к императору не проникнуть. Здесь и с помощью старшего брата сложно что-либо сделать, но Алексей Григорьевич, по крайней мере, мог бы стребовать посещения императора. Кирилл бы мог приготовить такой яд, точнее по его заказу, что можно было того коснуться руки умирающего Петра Федоровича и все… Да, рука должна быть в перчатке, иначе худо будет и отравителю. Но давить в этом вопросе на старшего брата Кирилл не стал.

Кирилл Григорьевич решил посоветоваться со своим вдохновителем и, чего уж от себя-то скрывать, некогда и любовником [есть косвенные свидетельства, что Кирилл Разумовский пребывал в сексуальной связи с Григорием Тепловым, имеются показания некоего казака, который утверждал это, но Екатерина Великая «замяла» дело].

Григорий Николаевич Теплом был «серым кардиналом» при Кирилле Разумовском. Именно он открывал Европу младшему брату тогда всесильного фаворита. Он же, Теплов, фактически управляет Академией Наук, помогает в ведении хозяйства, имеет большое влияние на своего ученика.

*………*………*

Недалеко от Еревана

28 февраля 1752 года

Карим-хан затягивал начало сражения. Сперва были высланы парламентеры с вопросом, насколько Россия придерживается Гянджинского мира, заключенного еще в 1737 году. Румянцев послал этих парламентеров… обратно и с претензией, что персы сами нарушили договор, когда вступили в сепаратные переговоры с Османской империей. Потом еще и еще… сплошная говорильня и нелепые обвинения.

Русским так же нужно было выгадать немного времени, чтобы успели подойти дополнительные войска, в основном иррегулярная кавалерия. Поэтому Петр Александрович Румянцев время и тянул, вступая в полемику с персами. К неприятелю так же пребывали немногочисленные отряды, но русский корпус должен был усилиться одномоментно, чуть ли не на треть от всей численности войск.

Как только стало известно, что подкрепления уже начали стекаться к русскому лагерю, Суворов немедля выдвинулся со своей дивизией на неприятеля.

Десять тысяч суворовских чудо-богатырей оказывался в клещах неприятельских сил. Далеко выдвинутая дивизия казалась персам легкой добычей. Но Петр Александрович Румянцев не был пылким юнцом в военном деле, он знал, зачем вот так подставлять именно дивизию Александра Васильевича.

Ощетинившиеся штыки десяти каре не оставляли шансов для противника. Суворов медленно, но верно двигался к центру вражеского войска, стремясь разрезать его, словно раскаленным ножом сливочное масло.

Атаки персидской конницы стали то и дело попадать под артиллерийские залпы пушек второй и третьей дивизий, которые стояли по флангам. Противнику оставалось за правильное просто отступить, продумать тактические приемы, которые могли бы противопоставить многим каре русских, подтянуть свою, пусть и устаревшую, артиллерию. Но нет, Карим-хан хотел продавить русский центр, так далеко выдвинувшийся.

— Подполковник! — выкрикнул Румянцев. — Берите своих уланов и казаков и обходите неприятеля с правого фланга. Задача: вступить в бой, дать время развернуться орудиям, следующим за Вами; после сигнала, отступить врассыпную по сторонам. И создайте много шума, словно в атаку идете.

И все-таки Румянцев решил попробовать создать ловушку, но именно что артиллерийскую, о которой неприятель может только догадываться при не сильно развитой артиллерии.

Суворов шел! Подбадривая своих «чудо-богатырей», дивизия Александра Васильевича продавливала центр неприятеля.

— Пушки! Они наводят пушки! — прокричал кто-то из офицеров каре, в котором был сам командир дивизии.

Суворов поднял свою зрительную трубу и попытался разглядеть диспозицию. Удалось это плохо, так как недавнишний стройный залп русских фузей создал облака дымов. Но Александр Васильевич все же смог что-то увидеть, но больше догадаться и додумать.

— Всем стоять! — прокричал Суворов, потом уже тихо сам себе сказал. — Досюда они не добьют.

Вражеская конница перестала совершать убийственные для себя атаки плотного русского каре и ушла прочь, оставляя русских в гордом одиночестве.

— А-ну, братцы, подымите-ка меня! — выкрикнул Суворов и, уже находясь на высоте вытянутых солдатских рук, еле-еле сдерживая равновесие, вновь всмотрелся в оптику. — Нет, не достанет супостат!

Русские остановились, и наступила пауза в сражении. Можно было бы сказать, что ситуация патовая, обе стороны были скованные своими диспозициями. Вот только в бою пока активно участвовала только одна русская дивизия из трех усиленных. Да и казаки своего слова не сказали, союзники так же пребывали в нетерпении. В то же время калмыки готовились для неожиданного удара из-за холмов за лагерем.

Суворов наблюдал, часть большая часть вражеской конницы, что безуспешно атаковала суворовские каре, отправилась на уже уставших лошадях в сторону своего левого фланга. Через минут семь оттуда загромыхали русские орудия и послышался крик «Ура» и улюлюканье. Персы стали спешно разворачивать свои оружия в направлении крика.

— Братцы! Бегом вперед! — прокричал Суворов и первым показал пример, ускоряясь и сравниваясь с первой шеренгой каре.

Застучали барабаны и все восемь русских построений сдвинулись с места.

— Натиск, братцы, не отставать! — кричал разгоряченный самый молодой в русской армии бригадир, уводя за собой дивизию.

До позиций персидской пехоты, которая была немного похожа своим построением, даже видом, на европейскую, пусть и одетую в широкие штаны, оставалось две версты. Ранее Суворов не раз отрабатывал со своими егерями такой бросок на неприятеля, не должны были русские солдаты запыхаться, устать.

Прозвучали пушечные залпы — началась контрбатарейная борьба между русскими современными пушками и персидскими, которые собирали, как сказали бы в России: «С миру по сосенки». Быстрая перезарядка «демидовских» гаубиц сразу же показала, кто именно на этом поле «бог войны».

Навстречу русскому центру выдвинулись персидские пехотинцы.

— Бей построение! — выкрикнул Суворов.

Только что десять тысяч русских солдат и офицеров стремительно преодолевали расстояние до противника, но сразу же после сигналов, все встали, как вкопанные.

Александр Васильевич быстро сообразил, что в условиях, когда сам противник приближается к русским воинам, не следует изнурять себя бегом. Впору рассредоточится егерям, изготовится гренадерам. Уже потом, после первого же залпа, Суворов вновь скомандует атаку и тогда точно его чудо-богатыри сомнут неопытных персов. Они захотели посостязаться с дивизией Суворова в полевых маневрах и стрельбе? Зря! Такие соревнования могли себе позволить только вышколенные пруссаки, но никак не персы, пытающиеся сражаться на европейский манер.

— Ближе, ближе! — приговаривал Александр Васильевич скорее для себя. — Почему егеря не выбивают офицеров?

Только Суворов проговорил последние слова, как из разных укрытий, кочек, бугорков, в сторону неприятеля полетел свинец. Штуцерники начали брать кровавую жатву.

— Готовься, братцы! — прокричал Суворов. — Бей!

Русские фузеи били на более дальнее расстояние, благодаря новым пулям. Бригадир Суворов рассчитывал, что до действенного огня неприятеля, его солдаты успеют еще раз перезарядиться и тогда на один выстрел у русских будет больше. Ну а после — штыковая атака и решительный натиск.

Петр Александрович Румянцев наблюдал за действиями своего товарища Суворова и убеждался, что Александру Васильевичу еще рано давать в командование корпус. Грамотный офицер, но предается власти эмоций, не видит всего поля сражения. Суворову бы постоять в строю, или даже чуть отступить, чтобы остальные русские воины, и не только они, но и союзники, смогли закончить свои маневры по окружению неприятеля. Но, нет, бригадир, после двух залпов, повел в лихую атаку свои полки и таки опрокинул персидскую пехоту. Теперь ловушка не захлопнется, и нужно будет еще предпринять усилия в погоне за разбегающимся противником.

Ловушка, которую организовал Румянцев на правом фланге, сработала частично. Не рассчитал командующий заминки, которая сложилась в процессе уничтожения артиллерии противника. Петр Александрович был уверен, что персы не станут терять время на то, чтобы развернуть свои громоздкие орудия. Это было глупо, терять время, когда русский центр сам напрашивался на персидские ядра. Но противник решил, что угроза с фланга весомее.

Однако, если полного окружения персов и не получилось, то, по крайней мере, удалось их зажать на небольшом, для столь немалого войска, участке поля битвы. Противник лишился маневра, и складывалась ситуация, как когда-то в сражении Ганнибала с римлянами при Каннах. Там, в далеком прошлом, как и сейчас численно превосходящее воинство было почти окружено меньшим. В этой истории войско было русским.

Теперь уже можно давать отмашку союзным всадникам, да и всем иррегулярам, чтобы те начинали резвиться и били по отходящим персам. Лишь по центру неприятельских войск оставалась «горловина», из которой Карим-хану можно было спасти хоть кого-то из своих воинов. Вот в эту горловину и должны были ударить калмыки.

Отрезали путь персам в итоге не только калмыки, но и башкиры, и казаки, как и иные. Получался круг из пятнадцати тысяч конных. И тогда, как одни полки пробивались сквозь ряды отступающих персов, другие уже готовились к атаке на выходящих из горловины врагов.

При наступлении сумерек, персы стали сдаваться. Еще был с десяток организованных очагов сопротивления, когда сам Карим-хан приказал свалить все имеющиеся повозки, образуя нечто подобное вагенбургу. Но Румянцев и не собирался посылать солдат на кровавые штурмы наспех сооруженных укреплений. Командующий приказал подвести артиллерию и потратил полчаса своего драгоценного времени, чтобы устроить кровавую баню на всем пространстве внутри «вагенбурга».

Тело Карим-хана нашли быстро. Персы, да, впрочем, как и многие на Востоке, любили выделять свой статус яркими одеждами. Карим-хан был не исключением, потому он и мертвый выделялся среди гор трупов.

Это был либо смелый человек, либо безрассудный. Часто так бывает, что обе характеристики могут быть присущи одному и тому же человеку. Карим-хан, второй, а может и первый, человек в иерархии возрождающейся Персии находился на острие обороны своего импровизированного укрепления. Там его и настигла русская картечь.

Еще не успели собрать трофеи, договориться с союзниками о долях захваченного в лагере персов, как прибыл авангард даже не дивизии, которую привел генерал-поручик Василий Петрович Капнист, а целого корпуса тысяч из двадцати человек, не меньше.

Приход генерала-поручика не был напрямую связан со сражением с персами. Василий Петрович должен был принять командование корпусом, из которого сбежал дядя императора. Ну и дополнительными задачами Капниста становилась подготовка к войне с османами за армянские территории. Так что с приходом еще одной дивизии иррегулярных войск, и пехоты, сохранять дисциплину и порядок стало сложно.

Обиженные тем, что прибыли к шапочному разбору, казаки и кайсаки начали охоту на сбежавших персов, не брезгуя и одиночками. Русские иррегулярные войска Капниста надеялись на весомые трофеи, но по всем законам и традициям войны, они не могли претендовать на долю. Поэтому, казаки и представители степных народов хотели хоть как-то компенсировать свои ожидания.

Румянцев не успел вовремя среагировать на те бесчинства, что начали творить и казаки и калмыки, но уже позже понял, что оно было и к лучшему, так как по всему региону разнеслись вести о новом жестоком и сильном хозяине земель. Люди этих мест уважают силу. Сила дает право повелевать. Русские силу показали, также они казались схожими по духу и отношению к побежденным. Так что договариваться становилось легче, а, вернее, оставалось одно — покориться.

Петр Александрович уже не участвовал в спектаклях проявления покорности воле русского императора, нужно было срочно отправляться в Петербург, но Василий Петрович сполна ощутил бремя власти. Капнист был не привычен к светским беседам, особенно с восточной спецификой, потому старался побыстрее решить все вопросы, порой в малом уступая местным князькам-ханам.

Все окружные ханства выразили желание стать подданными русского императора. При том, что Картли, Кахетия и Аварское ханство, получали, в сравнении с иными ряд привилегий. Все условия нового договора, который должен быть подготовлен в ближайшие два месяца, должны были быть одобрены уже бывшими ханами в Петербурге. Там же, в русской столице, будет объявлено о новом территориальном делении кавказского региона.

Можно было добивать персов, гнать их до Афганистана и дальше, но в планах компании, этого не предусматривалось. Не та в Европе ситуация, чтобы отвлекаться на большие войны. А то, что война могла стать затяжной, так это факт. Взять под контроль север бывшей персидской державы одно, тут и ранее проявлялся сепаратизм, но идти в исконно иранские территории, или в Афганистан, значит увязнуть в партизанской войне, чего нужно избежать.

*………*………*

Петербург

Больница Тайной канцелярии

28 февраля 1752 года. Вечер

Степан Иванович Шешковский не спал уже четвертые или пятые сутки. Так, бывало, час-полтора вздремнет в карете, а потом вновь за работу. Такого напряжения ни он, ни его служба не испытывали даже при проведении операции по нейтрализации Шуваловых и становлению Петра Федоровича соправителем.

Шешковский корил себя за то, что недооценил опасность в лице Марфы Шуваловой. Сработали стереотипы, когда от женщины не ждешь существенных угроз. Между тем, вдова не только была близка к полному успеху в деле, ею задуманном, но Шувалова, по сути, изменила ход истории России.

Теперь Степан Иванович пытался выжать максимальную пользу из сложившейся ситуации. Конечно, понятия «польза» и «покушение на императора» не могут сочетаться в голове человека, который искренне предан нынешнему престолу и отечеству.

Через несколько минут после покушения, Шешковский уже вез императора в новую, пожалуй, пока и единственную больницу Петербурга. Эта лечебница оборудована на месте старого дома Миниха, откуда переехала в Кронштадт школа гардемаринов. Здесь были собраны наиболее перспективные ученики госпитальных школ, которые должны проходить практику и находиться под полным контролем Ивана Антоновича Кашина. У каждого из молодых медикусов, которых император предпочитает называть «докторами» или «врачами», должна быть своя специализация. И это — главное отличие от госпиталей в Сухопутном и Морском корпусах.

Вообще под контролем Тайной канцелярии находилась организация еще трех больниц и двух школ повитух в Москве и Петербурге. Почему именно Тайная канцелярия этим занимается? Скорее, потому, что в этой организации есть определенный кадровый потенциал. Да, и одно упоминание о ведомстве Шишковского заставляет рабочих и служащих выполнять свои обязанности в три раза быстрее и качественнее.

И, вот именно в такую больницу был доставлен Петр Федорович.

Да, император жив! И, видимо, не так все плохо с его здоровьем, как могло показаться людям, которые видели государя сразу после покушения. Петр Федорович был весь в крови с неестественно согнутой ногой. Но, нога была поломана, ее вправили. Кровь же, так обильно вымазавшая императора, была Кондратия Пилова, который отдал свою жизнь, закрыв телом императора. Три пули не оставили шанса ближнику государя выжить. Вместе с тем Петр Федорович лишился глаза. Пуля пробила череп в районе виска и нашла выход рядом с глазницей [Похожее ранение было у М. И. Кутузова]. В остальном же император пострадал мало и должен идти на поправку.

И все бы нормально, но решил Петр Федорович использовать покушение и свое ранение для дел государственных.

— Вы искали меня, сударыня? — спросил Степан Иванович Шешковский, входя в палату к Екатерине Алексеевне.

— Да, Степан Иванович. Я уже второй день пытаюсь добиться с вами общения, коего вы изволите избегать! — сказала Екатерина, присаживаясь в кресло и указывая жестом руки на стул, стоящий напротив. — Присаживайтесь, господин Шешковский, и меньше обращайте своего внимания на мою злость и обиду. Вы должны понимать, что я сейчас разговариваю с человеком, который пытался меня убить, способствовал тому, что жизнь моя теперь подобна судьбе тонущего человека. Я знаю, каково наблюдать за умирающими на воде людьми!

Екатерина даже не намекала, а прямо говорила Шешковскому о том, что она готова с ним разговаривать, несмотря на то, что он способствовал убийству некоторых людей, как и покушению на саму Екатерину Алексеевну. Это, в некоторой мере могло бы Степана Ивановича и насторожить. Но глава Тайной канцелярии знал, что Великой княгине есть, что сказать ему. Шешковский ловил себя на мысли, что он очень хочет признания Екатерины Алексеевны. Он никогда искренне не желал зла этой женщине, но лишь исполнял веление.

— Простите за мою бестактность, Екатерина Алексеевна, но коли это все, что вы пожелали мне сообщить, то я бы поспешил откланяться, ибо уж очень много накопилось работы, — сказал Шешковский и встал со стула.

Вместе с тем, он не поспешил на выход, а чуть замедлился, давая время Екатерине его одернуть.

— Да, сядьте же вы, наконец! — повелительным тоном потребовала Екатерина. — Я должна была вам это сказать, чтобы вы прониклись тем, через что мне приходится переступать, общаясь с вами.

— Хорошо, я весь во внимании, сударыня! — сказал Шешковский и вновь сел на стул.

— Итак, сударь, сегодня утром по вашему настоянию меня перевели в эту лечебницу. Я не против, тем более, что тут находится и мой муж. Да, и наибольшее доверие из всех медикусов у меня к Ивану Антоновичу Кашину, — сказала Екатерина и пристально посмотрела на Шешковского, тот был невозмутим. — Мне важно понимать, почему именно ваши распоряжения обязаны решать мою участь⁈ Я покоряюсь своему супругу и императору, но никак не его псам!

Шешковский ухмыльнулся и проигнорировал необходимость что-либо объяснять. Псом главу Тайной канцелярии называли уже давно, и Степан Иванович не видел уже в этом какого-либо оскорбления. Да, он считал себя именно верным псом императора. Степан Иванович был убежден, что именно такие, как он, верные псы при правителе, способном стать великим, и могут влиять на ход истории. Иные же, кто мнит себя людьми, способными иметь влияние на императора, долго рядом с троном удержаться не смогут. Шешковский же был уверен, что Петр Федорович может идти на договоренности, лишь выигрывая время для нанесения сокрушающего удара. Судьба Шуваловых и Бестужева тому доказательство. Так что, да — он пес, верный и больно кусающий!

— Господин Шешковский… — Екатерина замолчала, решаясь продолжить разговор. — Перед тем, как ваши люди сопроводили меня в сию лечебницу, я получила письмо от мужеложца короля Пруссии.

Шешковский не смог скрыть своих эмоций и одобрительно закивал головой, улыбаясь.

— Вы знали? — спросила Екатерина.

— Да, сударыня. Одна из причин того, что Вы в этой лечебнице и под надежной защитой, является именно то, что на вас вышли агенты Фридриха Прусского. Позвольте узнать, что же в том письме? Прошу понять меня правильно, сударыня, это моя работа, — сказал глава тайной канцелярии и протянул руку.

Из складок платья Екатерина достала сверток и протянула его Шешковскому.

— Кто его передал? — жестко, как будто рядом с ним не Великая княгиня, спросил Шешковский.

— Генрих Юстус Мюллер! — ответила Екатерина, не обращая внимания на изменившуюся тональность разговора.

— Это брат Федора Ивановича Миллера? — спросил Шешковский, но, не дожидаясь ответа, продолжил. — Михаил Васильевич Ломоносов будет счастлив, что брат его главного противника в научных спорах оказался прусским шпионом. И что предлагает Ваш дядюшка?

— Собрать свидетельства о намерениях России. И будь на то моя воля, Фридрих обещал дать приют и содержание мне и моим детям в Пруссии.

— Во как! — искренне удивился Шешковский. — А король не мелочится, хочет ввергнуть Россию в смуту! Может быть, сударыня, Мюллер указывал на неких офицеров, которые могли бы помочь вам выкрасть детей?

— Нет, того не было. Но я могу предположить, что сперва ждут моего согласия, — ответила Екатерина.

Степан Иванович Шешковский задумался. Он боялся тех мыслей, которые посетили его голову. Очень много работы, и глава Тайной канцелярии небезосновательно сомневался, что еще на одну небольшую шпионскую операцию его просто не хватит. Но страхи нужно подавлять. Если Екатерина Алексеевна согласится, а она согласится. То можно не только вывести на чистую воду Юстуса Мюллера, как и тех, кто за ним стоит. И тогда, скорее всего, Петербург, наконец, будет вычищен от скверны прусского влияния.

— Я уже поняла, к чему вы клоните, Степан Иванович, и мое решение будет зависеть от двух условностей. Первое — я должна знать, что с моими детьми и увидеть их. Второе — я должна знать все про самочувствие Петра Федоровича. Степан Иванович, а где сейчас находятся дети? — Екатерина сморщила лоб, будто размышляла и ее осенила догадка. — Отвечайте же! Какая бы судьба не ждала меня в дальнейшем, я неизменно останусь матерью наследника престола Российской империи!

Шешковский слегка замялся, но все же посчитал нужным ответить:

— Они в Петропавловской крепости.

Наступила пауза. Екатерина Алексеевна молчала, но светилась радостью.

— Он жив! Что бы вы сейчас ни сказали, опровергая мою догадку, он жив! Это Петр придумал использовать свое ранение для того, чтобы увидеть тайных врагов. Передайте императору, что я хочу его видеть и готова помогать Вам во всех делах. И еще… дочь того генерала, который стрелял в Петра… Она для него кто?

Шешковский, ничего не говоря, встал со стула и направился к двери.

*………*………*

Петербург

Больница Тайной канцелярии

28 февраля 1752 года

Пятью минутами позже

Я лежал в палате, которая своим убранством мало чем отличалась, а, может, выглядела еще более богато, чем мои покои в Зимнем дворце. Но я не был никогда человеком, который сильно бы ратовал за скромность и аскетизм, в том числе и в отношении интерьера. Императору по статусу положено иметь роскошь. И плох тот правитель, который не может обеспечить себе достойного проживания. Это можно порицать излишества в виде ледяных свадеб, или еженедельных фейерверков. Но, когда император беден, то бедна и его держава. В этом я явно русский больше, чем немец. Вот Фридрих, так тот за лишнюю монету удавится, но я нет.

Уже сутки, как я нахожусь в сознании. Боль стала вполне терпимой. Возможно, какие-то травы все-таки нивелируют болевые ощущения. Микстуры всякие принимаю регулярно.

Это покушение было столь неожиданным, что я боялся начала действительной смуты, но, вероятно, еще больше я опасался за жизнь и здоровье своих детей. Что и кому в голову взбредет, если вдруг меня убьют? Вот именно это и захотелось проверить. Узнать, что могло бы ждать Павла, если меня не станет. Как стали бы его использовать.

Те медикусы, которые меня смотрели, сразу же на месте подвергались обработке от меня и от Шешковского. Все вокруг должны были знать, что император, то есть я, умирает.

«Кошка из дома — мыши в пляс!» Вот и посмотрим, кто эти самые мыши или, скорее, крысы, который начинают плясать, когда кот умирает. Я же лечусь только усилиями Кашина, который уже доказал, что умеет хранить тайны. Да, и Шешковский приставил к Ивану Антоновичу охрану, якобы для того, чтобы исключить возможность подкупа медикуса для ускорения моего ухода в иной мир. При том, что подозрения на очередное покушение имелись и небеспочвенные.

Сейчас же, в больнице, которую охраняют не хуже Зимнего дворца, находится и моя жена Екатерина Алексеевна. Я не знаю, что подвигло ее стать на пути пулю, которая предназначалась мне. Это она могла бы стать главным выгодополучателем от моей смерти, но и после того, как Екатерине рассказали о моей скорой кончине, она не стала что-либо делать для того, чтобы провозгласить себя регентшей при малолетнем Павле. Подобное я объяснил для себя тем, что у Екатерины Алексеевны просто нет условно «Орловых», то есть исполнителей, да и покровители явно истощились. Верить в перевоплощение и изменение я не собирался.

Сегодня днем Шешковский доложил, что с Екатериной Алексеевой встречался некий господин, опознать которого не удалось, и тот передал ей письмо. Сразу же появилось предположение, что Великую княгиню используют для своих целей некие силы, работающие на прусского короля. Я повелел Шешковскому привезти Екатерину в больницу, чтобы она не наделала глупостей. Что может знать опальная жена императора про военные приготовления, я не догадывался, но лучше перестраховаться. Итак, пока тактически Фридрих меня переиграл. Хотя я очень надеюсь, что стратегически прусский король уже не оставил себе шансов на победу.

— Ваше Императорское Величество! Вы не спите? — спросил Шешковский, заходя ко мне в палату.

— Заходите, Степан Иванович! — сказал я.

— Я встретился с Екатериной Алексеевной, которая нынче в другом крыле больницы, — начал доклад глава Тайной канцелярии.

— Ну, что она? — задал я пространный вопрос, который был понят моим безопастником.

— Призналась, ваше величество! — с каким-то облегчением отвечал Шешковский. — Сказала, если поговорит с Вами, то готова сотрудничать.

— А ты, Степан Иванович, я смотрю, уже и рад, что Екатерина Алексеевна не очернила себя связями с прусскими выкормышами? — с нотками веселья в голосе сказал я.

Оказалось, что и я рад тому, что Екатерина не стала прусской шпионкой. И дело не только в том, что, случись обратное, то тень легла бы и на меня, а, скорее, это было нечто личное. Не хотелось вновь окунаться в те эмоции и переживания, что испытал ранее. Хотелось стабильной личной жизни или стабильное ее отсутствие. Хотя последнее менее предпочтительно.

Я не перестал оплакивать и жалеть об утрате Иоанны, но, находясь в том состоянии, когда пересматриваются жизненные ориентиры, понял, что мне дали очередной шанс что-то изменять. Я становлюсь более черствым и уже не позволю себе влюбленности, так как любые чувства императора могут по стечению обстоятельств привести к краху всей империи.

Очень хотелось бы увидеть Милоша Петровича, нашего с Иоанной сына, которого я собираюсь официально признать, пусть и без права наследования российского престола. Не стоит черстветь по отношению к детям. Родословная, которую написали Иоанне и ее психически неуравновешенному отцу, позволит Милошу взойти на трон в Сербии или вовсе, в созданной мной Югославии. Возможно, без русских штыков здесь и не обойдется, но на то я и отец, чтобы позаботиться о будущем своего сына. И, важно, чтобы будущее Милоша Петровича только упрочило положение Российской империи.

Шешковский пересказал разговор с моей женой. И тем самым меня озадачил. Я был благодарен Екатерине за то, что она прикрыла меня собой. Не хотел я этого и тогда, сейчас же хотелось отругать женщину за опрометчивый поступок. Искал подводные камни в поступке Катерины, как она может использовать свой поступок к собственной выгоде.

Мысли появились. Уже то, что сейчас ее насильственная отправка в монастырь может сильно сказаться на моей репутации, могло побудить женщину прикрыть меня собой. Но!!! Не могла она в долю секунды просчитать ситуацию, реально же рисковала, была готова умереть. Это только чудо, что пуля лишь разобрала ее кожу у плеча. Сейчас Катерина приходит и преспокойно сообщает о том, что шпион Фридриха передал ей письмо. И еще более странное для меня — Екатерина не воспользовалась ситуацией и не начала прорабатывать варианты своего регентства. Знала, что я выжил и иду на поправку? Кто-то проговорился?

— Оставим вопрос с Великой княгиней на потом! — сказал я, сам не заметив, что назвал Екатерину по титулу. — Что там произошло на Совете?

— Кирилл Разумовский, как мы и думали, начал двигать своего брата на регентство. Никита Юрьевич Трубецкой остался верен, даже пребывая в уверенности, что жить Вам осталось несколько дней. Разумовские общались и с лейб-медикусом Кандоиди и с Иваном Антоновичем Кашиным. Оба лекаря подтвердили легенду, что Вы при смерти. В «Петербуржских ведомостях» вышла статья, где описываются Ваши ранения, как несовместимые с жизнью. После этого братья и стали действовать. Алексей Разумовский решился обнародовать свидетельство венчания с Елизаветой Петровной, — докладывал Шешковский.

— Это хорошо, что Разумовский не заметил подмены свидетельства! — сказал я.

Действительно, он был законным мужем тетушки. Только такие родственнички мне нужны ровно на столько, насколько необходима корове пятая нога. У Разумовского было выкрадено свидетельство. После его переписали, почти что все слово в слово, но за малым исключением — изменили имя священника, который их венчал, сделали ошибку в названии храма. Была полностью переписана и церковная книга, откуда убрана запись о венчании Елизаветы и Алексея. Священник, что венчал государыню и певчего хора, сейчас готовится к отправке в Америку, там епископы нужны, скорее, только один епископ. Так что опровержение в газете будет выглядеть, при необходимости, аргументированно.

— Они Миниха или Голицына не убьют? — спросил я.

— Я осмелился послать и к ним и к Неплюеву людей, чтобы предупредили. Пока вестовые доберутся, у нас все уже должно закончиться, — ответил Шешковский.

Я не стал осуждать его инициативу, хотя те же вестовые могут быть перехвачены. Ну да, ладно! Уже все, что нужно готово, а иное еще сочиним.

— Что с этим мужеложцем Тепловым? — спросил я [здесь и далее по материалам дела о мужеложстве Григория Теплова].

— Вам интересны допросные листы? — спросил Шешковский.

— Нужно жить дальше, еще много работы впереди, а жизнь без улыбки уныла и сера. Так что повеселите меня подробностями! — сказал я и ухмыльнулся, предвкушая описания извращений.

— По делу о мужеложстве Григория Николаевича Теплова были опрошены на сегодня пятнадцать человек: восемь крестьян, остальные мещане, казак, два дворянина. Все они были преданы насилию. Вот, что по памяти могу сказать: «Будучи в доме Теплова, крепостной Лобанов подавал ему чай. Тогда наедине он, Теплов, выняв у Лобаного тайной уд, учинил малакию, а потом Теплов заставлял такую скверность делать и за щеку себе, что потому ж, боясь побоев, он и делал же, и за то вознаграждал Лобанова», — серьезно декламировал Шешковский.

— Мерзость! И таких случаев, включая и использование молодых парней, как с женщин, пятнадцать? — спросил я.

— Более того! Но были и те случаи, включая и сыновей некоторых видных сановников, когда потерпевшие не хотели признаваться, так как были едины в помыслах с Тепловым и занимались с ним непотребством добровольно, — сказал Шешковский.

— Это все занимательно! — у меня все-таки проскользнула улыбка. — Однако, чем нам поможет Теплов?

— После серьезного разговора с мужеложцем, он согласился наговорить и на Кирилла Григорьевича Разумовского. Григорий Николаевич уже убедил младшего пастушка, что тот имеет действительную возможность статься вторым человеком в государстве. При том, Теплов, утверждает, что у них с Кириллом была связь во время путешествия в Европе, — Степан Иванович не поддерживал мое веселье.

— Уже этим мы Разумовских прижмем. Что у нас полагается за мужеложство? — поинтересовался я, действительно, не зная, чем может грозить связь двух мужчин.

— Чай не в Европах, где отдельно внутренности человека жарят, как в Англии! Это только в Пруссии Фридрих отменил смертную казнь за подобные деяния, а в остальной Европе всех ждет смерть, — не ответил на мой вопрос Шешковский.

— А у нас недоработанное законодательство. Только и прописано, что за содомию в армии смерть, — сказал я.

Ответа и не нужно было, данный вопрос уже прорабатывался. Оказывается, что в гражданском судопроизводстве отдельных законов о скотоложстве или мужеложстве нет, все больше прописаны еще Петром Великим подобные законы в армии. Вот там — казнь, и без альтернатив!

Григорий Николаевич Теплов был очень, ну очень, близким другом Кирилла Разумовского, настолько близким, что ходили разные слухи, а Кирилл Григорьевич ссорился с женой. Супруга уходила из дома. А такой поступок мог быть в одном случае, если ей есть в чем существенном обвинить мужа. Тут банальная измена не котируется.

Сейчас же у нас есть показания самого Теплова, где тот в подробностях описывает похабщину, которую творил с пятнадцатилетним Кириллом в Италии, потом во Франции, потом в Австрийских Нидерландах. Такое вот содомийское путешествие.

В той истории, которая уже не повториться, дело Теплова было замято Екатериной Алексеевной. Видимо, женушка не хотела будоражить общество столь вопиющими подробностями жизни далеко не последних лиц в государстве. А там было чем заинтриговать даже самых искушенных. Тот же Казанова в своих записках писал, что был поражен и восхищен развратностям в доме Григория Теплова.

Это я уже потом вспомнил о прочитанном дневнике легендарного искусителя и извращенца Казановы.

Но я бы, может быть, и по-тихому приструнил этот вертеп разврата, но тут оказывались, пусть и косвенно, но задействованы высшие лица государства. А такой компромат — мечта! Теперь отцы своих развратных сыновей сильно задумаются и пожалеют, что не придушили чад во младенчестве.

Первоначально я предполагал оставлять Разумовских в качестве видимости оппозиции. Государю так же нельзя слышать только то, что будет греть его уши. Нужна конструктивная критика, с собственными предложениями по тем вопросам, решения на которые подвергаются сомнению.

Но я ошибся. Особого конструктива от братьев Разумовских не услышал, но критика была. Это по принципу «нам все не нравится, но мы не знаем, как правильно».

А еще не хочется даже себе признаваться в том, что деньги и имения Разумовских весьма мне нужны. Как могла Елизавета в той истории, где она еще была бы жива, решить проблему с дефицитом финансов в последний год Семилетней войны, перед своей смертью? Да убрать Шувалова или Разумовского! И все, Россия даже в плюсе! Конечно, это утрированно, но суммарно у Разумовских состояние миллионов на пять соберется, особенно землями. Шуваловское и разумовское добро можно вложить в программу освоения Сибири и Америки, а так же нужны будут деньги и для активизации в Эгейском море. На Родосе нужно ставить военно-морскую базу, может, и на Крите. Все это деньги и печатанием бумажных купюр проблему не решить.

— Что ж пора мне зубы свои показывать! Начинай аресты с рассветом, передай статьи в «Петербуржские ведомости» и про содомию и подделку документа о венчании Разумовского. На опережение, пока не обнародовал Алексей Григорьевич свою правду, — я принял решение. — С завтра режим чрезвычайного положения!

Глава 2

Петербург

29 февраля 1752 год

Этот високосный год точно войдет в историю. Столько событий уже случилось и столько впереди, что люди, в свойственной им манере поддаваться влиянию мнимого мистицизма, будут связывать все произошедшее именно с тем, что у нас, современников, чуть ли не помутился рассудок. А как иначе? Год-то високосный!

Но то дела спевдоисториков, которые захотят попиариться на нумерологии. Мы здесь и сейчас вершим историю и строим свое государство. И это строительство начинается с арестов.

Некогда я читал про всякого рода зверства правителей. Думал: ну какие же они все-таки злые люди! Вот брать и изничтожать подданных, даже, если они виновны в преступлениях? Злыдни, да и только!

И такой подход был у меня в детстве и юности. Уже после, особенно, когда приходилось работать с людьми и строить свою финансовую империю, я понял тех правителей. Оказывалось, что жесткие методы, к сожалению, чаще наиболее эффективные.

Мое отношение не упертая позиция по принципу: «нет человека, нет проблем», такое может быть только в условиях, когда противник действительно сильный. Шуваловых я считал сильными, до поры и Бестужев казался мне политическим гигантом. Но не Разумовские и те, кто рядом с ними. Вопрос лишь в том, что это семейство способно стать знаменем, под которым начнут собираться все недовольные, коих хватает даже в условиях спокойного и неспешного развития, а уж в период крутых перемен, которые наступили…

Еще за пару часов до рассвета начались аресты. Где-то даже были боестолкновения и пришлось, к примеру, откатываться от дома Алексея Разумовского, который, как выяснилось, охраняли более плотно, чем предполагалось. Однако, гвардейские полки оказались на нашей стороне. Нужно будет еще учинить следствие, почему Семеновский полк не в полном составе вышел на улицы Петербурга. Видимо, подкормленные Разумовскими офицеры, решили сыграть за своих патронов. Но быстрый арест большинства командиров, на которых были сведения об общении с бывшим фаворитом Елизаветы, решил проблему.

В то, что удастся схватить всех людей, замаравшихся в только формирующемся заговоре, я не сомневался. После провала Шешковского с недосмотром за Марфой Шуваловой, Степан Иванович рьяно взялся за проведение новой операции. Вместе с тем, Шешковскому было кем оперировать: штат Тайной канцелярии увеличился чуть ли не в десять раз. Ранее я поразился, когда узнал, что в этой важнейшей спецслужбе работает не более ста человек, это я еще считаю с людьми, которые могли быть в Москве, или иных городах. Что можно сделать таким количеством сотрудников? Теперь у Шешковского есть своя, условно «группа захвата», из которой я думаю сделать гвардейский полк. Есть филеры, есть аналитики, следователи, дознаватели… хотя последних всегда хватало.

Наутро «ведомости» разразились обличительными статьями. Я очень боялся перегреть людей. Столько событий, столько эмоциональных воззваний, погребение императрицы, покушение на императора! Уверен, что многие просто теряются в событиях и не совсем понимают, что происходит. Боялся и того, что кто-то сочтет череду событий, как признак грядущего Апокалипсиса. Начнут закапываться, само сжигаться. Но общество должно иметь ответы на те действия, что происходят, иначе найдутся те силы, которые найдут свои объяснения и тогда пожарищ с людьми может быть и больше.

Сегодня должно выйти два номера газеты. Во втором будет так же статья о том, что я признаю Милоша Петровича своим сыном без права наследования российского престола даже в порядке очередности. Не стану я держать в тайне свою связь с погибшей Иоанной. Это будет не исповедь перед подданными, а задел на то, что мой сын существует и в нем течет кровь и Романовых и знатного сербского рода, имевшего своим предком героя Косовского сражения. Чем не хорош вариант для воцарения на в будущем престоле сербском? Да, сербское царство еще нужно создать, но я надеялся, что это произойдет в недалеком будущем. Нужно еще подобрать понятливого и исполнительного человека, который мог бы стать регентом при малолетнем Милоше. Не доверять же воспитание сына какому сербу? А то и родная кровинка может взбунтоваться против отца и того государства, где, волей Божией правит родитель.

— Ваше Императорское Величество! Граф Алексей Григорьевич Разумовский требует… нет, — просит, предстать пред очи Ваши. Не верит он, что все случившееся императорская воля, — обратился ко мне Михаил Андреевич Грановский — один из заместителей Шешковского.

Грановский был из смоленских дворян, скорее, шляхты. Православный и его предки не были замечены в смене веры. Молодого мужчину представили Шешковскому, когда Степан Иванович был с инспекцией в Смоленской губернии. Там глава Тайной канцелярии самолично интересовался судьбой отрока Григория Потемкина, но нашел другого феномена, по-старше. Ибо не оскудеет земля русская на таланты, если поискать и дать им шанс раскрыться.

Грановский обладал феноменальными способностями к анализу и великолепной памятью. Наряду с исполнительностью этого молодого человека, Михаил Андреевич еще был весьма неплохим воином, знал с какой стороны держать и шпагу и саблю, да и с пистолями обращаться умел.

Что интересно, данного уникума Шешковский от меня скрывал, будучи уверенным в том, что я заберу парня к себе. Судьбы тех, кто хорошо проявлял себя на службе, Степану Ивановичу были известны — я сразу же приставлял тех к делу. Савелий Данилович Померанцев не даст соврать.

Теперь, когда Шешковский официально представил мне своего заместителя, я, как бы должен проникнуться и не спешить переманивать перспективные кадры к себе. Подумаем еще, пусть Грановский пока учится и набирается опытом. А надо будет его определить куда, так Шешковский никуда не денется, отдаст молодого специалиста для карьерного роста.

— Давай его, Михаил Андреевич! — повелел я.

Пока вели бывшего некогда неприкосновенного, много сильного, Алешку Розума, я вспомнил про Померанцева, которого только что сравнивал с Грановским. Савелий Данилович уже должен быть в Петербурге. Нужно его обязательно, как ранее и думал, возвести в графское достоинство и написать за что именно. Пусть подданные видят и знают, что за действительные дела, я жалую и простых дворян. У каждого есть свой шанс заслужить и титул и награду. Но сделать это в Петербурге станет невообразимо сложно. России нужны свершения вдали от теплых постелей европейской части государства.

И еще, я собирался объявить об русской Америке. Пора уже громогласно сказать миру, что западно-американское побережье Тихого океана — это территория Российской империи, а так же под русским протекторатом Гавайские острова и остров Эдзо, чем бы там не закончилось противостояние с Японией. В условиях войны ни Англия, ни Испания не станут вести серьезных боевых действий против русских поселений. Банально, у них там не так уж и много сил, может, и вовсе нет. Между тем, я приглашу все страны к торгу. Пусть в этом регионе расцветет торговля. Единственным ограничением станет то, что каждому иноземному кораблю нужно будет взять разрешение на ведение торгов в Охотске или в Петрополе, которые уже должны быть в достаточной мере укреплены, чтобы противостоять вероятным угрозам военных действий.

Может и станут возмущаться всякого рода «партнеры» и другие враги, но открытые, но… пусть с ними. Судя по всему, Россия стала в регионе крепко. Флот на севере Тихого океана собрать можно внушительный.

— Государь! Ты жив и на своих ногах! — удивился Алексей Григорьевич Разумовский, как только его привели в мой кабинет.

Да, сегодня ночью я приехал в Зимний дворец… Новый истинный Зимний дворец. Одно крыло этого несомненно, шедеврального здания, было полностью подготовлено для жизни и работы. Так что в новую жизнь в новом доме!

— А ты, Алексей Григорьевич, как я понимаю, и был бы рад, чтобы в гробу меня увидеть? Дядюшка! — последнее слово я, как будто выплюнул.

— Что же Вы такое говорите, Ваше Императорское Величество? Я Богу молился за Ваше выздоровление! — сказал Алексей Разумовский и глубоко поклонился.

Подобного подобострастия в этом человеке я еще не видел, видимо, граф проникся ситуацией и оценил свое незавидное положение.

— Полно те, Алексей Григорьевич! — сказал я и поспешил сесть.

Хотелось встретить Разумовского на ногах, пусть одна нога и была в гипсе, использовать который «додумался» Кашин. Но я еще не столь здоров, а обезболивающими не стоит злоупотреблять.

— Ваше Величество! Коли чем прогневил, так простите неразумного! Уйду я в поместье и буду жить преспокойно. И ранее не хотел политикусы разводить, токмо пока государыня погребена не была, — просил Алексей Григорьевич.

Уж не знаю, почему именно так стал вести себя старший Разумовский, наверное, своими действиями я создал репутацию жесткого правителя. Или он чует, словно зверь, изменение ситуации?

— Алексей Григорьевич, все решено! Могу лишь позволить Вам ознакомиться с делом. Там столь много омерзительного, что пересказывать не желаю, –я демонстративно отвернулся.

А что еще по-пустому разговаривать? Заговор был, пусть не исполнен и ждали моей смерти, но был. Он посмел измыслить обнародование свидетельства о венчании. Захотел стать регентом? Может позже и императором? Моего ребенка использовать себе в угоду? И пусть Алексея Разумовского убедили, может и не хотел старший брат той власти, но решился, не отринул предложения, не дал в морду своему братцу-Кириллу, арестовал Трубецкого, собирался арестовывать и Миниха и Голицына, благо они не были в Петербурге.

Сразу же, как только вывели Разумовского, в кабинет зашел Грановский.

— Что с Бестужевым? — спросил я.

Старик пытался сбежать. Уж не знаю куда он засобирался, но попытка почти удалась. Мои люди просмотрели хитрого Бестужева. Охрана, или, скорее конвой был приставлен к бывшему канцлеру, которому, по соглашению с Синодом, было разрешено присутствовать на похоронах. Но во время покушения бывший канцлер бежал, словно заправский спринтер, мало что старик болезненный. Взяли его только на выездном посту.

— Помяли Бестужева, уж не взыщите, Ваше Величество, недосмотрели!

— Ну и поделом, что помяли! Видимо много здоровья у бывшего канцлера скопилось, что так бегает, малость и поубавить можно, — ответил я, потом строго посмотрел на Грановского. — Но это все равно упущение! Просчитывайте свою работу тщательнее!

День был сложным. Не для меня, в целом для общества, ну, скорее еще индивидуально для Шешковского. Я самоустранился. Может и смалодушничал, не хотел разгребать Агниевые конюшни. Да и мое ли это дело? Нужно долечиваться и строить планы, принимать новые законы. Ну не бегать же мне наперегонки с Бестужевым? Жаль не видел сего эпического спектакля.

Так что пишем законы. Вот сегодня, к примеру, подписал указ о мужеложстве, скотоложстве и иных извращениях. Как по мне, так прогрессивный. Не собирался я их просто казнить, как, впрочем, и сложно казнить не буду. Разжалование, полная конфискация имущества и принудительное перевоспитание в монастыре. Очень гуманно. Принял бы что-то вроде всепрощения для развратников, не поняло бы общество. Даже те самые развратники громче всех кричали бы о необходимости ужесточения наказания.

Но таких развратника будет только два: Григорий Теплов и Кирилл Разумовский. С остальными договоримся за лояльность к власти, за некоторые пожертвования в Фонд вспомоществования армии и флота. Ну и молоденькие да сладкие мальчики отправятся осваивать Сибирь. Нет, это не будет ссылка, а служба на благо Отечества. Там же, в кружке разврата имени пиде… мужеложца Теплова половина офицеров, или просто образованных людей. Часть этих мужеложцев поедут в Иркутский острог, частью в Нерчинский острог. Повезут туда и людишек и припасов и товара нашего.

Будут и иные задачи: оставить и организовать в Иркутске и в Нерчинске училища и воинские школы, по типу Центра подготовки в Ропше. Людей для училищ сами должны подыскать, казаков и унтер-офицеров-отставников дам. Нужно поддержать эти остроги, навести там порядок, дать новую жизнь. Российской империи нужно укрепляться на границе с Китаем, заселять те территории людишками.

Уже подписан указ о торговле с Китаем. Оказывается, что Россия посылала в Поднебесную только один караван в год. Да, при отсутствии хорошей базы с товарами, сложно вести серьезную торговлю. Тут я придерживаюсь того мнения, что нужно использовать частный капитал и инициативу. Дело в том, что в России ранее была запрещена торговля с Китаем частным лицам. Я это дело переиначил и, напротив, сделал послабления для купцов. Нужно только, чтобы те товары, что производятся на уральских заводах Товарищества стали востребованы и в Китае. Купцы, при явной выгоде торговли с Китаем смогут и спровоцировать естественную миграцию в те края русского населения. Как бы далеко не было, но, если там русскому человеку будет сытно жить, то и человек поедет в дали дальние.

Ну а среди людей, которые отправляются в Восточную Сибирь за казенный счет, преобладают женщины. Еще не хватало, чтобы русская Сибирь стала такой, как те представители «золотой молодежи», что отправляются на пять лет служить в Иркутск и Нерчинск.

Еще важным делом для налаживания отношений с Китаем стала отправка послом с делегацией Михаила Илларионовича Воронцова. Сильно повезло, что бывший вице-канцлер отправился в Китай еще до церемонии погребения, иначе несомненно, так же попался бы на попытке заговора. Но я объяснил Воронцову, что от его работы многое зависит, прежде всего, судьба и самого Воронцова и всего его клана.

Я хотел получить от Китая изменение Нерчинского договора, который был подписан еще в прошлом веке. По этому договору есть очень интересная земля, которая должна находится в «серой» зоне и ни одна из сторон не может там обосновываться. Мне нужен был Владивосток, вернее место, где должен быть этот город. В свете последних событий и русской экспансии в Тихом океане Владивосток может стать важным пунктом. Это и торговля с Китаем товарами, которые будут приходить из Америки, Гавайев, Аляски. Охотск имеет осложненное положение из-за климатических условий и географии.

Вот и была главная цель русского посольства Воронцова — добиться границы по реке Амур. Для этих нужд, кроме слов, предусматривается значительная сумма денег, как для взяток китайским сановникам, так и для прямой покупки территорий. Не получится? Придется тогда силой!

— Ваше Величество! К Вам… Екатерина Алексеевна, — подбирал слова Илья.

— Илья, пока нету иного решения, то она Великая княгиня! — усмехнулся я.

Каждый, кто не вспоминал про Катерину, всегда тушевался, как именно ее назвать. Вроде бы и Великая княгиня, но мое отношение к жене неоднозначное для меня самого, не говоря уже об моем окружении.

— Ваше Величество! — Екатерина Алексеевна поклонилась.

— Присядь Катя, поговорим! — сказал я и указал на диван, который был собран по моим чертежам.

— Ты ко мне так не обращался уже…- Катерина задумалась.

— Давно! — ответил за нее я.

— Очень! — сказала Катя.

— Зачем под пулю полезла? — задал я самый волнующий меня вопрос.

Ну никак не складывались обстоятельства, чтобы Катерина, вдруг, решила закрыть меня собой от смертельной пули. Скорее должно было произойти обратное.

— Я не знаю! Тогда я не думала, только чувствовала, что иначе нельзя! — ответила Екатерина и понурила головой.

— Ты пока спасла себя от монастыря. Да, я собирался отправить тебя в обитель, — наблюдая, как просияла Екатерина, поспешил добавить дегтя. — Мы не вместе. Я не могу тебя принять, как свою жену, но принимаю, как мать наших общих детей. Никаких измен!

— Ты так же? — спросила Екатерина чуть нахмурившись.

— Ничего публичного, никаких более влюбленностей! Но это не тебе уступка, это мое решение! — жестко ответил я.

— Из-за нее? — выпалила Екатерина и сжалась.

— Не смей о ней говорить! — прошипел я, но взял себя в руки и продолжил. — У меня есть сын Милош и, если хочешь оставаться при мне, условием еще одним будет то, что отнесешься к нему благосклонно.

— Я читала «ведомости» и была к тому готова. Мы многое пережили и много наделали глупостей, ребенок в том не виновен. Да, я собираюсь больше уделять внимание и своим детям и не забуду о Милоше, — отвечала Екатерина.

— Нет, дорогая, дети будут под моим контролем, их воспитание и обучение. Ты отдавай им материнскую ласку, и там посмотрим, как жить станем далее, — я улыбнулся, появилась некоторая легкость. — Ты не будешь императрицей, коронован буду только я. Так же подпишешь письмо, в котором целуешь крест, что не станешь регентом, чтобы не случилось, тем более императрицей. И как только начнешь общение будь то с гвардейцами, с чиновниками, если того не потребуют порученные тебе дела… отдельная келья в Покровском монастыре будет постоянно свободна.

— Ты жесток! — задумчиво сказала Екатерина.

— Я думаю, что проявляю милосердие! Меня до все еще терзает вопрос зачем ты меня прикрыла? Но об этом после, — я попытался встать, но сделал это столь неуклюже, что плюхнулся в кресло.

— Ха-ха! Прости, я напряжена и потому смеюсь! — поспешила оправдаться за свое веселье Екатерина.

— Подай вон те бумаги! — я казал пальцем на синею папку в шкафу.

Екатерина встала, бросила на меня смешливый взгляд, после подала папку.

— Тут, — я не стал реагировать на изменившееся настроение жены. — Прожекты университетов. Я собирался поручить это дело Ивану Шувалову, но он пока не в состоянии работать. В ближайшее время я собирался организовать три университета. Один в Петербурге, один в Казани, один в Крыму. Денег на это дал Шувалов. Четыреста тысяч рублей можно использовать только на организацию. Поручаю это дело тебе. Переписывайся с кем угодно, но нужны профессора, присматривайся к студеозусам из Московского университета. Чему учить и как я вижу университеты — все это изложено в бумагах. Справишься, будут еще прожекты. Пока ты ограничена в передвижении, по сему думай, что и кому поручить. Все назначения согласовывать со мной.

— Вот так, не отправил в монастырь, так закрепостил! — сказала Екатерина, впрочем, без особого осуждения.

— Ступай! Нам еще нужно научиться жить не вместе, но рядом! — сказал я и попытался выдавить из себя улыбку, получилось плохо.

— А тебя повязка на глазу даже красит! — сказала Екатерина и вышла из кабинета.

— Ага! Любительница одноглазых! Своему Потемкину об это расскажешь! — пробурчал я. — Или не расскажешь, скорее всего.

Ее топили, но она не утонула, надеюсь не потому, что является тем, что не тонет. Ее отсылали, но она возвращается. Делает так, что я остаюсь благодарен за спасение и тем самым выторговывает себе индульгенцию. Но, вот же… сильная женщина, может без всяких своих закидонов и послужит для России.

А еще мне стали доступны некоторые документы взаимоотношений Петра Великого и его сына Алексея. Мальчик так и рос с кучей комплексов, обделенный женским, да и отцовским вниманием. Вырос не рыба ни мясо, только характера и хватило, чтобы пойти на подростковый конфликт со всемогущем папой. Чем все закончилось, знаем! Пусть мои дети видят мать, видят не любовь, так сотрудничество. А я обложу Екатерину такими условностями и вниманием, чтобы знать не то что о ее действиях, но и о мыслях. В нормальной семье должен воспитываться нормальный, а, может и более великий, чем я, правитель Российской империи.

*………*………*

Предместье Праги

3 марта 1752 года

— Господин Бутми, играйте! Что ж вы остановились? — деланно возмутился король Пруссии. — Своему господину, принцу Лотарингскому вы более охотно играли сию пьесу для клавесина.

— Ваше величество, но эта пьеса сочинена именно для господина, — ответил личный музыкант командующего австрийскими войсками принца Лотарингского.

— Считайте, Жозе, что теперь я ваш господин. Познакомлю вас с несравненным виртуозом Бахом. Хотите с сыном и тогда играйте мне, а хотите с отцом… тогда отказывайте мне (Иоганн Себастьян Бах умер в 1750 году). Думаю, вам есть чему поучиться у этих великих музыкантов. Хоть на этом свете, хоть на том, — сказал Фридрих Прусский и повелительно махнул рукой своему адъютанту, чтобы тот выпроводил за дверь трофей в лице личного музыканта командующего австрийскими войсками Жозе Бутми.

Вчера произошла битва, которая, вероятно, воздет в историю, как битва за Прагу. Карл Лотарингский был сокрушен непобедимой мощью прусской армии. Фридрих не стал задерживаться на границе Силезии и Богемии, и четырьмя корпусами вошел на территорию Австрии. Сходу были заняты практически не охраняемые австрийские позиции, расположенные на возвышенностях Зиска и Табор. После этого прусская армия, не совершая рекогносцировки, начала атаку со стороны Просекских высот. Австрийцы долго не замечали приближения прусских колон и линий, которые скрывались в пологе тумана и шли максимально бесшумно.

Австрия была не готова к войне, точнее сказать к войне этой зимой. Только формировались и вооружались дивизии. Только вступил в свою должность командующий Максимилиан Улисс граф Браун. Кроме того, Австрия испытывала серьезный недостаток в гранычарах [Воинские формирования австрийской армии, состоящие из сербов и хорватов]. Дело в том, что часть гранычар ранее отправилась в Российскую империю, пополняя формирующиеся полки соплеменников на территории России. Часть гранычар устремилась к себе на родину, в Сербию, так как становилось все более очевидным, что сербский народ готов поднять восстание против владычества османов. После прихода нового султана турки стали вести себя более жестко в отношении покоренных народов. И недавняя победа России над турками еще больше побуждала славян к сопротивлению, тем более, что ни для кого не было секретом, что русская эскадра обосновывается в черногорском городе Катар и оттуда снабжает сербские партизанские отряды оружием…

— Позовите мне фон Винтерфельдта, — повелел король.

— Ваше величество! — буквально мгновенно материализовался генерал.

— Ханс, вы озаботились своим любимым делом, рекогносцировкой? — игриво спросил Фридрих.

Король уже со вчерашнего вечера находился в превосходнейшем расположении духа. Австрийцы оказались слишком неподготовлены к сражению. Даже, имея меньше конницы, чем могло бы быть, ибо Зейдлиц все еще не соединился с войсками короля, прусской армии удалось излюбленным косым строем вынудить австрийцев принять линейный бой. Австрийская армия, не успевшая провести боевое слаживание между войсками, порой вызывала недоумение у Фридриха, иногда перерастающее в откровенные издевки короля, относительно боевой выучки противника. Прага была почти беззащитна. По тем данным, что сообщали Фридриху, принц Лотарингский, спешно отступая, позабыв даже прихватить с собой своего лучшего музыканта, увел не больше семи тысяч австрийских войск. И сейчас Фридрих, упиваясь своим величием, снизошел до мнения генерала пехоты Винтерфельдта.

В свою очередь генерал откровенно не понимал, зачем Фридрих постоянно пытается с ним советоваться. Ханс Карл рекомендовал своему королю более вдумчиво и сестемно подходить к вопросам вербовки сдавшихся саксонских войск под Пирно. Король его не послушал, приказывая срочно привести саксонские войска к покорности и влить их в состав непобедимой прусской армии. Винтерфельдт совместно с генерал-фельдмаршалом Шверином советовал королю провести разведку австрийских позиций, но король вновь сделал все по своему разумению, и прусские войска пошли в атаку в предполагаемом направлении. Наверняка, эта счастливая звезда Бранденбургского дома, что прусаки вышли именно там, где более наиболее желательно атаковать неприятеля [здесь и ранее художественная обработка реальной битвы под Прагой].

— Так, что, мой верный генерал, будете ли отговаривать меня заходить в город? — спросил король, лукаво прищуриваясь.

Чаще всего Фридрих оставался серьезным с невозмутимо решительным лицом. Сегодня же он вводил своим игривым настроением в ступор всех, с кем общался.

— Считаю, Ваше величество, — Винтерфельдт лихо щелкнул каблуками. — Нам необходимо стремительно отрезать Прагу от всех коммуникаций, выставить тридцатитысячный, может, чуть более многочисленный, заслон в направлении Вены и пытаться входить в сам город.

— Что с вами, Ханс? — усмехнулся король. — Вы хотите угодить своему монарху? Разница между нашими мыслями лишь в том, что я собираюсь уже завтра выдвинуть пушки. И, если утром мы будем вести обстрел окрестностей города, то обедать я намерен в самой Праге.

— Как будет угодно Вашему величеству. Натиск и неожиданное для врага решение чаще всего приводят к успеху.

— Смелось и решительность берет города! — выдал афоризм Фридрих Великий. — Я вас больше не задерживаю.

Король упивался своей победой, как и всей войной. Прага, несомненно, будет прусской, как и вся Богемия. Пополняя свои ряды новыми рекрутами из завоеванных территорий, Фридрих неизменно сокращал мобилизационный ресурс австрийцев. Да, и Богемия представлялась не менее богатой областью, чем Саксония или Силезия. Австрия лишалась в том числе и экономической мощи. А еще от Праги весьма недурственная, вместе с тем короткая, дорога в сердце империи, Вену.

— Ваше величество, к вам господин Подевильс, — сообщил камергер короля.

— И что Генриху от меня нужно? — король задал сам себе вопрос одновременно со взмахом руки, указывающим о дозволении принять следующего посетителя.

— Ваше величество! Искренне рад, что чаще всего я оказываюсь не прав, подвергая сомнению Ваше истинное величие и существование той звезды и божественного проведения, что ведет Бранденбургский правящий дом к величайшим свершениям, — сказал прусский министр, и, подражая армейской манере, резко склонил голову и щелкнул каблуками.

Получилось слегка неловко.

— Хм. Вы меня все больше поражаете, мой, ранее, ворчащий друг. Я привык к тому, что вы постоянно меня критикуете. Но, Генрих, вы становитесь почитателем моей гениальности, которую ранее не признавали? — сказал король и внимательно посмотрел на своего министра.

Подобное резкое изменение настроение монарха было связано с тем, что Подевильс должен был в данное время находиться либо в Кенигсберге, либо в Дрездене, но никак не в полевом лагере прусской армии. Поэтому король сосредоточился и приготовился получать информацию.

— Вот, Ваше величество, — Подевильс протянул своему королю два полностью исписанные почерком министра листа бумаги.

— Что это? В двух словах, — спросил король.

— Это, Ваше величество, реакция русского императора на рейд генерала Зейдлица, — ответил министр, а король стал вчитываться в текст.

— Щенок! Неблагодарный гольштинский выкормыш, — сыпал оскорблениями Фридрих. — Что за варварские методы, давать цену за голову моего генерала? Подевильс, вдумайтесь — мой племянник подобен царю Медасу, к чему не прикоснется, все становится золотом! Он предлагает такие большие деньги за голову еще вчера бывшего полковника? Если он так будет оценивать моих генералов и полковников, то не меньше десяти миллионов выложит. Ха! А, может, мне продать всех генералов глупцу-племяннику и набрать новых? С такими деньгами я смогу завоевать всю Европу!

Подевильс не разделял шутки короля, настроение которого вновь стало игривым.

— Ваше величество, мне кажется, что вы не до конца поняли важность того, что происходит в России, — начал говорить министр, но был перебит королем.

— Вот, Генрих, теперь я узнаю вас. Что ж, расскажите своему королю, что же такого ужасного нам сулят сии прокламации?

— Извольте, Ваше Величество, — Подевильс не стушевался. — Россия, по сути, объявляет нам не просто войну, а противостояние народов, цивилизаций. Россия показывает, что готова бросить все свои ресурсы и силы на войну с нами. Мой король! Русская империя в последние годы показывает весьма внушительный экономический рост. Насколько я знаю, даже у Вас бесшумная карета русской выделки. Они начинают использовать новое оружие. Подобное русским пистолям, оружие, только начало поступать в нашу армию. И я уверен, что нам лучше поторопиться и не допустить полноценного вступления России в войну.

— Да, мой племянничек предлагал время для того, чтобы я успел разобраться с Австрией и Францией. Видимо, он посчитал себя умнее опытного правителя и получил, я бы сказал, родственную оплеуху, чтобы не зазнавался. А то, что здесь написано, — считаю, что таким образом Карл Петр стремится дешевыми манипуляциями укрепиться на троне. Сейчас это для него оправдано. Но и вы, Подевильс, напишите что-нибудь подобное. Они выдумывают всякие небылицы про зверства наших предков, но и мы должны написать про истинную варварскую натуру московитов, — сказал король.

— Но, Ваше величество, — попытался возразить министр.

— Генрих, я всегда Вас выслушивал, но сейчас меня больше заботит завтрашний триумф Пруссии. Россия еще два месяца, а то и больше, будет собирать свои силы. Слякоть и плохие дороги не позволят русским в скором времени начать хоть какие боевые действия. А к этому времени возрастет и моя армия, и я успею нанести тяжелый удар по Австрии. Вероятно, и французам достанется.

Подевильс ничего не ответил, поклонился и удалился. Может, и прав король, и газетные статьи русских не столь важны. Ну, а то, что его королю пока все очень легко удается, говорит о действительном гении монарха и о Божьем провидении.

* * *

Петербург

4 марта 1752 года

Столица бурлила. Газетный тираж, несмотря на свое увеличение, раскупался, как только появлялся в продаже. «Петербургские ведомости», мало того, что подняли втрое стоимость каждого экземпляра, так еще редакция приняла решение о дополнительном тираже. И это не помогло, дефицит вновь образовался. Но хорошо то, что выручка от продажи газет резко возросла.

Казалось, что новости про мужеложство Президента Академии наук, гетмана Запорожского войска Кирилла Разумовского и его близкого друга, а также наставника, Григория Теплова, взбудоражили общественность больше, чем покушение на императора. Император жив и идет на поправку, так что здесь такого интересного? А вот посмаковать извращения — вот это то, что народ любит больше всего.

Почему я все-таки решился на публикацию самого факта о мужеложстве? Да, скорее всего, потому, чтобы мои действия в отношении Разумовских приобрели максимальную легитимность. Создать образ и клише, и уже не важно, старший брат или младший, вся фамилия под ударом. А тут еще и кстати пришелся закон о мужеложстве, предусматривающий, пусть и не жестокое наказание, но существенное.

Вместе с тем, мои действия привели к некоторой проблемной ситуации, когда практически перестал работать Правительствующий Сенат. Шуваловых не стало, Бестужев свергнут, как и его родственник, Воронцов также, Апраксин вслед за Бестужевым, тут еще и Разумовские. Вот и выходило, что в Сенате не хватало более половины сенаторов, так как вместе со своими патронами покидали Правительствующий Сенат и их клиенты, стремясь удрать в свои поместья и не высовываться пока не стихнет буря. Этим они подписали себе приказ на увольнение, ибо в самое ближайшее время я намерен потребовать присутствие всех членов Сената.

Знаю, что против меня высказывались и некоторые сенаторы, которые все же не побоялись собраться и обсудить последние новости. Зачинщиком начала критики стал Александр Борисович Бутурлин. Интересно, что к нему присоединились обер-прокурор Сенода Шаховский и генерал-полицмейстер Татищев. Но этих товарищей как-то карать я не думал. Во-первых, по отношению к ним выстроилась вполне внушительная группа оппонентов, во главе которой стал князь Трубецкой, Александр Румянцев, Василий Суворов. Последние два сенатора, видимо, были благодарны мне за столь рьяное продвижение по службе их отпрысков. Хотелось бы верить, что не только этот фактор повлиял на то, что часть сенаторов выступила на моей стороне.

Сенат ждет существенное пополнение из моих ставленников. Собираюсь продвинуть кандидатуру Голицына, Миниха, Неплюев обязательно войдет в состав руководства Правительствующего Сената. Впереди ряд реформ, в том числе и административная, и мне нужна поддержка всех государственных институтов.

— Вы хотели меня видеть Ваше Императорское Величество? — спросил Александр Вист, войдя в мой кабинет.

Еще недавно непризнанный архитектор, после помпезной церемонии погребения Елизаветы Петровны, Вист оказался весьма популярным. Даже я знал, несмотря на то, что специально не интересовался, что Виста стали привлекать к организации разного рода церемоний. Он, возможно, и хотел бы стать действительно архитектором, получить задание на строительство некого ансамбля, по типу Петергофа, или Зимнего дворца, но стал, своего рода, организатором праздников и похорон.

Мне понравился и подход Александра к работе и само исполнение. Потому именно этому человеку я и хотел поручить создать спектакль под названием «коронация императора».

— Александр, а как Вы видите мою коронацию? — спросил я.

— Простите, Ваше Величество, но я не задумывался над этим вопросом, — растерянно ответил архитектор.

— А Вы подумайте и в самое ближайшее время представьте мне проект такого праздника. Я хотел бы все сладить коронацию в самое ближайшее время, которое только возможно выгадать без ущерба всем правилам и церемониалу, — сказал я и сделал паузу.

Если сейчас архитектор не соберется и не проникнется, то я заменю его на иного исполнителя. Мне нужно быстрее стать коронованным императором, еще больше упрочить свое положение и меньше оглядываться на всякого рода условности на пути получения власти. Вернее, власть уже получена, но полная ее легитимация должна произойти после коронации.

— Я понял, Ваше Величество. Уже через два дня я готов подготовить основу спектакля, — четко ответил Вист после непродолжительной паузы.

— Я более Вас не задерживаю. У моего камергера возьмете бумажных денег на сумму в сто тысяч рублей. Когда будет понятно сколь много нужно денег, обратитесь к нему же, — сказал я и увлекся чтением бумаг.

Не хотелось вникать в тонкости мероприятия по коронации. Единственно, что я сделаю в ближайшее время, так это закажу корону. Не то, чтобы мне хотелось как-то выделиться, просто нужно же сделать шедевр, который будет через столетия радовать глаз посетителей музея. Ну и иное — мне очень не приглянулась корона Анны Иоанновны. Правда и такую дорогую, что исполнили для Екатерины в иной истории, я заказывать не собирался.

— Салтыков Петр Семенович пришел? — спросил я у Ильи.

— Прибыл, Ваше Величество! — ответил Илья.

Не нужно было продолжать и говорить о том, чтобы Илья позвал Салтыкова, он и так уже многое домысливает и делает. Мне всегда нравились такие секретари, которые умеют понимать и даже чувствовать чаяния и желания начальника.

— Ваше Императорское Величество! — в кабинет зашел Президент Военной коллегии.

— Я вызвал Вас только по той причине, что осталось мало военачальников, которые действительно были на последней войне и смогли себя проявить. Есть еще генералы, но более низового звена. По сему, именно Вам я и доверю вести наши войска в бой. Но никто не отменяет и то, что Вы Президент Военной коллегии. По сему нужно понять, не навредит ли общему делу нашей победы Ваше назначение, — сказал я и посмотрел на озадаченного Петра Семеновича Салтыкова.

— Ваше Величество… — замялся генерал-фельдмаршал. — При всех недостатках, Степан Федорович Апраксин в значительной степени облегчал работу. Он занимал свое место!

— Я уважаю Вас, генерал, но где чье место решать мне! — вспылил я. — Занимайтесь подготовкой армии и в конце апреля я жду действий русского воинства.

Салтыков поклонился и вышел. Зря я так! Действительно, обнаружилась проблема, когда деятельных высших командиров просто не было. Даже Фермор мог считаться опытным и тем, на кого я полагался. Кто еще остается? Был генерал-фельдмаршал Александр Борисович Бутурлин. Но он сейчас в Сенате критикует меня. Да и что это за боевой генерал, который в последнее время только и занимался тем, что разгребал наследственные споры в семье Демидовых, изрядно на этом пополнив свою мошну.

В иной истории был такой генерал Тотлебен. Авантюрист чистой воды, «перелет», успевший и Саксонии наследить, в Австрии, а перед началом войны, слал на мое имя прошение вновь поступить на службу в Российскую империю. Нужен такой генерал, который сейчас в Пруссии? Пусть Тотлебен и не в армии Фридриха, а временно безработный, но нам такое счастье не нужно. Уж не знаю, сколь большой вклад в Семилетней войне должен был внести этот авантюрист и герой многих сатирических произведений в Европе, но сейчас это не тот человек, которому я мог бы доверить жизни солдат.

Остается назначить Юрия Григорьевича Ливена заместителем Салтыкова. Барон участвовал и в русско-турецкой войне, где командовал Миних, потом командовал в ставшей уже легендарной битве при Берг-ап-Зоме, участвовал он и во взятии Бендер. Так что опытный генерал, но постоянно как-то в тени иных, даже Румянцева.

Своих же любимчиков Петра Румянцева, Александра Суворова и присоединившегося к этому списку Василия Капниста, я направлю на формирование второй армии. Рискованно, конечно, давать Петру Румянцеву в подчинение сразу три корпуса. Но если не он, то кто? На данный момент нету генерала, который имел бы больший боевой опыт, чем Петр Александрович.

— Илья! — продублировал я звон колокольчика.

— Ваше Величество! — материализовался секретарь-камергер.

— Что у меня на сегодня? — спросил я.

— Господин актер Волков, после господин Бецкой, после запланирован разговор с архиепископом Арсением, — зачитывал порядок аудиенций Илья.

— Волкова отменяем!.. — я пристально посмотрел на секретаря. Илья⁈

— Простите, Ваше Величество, но Вы сами подписали прошения об аудиенциях от господина Сумарокова, — чуть испуганно сказал секретарь.

Встречаться с Волковым? Одним из своих убийц? Этот актеришка меня не просто раздражал, но бесил. Я через Тайную канцелярию перекрыл тому кислород и собирался вообще по-тихому… А тут вот он!

— Отменяй Волкова! Бецкой или Арсений на месте? — сказал я.

— Оба, Ваше Величество! — ответил секретарь.

— Давай… архиепископа! — сказал я и настроился на серьезный разговор.

С церковниками никогда не было просто ни мне сейчас, ни тетушке до меня. Я понимаю мотивацию своего предка, когда Петр Великий не дал избрать очередного патриарха. Но это было тогда, в период слома старой системы, сейчас можно многое переиначить.

Светская власть должна заниматься управлением государства. А религия быть только инструментом. Так видел проблему я. Но мое видение ситуации категорически отрицалось церковниками.

Арсений с порога попытался со мной торговаться за то, чтобы церковь объявила Фридриха пособником нечестивого. Чего захотел⁈ Патриаршество!

Признаться, я не особо понимаю, почему в Российской империи нельзя ввести патриарха. Это в допетровские времена патриаршество было важным институтом, который влиял на власть. Сейчас же, в этой системе, патриарх не должен сильно влиять на светскую власть. А в отношении духовной сферы, тем более морали, пастырь точно не помешал бы. Но… не вмешиваться в дела власти и управления государством.

Относительно восстановления патриаршества для меня был еще один довод «за». Скоро русским станет Константинополь и освободится от турецких оков константинопольский патриарх. Можно ли допустить того, чтобы этот деятель, молящийся некогда за победу турков над нами, стал главенствующим иерархом в России? Тот, кто в своих молитвах упоминает султана? Да, в русских церквях некогда упоминали великого хана, как своего царя, но те времена канули в Лету, а мы живем здесь и сейчас.

Что может изменить греческий патриарх, если не будет своего, русского? Например, начать новую реформу. Уже сто лет назад наизменялись, не смогли договориться и Раскол русского народа ощущается до сих пор и будет актуальным еще долго. Еще один Раскол? Нет! И нужно ли нам засилье греческих попов? Многие из них более образованы и подкованы в вере, чем русские. Недаром, чуть ли не половина всех русских православных иерархов — выходцы из киевской академии. Мы в этом проигрываем. А, между прочим, вера — это основное идеологическое явление в это время. Что скажет батюшка, то для паствы закон!

Так что нужен свой, лояльный, патриотичный. Где только такого найти? Вот Арсений? Чур меня! Такого не нужно. Это мы только и будем тем заниматься, чем разговоры разговаривать, да ссориться. А вот Платона я бы поставил. Но… для начала нужно выторговать преференции.

— Я скажу, что мне нужно от церкви! Первое — земли церкви отходят государству. Второе…- я собирался продолжить, но был перебит.

— Не с того, государь начинаешь правление! — взбеленился архиепископ.

— Это мне решать, с чего начинать свое правление! — возмутился и я. — Потому мой дед и упразднил патриаршество. Мне такоже не нужен человек, что вместо того, кабы заниматься делами духовными, станет указывать, как вернее всего править Россией.

— Так а на что тогда пастырь? — чуть сбавив тон, спросил Арсений.

— На то, чтобы духовность блюсти, направлять в делах и помыслах на правильное, но не указывать, что именно должен сделать император, — так же спокойно ответил я.

— С чего, государь церкви кормиться, если земли заберешь? — сказал Арсений несколько обреченно.

Уверен, что такие вот разговоры у него уже случались не раз и не два, но с Елизаветой Петровной.

— Паствы станет больше, уже скоро. Но и то малое. Никто не запретит Вам торговать при монастырях и церквях. Не все земли я умыслил забрать. Сто десятин на церковь оставлю. Хотел еще предложить церкви более весомо заняться Просвещением. Всем учителям приходских школ станут платить от числа тех выучеников, что посещают школу. Учить станете по-новому, с иной словесностью, но и церковное учение останется, без него, никак. Еще каждый священник, что пойдет окормлять паству в войска, станет получать жалование, которое будет зависеть от того, сколь много человек будет слышать несомое пастырем слово Божие. Готов продавать зерно монастырям и церквям по ценам, ниже тех, что есть повсеместно, — сказал тогда я.

— Добре говоришь, государь, считать потребно, сколь то выйдет, не станет ли голода в монастырях, — задумчиво сказал Арсений.

— Не допустим, владыко. Но мне нужно еще одно от церкви… — я улыбнулся, понимая, что последнее точно понравится Арсению. — Создать коллегию благочестия. Она не станет подчиняться мне, но через эту коллегию, я, владыко, предлагаю влиять на помещиков, мещан и иные сословия, кабы не развращались. Мы должны вместе подумать над тем, как влиять на умы людей. Не хочу я увеличения числа пьяниц, хочу умерить наказания и смертоубийство среди крепостных людей, запретить продажу крестьянские семьи порознь.

— Думать крепко нужно. Но, сыне, зачем тебе патриарх, коли он власти над людьми не будет иметь? — задал вопрос Арсений.

— Узнаешь, владыко, прости, но не сейчас, — ответил я тогда и поспешил закончить разговор.

Еще не раз и не два придется разговаривать. Это только один иерарх русской православной церкви, есть еще иные, правда, Арсений наиболее принципиальный.

Не хотел я пока говорить о своей задумке восстановить и патриарха Русского и сохранить Синод. Как? Почему бы России не объединить православие? Синод может возвышаться над патриархами. Болгарский, Сербский, Греческий и Русский патриархи станут проводить согласованную политику с Синодом, который объединит эти православные церкви. Может, получится еще сюда включить и Антиохийского Патриарха, Иерусалимского, Александрийского. Вот тогда Синод будет действительно важным инструментом в деле «мягкой» силы Российской империи. Вопрос о том, стоит ли восстанавливать все патриархаты, может тем же болгарам или сербам хватит и митрополита? Думать нужно!

— Ваше Величество! — в кабинет зашел Бецкой.

Стройный, с задранным подбородком, идеально аккуратный, мужчина выглядел чуть ли не хозяином этого кабинета. Но при этом я не испытывал к этому человеку негатива, напротив, Бецкой, еще ничего не сказав, но уже создавал благоприятное отношение к себе. Хороший у Трубецкого бастард получился!

— Долго занимать Ваше время не стану. Работы много и у Вас и, тем паче, у меня! По сему, к делу, — я достал из папки бумагу, на которой был изложен указ о назначении Ивана Ивановича. — Господин Бецкой, я назначаю Вас главой Канцелярией от строений.

— Премного благодарен и сделаю все, чтобы Ваше Величество не разочаровалось во мне! — торжественно сообщил Бецкой.

— Не спешите, Иван Иванович, есть условности. Первое — это то, что впредь Ваше ведомство не станет вмешиваться в планирование застройки городов, если это только не будет касаться не культурно-исторического достояния Отечества. Это так же нужно Вам определить, что есть это достояние. Далее, Вы занимаетесь государственными строениями, историческими центрами городов, население которых более пятидесяти тысяч. Все изменения в Петербурге или в Москве Вы согласовываете с Франческо Бартоломео Растрелли. При спорах я буду выступать арбитром. Но постарайтесь не спорить. Еще… на Вас возлагаю ответственность за возведение памятника Петру Великому. Некоторое свое видение монумента я предоставлю. Кроме того, знаю, что Вы ревнитель воспитания и обучения, по сему, находите себе помощников и занимайтесь вместе с Великой княгиней открытием новых воспитательных школ. Как? По силам Вам сие?

Бецкой задумался. Действительно, я много на него возлагал, но не определял сроков. Тем более, что все, о чем сейчас шла речь, уже было в иной истории. Иван Иванович тогда справился, справиться и сейчас.

— Готов подтвердить свои слова, сказанные ранее, Ваше Величество, сделаю все, чтобы оправдать возложенное доверие, — сказал Бецкой.

— Я рад. А сейчас приглашаю Вас со мной отобедать, Иван Иванович. Там можем в непринужденной обстановке обсудить наши взгляды на будущее Петербурга и иных городов, — сказал я и позвонил в колокольчик Илье.

* * *

Япония город Эдзо

10 марта 1752 года

Василий Андреевич Хметевский уже как восемь месяцев назад получил письмо от цесаревича-наследника с просьбой исполнять обязанности полномочного представителя Русско-Американской компании, который должен блюсти и интересы державы. При вступлении в данную должность Хметевскому даровались полномочия заключать союзы и объявлять войны, если таковые никоем образом не могут сказаться на «метрополии».

Слово «метрополия» впервые прозвучало. Еще не было ни одного документа, который бы регламентировал статус осваиваемых территорий. Получалось, если есть метрополия, значит у России официально появляются и колонии.

Дальнейшее чтение документа позволило пролить свет на определение новых территорий. Так, при волеизъявлении местных туземных жителей, территории, ими населенные, как и те, что осваиваются русскими миссиями, входят в состав Российской империи и присоединяются к Охотскому генерал-губернаторству. При том, что Русско-Американская компания остается монополистом в торговых и промышленных делах.

Так до конца Хметевский и не понял, почему он и некий представитель, но по своему функционалу исполняет обязанности генерал-губернатора. Из Охотска не видно, что творится в Петербурге. Вести на окраину необъятной России приходят, в лучшем случае, с опозданием в семь месяцев. Потому Василий Андреевич просто начал работать.

Первым делом Хметевский поплыл в Ново-Архангельск. Это поселение можно было уже назвать городом, пусть кирпичная церковь еще только строилась. Василий Андреевич удивился происходящему на Аляске и после посещения иных русских колоний это удивление не покидало фактического генерал-губернатора. Хметевский и не думал, что получится так органично вписать местное население в выстраиваемую колониальную систему.

Ранее Василий Андреевич, начитавшись разных докладов о политических колониальных системах Англии, Испании, Португалии, был уверен в том, что туземцы не способны стать полноценными членами выстраивающегося общества. Нет, способны. Не эти люди, но их дети, точно.

Алеуты оказались крайне полезны и миролюбивыми [в РИ алеутов русские использовали даже в Калифорнии]. В Ново-Архангельске уже не работало ни одной охотничьей артели из колонистов, зверя приносили на продажу местные. Было обучение местных аборигенов, которых сочли наиболее лояльными и огневому бою. И пространство русских миссий расширялось, воинственные тлинкиты уходили все дальше, в глубь материка.

Кроме Ново-Архангельска основаны еще две фактории, которые занимаются и торговлей с алеутами и добычей пушного зверя, ну и на одном поселении работает большая кузня, производящая холодное оружие и орудия труда.

Следующим пунктом в большом путешествии Василия Андреевича Хметевского по территориями складывающегося генерал-губернаторства стала Калифорния. Тут произошла смена власти. Савелий Данилович Померанцев со своим свояком Иваном Кольцо отправились в Петербург. Взяли жен, детишек и по требованию наследника, поплыли уже более коротким путем, через Атлантику. Главой Петрополя стал Митрофан Никитич Горбатов. Уже это назначение о многом говорило: русские не собираются воевать, а хотят развиваться, потому у них главами колоний аграрии. Хметевский знал о золоте и знал, что рудазнавец Печнов назначен теперь ответственным за сохранность и добычу желтого металла. В эту вотчину Василий Андреевич решил не лезть.

Петрополь развивался хорошо, уже приспособились к местному жаркому лету, получают достойные урожаи, везут на Аляску зерно, а оттуда лед для оборудования ледников. Население всех поселений в Калифорнии уже перевалило за две тысячи, при том, что племя кашаи практически целиком влилось в систему колониального управления и можно даже встретить казацкого десятника явно индейской наружности. Такой казак говорил с жутким акцентом, но матерился… Хметевский заслушался.

На острове Гавайя представитель РАК пробыл не долго. Тут все только строилось и поля только готовились под пашню. Однако, генерал-губернатор встретился с королевой Лилиуокалани. Василий Андреевич чуть не потерял голову от экзотической красоты женщины, благо, вовремя ему подсказали про некоторые аспекты «налаживания добрососедских связей» капитаном Спиридовым. Ну да, это их дело!

И вот крайним пунктом большого путешествия Хметевского стал остров Эдзо, население которого полностью вошло в подданство Российской империи. И Василий Андреевич предполагал собрать старейшин айну и привести их к официальной, под запись в бумагах, присяге. И обязательно провести еще один ритуал — награждение званием Героя Российской империи Ивана Фомича Елагина с вручением ордена Славы.

Хметевский уже присвоил звание Героя Дмитрию Овцыну, главе русской миссии на Аляске, собирался это же сделать в отношении и Померанцева и Спиридова, но их на месте не оказалось.

Елагину было за что давать и две Звезды Героя. Он не только проложил путь к острову Эдзо, но и установил контакты с населением айнов на многих других островах севернее. Удачно повоевал с японцами и вынудил тех пойти на мирные соглашения. Теперь именно Хметевскому, от имени российской императрицы, предстояло подписать соглашение с японским сегуном, вернее с его секретарем.

Встреча с Ока Тадамицу состоялась на борту фрегата «Восток», того самого корабля, который наводил ужас на японских моряков и рыбаков. Елагин упросил Василия Андреевича Хметевского использовать для встречи именно этот корабль, утверждая, что японцы отлично знают его очертания и у них уже должен выработаться животный страх перед сорока пяти пушками фрегата.

Договор был согласован обеими сторонами, и у генерал-губернатора не было возражений по содержанию.

Предполагалось, что японцы сохранят одну свою торговую базу на Эдзо, но торговать станут только под присмотром русских представителей. Любое посягательство на жизнь и здоровье представителя народа айну будет считаться посягательством на подданного Российской империи и рассматриваться как акт агрессии в отношении империи. Вместе с тем, японцы могут беспошлинно торговать в одном пункте и согласовывать с русскими властями возможность открытия уже пошлинной торговли в ином. Похожая ситуация складывалась и с русской торговлей. Японцы открывают для торговли свой порт Нагасаки. Русские корабли, к коим причисляются и плавательные средства айну имели право торговли в этом порту, но без возможности заходить в город. Японцы требовали, чтобы русские миссии не занимались агитацией перехода японского населения в христианство. Ну и одно из главных — подписание договора о разграничений сфер влияния. За Российской империей оставались острова Эдзо, Кунашир и иные Курильской гряды, Россия оказывалась от дальнейшей экспансии на исконно японские земли.

Отдельным актом, сразу же после подписания провозглашалось подданство Российской империи народа айну.

Ока Тадамицу выглядел величественно. Этот, по сути, секретарь, смог взять доверенность от сегуна Иэмигэ с подтверждением подлинности подписи правителя Японии от его братьев. Это было требованием России, так как Иэсигэ можно было в любой момент объявить умалишенным и аннулировать все соглашения.

— Большое дело сделали, Иван Фомич! — усталым голосом говорил Хметевский.

Только час назад делегация от сегуна убыла на берег. Три часа с очень спорными, непрофессиональными, переводчиками, объясняясь чуть ли не на пальцах, длились переговоры. Но все в прошлом. Сейчас уже можно расслабиться и плыть к этому самому порту Нагасаки, чтобы начать торговлю и осмотреться на предмет необходимости и возможности строительства. Как минимум, нужен склад и дом для размещения русских людей.

— Да, Василий Андреевич! Когда я влез в эту войну, не думал, что сегун окажется столь сговорчивым! Японцы мне казались упертыми, — отвечал Елагин, отпивая из фарфоровой чашки чай с шиповником.

— Как видите, мой друг, любое упорство ведет к трем вещам: победе, смерти, или, в конечном итоге, пониманию, что все тщетно и нужно договариваться. Японцы оказались вполне здравомыслящими и решили договориться. Только не продавайте им современное оружие, как бы нам такое в будущем не аукнулось, — сказал генерал-губернатор и залпом осушил свой стакан с водкой.

Глава 3

Петербург

15 марта 1752 года

— Как Вы это представляете, Искандер? Вы, мой не то, чтобы давний враг, но, тут важно иное — мы воевали по разные стороны! — удивился я просьбе плененного коменданта Аккермана.

— Ваше Величество! Я не могу оставаться пленником и зверушкой, которую показывают на праздниках те, кто никогда не решился бы идти на приступ крепости, которую я Вам сдал! Это позор! И остается только то, чтобы просить Вас о милости дать мне возможность умереть в бою, — распылялся ранее бывший османский командир, а нынче пленник Искандер. — Я писал обращение к императрице, писал и Вам. Это воля Аллаха, что очередное прошение дошло до Вашего Величества.

— Искандер, Вы понимаете, что война с Османской империей неизбежна? — спросил я.

— Да! Но война с Пруссией уже идет. Я читаю по-русски, и был так воодушевлен тем, о чем писали газеты, что решил сделать все, чтобы биться за справедливость, против вероломства и зла, — воодушевленно говорил бывший командир янычар.

— Нет, я решительно не понимаю… мы будем драться с Вашей родиной, но, даже, если Вы и обласитесь в русский мундир и не будете стоять за стенами русского Аккермана, вы все равно останетесь в этом мундире… не понимаю, не могу довериться… — говорил я, сомневаясь в том, что делать.

Мне импонировал Искандер, он еще тогда, в первую турецкую компанию показался человеком чести и достоинства. Своим незначительным гарнизоном в крепости Аккерман, Искандер заставил поволноваться все наше воинство, чуть не сбив динамику русского «блицкрига».

— Я дам клятву на Коране! — привел новый аргумент Искандер.

— Гяуру, как и на войне можно лгать! Ведь так? — спросил я.

— Какой же Вы гяур, если некоторые мусульмане Вас признают правителем? — слукавил Искандер.

— Есть смысл ставить условием поступления на военную службу принятие Вами православия? — спросил я.

— Веру менять в угоду чинов и службы? — возмутился Искандер. — Простите! Я могу идти?

Я размышлял. Пришли сведения с Кавказа о разгроме Карим-хана и о включении кавказских ханств в состав Российской империи. Возвращается часть войск, уже прибыл Петр Александрович Румянцев. Но Василий Капнист остался «на хозяйстве» в регионе и должен приступить к формированию Кавказской дивизии. Я хотел создать прототип той легендарной «Дикой дивизии», что в иной истории успешно действовала на Австро-Венгерском фронте в период Первой мировой войны. Хотел Фридрих повоевать с варварами? Так он узрит, что такое война без правил! Пусть русские дивизии встречают в европейских городах, как избавителей, лишь бы не заходили в поселения калмыки и кавказцы.

— Вы будете назначены временным командующим Кавказской дивизией, которая сейчас формируется. На первое время над Вами будут русские офицеры, они и должны оценить и Вашу работу и следить за порядком. Я верю Вашему слову, но не могу полностью довериться, ибо правитель, не должен полагаться лишь на обещания. Отправитесь на Кавказ и примете участие и в формировании дивизии и сплотите разно племенные группы в единое воинское подразделение, — сказал я и добавил. — И да! Академия наук уже получила задание издать Коран на русском языке, а в Бахчисарае строится новая большая мечеть. Вы должны об этом знать!

Искандер еще раз заверил меня в том, что он будет верен своему слову и удалился. Посмотрим, что получится из подобного начинания, но все подданные Российской империи должны вносить свой вклад в общие победы. Кавказ не исключение, пусть даже он только что и признал подданство.

— Илья! Больше никого! Пригласите на ужин Великую княгиню, — дал я распоряжение секретарю.

Нет! Никакого «романтика»! Я не собирался настолько мириться с женой, думаю должно пройти еще немало времени для того, чтобы она могла получить мое уважение и толику доверия. Любовь вряд ли когда возродится. Вместе с тем, остаток своего рабочего времени я хотел провести за составлением административной реформы. В иной истории Екатерина, после восстания Емельяна Пугачева, провела ту реформу, которую я хотел бы взять за основу своих преобразований. Вот посоветуюсь, может Катерина натолкнет на какие-либо мысли.

Лучше держать совет, хоть и с врагом, но избежать ошибки, чем ни с кем не обсудив начинание, совершить преступление против своей державы.

Да и не понимаю я такого положения, когда живем в одном доме, пусть и в огромном, но не разговариваем друг с другом. Это ребячество какое-то. Есть темы, которые требуют общения. Взять детей! Я стараюсь с ними проводить время, общаюсь, даже исподволь, якобы, советуюсь с Павлом по поводу государственных дел. Правда, чаще всего, дельно отвечает Анна, но Павлуша еще годами не вышел что-то толковое говорить. Однако, мальчишку распирает от важности, что он уже принимает какие-то решения. Тут бы с психологом поговорить, не хотелось бы гордеца вырастить. Часто бывает так, что за горделивыми людьми мало основательности, слабое умственное наполнение. Но где взять толкового психолога? В интернете не найдешь телефончик. Слабый тут интернет, тормозит лет так… на двести пятьдесят. Может моими стараниями и отвиснет на полвека раньше?

* * *

Хаджибей

26 марта 1752 года

Христофор Антонович Миних летел на всех порах на Юг. Сложно, конечно «лететь» по раскисшим от дождя дорогам, но кони были выносливые, а на станциях, сразу же по подъезду, генерал-фельдмаршала ждали отдохнувшие лошади, иногда и запряженная карета, чтобы не тратить драгоценные часы. Были переходы и в ночное время, если местность казалась более знакомой или обжитой.

Миниху было тяжело покидать Петербург, опытный царедворец чувствовал, что какие-то события могут произойти. Да и просто быть рядом с молодым императором в период его становления полезно и для императора и для Миниха. Уж он-то умеет быть благодарным и верным присяге. Генерал-фельдмаршал морщился, когда представлял себя вновь землепашцем в далекой Сибири. Да, репа там росла знатно! Но это же не повод для того, чтобы оставаться в забытье! Толика тщеславия в Христофоре Антоновиче всегда присутствовала.

Дороги были прескверные, и этот факт сильно волновал командующего русской группировкой в Крыму и Молдавии. Это на юге уже должен сойти снег и улучшиться погода. Ну, а под Москвой, да и в Белгороде, Харькове, все еще было слякотно, и карета генерал-фельдмаршала то и дело застревала в грязи. И этот мерзкий ледяной дождь! О какой логистике можно говорить для армии, если запряженная четверка мощных лошадей и та вязла в смеси земли и мокрого снега?

Но, что, несомненно, порадовало Миниха, жизнь кипела и за Белгородом. Да еще как! Христофор Антонович некогда занимался обустройством этих мест и формированием слободского казачества. И вот он, на контрасте от того, как было, затосковал, что мало причастен к происходящему. Теперь места казались в разы более обжитыми, поля были вспаханными, дороги наезженными и явно не только перемещениями войсковых соединений.

Много переселенцев — южных славян подались в Россию в поисках спокойной и сытной жизни. Теперь Славяносербск уже не представлял собой некое захудалое поселение — это был город, далеко не самый малый на Руси. Генерал-фельдмаршалу было с чем сравнивать, он еще видел голую лесостепь на месте, где высились дома и кресты деревянных церквей.

Когда пришли сведения о том, что на императора совершено покушение, Христофор Антонович, было, засобирался обратно. Однако, сколь быстро он принял решение возвращаться в Петербург, столь скоро и изменил его. Долг! Это не последнее слово в характере и миропонимании Миниха. Оставь генерал без внимания Новороссию и Молдавию, турки могли много больше сделать, чем планировалось им позволить.

— Ваше Высокопревосходительство! — дверцу в карету Миниха открыл генерал-поручик Иван Федорович Фитингоф — дальний родственник Миниха, исполняющий роль секретаря и главы армейской канцелярии. — Пришли сообщения, что в Крыму бунт.

— Подробности! — внешне спокойно потребовал генерал-фельдмаршал.

Миних в некотором роде был фаталистом, работал, исходя из принципа: «если что-то плохое может случиться, то это произойдет обязательно». Поэтому Христофора Антоновича можно было считать перестраховщиком, который не последовал своему принципу только однажды — когда в 1737 году входил в Крым.

— В Бахчисарае схватились лояльные России татары и непримиримые, — отвечал на немецком языке Фитингоф.

— И кто кого? — как бы отрешённо спросил Христофор Антонович.

— Так непонятно! — растерянно ответил Иван Федорович.

— А должно быть все ясным! — генерал-фельдмаршал задумался. — Прикажите генерал-майору Вершинину по возможности не вмешиваться. В Севастополь послать письмо, чтобы только защищались, но были наготове и послали эскадру патрулировать крымское побережье. Не приведи Господь, прозеваем десант! А так… пусть, как говорят у нас, на Руси, «полупцуются»!

Ранее Христофор Антонович не одобрил политику мира и согласия в Крыму. Генерал считал, что мир на полуострове может быть только тогда, если на нем будет проживать больше русских, чем татар. Вот и появился шанс проредить воинствующих крымцов. При том, что не Россия будет заниматься истреблением татар, а они сами пойдут друг на друга.

— А что русский гарнизон в Бахчисарае? Успел выйти из города? Как военные поселения к северу от бывшей татарской столицы? — спросил Миних.

— То еще не понятно! — ответил генерал-поручик.

— Так вот именно что это Вы и должны были сначала узнать! Все остальное менее важно. Берите казачий полк, полк уланов и вместе с ними… нет, не Вы, я найду иного исполнителя. Но необходимо прознать про русских солдат. Вот чего спускать с рук нельзя, так кровь русского солдата! И жестко бить того, кто покусится на жизнь защитника отечества. Тем более, на офицера, — сказал Миних, меняя свое настроение на злость.

Само восстание в Крыму мало чего решало. Крымцы лишились столь большого количества своих воинов ранее, что сейчас могут собираться только в незначительные отряды до трех сотен. Но и это серьезно, если им некому противостоять. Вместе с тем, в Крыму уже было немало лоялистов. Россия не принесла голод и полное разграбление, не разрушила минареты, строит большую мечеть.

Мало того, появились мужики, пусть и воинственные, которые начали обрабатывать те немногочисленные земли полуострова, которые оставались пригодными для сельского хозяйства. С этими мужиками устанавливались торговые связи и крымцы удачно сторговывали своих коней и овец русским поселенцам. Конечно, бывало всякое, чаще всего связанное с женщинами. Русские мужики были «бабылями», видимо правительство рассчитывало, что после войны в Крыме будет много вдов, но не были учтены местные и религиозные традиции. Даже вдовые бабы-татарки не шли замуж за русских православных. Так что некоторых, особо приглянувшихся женщин, хотя, что там можно рассмотреть через кучу одежды, крали и силком принуждали к браку. Естественно, часто находились те, кто будет мстить за поругание сестры-дочери. Но масштабного противостояния не было, а русские не издевались над бабами, а брали их в жены по чести, выплачивая ее роду откуп.

Уже за два года даже образовались семьи, где преспокойно жена молится Аллаху, а муж креститься. Дети при этом, скорее православные.

— В Хаджибей! — строго скомандовал Миних своему сопровождению.

Генерал-фельдмаршал спешил в Ставку. Турки уже перешли через Дунай, развивают свое наступление на Аккерман и, скорее всего, хотят его обойти и двинуться на Хаджибей или на Яссы.

Миних знал, не верил, а именно, знал, что османы еще не скоро смогут пройти укрепленный район у Аккермана. Там, с опорой на крепость, выстроена эшелонированная оборона с тремя рвами, флешами, ретраншементами. Собрано почти сто орудий, у крепости стоят два фрегата и один линейный корабль, которые станут прикрывать подходы к Аккерману с флангов. Ну и семнадцать тысяч солдат и офицеров.

Для того, чтобы взять крепость противнику нужно, по крайней мере, двукратное превосходство в артиллерии, чего нет. Пройти же дальше, просто обложив укрепрайон, не получится, так как эти самые семнадцать тысяч могут ударить в тыл и перерезать коммуникации.

При этом турки должны непрестанно подвергаться атакам казаков, гайдамаков и конных полков арнаутов. В Яссах стоял тридцатитысячный русский корпус, так же ощетинившийся всеми возможными фортециями. Еще один укрепрайон формировался южнее Бендер.

Миних знал о противнике, как для этого времени, вполне обстоятельно. Турки шли двумя колонами, и общая численность войск нового османского султана составляла чуть более ста тысяч человек. Оставалось только удивляться желанию Османской империи продолжать войны, как и столь быстрому формированию новой армии. Генерал-фельдмаршал очень надеялся, что после нынешней компании, мобилизационный ресурс турок будет исчерпан.

В это же время уже почти был сформирован десант, имеющий своей задачей захват проливов. В Азовском море порядка десяти тысяч солдат и офицеров готовились отправиться к Константинополю. К этой дивизии должны присоединиться еще две дивизии, который сейчас дислоцируются частью в Елизаветинске [Николаев], частью в Херсоне. Четыре линейных корабля, семь фрегатов, двенадцать шлюпов, порядка ста галер и еще под сотню разномастных кораблей.

26 марта 1752 года Христофор Антонович Миних прибыл в расположение Третьей егерской дивизии, где находилась Ставка.

— Доклад! — еще на ходу, по дороге в штаб армии, потребовал Миних.

— Аккерман стоит! — сообщил главное генерал-майор Василий Михайлович Долгоруков.

— Подробности! — строго потребовал Миних.

— Было уже два приступа на позиции генерал-майора Петра Ивановича Панина. Турки, жертвуя большим числом своих воинов, взяли первую линию обороны, которую сразу же накрыли артиллерией и контратакой возвернули те позиции, — восхищенно говорил Долгоруков.

— Ваше мнение, генерал-майор! Не было ли ошибки доверить столь важное дело Петру Ивановичу? — все еще строгим тоном спрашивал Миних.

— Никак нет! Генерал-майор полностью оправдывает назначение! — после некоторой паузы ответил Долгоруков.

Вопрос был не праздным. По задумке Миниха, Василию Михайловичу Долгорукову в скором времени нужно будет отправиться на фронт. Генерал-фельдмаршал был убежден, что турки, совершив еще два, может три штурма, все-таки попробуют пробиться к Хаджибею, или, по крайней мере, выйти восточнее Днестра. Вот генерал-майору Долгорукову нужно будет стать насмерть и не пустить турку дальше, тем самым позволить провести контратаку из Аккермана. Было видно, что племянник прославленного генерал-фельдмаршала Долгорукого, который умер четырьмя годами ранее, стремится что-то доказать. И эти порывы Миниху не нравились. В обороне нужно стоять с холодным сердцем и светлой головой, а не искать лихой славы.

Да! Через неделю к Хаджибею должны подойти еще войска, и в Крыму вряд ли долго продлится замятня. Так что подмога Долгорукому будет.

— Турку сдержите, Василий Михайлович? — напрямую спросил Миних, уже более мягким тоном.

— Сделаю все возможное и более того! — выпалил скороговоркой Долгоруков.

— Только оборона, без наступательных действий! — сказал Миних, подходя к разложенной на столе карте. — Вот здесь стать, тут расставить пушки, я придам Вам еще десять картечниц новой выделки. Вот тут кусты и иные заросли с камышами, хорошо бы расставить егерей со штуцерами. Полк уланов и казачий поставите в резерв, чтобы они отрезали прорывы противника.

Нужно измотать турку в оборонительных боях, не позволить им потерять надежду на победу. Пусть подтягивают свои последние резервы, уменьшают гарнизон в Константинополе. И только тогда русские корабли устремятся к Босфору.

Сложность операции по захвату проливов была в том, что оказывалось практически невозможным согласовать действия с русской эскадрой, которая продолжала бесчинствовать в Эгейском море и имела до трех с половиной тысяч солдат. Может и в десанте на Дарданеллы окажется и больше морских пехотинцев, если Мартын Петрович Шпанберг смог привлечь греков или черногорцев к операции.

Россия рисковала, причем сильно. Течения в Босфоре часто непредсказуемы, сложно просто пройти на парусах пролив, не то, чтобы маневрировать и вести бой. Узкое горло, как в Босфоре, так и в Дарданеллах, ставит русские корабли в положение мишеней, и создать численное превосходство в артиллерии не получится, так как много кораблей не поставишь в проливах, в версту шириной. Нужно брать, по крайней мере, Чанаккале, быстро и с земли. Быстро, потому что русские войска не могли себе позволить излишества греков, которые десять лет простояли под Троей, что располагалась как раз близко с нынешним турецким городом-крепостью. Ну, и Чанаккале имел господствующие высоты, которые позволяли туркам простреливать пролив Дарданеллы на более дальние расстояния, чем может доставать корабельная артиллерия.

Но подобные сложности проигрывались, были и штабные игры, рассчитывались силы таким образом, чтобы иметь запас и резерв. Ранее русские «торговые» корабли часто курсировали от Дарданелл в Мраморное море и далее в Босфор. Чертилась береговая линия, фиксировались стационарные укрепления и расположение пушек, анализировались те флаги, которые были увидены в разные моменты различными наблюдателями. По флагам определяли количество гарнизона в Чанаккале и в предместьях Константинополя.

*………*………*

Курляндия. Либава

2 апреля 1752 года

Петр Семенович Салтыков смотрел ошарашенными глазами на лежащую на столе голову… Генерал-фельдмаршал уже успел вспомнить все матерщинные слова, воззвать к Богу и помянуть черта.

— Но, такого же не может быть! — говорил командующий русским корпусом, глядя в остекленевшие глаза головы генерал-майора прусской армии Зейдлица. — Господи, какое же все-таки варварство! И, какая невообразимая, зловещая игра слов! Немец Цедлиц привез голову немца Зейдлица!

Буквально вчера генерал-фельдмаршал прибыл в Либаву вместе с рижской эскадрой и русским десантом в пять тысяч штыков. И уже сегодня с самого утра Салтыкову представляют шестерых человек, которые утверждают, что выполнили наказ русского императора и готовы предоставить отрезанную голову генерал-майора Зейдлица.

— Прапорщика Самсонова ко мне! — выкрикнул Петр Семенович.

Минуты через три, пред светлые очи русского генерал-фельдмаршала и потухшие глаза Зейдлица, предстал молодой человек с переломанным носом и огромным синяком под глазом.

Когда группа беглецов вышла к русским позициям у порта в Либаве, накаченные ненавистью к прусакам славяне так «отметелили» незнакомцев, что только русский мат от казака Матвея Ладного спасли жизни, как оказалось, героям.

— Еще раз, поручик, опишите свои приключения! У меня не укладывается в голове, как вообще подобное возможно, — сказал Петр Семенович Салтыков и накрыл тряпицей голову прусского генерала.

— Ваше Высокопревосходительство, я был в Курляндии, когда случилось внезапное нападение прусской кавалерии. Мою роту буквально сходу смели прусские гусары, а меня прикладом ударили так, что очнулся я уже связанный и в плену. После, нас принудили сменить подданство и дать присягу королю Пруссии. Я видел, как принуждают, избивают, мучают и даже расстреливают русских солдат и офицеров, которые отказываются присягать прусакам. Я так же хотел принять смерть, но не придать своего Императора и Отечество, но рядом оказался казачий хорунжий Матвей Ладный, а с ним еще два оставшихся в живых казака, выученных в пластунской императорской школе, — докладывал прапорщик Василий Иванович Самсонов.

— И, что же мог сказать казак такого, что вы, русский офицер, решили забыть о чести и вступить в войско нашего врага? — Салтыков жестко, в какой-то мере, ненавидящим взглядом посмотрел на стоящего перед ним человека.

Самсонов не стушевался. После стольких перипетий, через которые он прошел за последние шесть дней, прапорщик разучился бояться и превратился в фаталиста, не страшащегося ни порицаний, ни смерти.

— А сказал мне казак то, Ваше Высокопревосходительство, что в итоге позволяет мне сейчас быть честным русским офицером и перед Богом, перед императором и перед Отечеством. Хорунжий смог шепнуть мне, чтобы я не артачился, а принимал добровольно присягу, и даже прилюдно клял Россию и своего императора. Казак сказал, что обязательно найдет еще возможность умереть с большей пользой для своего Отечества, забрав с собой на тот свет немало прусаков. Я уже встречался ранее в Крыму с казаками-пластунами и знал, что они способны воевать порой чудесным образом, — говорил поручик, обильно потея и начиная пошатываться.

— Допустим, так оно и было. Отчего же вы прибыли не только с казаками и с еще двумя офицерами, но привели и подполковника Отто Цедлица? Он саксонец или все-таки прусак? — спросил генерал-фельдмаршал.

— Подполковник Цедлиц еще ранее под Прно присягнул Фридриху и получил временный чин ротмистра. Он и командовал ротой, в которую определили и меня, и Матвея. Отто и услышал, как между собой переговаривают прусские офицеры. Суть того разговора была в том, что пруссаки обсуждали русского императора, который пообещал за голову генерал-майора Зейдлица целых сто тысяч рублей. Тогда ротмистр нашел где-то хмельное вино и пришел ко мне, рядовому, выпить за здоровье нашего императора Петра Федоровича. Там и сговорились. Ну, а основное сделал Матвей Ладов со товарищи, — продолжал Самсонов, уже еле держась на ногах.

— Вам плохо? — наконец, Салтыков заметил ухудшающееся самочувствие русского офицера.

Прапорщик уже ничего не ответил, а просто рухнул на каменный пол помещения, выбранного генерал-фельдмаршалом под свой кабинет.

Уже, когда медикусы пользовали героического прапорщика, оказавшегося раненым в левое плечо и уже горящего Антоновым огнем, Салтыков продолжил собственное расследование дела.

Генерал-фельдмаршал понимал — то, что произошло, не только, и не столько, сумасшедшая удача и лихость побега русских офицеров, казаков и саксонца, но, прежде всего, это важный политический момент. После того, как прусаки обнаружат обезглавленного генерал-майора, обоюдная злоба и ненависть достигнет такого уровня, что русские и прусаки будут резать друг друга без оглядки, возможно, с использованием наиболее извращенных форм.

К вечеру Петр Семенович Салтыков полностью смог собрать мозаику произошедших событий.

После того, как русский и саксонский офицеры сговорились, действовать начал пластун Матвей Ладов. Казак рассчитал время, когда Зейдлиц остался один в своем шатре, смог сам сбежать, а также вовлечь в побег двух казачков, что ранее ему подчинялись и были распределены в соседнюю роту. Шатер Зейдлица разрезали и проникли вовнутрь, когда генерал-майор спал. Отрезали тому голову и после устремились к пороховому складу. Все это происходило ночью, не более, чем за час до рассвета. Потому казакам пришлось использовать только два метательных ножа, так как лишь два охранника бодрствовали, пока их товарищи похрапывали на бочках с порохом. Взорвать пороховой склад не составило труда, а после, прикрываясь начавшейся суетой и паникой, три казака и четыре офицера, включая саксонца, встретились на заранее оговоренном месте и устремились в находящийся рядом уланский полк, где выкрали лошадей.

Уже то, что они проделала в прусском лагере, можно считать небывалой удачей, но герои на этом не остановились. Беглецы приблизились к посту пруссаков и боем прорвались к дороге, ведущей в сторону, как оказалось, австрийского корпуса Дауна. В ходе этого прорыва прапорщик Самсонов и получил ранение. Рану на скорую руку обработали, но гноение началось уже на следующий день.

Погони не было. Может, все же пруссаки и организовали преследование, но беглецы об этом не знали, загоняя коней.

На подходе к австрийскому лагерю, мнения о дальнейших действиях в диверсионном отряде разделились. Самсонов, как и саксонский офицер, считали, что нужно сдаться австрийцам, но казаки считали иначе, и мнение станичников победило. Именно казаки и раздели австрийский пост, уложив пятерых подданных Марии Терезии только лишь ухватками. Вот в таком виде, одетые в мундиры австрийской армии, пройдя краешком и прусскую Силезию и польские земли, герои пришли в Курляндию. Тут, в порту их приняли за пруссаков и избили.

Что теперь делать с головой Зейдлица, Салтыков не представлял. Император обещал награду, наверное, нужно отправлять беглецов в Петербург с охраной, пусть Петр III сам разбирается с «подарком».

На следующий день, все, кроме прапорщика Самсонова, который остался в лазарете, были отправлены на отбывающем в Петербург фрегате.

*………*………*

Чанаккале

10 апреля 1752 года

Мартын Петрович Шпанберг находился в приотвратнейшем расположении духа. Ему льстило участие в исторической миссии по захвату пролива Дарданеллы. Однако, разведка говорила о том, что выполнить приказ будет крайне проблематично. Один участок пролива в 8–10 верст казался непроходимым для любого судна. Крепости Килитбахир и Чанаккале стояли друг напротив друга в самом узком месте пролива, где расстояние от европейского берега до азиатского составляло не более одной версты. В русском флоте было достаточно кораблей, которые могли бы своими орудиями попытаться уничтожить турецкую артиллерию, но те жертвы, которыми предстояло заплатить даже не за победу, а за ее вероятность, даже для холодного и циничного разума Шпанберга были слишком велики.

Три дня назад Шпанберг дал свое разрешение на проведение диверсионной операции отряду казаков. Под видом крестьян казакам удалось подойти к крепостным стенам Килитбахира и даже уничтожить прислугу трех береговых орудий. Но, на этом славная, вместе с тем, безрассудная операция была завершена. Казаков расстрелял дежуривший отряд янычар. Чуть лучшие итоги подобной операции в Чанаккале привели к потере турками четырех орудий. Однако, существенных изменений в расстановке сил не произошло. Кроме того, турки подвели один линкор, который поставили на якоря бортом по фронту. Поэтому задачей стало еще и нейтрализация недобитого некогда линкора противника. Если бы была хоть какая-то связь с командованием, Шпанберг обязательно бы направил рапорт о невозможности проведения подобной операции. Если бы было достаточно полевой артиллерии и войск, можно было бы брать крепости в осаду, и уже тогда скоординированным штурмом побиваться в Мраморное море. Однако, этих «если» присутствовало в рассуждениях командующего слишком много.

— Что будем делать, господа? — спросил на военном Совете вице-адмирал Мартын Петрович Шпанберг.

Наступила неловкая пауза. Приглашенные на совещание морские офицеры, как и командиры предполагаемого десанта, прятали глаза. Все понимали, что атака будет самоубийственной.

— Начнем с того, что самый младший по чину из присутствующих озвучит свою точку зрения, — сказал Шпанберг и посмотрел на капитана третьего ранга Мирона Ивановича Апостолова.

— Господа, я понимаю все безрассудство предстоящей операции, — начал говорить Никольский. — Однако, от наших действий зависит исход битвы за проливы. Если мы ничего не предпримем, то все планы командования будут порушены.

— Мирон Иванович! — жестко, с нотками раздражения, обратился Шпанберг. — Не нужно воззваний и громкий речей, оставьте это для тех реляций, которые напишут выжившие после нашего, вероятно, последнего боя. Здесь и сейчас нужны предложения, и, как я понимаю, вы не в состоянии говорить по делу.

Мартын Петрович был жестким командиром и уже приучил офицеров к подобному тону общения. До сегодняшнего дня Мартын Петрович Шпанберг действовал по принципу «Вижу цель — не вижу препятствия». Сегодня же подобный подход оказывался недейственным. Командующий ощущал ломку внутри своего естества. Впервые от так отчетливо сомневался. Может это и есть малодушие?

— Позвольте! — подполковник Никольский чуть привстал.

Все присутствующие посмотрели на «сухопутного» с удивлением.

— Господин подполковник, я ценю ваше рвение, но не вы ли недавно убеждали меня, что казаки смогут существенно помочь в нашем деле? И чем же они помогли? — сказал Шпамберг и зло посмотрел на командующего полком морской пехоты, который все еще именовался «егерским».

Михаил Николаевич Никольский не впечатлялся грозным тоном командующего, он мог поспорить и со своим непосредственным командиром, командующим дивизией.

— Я вижу лишь одну возможность, если мы высадимся в двух верстах от входа в проливы и незамедлительно пойдем на штурм двух крепостей, — сказал подполковник, а его командир, генерал-майор, только поморщился.

— Вы понимаете, что в этой атаке положите всех своих людей? — спросил Шпанберг.

— Мои люди обучены быстрым переходам и, кроме того, казаки сходили в рейд не просто так, а добыли сведения о расположении пушек неприятеля. И я могу с уверенностью сказать, что часть артиллерии противника находится не в крепости, а на господствующих высотах у Чанаккале, — говорил подполковник, но был перебит Шпанбергом.

— Почему я узнаю об этом только сейчас? Бесславные итоги вылазки казаков известны, а то, что имеются сведения о расположении пушек противника, мне не сообщают⁈ — взбеленился Шпанберг, и его лоб покрылся испариной.

— Ваше превосходительство, — поспешил сказать генерал-майор Москвин. — Среди казаков не было ни одного умеющего нарисовать карту, посему пришлось проделать немалую работу с выжившими казаками и сопоставить все сведения.

— Рассчитываю, на то, что вы достаточно благоразумны, чтобы эта карта была здесь и сейчас? — Шпанберг привстал и пристально посмотрел в глаза генерал-майору.

— Безусловно, ваше превосходительство. Она у офицера, который ожидает за дверью капитанской каюты.

Через минуту карта была разложена на небольшом столе, и офицеры склонились над ее изучением. Скудость пространства не позволила Никольскому также вместе с другими офицерами изучать карту расположения вражеских батарей. Но оно ему было это и ни к чему, так как Никольский обладал великолепной памятью, и подполковник уже сложил в голове план атаки на позиции турок.

***

Петербург

11 апреля 1752 года

Я приехал посмотреть на казнь… точнее на ее отмену и замену на более иезуитское наказание. Следствие в уже отработанной манере прошло быстро, как и были подготовлены все обвинительные документы. Доказательств измены было предостаточно, мужеложство так же шло в обвинение Григорию Теплову и Кириллу Разумовскому.

Последнее было важно и по иным причинам. Кирилла Григорьевича уважали в Запорожском войске, связывали с ним свое будущее. Тут же, оказывается, он «такой сякой». Вместе с тем эпизоды с растлением именно казаков выходили на первый план. И получался такой удар по самолюбию запорожского казачества! Что мало будет лихих, да скорых на бунт, кто станет выступать на защиту Кирилла Разумовского. Жаль, конечно, таких образованных и неглупых людей терять, но работали бы они, а не искали легких путей, так и были при власти.

Кроме реальных фактов подготовки заговора, чего стоит тот Государственный Совет, когда арестовали князя Трубецкого, быстро обнаружились и многочисленные злоупотребления со стороны, прежде всего Теплова. И казнокрадство, и продвижение по службе и очередность научных публикаций — все это было коррумпировано. И пусть данная система в Академии наук существовала еще до Теплова, как исполняющего обязанности, и до Кирилла Разумовского, как номинального Президента Академии наук, но никто ничего не менял. Вместе с тем Кирилл Григорьевич только обогащался, становясь по своему капиталу вровень и с братом и с тем же Трубецким.

Кроме Разумовских по делу пошли и некоторые командиры, трое из которых служили в Семеновском полку, некоторая креатура Григория Теплова, всякого рода библиотекари при Академии наук, которые ни разу не появлялись на рабочем месте, а отрабатывали свои оклады иначе… Нужно оживлять эту самую Академию, она, иначе как на фанатизме некоторых ученых, ни на чем ином и не держится.

—… и приговариваются к казни через четвертование! — зачитали обвинительный приговор.

Понурый Алексей Разумовский шел спокойно, обреченно. Кирилл рыдал и на ходу вымаливал прощение, что его и «бесы попутали» и что «не ведал, что творил». Самым поразительным было то, что именно Теплов восходил на плаху с гордо поднятой головой и даже с некоторой саркастической ухмылкой. Я бы мог подумать, что Григорий Николаевич под какими наркотиками, если бы такое случилось в ином мире, но тут вряд ли подобное имело место быть. Вот этот бы характер, но направить на созидание, на благо Отечества!

Я высунул только руку из кареты и махнул ею. Тут же вестовой побежал к месту казни с бумагой.

Я дернул за шнурок в карете и экипаж сразу же повез меня прочь. Не было больше никакого желания упиваться своей властью и наблюдать за сменой психики людей, которые уже считали себя обреченными и первыми казненными более, чем за десять лет.

Я отправлял Разумовских, Бестужева, Теплова по разным уголкам необъятной Сибири. При этом я позволил бывшим вершителям судеб взять двадцатую часть от своих средств, что уже немало. Так же я дал дозволение взять в переезд до десятой доли крестьянских душ. Там, в Сибири, через год, все они должны быть освобождены. Почему так? Первое — получалось, что одномоментно в Сибирь переселяли более десяти тысяч человек. Второе — то, что добровольно крестьяне не пойдут, но в статусе крепостных, у них выбора нет. Там же, в Сибири станут вольными. Захотят вернуться? Пожалуйста! Но переход столь сложен, что это будет казаться невозможным. А так, на юге Сибири, на границе со степью, хватает земель, способных создать условия для продовольственной безопасности. А будет в Сибири хлеб, так и люди потянутся.

Те же земли, с коих крестьяне уйдут на Восток, станут обрабатываться КМС — конно-механизированными станциям, где работать станут местные поселяне. Остальные освободившиеся «подлые» будут привлекаться на производства: сахарные заводы, маслобойни, сыроварение, может и что иное. Земли у тех же Разумовских добрые, в районе Новгород-Северского, под Черниговом! Много у них земли с общим количеством под сто тысяч крепостных душ. У Бестужева меньше земли, но имущества хватало.

Конечно, не вариант вот так добиваться своих целей: посадить, или казнить половину людей, чтобы иные хорошо жили. Но кто нарывается, или нажил неправедным трудом, может, и должен, поделиться. Ну как нажил свои пять миллионов рублей Алексей Разумовский?.. Тетушка все даровала? Видел я бумаги дела, не более половины всех средств Алексея Григорьевича были дарованы, остальное появилось исподволь и вряд ли праведными трудами. И этот факт раздражал.

Вообще, я последние пару недель более обычного раздражителен. Подозреваю от чего. Да, оплакал Иоанну! Рядом Катя, которую хочу, но именно с желанием возлечь с женой, как это парадоксально не звучит, но я борюсь. Вот такой: хромой, слепой, озабоченный! Знакомьтесь — император Российской империи Петр III.

Кроме нерешенного вопроса сексуального характера, была еще одна причина моего плохого настроения. Я хотел на фронт. Нет, не потому что я возжелал славы, или, словно наркоман, стремился получить дозу адреналина. Нет… я хотел сбежать. Именно так. Я воспринимал отъезд на фронт за отдых — это то, в чем я могу признаться только себе. Я уставал!

Иными причинами уехать на войну, которые больше похожи на отговорки, было то, что назревала необходимость коррекции собственного образа монарха. Я не только возвышенный человек просвещения, но и смелый и умелый полководец, без страха и упрека. А тут еще не успел удобно сесть на троне, как начал репрессии и скинул всю елизаветинскую команду. Получалось, что капризный мальчик не может быть благодарным и достаточно умным, чтобы оставить многоопытных мужей, а начинает истереть и обкрадывать елизаветинских птенцов.

Но ведь так смотрится со стороны? Народ не станет вчитываться в доказательную базу, а найдутся те, кто по-своему растолкует происходящее. Поэтому очень важно было перебить информационную повестку чем-то популистским…

— А почему бы и нет? — спросил я сам себя, принимая решение.

Некогда, чего уже не будет, Павел Петрович вызвал монархов на дуэль, якобы для того, чтобы солдаты не проливали кровь. Отличный пиар-ход. Пусть оправдывается короли Фридрих и Георг, почему они не готовы к дуэли, а мы тем временем будем накидывать про трусость, то, что монархи только и привыкли, как прикрываться солдатами, что прошло время благородства и истинных королей. И все в таком духе.

Я два раза дернул за шнурок и карета остановилась.

— Ваше Величество! — дверцу приоткрыл Илья.

— Расписание мое помнишь? — спросил я секретаря и после положительного ответа, пригласил Илью пересесть в мою карету.

— Да, Ваше Величество! — сказал Илья и, не дожидаясь, пока я попрошу его озвучить мои планы, продолжил. — Сегодня открытие Морского шляхетского корпуса в Кронштадте. Вас ждут!

— В Кронштадт не поплыву. Перемени на какое-нибудь иное посещение, но с Голицыным нужно переговорить, — сказал я.

Начинала болеть голова и в районе левого глаза.

Не хотел я предстать перед бравыми моряками в неприглядном и все еще болезненном виде.

— Можно прибыть на Петербуржскую вервь и присутствовать при освещении нового линейного корабля «Слава Лепанто», — Илья вопросительно посмотрел на меня.

— Это займет меньше времени. Поедем туда, а на открытии Морского корпуса пусть зачитают мое воззвание, — принял решение я.

— Тогда можно встретиться с графом Иваном Ивановичем Нелидовым, — предложил Илья.

— Давай канцлера, а так же Померанцева и Кольцо, — сказал я.

Сразу же были отосланы три фельдъегеря с поручениями явиться свет мои очи названных людей.

Да! Я ввел фельдъегерскую службу, которая только начинает свою работу. Странно, почему ранее не было подобного инструмента управления [введена только при Павле I].

— Как Вы себя чувствуете, Ваше Императорское Величество? — спросил Михаил Михайлович Голицын, когда мы с ним встретили к Петербуржской верфи.

— Вашими молитвами! — скупо ответил я и улыбнулся. — Я ненадолго. Во-первых, хотел посмотреть на то, как спускают на воду… если не ошибаюсь семьдесят восьмой линейный корабль [в 1791 году в России было почти сто линейных кораблей]. Во- вторых лично сказать Вам, что новый Морской Устав я вчера подписал. Тяжело он нам дался…

— Да, Ваше Величество, но в спорах рождается истина! — философски заметил Михаил Михайлович Голицын.

— Вы правы! — сказал я Голицыну.

Хороший он администратор, жаль, что сильно сдает, может напряженная работа последнего года так изматывала Михаила Михайловича, может и годы берут свое. Надеюсь, что задуманную реформу он успеет провести.

Главным нововведением во флоте стал новый Устав [в реальной истории не менялся со времен Петра Великого до правления Павла I]. Теперь каждый матрос, мичман и иные офицеры должны знать свои обязанности, которые были четко разграничены. Кроме того, за каждым преступлением или нарушением закреплялось свое наказание, и были эти наказания значительно гуманнее, чем раньше. Например, была упразднена должность корабельного палача, запрещен такой вид наказания, как килевание. Уже не будут привязывать провинившегося, и протягивать его на веревке под водой от одного борта к другому, от чего многие погибали [реформа с отсылкой на преобразования Павла I].

Отдельным камнем преткновения стала возможность матроса вырасти до мичмана и дальше в повышении чинов. Голицын выступал за то, что вчерашний крестьянин не может быть флотским офицером. Такого же мнения придерживался и в иной истории тот Павел, который уже не будет моим сыном, так как Павлуша сильно отличался и внешне, и, смею надеяться, характером от убитого русского императора. Пришли к решению, что будет создаваться специальная комиссия, которая и должна была решать, кому быть мичманом, а кто этого и не достоин. У этой комиссии будут ключевые параметры отбора. Но все новоиспеченные мичманы должны будут пройти курсы, после которых сдать экзамены по чтению, письму, счету, навигации.

— Как новые пушки? Уже испытывали? Я про картечные! — спросил я.

— Да, Ваше Величество! Орудие имеет и свои недостатки, и явные достоинства, но часть орудийного оснащения подобными пушками весьма выгодна для корабля, — ответил Голицын.

Это была пушка, которая прозвана «демидовкой». В этом мире орудие вряд ли получит то название, которое имела в ином — карронада. Сравнительно скорострельная пушка, легкая, имела малый откат. Но… как всегда есть это самое «но». Крайне низкая начальная скорость снаряда и очень огнеопасная. Такими орудиями оснащались английские и французские корабли в самом конце этого века, мы опережали своих оппонентов на двадцать лет.

— Ну, а большие орудия испытывали? — поинтересовался я.

— На флоте их прозвали «груши», уж больно похожи те пушки на фрукт. Испытывать пришлось, на «Трех святителях» стоят четыре таких пушки. Доброе, но злое оружие, — Голицын замялся. — Опасаюсь я, Ваше Величество, что ящик Пандоры мы открыли теми пушками, да и коротышами-демидовками. Повторят англы или франки, так на море будет никому не выжить!

— Не страшитесь, Михаил Михайлович. Наступит скоро время, когда корабли бронировать станут, вместе с тем абордажный бой уйдет в небытие, ибо никто не подпустит неприятеля к себе, — сказал я.

Действительно, тайно идут работы по проектированию корабля, если и не с полноценным бронированием, то с обшивкой корпуса. Скорее всего, такой Левиафан окажется в лучшем случае крайне медлительной артиллерийской платформой, но, если установить два, пусть и не сильно мощных паровых двигателя, да облегченные «демидовки», пусть и с четырьмя «грушами» — убийственная сила.

Но то мечты! Господа инженеры, во главе с Иваном Ивановичем Ползуновым выдали паровой двигатель, но на судно его все никак не примостят, даже с учетом понимания и колеса и лопастей. Ну и иного рода проблема — уголь! Нужно срочно ускорять проекты по добычи угля на Донбассе. Да грузовые судна строить нужно, чтобы этот уголь перевозить по базам хранения, которые должны быть по всему Средиземноморью, или, хотя бы в Восточной части этого моря. Предстоит много переговоров, уговоров, чтобы России предоставили места хранения угля. Или вовсе… присоединять территории к себе. Но всего не присоединишь.

И нужно так постараться, чтобы Россия не превратилась во Франкенштейна, сотканного из лоскутов, которые делают создание уродливым. Необходима программа экономического развития, где нужно учитывать особенности региона. Вот, что сейчас мешает России стать лидером не только по производству чугуна или пеньки, но и в текстильном производстве. Текстиль стал одним из катализаторов промышленного переворота в Англии, как и становления британцев мировыми лидерами в экономике.

— Ваше Величество! Пользуясь случаем, хотел бы вновь высказаться против трусливой тактики! — завел свою «шарманку» Голицын.

— Мы так можем, при условии хорошего ветра, разбить и более многочисленный флот и даже англичан! — поддержал я начало нового витка споров.

Дело в том, что я, увлеченный воспоминаниями войны за независимость североамериканских колоний, припомнил, что французский флот сильно трепал английский. И это после того, как французы проигрывали почти все ранее случавшиеся морские сражения с англичанами. И залогом успеха лягушатников было то, что они использовали тактику, которую Голицын называет «трусливой». Недостаточно в генерал-фельдмаршале рационализма, если он считает невозможной для чести использовать подобные тактики. А все просто: расстреливай противника издалека, пока наши орудия способны это делать из-за чуть большей дальности, ну а подходит противник — беги. Потом снова обстреливай. Ну, а догнали — стреляй «демидовками»! В чем эти пушки хороши, так картечь от них просто уничтожающая и ее может быть больше обычного.

— Есть сведения, что во время последних учений произошло сразу два неуместных события? Пушки разорвало? — я жестко посмотрел на Голицына. — Почему не пишите записку? Дело в том, что матросы не научены обращаться с пушками? В порохе? Или в плохом качестве орудий? [во времена Екатерины Великой разрывы пушек стали серьезной проблемой. Была потеря качества из-за больших темпов строительства флота].

— Прошу извинить меня, Ваше Величество. Признаться, не счел нужным, сам разбирался с данными событиями. А виновато в случившемся, скорее, качество. Пушки заказывались на заводах Петра Ивановича Шувалова, нынче у Никиты Акинфеевича Демидова. Качество стало лучше! — отвечал Голицын.

— Михаил Михайлович, Вы не скрывайте от меня проблемы… Даже, если они связаны с Демидовым. Пусть мы и приятельствуем с Никитой Акинфеевичем, но и он не может поставлять на флот плохие пушки, — сказал я.

— Простите, Ваше Величество… — Голицын чуть замялся. — Как сенатор и член Государственного Совета… я могу спросить… вы, как и Елизавета Петровна, не станете учинять казни?

— Не видел ранее в Вас, генерал-адмирал, столько смущения, — я усмехнулся. — Если для государства может быть прок от помилования, оно последует. Это так же с тактикой, кою Вы называете «трусливой». Если подобный бой сохранит людей и корабли, то его нужно провести, пусть и по трусливому плану. И вообще, Михаил Михайлович, Ваш император голоден и готов испробовать матроской еды.

— Ваше Величество, может, все же офицерской? — улыбаясь, спросил Голицын.

— Давайте, что имеется! Чай не сильно объем Вас? Да с такими деньгами, что Вам в адмиралтейство предоставляются, не должен. Уже миллион с половиной!.. — сказал я и направился в сторону возвышающегося исполина — линейного корабля «Слава Лепанто» [во времена царствования Елизаветы Петровны финансирование флота уменьшилось с 1,2 млн до 580 тысяч].

Во время обеда в офицерском собрании в компании десяти старших офицеров, я увидел, как к причалу чуть вдали от верфей подходит явно военный корабль. Сердце забилось. Я ждал сообщений с фронта и подумал, что именно этот корабль и принес те самые новости. И именно такой, по своему типу, наиболее быстрый фрегат мог быть отправлен с сообщением.

Но, нет! Это прибыл Брокдорф. Датчане отказались влезать в европейскую свару, несмотря на все посылы и уговоры. Мало того, Фредерик V настоятельно простил прекратить заход русских кораблей в Киль. Не король-алкоголик просил, конечно, а его министры, но от этого не легче.

Я не помнил, какой вклад в иной истории внесли союзники России датчане во время Семилетней войны. Ничего не помню. Наверное, это потому, что они ничего и не делали. Отличная позиция «хатаскрайников»! Но, нет, такие союзники России не нужны! Нельзя допускать того, чтобы союзники проводили двойную политику, как, к примеру, Франция во время русско-японской войны. Они не хотят, чтобы русские корабли заходили в Киль? Город, который по соглашению во взаимном управлении? Какие там острова можно оттяпать у Дании?

Но вместе с тем, нельзя нагрубить датчанам, поддаться эмоциям. Иначе русские корабли не смогут проходить Датские проливы. Но союзники даже не обозначили свою позицию и по морскому движению. Англия весьма вероятно может войти в Балтийское море.

Так что пугать, угрожать! Я не видел иных вариантов воздействовать на Данию. Потому Брокдорфу тут же были даны инструкции, суть которых заключалась в том, что Российская империя понимает чаяния датчан по недопущению русских кораблей в Киль. Потому постарается зайти в город по земле. Это мало что даст, но при условии успехов русского воинства заставит датчан пересмотреть отношение к войне и своему участию. И нужно отправлять Брокдорфа обратно в Данию, уже не надеясь на что-то. Так, дабы обосновать вероятное обострение с этой страной. Поводом обязательно станет Киль. Первоначально совместное правление этим городом было миной замедленного действия. Посмотрим, может еще и взорвется.

Вот с таким дурным настроением, я ехал в Зимний дворец, новый, большой и помпезный. Нужно успокоиться и встретить канцлера и Померанцева.

— Ваше Величество! — на пороге дворца меня встречала Екатерина.

— Ваше Высочество! — ответил я любезностью, хотя хотелось послать всех и вся. — У Вас ко мне дело? Или так? Гуляете?

— Трудный день? — участливо спросила жена.

Нет, нужно найти себе непритязательную женщину. Организм сходит с ума.

— Новости не лучшие! А у Вас есть, что доброе мне сообщить? — спросил я, и не дожидаясь ответа, направился внутрь дворца.

— Да! — говорила мне в след Катерина. — Через месяц наметили открытие Царскосельского лицея, а так же я нашла учителей для пяти школ и строения под них.

— Молодец, — обронил я, не оборачиваясь.

— Петр! А это правда, что тебе привезли голову прусского генерала? — не унималась Катерина.

Я остановился, начал поворачиваться, от чего нога отозвалась болью.

— Да! И Катя, ты стала задавать много вопросов! — сказал я.

— Прости, я без какого умысла. Полтора месяца ни с кем не разговаривала, кроме как по делам, — винясь, отвечала Екатерина.

— Прет из тебя все-таки это… — негромко пробурчал я и пошел в сторону своего крыла во дворце.

Да! Голову доставили. Это называется «язык мой — враг мой». Сказал, не до конца продумав последствия, вот и притащили голову Зейдлица, а я, как честный государь, собираюсь выплатить обещанные деньги, за которые можно построить три линейных корабля. Вот так не просчитал я русской смекалки и вот этого самого фатального «авось», который подвигает некоторых на безрассудные подвиги.

Теперь в Европе будет очередной скандал, все станут обсуждать: русский император — варвар. Но из всего нужно пытаться получить выгоду. Может объявить за каждого прусского генерала награду? Пусть оглядываются и боятся. Или на самого Фридриха. Вот «великий» понервничает!..

Ну, а пока нужно в газетах написать, что, мол, государь держит свое слово, и отмщение началось. Были бы сведения, что творится в Курляндии…

— Ваше Императорское Величество! — поздоровался первым канцлер Российской империи Иван Иванович Неплюев.

Примеру второго человека империи последовали Савелий Данилович Померанцев и Иван Фомич Кольцо.

— Полно те! Я хотел бы сегодня ужинать с друзьями и людьми, которых считаю соратниками, — сказал я и рукой пригласил за стол.

Сегодня, кроме всего прочего, была некоторая проверка лояльности и для канцлера. Я никогда не замечал за Неплюевым спесивости, чванства. Но тут лично канцлер сидит за одним столом с, казалось, худородным дворянином Померанцевым и казаком безродным Кольцо. Но канцлер пока не проявлял пренебрежения.

— Савелий Данилович и ты Иван Фомич пойдите в соседнюю комнату ненадолго, там испробуйте напитков, мне нужно с Иваном Ивановичем переговорить, — сказал я, и Померанцев с Кольцо вышли.

Дождавшись ухода двух своих гостей, я обратился к канцлеру:

— Иван Иванович, из меня ранее хотели сделать куклу. До того Шуваловы, после Бестужев, заговор плели Разумовские, — я пристально посмотрел на Неплюева. — Божием проведением и моей волею они уже не у престола. С чего же ты начинаешь службу мне?

— Простите, Ваше Величество, не понимаю о чем дело? — выразил недоумение канцлер.

— А давай по порядку, — сказал я и удобнее сел на стуле, потянув болезненную ногу. — Никита Панин, твой тесть… Отчего он уже рассчитывает стать вице-канцлером? Далее, твой зять Михаил Киприянович Лунин. Есть нарушения в делах Вотчиной коллегии, кою он возглавляет. Я не против сего мужа, но и прикрывать дела его ты не можешь. Отступись, Иван Иванович! Я не стану карать мужа твоей дочери, он разумник, а такие нужны, дело вотчин — важное для России. Иного твоего зятя Воина Яковлевича Римского-Корсакова я и сам измышлял повысить в чинах. Не против я и того, чтобы сын твой Николай Иванович стал подполковником и возглавил Оренбургский край после того, как ты уехал оттуда.

— От Вашего Величества ничего не сокроется, — сказал Неплюев, смотря прямо мне в глаза.

— Сподвижники, но не цензоры мне нужны, Иван Иванович. Нет у меня людей столь достойных, коим ты являешься. Так не нужны нам разлады, — сказал я, не отводя взгляда от Неплюева.

— Я все уразумел, государь, — канцлер поклонился.

Естественно, я не оставил без внимания родственников нового канцлера. Неплюев становится вторым человеком в империи и всякого рода кумовство и протекции мне были не нужны. Только дело, исполнительность и работа!

— Об этом я все сказал, но следует и об ином поговорить, — я налил себе вина и рукой предложил то же проделать и Неплюеву. — Два великих преобразования впереди. Мы уже говорили об изменении деления в империи. Так вот, пора это начать проводить в жизнь! Всю державу следует поделить на сто губерний, может меньше, но с американскими территориями обязательно. Четыре-пять губерний объединить в генерал-губернаторства, где генерал-губернатор будет представлять волю императора, но иметь много возможностей. Жду проекта. Так же жду проекта о создании Кабинета Министров, где каждый министр будет держать отчет за свое направление работы. Коллегии упразднить. Готовьте так же проект о включении Константинополя и проливов в состав Российской империи. Нужно проработать отношения с европейскими державами и ответы им на наше взятие Царьграда.

— Хорошо, государь, все сделаю. Еще нужны будут частные обсуждения, чтобы понять сущность нововведений. Но, будет ли мне уместно спросить, почему сегодня ужин с этими господами? — канцлер посмотрел в сторону двери.

— Присмотритесь, Иван Иванович, к Померанцеву. Мне он кажется добрым малым, из которого выйдет хороший управленец. Подучи его, прошу! Ну и я назначу Савелия Даниловича министром развития Сибири и заморских территорий. Назначу на три-пять лет, после хотел бы видеть рядом с собой, если правится.

— Учить его быть канцлером? — догадался Неплюев.

— Пока Господь не пошатнет Ваше здоровье, Вы останетесь уже не канцлером, а Первым министром и управлять будете министерствами, — сказал я и улыбнулся. — Ну, а сейчас присмотритесь к Померанцеву, казаку так же. И давайте уже ужинать!

* * *

Дарданеллы

12 апреля 1752 года

Высадка десанта сразу не задалась. Туркам удалось ночью подвести две плавающие батареи к берегам, напротив которых были русские военно-транспортные корабли, поддерживаемые двумя линкорами.

Началась контрбатарейная борьба, в ходе которой удалось потопить плавающие батареи, на которые, как стало очевидно позже, турки не особо надеялись в деле потопления русского флота. Эти баржи стали искусственным препятствием на фарватере входа в бухту, где и предусматривался десант. Русским кораблям пришлось обстреливать турецкий берег на пределе дальности полета ядер, потому эффективность артиллерийской поддержки резко упала. Вместе с тем, искать иное место для десанта было некогда, тем более, когда на европейском берегу Дарданелл уже шел бой на земле.

Лодки с русскими пехотинцами устремились к берегу. Этих ребят в разговорной речи все называли «морскими пехотинцами», пусть официально такого наименования не было. Но и не был отменен указ Петра Великого о создании такого рода войск.

Упорно, под огнем турецких пушек, которые были замаскированы в камнях и растительности на берегу, русские шли на приступ берега. Вражеские ядра, несмотря на то, что стреляли не более четырех неприятельских орудий, то и дело, но попадали в русские ялы, потопляя одни, когда иные, не останавливаясь, шли к берегу.

Ценой немалых потерь удалось взять турецкий берег под свой контроль. В какой-то момент турки просто отступили, уничтожив свои же орудия.

Впереди была крепость Чанаккале и подполковник Никольский понимал, что только ценой больших потерь возможно взять эту твердыню.

Дождавшись, пока на берег не выгрузят десять корабельных орудий и разобранные телеги, Никольский скомандовал выдвижение. Солдаты сами тянули орудия, напряжением сил, на грани возможностей. Однако, без артиллерии, было просто невозможным идти к крепости. Благо, что корабельные орудия были облегченными, брали небольшие пушки.

В это же время генерал-майор Москвин более успешно продвигался к крепости Килитбахир, не встречая серьезного сопротивления. Если бы оба командира могли переговорить, то они бы поняли, что турки сделали упор на удержание именно Чанаккале, которая была более укрепленная, а сил, чтобы удержать все твердыни, было мало. Однако и в Килитбахире были еще орудия и три сотни янычар, которые собирались сражаться до последнего.

Под звуки боя на земле, в узкий проход Дарданелл входил русский флот. Впереди шел самый вооруженный линкор, имевший на борту шестьдесят восемь пушек. Сразу же начались артиллерийские дуэли, где более оснащенный русский линейный корабль показывал свое преимущество в количестве орудий. До пушек крепостей оставалось еще четыре версты, поэтому те немногочисленные вражеские орудия, стрелявшие из турецких фортов, быстро подавлялись залпами из русского корабля.

Скоро форты были взяты русским десантом, действующим синхронно с флотом. Но то форты, не крепости!

При подходе к самому узкому участку Дарданелл, линкор опередили два брандера, которые под шквальным огнем устремились в сторону турецкого линкора, который перегородил проход в проливах. Ни один брандер не достиг цели и все они были потоплены.

Русский линкор пошел на таран… Вероятно, далеко не самое мудрое решение, но развернуться в проливе было невозможным, а оставаться под огнем артиллерии так же губительно. Только вперед! А впереди турецкий корабль. Столкновение было катастрофичным для двух кораблей. Еще до того, как состоялся таран, русский линкор получил три очень чувствительных попадания в нос, но смог пробить брешь во вражеском корабле. Вместе с тем турки не собирались сдаваться, а быстро перебегали на русский корабль, где разгорелась бескомпромиссная схватка.

Русский фрегат в это время хотел прийти на помощь линкору, но, огибая место морского сражения, сел на мель и превратился в отличную мишень для турецких артиллеристов. Началось еще одно сумасшествие, когда русский фрегат не захотел быть безответно уничтоженным. Пушки с корабля палили на раскол стволов. Впрочем, одно орудие из двадцати пяти, действительно раскололось и убило трех стоящих рядом матросов.

Юнга, пятнадцатилетний парень, Никита Светлов, так старался быстрее приносить мерные мешочки с порохом из крюйт-камеры, что образовалась дорожка из пороха, который высыпался при спешке и беге. При разрыве ствола пушки эта дорожка загорелась и огонь быстро, пока моряки отходили от взрыва, добрался до порохового склада.

Фрегат «Морской охотник» перестал существовать.

Бой на линкоре так же заканчивался. Да! Русские победили. Но сейчас элементарно не было людей, способных продолжать эффективный обстрел турецких крепостей.

В это же время в пролив уже вошли два линкора и один фрегат. Однако, скученность получилась такой, что пришлось ставить корабли на сцепку, бросать якоря и использовать линкоры и фрегат в качестве артиллерийских платформ.

Теперь, после потопления турецкого линкора и взрыва русского фрегата, даже при условии захвата крепостей, было сложно пройти в проливе. Образовалась ловушка. Если бы только турки имели в своем распоряжении больше артиллерии и опытных топчу, то Дарданелльская операция уже могла закончиться бесславно [похожая ситуация случилась во время Первой мировой войны, когда англичане потерпели поражение при попытке захвата Дарданелл].

Умирали русские пехотинцы, уже вскарабкивающиеся на стены Чанаккале и Килитбахира, взяты иные прибрежные форты и османам ничего не оставалось, чтобы перенаправить часть своих пушек на наступающие колонны русских пехотинцев и егерей. Это в некоторой степени оставляло шансы для кораблей под Андреевским флагом прожить дольше.

Раненный в ногу и руку подполковник Никольский до последнего был на острие атаки, казалось, не замечая ранений. Он вел своих солдат в тот самый последний и решительный бой. Возможно, только пример командира еще поддерживал боевой дух и не давал место малодушию в сердцах русских солдат. И вот, когда уже начинался бой на стене Чанаккале, когда, Мирон Иванович, казалось, находился в безопасности, вражеская пуля попала в голову бесстрашного командира и прервала его жизнь. Солдаты дрогнули…

— Стой, ребята! — прокричал полковой протоиерей Трофим Егорович Куцинский. Православный священник взял в руку крест, демонстрируя его бегущим русским солдатам. — Вот ваш командир! [описывается подвиг священника при штурме Измаила, имя не изменено]

Солдаты, которые уже, казалось, покорились страху, стали разворачиваться и изумленно смотреть, как протоиерей Трофим бросился в сторону крепости. Один, два, десять. Уже сто и больше солдат развернулись и, преисполненные решимости, бросились на стены Чанаккале. Они умирали, может еще больше, чем до того. Крест священника уже остановил одну пулю, но крепость была обречена пасть под напором русских солдат.

Теперь дрогнули турки. Воины умирающей Османской империи пытались сдаваться в плен, но русские солдаты и немногочисленные офицеры уже не замечали проявлений покорности. Все защитники крепости были уничтожены.

Когда янычары, что малым числом обороняли крепость Тилитбахир, увидели, что твердыня на другом берегу осветилась русским флагом, они, понимая безысходность, собрали весь оставшийся пороховой запас, подорвали и себя и часть крепости. Немало русских солдат, ведомых генерал-майором Москвиным, оказались в эпицентре взрыва и отправились на суд Божий.

Формально пролив Дарданеллы был взят. Дальше были только немногочисленные форты, которые, как показала разведка, проделанная шлюпом «Отважный», либо были лишены артиллерии, либо она была столь незначительной, что даже шлюп, имеющий на вооружении только двенадцать орудий, смог подавить вялое сопротивление.

Мартын Петрович Шпанберг хотел застрелиться. Он потерял почти весь десант, выживших из почти четырех тысяч солдат и офицеров было не более семи сотен, все старшие офицеры пали в бою. Потеряны три линейных корабля, два фрегата и два брандера. В проход в проливах может протиснуться только малогабаритное судно, а на расчистку фарватера понадобится время. Пусть задача и решена, но такая цена сродни Пирровой победе.

Глава 4

Восточная Пруссия

20 апреля 1752 года

Петр Семенович Салтыков был недоволен тем, что обстоятельства, как и воля императора, вынуждают его поспешать. Российское общество будто в одночасье сошло с ума, требуя решительно и жестоко покарать тевтонов за их дерзость и зверство. Все требуют вражеской крови. Вместе с тем, крикуны, крайне критично отнесутся к любому поражению. А при спешке и неподготовленности, с таким серьезным противником, как Пруссия можно и проиграть не только сражение, но и войну.

Собранный у Риги корпус в пятьдесят тысяч солдат был явно несбалансированным. Чего было действительно немало, так это пушек. Салтыков уже привык воевать в условиях, когда русская артиллерия была представлена большим количеством орудий. Сейчас же у него в наличии всего сто двадцать пушек. Еще лет пять-шесть назад генерал-фельдмаршал мог считать такое количество орудий более чем достаточным, а, с условием еще и качества пушек, так и вовсе артиллерия могла казаться избыточной. Сегодня, нет! Этого мало для реализации большинства тактических приемов, которые уже становятся характерными для русской армии.

Однако, ощущался существенный дефицит и в кавалерийский частях. Даже иррегулярные войска, к многочисленности которых Петр Салтыков привык во время сражений в Молдавии, были представлены всего двумя полками, один из которых был казачий, второй представлял сборную «салянку» из ранее разрозненных отрядов калмыков, башкир и кайсаков. Не смотря на то, что, казалось, русское общество во всеобщем порыве собирало провизию и фураж для армии, всего нужного для большого корпуса было явно недостаточно. А то, что организация корпуса была большей частью стихийной, сыграло не лучшую роль в боеспособности.

Уже делаются попытки комплектования армии военного времени и армии мирного периода. Пока только эксперименты, когда из полка должна вырастать дивизия, из дивизии — корпус. Должны привлекаться резервисты, которых пока мало и большинство расположены в Новороссии и в Крыму. И Салтыков увидел перспективу подобного формирования армии, эта система явно была лучше, чем нынешняя. Сейчас же в назначенное место приходят отдельные полки, которые сбиваются в дивизии, часто несбалансированные. Толком никто не проводит работы по боевому слаживанию, поэтому на поле боя часто может возникнуть недопонимание. В условиях же необходимости отработки тактических приемов, особенно при взаимодействии с артиллерией, новая тактика сходит на «нет».

8 апреля 1752 года русское воинство выдвинулось из Риги, Пскова и Ревеля. Зима уже сдала свои права, но промозглый ветер, практически непрекращающиеся дожди, делали и так труднопроходимые болотистые дороги сплошным месивом. Поэтому ни о каком быстром марше речи не шло. Задача стояла уменьшить рост санитарных потерь, так как лазареты были переполнены и простудившимися, и теми, кто маялся животами.

— Юрий Юрьевич, — обращался Салтыков на военном совете к своему заместителю, генерал-поручику Броуну. — Прошу вас прекратить столь часто использовать фельдъегерскую службу в своих больше личных нуждах.

— Ваше Высокопревосходительство! Я только лишь хотел предложить императору направить меня в австрийские войска для согласования.

— Вы считаете, что наш император не рассматривает возможность согласования действий с союзниками? Или, генерал-поручик, вы так спешите в гости к своему племяннику фельдмаршалу Максимилиану Улиссу Броуну? — сказал Салтыков и пронзительно посмотрел на своего заместителя. — Вы мне нужны для иного! Именно вам, Юрий Юрьевич, я поручаю взять Мемель. Через 6–7 дней согласно плану должен подойти наш флот к этому городу и начать его обстрел.

— Ваше высокопревосходительство, позвольте поинтересоваться, почему я только сейчас узнаю о сих планах? — возмутился Броун.

— Тайна, — коротко и сухо ответил Салтыков.

— Я выполню любой приказ, — сказал генерал-поручик и щелкнул каблуками.

— Я в этом не сомневаюсь, тем более, что одна из колонн шла от Либавы к Мемелю, и защитники крепости уже заперты внутри. Так что осада Мемеля началась. Вам предстоит подвести достаточное количество артиллерии, чтобы принудить город к сдаче, — сказал Салтыков.

— Почему нельзя было начать осаду Мемеля раньше, оставив там часть пушек, — недоуменно спросил генерал-поручик.

— Юрий Юрьевич, — Салтыков позволил себе улыбку. — Кто ж знал, что нас не станут встречать на Немане, речка-то, пусть и не сильно разлилась, но все ж поймать на переправе было бы самым удачным решением для пруссаков. И вот в этом случае те пушки, что нынче отправятся под Мемель, могли бы кровушки попить вражеской и здесь, на переправе.

— А вы уверены, что неприятель не станет атаковать нас? — спросил Броун.

— А я ни в чем не уверен! Переправа только началась, и вы об этом знаете. Ваша пехотная дивизия первая должна будет вступить на западный берег реки, — сказал Салтыков.

— Вы меня лишаете одной из дивизий? — с нотками обреченности спросил Броун.

— Юрий Юрьевич, будет чрезмерным и расточительным выставлять против полутора тысяч гарнизона Мемеля войско в тридцать-сорок тысяч. Там уже три наших полка перерезали дороги и осадили Мемель, так, что одна дивизия с приданными сорока орудиями и полком уланов — это более чем много.

Генерал-фельдмаршал Петр Семенович Салтыков собирался отобедать и принять лекарства. В переходе Салтыков, как и многие русские солдаты, простудился, ничего серьезного, но головная боль, насморк и ломота в теле не позволяли работать с полной самоотдачей.

— Ваше превосходительство, срочное донесение, — сражу же, как только вышел генерал-поручик Броун, вошел адъютант Салтыкова.

— Ну, чего ждешь, Алексашка?

— Простите! Высланные к Тильзиту казаки сообщили о приближении кирасиров и драгунов неприятеля, — доложил адъютант.

— Прикажите переправившимся войскам не выдвигаться вперед и изготовиться к отражению атаки. Сколько вообще неприятеля?

Салтыков забыл о головной боли и стал собранным и решительным.

— Предполагается до десяти тысяч, — ответил адъютант.

Петр Семенович Салтыков нечто подобное и предполагал. По крайней мере, он так бы и поступил, обязательно пощипал неприятеля на переправе. Командующий русскими войсками знал, что Фридрих находится на границах западной части Силезии и Богемии. Прага оккупирована прусскими войсками, но король Пруссии то ли не решился идти на Вену из-за того, что дорогу к австрийской столице прикрыл корпус австрийца-фельдмаршала Броуна. Того самого племянника русского генерала. Помогает Броун еще один австрийский корпус фельдмаршала Дауна. Возможно, Фридрих посчитал нужным поспешить в австрийским Нидерландам и к Ганноверу. Что именно будут предпринимать французы, Салтыков не знал, но, наверняка, генералы Людовика XV уже должны действовать. А Фридрих будет противодействовать франкам.

Удар прусской кавалерии оказался существенным. Если бы не разведка, то пруссакам удалось скинуть русских в воды разбившегося Немана.

Русская дивизия, которая уже практически полностью переправилась через реку, приняла бой. Пруссакам не удалось опрокинуть русский авангард в реку, но и русские лишились более тысячи своих солдат, при двух тысячах раненных. Был в ходе боя и эпизод, когда отступающий русский полк попал под «дружественный огонь» артиллерии, которая стояла на противоположном берегу.

Неприятным открытием для Салтыкова стало то, что прусские кавалеристы имели многозарядные пистоли, по примеру тех, что уже использовали русские во время турецкой компании.

Ранее было принято решение, что использовать в войне с пруссаками револьверы, опрометчиво. Пруссия имеет высокую культуру оружейного производства и прусские ремесленники быстро смогут повторить русское оружие. Потому, кавалерийские части императорской армии должны были получить револьверы на последнем этапе войны, или в случае существенных сложностей при ведении военной компании.

Пруссакам удалось сделать реплики многозарядного пистоля и теперь русские пехотинцы испытали на себе губительное воздействие злого оружия. Потому и потери были сравнительно высокими. П прусские кирасиры расстреливали полный барабан, а уже позже брали дезориентированных русских на клинки.

После атаки при переправе через Неман, следующее сопротивление Салтыков встретил при подходе к Тильзиту. Там не более пяти тысяч пруссаков, используя грамотно выстроенные укрепления, три дня сдерживали русские атаки, а после отошли [Семилетнюю войну часто называют «первой окопной», фортификационные сооружения использовались всем сторонами конфликта].

Сам же Тильзит был русскими взят почти без боя, но гарнизон города, как и немало его жителей, пошли на соединение к корпусом прусского фельдмаршала Левальда.

Салтыков, выдвигаясь в направлении на Кенигсберг понимал, что уже не имеет существенного преимущества перед менее чем тридцати тысячным прусским корпусом. Вместе с тем, если ждать Фридриха и затягивать компанию, то она будет русскими проиграна. Нужно было сражение. Кроме Левальда некому больше защищать «Город королей».

20 апреля 1752 года русская армия, ставшая уже по численности скорее корпусом, в сорок две тысячи штыков и кавалерии, подошла к берегу реки Ауксины у села Зиттенфельде. Чуть в стороне, в четырех-пяти километрах была деревня Гросс-Егерсдорф, что находилась в междуречье рек Ауксины и Прегель. Салтыков посчитал, что располагаться на мене выгодных позициях у Гросс-Егерсдорфе нельзя, несмотря на малое пространство для маневра прусской кавалерии. Русский генерал-фельдмаршал был уверен, что в междуречье разлива рек можно только обороняться, так как элементарные фортеции неприятеля не позволят развить наступление.

— Вышлите все возможные дозоры и казаков-пластунов. Мне нужны сведения о расположении неприятеля! — приказал Салтыков.

Слишком мало оказывалось в подчинении Петра Семеновича иррегулярных войск, чтобы рассчитывать на достоверные сведения о противнике. Командующего не покидало ощущение, формирующее понимание, что он поспешил выступить. Нужно было подождать, доукомплектоваться, провести боевое слаживание. Но общая атмосфера в Российской империи гнала генерал-фельдмаршала вперед.

* * *

Черногория

18 апреля 1752 года

Степан улыбался и смотрел на более, чем странного, человека сидящего напротив. Перед ним, связанный, на лавке сидел невысокого роста человек, чернявый, с выразительным носом и натруженными руками.

— Так, кто ты? — спросил Степан, продолжая ухмыляться.

— Я ампиратор всероссийский Петр Второй Алексеевич, — гордо ответил самозванец.

Степан был направлен в Черногорию и Сербию командовать отрядом казаков и людьми Тайной канцелярии. Задачей было поднять славян на массовое восстание. Еще раньше три корабля русской эскадры в Средиземном море передали немало вооружения и порохового запаса вероятным борцам за сербскую независимость. Делали это скрытно, чтобы ни черногорские власти не прознали, ни венецианские соглядатаи, ни, уж тем более, турецкие шпионы. Уже в горах Черногории сформированы шесть отрядов свободолюбивых сербов, но были там и хорваты, и боснийцы. И черногорцы имели представительство, многим не нравилось засилье Венеции в их стране, в которую черногорцы таким напряжением сил не впускают турок.

И тут, когда уже планировалось начать вхождение на территорию Сербии и Боснии для поднятия восстания, в черногорском городе Катар появляется некий плут, представившийся императором всероссийским Петром Вторым [отсылка к реальной истории про самозванца Стефана Малого, представившегося в Черногории Петром Третьим].

Этот самозванец рассказывал всем вокруг, что он прибыл в Черногорию для того, чтобы лично спасти братский народ и не позволить туркам накинуть ярмо на свободолюбивых черногорцев. Фантазер повместно доказывал, что он на самом деле не умер от оспы или от какой иной болезни, а всего-то сбежал, не желая жениться на дочери князя долгорукого. А чтобы России не оказаться без императора, Долгоруковы и другие русские вельможи инсценировали погребение Петра Второго.

Степан поражался, как могут люди верить в такую небылицу! Поражало еще и иное, насколько самозванец, являвшийся явно черногорцем или сербом, знает о раскладах русской политики, как после смерти Петра Алексеевича, так и нынешние. Сидящий напротив человек потому и получил по своему нерусскому лицу хлесткий удар, что называл нынешнего императора менее достойным трона, чем он, якобы, Петр Второй. Также самозванец называл всю линию от Екатерины Первой поганой и недостойной власти.

Степана остановило от смертоубийства только то осознание, что к этому самозванцу прислушиваются немало знатных людей и в Черногории, и в Сербии. Именно с его именем на устах мужчины берут вилы и прибиваются к партизанским отрядам по всем северным Балканам.

— И что мне с тобой делать? — спросил казачий атаман, друг российского императора, лучший рукопашник после смерти Кондратия Пилова.

— А ты иди ко мне на службу. Хошь генерал-фельдмаршалом или… — самозванец задумался. — Нет! Канцлера я уже пообещал дать одному почтенному господину.

— Ха, ха, ха. — искренне рассмеялся Степан и только через минуту, отсмеявшись, продолжил разговор. — Значит, так! Убивать я тебя не стану, хулу возводить на нынешнего императора ты прекращаешь! Я признаю, как это сделает и русский представитель в Черногории, что ты действительно можешь быть, а можешь и не быть императором. Назовись ты хоть кем, но если сие поможет делу, я готов стерпеть [в реальной истории русский представитель очень уклончиво не опроверг происхождение Стефана Малого, что способствовало росту сопротивления туркам]. Я буду при тебе, можешь звать меня генералисимусом, но, как только дело сладится, и Черногория с Сербией станут свободными, ты исчезнешь.

Лицо самозванца потускнело и стало выражать страх.

— Да, не бойся, я убивать тебя не стану! Такие малые, но деятельные люди моему императору пригодятся, — вновь рассмеялся Степан и достал нож.

Поигравши на нервах самозванца, который остро реагировал на клинок в руках Степана, казак разрезал веревки на руках «ампиратора» и предложил вина. Предстоял более детальный разговор.

— Значит так, ампиратор! — Степан улыбнулся. — Готовишь воззвание к сербскому народу, где говоришь о том, что… передашь свою власть законному наследнику сербского престола, сыну брата твоего императора Петра III Федоровича, Милошу Петровичу Романову-Обиличу. Пока тот младенец и воспитывается у отца в Петербурге, ты, плут этакий, самозванец, будешь волю его представлять.

— А что после? — спросил мнимый Петр Алексеевич.

— А после, как дело сладишь. Мне так все равно кто ты там, Россия далеко, а моя пуля близко. Для государя ты не опасен. А тут сослужить добрую службу можешь и России и Сербии. Людей нужно подымать, русский император рядом, уже, может быть и под Константинополем.

— Я понял. И что я получу взамен? — уже без нотки боязливости спросил самозванец.

— Экий плут! — Степан рассмеялся. — Многое получишь! Вот гляди: я тебя не придушу — это раз, не пристрелю — это, стало быть, два. Не скину с горы…

— Я понял. Но кроме страха за жизнь человеком двигают и иные мотивы, — философствовал самопровозглашенный русский император.

— Разумник выискался! Серебра получишь, признание от русской миссии и от меня лично. От императора не жди ничего! — Степан жестко посмотрел на своего пленника. — И гони прочь венецианцев. Не нужны они нам!

* * *

Калифорния. Петрополь

20 апреля 1752 года.

Митрофан Никитич Горбатов не долго пробыл главой Петрополя. Его, как специалиста, забрали в новую русскую миссию, которая должна была основаться сильно севернее Калифорнии. Там земледелие могло стать более привычным делом, так как климат был понятен для русского человека. Ну а самую разросшуюся русскую миссию возглавил Печнов.

Наум Никифорович Печнов после отъезда Горбатова стал главой даже не города, а уже выстраивающейся агломерации. Вокруг Петрополя уже четыре поселения, специализирующихся на сельском хозяйстве, и одно, которое условно можно считать производственным. Первое время после отъезда Савелия Даниловича Померанцева, чуть позже и Митрофана Горбатова, Печнов проклинал их всех скопом. Следующие недели взывал к Божьей помощи, ну а после освоился, и даже ему стала нравиться работа и власть над людьми.

В целом, в Калифорнии в русской миссии все шло неплохо. После того нападения, были только две незначительные стычки с индейцами и прогнаны три монаха-иезуита, которые то ли шпионили, а, может, и, действительно, так далеко от своей миссии заблудились.

Но это все произошло уже настолько давно, что и было забыто. Время в Петрополе текло как-то быстро.

Вообще складывалось впечатление, что католическая церковь не оставила без внимания эти земли. Наум Никифорович не знал, что еще до начала большой европейской войны всем колониальным державам были разосланы реляции о том, что впредь Россия считает своими даже не колониями, но землями, Калифорнию и все западное побережье Тихого океана вплоть до Аляски. Испания и Англия, в меньшей степени Франция, было возмутились подобному стечению обстоятельств, но в условиях международного напряжения преждевременно ни одна из держав не хотела обострять и без того сложную конфигурацию политических сил. Теперь же все стало на круги своя и Англия в состоянии войны, а Испания косвенный, но через союз с Францией, партнер России. Однако, об этом Печнов еще не знал, иначе мог уже начать приготовления к вероятному противостоянию. Наверняка Англичане могли попробовать либо захватить, либо ослабить Россию в Калифорнии.

Проблемы, с которыми не довелось столкнуться Померанцеву, буквально через три недели, как первый глава Петрополя уплыл, во весь рост коснулись Печнова. Дело в том, что началась эпидемия кори, и болели не европейские переселенцы, а в основном индейцы [проблема переносимости европейских болезней была актуальна для индейцев и в описываемом периоде, и позже]. Наум Никифорович при первом же заболеваниями ввел жесточайшие карантинные меры, которые вызвали недовольство не только среди индейцев, но и всех поселенцев. Все службы, все работники мастерских были посажены под домашнюю изоляцию с патрулированием улиц и поселений казаками и военными. Ни одного чужака-индейца не пускали на, пока еще условную, территорию русской колонии. Только помощь вождя кашаев Маковояна позволила избежать реальных бунтов. Однако, через две недели после того, как произошел последний случай заболевания, карантинные меры начали ослабляться. Теперь выработалась система, по которой новые поселенцы прежде, чем вступить на территорию города либо иного поселения две недели проводят в изоляторе, где происходит в том числе обработка их одежды, как и всех вещей. Пребывающие животные также некоторое время не допускаются в общее стадо.

Русская миссия, благодаря опыту общения с кашаями начала пополняться и представителями других индейских племен. Особую активность стали проявлять, сперва опасливые, но позже более активные племена Чоченьо. И вот именно в тот день, когда вечером была намечена сходка вождей племен под общим названием «олони», прибыл военно-транспортный корабль с переселенцами. И сейчас Наум Никифорович Печнов спорил с капитаном корабля Николаем Ивановичем Кротовым.

— Николай Иванович, я ж из казаков, человек прямой, — говорил Печнов, сжимая кулаки. — Ты что мне рассказываешь? Зачем врешь?

— Охолони, господин Печнов, с дворянином разговариваешь! — вызверился Кротов.

— Так ты кого привез мне? Татарки? Да еще и страшнее ночи? Мало того, все с малыми детьми али брюхатые. Коли баб везешь, так хоть работниц, а так едоков у меня и без того хватает! — выговаривал капитану губернатор русской Калифорнии.

— Кого велено было, того и привез! — жестко сказал Кротов.

— Николай Иванович, — с нотками обречения говорил Печнов. — Да, знаю я все, чай не в полной изоляции живем, да и другие корабли хаживают. Это ты лучших людей, да добрый товар торгуешь с казачком этим, Басовым, который колонию основал на севере. Он тебе и серебро сверх положенного даст, и лишнюю шкурку подкинет, да все с банькой, да девками. Вот ты ему нормальных татарок и оставил. А мне — «на те Боже, что мне не гоже!».

— Ты говори, Наум Никифорович, да не заговаривайся, а то и на дуэль вызову! — сказал Кротов, демонстративно взявшись за эфес своей шпаги.

— А ты не пужай, и сабелькой махать я не из последних, да и шпагу осваиваю, — усмехнулся Печнов. — А ну-ка, я тебе зерна отсыплю с гнильцой, да капусты квашеной дам только по положенному, а не сверх меры, как ранее. Гляди-ка и цингой маяться станете. Ты ж пойми, Николай Иванович, мы ж единое дело делаем, и не гоже мне дурное подсовывать, да ослаблять земли калифорнийские, а казаку Басову девок добрых давать, да кабы ликом гожие были, для гарема его!

— Зря ты так, Наум Никифорович. Басов хоть и казак лихой, а толково хозяйство ведет. Он уже удумал кабы ни целый завод ставить в горах, да речку, что Волгой назвал, исследует. Но в следующий раз я тебе добрых девок привезу, — пошел на попятную капитан.

— Ты мне не девок, а мужиков привези, да рукастых! Мне стекло и кирпич делать, да дерево обрабатывать, да на реку ставить мельницы и кузницы, — Печнов улыбнулся. — Ладно, давай грузиться, да ступайте в карантинную зону. Там уже и хмельное стоит, и столы накрыты, чем Бог послал.

Даже для моряков Печнов не изменял карантинной зоны, для них был отстроен отдельный причал с гостиным двором, баньками и со срамными девками, без них моряку никуда.

А ближе к вечеру в трех верстах от Петрополя состоялось собрание многих из племен, живших в Калифорнии. Прибыли представители и от племени авасвас, и рамайтуш, и иные. Всего более пятидесяти человек. И Печнову пришлось, задушив внутреннего хомяка, изрядно потратиться на представительские расходы, но оно того стоило.

Большинство вождей или иных представителей от племен не выказали недовольство присутствием русской миссии. Часть индейцев, например, чоченьо и рамайтуш высказались за то, чтобы Петрополь принял на тех же условиях, что и племена кашаи, иные соседние роды. Главными условиями были: не грабить селения, не уводить насильно мужчин и женщин на работу, не проводить христианизацию. Пришлось уточнять, что есть такое насилие, так как Печнов уже сталкивался с тем, когда молодые люди приходили на работы в Петрополь без согласия родителей и вызывали тем самым проблемы.

Отдельно Наум Никифорович поднял вопрос о вере и образовании. Еще Померанцев выстроил такую систему, когда полноценными жителям колонии считались все, независимо от этнической принадлежности. Православные и люди, посещающие школы, как в Петрополе, так и в иных поселениях, получали статус подданных Российской империи, с некоторыми льготами и преференциями, чтобы выделить от остальных колонистов и побудить к образованию. Иные не притеснялись и были только работниками, которым в оплату шла еда, стекло, железные орудия труда, иногда холодное оружие. Несмотря на активность уже пяти православных священников насильно к принятию православия никого не принуждали, но христианский крест на шее, как и посещение школы увеличивали оплату труда индейцев.

Так что при удачном стечении обстоятельств российскими подданными могли бы стать более трех сотен тысяч индейцев Калифорнии, и на эту работу постоянно выделялось не менее двадцати процентов всех ресурсов ранее колонии, а нынче губернии.

*………*………*

Восточная Пруссия

23 апреля 1752 года

Два дня русская и прусская армии стояли друг напротив друга. Постоянно осуществлялись маневры. То русская армия попытается обойти Норкитенский лес и угрожать левому флангу генерала Левальда, то прусский подполковник Малаховский со своими гусарами ударит по замешкавшимся русским конным гренадерам.

Сложность диспозиция была в том, что генерал Левальд превратил широкое Гросс-Егерсдофрское поле, вместе с одноименной деревней, в сильнейший укрепленный район. Наступать на позиции пруссаков в этом месте было не то что не выгодным, но безумным. Потому обе стороны не решались начать активные боевые действия. Дважды пруссаки пытались поймать русских на маршах при маневрах, в один момент даже завязалась серьезная драка и Салтыков посчитал, что вот оно — сражение. Однако, как только заговорили русские пушки, прусская пехота стройно развернулась и ушла под защиту оборонительных укреплений. Русские было дело подошли к этим укреплениям, но прусская артиллерия не дремала.

— Ваше Высокопревосходительство! — обратился к командующему адъютант. — Прибыло пополнение.

— Кто? И сколько? — заинтересовано спросил Салтыков.

— Казачий полк и три сотни пластунов, — сообщил адъютант.

Петр Семенович обрадовался. Да, это не то, на что рассчитывал генерал-фельдмаршал, было бы неплохо получить, как минимум, дивизию иррегулярных войск, да еще две дивизии из егерей, гренадеров и драгунов. Но и это уже хорошо, что подкрепления доходят, тем более казаки-пластуны. Салтыков помнил, как действовали пластуны в русско-турецкой войне и три сотни таких бойцов могли многое изменить в подготовке к сражению.

— К Вам с докладом просится казачий генерал-майор Никита Рябой, — через небольшую паузу, подсмотрев в блокнот, сообщил адъютант.

— А что у казачьих генералов отчества нет? — спросил Салтыков немного раздражительно.

Он человек спокойный в мирской, не в военной жизни, но то, насколько император привечает казаков, раздражало и генерал-фельдмаршала. Ну не может вчерашний десятник, вдруг, стать генералом.

— Ну давай его сюда! — приказал Салтыков.

Через две минуты перед командующим стоял именно тот самый генерал-майор, которого, как оказалось, Салтыков уже видел и не раз во дворце и рядом с императором.

— Ваше Высокопревосходительство! — с трудом выговорил обращение Никита Рябой. — Велено лично в руки!

Казак протянул письмо, которое, незамедлительно было прочитано.

Петр Семенович с одной стороны хотел выругаться, с другой же понимал, что доля рационального суждения в повелении императора была.

Петр III писал о том, что Салтыков не должен напряжением всех сил стремится к Кенигсбергу. На усмотрение генерал-фельдмаршала оставалось решение, которое должно исходить из реального положения дел. Император предусматривал то, что магазинов в Либаве не хватил, что в Ковно только формируется запас провианта и фуража. Именно из-за недостатка последнего в армии Салтыкова так мало конницы. Потому и не следовало бы активно наступать, а налаживать больше логистику и готовится к решающим битвам.

Генерал-фельдмаршалу предлагалось закрепится на том участке, который он сочтет выгодным и ждать, пока наладятся поставки всего необходимого и сформируется новая армия. Предполагалось, что к середине лета, к Салтыкову присоединиться русский корпус и можно будет развивать сразу два направления в летней компании: на Кенигсберг и на Штеттин.

— Нет, не по чести! — с казал Салтыков, как только из палатки вышел казачий генерал-майор. — Нужно дать бой!

Утром 23 апреля 1752 года прусская армия пришла в движение. Пользуясь тем, что все Гросс-Егерсдорфское поле было ископано земляными укреплениями, генерал Левальд, начал выманивать русские силы, что бы те пошли в атаку на прусские укрепления.

Прусский подполковник Малаховский со своими «цветными» гусарами, выступил в роли затравщика. Но кто-то иной мог бы попасться на уловку, но не Петр Семенович Салтыков, который нечто подобное совершил некогда против турецкого войска. Генерал-фельдмаршал выставил по фронту лишь заслон и небольшую часть артиллерии, сам же решил атаковать менее укрепленные позиции неприятеля у деревни Пушдорф.

Вместе с тем, пруссакам удалось выманить на свои оборонительные укрепления один, единственный в русской армии, Грузинский гусарский полк, под командованием Элишера Паатовича Амилохвара. Увидев возможности удара во фланг выдвинувшимся прусским гусарам, Амилохвар, посчитал нужным этот удар совершить. И не сказать, что грузинский командир не был дисциплинированным, просто приказ только что пришел, а переводчик куда-то запропастился, вот и решил Элишер Паатович ударить по неприятелю, как это было ранее оговорено. В этом полку по-русски мало кто говорил, потому много было несогласованности [в РИ П. А. Румянцев в негативном ключе высказывался об этом подразделении, считая его самым слабым в русской армии уже потому, что командиры не знали русского языка].

Разгром русско-грузинских гусар был полным, если бы артиллеристам не удалось плотным огнем, опасным и для союзников, отсечь набирающих динамику атаки прусских кирасиров. Тем не менее, Грузинский гусарский полк после такого поражения уже не мог в том виде существовать далее.

В это же время между двумя лесными массивами, не выходя на гросс-егерсдорфское поле, маневрировали линии прусских и русских полков. Несмотря на хорошую выучку, пехотинцы под командованием русского генерал-аншефа Василия Абрамовича Лопухина, уступали в шагистике прусским гренадерам. Неприятелю, в результате продолжительных «танцев» на поле, удалось зайти косыми линиями на дивизию Лопухина. Пруссаки делали больше выстрелов, имели лучшие позиции для стрельбы и расстраивали русские линии. Разгром мог состоятся и здесь, но русская артиллерия быстро изготовилась для стрельбы и открыла навесной обстрел позиций неприятеля, благо демидовские гаубицы позволяли это делать.

Петр Семенович в это время отдавал приказ казачьему полку выдвинуться из Норкитенского леса и ударить по прусским укреплениям у Гросс-Егерсдорфа, после быстро отскочить. Какие сюрпризы при этом оставят казаки для преследователей, оставалось на откупе станичников.

А на левом фланге началось жесткое противостояние с переходом в рукопашную, где русские гренадеры были успешнее своих визави. Удар прусских кирасиров по дивизии Лопухина предрешил это противостояние и русские полки были практически смяты. Сам Лопухин в это время отважно сражался почти в полном окружении, собрав вокруг себя не менее трех сотен русских гренадеров [в РИ Лопухин погиб при Гросс-Егерсдорфе в схожей ситуации].

Удар второго казачьего полка, который был направлен командующем для купирования вероятного прорыва противника воодушевил уже отступающие русские разрозненные части и вновь началось жесткое противостояние. Именно здесь и было основное сражение, тогда как на русском правом фланге имела место быть вполне удачная для русских артиллеристов дуэль.

Генерал Левальд хотел послать на усиление своего правого фланга, где прусские гренадеры и кирасиры завязли в рукопашной свалке, драгунов, но в это время, прямо на центр гросс-егерсдорфского поля вышли русские казаки и они тащили пять пушек. Пруссаки не ожидали такой наглости, да и лес казался малопроходимым, тем более для пушек, но факт на лицо — вот он противник.

Быстро, лихо, казаки развернули пушки, но не стали из них стрелять, а подскакали к прусским позициям, используя фактор неожиданности и то, что прусские артиллеристы замешкались и не сразу развернули свои пушки по фронту. Проскакав вдоль фортеций неприятеля, казаки стали разворачиваться и уходить в лес. Как только казачий полк минул русские пушки, они громыхнули и казаки сразу же стали деловито запрягать коней, чтобы оттянуть орудия.

Пруссаки не заметили, или не придали значения действиям казаков, когда те установили не менее пятнадцати фугасов и подожгли труты. Вот и показывали пушкари, что они не успевают убежать. Русские пушки — очень лакомый трофей, за него в прусской армии обещалось огромное вознаграждение. Потому полковник, командующий драгунами не мешкая послал свои полки в погоню за казаками. Это не было нарушением плана боя, драгуны и первоначально предполагались быть использованы для того, чтобы не допустить атаку русских по центру через лес. Задачей было опрокинуть русских, если они решаться это сделать.

Драгуны имели не самых лучших лошадей, потому не могли сравниться с казачьими ни в скорости, ни в выносливости. Донская лошадка — она такая, не прихотливая и выносливая. Потому то речи, чтобы догнать казаков не было, но вот русских пушкарей…

— Бах-бабабах! — с разницей в секунд десять, не больше, разорвались фугасы, посылая резвые стальные шарики кормится прусской кровью.

Казаки же, еще не запрягшие пушки, вновь развернули орудия и ударили картечью по замешкавшимся еще живым драгунам. Со свистом и улюлюканьем развернулся весь казачий полк и рванул добивать прусских драгунов. Разгром трех прусских полков был полный, особенно после того, как неприятельские пушки ударили и по своим и по казакам. Побитые, но не побежденные станичники, удалялись в лес.

К вечеру сражение закончилось. Говорят, что победителем следует признавать того, за кем осталось поле боя. Тогда русские победили, ибо прусские войска ушли из междуречья и устремились на уже строящиеся позиции в тридцати верстах от Кенигсберга.

Однако, русская армия такими силами не могла наступать. Из сорока пяти тысяч Салтыков уже недосчитался одиннадцати тысяч убитыми и раненными. Также прибыл полк уланов, которые были отправлены для сбора провизии и фуража и… они были изрядно потрепаны прусскими гусарами.

У деревни Кумелен уланы остановились на отдых, но неожиданно налетели прусские гусары и императорские русские уланы только и смогли, что бежать, бросив и обоз и потеряв убитыми своих товарищей более трех сотен. Уланы, перегруппировавшись уже было хотели отбить деревню, но столкнулись и с прусскими гренадерами и вновь понесли ощутимые потери [в РИ перед битвой при Гросс-Егерсдорфе был позорный случай бегства из деревни Кумелен, но русских конных гренадер].

Получалось, что пруссаки все же нашли резервы и сейчас корпус Левальда может восполнить свои потери. Однако, было понятным, что и пруссаки наступать не смогут. Салтыков так же не мог надеяться на скорый триумфальный парад по улицам Кенигсберга. Патовая ситуация и выиграет тот, у кого будет лучший запас прочности и, конечно же логистика. Салтыков понимал, что уже скоро он будет иметь в наличие в разы превосходящие противника силы. А пока пусть французы покажут, действительно ли они столь сильны, как об этом говорят во французских газетах.

* * *

Босфор

25 апреля 1752 года

Христофор Антонович Миних стоял на холме Юши. Сами турки терялись в показаниях, кто именно захоронен на этом священном холме. Официальная версия гласила, что это Юша ибн Нун. Генерал-фельдмаршал сомневался в том, что один из предводителей еврейского народа Иисус Навин захоронен именно здесь. Но фактом является то, что еще с античных времен холм считался священным и на нем приносили жертвы богам. И русский военачальник ощущал себя одним из тех, о ком говорят греческие легенды. Подвластно ли было кому еще лет десять назад взять Константинополь? Христофор Антонович, как никто иной знал, что это было не возможным. Но он тут, на горе Юши.

Миних должен был стоять на этом холме значительно раньше. Десантная операция у Константинополя затягивалась из-за того, что османы с необычайным остервенением, не считаясь с потерями, взяли-таки крепость Аккерман и были на подступах к Хаджибею. Героическим усилием, прежде всего, Восьмого Московского полка и приданным ему артиллеристам, удалось с большими потерями, но задержать наступление турок на Хаджибей. Для купирования прорыва османских войск Миних использовал две дивизии, которые предполагалось задействовать в десантной операции. В ходе кровопролитного сражения турки были отброшены, и Аккерман снова стар русским. Вместе с тем приходили сведения, что османские войска проводят перегруппировку, чтобы вновь идти на Хаджибей и Яссы. Разведка также сообщала, что турки стягивают все силы, которые только можно и собираются дать последний решительный бой. Вот тогда Миних долго думал и все никак не решался на авантюру, именно так выглядела в этих условиях десантная операция на Босфор. Тем камушком, которые перевесил чашу весов в пользу отправки русского флота к Константинополю, стало отсутствие возможности предупредить средиземноморский флот отложить прорыв в Дарданеллы. Курсирующие корабли русского Черноморского флота по косвенным сведениям, полученным от турецких и армянских рыбаков, которых захватили у Босфора, уже прорвались через Дарданеллы. Местные жители немусульмане охотно сообщали, что в Мраморном море находятся русские корабли, которые пытались прорваться через Босфор, но развернулись и вновь ушли в Мраморное море.

На удивление сама Босфорская операция прошла без особых сложностей. Дело в том, что крепость на европейской части Босфора Румели Хисар, пятью годами подверглась пожару и из-за нехватки ресурсов так и не была восстановлена [в 1746 году действительно горела, а другая крепость Йорос была запущена].

Произошло морское сражение, где в отчаянной атаке турки пытались… к слову, непонятно, что именно они хотели сделать. Тем составом кораблей и галер они могли только героически погибнуть, что и произошло. Но, у русских был поврежден один линейный корабль, а еще один черноморский фрегата выскочил на камни европейской части Босфора.

Героический подвиг моряков, возможно, частью и безрассудный, войдет в историю русского флота. Так, капитан корабля Отто Бергсон приказал всем раненым юнгам, корабельному хирургу, картографу спуститься на яллах и выйти в море. Сам же капитан занял круговую оборону и проложил дорожку из пороха, чтобы подорвать крюйт-камеру. Турки не преминули послать отряд к русскому кораблю, и в ходе ожесточенного боя, где не выжил ни один моряк, было уничтожено множество турецких солдат, которых и так не хватало в Константинополе.

Теперь Царьград брался в осаду, так как первая попытка сходу взять древний город закончилась многочисленными потерями в русском войске. Были перекрыты все дороги, ведущие в пока еще столицу Османской империи, возводились фортификации, направленные, как внутрь осаждаемого кольца, так и в сторону возможной атаки турок по деблокированию столицы. А корабли с русским десантом все пребывали и пребывали.

— Господин командующий! Вас спрашивает какой-то человек. Он представился Степаном, — немного сконфужено докладывал адъютант генерал-фельдмаршалу.

Странная была ситуация и то, что произошло могло сильно сказаться на карьере многих офицеров. Дело в том, что ночью у входа в шатер командующего появились пять человек, которые были незнакомы офицерам той роты, которая заступила на дежурство в центре русского лагеря, где располагались шатры высших офицеров. При этом солдаты преспокойно поговорили с пришедшими, которые представились казаками-пластунами, что прибыли после исполнения очень важного поручения. И это поручение давал лично генерал-фельдмаршал Миних.

Остаток ночи и утро представившиеся казаками спокойно провели в отдельном солдатском шатре, после их покормили. Оказывалось, что командующий решил переночевать на борту одного из линейного корабля, потому и не было Христофора Антоновича на месте. И после казаки преспокойно отправились к горе Юши, где и должен был находится командующий.

Уже после, когда произошла смена дежурных рот, офицеры стали выяснять, что это были за такие казаки. Оказалось, что никто их не знает, название полка караульные не выяснили, поверили всему на слово. Так любой мог прийти и убить генерал-фельдмаршала. Тогда солдаты роты Второго Воронежского егерского полка устремились в погоню за казаками и настигли их уже на гребне горы.

После небольшой потасовки «ночные гости» представились, но уже никто им не верил.

— Степан? — удивился Миних. — Странно… А почему не пустили?

— Так опасаются егеря. Мало чего, — стушевался адъютант.

Помощника командующего подполковника Аблазова очень, ну очень, просили прикрыть оплошность егерей. И адъютант принял решение не распространятся о нарушениях ведения караульной службы. Теперь у Аблазова в личной казне на двести рублей больше. Но подполковник боялся разоблачения, как только стало понятно, что Миних знает этого казака Степана, и подполковник сник.

— Рад встречи, Степан Емельянович! — приветствовал Миних одного из самых ближних людей императора. — Уж не чаял, ни гадал, что увижу Вас здесь!

— Проходил мимо, Ваше Высокопревосходительство! — Степан улыбнулся. — Не один проходил. Со мной пять тысяч неплохих воинов, которые готовы сражаться за правое дело и выгнать турок из Европы.

— Это очень кстати! Признаться, я не уверен в том, что нам удастся быстро взять Константинополь, — Миних развел руками. — Посмотри на его! Величественный город!

— Нам придется это делать, господин командующий! — Степан посмотрел на вид окрестностей Константинополя. — По моим данным турки срываются с мест, собираются двигаться от Измаила напрямую к Константинополю. Если город не взять в ближайшие два-три дня, уже скоро мы встретимся с атакой с двух сторон явно превосходящего числом противника.

— Думаете я этого не понимаю? Мы входили в город. На улицах баррикады, стреляет каждый угол. Свое преимущество в силе оружия мы не можем использовать, — досадовал командующий.

— Отдайте в мое подчинение всех казаков-пластунов, лучших егерей. Дайте два дня и готовьте штурм, — Степан жестко посмотрел на Миниха, поймав на себе не менее суровый взгляд.

Мужчины «бодались» взглядами, но в итоге, Степану пришлось сдаться. Казак рассчитывал, что его близость к императору и в этот раз поможет, но Миниха он не продавил.

— А теперь, казак Степан, — сказал генерал-фельдмаршал несколько в уничижительной форме. — Рассказывай свой план! Я уже понял, что ты хочешь создать штурмовые плутонги. Как видишь, Степан Емельянович, я так же немало разговаривал с императором и понял твою задумку. Но успеется ли?

— Простите, Ваше Высокопревосходительство, за дерзость! — повинился Степан.

— Полно-те, идем пить кофе и сразу же за работу! — повеселевшим голосом сказал командующий. — Чего нам горевать? Как там вы, казаки, говорите: двух смертей не бывать, а одной не миновать? Будем думать, как нам в ближайшие две недели миновать той самой дамы с косой, а там, хоть трава не расти!

— Вы все лучше осваиваете русский язык! — решил польстить Степан, чувствующий некую неловкость в том, что попробовал манипулировать командующим.

— Я русский! Поверьте, уже такой русский, что страшно становится! Вот и приступ Константинополя будет истинно русским «на авось», — вздыхая, сказал Миних.

— Уж, простите, но вы неправы! До того, пока Ваша истинно русская нога не ступила на земли древней Византии, я не мог говорить о том, что в Константинополе давно работают несколько наших тайных групп. Вчера ночью еще две группы проникли в город. После сигнальной ракеты все они начнут действовать, — Степан протянул сложенный лист бумаги. — Тут цели атак тайных людей в городе.

— Удивляете! — задумчиво сказал Миних. — Впрочем, можем обойтись и без кофе. Сейчас же созову военный совет.

28 апреля 1752 года началась необычайно мощная канонада, предвещающая штурм города. Может артиллерийский обстрел и мог представляться бессмысленным, так как защитники турецкого города попрятались за стены зданий, однако это было не так. Артиллерия позволила русским полкам подойти вплотную к пригородным постройкам города и занять некоторые здания.

Еще ночью по всему городу начали твориться необъяснимые вещи. Вначале были взорваны три из пяти известных мест дислокации янычар. Потом загорелся турецкий линейный корабль, стоящий в бухте золотого рога, несколько десятков ракет устремились на султанский дворец Топкапы. Кроме того, на улицы древней столицы Римской империи вывалили люди, которые кричали, что русские уже в городе и нужно помочь им. Эти крикуны встречались и с одобрительными выкриками и в их сторону летели камни. Однако, всеобщая паника, которая захлестнула город сделала невозможным управление войсками гарнизона. Поэтому, когда русские рано утром пошли на приступ города, мало того, что защитники-мусульмане были уставшие от бурной и энергозатратной ночи, так и не успели в должной мере среагировать на угрозу.

Закрепление на окраинах города прошло, как-то даже легко, что вселяло уверенность в быстром захвате города.

— Чего сидим? — спросил не отличающийся дисциплиной сержант Никодимов.

В своем плутонге Иван Никодимов уже успел почувствовать, что такое власть, поэтому, когда пришлось подчиниться какому-то казаку, сержант раздражительно отнесся к приказу. Но ослушаться было невозможно. И вот он, командир плутонга, сейчас, словно простой сиволапый солдат-первогодка идет в бой.

— Никодимов, ты опять? — взбеленился казак Григорий Староверов.

Их плутонг, как и многие иные, как только русская армия закрепилась на окраине Константинополя, вышел вперед, на штурм очередного строения, из-за которого велся вполне интенсивный огонь, насколько это возможно, используя старые турецкие ружья.

— Так никто не стреляет! — сказал Никодимов и встал во весь рост.

— Вжух! — турецкая пуля вошла сержанту прямо в грудь и забрызгала кровью спрятавшихся рядом членов штурмовой группы.

— Твою в душу мать! — выругался Староверов, сразу же перекрестился двумя перстами. — Еще кто скажет слово супротив моего… лично прирежу!

— Понял откуда! — прокричал егерь, один из двух стрелков-штуцерников в группе.

— Так бей! — выкрикнул Григорий.

Прозвучали два выстрела и Староверов поднял свой плутонг на штурм. В здание ворвались спокойно, только пришлось добить раненного турка, одного из двух, которые стреляли из оконцев на первом этаже здания.

— Гренаду! — прокричал Григорий и рослый егерь, поняв куда именно нужно запустить снаряд, закинул его. — Бойся!

Григорий ожидал, что после того, как взорвется граната, он быстро пойдет на штурм второго этажа, уже приноравливался к лестнице. Но получилось иначе… второй этаж начал рушиться и обваливаться.

— Все во двор! — прокричал Григорий, но егерь Семен замешкался и его завалило кирпичом и всем тем, что было на втором этаже, включая уже погибших турок.

Лишившись уже двоих из двенадцати членов штурмовой группы, Григорий повел своих штурмовиков дальше.

Нельзя сказать, что стрелял каждый дом в городе, но, чем дальше продвигались штурмовые группы, тем больше было сопротивления. Защитники города уже опомнились и начали организовывать оборону каждого квартала.

— Господин ротмистр! — обратился к командующему батальона поручик Синицын, ответственный за разведку в отряде.

Уже были убиты все вышестоящие офицеры, батальон превратился в роту, пусть и расширенную, но приказа отступать никто не давал. Еще ранее батальон, как только выдвинулся в направлении одной из улиц, ведущей к порту, получил неожиданную атаку турецкой конницы. До сотни османских всадников вылетели неожиданно. Русские пехотинцы пусть и имели заряженные фузеи, но далеко не все успели выстрелить, как были сбиты рослыми конями или посечены турецкими ятаганами. В той свалке, которая началась после замедления конной атаки, русские бились с особым остервенением. Несмотря на бой, многие увидели распятого русского солдата, которого немыслимым образом прибили к стене строения по пути следования батальона.

Синицын не знал имя солдата, которого бережно лично помогал снимать со стены, как оказалось православной церкви. Рядом лежали еще пять русских егерей и два казака. Сорок минут назад, именно возле этой православной церкви казак Староверов потерял еще семерых. Штурмовой плутонг тогда не позволил туркам подпалить церковь, куда набились испуганные люди, вступив не просто в неравный бой, но безнадежный. Турки передумали сжигать людей, так как выстрелы и иные звуки городских боев становились все отчетливее, а Староверов, раненный в левую руку, в сопровождении еще двоих, оставшихся в живых егерей, продолжил выполнять задачи.

В это же время генерал-фельдмаршал Миних пытался хоть что-то разглядеть, стоя на линейном корабле, который дежурил у бухты «Золотой рог». Казалось, что город горит, так много было дыма, но вида пламени Христофор Антонович не видел. Командующий надеялся, что город не будет полностью разрушенным.

— Дождь! Дождь! — радостно сказал Миних, а после сразу же посмурнел.

Сырость и дождливость это больше плохо, чем хорошо. Может так статься, что промокнет порох.

— Господин командующий! Сигнал с воздушного шара! — прокричал офицер фельдъегерской службы.

— Что? — сухо спросил Миних.

— Просят артиллерию и поддержку с моря! — расшифровал знаки, подаваемые с воздушного шара офицер связи.

Это был уже четвертый раз, когда в небо подымается воздушный шар, который, в условиях городских боев давал хоть какую-то информацию.

— Черт возьми этот дождь! — прорычал Миних и даже не перекрестился после поминания нечистого.

Действительно, погода становилась нелетной. И командующий не сможет узнать о всех действиях остатков штурмовой группы Староверова и ему подобных командиров более ста штурмовых плутонгов. Теперь только тот самый «Авось».

— Авось проскочим? — спрашивал егерь Иван Шилов у казака Староверова.

— А деваться то и некуда, если только, не как мыши забиться в конуру и трусить, — ответил казак, морщившись от боли, он слегка дернул рукой и боль пронзила раненную конечность.

Иван Шилов первым рванул к массивной двери и резко ее открыл. Никого не было. Следом, как только Иван махнул остатку плутонга, в дом ворвались и Староверов с Игнатом Платовым.

— Вот, там, с крыши этого дома и нужно будет сбросить две оставшиеся гренады, — говорил Григорий Староверов.

— Да и камней можно скинуть! — предложил еще одну идею Игнат.

Очередную засаду, которую турки уготовили наступающим русским полкам, обнаружил самолично Староверов. Он же увидел, что скоро, через минут десять-пятнадцать на переулок выйдет отряд из более чем ста русских солдат. Если эти солдаты услышат звуки боя, то они смогут сориентироваться и не попасться в ловушку, напротив, разбить залегающих турок.

— Шайтан! — из-за угла комнаты, в которую вошел Иван Шилов выбежала молодая женщина с большим ножом в руках.

Иван, еще сам молодой парень, зачаровался красотой девушки и не успел вовремя среагировать на угрозу. Да и от бабы угроза? Он воюет с турецкими мужчинами!

— Хлуп! — нож вошел в плоть парня, который только как второй год служил, никогда не целовал девушку.

Иван мечтал, что вернется в родное калужское село и там все женщины будут только и говорить, что о героическом солдате Иване Шилове. А он такой гордый идет по улице, и солнышко пригревает, а не этот проклятущий дождь.

— Сука! — вскрикнул Игнат Платов и рубанул тесаком молодую девушку.

— Вот же война! — с горечью сказал Григорий, стоя у колыски, в которой рыдал младенец. — Пошли Игнат, у нас еще война.

— А дите? — спросил солдат Платов, но не стал дожидаться ответа.

В доме больше никого не было, кроме молодой женщины и, скорее всего, ее дочери. Теперь мать мертва, а ребенок… это война… Русские солдаты шли вперед, обрекая турецкого ребенка на смерть.

— Что там, поручик? — спросил ротмистр Андрей Казимирович Шагитский.

— Не могу знать! Бой идет! — растерянно ответил поручик Синицын.

— Так уточните! — выкрикнул Шагитский.

Батальон, которому приходится командовать ротмистру, уже сточился не то, что до роты, но до шестидесяти человек. Андрей Казимирович уже дважды пытался поворачивать назад и выходить из города, но, оказалось, его отряд зашел слишком далеко, в самое сердце Константинополя. Ротмистр хотел найти удачное место для того, чтобы организовать там круговую оборону и ждать подхода своих. Но та засада, в которую вел оставшихся своих людей Шагитский стала бы последней для всех русских солдат бывшего батальона. Но кто-то, перед тем, как отряд ротмистра должен был выйти на залегавших турок, сбросил гренады на османов, чем не только уменьшил число врагов, но, главное, выдал их месторасположение.

— В атаку! — скомандовал Шагитский и первым побежал в сторону янычар, а это были именно они.

В это время с крыши дома, как оказалось весьма небедного, Игнат увидел дворец султана.

— Глянь, Григорий! — сказал Платов.

— Ты иное смотри! — указал пальцем чуть в сторону Староверов. — Видать сам султан сбежать вздумал?

— Так а что мы можем? — испугался своей же мысли Игнат.

Оба парня были настолько накачены нескончаемыми смертями, тем, как они наблюдали за распятием своего товарища, что подспудно хотели умереть и сами. Григорий с Игнатом были уверены, что и они умрут, потому лучше погибнуть, в схватке с самим султаном.

— Пошли! — скомандовал Староверов.

Подобравшись поближе к столпотворению великолепных коней, золоченных карет, не менее чем пяти сотен турецких всадников, оба штурмовика замерли.

— Двум смертям не бывать, а одной не миновать? — с улыбкой спросил Староверов. — Достанешь до султана?

Платов не ответил. Он был уверен кто именно из столпившихся султан — конечно самый толстый и богато одетый. Возле этого турка еще все крутятся иные люди, ему часто кланяются.

Выстрел прогремел, казалось громче обычного.

— Есть! — обрадовался Староверов, чуть приподнялся, чтобы посмотреть, точно ли султана убили, или он только раненый, один из ответных сотни выстрелов охранников знатного османа, сразил насмерть Григория.

В это время в атаку на группу османов заходил остаток батальона Шагитского. Ротмистр не разглядел сколько именно турок столпилось у богатого дома. Когда же прогремел выстрел с крыши соседнего дома, и знатный осман замертво свалился, ротмистр решил, что он не один атакует османский отряд и рванул вперед.

Игнат Платов наблюдал с крыши, найдя более-менее безопасное место, как погибают русские солдаты, которые пошли в атаку на гвардию султана. Егерю было очень неприятно, что умирают солдаты, так и не добившиеся значительного успеха в своей атаке. Погибли все русские воины, а последнему, раненному ротмистру вначале отрубили руку, после, когда турки насладились муками русского офицера, через не менее чем три минуты, Шагитскому рассекли голову.

А в это время на дорогу, которую уже с боями прошел полностью погибший батальон Шагитского, вышли русские драгуны, которые, не встречая хоть какого сопротивления, спешно шли к дворцу султана.

Именно эти драгуны и разбили охрану знатного турка, которого штурмовики приняли за султана.

Потом выживший Игнат Платов будет говорить о войне, его наградят званием Героя Российской империи. Парень сильно разочаруется, узнав, что убил не султана, а османского казначея, который собирался прорываться на выход из города и вез какие-то немыслимые драгоценности, стоимостью в более, чем десять миллионов рублей.

Платов закончит офицерские курсы, начнет писать статьи в журнал, а потом напишет книгу «Человек на войне», которая станет настоящим бестселлером и в России и за рубежом.

А пока Платов смотрел, как обкладывают во всех сторон дворец султана, как со стороны Топкапы уже стреляет артиллерия, а в бухте «Золотой рог» русский линкор, получая попадания, удачно запускает ядра в сторону турецкой артиллерии.

Сражения продолжалось, но к вечеру стало понятным, что город не выстоит. Начались сдачи некоторых османских подразделений, иные отходили в сторону султанского дворца. Не менее тысячи турок вырвались из города.

Миних не просто устал, он был выжат. Из мужественного человека, как будто вынули стержень. Христофор Антонович даже боялся давать приказ о подсчете погибших.

* * *

Петербург

1 мая 1752 года

Последние дни выдались сложными. Нельзя говорить, что мне тут, согретым майским солнцем, плохо. Там, на фронтах наших войн умирают русские воины, а я, тот, который их послал на смерть, пью кофе, да закусываю шоколадными конфетами. Но как же сложно ждать!..

Утром принесли доклад от Салтыкова. Да, там не все гладко, но я и не предполагал, что, вдруг, всех победим и через неделю уже будем обедать в Берлине. Напротив, я хотел затяжной войны. Во-первых, если конфликт продлится месяц-два, то стороны уже через год, а то и меньше, начнут новую войну. И еще не понять в какой политической конфигурации Россия будет вступать в череду новых противостояний. России нужен Константинополь и, если завтра война закончится, то австрийцы, я даже не удивлюсь, пойдут на соглашения с Англией и Пруссией. Тогда что? Крымская война, когда Европа объединилась, чтобы наказать Россию? Может и выдюжим, выстоим, но какими усилиями? Тут и Польша не преминет воспользоваться ситуацией, что уже говорить о шведах. Можем получить такой пинок, что оправляться будем долго. При всех вводных, мы не можем воевать против всех. А этот сценарий реалистичен, и история, которую тут знаю только я, красноречиво говорит, что можно и нарваться.

Поэтому я и посылал, по сути, на убой, Салтыкова. Россия не может сейчас проявить такую мощь, которая сметет армию Фридриха. Да и задачка победить дядюшку не столь легка в исполнении. А, если к этой, задаче прибавится война с Австрией, Францией, Англией, Швецией, Речью Посполитой, Испанией, Португалией и еще Бог весть с кем, даже с Персией и остатками Османской империи? Как вариант?

Я не хотел, чтобы мое попаданство ознаменовало крах России.

Но это так… рефлексия. Сложно психологически, даже преследуя благие намерения, посылать людей на смерть.

Не скажу, что Петр Семенович не имел шансов победить. Думается, что армия чуть лучше подготовлена, чем это было в иной истории. Да, численно Салтыков имел сильно меньше войск, в сравнении с тем, которым располагал в другой истории Степан Апраксин. Кроме того, под предлогом малого количества фуража и занятости калмыков и других иррегуляров, в войске Салтыкова должна ощущаться острая нехватка конницы. Первоначально я думал, что те две дивизии, что начали размещаться в Курляндии, но были разбиты пруссаками, так же вольются в армию генерал-фельдмаршала, но, нет. Поэтому спешно направил свой резерв из особо выученного казачьего полка. Я был уверен, что на поле боя казаки-пластуны могут сделать немалое, а вне сражения, способны нагадить неприятелю еще больше.

— Я доволен, Степан Иванович, — я посмотрел на Шешковского. — Нет! Правда! Вы молодец! Наконец русская разведка не только ищет крамолу и заговоры внутри мой державы, но и занимается не менее важным делом — поиском сведений о противнике.

— Благодарю за похвалу, Ваше Императорское Величество, — проговорил глава Тайной канцелярии, силясь, большей частью безуспешно, скрыть свое удовольствие.

— Потом обстоятельно напишете, как удалось добыть столь важные данные, — я усмехнулся, рефлексия и самокопание резко сменились оптимизмом.

Шешковский принес информацию, которая говорила о планах короля Фридриха и в целом о планах войны. Сработала какая-то агентура в Ганновере. Там было русское торговое представительство. Небольшое, так, больше намерения, чем, непосредственно торговля. Но в числе торговых агентов были и иные, которые собирали сведения о действиях Англии. Потом сведения поступили в Данию, ну а после в Киль и Петербург.

В Ганновер прибывают дополнительные силы англичан, которые хотят настолько увлечь французов европейскими делами, чтобы те и думать забыли о колониях. Франция, то ли по моему наущению, может и самостоятельно додумалась, но большие конвои устремились и в Канаду и в Индию. Вряд ли в иной истории французы так озаботились своими колониями, иначе не проиграли бы в пух и прах лаймам.

Фридрих Прусский, чтобы не потерять английское финансирование так же поспешает завершить свои дела в Австрии, чтобы громить армии Людовика. В иной истории он так же себя повел, но после поражения под Прагой. Сейчас столица Богемии в руках Фридриха, так же немало рекрутировано в прусскую армию из той же Богемии. Да, Австрийская империя уже готова выставить против пруссаков силу, но насколько она будет сопоставима с мощью Пруссии? Вопрос! Уверен, что австрийцы так же решать подождать, пока французы не разобьют, или, хотя бы, ослабят Фридриха. И на Востоке будет временное затишье.

— Ладно, давайте к плохому, Степан Иванович, — я вздохнул… как же все это надоело.

Все эти переживания, терзания, игра в ромашку на тему «любит не любит». Нет! Все в прошлом, но, если Екатерина вновь берется за старое…

— Простите, Ваше Величество, но особо ничего плохого не произошло! — отвечал задумчиво Шешковский, видимо, силился вспомнить, какие это дурные новости он не рассказал.

— Я про Екатерину Алексеевну, — помог я Шешковскому.

— Государь, ничего предосудительного не произошло, напротив, Ваша супруга сама обратилась ко мне и по вопросу о прусском шпионе и о госпоже Прасковье Александровне Брюс, — сказал Шешковский [Прасковья Александровна в РИ была любвеобильной персоной, есть мнение, что она способствовав близкому общению Екатерины Великой со многими ее фаворитами, в том числе и с Григорием Орловым].

— И? Доложите, что учудила родная сестра моего, смею сказать, друга Петра Александровича Румянцева? — спросил я.

— Склоняла Екатерину Алексеевну, в некотором роде, к адюльтеру, — ответил Степан Иванович.

Я не устраивал еще ни одного пышного приема. Вначале под предлогом недавнишнего покушения и погребения Елизаветы, позже, потому что, у нас, как бы война и не следует… Но, видимо, в угоду двора и обществу что-то нужно сделать. Вот жду реляцией о победе, чтобы отпраздновать. На что не поскупился бы, так это на праздник по случаю освобождения Константинополя от турецкого ига.

Вместе с тем, пусть и под пристальным надзором, но я не ограничивал общение жены с фрейлинами и иными дамами. Мужчины, насколько я знал, обделяют своим вниманием мою супругу, от греха подальше. Ну и Шешковский знает, что я не потерплю рядом со своей женой кого либо. Пусть это эгоистично, неправильно, нужно дать женщине свободу… Нет! Не дам!

— У меня в приемной Петр Румянцев, сам с ним переговорю, если муж Прасковьи не имеет влияния на супругу, — сказал я.

После еще немного поговорили о том, какое участие в обеспечении правопорядка в Миассе предприняла Тайная канцелярия. Проект запущен, уже в марте, как только общественности стало известно о том, что я выжил, газеты разразились очередной сенсацией, что в районе Миасса было найдено золото. На страницах печатных изданий сообщалось, что, в отличие от предыдущих практик, сейчас каждому желающему можно приехать в Миасс, купить или взять в аренду участок земли и заняться золотодобычей. Часть отдать государству, но другую долю оставить себе.

Еще не знаю, сколько много людей прибудет в Миасс, но очевидно, что народ отправился на поиск легкой наживы. Еще ранее слухи об находках золота в Миассе стали распространять среди донских и яицких казаков. Какой-никакой, но казачество должно было помочь навести порядок на золотодобычи. Потому станичники раньше иных отправились за презренным металлом.

— Государь, отпустите на войну, нельзя терять времени! — упрашивал меня Петр Александрович Румянцев, как только зашел в кабинет.

— Я хотел бы перекусить. Не составите компанию, генерал-аншеф, граф Румянцев-Закавказский? — спросил я, ухмыляясь.

— Сочту за честь, Ваше Величество, — взял себя в руки генерал.

— Готовьте войско, Петр Александрович, когда случится Ваш выход, нужны будут только победы. Сейчас же учитесь применять новое оружие, те же ракеты. Мы должны будем ошеломить противника и не дать ему шанса вновь собрать силы, — сказал я, беря в руки колокольчик.

Илья не спрашивал, что именно я хочу, он только показался в двери и кивнул, что все понял и сейчас принесут. Сегодня на обед был плов.

— Как по Вашему мнению может себя показать «Дикая дивизия»? — спросил я после того, как пришло первое пресыщение.

— Это рискованное дело, Ваше Величе… — начал было говорить Румянцев, но я его перебил.

— Давайте без чинов. Во время обеда, который я разделяю с другом, хотел бы более откровенного разговора.

— Спасибо за оказанную честь, Петр Федорович, — Румянцев продолжил. — Искандер, коего Вы изволили назначить командиром дивизии, достойный офицер. Еще бы знать, что у него в голове. Не измышляет ли крамолу.

— За ним пристально наблюдает Тайная канцелярии. Его эпатируют, говорят об Османской империи, вынуждают к противоречивым действиям. Но Искандер держит лицо. Вот я и спрашиваю, нужен ли он такой нам? — сказал я, самолично наливая себе кофе.

Вообще я не злоупотреблял обслугой, по крайней мере со стола мог и сам себе взять и еду и напитки.

— Я не знаю генерала, который смог бы совладать с той вольницей, что могла бы иметь место в названной Вами «Дикой дивизии». Его слушают, а дисциплина такая, как, полагаю, была в армии Чингисхана — безупречная, — отвечал Румянцев.

— Прими Петр Александрович его к себе. Посмотри на переходах, подстрахуйся. Шешковский даст имена командиров, которые служат Тайной канцелярии. Я хотел бы видеть в Искандере человека, который станет поддерживать Россию в том числе и с деле взятия Константинополя. Мы не можем взять и убить всех мусульман на Балканском полуострове. Чем тогда мы станем отличаться от нехристей? Да, большинство уйдет, но с теми, что останутся нужно вести работу и для этого нужны примеры, как перевоспитанный османский командир. Нельзя получить пороховую бочку с зажженным трутом, но сохранить людей. Это подати, мощь нашей империи! — выдал я целую речь.

— Сделаю все от меня зависящее! — отвечал Румянцев.

— Ну а теперь скажите свои прогнозы о столкновении французов с англичанами, ганноверцами и Фридрихом, — сказал я, вкушая вкуснейший торт.

Я набирал массу, которая сильно просела после покушения.

Румянцев, будучи уже достаточно опытным военным выдавал один прогноз за другим. И я был большей частью с ним согласен.

Что есть прусская армия? Недосягаемая дисциплина и безукоризненное исполнение приказа. Может этого добиваются прусские генералы из-за того, что прусский солдат больше боится капральской палки, или иные причины, но пруссаки идеальные исполнители. Французы же многие изнежены и купаются в лучах своей гордыни. Я знал, что Фридрих разобьет французов. В той истории разбил, в этой и подавно. Франция не готова к войне, много ресурсов в этом варианте истории французы тратят на поддержку колоний. Кроме того, Фридрих не проиграл под Прагой и уже имеет ресурсы из Богемии. А грабить пруссаки умеют, думаю, не хуже нас, русских, а то и лучше.

Я не стал за обедом высказывать Румянцеву за поведение его сестры. В конце концов, она уже мужняя. Да и то, что Брюс, как и его жена временно будут отстранены от двора, остудит нрав Прасковьи.

Вечером у меня еще встреча с канцлером Нелидовым по согласованию кандидатур на министерские посты, ну а потом… Ефросинья. Простая красивая молодая женщина, как я рассчитываю, ни на что не претендующая, но мне нужно. С Екатериной более близко общаться еще не было желания. Оно то было, но я не позволял себе увлечься желаниями.

Главное, чтобы эта Ефросинья не сыграла какую-нибудь грязную роль, как это сделала любовница сына Петра Великого Алексея. Тогда любимая Фрося, сбежавшего в Австрию наследника российского престола, свидетельствовала против своего благодетеля. Но для меня: сегодня Фрося, завтра может еще кто, но никаких романов, только физиология.

Вместе с тем, Екатерина работает и делает то, что я ей поручил. Как я знал, уже с первого сентября готовятся к открытию пять школ и царско-сельский лицей. Идет работа по открытию Петербуржского университета. Вот с Таврическим ВУЗом застопорилось. Ничего, с османами разберемся и до Крыма доберемся!

* * *

Константинополь

10 мая 1752 года

Вселенский патриарх стоял перед представителем новой власти не менее покорно, как это делал и при власти султанов. Как это не прискорбно, но константинопольские патриархи не были некой силой даже в понимании своих прихожан. Главы православной церкви в Османской империи не были и теми, кто хоть как бы нес, если не огнь, то тлеющий уголек, свободомыслия и идеи противостояния османскому засилью.

Султаны восхвалялись, они упоминались в молитвах. Да, Русь проходила похожий период, когда в православных церквях упоминался царь, имея в виду великого хана. Но времена монгольского владычества канули в лету и Миниху, немцу, лютеранину, было невдомек, как можно церкви плыть по течению и заниматься лишь угождением сильным мира сего. Христофор Антонович лукавил, и протестанты так же искали выгоды, не ссорились с князьями и королями, потакали некоторым слабостям. Человек грешен, это аксиома!

Паисий II был уже престарелым, даже старым человеком. Но не стоило коим образом поддаваться стереотипам о немощи стариков. Многие из сильных людей к старости не только не теряют свою силу, но становятся еще более хитрыми и изворотливыми.

— И почему Вы не желаете сделать воззвание к горожанам Константинополя? — спрашивал Миних у патриарха.

— От чего же, я очень желаю, и я покорен Вашей воле, но… в Константинополе все очень сложно, — пытался выскользнуть из смысловой ловушки Паисий II.

Патриарх не рассказал главе военной администрации города, что на его резиденцию уже были нападения, что в среде духовенства уже созрело недовольство его политикой. И дело не только, даже не столько, в делах духовных, а в деньгах [В РИ Паисий II был поставлен в третий раз патриархом в 1751 году, смещен в сентябре 1752 года из-за финансовых махинаций в том числе, до этого была чехарда патриархов]. Пассий увеличил налоги с приходов, вел политику, направленную на сопротивление Российской империи, призывал мирян идти в армию и защищать султана. И константинопольское духовенство не смущали воззвания православного иерарха защищать исламские ценности даже после прокатившихся погромов и убийства «неверных гяуров». Причина недовольства патриархом была банальна — деньги, которые в том числе уходили и на покупку оружия.

— Я не испытываю к Вам какие-либо чувства, кои может испытывать верующий. По сему скажу прямо: либо Вы исполняете мою волю, либо я провозглашаю Вас поборником ислама и тайно исповедующим именно эту религию. Ну а обрезать что и где положено, умельцы найдутся. Чтобы так… народу показать истинного мусульманина, — зло проговорил Миних. — И сделаю это и выставлю Вас голым на потеху толпы с обрезанным…

Генерал-фельдмаршал не пугал, сегодня, как и вчера и позавчера, он был готов сделать много мерзостей, так как чаще всего спокойный человек был на грани сумасшествия. Усталость, не проходящее и на секунду напряжение — то малое, что раздергивало психику уже не молодого человека. За последние две недели Миних, ранее моложавый, казалось, постарел на лет пять.

Осада Константинополя продлилась не долго. В самом городе началась практически гражданская война. И не сказать, что горожане немусульманского вероисповедания вдруг решили освободится от турецкого ига. Нет, это сыграло всеобщая нервозность и обвинения со стороны тех же мусульман, что православные и армяне поддерживают Россию. Во втором «вечном» городе после Рима проживало очень много и армян и греков и иудеев. Может быть и не меньше половины от всех жителей города. Кто-то действительно ждал Россию, но большее число людей просто боялись перемен и того, что в их дома придёт война. Как поведут себя русские? Может всех ограбят, или выгонят из домов, чтобы самим заселиться. Перешептывания были разные.

Вот с этой нервозности и начались битвы всех со всеми. Ну и… постарались русские диверсанты. Взрывались дома османских чиновников, массово умирали мусульманские муллы и видные религиозные деятели. Стреляли и в равинов и в христианских авторитетов. Грязно? А входить в город, где может стрелять каждая крыша и окно? Потерять большое количество солдат и не выполнить задачу? Не бывает войны в белых перчатках!

И вот, когда в Константинополе началась битва всех со всеми, когда запылали пожары, были взорваны две казармы с янычарами, русские войска начали движение с трех направлений, а два линкора вошли в бухту «Золотой рог» и стали обстреливать дворцы и правительственные здания. Паника усугубилась.

И все равно русские потери были большими, до шести тысяч, ещё не менее двух тысяч сербов, что привел Степан сложили головы на улицах Великого города. Чаще всего именно одиночки с крыши, или из подвала стреляли по русским. Эти стрелки сразу же нейтрализовались, но одного солдата или офицера русские теряли. Три дня продолжалась эта воинствующая вакханалия, русскому флоту пришлось изрядно поработать, перекрывая пути бегства яхт и рыбацких суденышек. Куда? Азиатский берег был взять еще раньше, чем европейский!

— Завтра я жду у себя иерархов церкви! Если соглашения не последует и далее, многие лишаться своего сана, — бескомпромиссно сказал Миних и показал рукой на дверь.

Время разводить политесы не было. Еще не закончились бои в городе. Точнее Константинополь был взят, но еще шел штурм дворца султана. Там укрылось не менее семи сотен янычар и иных особо упорных почитателей османской власти, которых хотелось бы не изничтожить, но заставить подписать хоть какое-нибудь соглашение, пусть и под явным давлением со стороны России.

Целью было подписание договора с султаном и отпустить того в Малую Азию. Россия не могла взять полностью под контроль Османскую империю, на это просто не было ресурсов. Тем более, что на азиатской части былой империи предполагается более жесткое сопротивление. Пусть курды подымают восстание, войска под командованием Капниста освобождают армянские земли, но для того, чтобы полностью уничтожить Османскую империю, не было сил. По подсчетам Миниха нужно не менее триста пятидесяти тысяч войск. И даже полностью победив османов, прекратив само существование их государства, как кормить столько много людей? В любом случае экономика разладится.

Вместе с тем, империя уже никогда не будет прежней и в той географии, что Россия оставит туркам. Бывшая Блистательная Порта станет умирающим человеком. Вероятно, в будущем все турецкие земли станут вассальными российскому императору.

— Топкапы сняли флаги! — сразу после того, как вышел патриарх, в кабинет Миниха влетел его адъютант.

— Султан? — генерал-фельдмаршал не стал выговаривать за беспардонность.

— Убит! — сухо сообщил помощник.

— Плохо! И то нехорошо, что дворец Топкапы превратили в руины и то, что теперь нам не с кем договариваться. Что ж! Готовьте воззвание к жителям Константинополя и назначайте в каждом районе города ответственного. Списки мне на стол через час, — скомандовал Миних.

Генерал-фельдмаршал практически не спал трое суток. Были две атаки османов с целью прорваться в осаждаемый город, был удар и из самого Константинополя. Все это были проявления агонии. Но еще ничего не закончилось. Прибыл корабль, который отслеживал активность османов в районе Измаила. Турки снимаются с мест своей дислокации и устремляются к столице. Сражение за Константинополь еще только начинается. Но, Христофор Антонович был уже уверен, что отстоять город получится.

— Ваше Высокопревосходительство! К Вам просится некий… иудей, — сообщил слуга, который, по занятости адъютанта, выполнял работу помощника.

— Ну давай его… иудея, — Миних улыбнулся.

Генерал-фельдмаршал уже неоднократно имел дело с представителями этого народа, который имел феноменальную способность приспосабливаться к любым условиям жизни и взаимодействовать с разными системами управления. Вот и сейчас именно иудеи первыми прочувствовали неминуемые изменения и пришли на поклон.

— Господин, меня зовут Моисей Капсали, или Моше бен Элияху Капсали. Я, господин русский начальник, представляю народ Израиля тут, в Константинополе и не только, — Моисей за сказанные два предложения успел пять раз отвесить поклон, держась левой рукой за грудь.

— И что Вы хотите? Я знаком с представителями Вашего народа и могу догадываться о предмете разговора, — усмехнулся Миних.

— Вы проницательны, господин. А желаю я одного — мира своему народу и выгодного сотрудничества, — отвечал Капсали, не пряча слащавую улыбку.

— Что можете предложить? — спросил Миних заинтересованно.

— Уже то, что мы знаем город, его людей и можем убедить немало из них сотрудничать. Мои соплеменники работают на складах и местах распределения продовольствия. Много чего… вот понадобится господину военному начальнику связаться с главарями восстания в Сербии и Боснии, это помогут сделать представители моего народа. У еврея нету границ, — отвечал Моисей Капсали.

— Взамен? — спросил Миних

— Уверен, что господин военный начальник знает, что для еврея важны три вещи: семья, безопасность, и достаток. Вот я и попрошу, чтобы наши мастерские или торговые лавки не грабили, людей наших не убивали и не били, ну и вели с нами торговлю, у нас имеются запасы, чтобы покрыть часть потребностей в городе, за умеренную цену, — Моисей вновь поклонился.

— Ну тогда и вы, уважаемый, должны выполнить мои требования. Мне нужны сведения о том, что происходит в городе. Где собираются те, кто намерен сопротивляться, или иное. Так же вы станем с вами торговать, но ежели цены будут завышаться… — Миних зло посмотрел на Капсали.

— Я понял Вас, господин, уже скоро Вам принесут три сотни золотых монет, это только часть нашей благодарности за Вашу мудрость и справедливость, — сказал Моисей Капсали.

Миних был честным генералом и верноподданным русского императора. Но в этом времени считалось несусветной глупостью не брать деньги за свою работу, хоть от государства, хоть от частного лица. Да, генерал-фельдмаршал, немного, но скорректирует работу по обеспечению правопорядка в Константинополе в пользу иудеев. Почему при этом не взять золотые монеты? Обидно только, что так мало!

Глава 5

Вена

14 мая 1752 года

Вена бурлила. Казалось, что новости о том, что Фридрих взял Богемию меньше волновали общество, чем то, как Российская империя всех обманула и… предала. Да! Именно предательством объявляли то, что русский император не бросил все свои сила на Пруссию, а занялся… вот тут мнения расходились. Пиратством? Варварским набегом? Ордынским нашествием? Как угодно, но главное, что ни о какой исторической справедливости речи не было. Сейчас, когда Австрии очень тяжело, когда вопрос стоит о том, пойдет ли Фридрих на Вену и чем защищать столицу! Они, точнее он, русский император, но пруссак по духу и смыслам, идет на поводу у своего дядюшки и прощает прусскому королю все.

Как еще можно назвать то, что русские воюют большим числом с турками, при этом не могут снарядить большой корпус против Пруссии. Они договорились!

— Ваше Величество! — в покои Марии Терезии, которая так нервничала, что даже сегодня не уделила толики своего внимания детям, вошел камердинер.

— Что еще Иоганн ты можешь мне сказать плохого? Хороших новостей я не жду, — проворчала императрица.

— Восстание по всей Сербии, Боснии, Черногории, Болгарии и Валахии. Турок просто избивают, а русские уже из Константинополя передают оружие. Но и это не все. Султан погиб из наследников остался только Абдул-Хамид, — сообщал камердинер.

Через час в покоях австрийской императрицы уже находился с докладом канцлер Антон Корфиц фон Ульфельдт. Австрийский главный чиновник был не менее озадачен, чем императрица. Уже достаточно опытный царетворец и политик, фон Ульфельдт осознавал, что те тектонические сдвиги на острие которых, как оказалось, находится не только Георг Второй и Фридрих Прусский, но и молодой русский император, ничего хорошего ни для империи, ни для Австрии не несут. Австрийскому канцлеру было нелегко признавать ошибочность своих суждений, когда он посчитал, что потрясения в российской столице никак не могут сопутствовать активной роли русского императора в международной политике. Где взять время для анализа и проработки планов участия России в европейских делах, если то похороны, то покушения и болезни, а еще и заговоры и смена политических элит. Еще можно было бы делать какие-то предположения, что хитроумные планы проработаны канцлером Бестужевым, которого фон Ульфельдт уважал и считал достойным противником. Но Бестужев камнем летит с русского политического олимпа.

— О чем задумались, канцлер? — спросила Мария-Терезия, с любопытством рассматривая, если не второго, то третьего человека в империи.

— Простите, Ваше императорское величество. Действительно, причин для размышлений более, чем предостаточно, — ответил канцлер, обозначив поклон.

— Скажите прямо, Антон! Вы просчитались! — сказала императрица, рассматривая великолепно выглядящую аппетитную шоколадную конфету производства российской фабрики.

— Для того, Ваше Величество, чтобы просчитывать, нужно иметь вменяемых врагов, и, как, оказывается, и друзей, — отвечал канцлер.

В последние два года фон Ульфельдт все больше матерел и стал уже действительным волком в политике. Пусть австрийцы и просчитались с определением сроков начала войны, но Австрийская империя быстро смогла договориться с Францией, в чем немалая заслуга и канцлера. Теперь же с войсками Людовика Фридрих уже не так и страшен. А русские?.. Хотя бы оттянули ряд прусских сил на себя и то хорошо. А после Россия обязательно пойдет в решительное наступление, в этом фон Унфельдт был уверен.

— Соглашусь с Вами, наши соседи непредсказуемы. Но, скажите мне, как Австрия должна реагировать на то, что русские в Константинополе? — с нотками язвительности спросила Мария-Терезия.

— Сложно сказать, но в каждом случившемся факте нужно искать пользу для Австрии, — позволил себе пофилософствовать канцлер.

— И? — раздраженно воззвала императрица. — Если мне понадобится философ у трона, я обращусь на кафедру философии в университете. Я жду ответов и предложений.

— Простите, Ваше Величество! — Унфельдт растерял свою уверенность. — Конечно. Столько навалилось за последние дни, порой философией и можно прикрыться от усталости. Мне видится ситуацией следующей: у России сильная армия, но значительно ослаб дипломатический корпус. Вице-канцлер Трубецкой только фамилией и известен. Иван Неплюев жесткий политик, это я узнавал еще от коллег. Но Неплюев — петровский дипломат, топорный, прямой, привыкший решать проблемы через силу. Необходимо Россию выводить на переговоры и использовать ее же успехи себе во благо. Думаю земли части Валахии с Бухарестом, часть Сербии нам пригодятся. Болгарию нужно делать независимой, Сербию тоже.

— Петр III признал ребенка сербки, по отцу которой еще был запрос о генеалогии через Академию Наук. Кто там она? Правнучка Чингисхана? Или Юлия Цезаря? — спросила Мария-Терезия, ухмыльнувшись.

— Сын императора и сербки провозглашен потомком Милоша Обилича, — сказал канцлер и стал ожидать закономерного вопроса.

— И чем это нам грозит? — императрица развела руками, приглашая продолжать рассказывать.

— По крайней мере, становится понятным, что русский император уготовил своему сыну сербскую корону, — сказал канцлер.

— Я вот думаю, Антон, а может Фридрих и не самый опасный хищник в лесу? Может, мы просмотрели другого, более кровожадного зверя? — задумчиво спросила императрица.

— Мы не можем заключать сепаратного мира с Пруссией, нас не поймут ни французы, ни собственные подданные. Богемия под гнетом прусского сапога, Силезия уже давно стонет от прусской плетки. И нам просто не с кем начинать войну с Россией. Но я проработаю вариант со Швецией и с Польшей. Если Россия спотыкнется о прусский штык, то можно будет способствовать началу избиения злого медведя в нашем лесу, — сказал фон Унфельдт.

— Держите на контроле этот вопрос не мене, чем прусский. И успокойте наши газеты, они сильно раскричались об русской опасности. Проработайте вопрос о том, что Константинополь стал вольным городом, — повелела Мария-Терезия и сделала вид, что аудиенция закончилась.

Канцлер, идя по дворцовым коридорам размышлял, что не так уж и плохо, что русские взяли Константинополь, те же французы, да и англичане будут крайне недовольны. Того и гляди, через год драки, объединятся против общего врага. Тогда Россия не выстоит. Хотя, канцлер и не знал, насколько сильна Российская империя. Как-никак, но сейчас русский император по сути ведет три войны и везде побеждает: Персия, Османская империя, да и Пруссии пока не проиграл сражение, правда и не выиграл.

* * *

Гавайи

16 мая 1752 года

— Она презрела все древние капу [кодекс поведения]. Она позволила не только видеть себя, прикоснуться к себе, но и зачала ребенка, который родится полузв ерем. Это попирание всех наших традиций. Она растоптала свой народ и теперь недостойна быть даже подругой мо-и [верховный вождь]. Это говорю вам я, али-и [вождь] Кеоколо, — вещал с небольшого холма почти обнаженный, весь татуированный, мужчина с бугрящимися мышцами.

— Но, почему ты, Кеоколо, не заявил о своих правах ранее, когда белые люди с железом, только приплыли? — говорил али-и Кивихеуло. Когда пришлые люди помогли нам с железом, когда они расчищали и засевали поля, когда отдавали нам свои теплые одежды? Почему ты, Кеоколо, не заявил о своих правах? Почему, когда иные мо-и пошли войной на нас, и пришлые их убили, ты не заявил о своих правах, али-и Кеоколо? — пожилой мужчина с некогда сломанной и неправильно сросшейся ногой, оставшийся до конца жизни хромым, умел быть благодарным и понимал, что те перемены в жизни, которые принесли пришлые, несут больше добра, чем зла.

— Старик, как можешь ты иметь право голоса и считаться али-и, если уже пять лет не водишь воинов на битву? — говорил молодой и сильный мужчина, блестя телом, намазанным маслом.

— Пусть так! Но я никогда не был дальше от врага, чем твой отец, — сказал пожилой али-и.

— Метни копье в меня, старик, а после я убью тебя своим! — сказал Кеоколо и лихо спустился с холма.

— Я готов умереть за королеву Лилиуокалани Первую, ибо она носит под сердцем наше общее будущее. Знайте же, воины — если вы сегодня и победите, то белые люди придут вновь, и тогда они не станут чтить наши капу, убьют наших женщин, а мужчин заставят выполнять всю работу. Мы должны учиться у них, становиться вровень, и даже выше, пришлых. И тогда наш народ займет достойное место. Знайте же, что это русские, но есть иные народы, на таких же больших лодках, и они могут быть не столь доброжелательны! — говорил Кивихеуло.

— Что ж, старик, ты сказал то, что хотел, а я тебя слушал, — сказал молодой вождь высокого ранга и отошел шагов на двадцать. — Бросай свое копье!

Кивихеуло бросил свое копье. Молодой воин движением тела избежал попадания и поймал оружие, когда оно пролетало мимо и чуть не угодило в грудь. Опытные воины могли оценить скорость, точность и силу, с которой было брошено копье умелого, но уже пожилого али-и. В глазах Кеоколо на мгновение, но отразился страх, он понял, что, если сейчас не убьет некогда соратника своего отца, то не дожить ему до смены время бога Ку [бог войны] на время богини Папа [богиня природы]. Молодой вождь приноровился так метнуть копье, чтобы затруднить хромому али-и уход от удара.

Опытный Кивихеуло смог сразу же оценить коварство броска. Его искалеченная нога предательски подвернулась, и деревянный наконечник крепкого дерева коа вонзился в грудь старика.

— Я обещал пришлому, что защищу тебя, Лилу, но не смог сделать этого, прости меня! — сказал воин, а слеза с его глаза стала стекать по щеке под метроном последних ударов некогда пламенного сердца.

— Ну? Есть ли кто-нибудь еще, кто бросит мне вызов? — победно подняв руки вверх, кричал Кеоколо. — Я полон маны [жизненная и духовная сила в верованиях гавайцев]. И бог Ку ведет меня. Наши кахуно [жрецы] сказали мне, что время богини Лоно [богиня плодородия] сменилось на власть бога Ку. И теперь мы пойдем войной на пришлых и заберем у них, все, что они имеют. И тогда никто из чистых лицом не посмеет ступить на наши земли, но мы станем богатыми маной и будем жить по заветам капу. Всем, кто откажется идти в бой, отрезайте уши!

На утро после собрания али-а, Королева Лилиуокалани, остававшаяся в неведении о том, что затеял ее троюродный брат Кеоколо, была в своем жилище и ее обследовал корабельный врач. Никаких патологий беременности не было выявлено и уже через месяц должен родится здоровый ребенок.

Королева в очередной раз отказалась стать женой Кеоколо, как того требовали традиции, ее сердце не принимало молодого вождя. Лилиуокалани рассчитывала, что у нее достаточно воинов, которые поклялись в верности и сейчас они уже вооружены железом, а некоторые даже огненным оружием. Такой силой можно было вести успешную войну даже без помощи пришлых, чьи лица были чисты и без единой татуировки.

— Опасность! — закричали снаружи, когда руководитель русской миссии Кубарев Андрей Леонтьевич разливал так полюбившийся королеве чай.

— Что случилось? — Кубарев резко посерьезнел.

— Нападение. Сотен семь туземцев, может и больше, а у нас только два плутонга солдат, — сообщил забежавший в дом мичман.

— Уведите королеву на наш корабль, срочно отдайте приказ вахтенной команде фрегата изготовиться к бою. Я останусь с солдатами и прикрою наш отход.

— Андрей Леонтьевич, это неправильно. Моя честь офицера будет затронута, — ответил молодой мичман Дмитрий Иванович Кислов.

— Так, вызовите меня на дуэль, черт возьми! Исполнять приказ! Я дал слово капитану Спиридову, что защищу королеву даже ценой своей жизни. Вы же поступите в распоряжение капитана фрегата «Новоархангельск», который сейчас обследует соседние острова. Исполнять! — жестко, без права на возражения, говорил Кубарев.

За время пребывания на Гавайях, Кубарев завел себе женщину, которая уже собиралась принять христианство, и тогда Андрей Леонтьевич взял бы гавайскую красотку в жены. Его Окелани должна была сменить имя на Марию, но не это было главным. Она уже на пятом месяце беременности, и Кубарев искренне желал этого ребенка. Все в команде знали о страсти капитана, но авторитет Андрея Леонтьевича был столь высок, что о слабости командующего не было принято говорить.

И вот сейчас, когда нависла опасность, а его будущая жена живет в другом конце деревни, Кубарев спешил ее спасти. Вдали раздались ружейные выстрелы, и Андрей Леонтьевич, проследив взглядом за удаляющимися мичманом, королевой, тремя телохранителями Лилу и еще четырьмя матросами, резко рванул в сторону хижины своей женщины. Как он преодолел метров триста расстояния, Кубарев и не понял. Его Окелани уже стояла рядом с хижиной и высматривала, что же происходит на поле перед главным поселением острова Гавайи.

Жесткий удар в спину был неожиданным для русского капитана и не стал смертельным из-за того, что Кубарев предусмотрительно носил кирасу. Да, было жарко, порой невыносимо, но жрецы предупреждали, что наступает время бога войны, который потребует жертв. Именно поэтому в деревне у королевы группами менее, чем двадцать пять человек, не находились. Сейчас же Кубарев был один… Нет с ним были револьверы и женщина, которую он защитит. Резко развернувшись, Кубарев смог увернуться от летящего копья, при этом доставая из кобуры револьвер. Противников было уже пятеро, все они были обнажены.

— Бах! Бах! Бах! — прогремели оглушительные выстрелы.

— Беги к кораблю! — кричал Кубарев, выцеливая очередного противника.

Но Окелани спряталась за спину своего мужчины и не смела сделать и шага. Скорее, она не проявляла страх, а, напротив, решила остаться со своим мужчиной до последнего.

Уже, когда два револьвера были опустошены, а шпага капитана обагрилась алой кровью, он увидел бегущего к нему мичмана Кислова в сопровождении пяти казаков.

«На цепь посажу гаденыша!», — пронеслось в голове у Кубарева, а на лице предательски расплылась улыбка.

Кислов проследил, как ялик с королевой отчалил, убедился, что матросы начали ускорять лодку в направлении фрегата, и быстро побежал обратно. Еще, когда мичман вел королеву к лодке, он увидел вдали рыбачащих казаков и побежал в сторону деревни, призывая станичников на помощь. Казачки нарушили приказ и решили втихую распить штоф самогонки под жарящихся на костре морских гадов. Но вряд ли теперь кто-то их осудит, так как пластуны, как только добежали до капитана, стянули на себя втрое большее количество воинственных туземцев, давая возможность Андрею Леонтьевичу спасти свою женщину и самого себя.

— Уводи ее! — прошипел Кубарев.

— Да хоть расстреляйте после, но вы важнее меня, сами и ведите! — ответил мичман, и столько решительности было в его глазах.

— Отведи ее подальше, мы задержим туземцев, но после вас нагоним! Я уйду, но не могу я раньше иных бежать, я же капитан!

Четыре минуты практически в полном окружении казаки и капитан отбивались от уже не столь решительных туземцев.

— А что, Вашбродь, отходим уже? — спросил один из казаков, лихо увернувшись от летящего камня и уже через мгновенье отрубающий руку одному из нападавших.

Кубарев не стал поправлять станичника, который не правильно к нему обратился. Действительно, ррьб «Вашбродь» куда короче для разговора во время боя, чем «Ваше превосходительство».

— А сможем, станичник, уйти? — выкрикнул капитан, вынужденно делая два шага назад от напирающих на него туземцев.

— Так-то запросто, Вашбродь! — отвечал другой казак, и пластуны, зло ухмыляясь, сделали три шага назад и достали свои револьверы, незамедлительно открывая шквальный огонь по туземцам.

Одни упали, сраженные пулями, другие с ужасом в глазах стали убегать.

— Ух-ух, — тяжело дышал Кубарев. — А что, нельзя было так сразу?

— Так, Вашбродь, они ужо ж и так бояться стали, а тут мы их и подтолкнули. А коли стреляли б сразу, так и не побегли б они. Да, и давно уже кости не разминали, — бахвалился казак, а у самого подкашивались ноги от переизбытка адреналина.

Атака на деревню, где проживала королева, скорее, была отвлекающей. Местным аборигенам не чужды понятия тактики. Вообще, они поразительно быстро всему обучались. Вот, и атака на Елизаветинской острог была скоординированной, мощной и неожиданной. Семьдесят пять русских людей, включая не только солдат, казаков, но и лингвистов, ботаников, специалистов в сельском хозяйстве отдали Богу душу в этот день. Острог был оставлен, и фрегат, на котором находились все выжившие отправился к русской миссии на острове Охайо, где должен был находиться еще один русский корабль, и откуда русские начнут мстить за убитых соплеменников. А могло бы все быть мирно!

* * *

Ганновер

18 мая 1752 года. 13:15

Фридрих Прусский спешил. Он принял концепцию «бега вперед», которую сам же и выдвинул. Король намеривался быстро разбивать основные силы своих противников и, не уничтожая их окончательно, стремится в другой район противостояния. Прага была прусской, реки Эльба и Одер полностью под контролем Бранденбургского дома. В это же время Австрии, несмотря на то, от Праги к Вене была прямая дорога, приходилось с логистикой сложнее. Дорога не выдерживала нагрузки от многочисленных беженцев, была уже практически разрушена интенсивностью передвижения огромной массы обывателей и военных. Иные пути снабжения австрийских войск проходили через гористую местность и леса. Король расценивал атаку австрийцев в ближайшие два месяца, как маловероятную. Вместе с тем, Фридрих оставил у Праги порядка шестидесяти тысяч своих солдат.

Генералы Фридриха не жалели ни себя, ни уж тем более солдат, тем паче, что русские и саксонцы, завербованные в прусскую армию хорошо годились для разного рода строительных работ, но воевали плохо. Окопы, ретраншементы, деревянные крепостицы, частокол и рвы с валами — вот неполное перечисление всего того, что возводилось на всей линии соприкосновения, как только прусская армия останавливалась. Было и то, что в России называется «засечная черта», когда валились большие деревья макушками по фронту. Возможно, пруссаки рассчитывали, что между поваленных крон этих деревьев успеют прорасти кусты и сделать невозможным прохождение противником. Но и без свежей растительности такие препятствия не могли быть преодолены быстро. Так что гусарских атак или набегов хорватских гранычар, прусские генералы в Богемии уже не боялись.

А спешить навстречу французской армии нужно было, сильно настаивали союзники-англичане.

Город Везель был взят французами практически без боя, окрестности всей Рейн-Вестфалии подвергались ограблению. Французы не бесчинствовали, грабили с умом и даже забирали не всю найденную провизию и фураж. Французская армия шла помпезно, под звуки барабанов и флейт.

Шарль де Роган, герцог де Роган-Роган, принц де Субиз, граф де Сен-Поль вел с собой до тысячи обслуги. Рядом с его шатром расположились музыканты, чуть поодаль библиографы и поэты, были и художники. Только канцелярия графа насчитывала до пятидесяти человек. Были портные, флористы, целый сонм поваров, так как Субиз любил изысканную кухню, и война — не повод отказываться от красивой и вкусной еды. Ну, и как же без женщин!

14 мая 1752 года герцог де Субиз, пока еще не маршал Франции, но очень рассчитывающий стать таковым в ближайшие месяцы, объединился с другим союзным войском, составленным в основном из герцогства Саксен-Гильдбургаузен, которое вел Йозеф Мария Фридрих Вильгельм Холландинус Саксен-Гильдбурггаузенский. Этот регент небольшого герцогства назначен Марией-Терезией главнокомандующим имперскими войсками.

Обе личности, что Йозеф Мария, что Шарль де Субиз стоили друг друга. Они, безусловно, были родственными душами. Оба не представляли себя без обыденности роскошества, мнили, что великие стратеги. Но было два качества, которые рознили союзных военачальников: Йозеф Мария Фридрих умел признавать свои ошибки и был более честен перед собой, де Субиз же почитал себя непогрешимым и отрицал веру в то, что он может ошибаться. Ну, и Йозеф не был столь изыскан в вопросе искусства приема пищи.

Герцог де Субиз был уверен в своих силах. Сейчас объединенное войско составляло почти восемьдесят тысяч человек. Получилось, на удивление, договориться с мадам де Помпадур и заключить с всесильной королевской фавориткой перемирие [де Субиз конфликтовал с Помпадур, принимал участие в ее свержении и в восхождении Жанны Дюбари]. Де Субиз получил в свое распоряжение войск даже больше, чем маршал Луи-Шарль-Сезар, герцог де Эстре, который командовал сейчас только сорока двух тысячным корпусом и направлялся к крепости Хамельн.

Да! Ганноверцы готовятся, войска, которые рассчитывали отбиться от французов имеют немалое количество и пушек, и хороших мушкетов. Англичане не поскупились и привезли много оружия. Проблема была в ином — этим оружием должны пользоваться опытные, вышколенные воины. Де Субиз, поедая голубя, который был подан с соусом, что уже часто именую именем герцога [одноименный соус Субиз], рассчитывал, что сможет быстро разгромить ганноверцев и те, немногочисленные английские силы. А после он пойдет к Росбаху и дальше, отрезая Рейн от Пруссии.

— Суазель, почитайте мне! — потребовал герцог у миловидной девушки, которую, для собственного удовольствия взял в столь изнурительный и обременительный поход.

Голубь сегодня был чуть более привычного жестковат, от чего у знаменитого гурмана немного испортилось настроение.

— Ваша светлость! — в палатку вошел взмыленный один из адъютантов командующего.

— Фи! Клод, от Вас разит конским потом и грязью дорог! — возмутился герцог, который, как, впрочем и каждый гурман, был восприимчив к ароматам.

— Простите, Ваша светлость, но обстоятельства… — офицер тяжело дышал.

— И? Мне долго ждать? Что произошло? Фридрих здесь и атакует? — ухмыльнулся де Субиз.

В то, что прусский король сумеет преодолеть расстояние между Прагой и Ганновером так быстро командующий союзным войском не верил.

— Да! — сказал адъютант.

— Что? Ты в своем уме? Почему не трубит тревога? Где мой выходной-парадный мундир? Где жезл? — сыпал вопросами де Субиз.

— Простите, Ваше светлость, никак не могу ответить! — сказал ротмистр Клод Бонье.

— Болван! Разве ж я тебя спрашиваю? — выкрикнул герцог, потом осмотрел шатер, где был он, его походная любовница и адъютант. — Суазель! Пошла прочь!

Началась суета. Гремели барабаны, трубили рога, оркестр исполнял ритмичные произведения, скорее марши. Все готовились к сражению, особенно командующий. Срочно был вызван парикмахер, портные. Де Субиза одевали в яркий мундир, который был вышил золотой нитью. Не мог же командующий предстать перед своими войсками в непотребном виде! Все должны лицезреть, сколь красив их командир.

— Бах, бах! — раздавалось вдали, а герцог, наконец, определился с париком.

— Он начал? Вот так с ходу? Бесчестный хитрец! — возмущался французский командующий, поспешая из роскошного полевого шатра, к своим генералам.

*………*………*

Ганновер

18 мая 1752 года. 13:45

Прусский король спешил именно сегодня начать сражение, пусть и не утро, но так даже лучше — французы не будут готовы. Потому, как только король перестроил походные колоны, Фридрих направил в атаку своих гренадеров. Одной из излюбленных тактик прусского короля были неожиданные атаки, иногда и с марша. Вышколенная армия позволяла быстро делать перестроения и атаковать. Да, был риск, что сыграет негативную роль усталость от многочасового марша, но король верил в выносливость своих солдат, тем более, гренадеров.

Фридрих разложил карту на столе прямо на свежем воздухе, благо погода стояла ясная и почти безветренная. Это благо, впрочем, в ближайшее время сильно затруднит управление боем. Очень скоро дымы от выстрелов застелют все поле у прусского города Минден, который стоял на дороге к Ганноверу.

Король Пруссии рисковал. Английские и ганноверские полки еще были на марше и смогут подойти не ранее чем к утру следующего дня. Вместе с тем, Фридрих понимал, что, даже, если он сражение и не выиграет, то неожиданной атакой французских позиций, обязательно добьется локального успеха и де Субиз получит оплеуху, которая превратится в смертельный удар, как только к прусской армии подойдут союзники.

— Всех гусаров, улан и кирасир направьте по центру! — скомандовал король.

— Но, Ваше Величество, это погибель! — запротестовал штабной офицер.

Впервые за уже как десятилетнюю службу Генрих Шидлоф возразил своему королю. Постоянный флигель-адъютант короля фон Шверин сейчас должен быть в стане англичан и договариваться с союзниками о взаимодействии.

— Генрих? — удивился Фридрих.

— Простите, Ваше Величество! Как прикажете Ваше Величество! — пошел на попятную полковник.

— Я не договорил! — уже возмущался прусский король. — Кавалерия должна пройти мимо французских позиций, обстрелять, но быстро уйти. Это отвлечет де Субиза и он не станет посылать своих карабинеров навстречу моим гренадерам.

— Нужно поменять его! Не поверил своему королю! — пробурчал Фридрих, наблюдая, полковник Шидлоф отдает приказания вестовым.

Король был уставшим. Пусть он и преодолел почти все расстояние последних трех дней переходов в открытой карете, но дорога вымотала. Фридрих успокаивал себя тем, что ничего иного, как спешить, ему не остается. Эту первую компанию он должен выиграть. Потом, осенью, состоится новый набор в армию, в том числе из новых территорий, пополнится арсенал оружия, наладятся поставки из Англии. А противникам надо будет зализывать раны. Пруссия будет увеличивать и усиливать свою армию, Австрия и Франция восстанавливать до тех значений, что были на начало войны.

Россия… Вот где непонятный фактор. Фридрих уже думал над тем, что с племянничком можно было договориться. Тот же Константинополь прусскому королю оставался почти что безразличен. Это пусть англичане с французами и австрийцами беспокоятся. А ему, земному королю, не нужны вода и моря. Но нужно проучить Петера, наказать нерадивого племянника.

— Гренадеры продавливают французский левый фланг! — сообщил Шидлоф. — Позвольте полк желтых гусар послать в помощь!

Король посмотрел в свою зрительную трубу и еле слышно сказал:

— А может и рано тебя заменять, Генрих!

Всего один полк лихих гусар внес такую сумятицу во французском построении, что теперь оставалось только добить карабинеров и можно вывести пушки и обстрелять лагерь де Субиза.

— Заканчивайте! — повелел король. — Отводите войска на позиции, что мы присмотрели в пятидесяти верстах у Ганновера.

— Минден оставляем? — спросил о судьбе города полковник.

— Да, — спокойно сказал Фридрих. — Через два часа жду генералов на Совет.

Фридрих опасался того, что две французские армии могут ударить по нему с разных флангов и отрезать пути отступления. Король знал, что герцог де Эстре стремительно движется к Ганноверу, причем он должен проходить Минден. Это, конечно, если его не остановит сын английского короля Уильям Август. Король Пруссии не верил в то, что неопытный сын Георга II сможет оказать сколь существенное сопротивление де Эстре. И тогда Французы не только заберут Хамельн, но и выходят на Минден. Так что нужно успеть подготовить фортеции, соединиться, подчинить себе второй ганноверский корпус и дать решительный бой, о котором будут слагать легенды.

*………*………*

Хамельн

19 мая 1752 года

Высокий полный человек с толстым подбородком и пышными щеками стоял на взгорке и наблюдал, как его армия производит последние подготовки к сражению. Уже вчера корпус маршала де Эстре прошел деревню Хастенбег и подошел к городу Хамельн. Первые столкновения случились вечером, и стало понятно, что следующий день станет днем испытания сына английского короля Уильяма Августа.

В 10 часов утра 20 мая 1752 года французы начали действовать. Английский командующий заметил, как белые мундиры решительно направились в сторону красномундирников, его пехотинцев.

Уильям Август боялся себе признаться, что он проиграет это сражение. Для него лучшим решением было бы погибнуть, но так, чтобы он посмертно доказал свою состоятельность как командующий и смог нанести такой урон более многочисленным французам, что они уже не смогли бы продолжать наступление. Французов действительно было больше на пятнадцать тысяч, кроме того, Уильям Август с самого начала сражения увидел, насколько французская артиллерия качественнее той, что англичанин имел в своем распоряжении.

Французам быстро удалось частично подавить главную батарею англичан, остальные пушки они захватили быстрой атакой. Уже тогда Уильям Август почувствовал неизбежность поражения. Когда же английский командующий увидел, что его левый фланг смят, вместе с тем большой отряд французов вышел к правому флангу и вполне удачно продавливал пятившихся назад английских пехотинцев, Вильгельм Август дал приказ к отступлению.

— И все-таки я проиграл свое сражение! — сказал английский принц и обратился к своему адъютанту.

— Чтобы ни случилось, кто бы ни был, я принимать никого не намерен!

Уильям спрятался в крытой карете, открыл бутылку виски и сделал пару больших глотков. Где-то на уровне даже не слуха, а подсознания, Уильям слышал, что кто-то пытался к нему пробиться, взывая о срочности поговорить с командующим, но принц уже не придал этому значения. Он жалел себя и думал о том, что скажет отец, так любящий Гонновер, путь на который для неприятеля открыт.

В тот момент, когда командующий английским корпусом дал приказ к отступлению, Фердинанд принц Брауншвейгский смело атаковал французов и отбил ранее потерянную батарею. Кроме того, генерал Брайденбах неожиданно не только для французов, но и для самого себя, вышел в тыл французского корпуса и лихой, возможно, безрассудной атакой, обратил две французских дивизии в бегство. Луи-Шарль-Сезал-Лителье посчитал сражение проигранным и приказал отводить свои войска. И принц Брауншвейгский, и Брайденбах, так удачно действовавшие, были способны опрокинуть все французское войско, которое и без того придалось панике, но это были исполнительные генералы и, узнав, что Уильям Август дал приказ к отступлению, поспешили вслед за своим командующим.

К вечеру в поле в пяти верстах от Хамельна были только стонущие умирающие солдаты обоих армий, а немногочисленные жители города, которые забрались на высокие места городских строений и наблюдали за разворачивающейся трагикомедией, недоумевали и строили догадки, что же произошло и почему обе армии разошлись в разные стороны, не заботясь ни о трофеях, ни о собственных раненных [описанные события имеют в основе казус, случившийся в сражении при Хастенбеке]. Ночью смелые, да особо жадные, горожане устремились к месту сражения, чтобы, если трофеи никому не нужны, забрать себе немало полезного и нужного, особенно в военное время. Наверное, по соотношению оружия к численности жителей, город Хамельн стал самым вооруженным в Германии.

Больше в сражении убитыми и раненными потеряла французская армия — более трех тысяч. Когда Уильям Август протрезвел и на следующий день к нему явились вестовые, английский принц схватился за голову и даже отказался от завтрака. Оказывается, что это он выиграл сражение, но абсолютно не заботился тем, чтобы воспользоваться своей победой.

* * *

Петербург

25 мая 1752 года

Как выглядит нынче империя? Я имею в виду то высшее общество, в котором приходится жить и на мнение которого, пусть незначительно, но стоит опираться.

Вот, только что похоронили императрицу, в семье нового императора происходят непонятные вещи, смещен Бестужев, еще ранее погибли Шуваловы, потом покушение на наследника, весьма странный, местами безрассудный заговор Разумовских. А еще, оказывается, среди сановников процветал содомский грех. Еще и война, кровопролитная битва, в которой Россия то ли выиграла, то ли проиграла, но потеряла немало своих солдат. А потом приходят сообщения, что османы взяли Аккерман, волнами накатываются на оборонительные сооружения Ясс. Уныние, озабоченность, и все это экстраполируется на меня, как на наследника. Что в этом случае нужно сделать?

К проблеме можно подходить с разных сторон: прививать нужное мнение через прессу, восхвалять незначительные успехи, меньше говорить о неудачах. А есть другой, привычный для двора, да и всего общества, метод — праздник. И, слава Богу, повод имеется более, чем существенный. Два дня назад пришли известия о взятии Константинополя. Что интересно, я узнал об этом историческом моменте двумя днями ранее из австрийской прессы. И почему не сработала голубиная почта?

Как же не хватает хотя бы телеграфа! Нужно будет спросить у господина Виноградова, что там с проектом телеграфов, пока оптических.

Меня бы никто не понял и даже осудили бы, назвали жадным, если бы не было организовано празднество по случаю принесенного православного креста в собор Святой Софии. Да и мой образ, ставший сейчас непонятным, неоднозначным, нужно окрашивать яркими красками. А ярче царьградского оттенка придумать сложно.

Организацию праздника было некому поручить. Александра Виста я направил в Москву и там уже должны заканчиваться приготовления к моей коронации. В Первопрестольную отправились и другие люди, которые были способными организовать празднество. Пришлось откровенно просить гвардейских офицеров-артиллеристов, чтобы те устроили фейерверки. Моим именем поступили просьбы в театры, и те охотно откликнулись подготовить маскарадное шествие и какие-то представления.

Территория вокруг Петергофа была поделена на зоны, и каждому театру необходимо было занимать людей и веселить не менее пяти часов кряду. По моему наущению в садах Петергофа были поставлены двадцать шоколадных фонтанчиков, якобы по числу полков, принимавших участие во взятии Константинополя. Кроме того, были сделаны ответвления от фонтанов, где вместо воды было вино как символ пролитой христианской крови во время османского ига. В небо то и дело, так как до сих пор не решили проблему с нагреванием воздуха, взмывали воздушные шары, к которым был прикреплен флаг или герб Российской империи.

Отдельно расположилась выставка обмундирования оружия и османских флагов, которые были взяты еще во время первой русско-турецкой кампании. Всем желающим разрешалось пострелять из массивных турецких ружей, помахать затупленным ятаганом, примерить турецкую феску. Ну, а вечером должен был состояться бал, на котором в центре зала под стеклянным куполом располагались различные ценности и символы, связанные с Византией и Константинополем. Во всем витал дух, смыслом которого была фраза «Москва — третий Рим». Только, видимо, сейчас не Москва, а Петербург.

Наутро началось с грохота орудий. В Петербурге на улицы вышли оставшиеся воинские части, увеличенные в количестве полицмейстеры, казаки, в трактиры завезены бочки с хмельным и каждому входящему в питейное заведение наливали чарку от государя, также давали либо кусок колбасы, либо ломоть ветчины. Благо, в магазинных производствах за последнее время скопилось немало колбасной продукции. Но, я не думал об этом и не вникал. Петр Евреинов получил задание обеспечить столицу угощениями, и я был уверен, что он его выполняет с прилежанием.

День прошел в сплошных приветствиях и заверениях. Я постарался показать себя, как уже практически здорового, пусть с тростью, в повязке на левом глазу, все еще худым, но живым. Был и новый посол Австрии и, наконец, официальный, посол Франции, посол Швеции, которая, оказывается, наша союзница против Пруссии.

Перед началом театральных представлений, исполнения музыкальных произведений, в том числе и моих, состоялся парад. Русские гвардейцы и представители иных воинских подразделений прошлись вдоль собравшихся гостей, проехали пушки, проскакали бравые кавалеристы. Плохо прошли, но выглядело все равно внушительно и грозно.

Вечером я лишь наблюдал, как красиво отплясывали гости, так соскучившиеся по увеселительным мероприятиям. Екатерина была рядом, вела себя предельно скромно и подчеркнуто холодно к любым мужчинам, даже, если те были откровенно не годны не то, что для любовных интриг, а даже в подозрении возможности подобных приключений. Игра жены не впечатлила, Екатерина была прогнозируема, а потому не вызвала никаких эмоций. Да и какие эмоции могли быть, когда даже глаз, уже как неделю не беспокоящий, начал пульсировать болью. Откровенно, хотелось напиться в хорошей компании, поговорить за жизнь, послать кого-нибудь «на хрен», а потом с ним же обняться и выпить «мировую». Но в этот день подобное было невозможно. Поэтому, когда я в начале пятого утра, удалился в свои покои, то Ефросинья, периодически разгонявшая мою тоску, даже не попыталась предложить свои услуги.

А вот на следующий день все было иначе. Состоялся, так сказать, корпоратив в узком кругу. В Петербург по делам военного заказа прибыл Твердышев. Наконец, получилось встретиться и с Ломоносовым. Пригласил я и Померанцева, которому скоро отправляться по министерским делам в Тобольск и дальше. Были и Неплюев, и Шешковский. К сожалению, не получилось расслабиться полностью, нет такой компании, в которой можно было бы на пару часов не быть императором. Но, все же лучше, чем статичность и чопорность официальных мероприятий, да и я позволил общаться без чинов. Пили за здравие Миниха, за упокой Шпанберга, у которого случился сердечный приступ прямо на капитанском мостике, но купол Святой Софии он успел увидеть. Говорили ни о чем, все дела после, лишь условились на отдельные встречи, но всю суету сует решено отложить. Я хотел пригласить еще и Румянцева, но Петр Александрович на днях выезжает в расположение русского корпуса в Мемель, чтобы начать реализацию плана летней кампании.

Чего хотел, того добился, преизрядненько напился. Усталости особой уже не чувствовалось, а опьянение и дурь в голове присутствовали.

— Ларион, позови-ка Фросю, у меня есть коллекция лютневой музыки 15-го века, хотел бы с ней обсудить! — говорил я, не задумываясь, какую же чушь и глупость несу.

— Ваше Величество, вы звали? — пришла Ефросинья в легком платьице с необычайно глубоким, несуразно, вульгарно, выглядевшем, декольте.

— Иди сюда! — сказал я и махнул рукой, указывая на кровать.

— Сей момент, Ваше Величество, — игриво проворковала Фрося и стала расшнуровывать платье.

Дверь резко открылась и на пороге появилась Екатерина.

— Пошла прочь! — сказала моя жена и Ефросинья поспешила исполнить повеление Великой княгини.

— Не понял! Ты что здесь распоряжаешься? — сказал я, недоуменно рассматривая Катерину.

— Сегодня я буду твоей Фросей! Тьфу ты, как это… впрочем, не важно. Завтра хоть топи, хоть в монастырь, но этой ночью я не хочу спасть в холодной кровати, — сказала Катерина и решительно скинула халат, под которым ничего не было.

— Это ничего не значит! — вяло возражал я, разум бежал, покидая мозг, быстрее, чем персы под Ереваном.

— Это ничего не значит! — вторила мне Катерина.

Утром болела голова. Пили вчера много и разного. Устроили дегустацию. И куда я полез? В соревнование по питию со здоровыми и опытными людьми? Я больной, не так давно бывший на больничной койке? Это еще хорошо, что не первым был отправлен спать. Спасибо Померанцеву, быстро набравшемуся! Остальные оказались матерыми выпивохами. По Твердышеву вообще было не понятно, воду он пьет, или все же водку.

— Эй! Ты где? — сказал я, стуча по кровати, на которой проснулся один. — Это что привиделось? Да и ладно!

Я махнул рукой. Что произошло, если все же эту ночь я провел с женой, то уже назад не отыграть. А было действительно эмоционально и хорошо. Я-то уже было продумывал выражения, как спровадить Екатерину, по смыслу схожие из будущего про вызов такси или «я тебе позвоню… честно!» А тут не пришлось объясняться. Вот и ладненько! Менять отношения с Екатериной не хотел. Выстроилась какая-то стена, которая не позволяла предположить возвращение к светлому прошлому.

— Илья! Илья! — кричал я, не находя заветного колокольчика.

— Ваше Величество, — в спальню зашел один из слуг.

— Илья где? — спросил я, силясь вспомнить имя вошедшего слуги.

— Ваше Величество изволили вчера отпустить Илью, — спокойным холодным и рассудительным голосом ответил вошедший, подозрительно картавя.

— Так! А ты кто есть? — спросил я, ощущая легкую неловкость, что не знаю имени слуги, который среди прочих занимает особое положение.

— Ваше Величество, меня зовут Антуан, и, если Вашему Величеству будет угодно, я приглашу кого-нибудь иного или срочно отправлю за Ильей.

— Да, нет же, меня смущает только, что в моем окружении француз, — сказал я, приподнимаясь с кровати.

— Как будет угодно Вашему Величеству, но я родился в России, а мой отец служил еще вашему великому деду, — отвечал Антуан.

— Отчего картавишь? И ты дворянин? — спросил я, не стесняясь усаживаться на ночной горшок.

Некогда подобные процедуры меня сильно смущали, и я всерьез продумывал обустройство специальных комнат, вспоминал, как может работать водопровод, чтобы установить такой родной ватерклозет. Нет ностальгии ни по интернету, ни по комфортабельному автомобилю, может, немного тоскую хоть по какой-либо связи, но вот унитаз, в особенности в первое время, был желаем больше прочего.

— Ваше Величество, да, я дворянин, православный и имел продолжительный разговор и с господином Шешковским, и с его людьми, — ответил дворянин Антуан.

Я пристально посмотрел на русского француза и, наверное, со стороны это могло выглядеть комично: сидит на горшке русской император, страдающий с похмелья, с растрепанными волосами, опухшим лицом и щурится рассмотреть своего слугу-дворянина. Хотя, чего смущаться? Во Франции целые интриги строят, чтобы только вынести ночной горшок у короля, а процесс одевания монарха возведен в сакральное таинство.

— Ну, если Степан Иванович с Вами имел разговор, то, думаю, все в порядке. Пригласите кого-нибудь, чтобы убрать эти мешки под глазами, а еще я сейчас напишу записку для господина Шешковского, и Вы ее незамедлительно отдадите вестовому, чтобы он передал Степану Ивановичу, который, скорее всего, в Петропавловской крепости. Итак, Антуан. Что у нас на сегодня? — сказал я, пытаясь вспомнить, а что же, действительно, я на сегодня планировал.

Что касается записки Шешковскому, то я велел ему самолично, или пусть работу выполнит кто из особо приближенных, выяснить что это такое было ночью. Нет! Я помнил, что и как. И мне эти воспоминания были усладой. Но! Мое отношение к Екатерине такое: чтобы она не сделала, это может иметь цель, задачи, следствия. Можно допустить, что женщина просто стосковалась по мужской ласке. Так, оно, наверняка и было. Но подобным образом играть страсть, даже Екатерине Алексеевне не под силу. Ну могли же быть и иные мотивы! Вот были ли они и какие могли быть, нужно выяснить. А после такой ночи мне будет нелегко найти женщину для физиологических потребностей, уж больно все было… феерично, что ли.

Из того, что я планировал, как минимум одно весьма интересное дело можно уже отложить. Думал, что проснусь с Ефросиньей и побалуюсь. Но, какое бы отношение у меня ни было к Екатерине, но после ночи с ней приглашать Фросю желания не было. Наверное, для профилактики пора давать указания сменить мне подругу.

— Ваше Величество, сегодня у Вас были запланированы встречи с академиком Ломоносовым Михаилом Васильевичем, канцлером, господином горнозаводчиком Твердышевым, а также прибыл ваш камердинер господин Брокдорф. Он вчера был расстроен и изволил напиться, — докладывал Антуан.

— Это все? — спросил я.

— Ваше Величество, это до обеда! — невозмутимо ответил Антуан.

Вот, замечательный исполнитель, но как-то нет в нем русской души, что ли — все так четко, ничего не забывает. Илья тоже имеет феноменальную память, но вот такой невозмутимостью, да в ситуации, когда император изволил гадить, он не обладает.

Через час я уже был готов воспринимать информацию, пусть в голове и еще немножко отбивали барабанную дробь мои фантомные тараканы.

— Антуан, пригласите господина Ломоносова и принесите чаю с лимоном, — повелел я уже на ходу, так как направлялся в соседнее помещение, где был мой, по местным меркам, шикарный для всесторонней работы кабинет.

— Прошу простить, Ваше Величество, господин Ломоносов не один. С ним господа Георг Вильгельм Рихман и Даниэль Роландер, — дополнил доклад Антуан.

— Сперва Ломоносов, а уже после шведскую немчуру послушаем.

Михайло Васильевич, видимо, уже заждался меня. Ученый плохо умел скрывать эмоции и нетерпенье, которое проявлялось в его движениях, говорило, что академик сидел под моим кабинетом не один час. Я уже приучаю своих подданных, что рабочий день начинается не позднее восьми утра. Тут же из-за некоторых событий вчерашнего вечера и ночи я только проснулся чуть позднее одиннадцати. Вряд ли получится отработать всю повестку дня, так как только разговор с Ломоносовым может затянуться не на один час.

— Ваше императорское величество! — Михайло Васильевич изобразил поклон.

Как бы ни силился Ломоносов демонстрировать светскость и придворный этикет, в нем все еще жил сын рыбака-помора.

— Михаил Васильевич, уж кому, но вам, когда мы наедине, позволено обращаться ко мне без чинов. Давайте будем держать великосветскость в присутствии иных лиц, — сказал я, жестом приглашая Ломоносова присесть.

— Я чрезмерно Вас уважаю и не смею ставить Вашу волю и желание под какое-либо сомнение, потому, Петр Федорович, я преступлю через собственные убеждения и буду называть вас так, как это будет угодно моему императору, — сказал Ломоносов, усаживая свое грузное тело на прекрасной выделки стул с императорской мебельной фабрики.

— Вот потому, Михаил Васильевич, и не хочу я в разговоре с Вами сколь много светских манер и придворного этикета. Мы потеряли на приветствие более пяти минут. Давайте сперва пройдемся по тем проектам, которые сейчас в работе, — сказал я, открывая свой блокнот с закладкой «Ломоносов».

— Перейду сразу к делу. Мы изменили смесь, которая двигает ракеты. На основе пороха снаряды летят лучше и дальше. Но при этом еще больше сокращается масса заряда. Есть подвижки в деле летательных шаров, но докладывать об этом рано, нужно все испытать. К вопросу бездымного пороха подошли близко, но уже понятно, что для такого пороха не подойдут стволы фузей, которыми нынче вооружены наши войска. Работаем над сплавами, — докладывал ученый.

— Телеграф? — спросил я о связи, так как именно этот вопрос для меня был более животрепещущий.

— Господин Рихнер по Вашим подсказкам, Петр Федорович, разработал световой язык, стучащий с точками и тире. Еще не все продумано, но это дело ближайшего будущего, — докладывал Ломоносов.

— Я готов ассигновать банковскими бумагами строительство оптического телеграфа между Петербургом и Москвой. Не думаю, что сможете быстро, даже усилиями Вашего друга Георга Рихмана, соорудить электрический телеграф. Продумайте завод по производству проводов. Можете привлекать к делу мощности Компанейства и господина Твердышева. Никиту Акинфеевича Демидова пока не трогайте, так как у него важный заказ. Не стоит ему распылять свои силы. По железным дорогам Вас не спрашиваю, тут мне должны иные люди сообщить. Я же благодарю Вас, что помогли господину Ползунову и его команде.

— Самая большая проблема, Петр Федорович, это подшипники. Получится научиться их производить хорошо и много, дело пойдет быстрее, — сказал Ломоносов и перелистнул лист бумаги. — Переход на метрическую систему измерения идет сложно, но Петербуржская вервь, как и ряд заводов на Урале уже считают двойной системой: привычной и метрической. В университете самолично подготовил курс по изучении этой системы.

— Подождите, Михаил Васильевич, давайте сперва опробуем и посмотрим на качество тех же кораблей и единого вида пушек. Тем более, что не вся система измерения готова, — я лукаво посмотрел на Ломоносова.

Мне уже было известно, что в науке появились, пусть пока и в очень, ну очень, тесном кругу, новые единицы измерения: Ломы и Рихнеры. Русские ученые не страдают скромностью и назвали Амперы «Ломами», то есть «Ломоносовыми», ну, а Ватты, соответственно, «Рихнерами». Не сломает ли язык хозяйка квартиры из будущего, когда станет платить сто Рихнеров за свет? Не сломает! Может только сократит до простоты «сто Рихнеров» до «ста херов». Ну, это в том случае, если плата будет чрезмерной.

— Изучайте дальше. Привлекайте ученых. Кстати… как дела в Академии наук? — вспомнил я, что буквально недавно русская наука лишилась, как официального руководителя, в лице Кирилла Григорьевича Разумовского, так и фактического, Теплова Григория Николаевича.

— Не извольте беспокоиться, Петр Федорович! Все произошедшее пойдет только на пользу делу, да избавит меня от сердечных болей и переживаний после постоянных споров и ссор с Тепловым и с этим… Миллером, — последнюю фамилию Ломоносов чуть ли не выплюнул [Миллер и Ломоносов были непримиримыми оппонентами был даже случай, когда Михаил Васильевич гонял немца с оглоблей в руках].

— Я не хотел, чтобы Миллера выгнали из Академии. По мне он, пусть и слегка заблуждается, — увидев намерение мне возражать, я одёрнул русского ученого. — Охолони, Михаил Васильевич! Истина рождается в спорах! А то, что твой противник разумник, коих поискать нужно, только делает эти споры оправданными и полезными.

— Простите, Петр Федорович, но я… — все же попробовал Ломоносов вновь начать меня убеждать в правильности антинорманнской теории, но я жестом руки, повелительно, пресек попытку.

Как человек из будущего, я знал, что, по крайней мере, скандинавы какую-то роль в формировании древнерусского государства сыграли. Какую именно? Вот тут пусть историки и поспорят, опираясь на фактический археологический материал. Будучи в прошлом будущем человеком состоятельным, я выступал спонсором некоторых археологических экспедиций, в том числе и в Ладоге и в Гнездово. Потому кое что, но знаю. Как был не хотелось, чтобы никаких пришлых в деле создания древнерусского государства не было, они там имелись.

— Вы Рихнера привели для того, чтобы он похвастал тем, что открыл силу тока? — спросил я.

— Я бы хотел просить Вас, Петр Федорович, чтобы господин Рихнер принимал более деятельное участие в делах науки. Он выдающийся ученый! — Михаил Васильевич встал и, словно, зачитал всемилостивейшую просьбу императору… а я и есть император.

— Присядьте! Я надеюсь, что о нашей с Вами тайне все еще никто не знает? В том числе и господин Рихнер? — жестко спросил я, пронзая взглядом ученого.

— Я верен слову, данному Вам! –чуть растеряно ответил Ломоносов.

— Вот и хорошо! И впредь так и должно быть! — не изменял я требовательный тон разговора.

Не нужны никакие кривотолки по поводу того, что Россия, вдруг, казалось бы, ни с того ни с чего, но выходит вперед по ряду научных дисциплин. Та же электроника! В Париже только в 80-х годах следующего века должна была состоятся конференция, где приведут в какую-то стройную систему знания об электричестве. Те же Ватты, или Амперы принимались только во второй половине XIX века. Выходит, в области электротехники мы опережаем мировое развитие на сто лет. Да! Многое необходимо уточнить. В моих записях только обрывочны данные. Порой, показана только конечная цель, но не обозначен путь. Люди этого мира любознательны, уже во всю господствует эмпиризм с его опытами. Так что, уверен, толк будет.

— Прежде, чем я поговорю с господами учеными, хотел поинтересоваться о том, как идет подготовка к реформе языка, — спросил я взяв в руку колокольчик, чтобы вызвать Антуана. Нужен был кофе. Разговор о науке почему-то меня усыпляет. — Вот, Михаил Васильевич, а, если бы чуть поспешали, может и у императора был бы электрический звонок. Взял, нажал на кнопку… вуаля, Антуан уже здесь! Впрочем, он и так пришел!

Пока я велел принести кофе, а так же что-нибудь из выпечки, Ломоносов сидел в глубокой задумчивости.

— Что приуныли, Михаил Васильевич! — спросил я.

— А ведь, такой звонок не сложно сделать! — задумчиво сказал ученый.

— А я за такое новшество Вам и денег дам. На совместный завод по производству звонков. Уверен сей декор станет пользоваться успехом, — сказал я, помечая себе в блокнот новую завиральную идею.

Разговор с гигантом русской науки продлился еще не менее получаса, пока я не повелел пригласить вначале Рихнера, а чуть позже и Роландера. Из моего времени этим господам было уделено не более двадцати минут, где Даниэль Роландер удостоился чуть большего внимания. И то, минут пять у ученого заняли слова благодарности за дар.

— Это результаты первой экспедиции к Галапагосским островам. Вашему учителю господину Линнею, такие данные недоступны. И прошу Вас не только правильно распорядится работой немалого количества людей, но и в любых своих работах указывать соавторство вот этих ученых, — я протянул тогда шведу лист с именами и фамилиями русских исследователей.

Ни одного более или менее маститого ученого на уникальных островах не было, но я повелел в обязательном порядке при каждом посещении Галапагосских островов фиксировать флору и фауну, а позже оставлять свои записи в Петрополь, чтобы там анализировать, переписывать, ну и отправлять мне. В Калифорнии зарождался Центр по изучению природы, быта и нравов аборигенов. Хотелось бы иметь мало-мальски научный подход в общении с индейцами, или с теми же айнами. Ведь и русских есть чем обидеть, если не знать традиции. А индейцы и другие туземцы… они порой, как дети, нет — подростки в переходном периоде. Бывают и жестоки, могут быть наивными, но неизменно любознательны.

Но главное, о чем я спросил шведского ученого, так о создании Центра исследования ботаники, а по сути, сельского хозяйства. Был рад, когда мое предложение о создании и этого Цента, а на его базе и земледельческого института на не менее чем триста студентов, поддержал один из братьев Демидовых, Григорий Акинфиевич. От меня не потребовалось даже никаких вложений, средний брат Демидовых все взял на себя.

Нужно встретиться с Григорием Акинфиевичем и высказать свое удовольствие. Я уже знал, сколь много этот фанат ботаники собрал растений в своих огромных оранжереях под Саликамском. А еще я думал кому именно «подарить» идею эволюции видов и даже указать на некоторые аспекты, которые могли бы являться аргументами и доказательствами этой теории. Может и Демидову среднему, если тот продолжит принимать такое деятельное участие в становлении в России научного подхода к ботанике и земледелию.

Даниэль Роландер уже встречался с Григорием Акинфиевичем и, как я знаю, они остались весьма довольны друг другом. Средний брат из клана Демидовых был членом-корреспондентом Карла Линнея и общение с одним из «апостолов» своего кумира богатый Григорий обставил так, что я убедился в своей недальновидности. Нужно было Григорию Акинфеивичу поручить переманить Линнея, этот Демидов и половину своего миллионного состояния не пожалелбы отдать за такую возможность.

А хорошо устроился этот швед Линней! Сидит себе в своей Швеции, а по всему миру ему собирают информацию, которая еще больше возвышает ученого. Но это так… брюзжание из-за того, что Карл не захотел рассматривать вариант с переселением в Россию. Благо, согласился прочитать курс лекций в Московском университете. Ну, ничего, прознает об приезде своего кумира, а Демидов обязательно об этом узнает, пусть и от меня, и Григорий устроит такой прием именитому шведу, что тот и захочет уехать из России, но будет не в состоянии из-за усталости от развлечений.

Научный подход в сельском хозяйстве просто необходим, особенно при введении конно-механизированных станций и насаждении новых культур. Важно понимать, что кукуруза разрушает, точнее разрыхляет почву, клевер может восстановить землю и еще просто уйма различных моментов, в которых я не силен, но которые могут быть определены наукой. По моим дилетантским подсчетам только научный метод землепользования может спровоцировать рост урожайности до сорока-пятидесяти процентов. Если прибавить еще и механизацию и правильный подбор удобрений, включая калийные соли, которые, правда, еще нужно добыть, то тройной рост продовольственной безопасности обеспечен. Для России урожай в сам 7 уже будет успехом. А можно ли в нижнем Поволжье, в Новороссии добиться сам 20 и больше? Нужно и побыстрее! Скоро должны быть год или два неурожайных. Не помню когда именно, но то, что в ближайшее время может стать в некоторых регионах голодно, точно.

— Ваше Величество! — в кабинет зашел Шешковский.

— Присаживайтесь, — я указал на стул, который еще не растерял тепло предыдущего «сидельца» — Роландера. — Я в записке не настаивал на Вашем прибытии, не хотелось бы отвлекать от работы, уверен, у Вас ее много.

— Я сам собирался к Вам, Ваше Величество, — сказал Шешковский, который был более болезненного вида, чем я.

Степан Иванович шустер, хитер, умен, но не блистает отменным здоровьем. Даже, можно сказать, по местным меркам, худой. А вот то, что он вчера изрядно подпил, а на службу отправился рано, факт.

— А давай Степан Иванович сегодня по простому⁈ И еще… — я по заговорщицки привстал, чтобы быть по ближе к безопастнику. — А не испить ли нам одного напитка весьма приятного на вкус и нынче о-о-очень дорогого?

— То воля Ваша, Петр Федорович! — сказал Шешковсский, но сглотнул.

Через минут пять принесли охлажденный джин-тоник: натуральный, с газами.

— Чудо как хорошо! — Степан Иванович мигом осушил полбокала. — И жажду утоляет!

— Как думаешь, покупать за рубль штоф станут? — спросил я.

— Я бы купил десять штофов! — заявил сразу же чуть захмелевший Шешковский.

— Скоро в моем магазине и в «Элите» поступит в продажу, — сказал я и так же отпил из своего бокала.

Вот не хотел же похмеляться! Но ведь сразу же полегчало!

— Ну как там? Есть что сказать? — спросил я.

— Перлюстрация показала на кое-что важное, — сказал Шешковский, отставив свой бокал. — Французскому послу пришло указание всячески смотреть на военные приготовления, готовить анализ возможностей России и не идти на углубление союзнических отношений. Австрийский посол не успел еще приехать, как уже стал крутится вокруг Петра Александровича Румянцева.

— Что, Петр? — перебил я Шешковского.

— Не стал встречаться и отказал в посещении посла, ничего не объясняя, просто не ответил ни на одно приглашение, — поспешил успокоить меня глава Тайной канцелярии.

— Могу предположить, что шведские дипломаты так же начали движения. У тебя уже появились аналитики! Что они говорят? — спросил я, уже догадываясь о чем может пойти речь.

— Пусть опыта у моих, как Вы изволили называть, «аналитиков», и мало, но они утверждают, что Россию могут ждать серьезные потрясения, когда война с Фридрихом будет только малой частью, — подтверждал мои опасения Шешковский.

— Из-за Константинополя? — кратко уточнял я.

— В том числе. Европа начинает Вас боятся больше Фридриха. Теперь Россия может многое сделать в Средиземном море. Направлений экспансии невероятное множество: Египет, Палестина, Греция, Италия, Северная Африка. Через пятьдесят лет, если Российская империя не надорвется и сможет выдюжить экономикой, ни одна держава не сравниться в ней! — говорил Шешковский.

— Твои аналитики, видимо, не настолько неопытны, раз рассмотрели перспективу войны России со всей Европой, — задумчиво сказал я. — Каждое действие приводит к противодействию. Наши победы не могли не всколыхнуть умы европейцев. Что ж…

Я взял колокольчик и позвонил.

— Ваше Императорское Величество! — материализовался Антуан.

— Канцлера, срочно! — повелел я.

Русский француз скрылся.

— Ты проверял этого Антуана? — поинтересовался я у Шешковского.

— Все слуги не только проверены, но и находятся под пристальным наблюдением! — Шешковский, казалось, бахвалился.

— Ты, Степан Иванович, нос сильно то не задирай! Проглядел Марфу, Ивана Шевича! Были бы знакомы недавно, так полетел бы со своего Олимпа. А так знаю, чего стоишь, потому и работаешь! — отчитал я главу Тайной канцелярии.

— Простите, Ваше Величество! — повинился Шешковский. — Антуан Лобазов, или Ловазье, православный, как и его отец, не был замечен в порочащих его делах. Ведет здоровый образ жизни, посещает церковь регулярно.

— Знаешь… — задумался я. — В Малороссии есть такое выражение: «Коли людына нэ пье, то вон хворы, али падлюка»! Присмотри за Антуаном, он уже сегодня коснулся слишком многих тайн.

— Безусловно, Ваше Величество, — ответил Шешковский.

— Говорил же, без чинов. Впрочем, если тебе так удобнее… Скажи еще! А что это было ночью? Екатерина что-то измышляет? — спросил я о волнующем с самого утра событии.

— Не думаю! Мы все ждем от нее подлости, но после посещения монастырей она ведет себя прилежно, пусть и не растратила гордыни. Она… скучает по мужчине. Вот и решилась, — растеряно говорил глава Тайной канцелярии.

Я даже не стал уточнять откуда у Шешковского такая уверенность в том, что Екатерина тоскует по мужчине. Они точно подсматривают за ней. И что уж там наедине с собой делает моя жена… Господи! Я чудовище! За моей женой подсматривают при самых интимных занятиях, она женщина с нереализованной сексуальной энергией, а я… А что я? Не отправил же в монастырь и этой ночью был неутолим. И, что себе то врать, повторил бы ночную схватку хоть и сегодня! Но не буду, нельзя давать в руки Катерине рычаги влияния на меня, но как же хочется… Блин, рычаги!.. Как же это звучит двусмысленно и пошло!

— Смотрите за ее окружением, прекратите подглядывать. Только переписка, посетители! — повелел я.

На вечер я отменил все встречи, в том числе и с Твердышевым. Сказанное Шешковским про возможное объединение всей Европы против России, не давало спокойно ни есть, ни работать. Благо мысли о ночных приключениях выветрились.

Я не хочу совершать ошибку Николая I, которого уже в том виде, что был в иной истории и не будет, так как Павел точно другой. Русский император так увлекся исполнением роли «европейского жандарма», что столкнулся с объединенной Европой и с героической, но проигранной Крымской войной. Я был уверен, что сейчас с объединенным войском Австрии, Пруссии, Франции, Англии, Швеции, объединенными флотами Франции, Англии, Испании, Португалии, Россия не справится.

Да, мы не проигрывали в гонке перевооружения, местами и выигрывали ее, в отличие от времени конца правления Николая I. Кроме того, важнейшего фактора Крымской войны — Османской империи, нет! Почти что нет. Однако, в этом времени есть прусский король, с великолепной армией. Мы просто численно будет задавлены. Только и останется, что пользоваться «скифской тактикой» выжженной земли и пускать на свою территорию захватчиков. Победим, как это сделали бы в 1812 году, но цена… Откат в развитии и в целом откат от всего прогрессорства.

— Ваше Величество!

— Ваше Величество!

В кабинет зашел канцлер Иван Иванович Неплюев в сопровождении вице-канцлера Никиты Юрьевича Трубецкого.

— Господа! Присаживайтесь! — сказал я и сам присел в свое кресло. — Вы догадываетесь, почему я просил вас незамедлительно прибыть?

— Если Вашему Величеству не будет затруднительно, то мы бы просили разъяснить! — сказал Трубецкой, до того переглянувшись с Неплюевым

— Я хочу избежать войны со всей Европой! — кратко описал я свои опасения.

Наступила пауза. Оба чиновника размышляли. Уже через месяц я бы наблюдал, как усиленно размышляют не канцлер и вице-канцлер, а Первый министр с совмещением должности Министра иностранных дел — Иван Иванович Неплюев и Министр внутренних дел — Никита Юрьевич Трубецкой.

— Вы знаете, Ваше Величество, что я буду последним человеком, который согласится что-либо отдать из того, что нужно и России. Но в данных обстоятельствах нужно делиться, — после продолжительной паузы сказал Неплюев.

— Пока не установились границы государств на Балканском полуострове, нужно поделиться с Австрией. Франции нужно помочь в колониях, — высказался и князь Трубецкой.

— Отдать Сербию? — возмутился я.

— Отдать малое, чтобы сохранить остальное. Австрийцы будут довольствоваться Белградом и окрестностями, Бухарестом. Остальное оставить нам. Франции можно дать денег. Они очень сильно проседают в финансах, — предлагал канцлер.

— Давно ли, простите, Иван Иванович, Вы стали разбираться в экономике? — искренне удивился я.

Ранее за Неплюевым я замечал только достаточно прямолинейное отношение к дипломатии, по принципу, который был в иной истории присущ Громыко — советскому «Мистеру Нет». Вот и Иван Иванович был этим «Господином Нет». Я считал, что такой дипломат и нужен во время войны. Это после, понадобятся хитрованы по типу Никиты Панина.

Но вот чего никогда не замечал за канцлером, а скоро Первом министре, так понимания функционирования экономической системы.

— Ваше Величество, если я правильно понял свою работу, то Первому министру не столь обязательно разбираться в сложных и непонятных законах устройства экономики. Но что необходимо, так это иметь рядом людей, которые в этом сложном деле разбираются. По Вашему проекту, Первому министру полагаются три советника. Вот один из советников и есть экономист, — несколько горделиво говорил Неплюев.

— Я видел с списках имя Петра Ивановича Рычкова. Полагаю, что этот человек, который начинал заниматься исследованием Нижнего Яика, и есть Ваш советник? — догадался я.

— Да, Ваше Величество! Но я читал труды и англичанина Смита и имел разговоры с Михаилом Васильевичем Ломоносовым, — не меняя горделивого тона говорил Иван Иванович.

Впрочем, эта горделивость была оправдана. Получалось, что канцлер серьезно подошел к делу изучения экономического устройства. Похвально! Именно экономика представляется первостепенной проблемой и двигателем политики.

— Господа, мне еще читать Ваш доклад о бюджете Российской империи. Так что подведу итоги… — я перелистнул страницу в своем рабочем блокноте. — Вы, Иван Иванович, берете на себя Австрию. Мы отдадим им Бухарест, часть Валахии. Намекайте, что не станем противиться тому, чтобы Австрия забрала у поляков Карпаты, Львов, но всех русинов оттуда нужно переселить в Новороссию, возможно частью и в Болгарию. Еще можете предлагать деньги. Они австрийцам сейчас более чем нужны. Так же мы обязуемся способствовать освобождению Богемии и Саксонии. Этого для Марии-Терезии должно хватить. Французам…

Я задумался. Никак не хотелось вмешиваться в американские дела. Помогать французам в Канаде — это обречь себя на поражение и конфликт с теми же североамериканскими колониями. Но что-то нужно давать.

— Франции Корсика. Россия не будет противится французскому флагу на этом острове. Так же мы будем готовы помочь союзникам оружием. Французских карабинов хватает еще после турецких компаний. И Францией займётесь Вы, Никита Юрьевич. — давал я распоряжения.

— Простите, Ваше Величество, но Корсика — территория Генуи, у которой тесный союз с Францией и они не будут ссориться, — поправил меня Неплюев.

И что говорить ему, что скоро этот остров так или иначе, но отойдет Франции? Если правильно припоминаю, Генуя отдаст Корсику французам за какие-то долговые обязательства. Но там не все будет гладко с передачей и какое-то возмущение в политических кругах Европы Франция получит. Ну, да ладно! Нужно, поможем Франции и в Канаде. В конце концов нам выгодно, чтобы в Америке французы были. Пока франки с англами режутся в Америке, мы можем преспокойно развивать свои американские территории, играя на противоречиях.

Потом еще недолго поговорили о бюджете. В прошлом году Российская империя заработала четырнадцать миллионов рублей серебром. Все конфискации: Разумовских, частичной Шуваловых, принесли еще шесть миллионов рублей. Банк заработал семьсот тысяч. Казалось, много, сравнительно показателей предыдущих лет. Только проблема крылась в том, что торговля с Англией если не замерла, то уменьшилась более чем вдвое. С иными странами так же имело место сокращение товарооборота. Пока мы выходили в плюс, но к концу года расходы увеличатся еще больше, в то время, как доходы сокращаются.

Все могло быть и печальным, если бы я не имел серебра и золота на четыре миллиона. Да, это собственные, мои, деньги. Но кто-то из французский королей сказал: «Государство — это я!» Так что, мои деньги — это резервный фонд Российской империи.

Глава 6

Гродно

1 июня 1752

Накрапывал дождь. Неман мерно плыл под высокой горой, на которой возвышались два строения. Одно было символом величия Речи Посполитой, иное свидетельством заката любимой родины юного Станислава Августа Понятовского.

Молодой человек стоял лицом к Гродненскому замку Стефана Батория и представлял ту Польшу, которая громила и Московское царство и спасала Вену от захвата ее османами. Та Речь Посполитая, которая вселяла страх и уважение и могла даже посадить явного самозванца на русский престол. Огромные валуны у основания Гродненского замка были для Понятовского олицетворением масштаба личностей, которые тогда вели его родину к процветанию и величию. Гродненский замок стоял на соседней горе, и между Станиславом и тем славным прошлым образовалась пропасть, разделяющая два холма. Казалось, что до величия не более двухсот метров, но это так далеко, что добраться не представлялось возможным.

И вот именно на той горе, где и находился молодой депутат сейма, стоял символ польско-литовской государственной стагнации, уже и упадка. Это был сеймовый дворец, относительно новое здание, где и должен завтра начаться сейм, который из-за важных политических событий сместили по времени на пару месяцев раньше.

Этот дворец был символом упадка Речи Посполитой, свидетелем постоянной говорильни и потери времени. Даже в пустом сеймовом зале не прекращает раздаваться эхом «не позволям!». Решительно невозможно было принять хоть какое-то решение, а время требует мужества и быстроты изменений. Это понимал даже молодой представитель прорусской партии Чарторыжских в Речи Посполитой.

— Дождь… это слезы по благословенной Польше! — тихо сказал Станислав Август.

Романтическая натура. Молодой шляхтич многое воспринимал эмоционально. После вчерашнего разговора с кузенами Чарторыжскими, Понятовский еще больше накачал себя злобой и решительностью перед своим дебютным выступлением на вальном Сейме.

Перестук колокольного звона, раздававшегося от фарного Гродненского костёла, что находился в трехстах метрах в сторону от дворца, прервал размышления Станислава Августа Понятовского.

— Завтра я все скажу! — решительно возгласил шляхтич и вытер платком капли дождя со своего миловидного лица.

Вечером Станислав приглашен, вместе с кузенами на ужин к гродненскому старосте Юзефу Адриану Масальскому, который так же и маршалок — предводитель вального Сейма этого года. Опоздать нельзя.

— Разве не видите вы, шановное панстсво, что наша благословенная Речь Посполитая катится в пропасть? — вещал с трибуны молодой депутат Понятовский. — Либерум вето, наш символ неотъемлемого шляхетского права, тормозит развитие…

— Не позволям!!! — кричали другие депутаты. — Нет России!!!

— Без реформ невозможно возвеличивание отечества! — продолжал высказываться самый молодой депутат от пророссийской партии. — Нам нужна система правил и скорость принятия законов.

— Не позволям!!!

— Шановное панство! — призывал к порядку маршалок Масальский. — Не отбирайте право говорить у пана Понятовского.

— Мы не позволим топтать нашу землю москалям! — выкрикнул еще один депутат.

— О чем я и говорю! — не стушевался Станислав Август. — Нужны реформы и тогда никакой чужестранный солдат не ступит на нашу землю. Нужна крепкая власть и центр принятий решений.

— Это Вы, сударь, про нашего короля, который трусливо сбежал из Саксонии? — демонстративно рассмеялся депутат от Виленского повета.

— Мы сами создаем таких королей! — сказал Панятовский. — А что касается того, что я смотрю в сторону Петербурга? Так куда-то же надо смотреть! На Вену, Берлин, Париж, папский престол? Мы все время куда-то смотрим. А Россия сейчас сильнейшая из тех стран, что я назвал.

Вновь поднялся гул, но молодой, вошедший в раж, Станислав Август, продолжал говорить и парировать выпады. Его речь все более насыщалась красками и аллегориями, он указывал на факты, предъявлял аргументы.

— А Вы, Станислав, молодец! Нет, правда! Держались уверенно, взывали к разуму. Напрасно это все, конечно, но красиво. Поздравляю! — двоюродный дядя Август Александр Чарторыжский пожал Станиславу руку.

— Благодарю, — сухо, с чувством собственного достоинства, сказал Панятовский.

— Послушайте, Станислав Август…- Чарторыжский отвел Панятовского в сторону. — Ко мне обратились от короля и от сейма. Странное, конечно, единение… Но суть в том, что созрела необходимость более тесных контактов с Россией. Нам нужно понять, чего ждать от восточных соседей. Прежде всего в том, не станет ли русская империя еще и южными и северными нашими соседями. Вы молод, умен, будете кстати в этом деле. Конечно, сейчас рассматриваются кандидатуры кому возглавлять такую миссию, но Вы должны быть в ней.

— Но почему я? — поинтересовался Панятовский.

— Дело в том, Станислав, что некоторые люди уже сильно наследили в России. Присутствие их нежелательны при дворе нового императора. Нужны новые лица, которые не были бы замешаны в грязных делах. Вы, несомненно такое лицо! — сказал кузен и стал ждать ответа.

— Я согласен, но как же моя поездка в Париж? — раздосадовано сказал Понятовский.

— Ну какой Париж? Вся Европа полыхает в пожарах войны, — Чарторыжский глубоко вздохнул.

— Я, безусловно, согласен, — поспешил принять решение молодой депутат вального Сейма.

* * *

Ганновер

2 июня 1752 года.

Фридрих Прусский негодовал. Почему он, быстрый и опытнейший военачальник сидит тут, под Ганновером? Этот нерешительный сын английского короля все никак не собирался переподчинить ему, Фридриху все войска и ганноверские и, собственно, английские части. Зачем это сидение и ничегонеделание, когда Фридрих уже мог требовать капитуляции австрийцев? А еще русские. Да! Их остановили, но Фридрих подозревал, что это только затишье. У России более мощный военный потенциал. Кроме того, Фридрих стремился лично отомстить за варварское убийство генерала Зейдлица. Он теряет время.

— Шидлоф! Мне нужен Манштейн! — выкрикнул король Пруссии из своего шатра.

Через пятнадцать минут генерал-майор Кристоф Герман Манштейн, демонстрируя идеальную выправку, стоял перед своим королем.

— Во-первых хочу сказать, что Ваши «Записки о России» [в РИ изданные в 1753 году] не соответствуют тем смыслам, которые следует вложить в книгу. Обрисуйте русских как диких варваров с Востока. Кочевников и лесных людей. Не следует писать о них, как о людях, тем более после того, что они сделали с бедным Зейдлицем, — Фридрих подозвал генерала жестом руки к карте. — Вот! На столе карта окрестностей Ганновера. Вот тут мы, тут англичане. Что скажете?

— Могу сказать, Ваше Величество, что я готов обрушиться хоть на французов, хоть на англичан! Стояние пуще неволи! И любой приказ, который сочтет нужным отдать мой король, я исполню, пусть и ценой своей жизни!– сыпал пафосными словами Манштейн.

— Живите, Кристоф! Но мне нужно, чтобы Вы выполнили деликатную миссию! — король пристально посмотрел на своего генерала, разглядывая в том решительность, основанную не на пафосных словах, но на готовности выполнить не совсем правильный приказ.

— Я готов! — поняв, что речь пойдет о действиях, которые могли не соотносится с понятием чести, Манштейн принял решение.

— Вам предстоит со своим драгунским полком пройти под прикрытием тумана вот тут, — король очертил линию. — Напасть сперва на французский центр, но быстро уходить и после обстрелять англичан.

Король взял паузу, силясь определить реакцию генерала.

— Мундиры! Нас узнают по мундирам! — привел весомый довод генерал.

— Часть своих людей оденете в красные мундиры. Этим отрядом нападете на французов. Часть оденете в белые, французские, соответственно, эти драгуны обстреляют австрийцев. После вот тут есть овраг, — Фридрих провел еще одну линию на карте. — Уйдете по нему, где можете оставить прусские мундиры. Переоденетесь. И я не хотел бы более Вас и тех людей, которые такое совершат, видеть в войске. Вы отправитесь на усиление под Прагу.

Сказано! Сделано! Войска противоборствующих сторон стояли друг напротив друга и у офицеров обеих армий были натянуты нервы до придела. Нужна была лишь малая искра чтобы разразилось сражение, которое все более оттягивал принц Уильям Август. Недавний конфуз с отступлением тогда, как сражение было выиграно, напрочь вышибло решительность из английского военачальника.

Драгунам Манштейна даже не пришлось обстреливать англичан, так как при первых же выстрелах в сторону французов, те открыли артиллерийский огонь в сторону английских позиций. Англичане и подчиненные им ганноверцы не поняли, что происходит и что ядра не долетают по их позиций не менее ста метров, но открыли ответный огонь.

Разгоралось сражение при Ганновере.

Фридрих был готов к развитию событий более, чем французский командующий герцог де Субиз, или англичане. Используя складки местности и туман, прусские гренадеры без боя барабанов и даже без разговоров пошли в атаку косым строем на фланговое охранение французов. Расчет был на то, что противник будет только изготавливаться к бою, а командующие еще, наверняка, не позавтракали.

Прусской пехоте удалось подойти на расстояние выстрела, как желтые гусары короля Фридриха устремились вперед. Конница французов только изготавливалась к бою. Седлали коней, разбирали оружие. Командиры только-только прискакали в свои полки.

Французская конница, что располагалась на прусском левом фланге просто перестала существовать. Гусары Фридриха резвились во всю, изничтожая опешивших французов. Только когда заговорили французские пушки, прусской пехоте пришлось остановить свое наступление и залечь в уже захваченных французских фортециях.

В это время французы продавили центр, где стояли войска Уильяма Августа. В этот раз английский принц решил проявить героизм и никак не давал так необходимого отступления. И от этого негодовал уже Фридрих, который не мог отдать приказ на удар во фланг французам, которые должны сильно выдвинуться вперед, преследуя англичан.

Сражение велось уже два часа и, на удивление, англичане и ганноверцы уперлись, теряя много своих солдат, все никак не поддающихся панике.

— Шидлоф! — кричал Фридрих. — План меняется! Отправьте два полка кирасиров на помощь принцу!

Король не даром считался хорошим тактиком. Фридрих увидел возможность и то, что де Субиз промедлил с отправкой резерва для своего цента. Один свежий полк мог бы переломить ход сражения в пользу Франции, но сейчас те французы, которые накатываются на стойко сражающихся англичан выдохлись и лихая атака кирасиров будет сколь неожиданной, столь обречена на успех.

— Бейте в барабаны на левом фланге, но прежде отправьте офицерам приказ стоять! — решил Фридрих проявить еще одну хитрость.

Французы поверили в то, что пруссаки решились на продолжение атаки на их правый фланг. Де Субиз, больше опасавшийся Фридриха, чем англичан, послал свои резервы для отражения именно прусской атаки. Французов встретили на оборонительных сооружениях и карабинеры стали сразу нести большие потери. Егеря Фридриха из-за укрытий качественно выбивали французских офицеров.

В это же время атака кирасиров переломила шаткое противостояние в центре и уставшие французы попытались бежать, но прусская кавалерия на боевом ходу — страшная сила. Де Субиз попробовал было послать своих кирасиров с правого фланга, но именно в этот момент пришли в движение прусские линии и оттуда. Попытка развернуть своих кирасиров стоила французам замешательства и потери динамики атаки. Стало понятно, что поражения не избежать и герцог, принц крови де Субиз хотел отдать приказ к оступлению, но все не решался. Он очень надеялся на то, что французская артиллерия, еще не сказавшая свое слово, разобьет прусские колоны. И это почти получилось, если бы не действительное начало атаки пруссаков на правый фланг и замешательство французских кирасиров, стоившее им жизни.

Воспаряли и англичане, которые устремились в штыковую атаку. Это было бессмысленно, так как французская артиллерия проредила атакующую толпу, но просмотрела прусских гусар.

Разгром Франции был полный. При том, что Фридриху удавалось подставлять своего союзника, при этом удачно наносить удары. В какой-то момент король поймал себя на мысли, что хотел бы и далее так воевать с англичанами и обязательно с их нынешним военачальником, который не видит всего поля боя и не способен на нелинейные ходы. Вот только еще одно сражение, пусть и победоносное для союзной армии, будет стоит англичанам полным исчезновением корпуса.

Оставалось еще небольшое войско французов, которое осадило Ольденбург, но это прусского короля мало волновало. Поступили сведения, что к русским через Тильзит идет даже не подкрепление, но целая армия. Неблагодарный племянничек сделал свой шаг и, прусский король был в том уверен, что Карл Петер сильно пожалеет, что связался с Пруссией.

* * *

Петербург

3 июня 1752 года

— Наши совместные завтраки становятся традицией, — усмехнулась Екатерина Алексеевна.

— Ты видишь в этом закономерность? Исправим! — парировал я, осознав, что, действительно, уже третий раз я разделяю завтрак с женой.

Не то, чтобы я специально это сделал. Как-то бессознательно. Да и Екатерина развернула бурную деятельность и уже третий раз, вместо того, чтобы общаться с женой в кабинете, как с иными исполнителями, я предпочитаю не тратить зря время и пообщаться за столом.

— Я не против подобных традиций! — вновь усмехнулась Екатерина.

— Ты сегодня подозрительно весела! — заметил я, отпивая горячего кофе.

— Отчего грустить? — ответила жена и игриво, как только умеют женщины посмотрела на меня исподлобья.

— Не флиртуй! — сказал я, пряча глаза… глаз, к сожалению единственный.

— Я сегодня хотела бы проехать с детьми в Академию наук, — между прочим сказала Екатерина.

— Нет! — сухо ответил я.

— Нет! Только потому что нужно возразить? Или есть причина? — Екатерина посерьезнела.

— Потому что я так сказал! — ответил я и понял насколько глупо выгляжу.

— Как скажешь! — Катерина вновь улыбнулась.

Почему я отказал и сам не знаю. Во всех передвижениях жены участвуют минимум пять казаков и еще один человек из Тайной канцелярии. Может ли она что-то планировать? Не знаю, не хочу знать. У меня и так проблем больше нужного. Какое-то волнение все больше не покидает. Это точно не предчувствие проблем, а то, что уже скоро коронация и я почему-то переживаю по этому поводу, все больше осознаю важность мероприятия.

— Кстати, я сегодня передам рисунок памятника Петру Великому, который одобрен господином Бецким. Камень для постамента нашли недалеко от Петербурга, уже тащат! — сообщила Екатерина.

Странные, очень странные у нас отношения. Странностей прибавилось после той ночи. Я подспудно хочу еще раз напиться, но лишь для того, чтобы Катерина вот так пришла, а я прикрылся бессознательным состоянием и провел бы ночь с женой.

Нужно гнать такие мысли, не допускать отлив крови от головы в другие места тела. Сегодня сложный день, который, возможно немало чего решит для будущего России.

Вчера к Нелидову заявился один господин, который хотел остаться инкогнито. Для всех, но не для меня и канцлера. Это был англичанин, которые хотел что-то обсудить. И я представлял о чем пойдет речь. С другой же стороны и французский посол запросил аудиенции. И как поступить?.. Встречусь, конечно, с обоими.

— Передай, будь любезна, вот этот текст в печать! — я встал и без помощи слуг, лично дал в руки Катерине два листа бумаги.

Катерина бегло прочитала и чуть сдержала смех.

— Зачем? Ты вызываешь на дуэль английского короля Георга II и Фридриха? Они просто проигнорируют, или высмеют тебя! — сказала Катерина.

— Это они пусть смеются, мы же разовьем тему до того, что короли жалкие трусы! — привел я аргумент, при этом начиная уже сомневаться в правильности идеи.

— Для общества… впрочем ничего дурного не должно произойти, — сказала Катерина.

— Все! Я пошел! — зачем-то я сообщил Катерине и быстро ретировался.

Надо заканчивать эти завтраки, глупею рядом с женой.

Кабинет в Петергофе, куда я вместе с двором переместился уже как две недели назад располагался в противоположном крыле от спальни. Почему так произошло? Я не понимал, но рядом с кабинетом не было оборудовано спальных мест. Нужно, конечно, это исправить. Это расслабились все вокруг. Ранее, при Елизавете за один день из любого помещения делали новую спальню для государыни и ничего, справлялись.

Но пока я шел на свое рабочее место и встречал всех и каждого. Такое ощущение, а, может, это так и было, что все люди, которые в купе составляли императорский двор, знали, когда и где я пройду и выстроились в линию, приветствуя меня. Одиножды двум, сопровождающим меня охранникам, даже пришлось отталкивать какого-то господина, абсолютно мне не знакомого. Как так получается, что я не знаю всех людей двора? Наверное, что не занимаюсь его формированием или управлением? Не нужно мне это, но видимо государству необходимо.

— Вас дожидается господин посол Франции Александр Питер Маккензи Шевалье Дуглас, — сообщил Илья.

— А некий англичанин? — спросил я.

— Дежурный от Тайной канцелярии господина англичанина провел через другие двери, — сообщил Илья.

— Хорошо! Слушай, а что ты думаешь об Антуане? — спросил я, все никак не отпускала мысль, что русский француз кто-то иной, чем представлялся.

— Исполнительный, почтительный… — замялся Илья.

— Ну? — подтолкнул я к ответу секретаря.

— Весь лишком правильный… Простите, не могу объяснить, — стушевался Илья.

— Хорошо! Приглашай француза! — сказал я.

Вот мне кажется, что как-то слишком Антуан правильный, я бы сравнил его с роботом. Механически и исключительно точно выполняет этот русский француз распоряжения. Но о том позже, пусть Шешковский доказывает свою квалификацию и смотрит за тем, кто настолько оказался близок ко мне, при этом подозрителен.

— Ваше Императорское Величество! — приветствовал меня на французском языке посол.

— Александр! А Вы учите русский язык? — спросил я так же на языке вольнодумцев.

— Да, это так, Вашье Велычьество! — коверкая могучий русский язык сказал француз.

— Давайте все же на языке Вашего подданства. Тем более, что я уже давно не практиковался, — сказал я, жестом приглашая посла присесть.

— Да, Ваше Величество, я приметил, что при дворе уже чаще разговаривают на русском языке, — сказал посол, присаживаясь.

— Это правильно, что в России говорят на русском языке. Как нам развивать литературу и искусство, если не будем достаточно владеть родной речью? — я изобразил притворную улыбку, надеюсь, получилось не слишком комично. — Впрочем, у нас есть иные темы для разговора.

— Безусловно, Ваше Величество, — посол вернул мне улыбку, думаю у него получилось больше обозначить расположение.

— Скажите, Александр, а как смотрит Ваш король на то, что мы освободили от османского ига Константинополь? — перешел я сразу к делу.

— Признаюсь, с прискорбием! — посол изобразил огорчение, почти искренне получилось. — Моя страна тесно сотрудничала с Османской империей. Терять такого партнера болезненно для моей страны.

— Ну эту проблему мы можем обсуждать. Все, что продавали османы можем продавать и мы, — сказал я, ожидая дальнейших претензий и они последовали.

— Безусловно, я передам эти слова Вашего Величества своему королю, — посол вновь изобразил поклон.

— Передайте, но меня интересует и Ваше видение вопроса, господин Дуглас.

— Скажу честно, так как откровенность в этом вопросе важна, если есть возможности договориться, — я развел руками, предлагая послу высказываться. — Со мной уже разговаривал вице-канцлер Трубецкой, и мы пришли к некоторым точкам соприкосновения. Франция опасается за свое влияние, прежде всего, в западной части Медитерранского моря. Так же у нас дружеские отношения с Генуей и она так же имеет свои интересы. Россия уже освоилась на Мальте, теперь имеет беспрепятственный выход из Черного моря, получает вполне хорошие константинопольские верфи, которые строила моя страна.

— Против моей империи! — уточнил я.

— Да, Ваше Величество! За этот казус мы уже выплачиваем нашими технологиями кораблестроения. Замечу, что не только нашими, но мы привлекли и наших союзников испанцев. Уже верфи в Петербурге переходят от ремесленного строительства кораблей к системному производству [Франция раньше Англии отказалась от ремесленного производства, выстраивая производственные линии в кораблестроении]. Это более качественнее. Англия только задумывается о том. Так что наш опыт передовой, — говорил французский посол.

— Допустим! Я так же не хотел бы ворошить прошлое. Но какое наше будущее? — спросил я, силясь не обвинять посла в прегрешениях.

— Оно может быть светлым, Ваше Величество, но, как союзники, мы должны больше сотрудничать! — посол улыбнулся и стал ожидать моей реакции на намек.

— Конечно же, я ратую за это! Сейчас русский корпус завяз под Кенигсбергом. Может у Франции есть возможность помочь нам? — сделал я вид, что не понял намека.

— О! Ваше Величество! Русская армия способна дойти и до Берлина! Вместе с тем мой король был бы признателен Российской империи, чтобы Ваша страна сделала одно путешествие, которое уже совершала ранее. Через Индию, — улыбка спала с лица посла и он стал предельно серьезен.

— Давайте я Вам напомню, уважаемый Александр, что Англия так и не объявила России войну, несмотря на то, что оказалась по другую сторону в конфликте [в Семилетнюю войну Россия и Англия так и не объявили друг другу войну, не было и серьезных столкновений, а торговля, пусть и меньше, но велась].

— Но в России есть частная компания — Русско-Американская! — предложил выход из положения посол.

Думается, что дело только в желании Англии начать реальную войну с нами, или нет, если РАК будет помогать французам. Тут англы либо увидят деятельность русской компании, либо откажутся проводить логическую цепочку к интересам России. И что-то подсказывает, что тогда мы столкнемся с морским противостоянием, которое никак не нужно. Пираты, каперы, большие средства.

— Мы же говорим откровенно? Ведь так? — я то же стал серьезным. — Так вот, господин Дуглас, Россия способна достаточно быстро решить свои задачи в разразившейся войне. Мы готовимся к этому, что не секрет для Вас. Опрометчиво было искать сведения в нашем Генеральном штабе. И что потом? Успешно ли воюет Франция?

Видно было, что француз задумался. Я не хотел угрожать, но что оставалось? Война с Англией в море? Я не боюсь этого, но тогда просто завянут некоторые проекты. К примеру, пока война не закончится, только через Охотск и будут привозить калифорнийское золото, что сложнее, чем морем. Да и терять корабли, которые строились напряжением сил, терять моряков и морских офицеров, которые только набрались опыта.

Можно их терять, но для этого нужна цель. С турками цель была, а с Англией? Индия? Подавимся куском, тут нужен либо сухопутный путь, либо кратное увеличение флота, который и так обходится в два миллиона. А что нам еще нужно? Торговля нам нужна с Англией! Иначе бюджет просто просядет и никакого развития у России не будет.

— Мы заключаем договор о ненападении, Франция признает за Россией Константинополь и страны Балканского полуострова, как зону влияния Российской империи. Мы громим Пруссию, даем Вам сорок тысяч французских же карабинов, строим для Франции корабли. Два линейных корабля для России, один для Франции. Я беру расходы на себя! — сказал я и жестко посмотрел на собеседника, давая тому понять, что торговаться я не намерен.

— Это официальное предложение, Ваше Величество? Я могу сообщить своему королю? — спросил посол.

— Да! — ответил я.

— А как смотрит Россия на то, чтобы совместно разрабатывать богатства Французской Канады? — не сменяя наживки, посол вновь закинул удочку.

— Моя империя не хочет напрямую воевать с Англией, но может поделится товарами, которые могли бы способствовать улучшению ситуации в Канаде, — ответил я.

— Ваше Величество! Я незамедлительно пошлю вестового в Париж, пусть это сейчас и достаточно сложно! — сказал посол и я отпустил его.

Пришли сведения, что у Франции не все гладко в немецких землях. Должно было вот-вот состоятся решающее сражения где-нибудь в районе Ганновера и силы французов не имели существенного преимущества перед объединенными войсками под общим командованием Фридриха. Что-то мне подсказывает, что герцог де Субиз проиграет прусскому королю. Помнится, что Семилетняя война в той истории, которая повторяется уже только малой частью, станет позором для французской армии.

Через десять минут после ухода француза, у меня в кабинете был некий господин, который явно представлял интересы Англии и прибыл из Архангельска, куда все еще пребывали английские корабли для торговли, пусть и меньше, чем еще осенью прошлого года.

— Ваше Императорское Величество! Меня зовут Ричард! — сказал англичанин, представляясь явно не своим именем.

— Почему я должен разговаривать с человеком, который даже не представляется? — возмутился я, впрочем, притворно.

— Простите, Ваше Величество, надеюсь, что аудиенция не прервется из-за этой предосторожности, — англичанин поклонился.

Не хочет-таки представляться. И что гнать? Нужно поговорить! И опять упражнения в французском языке.

— Вы представляете конкретную политическую силу, или волю короля? — спросил я.

— Меня прислал мой король, Ваше Величество! — ответил «присланец».

— Говорите! — выразил я в своем тоне неудовольствие.

— Англия не хотела бы действительной войны с Российской империи на территории Пруссии! — сказал англичанин.

— Значит Англия была бы не против повоевать на иной территории? — спросил я.

Это можно считать, что англы решили напасть на нас? Где? На севере Тихого океана? Калифорния? Весьма возможно. Там уже даже, если и не знать про золото, лакомый кусок. Готовые колонии, здания и строения, возделанные поля, производства. Перевези только людей и все! Развивай западную часть Америки и двигайся навстречу восточным колониям.

— К сожалению, мы не можем связываться с каждым кораблем и предупреждать о невозможности военных действий в море. Инциденты могут быть, — заявил англичанин.

— Англия вообще осознает, что торговля с Россией — это обоюдно важно для наших стран? А также то, командованию моими войсками уже известен сухопутный путь в Индию? Хотел бы заметить, что и на морях русский флот уже не столь беззубый, как это было ранее. Намекну еще на одно обстоятельство: Испания, хоть и не имеет дополнительных союзных соглашений с Россией, но по ряду причин является союзником, а Гибралтар, пусть и окружен горами, не столь уж и неуязвим. Впрочем, господин англичанин, передайте своему королю, что Россия ждет внятных условий и будет расценивать любых каперов, подчеркиваю, любых, как подданных Георга Второго, — сказал я, решая дилемму убить англичанина или все же дать возможность ему уйти.

Я уже и так стерпел, в некотором роде, оскорбление из-за того, что англичанин не соизволил представиться. Да, Бог с ним, общаться с островитянами все равно нужно. Четыре миллиона рублей только на прямой торговле с лаймами — это колоссальные средства, лишиться которых Россия не может.

— Кстати, а вы пробовали русские сыры? — спросил я, вставая со своего кресла, что означало отсутствие моего интереса к ответу англичанина, так как аудиенция заканчивалась [в XIX веке только одного сыра чеддера поставлялось из России в Англию на сумму более 35 тысяч рублей].

Сегодня предстоял еще один разговор, который назрел даже до принятия решения о взятия Константинополя. Через три недели коронация, но я спешил показать церкви свои намерения и запустить дискуссию. Обсуждения нужны не для того, чтобы изменить мое решение, а чтобы понять реакцию на те изменения экономического положения церкви, которые наметились. Ну и, по сути, это будет системная реформа.

— Илья! — выкрикнул я, одновременно позвонив в колокольчик.

— Ваше Величество, — спустя несколько секунд материализовался секретарь.

— Обер-прокурор прибыл? — спросил я.

— Да, Ваше Величество, а также господин Шешковский Степан Иванович испрашивает скорой аудиенции, — ответил Илья, стараясь говорить четко и непредвзято, но я уже хорошо изучил повадки секретаря, чтобы уловить незначительные намеки на его волнения.

Впрочем, что-то мне подсказывало, что глава Тайной канцелярии может быть в курсе переживаний моего основного, пожалуй, единственного, секретаря.

— Степан Иванович, что случилось, что вы только вчера докладывали мне о состоянии дел, теперь вновь у моего кабинета? — спросил я, указывая на стул.

— Ваше Величество, завтра я отбываю в Москву для всеобъемлющей инспекции церемонии коронации. Также намерен проработать путь движения Вашего поезда от Петербурга в Москву, — сказал Шешковский, разворачивая объемную папку в руках.

— Что, Степан Иванович, опять предатели? — усмехнулся я, но не увидел схожей эмоции у Шешковского, он был предельно серьезен.

— Пока я предельно серьезен, но есть подозрение, что около Вас находятся представители неких сил, которые… — безопастник замялся.

— Не уж-то тайное общество? — догадался я.

— Скорее всего. Дозвольте, все по порядку, — я махнул рукой, сам же вольготно сел в своем кресле. — Антуан Левазье, действительно, сын одного из слуг вашего деда. Безупречная служба, никаких нареканий, характеризовался отличительной памятью и был весьма исполнителен, проверки все проходил без нареканий, имел протекцию ранее от личного слуги Елизаветы Петровны. После за него поручался и Ваш секретарь. Не женат, в порочащих связях не замечен, живет уединенно, скромно, в ресторацию не ходит.

— Вот, вы мне, Степан Иванович, описываете какого-то идеального человека, но не могу понять, отчего так гнильцой пахнет, — сказал я, перебив главу Тайной канцелярии. — Не пытайтесь найти оправданий, я уже понял, что подобный человек не должен вызывать некой тревоги и недоверия, здесь все где-то, скорее, чувствуется, чем понимается. И так, кто он?

— Он? Ваш слуга. — ответил Шешковский.

— Степан Иванович, ты заработался? — спросил я.

— Простите, Ваше Величество, но Антуан, действительно, никаких действий, которые можно счесть предосудительными, не производил. Вместе с тем, его отец встречался вчера ночью с некими господами, скорее, иноземцами, — Шешковский посмотрел на меня. — с одним из них вы только что встречались.

— Степан Иванович, вы впустили ко мне в кабинет подозрительного человека? — удивился я и начал злиться.

Это что — еще один промах моей спецслужбы?

— Ваше Величество, этого человека, мало того, что опознали, его еще держали на прицеле двух арбалетов. Любое телодвижение в Вашу сторону — и он был бы убит. Кроме того, то, что отец Антуана встречался именно с этим господином, стало известно тогда, когда англичанин уже ждал аудиенции в тайной комнате, — отвечал Шешковский.

— А не хотели бы вы сыграть вашего императора в своих играх? — спросил я.

— Я бы не посмел, Ваше Величество! Я бы не осмелился тревожить своего императора! — ответил Шешковский.

— Подробный доклад положите мне на стол не позднее вечера, а пока прошу Вас, Степан Иванович, в качестве, уж извините, устрашения, присутствовать в моем кабинете при аудиенции с Яковом Петровичем Шаховским, — сказал я и позвонил в колокольчик, требуя, чтобы обер-прокурор Святейшего Синода зашел в мой кабинет.

— Ваше Императорское Величество! — поклонился грузный мужчина.

— Вот, читайте! — сказал я и подвинул три листа бумаги, исписанных моим подчерком.

Я выжидал, Шешковский играл роль опричника, то и дело посылая в сторону обер-прокурора тяжелые взгляды. Но актерскую игру главы Тайной канцелярии мог оценить только я, так как обер-прокурор не отрывался от чтения. Было видно, что некоторые пункты проекта указа Шаховский перечитывал вторично. Яков Петрович то краснел, то резко бледнел.

— Это… — замялся обер-прокурор, отложив листы бумаги, словно они были отправлены и Шаховский об этом знал.

— То, что должно быть! — сказал я, после выдержанной паузы.

— Святейший Синод не поддержит! — сказал Шаховский.

— Мы ранее уже о подобном говорили и я не намерен отходить от данного проекта. И Вы нужны для того, чтобы подобную волю приводить в жизнь, — сказал я и демонстративно спокойно самолично налил себе воды.

— А болгарская и сербская церкви пойдут на такой шаг? — спросил обер-прокурор.

— У них есть выбор? — ответил вопросом на вопрос я.

— Я… я не знаю, — лепетал обер-прокурор, который открывал сейчас передо мной иную сущность.

Думал, что Шаховский более решительный. Уж не знаю, кто в иной истории проводил в жизнь указы Екатерины, направленные на секуляризацию церковных земель. Но это же случилось тогда, почему столько проблем сейчас? Тем более Екатерина отбирала у церкви земли в начале своего правления, когда и сама сидела на троне не то, чтобы прочно.

— Какие сложности? — спросил я.

— С чего церковь будет кормиться? — спросил Шаховский.

— Вы же внимательно читали? Там написано, что государство будет оплачивать работу школ в приходах. От числа выучеников будет зависеть и оплата священнику, — сказал я.

— У них же не будет земли, не станет и крестьян. Кого учить? — спросил Шаховский.

— За то не беспокойтесь! Крестьяне первоначально обучатся станут те, кто и жил на той земле, их дети. Есть проекты строительства мануфактур на церковных землях. Кроме того, будет указ и о том, что помещики должны заниматься учением части своих крестьян. Но это быстрое дело, нужно будет смотреть, как лучше поступить. Важно начать работу, — сказал я.

— Патриарх в России? — задумчиво спросил Шаховский.

— Русская православная церковь должна взять на себя роль главенствующей в православном мире. Константинопольский патриарх для этого не подходит. Да и патриарх будет Вселенским, а не русским, — сказал я Шаховскому, потом обратился к главе Тайной канцелярии. — Степан Иванович, как думаете, проблемы будут?

— Не будет проблем, Ваше Величество! — ответил Шешковский, не отводя взгляда от Шаховского.

— Яков Петрович, делайте свою работу! Разговаривайте с иерархами, объясняйте, уговаривайте, подкупайте. Найдите сговорчивого патриарха для православной церкви. Я не оставлю без денег приходы и монастыри, — сказал я, замечая невысказанное вслух недовольство Шаховского.

Ну пусть нервничает, переживает неудовольствие, главное, чтобы работа была сделана. Я хочу объединить все православие во главе с Русской Православной церковью. Если этого не сделать, то с освобождением Константинополя может начаться не понять что, в том числе и внутри церковное противостояние. Ведь формально Константинопольский патриарх стоит старше любого их нынешних иерархов русской церкви. Есть еще и другие, казалось, малозначащие моменты в политических раскладах, но могущие посеять большую неразбериху. Это я об Антиохийском, Александрийском, Иерусалимском патриархах. Вот и выходило, что наша светская власть освобождает Константинополь, скорее всего, станет влиять и на то, что образуется после распада Османской империи, на тот же Египет, Палестину, а русская церковная власть оказывается ниже в иерархии. Непорядок!

— И над всей православной церковью будете стоять Вы, Ваше Величество? — спросил Шаховский.

— Вы, Яков Петрович, Вы! Все останется так, как и Синоде, мою волю будете проводить в исполнение Вы, работая уже не только с русскими иерархами церкви, но и иными. Вместе с тем, наша церковь будет иметь три голоса в создаваемом во Вселенском Синоде, — я улыбнулся. — Вам же пока предстоит только посмотреть на реакцию, переговорить с людьми. Работайте!

Когда озадаченный Шаховский ушел я спросил Степана Ивановича:

— Что? Получится?

— На часть есть, как Вы изволите, Ваше Величество, говорить — компромат имеется. Иные иерархи церкви выступают за церковный аскетизм. Других будут прельщать должности в управлении Вселенского Синода, — высказался Шешковский.

— Будь внимателен в этом вопросе! Если церковь будет недовольна, могут и бунты начаться. И проследи за тем, чтобы гонения на старообрядцев закончились. Я пока не подписываю указ по ним, чтобы еще больше не настроить против себя церковь, но бить их нужно прекращать уже сейчас.

Очередной нелегкий день клонился к вечеру и меня ждало одно очень важное дело — тренировка. Написал же в газетах, что вызываю на дуэль всех монархов, нужно соответствовать. А то возьми тот же Фридрих, да прими вызов. Будет стыдно ему проиграть. Полноценные нагрузки пока давать нельзя, но я все лучше себя чувствовал и уже не испытывал дискомфорт от чуть ограниченного обзора лишь одним глазом.

*………*………*

Константинополь

10 июня 1752 года

Христофор Антонович Миних разбирал бумаги и доклады. И было у него претоскливое настроение. Уже четыре дня наместник российского императора в новой Ромейской губернии, отлеживался и вылечивался от последствий покушения.

1 июня 1752 года генерал-фельдмаршал решил при большом скоплении народа зачитать манифест российского императора Петра III о создании Ромейской губернии и о милости ко всем верноподданным. Вот тут и прилетело две пули. При том, Миних видел, что в целом толпа не сильно то и ропщет и не проявляет недовольство сменой власти. И тут эти выстрелы. Да! Стреляли из пистолей, не с близкого расстояния, Христофор Антонович был в кирасе под камзолом, это и спасло. Однако, командующего так шатнуло, лягнуло, что, как говорят медикусы, поломало пару ребер. В целом, ничего страшного, но как-то не уютно.

Стрелявших, конечно же сразу схватили… почти сразу. Их было трое и все янычары. Как не закрывать город от въезда иных людей, не получается досконально фильтровать людей. Сюда бы Шешковского со всеми его агентами, но нужно работать с тем, что в наличии.

Дело в том, что дунайская армия османов практически перестала существовать. Дело даже не в решительном сражении, а в том, что после взятия Константинополя мало того, что исчез командный центр, так и полностью разладилась логистика. Турки было дело стали терроризировать деревни, прежде всего валахские и болгарские. Но все балканские народы, почуяв возможности, стали бить турок везде, где только можно. Ну а русские, не без участия и Миниха, стали доставлять оружие в портовые города и по различным селениям славян.

Однако, два раза генерал-фельдмаршалу приходилось понервничать и проявить свои качества командующего русскими войсками. Два потрепанных османских корпуса пытались прорваться в древнюю столицу «трех империй». Благо, что турки не согласовали свои атаки и пришлось напряжением сил, но давать отпор бывшим хозяевам этих земель.

В последнем сражении Миниху сильно помог большой отряд, уже, наверное, полудивизия казачьего атамана Степана Емельяновича Красного, самого ближнего к государю казака. Сербские повстанцы, которые боем прорывались к Константинополю, неожиданно ударили в тыл османского корпуса и этого хватило, чтобы в рядах одних из последних защитников империи Османа началась паника. Сам Степан уже был в Константинополе и преизрядно помогал Миниху в нелегком деле управления новыми русскими территориями.

Теперь у Миниха столь много трофеев, главным образом оружия и лошадей, что уже и это стало проблемой. Коней нужно чем-то кормить. Хорошая животина и пуд сена с овсом сожрет в день. А где набраться, если под сто тысяч лошадей? И таких проблем более чем много.

А тут еще и церковь засуетилась. Паисий исподволь начал продвигать линию о главенстве Константинопольского патриарха. Миних пока отмалчивался в этом вопросе, он отписался в Петербург и ждет ответа. Далеко, очень далеко, от новой губернии, центр принятия решений в Российской империи.

— Ваше Высокопревосходительство! — громко приветствовал атаман Степан Красный командующего.

— Полно-те Степан Емельянович! С Вами государь не противится говорить без чинов, чего уж мне. Коли не Наш, благослови его Господь, император, так сажал бы я репу в Сибири, а не в древнем Константинополе в султанском дворце сидел, — Миних осенил себя крестным знаменьем, но на свой, протестантский манер.

— Пришел корабль от вице-адмирала Мишукова Захара Даниловича, — доложил казачий атаман, по совместительству координатор сербского повстанческого движения.

— Что опять не то? Что мешает ему наводить порядок в Черном море? — чуть раздраженно спросил Миних [по свидетельствам современников З. Д. Мишуков был не особо решительным человеком, за что некоторое время даже находился под следствием].

— Вот! — Степан протянул генерал-фельдмаршалу бумагу.

— Ай да Капнист! Вот где точно стервец! — проговаривал Миних, вчитываясь в описанную Мишуковым жалобу. — Читали, Степан Емельчнович?

— Да! От написанного могли зависеть и мои действия! — спокойно ответил казак.

— Эх, ваша эта казачья вольница!.. Да это не мое дело, — Миних вымученно улыбнулся. — Что думаете?

— Все правильно сделал генерал Капнист. Мы уже сколько ждем взятия Мишуковым Трапзонда? Там же и османских войск было первоначально мало, да и греков с армянами больше, чем мусульманского населения, — отвечал казак Степан.

— А Вы, атаман, хорошо осведомлены о состоянии дел у турок! — удивился Миних.

— По необходимости мог работать и в армянском регионе, — спокойно ответил Степан.

Казак не стал уточнять, сколько он сам, и специально приставленный к нему чтец, прочитали книг, сколько рассказов он выслушал от людей с тех мест. Много данных получил Степан от плененных некрасовцев и иных православных на службе у султана.

А генерал Капнист лихим ударом, обходя все османские крепости прорвался к Трапзонду и стал развивать успех, отсекая османов от территорий проживания армянского большинства. Сами армяне в этом деле участвовали ровно настолько, чтобы организовывать хоть какие осады многочисленных турецких крепостей, в то время, как иррегулярные войска Капниста растекались по всему региону и… да чего скрывать, изничтожали все османское население, либо вытесняли турок дальше, на Запад.

Вот действия Капниста, скорее всего, и предали хоть какой решимости Мишукову, который организовал десант и прикрыл высадку пехоты корабельной артиллерией. Так что Трапезунд был взят быстро и сейчас Мишуков пишет именно о своей исключительной роли в этом. Формально, Капнист не входил в город, напротив, просил Мишукова подсобить пушками и пороховым зарядом.

— Как любит перечислять наш император: «Крым наш, Валахия наша», Болгария, Константинополь, вот и Синоп с Трапзундом наши. Ох! Не надорваться бы! — Миних сокрушался.

Впрочем, это, скорее усталость, чем действительно проявление слабости.

— Впрочем, мы живем в удивительное время, Степан Емельянович! Читали австрийские газеты? — генерал-фельдмаршал подобрался, забыл об мимолетном проявлении слабины. — Как бы наши союзники не пошли войной уже на нас!

— Не выдюжат! — усмехнулся Степан.

В его воинстве ходили досужие разговоры про то, что Австрия не захочет мириться с засильем России на Балканах и обязательно что-то, да учудит. Только по всем признакам, австрийские возможности крайне скудны. Фридрих сильно потрепал и империю и саму Австрию. До Степана дошли сведения, что прусский король одержал блистательные победы над французами и теперь именно он, Фридрих, прозванный Великим, казался главным игроком в Европе.

— Ничего, Христофор Антонович, генерал Румянцев наподдаст еще и пруссакам, если надо, так и австрийцам! — Степан усмехнулся, представляя всю мощь той армии, которая могла и, скорее всего, уже выставила Россия против Фридриха.

— Не сомневаюсь! — сказал Миних.

Вместе с тем, генерал-фельдмаршал подходил к вопросу о возможностях России с, присущим многим протестантам, рационализмом. Да, они кратно выше тех, чем располагал Миних во время своей турецкой компании при Анне Иоанновне. Вместе с тем, живший долгое время в Европе, Христофор Антонович, знал про целеустремленность европейцев, если дело будет касаться ухудшения их положения, про производственную культуру и инженерную мысль. Так что с объединенной Европой даже нынешней России будет ой как нелегко. Но даже скептик Миних верил в то, что правление Петра III будет ознаменовано великими свершениями.

*………*………*

Миасс

25 июня 1752 года

Аким Антонович Резов еще недавно пребывал в растерянности. Были и крамольные мысли о самом страшном грехе — самоубийстве.

Год назад Аким Антонович потерял свою семью и это был страшный удар по молодому мужчине. Если бы отец Резова некогда не ушел из иудейской общины, то Аким мог бы рассчитывать на поддержку тесного еврейского сообщества, но Натан Моисеевич Рейзван презрел веру предков и принял православие, одномоментно превратившись в Антона Михайловича Резова, а сына переименовал из Абрама в Акима.

Фамилия новоиспеченного христианина стала Резов. Бывший некогда Натаном Моисеевичем, новоиспечённый православный всем говорил, что фамилия семейства связана с тем, что Резов старший умел вырезать не просто красивые узоры на дереве, но и создавать шедевральные произведения искусства. Для того, чтобы заказать у Резова украшения ворот или ставней, люди выстраивались в очередь. Но отец умер, как и мать, и сестры — оспа унесла жизни родных Акима.

Что делать? — спрашивал себя молодой мужчина, целиком зависящий от воли своего отца. Ответа не находилось. Отчий дом быстро отобрали, так как после отца, Аким просто не сумел подстроится под изгибы судьбы, родитель значил для парня все. Управлял семейным бизнесом только он, но не Аким, покорный воле отца.

Решив полностью переписать свою жизнь, парень ездил по просторам Российской империи с целью найти тот вербовочный пункт, где набирают людей для переезда в Америку. Но такого пункта не было.

И вот бывший киевлянин добрался и до Самары, где в последние полгода только и говорили, что о несчетных золотых копях, которые были найдены в районе реки Миасс. Аким Антонович был человеком более приземленным, он не верил в то, что дорогой ресурс, которым, несомненно, являлось золото, может оказаться в доступности. Однако, по весне, как только стало возможным добраться до Миасса, Аким отправился в путь. Мужчина даже не преследовал цель в одночасье обогатиться, лишь незначительное любопытство влекло его к золотоносным местам. В конце концов, Миасс располагался восточнее, и можно было подумать после, как от него двигаться дальше, в Охотск и в заветную Америку. Именно так Аким и объяснял сам себе желание посетить Миасс.

В конце мая Аким Антонович добрался до Миасса и был ошеломлен тем, что предстало перед его глазами. Просто невообразимое количество людей на очень незначительном участке застроек. Явно места, где можно было бы остановиться, переночевать, хоть и в самых скудных условиях, пусть и с клопами, не было.

Вокруг города Аким заприметил сотни землянок, в которых жили люди, скорее, спали поочередно. Такая же ситуация была на протяжении побережья Миасса на версты две в разные стороны. Особенно много наспех сооруженных жилищ было у притоков Миасса, которые и являлись, по свидетельствам, полученным Акимом ранее, наиболее золотоносными. Шалаши, палатки — все это располагалось не хаотично, как сначала показалось Акиму, а имело очертания некой системы, где жилища людей образовывали нечто вроде особых кварталов, отделяясь скоплением мест ночевки или речушкой, или холмом, а были и вполне добротные заборы.

— Мил человек! А к кому можно обратиться, чтобы выкупить участок земли? — спросил Аким прохожего.

— Эх, парень. Усе купляно и поделяно, — усмехался человек. — Ты ходь до яицких али к донцам. Мабыть, к Грузиле ступай.

Выдав ряд советов, прохожий поспешил удалиться, пока Аким переваривал информацию. Народ казался опасливым, не особо приветливым.

— «Донцы», «яицкие», какой-то «Грузила» — кто это вообще? Ватаги, которые поделили землю и реки? — вслух размышлял Аким.

Мужчина девятнадцати лет отроду уже год имел мало общения хоть с кем бы то ни было. Вот и выработалась привычка разговаривать самому с собой.

— А чего мне спрашивать похожих? Надо идти в управу! — сказал Аким и пошел в центр разрастающегося города.

Здесь, в центре Миасса, была уже совсем иная атмосфера. Складные небольшие домики числом не больше сотни, несколько трехэтажных домов, где, видимо, и должны были находиться городские начальники. Вполне чисто и выдержана четкая геометрия.

Аким направился к одному из высоких домов в надежде, что тут он получит ответы на свои вопросы. Мужчина выбрал именно это здание, потому что здесь столпилось наибольшее количество людей. Пристроившись в конец очереди, Аким осмотрелся. Все люди были чумазыми, выглядели уставшими, осунувшимися и с каким-то неестественным блеском в глазах. А еще заметил Аким, что все мужчины прижимали к груди котомки, свернутые тряпицы, небольшие ящики, которые, скорее всего, были только недавно сплетены из какого-то растения.

— Это они золото принесли на сдачу властям! — по привычке пробормотал сам себе Аким.

— Что? А? Отрок, ты что-то сказал? — засуетился рядом стоящий мужик.

— Уважаемый, а не подскажешь, чего тут стоят все эти добрые люди? — спросил Аким.

— Добрые? — рассмеялся мужик. — Какие они добрые? А стоят, кабы золотишко сменить на бумагу.

Аким хотел было спросить, что за такая бумага, за которую нужно платить золотом, когда в очереди началась потасовка.

— А ну, добытчики, охолони! — прокричал непонятно откуда взявшийся унтер-офицер в сопровождении не менее, чем десяти солдат.

Толпа сразу подобралась и наступила тишина.

— Словно зверушки дрессированные, — пробормотал себе под нос Аким.

— А ты, парень, чтоль недавнишний? — спросил унтер.

— Да, уважаемый, — удивленно ответил Аким.

— Что, отрок, мыслишь, как я догадался? Так, чистый ты. Волосы ищо не в грязи и глине. Ниче, работать пойдешь, грязюки налепится, — сказал унтер и пристально посмотрел на Акима. — Адежа твоя не новая, но и не рванье какое. Грамотный може?

— Да, уважаемый. И читаю, пишу, счету обучен, — ответил Аким, слегка подобравшись и распрямившись.

— Вот как! — унтер задумался. — А ты иди до Грузилы, а я зараз отпишу ему.

Унтер достал какой-то лист, обслюнявил карандаш, чем неслыханно удивил Акима, так как такие приспособления для письма стоили ну очень дорого, да и, где продаются, толком никто не знал.

— На, во, держи! — унтер протянул бумажку Акиму. — будешь идти к Грузиле, скажи, что от Фрола, так тебя и пропустят быстрее, и к самому атаману отведут.

Аким быстро нашел того, кто звался Грузилой. Бандит, ни дать, ни взять. Это уже чуть позже молодой мужчина разобрался, как в Миассе происходит формирование группировок золотодобытчиков. И какое место в этой иерархии занимал тот самый атаман бандитов. К слову, не последнее.

Всего было на данный момент три группировки, которые либо выкупили, либо арендовали части реки. Наиболее организованными были донские казаки, которые пришли в Миасс двумя боевыми сотнями и быстро показали всю серьезность своих намерений. Чуть менее организованными были яицкие казаки, но, а к Грузиле стекался всякий сброд из мошенников, явных бандитов, и подобная расстановки сил местные власти устраивала, так как начальству Миасса нужно было лишь одно — 30% золота в городскую казну. На остальной желтый металл выдавалась бумага, по которой в случае, если выезжаешь из региона, мог получить золото, либо в отделении банка в Миассе, либо в любом другом банке в крупных городах империи. За эти же бумаги можно было приобретать товары, выпивку, да что угодно. По сути, Миасские ценные бумаги являлись не чем иным, как региональными деньгами. Было бы устойчивое транспортное сообщение с иными городами, да селами, так эти региональные деньги могли получить распространение и дальше.

— Ну? Что умеешь? — спросил Грузила, запихивая себе в рот кусок жареного мяса.

— Да, многое, — ответил Аким.

— Тут Фрол написал, что читать, писать умеешь, да счету обучен. Были у меня тут грамотеи, что только говорили, а на деле ничего справно не умели делать.

— Спытай меня, атаман! — сказал Аким, подбоченившись.

— Эко ты меня атаманом назвал, — рассмеялся Грузила. — А что, чем не атаман? Небось казачки с того и начинали, с душегубства. Да ты не бойся, не душегубец я. Отслужил свое, а батюшка наш император вольную дал, да в Крым послал. А не привыкший я уже к труду крестьянскому, да, впрочем, то тебе и не нужно знать. У каждого свой путь. Тебя, небось нелегкая помотала не меньше моего.

Через два дня Аким стал, если не правой рукой Грузилы, то его главным разумником. Еврейское образование, которое успел получить Аким, да и наука отца, не прошли бесследно. Парень вполне мог учиться в университете, а с его усидчивостью и математическим складом ума мог стать и профессором.

— Ерофей Тимофеевич, я тут посчитал, да с людьми переговорил, золото добывать — то добре, но заработать можно и на другом, — обратился Аким к Грузиле.

— Ну, Акимка, сказывай, что удумал! — у атамана сегодня было хорошее настроение, и он готов был выслушать очередную завиральную идею Акима.

Очередную, потому что Аким Антонович в первые же дни, как оказался подле Грузилы, стал сыпать советами, о правильности организации работы на приисках и, что было важно, почти все идеи Акима помогали систематизировать, как работы по добыче золота, так и быт, питание и распределение обязанностей.

— Ерофей Тимофеевич, вот гляди! Сколь стоит купить в Миассе лопату? — начал парень издалека объяснять свою идею.

— Слухай, Акимка, я ужо добре знаю тебя, давай по делу! — чуть раздражительно сказал Грузила.

— Нужны триста рублей. За них можно отправиться на лодьях на север, закупить там доски да бревен. После построить гостиный двор, где будет много комнат и нормальные кровати. Через пять месяцев уже эти триста рублей возвертаются. Я узнавал у городских цены и все посчитал. Лодьи я нашел и могу сговориться. С властью так же уговор есть. Можно и иное. Кабы пятьсот рублей были, так отправиться большим караваном к Яику, оттуда с Магнитской в Оренбург возят лопаты, ведра, да иной струмент. Коли закупимся там, вдвое поимеем уже здесь, — говорил Аким, высоко подобрав подбородок, с уверенностью, что сможет ответить на все вопросы.

Это же не просто слова, это — цифры, а они, если правильно подсчитаны, врать не умеют. Аким представил бизнес-план своего атаману, пусть и не признанному, но имевшую немалую власть, и стал подробно объяснять что куда и где какая цифирь.

Грузила призадумался и неделю не отвечал Акиму, а потом принес двести рублей серебром, да приставил к парню пятерых отъявленных головорезов, но вроде преданных Грузиле. И молодой мужчина, не Акимка, а не иначе, как Аким Антонович, начал претворять свои планы в жизнь. Ерофей Тимофеевич обещал, что. коли все сладится, то тридцать долей от прибыли осядут в кошеле Акима Резова.

Глава 7

Москва

20 июня 1752 года

Как я не старался обуздать фантазии Александра Вутса и всей Коронационной Комиссии, не получилось. Празднества обходились в кругленькую сумму в полтора миллиона рублей. Да! Это не шесть миллионов, или даже больше, которые были потрачены в иной истории моей ныне некоронованной женой, но так же очень много. Если бы при моей коронации не использовались еще те, некоторые, атрибуты и кареты, что еще некогда везли Елизавету Петровну в Успенский собор для возложения короны, так траты были еще больше.

Уже сам выезд из Петербурга был обставлен представлениями и празднествами. 10 июня состоялся большой прием, который закончился предрассветным грандиозным фейерверком. Под взрывы петард и в блеске струящихся столбов пламени от огненных фонтанов, я сел в карету и, в сопровождении полутысячи гвардейцев, отправился в Москву. На выезде к моему поезду примыкали еще и еще кареты, в которых петербуржская знать, послы, последовали в Первопрестольную, дабы лично лицезреть, что именно подготовил император для своей коронации.

Между Петербургом и Москвой была остановка на день. Это было село Хотилово, в котором я сперва молился в небольшом храме в одиночестве, благодаря Господа об исцелении, после наиболее знатные вельможи, уже молились за мое здоровье и за то, чтобы и впредь Господь не оставлял ни меня, ни мою империю без покровительства. По крайней мере именно об это говорил на проповеди архиепископ Платон. Тут, впервые официально, было объявлено о том, что ко мне, в тот декабрьский день, когда я заболел оспой, явилась Богородица. Русская православная церковь признала богоявление, о чем были составлены все нужные бумаги.

Такой посыл стал даже для меня неожиданным. Разговор, конечно, был, но иерархи ранее с несвойственным священнослужителям скепсисом относились к богоявлению. Мол, — может да, а, может и нет! А тут признание. Вот так я хотел взаимодействовать с Церковью, а не топтаться на месте с вопросом финансового благополучия служителей культа.

Факт признания богоявления еще не означал полноту достигнутых соглашений между мной, как представителем светской власти, и духовной властью, в лице церковнослужителей. Была вероятность, что признание такого, более чем важного, явления, как непосредственное участие Богородицы в судьбе наследника, вызвано и тем обстоятельством, что до того проводилась планомерная компания за признание факта богоявления. Если высшие иерархи и вели торги, то паства, после нужных статей в газете и в журнале «Россия», прониклась идеей превосходства русской православной церкви над остальными. Вводилась в умы обывателей и идея необходимости объединения православия во главе с церковью государства-гаранта восточного христианства, то есть русской. Так что еще один факт в копилку истинности православия, в виде богоявления, был положен в чашу православной цивилизации.

На подъезде к Москве весь поезд, который состоял может уже из трех сотен карет, нескольких тысяч всадников, остановился. Началась первая мизансцена спектакля. В Ямской слободе я пересел в карету, которая была сверх разумного украшена золотом. Такое тяжелое транспортное средство наверняка не смогло бы преодолеть путь из Петербурга в Москву, не загубив при этом с полсотни лошадей. Но по улицам Москвы

Окруженный сотнями всадников, я медленно ехал по московским улочкам. Повсеместно стояли, восхвалявшие меня и, в целом, династию, плакаты, даже нечто похожее на билборды — разрисованное широкое полотно, растянутое на выкрашенных в золото столбах. Горожане махали флажками, которых в качестве сувениров наделали очень много. По мере движения, стояли пусть и деревянные, но выкрашенные под мрамор триумфальные арки, рядом с которыми горели факелы и стояли караулы. Ряд улиц был услан коврами, часть цветами. Громыхали пушки, повсеместно звенели колокола.

Даже я, человек, побывавший некогда и на открытиях Олимпийских игр и на ряде мероприятий олигархов, которые малым уступали церемониям главных спортивных игр человечества, проникся настолько, что чуть не смахивал скупую мужскую слезу. Впрочем, видимо, я свои слезы уже выплакал.

На подъезде к Успенскому собору пространство стало еще более красочным, цветочные композиции, большие полотнища с изображением царей и императоров рода Романовых, чуть отдельно, деликатно, но в стороне, портреты моих родителей. Самыми же большими были изображения Петра Великого и Елизаветы Петровны. Все валы и крыши домов были усеяны народом. Казалось, здесь и сейчас отказывают законы физики, ибо так, как некоторые люди держались за стены зданий, возвышаясь на три-пять метров над толпой, противоречило физическим законам.

Я боялся «хадынки». Той самой, которая случилась в день коронации Николая II. Подспудно думал, как я поступил бы, случить такое. Откупился бы деньгами и пошел на прием во французское посольство? К правде сказать последний русский император был на том приеме только минут пятнадцать-двадцать, чтобы лишь обозначиться. Но вот как раз-таки следовало обозначится своим приездом на Ходынское поле раньше, чем это сделал Николай Александрович. Но у каждого своя история. Я то знаю, был им, что Николай человеком был хорошим, не совсем правильным и мудрым императором, но человеком добрым.

Наблюдая, как шевелятся массы людей, я боялся начала давки. Но единственное, что я мог бы сделать сейчас, так это выйти и потребовать организаторов разобраться с вопросом. Что тогда? Народ увидел бы меня, и давка началась бы еще большая и смерти точно были. Так что едем в карете и ждем, когда все закончится.

У входа в храм меня встречало высшее духовенство, во главе с Новгородским архиепископом Димитрием. Я прошел через царские ворота, приложился к иконам, после собственноручно надел себе на голову корону. Это была византийская традиция, когда монарх сам надевает главный головной убор державы. Так поступила некогда моя тетушка, так поступил и я. Наверное, такое поведение говорило о большей властности императора, не подчинённости его, то есть меня, кому либо. Не из рук церковников я взял корону, но одел ее сам.

Миропомазание совершал архиепископ Димитрий. Арсения, за его нонконформизм, оттерли от главенства, Антоний либо на самом деле приболел, может и каким-то образом игнорирует коронацию. Это еще предстоит узнать. Ну а Димитрий, если и дальше так же будет идти в русле государственной политики, то быть именно ему патриархом.

Что же касается Арсения, то этот делец начинает ходить по лезвию ножа. Уж слишком распустил свой язык. И ладно по делу бы говорил, о духовности, так нет, все о деньгах и церковных землях. Ну а какой разжигает антипротестантизм и антисемитизм!.. Убейте их всех! [Арсению Мацеевичу ставилось в вину призывы к насилию в отношении иудеев, чуть меньше протестантов]

Кого убить? Миниха? Процентов десять чиновников? Это я про протестантов. С иудеями и без Арсения было так себе: гоняли их вовсю. И зачинщиками были прежде всего купцы [русские купцы обращались к Елизавете с прошением ограничить евреев в торговых делах]. Я не то, чтобы сильно радею за евреев, но мой любой верноподданный должен иметь защиту, особенно, если платит исправно налоги и имеет хоть какую социальную миссию.

Между тем, настраиваясь на долгое стояние и вычурный церемониал, я постарался отрешиться от происходящего. В конце концов, я уже надел корону. Но тут мне стали подсказывать, что все, можно из храма и выходить, или объявлять собственное моление. Процедура непосредственной коронации не заняла слишком много времени, я был настроен на куда большее.

После начались гуляния. Десять точек в Москве, я знал, что и в Петербурге их столько же, открылись для народа. Там жарили мясо, текли реки вина, выставлялись бочки с пивом. Повсеместно, где проезжал мой поезд, уже миропомазанного императора, раскидывались монеты. Чаще серебряные, но, бывало, и золотые. Потом был большой бал в Кремле. Французский и австрийский послы так и крутились вокруг меня, все норовили узнать, когда именно Россия, наконец, обрушит всю свою мощь на прусского агрессора. Рассчитывают, ведь, гады, что Россия получит на орехи от Фридриха, обе стороны ослабнут, так можно и начинать давить на нас по поводу Балкан.

На балу присутствовал и… Эрнст Бирон. Да! Я не только вызвал этого опального, некогда, всемогущего русского вельможу, но и до того с ним вел переписку. Месяц назад к Бирону был отправлен мой человек с «кондициями», которые Бирон подписал. И было несколько экземпляров, чтобы не получилось, как с его… с Анной Иоанновной, которая разорвала подписанные ею соглашения с Тайным Советом, а дубликата Кондиций не оказалось. Что касается развратной стороны фаворита и императрицы, то я не верю, что у них была любовь в присутствии жены герцога.

Да и сам Эрнст Иоганн Бирон показался мне не таким уж и негативным или отрицательным персонажем, сколь его ряд исследователей рисовал в исторических трудах. Тот же Петр Иванович Шувалов казался более зловещей персоналией, точно не менее вороватой, чем Бирон.

Я намеривался сыграть карту Бирона, как курляндского герцога. Хочу восстановить его герцогство, а, после, присоединить окончательно к России. Если есть намерения брать Кенигсберг под свой контроль, а моей империи этот «город королей» необходим, в том числе и как незамерзающий порт, то Курляндия не может стоять между русскими землями. В принципе, кроме как Кенигсберга, мне особо от Пруссии ничего и не нужно. Я даже готов к тому, что Восточная Пруссия будет сильно урезана в размерах. И готов пойти на единую границу с Пруссией. Если при этом Фридрих оттяпает некоторую часть Польши, так еще лучше. Пусть поляки направят все свое негодование в сторону прусского короля.

— Ваше Императорское Величество! — Эрнст Иоганн Бирон достаточно низко поклонился.

— Что ж, и я рад Вас видеть, герцог! — ответил я учтивостью с притворной улыбкой.

— Герцог? — переспросил Бирон.

— Именно! — уже более жестко говорил я. — Вы отправляетесь завтра же в Курляндию и заявляете о своих попранных правах. Россия поддержит. Тем более, что в Либаве стоят русские полки. Как именно Вы станете герцогом, думайте! Вероятно, следовало бы провести выборы, как ранее, или узурпируйте власть. Но, любезный Эрнст Иоганн, поймите правильно, в ином случае, кроме как Ваше становление герцогом, Вы просто не нужны России.

— Я понял! — после некоторой паузы, когда у Бирона играли желваки и он сдерживался, ответил некогда всесильный фаворит.

— С Вами отправится мой человек — господин Грановский. И не дай Бог, что с ним что-то случится! — сказал я жестко, при этом, не меняя улыбку на своем лице. — При этом, я не бросаю Вас в бой без оружия. Грановский будет распоряжаться весьма внушительной суммой денег для подкупа кого нужно, или на знаки внимания от Вашего имени. Но, уверен, мне не стоит учить такого маэстро интриг, коим Вы являетесь.

Бирон поклонился, мы перекинулись парой незначительных фраз, так, лишь для публики и, улыбаясь, бывший всесильный фаворит, удалился. Он ушел, чтобы окунуться, наконец, в реку придворных и притворных игр. Многие увидели Бирона, приняли во внимание наше с ним благодушие, сейчас робкие, но настойчивые попытки общения двора с ранее опальным герцогом, растопят лед страха не то, чтобы заговорить с Эрнстом, но даже смотреть в сторону Бирона.

Потом еще поздравления, и еще, еще… утомительно это. Настолько устал, что, казалось, еще больше, чем мне предстоит утомится от предстоящей дороги.

— Ваше Императорское Величество! — ко мне подошел слащавый типчик.

Вот почему поляки завсегда такие… возвеличенные сарматы, как они о себе думают. На самом же деле — это не что иное, как проявление спеси и гордыни.

— Пан Чарторыжский, а представьте мне того молодого человека, что недавно был с Вами в компании, а сейчас мило беседует с дамами! — сказал я, силясь понять, тот ли это персонаж, о ком я подумал.

— О! Ваше Величество! Это мой родственник и, уверен будущее Речи Посполитой! Станислав Август Понятовский! — торжественно говорил польский посол, который прибыл только два дня тому, как раз на коронацию.

Сердце екнуло? Нет! Молоденький, совсем еще мальчик, Станислав казался несерьезным, поверхностным. Интересно, а в той истории он таким же был и Екатерина влюбилась в такого… несодержательного юношу? Хотя они должны были познакомится лет на пять позже.

— Я рад быть представлен Вам, Ваше Императорское Величество! — пытался расплыться в улыбке Понятовский.

— Отойдем, Станислав! — безапелляционно сказал я и сам сделал несколько шагов в сторону.

— Ваше Величество? — удивленно промямлил Станислав Август.

— Историю с Замойским помните? — прямо спросил я. — Так вот, ясновельможный пан Понятовский, так, по-моему следует обращаться к знатным шляхтичам, на шаг приблизитесь к моей жене и я уничтожу Вас. Вместе с тем через два-три месяца буду ждать у себя для разговора о будущем Вашей родины.

Станислав был ошарашен таким общением со мной и даже не скрывал этого, хлопая ресницами настолько часто, что в какой-то момент я даже поверил, что как в одной песне из будущего, он посредствам подобного моргания взлетит.

Глупость, конечно, не нужная глупость. Так общаться не следовало. Это усталость. Но и пусть Понятовский, вместе со своими кузенами Чарторыжскими более тщательно продумывают модель поведения со мной. А я в следующий тоже поведу себя нелинейно. Не хотелось бы, чтобы мои поступки и слова становились предсказуемыми, нечего облегчать работу иностранным посольствам, да и свои пусть в напряжении будут. Главное с этой «нелинейностью» не переборщить и не стать в глазах общества сумасбродным идиотом. Хотя тот поступок, который я предполагаю совершить уже завтра, может говорить и об некотором помешательстве.

Нужно еще Шешковскому сказать, чтобы присматривал за Понятовским. И вообще сто это было? Ревность? Не знаю! Но та Катерина, которую сейчас отыгрывает моя жена, вполне, за некоторым весьма важным для меня исключением, мне подходит. Не было никаких истерик, даже намеков на то, что я отказался ее короновать, как императрицу. Она деятельно включилась в работу и знаю, что, пусть и со сложностями, из-за той же войны, но привлечение и переселение ученых в Россию идет. Не за горами открытие университета в Петербурге, потом Казань и Севастополь. Ну а позже можно уже выпускать указ о том, что занимать высшие управленческие должности могут лишь те, кто, либо прошел обучение в университете, либо экзаменовался в них же по университетской программе.

Вечером был грандиозный фейерверк, которого я еще в этом мире, да и в прошлом, не видел. Казалось, все горит, стреляет, воспламеняется. До того, уже в первых сумерках, воздушный шар поднял в небо полотнище с гербом Российской империи. И этот герб светился. Фосфор, или какие люминесцентные краски использовали, я не знаю, но выглядело масштабно, величественно. Явно без Ломоносова не обошлось. Впрочем, с него было бы достаточно и оды.

Все же подхалим Михаил Васильевич. Я у него в стихах и бог олимпиец и ревностный православный, отец Отечества, заступник веры, сокрушитель любой преграды. И как умудрился так вплести античное язычество в православие? Гений! Чего уж там.

На утро всем было объявлено, что я отправляюсь на моление с Троицкую Лавру. На самом же деле, посетив ненадолго Троицу, я отправился дальше, на юг. Предстояла большая дорога, которую, я надеюсь, нельзя будет назвать долгой. Я ехал в Константинополь, чтобы оттуда отправится в Кенигсберг. Была надежда, что к тому времени прусский город уже начнет принимать присягу на подданство Российской империи.

*………*………*

Окрестности Кенигсберга

22 июня 1752 года

Петр Александрович Румянцев, назначенный вместо Петра Семеновича Салтыкова, командующим русской армией, чувствовал себя неловко. Мало того, что он и по чину младше генерал-фельдмаршала, так еще Румянцев привел с собой столько войск и орудий, что любой, даже бездарный военачальник, не смог бы проиграть сражение генералу-фельдмаршалу Иоганну фон Левальду.

Пруссаки имели только тридцать пять тысяч пехоты и пять тысяч кавалерии. Но эти цифры становятся уничижительными только лишь в сравнении с тем, сколько войск имели русские: семьдесят пять тысяч пехоты, семь тысяч регулярной кавалерии, семнадцать тысяч иррегулярной конницы. При том, что под началом Румянцева было более четырех сотен орудий, тогда как неприятель имел вряд ли более восьми десятков пушек.

«Это бесчестно!» — думал Румянцев, но делал свое дело и руководил войсками.

20 июня 1752 года началось сражение, которое может войти в учебники по истории, как «битва за Кенигсберг», если не случится иного боя в окрестностях города. Бой начали именно пруссаки. Видимо, Левальд посчитал, что единственный его шанс — это не дать пришедшим русским войскам укрепиться на своих позициях и атаковать решительно и неожиданно.

Сражение началось с того, что прусский генерал увидел перемещение румянцевской артиллерии и задумал ударить по своим противникам в момент, когда русские артиллеристы будут наиболее уязвимы.

Румянцев рассчитывал вывести пушки на расстояние, которое помогло бы правому флангу русских войск успешнее развить наступление. Под плотным обстрелом ста пятидесяти орудий пруссаки не должны были и носа показать без угрозы его лишиться. Левальд определил направления перемещений русских пушек и открыл огонь в тот момент, когда румянцевские орудия находились в низине, но до них уже долетали прусские ядра. После генерал Фридриха приказал подтянуть ближе уже свои пушки и под прикрытием кирасир, ударить картечью, расчищая путь для прусской конницы.

Разгром был фееричным! Треть всей обслуги полегла рядом со своими орудиями. Были потеряны двадцать четыре орудия. Румянцев негодовал. План, который, как думал русский командующий, идеальный, не то, что не сработал, но принес слишком ощутимые потери.

Начало сражения было отложено на день, чтобы прийти в порядок от потерь и людей, и орудий, и выгодных диспозиций.

— Господин командующий! Я предлагаю, не мудрствуя лукаво, ударить по центру Левальда, отсекая его кавалерию пушками, — советовал генерал-аншеф Ливен.

Румянцев сравнялся в чинах с генералом, они были ранее знакомы еще по битве при Берг-ап-Зоме, теперь, после отбытия в Петербург Салтыкова, Юрий Григорьевич Ливен сохранил должность заместителя командующего.

— Может Вы и правы, мы так точно выиграем сражение. Но какой ценой? Это же всего-то Левальд! А придет Фридрих? С кем воевать станем против головной армии неприятеля? — возражал Румянцев.

— А почему не использовать ракеты? — спросил генерал-майор Суворов, самый младший на Совете и в чинах и по годам.

— Не хотел я показывать раньше времени новинки наши! — отвечал Румянцев. — И не используешь преимущество в кавалерии. Окапался неприятель крепко, и сотне конных не протиснуться… Ладно! Так тому и быть! Готовим атаку по центру, Вы, Юрий Григорьевич командуете центром. Александр Васильевич Суворов начинает ложную атаку по левому флангу и посылает в леса в обход неприятеля казаков. Да так, чтобы пруссак сие узрел. Вот только никаких казаков бродить по лесам не следует, они только покажут намерения и тем самым оттянут часть прусских полков. Пусть Левальд опасается оголять свой фланг.

22 июня 1752 года с самого утра началась артиллерийская канонада. Русским пушкам мало что удавалось из-за удачных и скрупулёзно подготовленных неприятельских позиций. Ядра врывались в земляные валы и исчезали в толщи земли и глины, незначительно разрушая фортификацию. Но главное, что разрушая.

Русские быстро забрали себе инициативу, ввиду даже того, что они располагали более чем вдвое большим количеством войск и четырёхкратным преимуществом в артиллерии.

В это время в воздух поднялся воздушный шар, который держали на длинной веревке. Пусть и пробыл разведчик в метрах двухстах над землей всего пятнадцать минут, но опытному картографу хватит и этого времени, чтобы быстро зарисовать неприятельские позиции, а что и запомнить. Так же условными знаками смотрящие сообщали о диспозициях разных вражеских полков Так что через сорок минут начала артподготовки, артиллерийский огонь был скорректирован и стал уже более осмысленным. Пруссаки хотели выстраиваться в линию, но именно в то место, откуда должна была начаться атака противника, все чаще летели русские ядра.

— Бах-бабах — мощные взрывы прогремели рядом о фортециями пруссаков.

— Сработали-таки пластуны! — восхитился Румянцев.

Ранее он дал казакам-пластунам только расплывчатый приказ, суть которого хоть как-то, но усложнить жизнь солдатам Левальда. Петр Александрович уже знал, что три лучших группы пластунов отправились к самому городу и должны были создать пруссакам препятствия на двух дорогах, что вели в Кенигсберг. Система заложенных ночью фугасов должна затруднить организованный отход для войск Левальда. Румянцев резонно опасался, что прусский генерал-фельдмаршал может, поняв невозможность своей победы, войти остатками войска в Кенигсберг и подготовится в городе к боям в условиях плотной застройки. Вряд ли, Левальд пошел бы на это. Как знал Румянцев, у неприятельского генерала мало егерей, наиболее действенных в городских боях, но русский генерал-аншеф не хотел такого развития событий.

Румянцев пил кофе, пока его штабные офицеры, бывшие ранее офицерами квартирмейстерства, наносили на карту поправки. Неприятель совершил рокировку своих сил и, как было понятно после воздушной разведки, Левальд создавал на русском правом фланге ловушку для Румянцева.

— Экий плут! — восхитился задумке генерал-аншеф.

Все гениальное просто! Вот и ловушка была столь примитивной, что, учитывая завышенные ожидания русского командующего, ждущего большой хитрости, могла сработать. Румянцев ждет сложнейших тактик, а тут простое, древнее окружение полукольцом с выводом русских на пушки пруссаков.

Что важное в войне, после, конечно денег? Опытные военачальники? Вышколенные солдаты? Мотивация? Техническое превосходство? Все это важно и нужно, но ничего не сработает, если нет информации. И вот сейчас русские заполучили сведения, благодаря которым всего-то сохранили ранее принятый план по основной атаке на неприятельский центр. Но сейчас уже не оставалось сомнений, а появилась уверенность в свое правоте, которая распространилась на всех офицеров и через них на солдат.

— Пускайте ракеты! — принял для себя мучительное решение Румянцев.

Уже были выставлены шесты, готовы десять установок для больших изделий и более пяти десятков для малых ракет. Вряд ли такой залп был бы многим эффективен артиллерии, но в купе с ней… психологический эффект никто не отменял. Индусы еще не использовали свои ракеты против англичан, это оружие еще известно только в теории, но вот тут, русские «варвары» покажут свое превосходство в техническом отношении.

— Командуйте атаку! — сказал Румянцев, провожая взглядом красиво летящие ракеты.

Пока выстроились атакующие побатальонные линии, ракетчики успели выпустить еще не менее пяти десятков изделий, в том числе и из железных труб.

— Подымайте второй шар! — скомандовал Румянцев, опасаясь, что опоздал с приказом.

Было важно видеть, как идет атака на пруссаков и на шаре могут предупредить условными сигналами флажков, если неприятель решит совершить какой-нибудь неожиданный маневр. Румянцев, если грамотно сработает картограф и наблюдатель в корзине, имеет шанс узнать направление вражеского удара еще до того, как этот удар случится. По косвенным признакам, построению, подготовке лошадей, можно спрогнозировать действия противника.

Сражение разворачивалось. Левальд после начала атаки и одновременно показательного спектакля на флангах, понял, что именно по центру русские и наносят основной удар. Хороший он военачальник, но прогадал. Может русские что-то рассмотрели из того шара, который уже второй раз подымается в небо.

Русская атака по центру встретилась с прусской линией. Пехота и гренадеры Левальда быстро выстроилась в линию, которая численно не сильно проигрывала русской. Пусть у Румянцева было и больше войск, но развернуть их все на сравнительно небольшом поле боя, было просто ошибкой, которая лишала бы русскую армию маневра.

Русские линии остановились. Залп с колена, вторая линия стреляет стоя.

— Рано! — жестко сказал Румянцев.

Пруссаки получив уже два русских залпа успели, пусть и с некоторыми потерями, подойти ближе. Залпы прусских пехотинцев, подкрепленные гренадами, взяли больше крови, чем ранее прозвучавшие выстрелы. Русская линия получила бреши, куда устремились пруссаки.

— Кто это? — спросил Румянцев у стоящего рядом офицера.

— Великолукский полк, командующий полковник Томас Демику, — ответил офицер [Демику погиб в РИ в 1759 году, характеризовался как педантичный и грамотный офицер, быстро продвигался в чинах, лично необычайно смелый].

Великолуцкий полк, не потеряв организованность, быстро перестроился по флангу увлекшихся атакой пруссаков и произвел два выстрела первой и второй линиями, после стройно пошел в штыковую атаку.

— Сам рубится! — восхитился Румянцев, следя в зрительную трубу за полковником.

Румянцев уже тогда решил, что будет писать прошение на повышение в чине этого офицера. Такие генералы, которые не теряются в сложнейших условиях ближнего боя совершая быстрые маневры, и совершают перестроения просто феноменально быстро, на вес золота и у Фридриха. Румянцеву были нужны подобного рода командиры. Да они всей русской армии потребны.

— С шара сигнал, что возможна конная атака! — прокричал офицер, который не отрывал взгляда от воздушного шара, постоянно всматриваясь в зрительную трубу.

— Кирасирами или гусарами? — сам себя спросил Петр Александрович, быстро принял решение и скомандовал вестовому. — Второй и третий казачьи полки. Обойти справа и поддержать пехоту!

Левальд собирался ударить всеми своими кирасирами, а в случае удачи, поддержать кавалерийскую атаку и желтыми гусарами. Однако, его маневр был вовремя распознан и на встречу прусским кирасирам устремились два лучших казачьих полка.

— Что он делает? — удивился Румянцев.

Суворов, который должен был только обозначить атаку вдоль леса и через него, стал не просто продавливать правый фланг неприятеля, но Румянцев уже видел темнозеленые мундиры на вражеских ретраншементах.

— Рано тебе командовать! — раздосадовано сказ Петр Александрович, условно обращаясь к не слышащему его Суворову.

— Будут приказания? — спросил офицер, так же понявший резкое изменение на поле боя.

— Невский пехотный, Московский драгунский полки направить к Суворову и поддержать порыв. Так же выставить ближе к вражеским диспозициям на левом фланге картечницы, если нас опрокинут они должны ударить по неприятелю! — приказал Румянцев.

Суворова не опрокинули, в то же время полковник Демику и сам выстоял и навел порядок в построении других полков. Казаки были неожиданностью для прусских кирасиров и те поздно среагировали. А у немалого числа казаков были револьверы, которые те разряжали в скопление неприятельской конницы.

Левальд давал приказ к отступлению, выдвигая вперед пехоту и пытаясь отбить захваченные русскими егерями оборонительные позиции на прусском правом фланге. Но такой маневр был призван лишь замедлить русских и не дать им возможности атаковать всей лавиной легкой иррегулярной конницей. Как только первая колона прусских гренадер нестройными рядами, только при видимости организованности, вступила на одну из дорог, ведущих в Кенигсберг, под ногами отступающих задрожала земля. Прозвучали три мощных взрыва.

— Дайте порезвиться калмыкам и башкирам, но предупредите, что обывателей не трогать, в деревни и в город не заходить! — приказал Румянцев и присел на стул.

Бой длился всего чуть более двух часов, но на командующего накатила такая усталость от напряжения, что он мог бы сидя и уснуть.

Между тем, жаждущие внести свою лепту в общее дело, калмыки и башкиры с двух направлений, обрушились на пытающихся создать заслоны пруссаков. Королевские солдаты сражались храбро, но на каждый заслон из роты или двух, приходилось больше полка легкой конницы.

Корпус Левальда перестал существовать. Огромная масса кочевников обрушилась на остатки прусских построений и смела их. Потом началось методичное уничтожение с разграблением обоза пруссаков. Прусского генерал-фельдмаршала взяли раненным. Вернее сказать, травмированным. Под прусским генералом убили лошадь и фельдмаршал очень неудачно упал, сломав, открытым переломом, ногу. Место падения Левальда и стало последним очагом сопротивления.

— Вот думаю я, Александр Васильевич: арестовать тебя или подать прошение о награде? И почему ослушался? И все с тобой вот так, по твоему. И не сказать, что не слушаешь приказа, — уже без особой злобы отчитывал своего приятеля Румянцев.

На злость и жесткость не было ни сил, ни желания. Петра Александровича окрыляла победа. Румянцев так ждал победы именно над европейцами, зазря обесценивая свои подвиги на иных театрах военных действий. Ну как же Фридрих!!! Великий, как и его генералы! Вот что делает пропаганда. Хотя нельзя было не согласиться, что прусская армия сильна и великолепно обучена. Но даже это не повод считать все предыдущие победы незначительными.

— Господин командующий, увидел я, что у меня по фронту котлы прусские еще полные вкусностей и горячие. А в дивизии горячей еды почитай день не было… — Суворов был так же под дозой упоения победой, шутил и не замечал негодования командира.

— А ну тебя! — рассмеялся Румянцев. — Но объяснение напишешь. И чтобы не про котлы с прусской едой, а по самделешной правде.

В Кенигсберг русские войска входили с опаской, выдвигая вперед рассыпной строй егерей. До того в город прошмыгнули казаки, добрались до побережья и смогли нейтрализовать немногочисленные пушки, которые не давали войти в порт русским кораблям.

Город встречал… кое где даже с цветами. И это было непонятным [жители Кенигсберга, в РИ, включая того самого Э. Канта, уже на следующий день, в едином порыве, присягали Елизавете].

Уже позже, когда будет принята присяга не только жителей Кенигсберга, но и иных городов и селений в Восточной Пруссии, Румянцев поймет, почему русских так благоприятственно встречают. И после понимания причин генерал-аншеф отдаст приказ об ужесточении наказаний за разбой, грабеж и иные посягательства на русских подданных в Восточной Пруссии. Теперь таких подданных было значительно больше, чем тех, кто либо выжидал, или был истовым поклонником Бранденбургского правящего дома.

Как это ни странно могло бы звучать для людей из XXI века, но немцы Восточной Пруссии жили сильно хуже, чем, к примеру немцы Курляндии, которую все считали скорее русской, чем польской [реальный факт, немцы — русские подданные, жили богаче и меньше облагались налогами]. Жители Кенигсберга ждали, что и они могут со временем позволять себе столь достойную жизнь, что и остзейские немцы. Кроме того, теперь можно не ждать прусской рекрутчины, реквизиций.

Да и восточные пруссаки искренне не любили Фридриха, который отвечал им тем же, не желая посещать эту бывшую часть своего государства.

— Кого пошлете в Петербург, Петр Александрович? — спросил генерал Ливен у Румянцева.

Вопрос об отправке офицера с вестями о не только взятии Кенигсберга, но и принесении городом и всеми окрестностями присяги, был важным. Это, если император продолжит славную традицию, и прямое повышение в чинах, а может и больше того, тут и землей могут наградить. Хотя последнее вряд ли. Если Румянцев правильно понимал характер Петра III, то император неохотно делится землей, предпочитая все больше проводить экспериментов на обширных сельскохозяйственных угодьях. Вместе с тем, Петр Федорович обязательно даст денег. Может быть вариант, когда офицеру предложат долю в одном из многих, чаще всего, весьма прибыльных начинаниях государя или его приближенных.

Сам Румянцев не так давно, за проведение Закавказской компании и приведение в подданство ряд ханств, получил три процента Русско-Американской компании. И это, когда Петру Александровичу объяснили суть подарка, оказалось многим больше, на что вообще мог рассчитывать генерал-аншеф. Тем более, что получить землю с людишками означало так или иначе, но заниматься благоустройством вотчины. А откуда у офицера, да в условиях нескончаемых войн найдется время на подобное? Румянцев уже и так не лезет в дела того поместья, что ему даровала Елизавета Петровна. Те земли приносят прибыль, да и ладно. Как говорил некогда император: «Если что-то работает, то зачем ломать?»

Так что государь без подарка не оставит. И тогда вопрос о том, кого именно наградить, становится в полный рост, приобретая даже политический оттенок, не говоря уже о становлении авторитета Румянцева, как справедливого военачальника.

— Вызовите полковника Томаса Демику! Думаю в битве под Кенигсбергом именно этот офицер заслужил честь сообщить хорошие вести императору! — сказал Румянцев, пытаясь отследить реакцию Ливена.

Может Юрий Григорьевич сам хотел отвести бумагу? Тогда почему не сказал прямо? Однако, Ливен так же заслуживал поощрения. Но… и Румянцев же не без греха, ибо смертный. Подумалось Петру Александровичу, что государь может повысить в чине генерал-аншефа Ливена и тот станет выше в воинской иерархии, чем Румянцев, и роли поменяются. Так что на такой шаг командующий не решился.

— Правильный выбор, господин командующий, справедливый! — Ливен улыбнулся.

— Я укажу так же и о Вашей большой роли в разгроме супостата! — сказал Румянцев.

— Не сказать, что я такой уж бессребреник, но чужие заслуги никогда себе не причислял и впредь не стану. Это должен был я, а не полковник Демику восстанавливать построение, — высказывался Ливен.

Румянцев не стал как-то переубеждать генерала, говорить, что его задачей было иное: общее командование, а не личное участие в рукопашной схватке. Петр Александрович видел, что это не какие-то капризы, а самоанализ и попытка быть лучше в следующий раз. Румянцеву нравился этот уже далеко не молодой генерал, который постоянно в чьей-то тени, то Ласси, то Миниха, Репнина, Салтыкова, теперь вот и Румянцева. Однако, Юрий Григорьевич всегда выполнял роль заместителя правильно и основательно. Кому-то нужно работать и в тени, но на благо общего дела. Зачастую такие вот «теневые» офицеры и делают возможной победу, так как работают без отвлечения на различного рода церемонии награждений и восхвалений.

*………*………*

Вена

26 июня 1752 года

Герман Карл фон Кейзерлинг всячески старался продемонстрировать свои верноподданнические чувства российскому императору, которого вроде бы уважал. Откуда появилось это самое «вроде бы?..» Да потому, что барон некогда видел мальчика Карла Петера Ульриха и тот произвел… мягко сказать не однозначное впечатление на тогда уже опытного дипломата. Это был забитый, может и запуганный мальчишка, который силился казаться взрослым, от чего становился лишь комичным. Кроме того, уже тот гольштейнский герцог, имел пристрастие к вину, да такое, что в пору и к медикусам обращаться.

И вот Кайзерлинг встретился с соправителем, ставшим нынче императором. Перед Германом Карлом стоял совершенно иной человек. Сильный, мужественного вида, тренированный воин. Пусть речь соправителя и была тогда далека от той, что привык слышать многоопытный дипломат, но глупостей в словах цесаревича-соправителя не было. Напротив, в какой-то момент барон поймал себя на мысли, что Петр Федорович объясняет свое повеление так, словно перед ним несмышлёный юнец, без собственного мнения и опыта. И вот такому императору Кайзерлинг хотел служить.

Тут крылась еще одна причина ревностного исполнения бароном своих обязанностей — Герман Карл хотел доказать, и себе в том числе, что он действительный профессионал, но не баловень судьбы, которого посылали в различные посольства только потому, что на самом деле, не на кого было возложить те роли, отыгрывать которые пришлось Кайзерлингу.

Рожденный в Курляндии Герман Карл был соратником Эрнста Берона, и его карьера в период правления Анны Иоанновны сильно шла в гору. Но пришли другие времена, и Кайзерлинг был, если не позабыт, то, по крайней мере, остановился в своем продвижении наверх. Елизавета Петровна не стала каким-либо образом принижать заслуги Кайзерлинга, назначая того то посланником Священной Римской империи, то в Пруссии, то в Речи Посполитой. Особенно почившая императрица была признательна барону за то, что Герман Карл смог добиться от Священной Римской империи официального признания императорского титула русских государей.

Кайзерлинг, действительно, опасался, что новый русский император отзовет его, и на том закончится карьера многоопытного дипломата. Тогда, на аудиенции у цесаревича-соправителя, барон, не получил назначения, несмотря на то, что выслушал немало различного рода пожеланий Петра Федоровича в отношении внешней политики Российской империи. Закончилась аудиенция и все… Кайзерлинг был забыт.

Каким же было удивление, что месяц назад барон получил повеление своего государя прибыть к Венскому двору и представлять там интересы Российской империи. К письму, подписанному императором, прилагалось и пространная записка с описанием видения императора того, как должны развиваться отношения с Австрией. Лейтмотивом всего написанного в записке была необходимость добиться у Венского двора признания русских завоеваний на Балканах, для чего предполагалось всячески спекулировать направлениями ударов русской армии в настоящей войне против Пруссии.

По сути, Кайзерлингу предписывалось заняться политическим шантажом. Подобного рода политика была не то, чтобы запрещена, в политике вообще запретов нет, но Российская империя ранее не пыталась диктовать свою волю европейским государствам, если это не Речь Посполитая. Но и Россия была иная, без феноменальных завоеваний в Азии на Балканах. Барон опасался, что виктории вскружили голову российскому императору.

Кайзерлинг понимал, что выполнить поручение императора он будет не в состоянии. Даже не нужно было идти и выспрашивать аудиенции у императрицы, чтобы понять, какой будет ответ. Герман Карл внимательно читал австрийскую газету. В Австрии печатные издания вовсю распылялись о недостаточности участия России в войне. Не только газетчики, но и большинство обывателей, кричали, что русским войскам необходимо выйти из Константинополя и выполнить свой союзнический долг, направив все возможные войска на разгром Фридриха Прусского. Потеря Австрией Богемии сильно довлела над формирующимся национальным самосознанием австрийцев.

Как опытный дипломат барон видел отношение к себе, и даже то, как некоторые люди, ранее выказывавшие всяческое благоволение, отворачивали, при самой безобидной просьбе русского посла.

В таких условиях пытаться подвигать русскую повестку, было бы равносильно политическому самоубийству. Нужно подходить к решению проблемы тонко, играя в долгую. Однако, Кайзерлинг не имел возможности ни подкупа австрийских чиновников, ни элементарных денег, чтобы устроить прием или продемонстрировать какой-нибудь жест, совершить поступок, например, закупить оружие для формируемого австрийского полка. Деньги… обещаны, но где они⁉ Не могли деньги дойти столь быстро, да и предыдущий опыт дипломата подсказывал, что далеко не факт, что серебро будет. Воруют еще до пересечения границы подвод с серебром.

Вместе с тем, бездействовать Кайзерлинг не мог. После прочитанных русских газет, Герман Карл боялся даже представить, какие гонения на немцев могут начаться, и нужно каждую минуту доказывать, что он верноподданный своего императора Петра Третьего. Поэтому, используя всевозможные рычаги, собственные средства, Кайзерлингу удалось добиться встречи с канцлером и министром иностранных дел Габсбургской монархии Антоном Корфицем фон Ульфельдтом.

— Господин посланник, я сам хотел с вами встретиться, — неприветливо начал разговор канцлер Австрии.

— Господин канцлер, нашим странам, действительно, нужно чаще разговаривать, мы ведь стоим на одной стороне в бесчестно развязанной Фридрихом войне, — дипломатично ответил Кайзерлинг.

Мимо опытного дипломата не прошло без внимания обстоятельство, как именно его встретили, какой тон для разговора избрал австрийский канцлер. В принципе, можно было на этом завершать переговоры, но задача русского посла, которого при Венском дворе понизили до посланника, состоит в том, чтобы донести позицию Русской империи до канцлера, если это не получается сделать в отношении императрицы Марии-Терезии. Россию должны услышать, пусть и с некоторым попранием личного достоинства барона. Будет еще ситуация, когда Кайзерлинг станет диктовать условия канцлеру, с высока взирая на вынужденного слушать Ульфельдта. Герман Карл верил в это, верил в счастливую звезду своего императора, ибо не верить, означало сдаться.

— Ну, говорите, вы же здесь для этого! — не скрывая своего раздражения, сказал канцлер.

— Признаться, я в некотором недоумении. Венский двор и общество относятся к моей империи с чуть меньшей озлобленностью, чем к Пруссии. В то же время русская армия громит прославленного прусского генерала Левальда и занимает Восточную Пруссию, тем самым лишая Фридриха и мобилизационного ресурса, и продуктовой базы. Австрия же не радуется из-за того, что извечный враг Габсбургов, Османская империя, практически перестала существовать, — Кайзерлинг выдавил из себя улыбку.

Даже для опытного дипломата улыбаться в условиях, когда тебе откровенно грубят и внутри все кипит от негодования, крайне тяжело. Но барон должен разъяснить позицию державы, которую он представляет. Однако важно и выслушать противоположную сторону, потому Герман Карл внимательно слушал то, что говорил ему Унфельдт.

— Моя страна также имеет свои интересы на юге от своих владений. Россия же, не поставив в известность своего союзника, занимает Константинополь, поднимает на бунт народы Балканского полуострова. Ваша империя тратит свои ресурсы, направляя солдат, которые, вместо того, чтобы выполнить союзнический долг, участвуют в авантюрном захвате Константинополя и проливов. В то время, когда общий враг стоит у порога столицы моей страны! Ваш молодой и спесивый командующий Румянцев ответил на письмо генерал-фельдмаршала Дауна. И знаете, что в этом ответе? — канцлер зло прищурился. — Ваш Румянцев напрямую связывает помощь Австрии и признание венским двором спорных завоеваний России. Знаете, как это звучит на латыни? Ультиматум. Нам, союзникам!

Кайзерлинг замялся. Действительно, в том ключе, в котором подаются события австрийцами, сложно проводить политику Петра Третьего.

— Как Австрия видит решение в сложившейся ситуации? — спросил Кайзерлинг.

— Австрия ждет от своего союзника диалог о статусе Константинополя. Кроме того, Румянцев должен незамедлительно выдвинуться не менее, чем усиленным корпусом в Силезию, пробиться к границе с Богемией и ударить с севера по прусским войскам. Удар должен быть скоординирован с австрийскими командующими, — невозмутимо и напористо говорил канцлер.

Кайзерлинг откровенно поперхнулся. Такого рода требования звучали чуть ли ни как объявление войны именно что России, потому что подобное просто невыполнимо, и они закрывают возможности дипломатии. Барону фон Кайзерлингу понадобилось некоторое время, чтобы прийти хоть в какое состояние, которое позволит не использовать бранные слова.

— Вы же понимаете, что это невыполнимые требования? Османская империя напала на Россию, и в ходе защиты моей империи получилось взять Константинополь. Было бы нелепым считать, что в таких условиях Россия должна отринуть все свои завоевания и направить войска в Богемию, предоставляя шанс прусскому королю ударить по Кенигсбергу. Мой император готов встретиться со своей венценосной сестрой Марией Терезией и обсудить сложившуюся ситуацию, — выдержанно, поговаривая каждое слово, заявил Кайзерлинг.

— Подобная встреча была бы возможна, если русские войска незамедлительно начнут активные боевые действия в Силезии и в направлении Берлина, — жестко отвечал канцлер.

— Боюсь, господин канцлер, что позиция Габсбургского дома по отношению к Российской империи и является тем самым ультиматумом, — сказал Кайзерлинг, внутренне свирепея от того, что канцлер демонстративно уничижительным жестом отвернул голову.

— Я вас более не задерживаю, господин русский посланник, — Кайзерлинг еще никогда не слышал, чтобы слово русский произносили в столь пренебрежительной манере.

— Честь имею, — сказал Кайзерлинг, щелкнул каблуками и выше из кабинета австрийского канцлера с высоко поднятой головой.

Как только русский посол вышел, канцлер Ульфельдтодт начал писать записку императрице, в которой описывал свое видение проблемы с русскими завоеваниями. Он был уверен, что давить на русских в современной ситуации катастрофично для империи. Несмотря на то, что он только что именно тем и занимался. Да, под Веной и в направлении Праги уже сформированы две армии, которые обязательно отобьют столицу Богемии и войдут в Силезию. Вместе с тем, если русские продолжат свое стояние в Восточной Пруссии, то австрийцам придется заплатить во многом большую цену в настоящей войне. И вот тогда продавливать свою политическую повестку ему, канцлеру, станет тяжело, либо невозможно.

*………*………*

Константинополь

5 июля 1752 года

Это была не череда переходов, а нескончаемый бег, как будто сзади постоянно настигала погоня. Наверное, быстрее, чем я, со своим сопровождением, добраться до Воронежа в этом времени никто бы не смог. Все почтовые станции имели добротных коней, которые, как только казаки подъезжали, сразу же запрягались в карету. Мне оставалось только перейти из одного экипажа в другой и снова в путь.

Под Воронежем уже дожидались небольшие галеры, числом в десять или чуть больше. Я так быстро взобрался на борт одной из них, что даже не успел сосчитать количество кораблей. Эти галеры, как только я ступил на палубу, сразу же рванули к Дону и дальше. То ли гребцов подобрали выносливых, может там была ротация, но, не останавливаясь, мы плыли по Дону столь быстро, насколько было возможным, чтобы вписываться в изгибы реки. А на выходе из Дона ждал быстроходный фрегат, значительно разгруженный от всякого рода воинственного железа. Однако, о безопасности так же не было забыто и по пути следования вдоль Крыма, к фрегату присоединились два линейных корабля, которые стали немного, но притормаживать ход нашего судна.

Так что через четырнадцать дней я уже стоял в Святой Софии.

Шапка Мономаха, чуть более украшенная каменьями, чем это было ранее, красовалось на моей голове. На большом стуле, условно троне, лежала реплика на византийскую корону. Я был одет в стилизованный костюм византийского императора. В храме бел церковный хор, прибывший с горы Афон.

Нельзя исключать символизм в политике, как и необходимо продолжать работу над образом. Пусть слишком много в том, что происходит не регламентировано, присутствует избыток различного рода допущений, но я вторично короновался в Константинополе.

Этот шаг был не столько для того, чтобы потешить свое самолюбие, хотя, признаться, и без этого не обошлось, сколько показать всем странам, что Россия сюда пришла и уходить не собирается. Пусть и союзники, и враги сверяют свои позиции с учетом того факта, что Константинополь становится русским городом. Не греческим, не каким-то аморфным полисом под управлением всего европейского сообщества, но русским. Этот же посыл относился и к грекам, чтобы те не начинали рьяно развивать свою идею возрождения Византийской империи.

— Это было величественно, Ваше Императорское Величество! — сказал Миних, как только закончилась импровизированная церемония моей коронации в соборе Святой Софии.

Да, Святая София будет православным храмом! Думал я угодить мусульманам и оставить четыре минарета не срезанными, то есть сохранить мечеть. Но, угождая одним, пусть и с благими намерениями сохранить хоть половину жителей города, я противоречу всей идеологической концепции захвата проливов и Константинополя. Кроме того, как раз мусульманское населения большим числом и ринулось прочь, на азиатскую часть и дальше вглубь полуострова Малая Азия. Вернуться! Там слишком несладко нынче, просто есть нечего, а мы уже производим раздачу хлеба. Так что и оставшиеся городские мечети пока могут пустовать и во время пятничного намаза.

— Могло быть еще более помпезно, граф! Вместе с тем, это важный шаг к возвеличиванию России, — говорил я с улыбкой, которая резко сменилась суровостью, так как дальнейший разговор был более серьезным. — Христофор Антонович, Вам следует применить весь свой опыт уже скорее не военачальника, но созидателя. Когда Петр II перенес столицу в Москву, именно Вы спасли Петербург от забвения, будучи его губернатором. Как понимаете, нынче необходимо повторить сей подвиг. Я назначаю Вас генерал-губернатором новой Царьградской губернии. При том Константинополю будет дарован статус не губернии, а именно что генерал-губернаторства, как Петербургу или Москве.

— Сделаю все, что бы оправдать возложенные на меня обязательства! — старичок, но моложавый, вытянулся «по струнке».

— Это еще не все! Я награжу Вас в собрании офицеров, во дворце, званием Героя Российской империи с вручением ордена Славы, а так же Вы станете первым кавалером ордена Святой Софии, который будет вручаться за особые заслуги перед Отечеством на ниве Просвещения, искусства. У Вас же будет особенный, с мечами. В знак того, что Вы не только освободили центр истока русского православия, но и способствовали сохранению культурного и исторического наследия. Вы же сохраните Константинополь в целости? — я все говорил, словно маньяк, наслаждаясь скупой мужской слезой, стекающей по правой щеке русского генерал-фельдмаршала.

— Я благодарю Вас, Ваше Величество! Служить Вам — высшая цель для меня! — взяв себя в руки, произнес Миних.

— Это еще не все, Христофор Антонович, — усмехнулся я. — Знаю, что Ваш дом используется под различные нужды нашего государства, знаю, что в Петербурге Вы проживаете в доме, который снимаете. Но не только потому я дарую Вам еще и двести тысяч рублей. Если со всеми причитающимся выплатами за награды, получится, что Вы получите более двухсот одиннадцати тысяч рублей. На новоселье позовете обязательно!

— У меня нет слов, которые я мог бы произнести в знак благодарности, но я делами своими докажу, что достоин наград! — сказал Миних.

— Христофор Антонович, работайте в Константинополе. Не менее года я вынужден полагаться на Вас в деле первоначального устройства нового генерал-губернаторства. Вместе с тем, я пока не снимал Вас с должности устроителя дел в Новороссии. В Константинополе отличные верфи, построенные еще французами, восстановите их. Может знаете, остался ли высушенный лес от турок? — начал я озадачивать Миниха.

Генерал-фельдмаршал не стал отвечать, но пообещал, что уже к вечеру, когда состоится прием во дворце, он обязательно разузнает о лесе, как и о верфях.

При всех прочих, у турок были очень неплохие корабли. Да! Этими линкорами и фрегатами управляли не всегда компетентные офицеры, но сами корабли не уступали русским, в чем-то и превосходили. В этом времени именно французы являются лучшими кораблестроителями, англичане только приближаются к французским технологиям. Безусловно, островитяне к концу этого века должны обойти французов в деле кораблестроения, наконец, строить судна с кают-компанией, начать обшивать днища металлом. Но пока Франция лидирует в технологиях, что, впрочем, не дает Людовику полного преимущества на море. Но там, во Франции свои проблемы с комплектованием флота на основе жесткой сословности, пусть разбираются. А лучше, чтобы и не разбирались.

Важно было запустить верфи, продолжить строительство флота. Сейчас, когда проливы наши, нельзя давать и возможности думать иным фигурантам средиземноморской политики, что можно взять проливы силой.

— Христофор Антонович, уже направили розмыслов-инженеров на осмотр и первоначальный ремонт крепостей в Дарданеллах? — спросил я, и уже по выражению лица Миниха было понятно, что не послал.

Ничего, уже завтра, могу биться об заклад, но начнет формироваться команда для отправки строителей и инженеров во взятый большим трудом Чанаккале. Вот же! Еще думай, как переименовывать!

— Завтра же пошлю корабли с военными фортификаторами в Петровскую крепость! — отрапортовал Миних.

— Может в какой-нибудь форт Русский или Минихград? Моего имени уже и так много, на разных континентах! — усмехнулся я.

Вечером было офицерское собрание. В отличие от того, как я ранее гулял с гвардейцами, данное мероприятие было скованным и наполнено церемониалом. Впрочем, устраивать грандиозную пьянку я не собирался. Пару бокалов хорошего вина достаточно, чтобы после долгой процедуры награждения и вручения орденов, чуть поднять уровень торжественности. Уже на следующий день я, встретившись с неким активом Константинополя, быстро и, надеюсь, для всех неожиданно, тронусь в путь.

Актив города был вполне солидным. Мне подсказывали, что среди купцов и неких промышленников были те, кто приближался капиталом к пятистам тысячам рублей. Терять таких денежных мешков было бы нехорошо. И я постарался заверить, что все купцы, ремесленники, промышленники, владельцы рыболовных суден, получат льготное налогообложение на год, чтобы войти в российскую экономическую систему. Объявил я и амнистию тем богачам, кто охотно ранее финансировал турецкую армию. Было важно, чтобы Константинополь окончательно не оскудел людьми и производствами.

Вечером 6 июля 1752 года, никого не предупреждая, кроме Миниха, я отправился в сторону Белграда.

Ранее Степан Емельянович Красный отправил не менее пятнадцати отрядов по пути следования нашего картежа.

Рисковал ли я? Да! Но посчитал, что в пределах разумного. Фридрих находится чуть ли не на острие атаки, я же, русский император, как будто прячусь. Нет! Пусть знают, что российский самодержец не прозябает на балах, но ходит рядом с опасностью.

Турецкие банды уже практически еще существуют, разгромленное и дезорганизованное османское войско быстро таяло, когда восставшие болгары, сербы нещадно вырезали ослабленные отряды бывших хозяев. Даже не хочу знать, сколько чиновников и пособников турок уже прирезали. Такие события, как уход из-под ига, никогда не могут сопровождаться миролюбием. И Русь, как я считаю, только сейчас и ушла полностью от монгольского наследия. Крымские татары терзали и в XVIII веке русские земли. Теперь все! Можно развиваться, растить хлеб на полях, сдобренных кровью.

Два полка конных кирасир и казачий полк, да пластуны с партизанами от Степана — это силища для этих мест. Не должно быть ни одного большого организованного отряда, который был бы способен противостоять моему сопровождению. Кроме того, на некоторых отрезках пути нам встречались и русские пехотные части с артиллерийскими соединениями, которые шли к болгарским и дунайским крепостям. В той же Журже турки закрылись и все еще оказывают сопротивление. Так что война еще идет.

Ну а я спешил повидаться со своей «венценосной сестрой» Марией-Терезией. Пусть в глаза мне выскажет свое неудовольствие. Это отсылать послов можно, пусть меня отошлет!

*………*………*

Петербург

7 июля 1752 года

— Господин Шешковский! Вы меня избегаете? — кокетливо спросила Екатерина.

— Ваше Высочество! — глава Тайной канцелярии чуть склонил голову.

— Вот оно как! Высочество! — все еще игриво произнесла жена императора. — Впрочем… это лучше, чем послушница Катерина при каком-нибудь монастыре, или монахиня Марфа, или как еще меня переименовали бы! Прости мя Господи!

Екатерина Алексеевна перекрестилась.

— Позволите, Ваше Высочество, я отвечу на Ваш вопрос? Я не избегаю Вас. Так или иначе, но я постоянно с Вами, — сохраняя невозмутимость лица, Шешковский явно поддел Великую княгиню, так и не ставшую императрицей.

— О, Да! Я вижу Ваши старания. Нашему государю весьма повезло заполучить столь ревностного в службе человека. Впрочем, Петр Федорович всегда стремился окружить себя не столько советчиками, сколь исполнительными людьми, — Екатерина вновь улыбнулась. — Но не об этом я хотела спросить у своего несостоявшегося убийцы…

— Ваше Высочество! — перебил Екатерину Шешковский.

— Не думаете же Вы, Степан Иванович, что я могу забыть тот страх и те обстоятельства, которые привели к гибели людей? Нет, этого я сделать не могу, — серьезное выражение вновь сменилось улыбкой. — Вы же понимаете, что нам нужно выстраивать новые отношения, потому, пусть забыть и не возможно, но постараться не ставить в укор былое, просто необходимо. Это последний раз, когда я Вас упрекаю прошлым. Давайте поговорим о будущем!

— Ваше Высочество! У нас с Вами есть некое личное будущее, отличное от грядущего всей державы? — удивился Шешковский.

Весь разговор казался каким-то элементом вербовки. Похожим образом сам Степан Иванович обхаживал некоторых личностей, чтобы привлечь к своей работе.

— Есть, любезный Степан Иванович, точно есть! — Екатерина чуть наклонилась к Шешковскому и шепотом произнесла. — А давайте с Вами сложим заговор!

Никто не слышал разговора жены императора с главой Тайной канцелярии, Москва наблюдала очередной салют. Гуляния в Первопрестольной продолжались, и еще минимум на две недели хватало запланированных развлечений. Даже какие-то венецианские артисты прибыли и давали представления как на улице, с переводчиком, так и при дворе. Конечно, репертуар предварительно был одобрен ведомством Степана Ивановича.

Отъезд императора практически сразу после коронации вызвал было шквал эмоций. Практически весь двор посчитал себя чуть ли не оскорбленным поступком Петра III. Однако, как только в «Московских ведомостях», как и в «Петербуржских» начали появляться заранее готовые статьи про величие России и необходимость русскому императору посетить собор Святой Софии, общество чуть успокоилось. Тем более, что награды продолжали сыпаться на различные головы и прикрепляться к различным мундирам.

На третий день, после того, как император удалился на моление в Троице-Сергиеву лавру, были зачитаны имена, которые удостаивались наград за вклад в развитие науки и культуры. Новая награда, которая сопровождалась премией аж в десять тысяч рублей, завлекла людей, и на один день интерес к исчезновению императора сменился обсуждением имен и фамилий, которые получали орден «Святой Софии».

Екатерине Алексеевне определенно принесло удовольствие то, что ее имя было первым среди прочих, кто получал новую награду. Она даже решилась на то, чтобы требовать со своего мужа, чтобы тот, по прибытию, самолично надел этот орден с лентой на ее обнаженное тело. Но позже Великая княгиня отринула так понравившуюся ей идею. Она не хотела вешаться на шею к собственному мужу, но ей не хватало и мужской ласки. Его ласки, которую она не так что бы и давно, но получила от пьяного супруга.

Двор же обсуждал имена. Так, если фамилии Ломоносова, Сумарокова и иных не вызывали непонимания. Но кто такой Ползунов? Почему только недавно ставший генерал-майором Мартынов так же получает такую награду. Для всего двора этот офицер-артиллерист был всего-навсего устроителем фейерверков. Да, он считался лучшим в этом деле, но это же не повод! Вот и начали гадать, насколько Мартынов мог быть фаворитом императора, нет ли у генерала дочек, или сестер, которые могли быть близки с все еще молодым государем, который, вроде бы как не ночует в одной постели с женой?

Только немного улеглись сплетни и пересуды, как обществу вновь дали темы для разговоров. Две реформы были опубликованы в газетах: об учреждении Кабинета Министров Российской империи и об изменении и учреждении административного деления Российской империи.

Публика была эпатирована императорскими указами. Для некоторых, кто в меньшей степени разбирался в политике и государственном устройстве, переход от коллегий к министерствам показался новой блажью и отходом от елизаветинской и Петра Великого системы. Иные же, увидели существенную разницу и поняли, сколь значительные изменения проводились. Министры теперь становились не просто исполняющими волю императора, но и лично ответственными за все, что происходит в их зоне ответственности. Император, в некоторой степени, перекладывал ответственность за происходящее в Российской империи на министров.

— Как это в народе говорят: «Как воды в рот набрал?» — рассмеялась Екатерина, наблюдая реакцию Шешковского на предложение вступить в сговор.

Великая княгиня любила использовать русские пословицы и поговорки, ей казалось, что построенная таким образом речь звучит более по-русски.

— Вы осознаете всю ту… Ваших слов? — Шешковский, действительно, растерялся

— Вот на это, Ваш конфуз, я и рассчитывала. Не всегда же Вам, господин глава Тайной канцелярии главенствовать в разговоре со мной! Позвольте и даме насладиться своим триумфом! Надо же — сам Шешковский и оконфужен! — все продолжала щебетать Екатерина, искреннее веселясь.

— И что, все же значат Ваши слова о заговоре? — взял себя в руки покрасневший Степан Иванович.

— А то, мой друг, что Российской империи нужна крепкая и дружная семья. Хватит заниматься мытарством, — сказала Екатерина, меняя свое, кажущееся, веселое безрассудство на серьёзный вид. — Мы прошли свой суд, пусть и на земле, но не на небе, были искушаемы пороками, поддались на них, ибо слаб человек перед волей Его. Зачем же теперь терпеть лишения, тянуться друг к другу, но отталкиваться, как только оказываешься рядом?

— Я восхищен, Ваше Высочество! Столь поэтически Вы описали последствия грехопадения, что хочется перекреститься, словно это и не грех был, но воля Господа. Вот только общество, которое исподволь за нами наблюдает, не поймет подобный мой жест. Вместе с тем, прошу Вас без поэтики! Скажите, чего Вы ждете от меня? — сказал Шешковский, силясь по косвенным признакам распознать, что на самом деле сейчас думает Екатерина.

Большинство людей Степану Ивановичу удавалось просчитать, но с Екатериной Алексеевной этого не получалось. Может потому он некогда и дал отмашку на ликвидацию сильной женщины. Петр Федорович ведь только намекал, но оставлял право принять решение Шешковскому, по крайней мере, в выборе средств и время.

Не поняв в итоге истинного настроения Великой княгини, Шешковский осознал, чего именно хочет Екатерина.

— Я мог бы помочь Вашему Высочеству, — выдавил из себя глава Тайной канцелярии.

Да! Он решил содействовать воссоединению семьи, ибо это богоугодное дело. Вместе с тем, Степан Иванович помнил, такое не забудется, историю с Иоанной Шевич. Отвлекаться императору на дела сердечные в то время, как вокруг и война и заговоры? Тем более, что для наблюдательного Шешковского не прошло мимо и отношение императора к своей жене. Тянет Петра Федоровича к ней, но он все силиться, сопротивляется, показывает сильную личность. Вместе с тем, ничего плохого, относительно поведения Екатерины в последнее время, Степан Иванович сказать не может. И, если бы Екатерина вела некий затворнический образ жизни, находилась в плохом расположении духа, то, да — это было бы подозрительным и даже опасным. Но жена императора чаще веселится, но в меру, способствует поимке шпионов, деятельно занимается порученными Петром Федоровичем делами. Может и сладится что у них?

— Не беспокойтесь, Степан Иванович, Вы не ошибаетесь. И еще… при дворе появился один молоденький, слишком молоденький, польский шляхтич, который своими взглядами и томными вздыханиями может меня, в некотором роде, поставить в неловкую ситуацию. Посмотрите, будьте любезны! Еще не хватало из-за польского мальчишки вновь примерять монашеские одежды и выбирать монастырь! — сказала Екатерина, вновь без смешинки в глазах.

Она действительно опасалась, что Станислав Август Понятовский ее дискредитирует. Глаза женщины то и дело задерживались на красавце-поляке. Женщина думала, что еще хорошо, что этот мальчишка слишком юн, чтобы воспринимался полноценным мужчиной, а то Катерина могла и наделать фатальных глупостей.

— Всенепременно, Ваше Высочество! — бодро ответил Шешковский.

— Благодарю! — вновь весело сказала Екатерина и приподняла свой бокал красного сухого вина, иное медикус Кашин наотрез запретил пить будущей трижды маме.

Глава 8

Вена

11 июля 1752 года

Переход к австрийской границе показался менее энергозатратным, чем до Константинополя. И дело было не в расстоянии, хотя и в нем, но посредственно. Местным обывателям не было никакого дела, кто там вообще едет. Крупные отряды турок уже проходили по местным дорогам, их били, некоторые, более крупные силы пропускали. Чуть меньше четырех тысяч всадников, вооруженных и готовых к любому противостоянию — та мощь, связываться с которой не станет ни одна сила в регионе, ни старая, но ново рождающаяся.

И в это время по всем Северным Балканам бушевала гражданская война. Именно, что так. Лояльных османам славян, и не только, за столетия турецкого ига накопилось преизрядное количество. Конечно, могли иметь место, да что там, чаще так и было, когда люди вспоминали старые обиды и, используя неразбериху и отсутствие внятной власти, устремлялись резать друг-друга.

Подобное порождало нескончаемые вереницы повозок в сторону России, еще той, которая располагалась несколько месяцев назад за голубыми водами Дуная. Хотя какие там синие? Темно-серые! Но один великий человек написал вальс про «голубой Дунай», чего уж нам менять образ. Теперь Российская империя стала еще обширнее и пока неясно в каких именно пределах станет распространяться моя императорская власть. Люди же шли в поисках спокойствия и порядка. Таким беженцам мы были рады, заселение Новороссии шло более интенсивными темпами, чем в иной истории.

В подобных условиях хоть ты Миниха клонируй, или обратись к Высшим силам, чтобы Потемкин сиюминутно повзрослел, да был не глупее, чем в иной реальности. Нужно разбираться с делами и в Константинополе и регулировать миграцию в Новороссию. Но справимся, у нас выхода нет!

Вместе с тем, подобное состояние дел, как я надеялся, ища хоть что-то позитивное в гражданском противостоянии на Балканском полуострове, станет одним из весомых аргументов в пользу установления Российской империей своей власти в регионе. Создание военных баз в Болгарии, Сербии, не должно казаться ударом по вероятному суверенитету рождающейся государственности. Напротив, русские солдаты должны ассоциироваться с порядком и спокойствием. Ну и с тем, что истинного голода не случится.

Я потратил преизрядное количество собственных средств на покупку продовольствия, которое собирался раздавать… к примеру, детям. Опять цинизм и популизм? Истинно так! Но и тысячи деток будут сыты. Кормить же всех подряд даже я, со своими миллионами, не смогу. Да и не нужно этого делать, поля распаханные есть, скот, пусть и в меньшем количестве, чем до наших войн с османами, но имеется. Но главное — мы не станем грабить. Это уже большое подспорье к быстрому восстановлению стабильности.

По-хорошему, нужно было бы вдумчиво отнестись к славянам и грекам, которые вот так, для многих, вдруг, избавились от турок, но заполучили русских. Для обывателей, да и, в некотором роде, элит и купечества, пока не понятно, какая из зол хуже. Я осознавал, что, как только залезу в этот клубок проблем и противоречий, то выпаду из остальной политической повестки на полгода, не меньше. В условиях войны? Пока разбираться будет Миних, искать те здоровые пророссийские силы, которые позволят избежать и большой крови и создать систему, при которой будут соблюдены и российские интересы, и коренных народов.

А пока мы чуть более быстро, чем мерно, шли в сторону Белграда, чтобы уже там я пересел в подобающую статусу карету и пересек границу с Австрией. Крестьяне, при виде нашего воинства, разбегались в стороны, леса или горы, прятались в камышах. Еще бы! Целое войско шло к Австрии. Кто его знает эти политические расклады? От военных, особенно во время войны, нужно держаться подальше, даже от своих соотечественников.

А вот на границе нас остановили и попытались промурыжить бюрократическими издержками. Впрочем, почему это они попытались? Таки сделали это! Лишь, когда мне пришлось раскрыть свое инкогнито, бравые хорватские гусары, которые дежурили на границе, согласились пропустить тысячу кирасир, ну и четыре кареты. Не приветливо встречают союзники. Чую, что дальше эта неприветливость только усугубится. Это еще вполне лояльные к России хорваты. Они, пусть в большинстве и католики, но славяне же! А мы освободители славян от турецкого ига!

Моя чуйка про несамое лучшее отношение к России со стороны Австрии и ее общества, переросла в четкое убеждение, что отношения между нашими странами на грани вражды. Если бы не война с Фридрихом, не удивился бы, когда австрийцы уличили момент и вступили в войну на стороне османов. Газеты, которые я читал, в унисон кричали одно и то же: «русский Константинополь недопустим!», ну а лейтмотивом всего чтива было сравнение меня и Фридриха Прусского. Как не сложно догадаться, оба мы выглядели неприглядно, но Гитлер… конечно, Фридрих, чуть более зловеще.

Действительно ситуация очень похожа на ту, что была во время Второй мировой войны и, последующей за ней, Холодной войны. Получается, я Иосиф Виссарионович? Пусть он и был сложной, противоречивой, личностью, но точно — личностью! Этот факт, что и я становлюсь личностью в масштабах мировой истории, грел душу и сознание. Чего уж там, и я слаб, ибо падок до гордыни! Но с этим недугом борюсь… уже вторую жизнь.

Где всегда пребывают монархи, прежде всего католики, когда нужно принимать тяжелое решение, но очень не хочется? Правильно, молятся! Хорошее прикрытие своим дурным поступкам. Именно так! Я в этом мире человек более богобоязненный, чем в иной жизни, где не страшился ни черта ни Бога, не откажусь о слов, что религиозностью прикрываются для свершения гадостей.

А не гадостью и подлостью было многочасовое моление Владислава II Ягеллона на Грюндвальдском поле, когда пехота союзника, литовского князя, Витовта, умирала, но не сдавалась? Это были Смоленские и Брянские хоругви! А после того, как тевтонские рыцари измотались в битве, польская конница ударила, наконец, по немцам. И победили?.. Поляки! Не литвины, а именно поляки!

И пусть краткая ремарка про Грюндвальскую битву представляется некоторым отступлением от хода моих мыслях, но, уверен, она поучительна для любого монарха. Нет союзников! Есть только интересы державы! Не родился еще лорд Пальмерстон, который это скажет [выражение Пальмерстона «У Англии нет ни постоянных союзников, ни постоянных врагов. У Англии есть только постоянные интересы»].

И я откровенно не понимаю тех, кто критикует Англию за то, что она ни считает никого своим постоянным врагом или союзником. Политика не должна знать сантиментов, как и полагаться на честь и слово. Много полагалась Россия на не расширение НАТО, сказанное устно, пусть под экранами телекамер? Много, а зря!

Вот и я готов чуть ли не с Фридрихом дружить, если от этого будет польза для России. И почему-то мне кажется, что такой союз возможен. Фридриху нет никакого дела до того, что там происходит на Балканах. Его политика так далеко не распространяется. Бранденбургский дом делает ставку на смещение европейской политики и уменьшение роли Австрии, как политического центра Священной Римской империи. Пруссии нужны земли и люди. Силезия стала первым регионом, который был завоеван, что дало возможности для Фридриха лучше подготовиться к новой войне. Сейчас он, практически в одиночку, громит и ранее возвеличившуюся армию Людовика и австрийцев. Англичане так, слегка участвуют в войне, как они любят, — больше деньгами, но не людьми.

Вена! Красивый и величественный город! Безусловно, в том прошлом-будущем, где я бывал в этом уголке Земного шара, столица Австрии казалась мне более величественной и красивой. Но и этот город середины XVIII века был изящен.

Хотелось зайти в маленький, уютный ресторанчик, заказать кофе и великолепный венский штрудель, но… заехали в таверну и заказали мясо ягненка на углях с хлебом.

Можно было счесть за унижение, что никто меня не встречает, что нет горожан, расставленных по сторонам дороги и машущих русскими флажками, ничего. Но я сбежал от своего же картежа. Специально, чтобы эпатировать венское общество. Вероятно, сейчас, стоят какие-нибудь чиновники возле самой богато выглядящей кареты и гадают, почему это я не выхожу.

А чего выходить, если австрийская монархиня изволила уехать на моление куда-то там? Чтобы действительно испытать то самое унижение, что со мной будет вести переговоры какой-нибудь министр Унтерфельдт, или как его там. Он, как говорили немногочисленные русские агенты при венском дворе, уже сыгранная фигура. Стоит только вопрос на кого Мария-Терезия заменит своего главного министра. Вот Унтерфельдт только что зарабатывал очки власти, на его суждения полагалась Мария-Терезия, но скоро он становится чуть ли не опальным бывшим министром. Не моих ли это рук дело? [в РИ Унтерфельдт был снят с поста в 1753 году].

Так что, по причине стремления избежать конфуза из-за ожидания возвращения Марии-Терезии, я решил пожить инкогнито. Ну, если будет возможность, немного эпатировать публику, то сделаю это. К примеру, сегодня состоится концерт моей музыки в одном арендованном особняке. Пригласительные на такое мероприятие были разосланы от имени русского посла при венском дворе Кайзерлинга. Ну а я обязательно там появлюсь. Музыканты были наняты в самой Вене, оказалось, что тут очень даже знают и исполняют «мои» произведения.

— Нужно уходить! — сказал Степан Емельянович, зайдя в таверну.

Я взял уже больше, чем казачьего атамана, но друга, Степана Красного с собой. Хотел оставить, на сегодняшний день, самого опытного даже не пластуна, а универсального агента и бойца, с Минихом, но Степан грамотно подходит к своему делу, имеет заместителей. Уж не знаю, насколько эти «замы» профессиональны, но Степан за них ручается. А этот казак стал действительно матерым волкодавом.

— Нужно, значит уходим! — сказал я, направляясь к тайной двери, о существовании которой подручный Степана узнал за весьма нескромные два полновесных талера с изображением Марии-Терезии.

Обидно! Австрийская монета выглядела более эстетично и профессионально, чем рубль. Нужно этим вопросом заняться. Бумажные деньги, хоть и расходятся, но как-то пока вяло. Ждет, наверное, народ жестких указов самодержца о запрете использования монет! А пока нужно отчеканить монету, чтобы ее брали уже из-за эстетичного вида.

— Вот не пойму я, простите, Ваше Величество, от чего же мы бежим? Мне сие знать потребно из-за того, чтобы Вашу безопасность соблюсти правильно, — спрашивал Степан, когда мы уже мерно ехали по улочками Вены, направляясь к арендованному особняку на окраине австрийской столицы.

— Степан Емельянович, а как было бы лучше: сидеть у порога дворца императрицы, или заставить ее волноваться о моей потери и быфстрее возвернуться назад со своего выдуманного моления? — ответил я, при этом не ударяясь в объяснения иных причин.

Я стремился перебить повестку новостей. Даже официальные газеты, которые могут являться выразителем махровой проправящей линии, не смогут обойти стороной чудачества русского императора. Венской газете придется описать и то, как русский император пожертвовал целых сто тысяч рублей в Фонд помощи войскам, суть которого австрийцы нагло переняли у нас. Так же русское посольство начинает строительство театра, который, возможно, будет называться «Дружбы России и Австрии» или «Русским культурным домом».

Вероятно, всеми своими действиями я получу, если не симпатию людей, то, по крайней мере, Россия не будет у австрийцев ассоциироваться с предательством и трусостью. На сегодняшний вечер приглашены так же редакторы газеты, может и они напишут какое-нибудь из моих пафосных изречений про «победим супостата», «вместе одолеем заразу Бранденбургского дома» и так далее в том же духе.

Карета приостановилась. Это мог быть некий знак, что опасность, или еще что, что не предвиделось ранее. Я ехал не в оборудованном экипаже, какими являются мои выезды дома, а в простой карете, классом чуть выше среднего. Это у меня и незначительное бронирование и люк, чтобы выбраться под карету и даже инновационные световые индикаторы, которые может нажимать лакей или приставленный охранник в случае опасности. Так, в данной ситуации мог зажечься желтый свет, что могло означать, что карету остановили, но явной опасности не наблюдается.

— Ваше Величество! — в карету постучал Степан.

— Доклад! — потребовал я, а еще один охранник, который ехал со мной в карете приоткрыл дверцу таким образом, чтобы в случае чего именно он и получил либо пулю, может и укол шпаги.

— Там от императрицы посланник! Его как? Послушать? Али куда дальше посланника послать? — Степан позволил себе каламбур.

Я ему подобное спускаю с рук. Да и казак, как правило, чувствует границы дозволенного.

— Пусть подойдет! — повелел я.

Через пару минут возле кареты стоял мужчина, выделяющийся офицерской выправкой и с пронзительным взглядом.

«Коллега Шешковского» — подумал я.

Конечно! Разъезжает какой-то император самой большой в мире страны, претендующей стать и самой влиятельной, а ни службы за ним не угонятся, ни он сам не ведет себя, как это должно в представлениях обывателей.

— Не будет ли угодно, Вашему Императорскому Величеству, проследовать за мной во дворец? — после поклона, весьма учтиво, даже с расширенным титулованием, сказал мужчина, конечно, после того, как он представился.

— А что сестра моя, Ваша императрица, уже прибыла с моления? — состроив наивный вид, спросил я.

— Нет, Ваше Величество! — с нотками сожаления произнес мужчина.

— В таком случае, можете меня сопровождать, господин… — я сделал вид, что забыл имя.

— Граф Санта-Крус, Ваше Величество! — улыбнулся испанец на австрийской службе, создатель австрийской Тайной канцелярии.

— Конечно! Граф! — усмехнулся и я, будучи разоблаченным в своем лицедействе.

Граф не был утомительным, или навязчивым. Было видно, как он хотел что-то у меня выведать, но я сразу же уходил в веселье и шутливость. В нашей игре такое мое поведение говорило о том, что я прекрасно понимаю, когда именно меня начинают, как это говорят в специальных службах, «качать».

Санта-Крус провел меня до того особняка, возле которого уже во всю кипела работа. Скоро будет прием и я уверен, что на него придут люди. То, что русский император в Вене должно быть известно если не всем, то многим, ну а где может находится взбалмошный северный варвар, который сбежал от любезности и гостеприимства императрицы? Только на этом самом приеме.

Но я оказался немного не прав. Лишь две трети приглашённых людей прибыли на прием-представление. Но пусть и так. После пожалеют об упущенных возможностях быть шокированными.

Русские шоколадные конфеты, карамель, различные канапе, тарталетки с черной и красной икрой, абсент в маленьких рюмочках и всевозможные ликеры с непременным шампанским, которое, впрочем, в это время еще не так уж, чтобы и ассоциировалось с празднествами. Ну и исполнение произведений: «Прощание с Родиной», «К Екатерине», «Аве Мария», тут в Австрии именно в таком исполнении, другие изыски музыкального творчества. Приглашенным демонстрировались великолепные для этого времени издания детских сказок. Самых маленьких рассказов, для самых маленьких подданных.

Я показывал, как именно может работать посольство в целом. В этом времени подобные приемы не в новинку. К примеру, где бы не было английское посольство, там будет, если не игорный клуб, то питейное заведение. Русские миссии же могут стать чуть большим, чем посольство. Работы послам прибавится, но на то она и работа, чтобы не лежать лежмя, а что-то делать на благо своего государства. Это не посольство, а целая русская миссия, ну и немножечко, рекламное агентство русских товаров.

Так, к примеру, в особняке, где сейчас происходил прием, были целые подготовленные стенды, которые везли из России, когда никто и не знал, куда именно все это отправляется. Тут и примеры шерстяной ткани и количество, которое Россия может поставить без ущерба отношениям с иными торговыми партнерами. Был и шелк, который уже вовсю производился в Москве, еще до моего попадания в это время, ну и всевозможные товары моего торгового дома: ручки для письма, непроливайки, зонты с молниеотводом, рабочие комбинезоны для слуг из джинсы и много чего иного, вплоть до овощерезки и мясорубки, конечно же спички.

Уж не знаю, какое именно было впечатление у гостей, большинство которых были не самого высокого полета в системе иерархии австрийского общества, но «ахи» и «охи» то и дело раздавались повсеместно. Всеобщее ликование вызвал воздушный шар, который взмыл в небо в сумерках со светящимся гербом Австрии на большом полотнище. Потом фейерверк.

Когда уже празднество набрало максимальный оборот, прибыл министр Унфельдт. И я его проигнорировал, предпочитая вести беседу с одной баронессой, что уже в тридцать лет вдова, но казалась столь интересной дамой, что крамольные мысли про интрижку то и дело штурмовали здравы й смысл. Может, для образа и можно было? Молодой, пусть и одноглазый, но весьма подтянутый, вроде как образованный, с ореолом таинственности вокруг… Такое, наверное, женщинам нравится? Особенно молодым вдовушкам.

— Ваше Величество! Господин Унфельдт ищет общения с Вами, но не находит! — говорил Кайзерлинг и было видно, что данное обстоятельство с австрийским министром его не просто забавляло, барон наслаждался беспомощностью Унфельдта.

— Вам, барон, для дальнейшей работы это пригодится? — спокойно спросил я.

— Несомненно, Ваше Величество! — быстро ответил Кайзерлинг.

Разговор с австрийским министром состоялся «на ногах». Никаких отдельных переговоров, аудиенций. Он проявил недальновидность не прийти на прием в русское посольство первоначально и явился сюда, видимо, когда уверился, что я, император Российской империи, нахожусь на мероприятии. Да и поговорили мы лишь о добродетели императрицы Марии-Терезии, которая настолько богобоязненная христианка, что не нашла другого времени, кроме как отправится молиться куда-то подальше от меня.

Ничего! Урона чести не будет, если я уже завтра уеду. Так, был проездом, не встретились, ну и ладно! Это политики поймут, что мы оба: я с австрийской императрицей опростоволосились, создавая атмосферу и распределяя роли перед неминуемыми переговорами. Да, всем было понятно, что мурыжить меня не стали бы более двух дней и обязательно австрийская императрица соизволила встретиться. Это она так цену себе набивала, чтобы, скорее всего, отругать, как собственных детей, когда они попадают в неприятные истории по малолетству и недостаточности жизненного опыта.

Но, я не поддался на такую уловку, не стал где-то смиренно сидеть и ждать, словно подданный австрийской юбки. Я эпатировал Вену, одаривал деньгами культурные объекты, финансировал австрийскую армию. Сто тысяч рублей, которые я дал — это большая сумма и для императора, особенно, если учесть, что я отдал деньги австрийскому Фонду, являясь русским императором.

И я был готов к тому, чтобы назавтра отправиться дальше, через Польшу в Россию, в русский Кенигсберг, чтобы самолично принять присягу у горожан, одарить их двумя годами безналоговой жизни. Вот только в таком случае, уверен, Мария-Терезия пошлет того же Санта-Круса за мной следом, чтобы уговорить вернуться. Как бы не кричали австрийцы про Константинополь, главная проблема для них была в ином регионе — Богемии. Потерять такую провинцию — сильно ударить по всей системе и управления и экономики Австрии и всей империи Габсбургов.

И я оказался прав. Императрица решила прервать свое моление и уделить чуточку своего драгоценнейшего времени для общения со мной.

*………*………*

Кенигсберг

12 июля 1752 года. Утро

Петр Александрович Румянцев лежал на большой кровати, пребывая в неге от остаточных эмоций после бурной ночи.

Молодая дворяночка Марта Шиллер была столь искусной и любезной любовницей, что выжила все соки из генерал-аншефа русской императорской армии. И в этот раз Петру Александровичу не пришлось предпринимать действий по соблазнению любезной Марты, девушка сама подошла к Румянцеву и стала флиртовать. Это был прием по случаю присяги всего Кенигсберга русскому императору и генерал-аншеф позволил себе чуточку больше, чем делал это ранее.

Румянцев-Закавказский не любил свою жену, о чем у него хватило бестактности сказать супруге Екатерине Михайловне, в девичестве Голицыной, прямо в лицо после того, как муж и жена в первый раз разделили ложе. Екатерина стойко перенесла откровения мужа, в которого была безумно влюблена. Это потом молодая женщина плакала, заедала свое женское горе едой, но с Петром она всегда была мила и принимала все супружеские реалии, которые диктовал славный военачальник, но бесславный супруг. Екатерина Михайловна даже не догадывалась, она знала наверняка, что муж во время походов ей изменяет, пусть не публично, стараясь не запятнать имя жены и бросить тень на их брак [Брак Румянцева с Екатериной Михайловной некоторые называли «по переписке». Они жили отдельно, лишь изредка встречаясь].

— Господин командующий! — настойчиво стучался в двери адъютант генерал-аншефа.

— Спрячься! — скомандовал Румянцев своей ночной гостье, тормоша ту.

— Господин командующий! — не унимался адъютант.

— Что случилось? — Румянцев приоткрыл дверь.

— Разведка сообщила, что большое прусское войско направляется к нам. Ватаги калмыков, которые подходили до предместий Берлина, вернулись побитые, — запыхавшись, перебиваясь на дыхание, говорил офицер.

— Сколько дней? — сухо, сурово спросил Румянцев.

— Три-четыре при спешном переходе, — отвечал адъютант.

— Объявляйте готовность войск! — скомандовал генерал-аншеф, закрыл дверь и позвонил в колокольчик.

При помощи двух своих слуг, которых Петр Александрович брал в любой поход, командующий русскими войсками, стал спешно облачаться в мундир.

Нельзя сказать, что Румянцев только и делал, что давал приемы, да нежился в объятьях дам. То, что случилось вчера, это лишь второй раз за все время, как командующий переплыл через Неман и вступил на земли, которые тогда считались нерусскими.

Все остальное время Румянцев, больше полагаясь на инженеров-фортификаторов, которых в его войске было три, следил за возведением оборонительных укреплений. Образованному, через три дня, после взятия Кенигсберга, магистрату, Румянцев пообещал, что в случае, если придут прусские войска, он станет сражаться за пределами города. Вот только отходить далеко от самого «города королей», генерал не собирался. Русский флот работал исправно и уже скоро порты у Кенигсберга были заполнены ждущими выгрузки русскими кораблями. Город превратился в сплошной военный магазин с продовольствием, боеприпасами, порохом, фуражом.

Отходить от такой базы и иметь риск быть отрезанными от снабжения, Румянцев не собирался. Такому большому войску, которое было под его началом требовалось невообразимое количество еды и фуража, последнего, ввиду многочисленности конницы, еще больше. Трава в деле прокорма лошадей помогала мало. Ну а жители Кенигсберга все дружно решили, что главной причиной того, что русские войска не уходят далеко, а, напротив, прикрывают главные дороги к городу, является стремление русских военных всеми силами защитить новых подданных императора Петра III. Румянцев никого в этом не переубеждал.

В некоторой степени то, что пруссаки выбрали своей очередной мишенью русское воинство, даже порадовало. Румянцеву уже надоело отбиваться от всякого рода писем и посланников от австрийских военачальников. Австрийский генерал-фельдмаршал Даун то угрожать вздумал, то просил, снова пристыжал и угрожал. И Петр Александрович уже пару раз чуть не сорвался и не вызвал на дуэль одного наглого и спесивого австрийского полковника, который, пусть и завуалированно, но называл русских солдат трусами.

Тут же сам Фридрих! Скорее всего именно он, идет к Румянцеву. Ему, русскому генералу, во главе русского же воинства, придется отражать главный удар прусского военного гения. Правда, Румянцев еще в начале близкого знакомства с Петром Федоровичем не считал Фридриха столь непобедимым и гениальным. Отличным от других — да! Но бить Фридриха можно и нужно.

— Что скажешь, Никита Иванович? — спросил Румянцев казачьего атамана на военном совете.

— С того, что удалось высмотреть, то и есть Фридрих. Стяги в одном месте лагеря все в гербах ентого… Бранденбурскага дома! — докладывал Никита Иванович Рябой. — Насчитали до шестидесяти тысяч пруссаков, а с ними еще в красных мундирах тысяч пять, думаю то англичане. Еще, прости господи, мужики в бабских юбках.

— Это шотландская гвардия. Достойные солдаты, сложно с ними будет! — продемонстрировал свои познания в родах войск неприятеля генерал-поручик Юрий Юрьевич Броун.

— Противник не может быть достойным, Юрий Юрьевич! — вызверился Румянцев, тут же захотел себя поправить, но не стал, ввиду неприязненности к Броуну.

Между командующим и генерал-поручиком Броуном как будто кошка пробежала. Хотя Румянцев, как и другие генералы прекрасно знали подноготную обоюдной нелюбви. Броун не был молчуном, и многое говорил, да и командующий уже не особо скрывал свое раздражение от персоны «покорителя Мемеля».

Броун же, действительно взял Мемель, причем по меркам и его и иных офицеров, с вполне допустимыми потерями. Однако, Румянцев так не считал. Петр Александрович, читая реляции, видел отчетливо, что артиллерия использовалась не грамотно, отсутствовало хоть какое взаимодействие с флотом, штурмы были кровавые, более, чем можно было допустить в отношении далеко не главной цели в военной компании.

Кроме того, Броун открыто позволял себе высказываться относительно необходимости во всем отчитываться австрийцам. Пусть слово «отчет» и не звучало, как и синонимы к нему, но посыл был понятен. Юрий Юрьевич настаивал на том, что без австрийцев вообще нельзя продолжать компанию. Следовало быстро и незамедлительно идти на соединение с австрийскими командующими Дауном и Броуном, родственнику Юрия Юрьевича.

Ну и личная обида Броуна на то, что Румянцев явно младше его годами, меньшей выслуги, но, как был уверен генерал-поручик, только лишь из-за дружбы с императором, Петр Александрович и стал командующим. Может еще отец-сенатор помог.

— Никита Иванович! Через сколько времени Фридрих будет у нас? — спросил Румянцев.

— Трудно сказать, господин командующий! Там, где идет пруссак выжженная земля. Мы людишек не поубивали, почти что, а так… — казак резко замолчал, поняв, что может сболтнуть лишнего, после небольшой паузы, продолжил. — Нет ни фуража, поля спалены, навстречу прусскому войску идут толпы людей. Думаю, что три дня есть точно и то до прихода, а биться с ними не раньше, чем через дня четыре придется. Идут они при оружии, по своей земле, но с опаской. Есть лихие казаки, которые щипают пруссака на марше.

Казак чуть не проговорился на расширенном военном совете о том, что ранее была тайная директива брать всех годных ремесленников и выводить их западнее Кенигсберга, откуда переправлять на корабли. Таких людей уже было собрано более трехсот человек, за каждого обещано вознаграждение.

А еще Никита Иванович, полностью оправдывавший свою фамилию Рябой, так как еще с весны покрылся невообразимым количеством веснушек, не рассказал, что многие прусские деревни полыхали огнем, поля были сожжены, весь регион находился в ужасном состоянии. При том, между Восточной Пруссией и другими регионами королевства не было единой границы, так что и польские земли получили свой фунт лиха. В меньшей, конечно, степени, так как все были предупреждены о приказе не чинить неудобств полякам. Но, пади ж ты объясни калмыку или башкиру, что какой-нибудь Ганц Миллер на самом деле является подданным польского короля Августа III. Да и понимали многие, что ошибки были и преднамеренные.

Вместе с тем, тактика выжженной земли должна была принести свои плоды. Большому воинству Фридриха будет недоставать не то, что травы для коней, но и придется пить из рек и озер, так как колодцы засыпались. Пусть назовут русских скифами, варварами — это неминуемо произошло бы. Ну а в русской армии те, кто выступал за честную войну, были в меньшинстве. Многие помнят про вероломство прусаков и уничтожение ими двух русских дивизий в то время, когда Россия и вовсе не воевала с Пруссией. Про тот позор, которому подверглись русские солдаты, про муки и пытки, о которых постоянно напоминали офицеры своим солдатам.

— Что ж, господа, работаем так, как и условились ранее. Еще раз, а то и два проверьте все фортеции, наличие пороха, ядер, лошадей посмотрите на предмет хворей. Поговорите с офицерами, а те пусть поговорят да послушают солдат. Как говорит российский император: «Наше дело правое, враг будет побит, победа будет за нами!», — Румянцев окинул всех собравшихся взглядом, привстал. — Более никого не задерживаю, только лишь вас, Никита Иванович, прошу остаться.

Когда все вышли, Румянцев серьезно посмотрел на старого знакомого, ближнего казака императора, пребывающего нынче в чине генерал-майора Никиту Ивановича Рябого.

— Никита Иванович, прибыл тайный посыльный с шифрованным письмом. Шифру меня некогда научил император. Так вот, четыре-пять дней — и наш монарх прибудет в Кенигсберг. Понимаю, что нельзя сейчас снимать с дозоров казаков, да и нужно трепать прусака на подходах, но не встретить императора нашего мы не можем. И поручить сие дело я могу лишь тебе, — сказал Румянцев и, не дожидаясь ответа, дал в руки Рябому бумагу с приказом.

Казачий полк во главе с самим атаманом должен был выдвинуться в Польшу для встречи и сопровождения российского императора. Там же, в Речи Посполитой к картежу русского монарха должны присоединиться еще два полка, которых ранее не пропустили австрийцы.

* * *

Дворец Шенбрунн

12 июля 1752 года

— Здравствуйте, Петр! — приветствовала меня Мария-Терезия.

— И я рад приветствовать великую правительницу великой страны, — начал я диалог с лести.

— Ха-ха, — притворно рассмеялась императрица. — Вы либо решили очаровать меня высокопарными словами, либо затрудняетесь, как именно ко мне обращаться. Мы, монархи, так редко видимся друг с другом, что, признаться, плохо сказывается на выработке этикета общения. Но, думаю, что с таким энергичным правителем России подобное скоро изменится. Обращаться ко мне «сестра»… как-то не комильфо. Да, мы оба монархи, но я больше похожу на роль вашей тетушки, так что зовите меня просто Мария.

У меня в голове прям заиграла мексиканская музыка. В начале 90-х годов ХХ-го века был очень популярен сериал «Просто Мария», который запустили после «Рабыни Изауры» и «Богатые тоже плачут». Стыдно признаться, но я в то время, будучи кем-то между бизнесменом и бандитом, даже пускал скупую мужскую слезу, переживая перипетии, с которыми сталкивалась героиня актрисы Виктории Руффо.

— Как будет вам угодно, Мария. А что на счет тетушки, то, позвольте, не согласиться. Я вижу перед собой красивую молодую женщину, — сказал я, внутренне поморщившись.

В моем понимании, ни на молодую, ни на красивую Мария-Терезия с ее тройным подбородком не выглядела, тем более изрядно располневшая от очередной, то ли двенадцатой, то ли тринадцатой, беременности.

— Извольте, мой венценосный союзник, одаривайте меня лестью, коль на то будет Ваша воля. Единственное, на что я искренне надеюсь, что от этого наш разговор будет не менее полезен, — завуалировано назвала меня болтуном австрийская правительница.

Что ж, я с ней соглашусь. Действительно, не совсем уместно говорить с Марией-Терезией в столь лестной манере. Но она настолько напомнила мне тетушку Елизавету, что я слегка растерялся и стал общаться в том стиле, в котором позволял себе говорить с почившей русской императрицей.

— Итак. Скажите, Петр! А не вознамерились ли вы превратить Вену в русский город? Судя по тому, о чем именно судачит общество, два-три месяца пребывания в моем городе — и вы станете соперничать по популярности со мной, — Мария-Терезия улыбнулась, словно сказала шутку, после присела сама и пригласила меня занять такое же кресло, в котором расположилась самая многодетная монархиня современности.

Несмотря на то, что Мария-Терезия явно хотела слегка меня проучить, удаляясь на седьмом месяце беременности на моление по церквям и монастырям, наша встреча началась без каких-либо существенных намеков на несоответствие статусов или на пренебрежение. Императрица встретила меня стоя, подчеркивая равенство титулов, после обратилась ко мне по имени, позволив делать то же и мне. Казалось, что разговор пройдет в дружественной атмосфере, но сколько же было тайного подтекста и завуалированных смыслов в каждом произносимом Марией-Терезией слове. Признаться, я не все улавливал. Передо мной была умная женщина, властная и весьма искушенный политик. Недаром австрийцы считают ее одной из лучших правительниц в истории. Наверное, они с Екатериной стоили друг друга на каком-то промежутке времени. Но пока до такого профессионализма моей жене еще расти и расти.

— Признаться, я хотел лишь слегка эпатировать венское общество. Уж не взыщите, Мария, но мною были прочитаны газеты, где я много чего интересного о себе почеркнул, — пошел на некоторое обострение разговора и я.

— Ох, милый Петр, если бы я судила о Вас из русских газет, то признаться, боялась бы оставаться с Вами наедине. Сколько же пафоса, высоких речей и воззваний было написано про ненавистного и мне Фридриха, но с большей частью сказанного о возмутителе европейского спокойствия я согласна. Но, простите, голова прусского генерала и этот, мальчишеский вызов на дуэль всех монархов!.. — Мария-Терезия изобразила смех. — Я и сама подумывала взять уроки фехтования. А то мой венценосный муж столь занят, что ему может сказаться и некогда вступить с вами в противоборство.

Подобные слова можно было счесть за оскорбления. Сказанное о «мальчишеском» порыве монарху великой державы могло стать поводом для ссоры. Но я явственно осознал, что императрица сама в смятении и именно сейчас пытается понять, кто же перед ней. Сумасбродный мальчик или весьма хитроумный правитель.

— Я полагаю, что вы уже сложили обо мне мнение? — сказал я, намекая на то, что и я пытаюсь просчитывать ход мыслей своей собеседницы.

— И вы правы. Уже вчера, когда вы эпатировали часть общества, малую его часть, не самую влиятельную, о приеме в русском посольстве говорит вся Вена, я поняла, что пусть Ваши пути достижения цели и кажутся мне странными, я бы сказала экзальтированными, но они работают. Теперь говорят о приеме в русском посольстве, но не о войне или Константинополе, — на последнем слове Мария-Терезия сделала логическое ударение.

— Лучше, как мне кажется, пусть говорят о странных союзниках, чем о русских, как о неприятном народе, — сказал я, пристально посмотрев на императрицу.

Готовился же к словестной дуэли, но то ли во мне проснулся Карл Петер, то ли тягаться с Марией-Терезией в словесных кружевах на уже неродном немецком языке рановато.

— Знаете, Петр, до появления Фридриха в Европе более или менее, но установилось равновесие. Все друг против друга интриговали, воевали, но таких потрясений, которые начались с приходом к власти женоненавистника Фридриха, не было. Простите за этот эпитет, но он для меня — первый враг. И сейчас стремительно ломается многолетняя система взаимоотношений с османами, Вами ломается. Вы берете проливы, Константинополь, не ставите своих союзников, меня, в известность о своих планах. И в это время я лишаюсь Богемии и деятельного выполнения Россией союзнических обязательств, — Мария-Терезия одарила меня весьма искрометным, тяжелым взглядом. — Вы хотели разговор напрямую? Я прямо вам и говорю! То же было сказано и Вашему послу.

Мне показалось, что я не готов не только к «кружевным» разговорам, но и к открытому разговору. Вместе с тем, собрав мысли в кулак, я начал свою отповедь.

— России есть, у кого учиться вывертам политических игр. Но, заметьте, Мария, когда Австрия долго не решалась вступать в войну с Османской империей, чей вассал Крымское ханство совершил вероломное нападение и угнал в рабство русских людей, Россия спрашивала, чем же поможет верный союзник. Впрочем, я бы не хотел ворошить случившееся, а думать о том, что должно произойти. Ваша позиция по отношению к русско-турецкой справедливой войне такова, как озвучил министр Унфельдт? — с улыбкой на лице, но с жесткостью в голосе, говорил я.

— Что предложит Россия? — не отвечая на мой вопрос, спросила Мария-Терезия.

— Большая часть Валахии, часть сербских земель без Белграда… Львов… — опасливо говорил я.

— Польшу делить предлагаете? — рассмеялась императрица. — Не спешите жить и править! Уж простите, мой венценосный друг, за совет. Но, Вы действительно внук своего деда. Тот так же спешил.

— Стремился сделать все, но лишь успел свершить многое! — сказал я.

— Музыкант, поэт, Вы еще и философ? Сколько граней в одной личности! Признаться, мне очень нравятся Ваши произведения. И не хотелось бы видеть в Вас угрозу своему государству. Я дам указание новому канцлеру, чтобы провел консультации с Вашим послом о возможности договориться. Только, прошу Вас, больше не предлагайте мне часть Польши… пока не предлагайте! — сказала Мария-Терезия, ухмыльнулась своим мыслям и продолжила. — Кстати, мои повара смогли повторить многие из тех конфет, что производится на императорских мануфактурах в России, но воду с газами… Секрет не подскажете?

— Только Вам, Мария, и по секрету. Пусть кто-нибудь из Ваших людей прибудет в мое личное поместье Люберцы, я дам нужные указания, — я усмехнулся.

Секрет газированной воды — не то, чтобы и большая цена для начала переговоров по будущему устройству русско-австрийского союза. Если получится так, что Австрия просто окажется в сторонке, а Пруссия будет не способна к войне, то ополчиться всей Европе против России и не получится. Не случится второй Крымской войны! А то, что мне не простят выход в Средиземное море — факт. Но, не сейчас это будет, пока воюем Фридриха.

— Что ж, признаться, мне с Вами легко говорить. Мы друг друга услышали и без намеков, практически прямо, обозначили позиции, может, и излишне прямо, — Мария-Терезия вновь усмехнулась. — С Юго-Западом Речи Посполитой Вы хватили лишку. Но и это направление прозвучало. Кто знает, что уготовано нам Богом! А сейчас прошу Вас быть на спектакле, после на небольшом приеме в Вашу честь. Это не будет столь эпатированное зрелище, что Вами устроено ранее. Все же моя страна находится в состоянии войны и некоторые территории даже оккупированы, но будет полезным показать обществу, уверена всему европейскому, что между нами нет неразрешенных проблем. Но, учтите, Петр, — я еще не сказала свое слово по поводу Константинополя!

— Безусловно, Мария, я останусь, но уже завтра утром отправлюсь в путь. Ведь я так же не сказал своего слова по поводу победы над Фридрихом! — я улыбнулся.

Удалось-таки оставить последнее слово за собой. Но вот этот пассаж про Константинополь… Ну, зачем было на завершение разговора вторить угрозами? Пришлось и мне тонко намекнуть на толстые обстоятельства.

Может и вправду заключить сепаратный мир и союз с Фридрихом? Обрушить и Францию и Австрию. С дядюшкой это было бы весьма вероятным. Вот только в кого тогда превратится такой дядюшка? И справлюсь ли я после этого с Пруссией?

Поступали сообщения, что в прусской армии появились револьверы. Вот она, обратная сторона прогрессорства. Как только появляется новинка, особенно после удачного ее применения, все мировые игроки сразу же делают реплики, и уже через год, плюс-минус два года, но преимущество теряется. С началом использования револьверов я поторопился. Нужно было вначале внедрить вращающуюся раму, для упрощения процесса нарезки стволов, построить два, а то и три завода по производству капсюлей и патронов. И тогда использовать револьверы, когда их окажется тысяч десять, не меньше, чтобы вооружить один род войск, к примеру, гусар или кирасир.

Так что Пруссию возвеличивать своими же руками? Извольте, но нет! Прусское государство столь милитаризовано, вместе с тем, и производственная культура высокая. Так что Фридрих со мной в союзе подомнет и Францию, и Австрию и останавливать этого монстра только лишь России. Плавали, знаем и про Наполеона, и про Гитлера.

*………*………*

Петербург

13 июля 1752 года

Иван Фомич Кольцо готовился отправиться вместе со своим другом, а через жену, так и с родственником, в Сибирь. Уже все было готово, закуплено немало полезного, в том числе и люди. Новоиспеченный граф был, безусловно, богат. Император не обманул и Померанцев с Кольцовым, такую теперь носил фамилию Иван, получили немалые доли от добытого в Калифорнии золота. Правда, тут же император «посоветовал» вложить часть денег в производство, а совет от самодержца — не что иное, как закон.

Две недели назад графу Кольцову поступило предложение от главы Тайной канцелярии Шешковского поучаствовать в одной операции. Иван Фомич, изрядно заскучавший в Петербурге, согласился, даже не выясняя подробностей того, что ему нужно будет делать.

Шешковский не выпускал из виду деятельность русской масонской ложи. И до покушения на императора с деятелями тайной организации все было предельно понятно. Они собирались зимой и летом в дни Иоанна Крестителя, принимали к себе новых членов, занимались благотворительностью, содержали большую типографию, на которой массово издавались буквари, книжки с детскими сказками, стишками. А недавно начали издаваться учебники русской словесности, содержащие правила новой измененной грамматики.

Казалось, что все идет по задуманному императором сценарию, и масоны, действительно, становятся все более полезными для русского Просвещения. Однако, последние два месяца, когда внимание к масонской ложе уменьшилось, там, в юдоли таинственности и мистификации, начали происходить все более непонятные события. Вначале двоих агентов Тайной канцелярии перестали приглашать на собрания, которые устраивались чаще прежнего, раз в неделю. После появились странные личности, вычислить которых не получилось. Из города уехал Роман Илларионович Воронцов, как будто самоустранился от руководства масонской ложи. Внешне же все оставалось по-прежнему, и печатные станки выдавали все больше книг.

Попытки внедрить нового агента привели к тому, что в момент ритуала принятия в масоны человек из Тайной канцелярии был странным образом усыплен и очнулся на кровати в дорогом номере ресторации «Элит».

— Иван Фомич, мы не знаем, как это происходит, но наш человек ничего не пил и не ел. Последнее, что он помнит прежде, чем очнуться на кровати в ресторации, был некий человек в маске с пронзительными глазами. Этот человек что-то держал в руках и потребовал внимания, — проводил инструктаж лично Шешковский. — Я спрашивал у профессора Кашина, что это могло быть, и он мне сказал, что такое возможно, назвав явление гипнозом [гипноз, как явление, известен три тысячи лет. Само слово принято в употребление в конце XVIII века].

— Что я должен сделать? — спросил Кольцов.

— Стать масоном, — ответил Шешковский.

*………*………*

Иван Фомич Кольцов стоял с завязанными глазами, с оголенными выше колена ногами. Рядом молчаливо расположился человек, который предложил графу пройти таинство посвящения. Кольцов хотел что-то произнести, но в ответ получил только «тсс…». Не менее, чем полчаса длилось молчаливое стояние, пока Кольцова не пригласили проследовать дальше. Три символических удара в дверь, и, как только послышались другие три стука из-за двери, Кольцов вошел в просторную комнату и ему развязали глаза. В тусклом свете можно было рассмотреть натюрморты в виде воды, черствого заплесневелого хлеба, какие-то инструменты.

— Составьте завещание! — прозвучал кажущийся зловещим голос.

Кольцов склонился над небольшим столиком, где лежал лист бумаги и новомодное самопишущее перо. Ранее ему говорили текст, который должен быть записан. Быстро написав все положенное, Кольцов сделал шаг в сторону от стола. Человек, стоящий во мраке и выдающий свое присутствие лишь мутным силуэтом, надел шляпу.

— Должным ли образом подготовлен кандидат к посвящению? — спрашивал голос.

— Должным! — ответил человек, который находился по правую руку от Кольцова.

— Тогда подведите его! — потребовал голос и после небольшой паузы, человек, чей силуэт был уже более отчетливым, продолжил. — Чего ты хочешь?

— Света, мастер! — сказал Кольцов то, что ему ранее предписали говорить.

Вокруг мужского силуэта резко загорелся свет и «мастер» как бы оказался внутри огня. Это все должно было завораживать, но Кольцов был предельно сконцентрированным.

— Смотри на меня! Забудь все, что вокруг, забудь все! — требовал мужчина в шляпе, пристально смотря в глаза Кольцову.

В это время, в карете, недалеко от загородного дома, где происходили собрания масонов, сидел Шешковский и пил кофе. Именно так! Горячий кофе, который был приготовлен более пяти часов ранее! Степан Иванович был одним из первых, кто тестировал новый товар от императорской фабрики. Термос мог стать хитом продаж на ближайший год.

— Ваше Высокопревосходительство! — обратился к Шешковскому один из оперативников.

— Говори уже, что замер! — нетерпеливо сказал глава Тайной канцелярии.

— Состав преступления есть! Мастер ввел графа в сон и потребовал отдать часть своих денег, — растерянно говорил Василий Серов.

— Чертовщина какая-то! — возмутился Шешковский.

— Какие наши действия, Ваше Высокопревосходительство? — спросил нетерпеливо оперативник Серов.

— Антуан не выходил из дома? И, кто этот мастер? — спросил Шешковский, одновременно размышляя над тем, что следовало бы сделать.

Терпеть и далее непонятные явления, связанные с тайным обществом, Шешковский не хотел. И дело даже не в том, что это направление отвлекало, по меньшей мере, семь человек. А потому, что получилось раскрыть некоторые личности, состоявшие в масонской ложе, при этом находящиеся непосредственно рядом с императором. Тот самый Антуан, ловко уходящий от филеров, сегодня был узнан входящим в дом, где собирались масоны.

— Бери их всех! Мастера упустишь… будет очень для тебя плохо! — сказал Шешковский, подумал и добавил. — Выяви иноземцев и мастера, и можешь с ними не церемониться. С остальными предельно вежливо. Там такие люди, с кем ссориться не следует даже мне.

Группа Серова состояла из лучших казаков-пластунов, а, скорее, даже не казаков, а унтер-офицеров, обученных казацким ухваткам и премудростям. Некогда сам император, будучи еще цесаревичем, инспектировал группу, как он назвал, «захвата». Они были натасканы именно на такого рода операции, потому стоило рассчитывать, что никто из масонов не сбежит.

Василий Михайлович Серов провел захват образцово-показательно, правда, несколько переборщил, опасаясь упустить важных участников спектакля. Поэтому, когда Шешковский зашел в дом и увидел, что абсолютно все русские масоны лежат лицом в пол с расставленными руками и ногами, Степан Иванович укоризненно посмотрел на Серова.

— Ваше Высокопревосходительство, я же ко всем с вежеством, почтением. Говорил им, мол, ложитесь… пожалуйста, мордой… лицом, значится, в пол, обязательно добавлял «пожалуйста… господа», — пытался оправдаться Серов, только вот в его тоне Шешковский не видел ни грамма раскаяния.

— Где иноземцы? — спросил Шешковский, силясь рассмотреть кого-нибудь знакомого из лежащих на полу господ-масонов.

— В комнате рядом. Эти разбойники достали ножи и оказали сопротивление. Так мы это… слегка помяли, — Серов улыбнулся.

Василий Серов мог показаться при общении человеком скромным и, как сказали бы в будущем, закомплексованным. Он слегка горбился, часто стеснительно прятал глаза. Но, насколько же менялся этот человек, когда дело доходило до оперативной работы! Здесь Серов становился своей же противоположностью. Он начинал шутить, вести себя цинично, беспринципно, порой, излишне жестоко.

— Иноземцы хоть живы? — усмехнулся Шешковский; игривое настроение Серова передалось и главе Тайной канцелярии.

— Скорее, да, чем нет, — продолжал лицедействовать Серов.

— Василий Михайлович, ваша работа закончилась, входите уже в обычное состояние, — Шешковский пытался одернуть своего подчиненного, но улыбка все равно не покидала его лица.

— Ваше Высокопревосходительство! Там… это, — замялся Серов.

— Так, господин Серов, найдите в своем настроении что-то среднее, чтобы иметь возможность четко докладывать, при этом не смешить.

— Прошу простить меня, но есть основания считать, что мастер, который усыпляет людей, это наш подопечный Антуан, — сказал Серов, чем ввел в замешательство Шешковского.

Степан Иванович призадумался, и его веселость моментально улетучилась. Получалось, что некий господин, который умеет вводить людей в непонятное состояние, внушать нужное только ему, мастеру, находился рядом с императором. Что, если Антуан смог внушить императору такое, что приведет Россию к краху? Прав был государь, когда заподозрил в сплошь правильном с виду человеке угрозу. Ох, и получит Степан Иванович на орехи! И вот работает же не покладая рук и результат есть, но столько промахов относительно первой персоны, что и заподозрить его можно в чем неладном.

— Где он? — прорычал Шешковский.

— Так, первостатейно его повязали! — чуть горделиво ответил Серов.

Шешковский удовлетворенно посмотрел на своего подчиненного, прекрасно поняв, что значит «первостатейно». Значит, «мастер» связан по рукам и ногам, раздет до пояса, с кляпом во рту, чтобы избежать любых ядов или проглатывания языка. Хотя в последний способ самоубийства Шешковский не верил, но некогда император указывал на такую возможность.

— Веди к нему! — приказал Шешковский.

Через минуту Степан Иванович уже рассматривал лежащего на полу связанного Антуана.

— Останься сам и позови двух людей! Если начнет происходить что-то странное, тот, кто не поддастся колдовству, может, не стесняясь, окропить свой сапог кровью разбойника, — приказал Шешковский, стараясь не показывать вида, что боится поддаться гипнозу мастера.

— Будет исполнено, Ваше Высокопревосходительство! — сказал Серов и позвал двух оперативников.

— Итак, кто Вы такой, Антуан? — задал вопрос Шешковский, силясь не смотреть в глаза поверженного «колдуна».

Серов выдернул кляп изо рта масона, чтобы тот смог разговаривать.

— Антон Лобазов, урожденный Антуан Ловазье, — сухо произнес слуга императора, с сегодняшнего дня с приставкой «бывший».

— Как давно Вы занимаетесь колдовством? — спросил Шешковсвкий

— Позвольте с Вами не согласиться, Ваше Высокопревосходительство, но я не колдун. То, что получается внушать людям, — это наука, пока еще недоступная человечеству. Но, чтоб Вы понимали, мною двигали любовь к России и желание светлого будущего для моего Отечества, — предельно спокойным тоном, как будто Антуан не связанный, а стоит перед равным себе, говорил Лобазов.

— Под «отечеством» Вы понимаете Российскую империю? — уточнил Шешковский.

— Безусловно, — ответил Антуан.

Шешковский посмотрел на Серова, принял решение и стал отдавать приказы.

— Перед господами подданными Его императорского величества извинитесь и отпустите по домам, не забыв при этом узнать имя каждого, кто присутствовал на сим сборище. Лобазова, как и господ иноземцев, поместить в разные камеры Петропавловской крепости. Учинять допрос станет господин Грановский, — приказал Шешковский и чуть тише добавил, скорее, для себя самого. — Придется отъезд господина Бирона в Курляндию немного задержать, мне нужен тут Грановский.

После, когда Шешковский читал материалы дела, после каждого предложения он крестился, так и не поверив в то, что Лобазов может быть не колдуном. Первоначально Антуан Ловазье не выделялся из когорты посвященных масонов, при том, что его отец состоял в масонской ложе еще при Петре Великом. Некий дар или проклятие, Антуан обнаружил в себе еще в юности, и его отец, каким-то пока непонятным способом, помогал развить в сыне способность убеждения любого собеседника в своей правоте. После Антуан нередко прибегал к мистике своего проклятия и продвигался по карьерной лестнице медленно, но уверенно, стараясь оставаться в тени, чаще на вторых ролях.

Особенно заинтересовался глава Тайной канцелярии отдельным допросным листом, который шел с пометкой «секретно». Там Лобазов утверждал, что император не тот, за кого себя выдает, российский самодержец обладал некой силой, которая не позволяла Лобазову воздействовать не только на Петра Федоровича, но и на людей, которые близко общались с императором. Тут же шла оговорка, что иногда, но с подобным Антуан встречался. И, по его мнению, сильные личности могли не поддаваться гипнозу. У Шешковского отлегло, так как он искренне считал государя именно что сильной личностью.

— Наговор! — прорычал Шешковский, отказываясь верить в то, что император каким-либо образом причастен к мистификации.

Вместе с тем, Шешковский решил, что до приезда императора не станет предпринимать резких решений в отношении судьбы Лобазова. Скорее всего, Петр Федорович пожелает встретиться с бывшим своим слугой. Однако, Степан Иванович посчитал нужным дать задание аналитической группе, чтобы она проработала вопрос, а не изменилось ли поведение императора с момента его общения с Антуаном. Поездка Петра Федоровича в Константинополь, а после в Кенигсберг выглядела странной, хотя мало выбивалась из эксцентричной черты характера правителя.

* * *

Кенигсберг

15 июля 1752 года

Битва под Кенигсбергом началась символично 15-го июля. Именно в этот день в 1410 году, не так, чтобы далеко от «города королей», под Грюнвальдом, объединенное польско-литовское войско, в составе которого были и русские полки, разбили воинства Тевтонского ордена.

Ровно в 6 утра тишина окрестностей Кенигсберга была нарушена грохотом пушечных выстрелов и разрывов. Артиллеристы с обеих сторон стали первыми и, возможно, главными участниками грандиозного действия, которое, вероятно, войдет в историю.

Фридрих Прусский подошел к Кенигсбергу день назад и сразу же развернул столь бурную деятельность, что генерал-аншеф Румянцев думал, что прусской армии потребуется, как минимум, еще один день для отдыха, чтобы восстановить силы перед боем после изнуряющих работ по благоустройству позиций. Но прусский король посчитал важным быстрее начать сражение, так как приходили сведения, что к русским движется подкрепление, по слухам, ведомое самим выскочкой русским императором.

Фридрих был почти уверен, что Карл Петер не рискнет лично вступать в сражение и что он уже где-нибудь бежит в направлении своей столицы, оставив конные полки. Сколько именно идет подкрепления, Фридрих не знал. Небольшой заслон в менее тысячу прусских солдат на границе между Речью Посполитой и Восточной Пруссией был смятен русскими конными полками сходу. Единственное, что удалось, так это отправить вести в ставку короля. Вестовой был столь мало информативен, что терялся в цифрах от пяти тысяч до пятнадцати конных русских.

— Ваше Величество, — к Фридриху обратился его флигель-адъютант граф Шверин. — На правом фланге русские применили оружие, которое описывали спасшиеся офицеры генерал-фельдмаршала Левальда.

— Ракеты? — спросил Фридрих. — Трусливое оружие и малоэффективное! Но, Вы правы, пора управлять боем!

Фридрих вышел из своего шатра, с помощью ступенек влез на коня и направился на невысокий холм, с которого было удобно наблюдать за ходом разворачивающейся грандиозной битвы.

Прусскому королю удалось собрать пятьдесят пять тысяч пехоты и кавалерии и невообразимое количество пушек, более трехсот пятидесяти орудий. Часть артиллерии была английской, и Фридрих беззастенчиво ограбил своих союзников. Имей возможность французы собрать маломальскую армию и под Ганновером они бы не испытали артиллерийского огня от англичан.

— Что скажете, господа? — обратился Фридрих к своим генералам, которые уже расположились на холме и наблюдали за артиллерийскими дуэлями.

— Ранее так русские не воевали! — начал высказывать свое мнение генерал-фельдмаршал Джеймс Фрэнсис Эдвард Кейт. — Пусть Румянцев и пытается спрятать войска, но отчетливо видно, что на каждом фланге русские сконцентрировали резервы. Кроме того, висящие над полем шары — отличный способ видеть и нас.

— Джеймс Вы покинули русскую службу до русско-турецких войн? — спросил Фридрих.

— Да, Ваше Величество! Тогда подготовка к войне велась, но только среди приближенных к Петру Федоровичу… — начал отвечать на вопрос короля Кейт, но был Фридрихом же и перебит.

— Оставьте ноты уважения русскому выскочке при себе, генерал! Он, Карл Петер, мой неразумный племянник, превратившийся в варвара, не более того, — Фридрих жестко посмотрел на фельдмаршала, которого некогда переманил с русской службы, пообещав повышение чина с русского генерал-аншефа до прусского генерал-фельдмаршала.

— Простите, мой король! Это привычка еще со времен службы в русской армии, — повинился Кейт.

— Удалось выяснить, кто командует правым флангом русских? — задал вопрос Фридрих, не реагируя более на Кейта.

— Скорее всего, генерал-аншеф Ливен, — ответил фон Шверин.

— Меня беспокоит, господа, что у нас многое «скорее всего», — раздраженно сказал король. — Винтерфельдт! Вы всегда ратуете за рекогносцировку. Что скажете?

— Ваше Величество! Наши позиции неплохи. Русские отсечены от отступления лесом и речной преградой. На правом русском фланге есть некоторое преимущество у противника. Там имеются возвышения, которые русские используют для более качественного артиллерийского обстрела наших позиций, — отвечал генерал фон Винтерфельдт.

— Ханс! Срочно отправляйтесь на свой правый фланг и начинайте косую атаку! — скомандовал король.

— Кейт! Русские уже продавливают Ваш левый фланг своими дьявольскими пушками. Отправляйтесь, и главной задачей станет сохранить позиции, позволить русским увязнуть в позиционном бое. Два полка кирасиров у Вас остаются в резерве на случай прорыва неприятеля, — отдавал распоряжения Фридрих.

Между тем, ракеты, о которых так пренебрежительно высказывался прусский король, делали свое дело. Массированный обстрел этим оружием прусских позиций не позволял артиллерии качественно отвечать на русские артиллерийские удары. Постепенно, но неуклонно, особенно на правом русском фланге, удавалось выбивать немецкие пушки и получать все большее преимущество в плотности огня.

А «неразумный племянник» уже наблюдал за разворачивающимся сражением, находясь всего с сотней казаков в трех верстах южнее прусских позиций.

Глава 9

Южнее Кенигсберга

15 июля 1752 года. 10:30

— Степан, мы отправляемся в ставку Румянцева. Возьми сотню, ты меня сопровождаешь! Остальные пусть остаются здесь и ждут сигнальной ракеты! — повелевал я, не обращая внимания на недовольную физиономию казачьего генерала.

Степан рвался в бой. Это понятно, он воин. Вместе с тем, казак все больше оттирал меня от всех событий, опекая, словно ребенка. Но я не собирался в глазах моих же офицеров выглядеть что-то вроде разнеженного мальчика. Фридрих практически на острие атаки, его авторитет в армии непререкаемый. Мое же нахождение не на поле сражения, но рядом с ним, дает в том числе и в политические преференции. За что меня убили в иной истории? В том числе за то, что предал армию, завоевания, что были совершены через кровь русского солдата и офицера. Тут же император сам на войне и сдаваться не собирается.

— Воля Ваша! — сказал, как будто обиделся, Степан.

Может, и многое я позволяю ему, даже проявлять некоторые капризы, хотя должен взять «под козырёк» и выкрикнуть «есть». Но порой хочется увидеть в людях вот такие эмоции. Честные, неподдельные. А то чаще всего заискивание, лицемерие, льстивость, официоз. Даже с женой…

Через полчаса я уже был в ставке Румянцева.

— Ваше Императорское Величество⁈ — растеряно сказал Петр Александрович.

— Работайте, генерал-аншеф. Нарабатывайте на чин фельдмаршала! — позволил я себя шутку.

— Ваше Величе…

— Я сказал: работайте! И учтите в своих раскладах три с половиной тысячи кавалерии южнее прусских позиций на пять-шесть верст. Красная ракета — атака, синяя — перейти в расположение наших войск, — перебил я Румянцева.

Может, и не надо было, вот так, как снег на голову являться в Центр управления сражением? Все вокруг как-то растерялись. Началась суета, даже позабыли о том, что уже как час идет сражение.

— Пруссаки вышли линией на левом фланге! — закричал офицер, который следил на сигналами с воздушного шара. — Шар теряет высоту!

— Запускайте следующий! — закричал Румянцев.

— Нет готового к запуску, все использовали. Двадцать минут до готовности шара! — сообщил офицер.

— Петр Александрович! Успокойся и работай! Ничего страшного не происходит! — нарочито спокойно говорил я, стараясь быть убедительным, чтобы к Румянцеву вернулась уверенность.

«Ничего страшно, действительно, не происходит, просто ведем бой с одним из гениев военного искусства современности» — подумал я, но вслух подобное говорить не стал.

— Вестовой! Генералу Брауну передать, чтобы занял оборону и стоял. Никакого отступления! — приказал Румянцев.

На самом деле у Румянцева на левом фланге образовался вполне себе козырь в виде трех полков кавалерии, с которыми я прибыл. Но командующий и так это знает. Пусть воюет! Это будет его победа… или поражение. Не дай Бог!

Русский правый фланг пришел в движение, и после очередного массового запуска ракет и ядер по позициям пруссаков егеря генерал-аншефа Ливена двинулись вперед, беря на прицелы прусских офицеров. Следом пошли гренадеры.

В это же время левый фланг принимал удар прусской косой линии.

*………*………*

Южнее Кенигсберга

15 июля 1752 года. 11:10

— А что, богатыри русские! Поддадим супостату? Не робей, братцы! И пруссака бить можно и нужно! Держи строй! — воодушевлял солдат Александр Васильевич Суворов, ведя головной полк своей дивизии в атаку.

Пруссаки так же выстраивались в линию, по которой периодически прилетали русские ядра. Демидовские гаубицы били навесом, что позволяло русским егерям и гренадерам все ближе подбираться к вражеским позициям, практически не встречая сопротивления. Вот уже метров пятьсот осталось до пруссаков. Еще шагов сто и начнут работать штуцерники, пруссакам вообще станет неуютно строить линию.

— Кирасиры! Кирасиры поганых! — кричали справа от Суворова в метрах двухсот.

— Каре! Всем строиться в каре! — закричал Александр Васильевич.

Споро, четко, словно на учениях, стали образовываться не менее десяти каре. Однако, прусские кирасиры не позволили ощетиниться полку, который стоял в большой линии крайним справа. Началось избиение русских пехотинцев. Он задержали и сбили динамику атаки кавалерии, отчего остальные полки успевали выставить каре.

— Передайте братцы, чтобы Второй Новгородский полк поддержал Ладожский! — крикнул Суворов, с тоской смотря на позиции неприятеля.

Генерал-майору хотелось не оборонятся, а лихо вскочить на прусские позиции, пока неприятель все еще не может построить свою линию. Идеальный шанс продавить пруссаков на правом фланге.

— Гусары по фронту! — сообщили Суворову.

— Что? Фридрих с ума сошел? — генерал-майор ухмыльнулся.

Атаковать гусарами плотный строй каре, пусть еще и не до конца сформированный? Это действительно выглядело глупым маневром, если не считать такую самоубийственную атаку нужной, чтобы выиграть время для построения в линию прусской пехоты. Тогда, да! Гусарами жертвуют. И он, Суворов, вынужден отложить взятие прусских позиций на полчаса-час.

— Ну, что, семеновцы? Не посрамим честь русского оружия! — воскликнул Суворов, наблюдая в первом ряду, как приближаются прусские желтые гусары.

Генерал-майор поставил в авангарде своей дивизии по центру построения приданный ему батальон Семеновского гвардейского полка. Некогда Александр Васильевич начинал службу именно в этом гвардейском полку и имело место некое чувство ностальгии. Хотя, какая может быть ностальгия у самого молодого в русской армии генерал-майора, не успевшего прослужить и десяти лет? Несогласованный ор готовых к схватке семеновцев возвестил о том, что гвардейцы готовы к подвигу и защите чести и достоинства своего полка, пошатнувшихся после последнего раскрывшегося заговора против государя.

Суворов был уверен, что плотные русские каре отразят бессмысленную атаку прусской кавалерии, и пехота Фридриха не успеет построиться в линии. Александр Васильевич был сильно удивлен, когда, не достигая ста шагов, прусские гусары вместо палашей или иного холодного оружия достали пистоли и открыли плотный огонь по ощетинившим, но не успевшим произвести залп, русским полкам.

— Бей их, братцы! — прокричал запоздавший приказ Суворов.

В это время часть центрального, чуть выдвинувшегося вперед, каре произвела выстрел из всех фузей и штуцеров по фронту. Немало гусар и коней сразу же завалились и сдобрили своей кровью русскую землю близ Кенигсберга.

— Братцы, — прохрипел Суворов, сгибаясь от боли, вдруг, возникшей в районе живота. — Бейтесь и не сдавайтесь! Сейчас пруссаки в линию пойдут, — сказал генерал-майор и свалился на землю, постанывая от болезненных ощущений, но в шуме боя никто не слышал маленькую слабость генерал-майора, позволившему себе стонать.

— А ну, братцы, своими телами прикрыть командира! — волевым зычным голосом прокричал еще даже не восемнадцатилетний сержант Семеновского полка Григорий Григорьевич Орлов.

Прусские гусары теряли своих сослуживцев, но при этом быстро разряжали в сторону русского каре револьверы и сразу же разворачивались и уходили. Оружие, которое некогда должно было стать несокрушимым аргументом русской армии, сейчас работало против православных воинов.

Через пятнадцать минут после этого сумасшедшего, по своей бескомпромиссности и количеству убитых и раненных, боя, прусские гусары порскнули в разные стороны, обнажив неприглядную для остатков Семеновского батальона картину. Пехотинцы и гренадеры Фридриха заходили на атаку побатальонными линиями при поддержке рассыпавшихся по местности егерей. Пруссаки впитывали все, что касается военного искусства быстро и прусские генералы изучали русско-турецкие войны. Опять же некогда привнесенная в этот мир тактика, опередившая время на десять-двадцать лет, работала против тех, кто ее уже использовал.

— Кто командир? — кричали в расстроенном каре.

Ответа не было.

— Я сержант Григорий Орлов, со мной раненный генерал-майор Суворов. Если нет офицеров, то беру командование на себя, прокричал молодой высокий, решительный парень после того, как выдержал небольшую паузу.

На самом деле офицеры были. Ротмистр Гуситский просто не услышал криков, будучи оглушенным от взрыва, недалеко разорвавшейся гренады. Подпоручик Кошкин растерялся и откровенно смалодушничал брать командование на себя.

— Сомкнуть ряды, зарядить фузеи и пистоли! Выстрел! Сразу штыковая атака! Напор, братцы! Прикрываем командира! — кричал, вошедший в азарт боя, Григорий Орлов.

Орлов правильно рассчитал расстояние и возможности новых пуль для фузей и, не дожидаясь пока линия прусских гренадеров остановится для выстрела и последующего вероятного броска гренады, гвардейский сержант приказал стрелять. Прусаки замедлили ход, смыкая свои ряды и переступая через раненных и убитых. Все это давало время для того, чтобы перезарядиться русским гвардейцам.

— Заряжай! — прокричал Орлов, когда увидел возможность для еще одного залпа.

— Сударь, я ротмистр Гуситский, беру командование на себя, — подошедший офицер оттолкнул чуть в сторону Орлова.

— Да, пошел ты! Где ты был раньше? — Орлов сплюнув, продолжая заряжать свою фузею.

— Дуэль. После боя дуэль! — часто дыша кричал ротмистр.

— Ага! Коли выживем, так и шпагами помашем, — ответил Орлов, оглядывая оставшихся в живых своих сослуживцев.

Ротмистр был не из Семеновского полка, иначе даже задира Орлов не посмел бы перечить старшему по званию. У гвардейцев всегда была завышенная самооценка по отношению к иным родам войск. Ну, и Григорий явно получал излишние дозы адреналина в кровь.

* * *

Южнее Кенигсберга

15 июля 1752 года. 11:35

Юрий Григорьевич Ливен наблюдал, как его лучшую дивизию практически уничтожают, при этом командующий правым русским флангом пока не предпринимал никаких активных действий. Был эмоциональный порыв послать кавалерию против прусской конницы. После генерал-аншеф размышлял над тем, что бы послать в бой свою вторую дивизию. Однако, отказался и от этого, видя, как стойко сопротивляются прусским атакам суворовские чудо-богатыри.

— Резервы построены? — спросил Ливен у своего адъютанта.

— Да, Ваше Превосходительство, — ответил адъютант, нервно теребя эфес своей шпаги.

Все офицеры, собравшиеся на смотровой площадке, выбранной для удобства обзора событий на поле боя, переживали за первую дивизию корпуса Ливена.

— Император меня казнит, — бурчал себе под нос Юрий Григорьевич. — Я не сберег его любимчика Суворова.

— Господин командующий, взгляните на центр, — сказал адъютант, не отвлекаясь от просмотра творящегося на поле боя.

Ливен всмотрелся в зрительную трубу. И то, что он увидел, можно было называть подвигом. Не более двух десятков семеновских гвардейцев обступили раненного Суворова и самоотверженно не давали многочисленным прусакам подойти к командиру. Особо отличался высокий статный парень, у которого была отсушена правая рука, скорее всего, от ранения, но в левой гвардеец держал шпагу и удачно отбивался от насаждающих прусаков.

— Сразу после боя этого героя ко мне! А сейчас, господа, не пора ли нам переломить ход сражения? — сказал Ливен, приняв, наконец, решение о вводе в бой свежей дивизии, поддержанной по флангам конным казачьим полком и уланами.

Мужество и стойкость дивизии Суворова, которая даже практически уменьшенная на две трети продолжала сдерживать противника, позволили организовать вторую волну русской атаки. Теперь прусаки должны получить мощный удар и обязательно откатиться.

Так и произошло. Построенные побатальонно линии русской пехоты при поддержке егерей стройно ворвались в свалку сражения. Уже скоро пехотинцы Ладожского пехотного полка отбросили неприятеля, обступая все еще лежавшего на вытоптанной траве Суворова. Генерал-майор был без сознания, но живой. Из защитников раненного командира на ногах оставалось только пятеро. Сержант Григорий Орлов был ранен не только в руку, но также зажимал рану в своем боку. И он стоял, выпрямившись, демонстрируя и волю, и отменную, насколько это возможно для молодого офицера, да еще и раненого, выправку.

* * *

Южнее Кенигсберга

15 июля 1752 года. 12:00

Я наблюдал за работой Румянцева. Не знаю, насколько профессионально Петр Александрович руководил войсками, но то, что он не отстранился от командования, и вестовые загнали уже не одну лошадь, оставалось фактом. Были моменты, когда я хотел подбежать и дернуть Румянцева за рукав, потребовать, чтобы что-нибудь сделал и помочь умирающему Суворову, но сдержался. Румянцев в какой-то момент, посмотрев на меня, решил объясниться.

— Так нужно. Если суворовцы выстоят, наша контратака на правом фланге сметет прусаков. Их артиллерия находится без сильного прикрытия. Мы способны захватить вражеские пушки, — говорил Румянцев, как бы в никуда, но я понимал, что эти слова были обращены ко мне.

Скоро я увидел, насколько был прав будущий фельдмаршал. Русская контратака на правом фланге не просто продавила прусаков, но и быстро занимала неприятельские позиции. Были даже уже произведены выстрелы из неприятельских пушек, проделанные русскими солдатами.

У Фридриха был один лишь шанс, скорее, не выиграть сражение, а свести его в ничью, если его войска все-таки продавят оборону на русском левом фланге генерал-аншефа Броуна. И это им почти удалось. В какой-то момент русские пехотинцы дрогнули. Румянцев приказал перенаправить все имеющиеся резервы, чтобы купировать прорыв прусских войск. Однако, вновь отличился генерал Томас Демико, который все еще не получил своей награды за предыдущее лишь повышение в чине до генерал-поручика.

Этот мужественный командир буквально с десятью офицерами своего окружения начал лично разворачивать бегущих солдат, что-то крича, активно жестикулируя. И вот уже двадцать, тридцать, сто, тысяча пехотинцев Великолуцкого пехотного полка и других соединений, выстроились в линию по фронту атаки прусской пехоты. К ним на помощь поспешил полк кирасиров, срочно выведенный из резерва. Перелома на русском левом фланге не случилось, даже после лихой атаки всей кавалерии, что до того была в засаде, и которую вел в бой Степан Емельянович Красный. Но Фридриху ничего не оставалось, как вводить в сражение все новые свои части, в то время, как Румянцев придерживал резервы. Как мне казалось, пора уже было жахнуть всеми силами по наглой прусской физиономии.

Когда стало понятно, что правый фланг закрепился на фортециях неприятеля и проводит перегруппировку для развития дальнейшего наступления, утюжа и поднесенными ракетами, и из захваченных орудий центр армии Фридриха, Румянцев дал приказ на выдвижение войск центра. Такой концентрации артиллерийского огня, которой смог добиться Румянцев, приказав переместить в центр пушки с правого фланга, уверен, история еще не знала. Эффект был ошеломляющий. А после правый фланг и центр пришли в движение, и даже до вступления русских батальонных линий в прямое соприкосновение с неприятелем, стало понятно, что победа неизбежна и рядом со мной сейчас находился новый генерал-фельдмаршал Российской империи граф Петр Александрович Румянцев-Закавказский. За победу над Фридрихом я бы ему еще к фамилии чего-нибудь приставил, например, «Фридрихоповерженский». И пусть потом нерадивые школьники будущего ругают императора Петра Третьего за такие плохо произносимые фамилии полководцев.

* * *

Южнее Кенигсберга

15 июля 1752 года. 15:25

— Ваше Величество, нужно уходить! — Шверин уговаривал своего короля бежать. — У нас есть полк кирасиров, они помогут уйти!

— Сбежать, Шверин, не уйти, а сбежать! — Фридрих проявлял, как он считал, мужество.

Полчаса тому назад битва под Кенигсбергом превратилась в разгром, ранее не ведомый прусскому монарху. Русские смогли подловить на косой атаке королевских гренадёров по центру, как будто, этот выскочка Румянцев ранее встречался с прусской тактической уловкой. Мог, конечно, и Левальд применять такое построение. Но, чтобы русские так быстро нашли противодействие косой атаке?..

Когда Румянцев бросил все свои резервы на атаку в лоб, уверившись в том, что он уже побеждает Фридриха, король даже обрадовался. Именно по центру он и предполагал в ближайшее время атаковать, так как прорыв русских по левому флангу удалось купировать. Однако, гренадеры, еще с расстояния, на котором они не могли открывать огонь, получили такой мощный удар из русских картечниц, что понадобилось немало времени, чтобы хоть как-то привести в систему атакующие порядки пруссаков. Мало того, что перед атакой русские устроили Армагеддон, так они еще и подвели свои чудовищные картечницы, смогли ими ударить и отвести обратно, спрятав за пехотой.

Но не это поколебало решительность королевских войск, а то, как воевали и как действовали невиданные до того Фридрихом войска. Это были сущие звери, они держали на пиках головы прусских солдат и офицеров, не заготовленные бутафорские, а только что отрубленные головы. Эти дикари, не считаясь с потерями, врезались в ряды прусской пехоты и с рычанием, остервенело начинали рубиться. Причем, некоторые варвары спрыгивали со своих коней прямо в гущу прусских войск и там умирали. Зловещие крики пугали немцев и часто, прежде, чем зарубить такого зверя, тот успевал убить или ранить пять, а то и больше прусских солдат. И прусские гренадеры дрогнули… Оказалось, что есть страх, что сильнее перед боязнью палки капрала.

Пусть повального бегства не произошло, прусским генералам удавалось выставлять заслоны, которые притормаживали русскую лавину, сбивали динамику атаки, но о победе, или же системном отступлении, речи уже не шло. А, когда, Румянцеву удалось все же вклинить свои войска в прусский центр, армия Фридриха оказалась разделена на три части, вокруг которых сжимались полукольца из русских солдат.

— Калмыки! — прокричал командир кирасирского полка, который ожидал решения своего короля.

— Я останусь, мой король, и постараюсь организовать заслон! — сказал Шверин.

— Я не могу оставить своих солдат! — еще сопротивлялся неизбежности Фридрих, но уже более вяло.

— Вжих! — просвистела пуля, снося королевскую треуголку куда-то в сторону.

Король не стал выискивать этот, в будущем, музейный экспонат, а направил своего коня прочь.

— Да! Пора уходить! Полковник, обеспечьте безопасность своему королю, — быстро принял решение Фридрих, как только явственно ощутил, что смерть близко, и мало кто будет смотреть на мундир, чтобы оставить в живых его, гениального монарха.

Если эти русские варвары режут головы прямо в бою, потом их закидывают ближе к позициям прусских солдат, то разве они станут разбираться, кто такой король?

— Алла! Алла! — раздалось уже совсем близко, когда Фридрих уже развернул своего коня в направлении Берлина.

Потом, после не менее десяти часов бегства, когда королю дали уже четвертую лошадь, Фридрих позволил себе эмоции. Он рыдал! Истово взывал к Богу, и тут же просил и греческую богиню Фортуну, чтобы, неважно, какие силы, но совершили чудо. Фридриху пока было нечего противопоставить Румянцеву, если тот решит прямо сейчас выступать на Берлин или, не заходя в город, двинуться к дворцу Сан-Суси в Потсдаме.

* * *

Кенигсберг

17 июля 1752 года

Всеобщее ликование на фоне тел убитых людей, лошадей, ручьев крови, оторванных конечностей, стонов раненных — это очень странная эмоция, сложная. Только человек, ее переживший, сможет понять, как это радоваться, когда вокруг смерть и боль. Слезы проступали на лице, предательски, не спрашивая желания хозяина тела. И я плакал, видя, как это делают иные суровые мужики. Вот так, наверное, и становятся адреналиновыми наркоманами. Такую сильную эмоцию можно всю жизнь жаждать испытывать вновь и вновь.

— Я поздравляю Вас, генерал-фельдмаршал Румянцев-Закавказский! — старался я говорить громко и четко, но не получалось, голос подрагивал.

— Спаси Бог, Ваше Императорское Величество! Вечно предан, готов служить! — сказал Румянцев и плюхнулся на правое колено, склоняя голову.

— Хороший девиз может быть для родового герба: «Вечно предан, готов служить!» — я осмотрел всех офицеров, что находились на смотровой площадке. — Всех, господа, поздравляю. Жду списки отличившихся с представлением к наградам!

«А еще очень жду сведений о потерях», — подумал я, но решил не омрачать всеобщее ликование. Хотя, как еще можно омрачить, если поле сражение и так похоже на то, как я воображаю себе чистилище.

Оставив Румянцева разбираться с последствиями сражения, организацией отлова разбежавшихся пруссаков, я отправился в Кенигсберг.

Какое же было удивление, когда я увидел, что, казалось бы, немецкий город, ликовал, празднуя русскую победу. Я знал, что в иной истории Кенигсберг быстро и без всяких сложностей присягнул Елизавете. В моей истории он так же стал русским без проблем. Но, чтобы так праздновать победу русских?.. Что ж, все правильно: русский город празднует русские победы!

Долго находиться в самом западном русском городе я не собирался. Должен был подойти русский флот, или он уже у Кенигсберга или Пиллау. Вот на корабле я и отправлюсь в Петербург. Скорее всего, это самый безопасный способ добраться до столицы в условиях, когда война идет только на земле.

Самым неоднозначным для меня было награждение явных героев. Командиры написали представления на звание Героя Российской империи девятерым наиболее отличившимся, среди которых был и Суворов, и… Григорий Орлов.

— За проявленное мужество в бою, самоотверженность, спасение командира, званием Героя Российской империи награждается сержант гвардейского Семеновского полка Григорий Григорьевич Орлов с вручением ордена Славы и повышением чина до подпоручика, — вещал незнакомый мне ротмистр из штаба армии.

Я! Сам! Лично! Вручал своему злейшему врагу, пусть и из другой жизни, орден! Вот ведь бес! Заслужил же! Ну, ничего, еще повысим в чинах и оправим в Константинополь или еще куда. Ну, а хоть на метр приблизится к Кате… сам придушу! Это ревность? Да нет же, забота о государстве! Надеюсь, только это.

Что сказать? Грешен я! Гульнул в Кенигсберге. Очернил свою душонку грехопадением. Быстро нашлась своя немецкая «Фрося» и не одна. Возможно, дамочки хотели повторения судьбы Марты Скавронской, ставшей Екатериной I?

С Румянцевым, который переложил рутину войны на подчиненных, напились вначале за победу, потом за выздоровление Суворова, за героев, за павших…

Тут Петр Александрович и проговорился об эпизоде неподчинения Суворова приказу. Хотел-таки скрыть от меня данный факт новоиспеченный генерал-фельдмаршал. И я остался тем недоволен. Любимчик-то пусть и остается таковым, если он показывает результат. Тот Суворов, что был в иной реальности, прошел большой и долгий пусть собственного становления. Тут же взлетел в чинах и должностях, может, и рано. Пусть суд решает, но лишь тогда, как поправится, в будущем славный полководец, я все еще на это надеюсь.

Два дня искали Эммануила «нашего» Канта. Этот пока еще молодой, но с рядом публикаций, ученый, не нашел себя на поприще преподавателя [Э. Кант стал преподавать в Кенигсбергском университете только в 1755 году]. И жил, будущее светило философии, в поместье у семейства Кайзерлингов, родственников моего посла в Вене. Кстати, этот барон-родственник посла пока еще мне не присягнул.

Канта я забирал сразу же в Петербург. Во-первых, хотелось бы, чтобы он дал несколько уроков моим детям, насколько, конечно, Анна и Павел готовы воспринимать мудрость ученого, ну и пусть готовится в следующем году к открытию нового российского университета — Петербуржского. Наконец, я пристроит Ивана Шувалова, и он перехватил эстафету от Екатерины, готовил сразу три университета к открытию. Будет теперь у Шувалова или завкафедрой, ну или ректор, как Кант себя покажет. Главное, чтобы административная работа не влияла на занятие наукой. Пусть прославляет Российскую империю.

На третий день были встречи с магистратом города, с профессорским составом Кенигсбергского университета, с заверением всяческой помощи и поддержки с моей стороны. Было объявлено, что город и вся округа, что под контролем России, и где принесли мне присягу, на один год полностью освобождается от налогов.

* * *

Лондон. Кенгсингтонский дворец

23 июля 1752 года

Георг II рассматривал бумаги. В последнее время приходило все больше сообщений, требующих внимания монарха. И дело даже не в том, что в парламенте вновь разразилась буря после обнародования сведений о финансовом состоянии Англии. Война, которую, по сути, спровоцировала британская корона, грозит серьезным кризисом. Пришлось потратить на оборону Ганновера немалые деньги. Прусский король не был в должной мере готов к военным действиям, поэтому Англии пришлось не только дать денег Фридриху, но и направить большое количество вооружения.

Георг прекрасно понимал, что все словоблудие, которое началось между крикунами, как партии тори, так и вигов, не что иное, как критика ради критики. Не могла поступить Англия иначе, нужно было начинать войну. И дело даже не столько во Франции, а, скорее, в России. Английский король рассчитывал на то, что русские так увязнут в боевых действиях на двух фронтах: европейском и турецком, что русская экономика обязательно рухнет. Тогда можно скупать за дешево российские товары, требовать сокращения флота. Со слабой экономически страной можно делать все, что угодно.

Для анализа состояния дел в России использовались данные, которые были актуальны четыре года назад, с некоторыми погрешностями. Все сложнее становилось работать в этой стране и собирать сведения. Вместе с тем, Российская империя сейчас переживает такой экономический рост, что даже в Англии можно было бы без особого труда расплатиться бумажными рублями. Бумажные купюры из России вполне охотно принимали и банки, уже налаживающие сотрудничество с русским банком.

— Пригласите сэра Генри Пелэма! — потребовал Георг.

Король силился уже, как два часа разобраться в цифрах доклада по международной политике, где главной темой были действия России. Чем больше король читал, тем больше его пугали среднесрочные перспективы роста могущества Российской империи. Получалось, что именно русские станут уже через лет двадцать главной занозой для Британии. Королю нужно было экспертное мнение, чтобы цифры в голове сложились в нужную картину.

— Ваше Величество! — в кабинет к Георгу зашел премьер-министр. — Я прибыл во дворец и хотел бы узнать мнение моего короля о том докладе, который был подготовлен целой командой.

— Да, я вижу, что проведена большая работа. Столько цифр… — король потряс стопкой бумаг. — Расскажите мне, Генри, насколько все в действительности опасно для нашей страны!

Премьер-министр задумался. На самом деле Генри Пелэм в докладе пытался сгладить острые углы, которые должны явственно показывать на то, что глава партии вигов и уже почти десять лет, как премьер-министр, проглядел ситуацию с Россией. Сработали в том числе и стереотипы об Российской империи, как о государстве недоевропейском. Еще полвека назад русские были в большей степени изолированной страной. Петр I сделал, конечно, рывок, но потом Россия вошла в череду переворотов, постоянной внутренней борьбы и нелинейного развития. Почему сейчас так получилось, что в одночасье русские стали главной силой в Европе?

— Ваше Величество, есть причины, которые указывают, что Россия в ближайшее время станет нашим главным соперником на ряду с Францией, может и более опасным, — сказал Пелэм.

— Не находите, герцог, что в Ваших словах много предположений? — спросил Георг.

— Позвольте я начну по порядку…- премьер-министр поудобнее расположился на стуле. — Россия сейчас воюет на двух направлениях, при этом экономика страны только растет. Есть основания думать, что это происходит из-за двух факторов: необычайно большая добыча золота и удачный запуск использования бумажных денег. Они обходят все наши ошибки, при введении вместо серебра бумаги, которые некогда большим трудом исправлял сэр Исаак Ньютон.

— У них есть золотой стандарт? — спросил король.

— Да! Привязанный и к серебряному рублю и к золотому стандарту. Россия сейчас добывает большое количество золота. Ранее Урал поставлял в русскую казну основные драгоценные металлы, сейчас открыли, видимо, феноменальные залежи золота на реке Миасс. Кроме того, уже есть сведения, что русские добывают золото в Калифорнии, — докладывал премьер-министр.

— Но оттуда сложная доставка металла! Как же тогда рентабельность? — удивился король.

— Скорее всего, в Калифорнии действительно много золота. Отдельным вопросом идет то, как Россия быстро осваивает западное побережье Америки. Весь север Тихого океана уже контролируется русскими. Меха, добытые Русской Американской компанией приносят большие прибыли. Вся русская экспансия в Тихом океане окупается за счет мехов, — Георгу становилось скучно, он чуть сдержал зевок.

— Давайте к политике, Генри! Я уже понял, что Россия зарабатывает много денег, — потребовал Георг.

— Главное, что фактор Османской империи, которая ранее сдерживала Россию, исчез. Теперь русские, уже воодушевленные победами на море, необычайно быстро развивают флот. Все русские верфи загружены. Если и на бывших турецких верфях будут заложены корабли, то… — премьер-министр замялся, вспоминая цифры. — Россия может в год строить не менее двадцати линейных кораблей, еще до двадцати различных кораблей. Кроме того, в аналитической записке не рассматриваются мощности верфей, которые строятся, или уже построены в Крыму. Что происходит с кораблестроением на севере Тихого океана, мы можем только догадываться. К примеру, в порт Лимы приходили одномоментно русский линкор, фрегат и военно-торговый корабль.

— Военно-морские корабли, строить которые мы сами же и научили русских? — чуть повысив голос, констатировал король.

— Они стали быстро учится. Используют французские технологии и даже выписали кораблестроителей из Франции. Таким образом, через десять лет, с учетом, что часть русского флота сгниет, Россия будет иметь не менее ста линейных кораблей, до ста фрегатов и не менее трех сотен иных вымпелов, — докладывал премьер-министр.

— Мне говорили, что русский флот строится из сырого дерева, а соленость вод в Финском заливе такова, что корабли быстро гниют, — король не хотел осознавать, что Англия получает сильного, агрессивного, молодого и злого соперника в лице России.

— Не совсем так. Русские последовали примеру Франции и стали обшивать корабли по ватерлинии металлом. Кроме того, откровенно сырое дерево использовалось для постройки кораблей в Черном море из-за спешки. Теперь же Россия заготавливает, только по нашим неполным сведениям, леса в восемь раз более того, что было еще пять лет назад. Кроме того, турки готовили лес для постройки нового флота. Теперь это русский материал. Пеньки, парусины в России более, чем достаточно. Русские привели в систему военно-морское образование. Теперь они сами выпускают в год мичманов не менее чем для пятнадцати больших кораблей. У них есть опыт побед, прекрасная, по всей видимости, артиллерия, успешные флотоводцы и Михаил Голицын. Он плох, как военачальник, но великолепный организатор, — нагнетал обстановку премьер-министр.

— Вы решили меня запугать русскими? — удивился напору главного английского чиновника король.

— Нисколько, Ваше Величество! Но считаю, что Англии нужно пересматривать свою политику в отношении России, — сказал Пелэм, ожидая закономерного вопроса монарха.

— И в какую сторону мы должны переменить свою политику? — оправдал ожидания премьер-министра Георг.

— Семь-десять лет мира с Россией и после война. Усилить эффективность английского присутствия в Индии. Пора уже немного потрусить индийскую компанию. Нужно изыскать деньги и средства, в том числе и из североамериканских колоний. Формировать новые флотилии. Вести переговоры со всеми европейскими странами. Сейчас Россию должна бояться даже Австрия, а Фридрих, получив на днях серьезный удар, будет готов в скором времени пойти на уступки. В Дании уже работают наши дипломаты. Русский Петр сильно просчитался, отправляя некого Брокдорфа послом в Данию. Он только еще больше настроил датчан против русских, которые в Киле становились все сильнее, подминали под себя и торговлю, и знать, — докладывал Пелэм.

Англия не решила пока своих задач, которые были определены перед началом войны. В кабинете Генри Пелэма уже лежал доклад о первых неделях противостояния англичан и французов в Канаде. Там описано, что в ряде незначительных сражений, американская ландмилиция, прозванная рейнджерами, сломила сопротивление французских индейцев на реке Огайо, а регулярные английские войска уже топчут территорию Квебека. Вместе с тем, Англия может пойти в регионе на некоторые уступки французам, если получится оттеснить тех на Северо-Восток.

Сложность военных действий, которые в Америке начались ранее, чем в Европе, состояла в том, что критически уменьшились поставки меха бобра. Теперь этот стратегический товар стоил больших денег. В то же время, в Новой Испании русские начали пока еще скупую, но перспективную, торговлю своими мехами. Испания косвенная союзница России в начавшейся войне, а с учетом дефицита меха, испанцы могут расширить торговые отношения с русскими миссиями в Америке. И мимо Англии вновь потекут деньги, которые добыть кроме как пиратством будет сложно. Что тогда? Испанцы могут попросить русских о защите. И, если Россия имеет серьезный флот в Тихом океане, английские каперы могут получить более, чем достойного противника.

Куда ни глянь, но везде виднеется лапа русского медведя. Если Российская империя еще и вклинится в индийские дела… А ведь может. Персы разбиты, некогда Надир-шах сухопутным путем приводил персидские войска в Индию. Могут русские сделать так же? Пелэм боялся себе признаваться, что, да, могут. А с учетом того, что на Мадагаскаре есть небольшая, но база русских, о которой, казалось, забыла и сама Россия, то и флот с Андреевским флагом имеет возможность прийти в Индийский океан.

— Ваше Величество! Нужно кратно увеличить торговлю с русскими! — предложил нелинейное решение премьер-министр.

— Генри! Как? Мы воюем! Мне приносили план вхождения нашего флота в Балтийское море. С датчанами ведутся переговоры, чтобы они зарыли глаза, когда наши корабли будут проходить Датские проливы. Мы собирались послать усиленную эскадру в Гибралтар для сдерживания России и Франции. Как в таких условиях торговать? — король устал от уже как пятичасовой работы, не хотел утруждать себя размышлениями.

— Мой король! Нам нужно усиление флота, новая большая программа строительства новых кораблей на основе гибрида наших и французских технологий. Это вообще возможно только с русским лесом, пенькой, парусиной. Покупка этого товара у кого-то иного обойдется вдвое дороже и не качественнее, — пояснял Пелэм [канаты из русского сырья были самыми прочными, служили дольше на сорок-пятьдесят процентов от французских, особенно в южных морях].

— Я читал аналитическую записку о Персии. Мы можем сделать ее своей? — спросил король, чуть поморщившись.

Опять начал мучить геморрой. Кроме того, казалось, разные полюса человеческого тела, но вместе с зудом в седалище, начала болеть и голова. Георг не хотел показывать своего неудобства, которое в очень узких кругах высмеивается, потому поспешил завершить разговор.

— Жду от Вас пространственного плана противодействия России, — сказал король, и кривясь от боли, привстал, показывая, что аудиенция закончилась.

* * *

Версаль

25 июля 1752 года

— Я не доволен! — кричал Людовик XV на Государственном Совете, который был срочно собран королем. — Как мы умудряемся проигрывать все свои сражения? Я счел недоразумением поражение от русских при Берг-ап-Зоме, но что творится сейчас?

Министры молчали. Многие были предупреждены, что король, наконец, немного отвлекся от очередной молоденькой фаворитки, имя которой французский двор даже не утруждался запоминать. Новая же «лань из Оленьего парка», пятнадцатилетняя ирландка Луиза о-Мерфи, проведя только одну ночь с королем, сразу же пошла на обострение конфликта с главной фавориткой маркизой де Помпадур [Луиза была воспитанницей «кадрового резерва» любовниц короля в особняке Оленьего парка, в итоге была отстранена всесильной Помпадур от тела Людовика].

Маркиза удалилась от двора, показывая свою строптивость. Именно это и вызвало резкое ухудшение настроения короля. Монарх влез в дела своего королевства и осознал, что Франция движется в пропасть.

— Что скажете, де Машо? — обратился Людовик к своему министру финансов. — Как я понимаю, один из главных вопросов: где взять деньги на продолжение войны?

— Мой король! — Жан-Бастист де Машо де Арнувиль встал. — Деньги могут быть направлены на укрепление армии, флота, а также на обеспечение продовольствием, в том числе и Парижа. Чернь выказывает…

— Вы считаете, что мне есть дело до мелких буржуа? Знаю, куда Вы клоните, — перебил своего министра король. — Забрать деньги у католической церкви и расширить возможности протестантов. У меня уже целая стопка бумаг с жалобами на Ваши действия. Ладно, чернь! Вы же расшатываете отношения с церковью!

Король устало вздохнул. Такая активность в делах была сильно сложной, даже болезненной, для привыкшего больше развлекаться, монарха. Много, очень много решала Помпадур, оберегала Людовика от мучительной работы.

— Хорошо! Я подпишу бумаги. Ограничивайте церковь! — устало сказал король.

— Ваше Величество! — увидев, что истерика короля подошла к концу, осмелился высказаться и Государственный секретарь Луи Филожен Брюлар, маркиз де Пюизье. — Открывается окно возможностей для того, чтобы быстрее закончить войну.

— Что Вы имеете в виду, Брюлар? — тоном мученика спросил король.

— Действия России вызвали раздражение, может, и негодование и в Австрии, и в Англии, Швеция спит и видит, как переиграть итоги Северной войны. Дания нейтральна, но недовольство Россией есть и там. Русская императрица сделал ошибку, оставив город Киль под совместное управление, зарождая противоречия с датчанами. Прусский король будет стремиться вернуть Кенигсберг. Еще и Венеция, Генуя проявляют недовольство засильем русских на Балканах. Есть и османы, пусть они и лишились европейских владений, — прояснял ситуацию Государственный секретарь.

— Новая война, новые траты. Нам нужны лет десять мирного времени, чтобы отладить экономику. Тысячи молодых потенциальных работников умирают на войне, или становятся дармоедами, — возмущался министр финансов Моше.

— Все! Хватит этой демагогии! Если получится сохранить наше присутствие в Индии и Канаде, при этом примириться с англичанами против русских, я не стану возражать, — подвел итоги всему сказанному король.

Моше хотел было возмутиться, но отчетливо осознал, что сделает только хуже. Король уже не может воспринимать информацию. По мнению Жана-Батиста, Франции Индия не нужна. Прибыли колонии не приносят, но потребовали просто катастрофически много денег для того, чтобы мало-мальски подготовится к региональному противостоянию с англичанами. Вот Канада — да. Она может вполне приносить прибыль. И расстояние не такое уж большое, меньше добираться, чем до Индии, и меха, даже корабельный лес можно было бы оттуда поставлять, или строить верфи на месте. Китобойный промысел, наконец.

Но, король не стал бы выслушивать доводы Моше, он решил отправить письмо маркизе Помпадур. Только у нее получалось объяснить происходящее таким образом, чтобы не вызвать королевскую головную боль. Но, прежде, Людовик, представившись польским шляхтичем решил «наказать» за глупость молодую, но пылкую Луизу о-Мерфи.

* * *

Петербург

15 августа 1752 года

Я сидел в своем кабинете и уже второй день никого не принимал. Месяц моего отсутствия создали такой объем бумажной работы, что время не было более ни на что, кроме как раскладывать различные сообщения.

Я прибыл в Петербург в компании Румянцева и вначале закружился в водовороте празднеств, новых назначений. Нужно было срочно отправлять кого-нибудь в Кенигсберг. Петр Александрович, возможно, уже и может считаться в меру опытным военачальником, но в новом русском городе нужен был администратор для решения множества, в том числе и бытовых, задач. Поэтому, после размышлений, я не отправил в Восточную Пруссию… никого, а что — письмо. Кстати, нужно подумать, как переименовать регион. В письме генерал-аншефу Юрию Юрьевичу Ливену предписывалось стать генерал-губернатором Восточной Пруссии, Броуну отправиться с тремя дивизиями, одна из которых «Дикая», усиленная грузинскими гусарами, на помощь союзникам. В конце концов, нужно же помочь австрийцам. Я придумал с Марией-Терезией даже породниться.

Были мысли назначить генерал-фельдмаршала Бутурлина генерал-губернатором нового региона, но складывалось ощущение, что тот обиделся и выдумал свои хвори, которые не позволяют Александру Борисовичу качественно исполнить обязанности генерал-губернатора главы Кенигсбергского генерал-губернаторства. Но «болезнь» генерал-фельдмаршала проверяет служба Шешковского. Посмотрим, может быть какие-то решения последуют относительно симулянта, если он таковым окажется.

Я было дело хотел после, по сути, отказа Бутурлина, назначить генерал-губернатором новой русской территории Корфа Николая Андреевича. Однако, меня некоторые нелицеприятные характеристики этого человека, озвученные Шешковским, убедили не назначать Николая Андреевича на такой важный пост [в РИ некоторые современники Корфа утверждали, что он из рук плохо справлялся с обязанностями генерал-губернатора Восточной Пруссии].

По поводу того, что я отправил на помощь союзникам Дикую дивизию, переформированных из полка в батальон грузинских гусар, еще две дивизии, по принципу «на тебе Боже, что мне не гоже», так это частично. Я переговорил с Искандером, командиром «диких». Бывший янычар заверял, что в его дивизии дисциплина налажена более нужного, с опорой на восточный деспотичный менталитет. А те выкрутасы с головами не что иное, как психологическое воздействие на врага. Я сказал тогда Искандеру, чтобы по возможности, с оглядкой на союзников, продемонстрировал нечто похожее и так, чтобы ужаснулись и австрийцы. Может, передумают обострять с нами отношения в будущем?

Отказать в помощи австрийцам было бы невозможным. Отправка кого-либо к союзникам, кроме генерала Броуна, могло привести к недопонимаю, которого в иной истории между русскими и австрийцами было больше допустимого, если считаться союзниками. Ну и генерал был предупрежден, что головой отвечает за вверенные ему подразделения. Как-никак, но бессмысленно терять тридцать три тысячи солдат я не был готов. Как не готов и русскими штыками завоевывать военную славу Австрии.

А после начались балы и приемы. Без них нельзя, может, и к сожалению. Во-первых, Восточная Пруссия теперь русская, и я был готов за это биться. Благо, есть чем, в Кенигсберг перебрасываются две дивизии под общим командованием генерал-поручика Захара Чернышова. Простил я всему этому семейству, имевшую быть некогда, нелепую попытку меня дискредитировать через Екатерину. Как докладывали Захар Григорьевич, получив чин генерал-майора от Елизаветы весьма исправно управлял войсками и изучал новые тактики в Ропше. Рвался в бой, но ранее постоянно мной оттирался от важных событий. Что ж, вот его шанс проявить себя. Двадцать две тысячи свежих войск с приданной артиллерией, будут кстати в Восточной Пруссии.

У Чернышова же будет шанс себя проявить. Хотелось бы повторить то, что было в иной истории и взять на время Берлин. Скорее не взять его, а заставить откупиться. Что-то припоминаю из иной реальности, что слова «Берлин» и «деньги» в этой войне каким-то образом пересекались [Елизаветой предписывалось взять с Берлина 4 млн рублей и заложников, правда Тотлебен переиграл и взял два млн и то расписками, а не серебром].

Очень было бы неплохо заиметь четыре миллиона со столицы Прусского королевства. Тогда война даже имеет шансы не только не просадить бюджет, но и дать прибыль. Хотя трофей в виде Кенигсберга тоже весьма весомое приобретение.

Ну, а сейчас я читал даже не донесение, а чуть ли не монографию от Василя Петровича Капниста. Подробно, с цифрами и, порой, излишними деталями, на не менее, чем сорока листах бумаги мелким почерком, обрисовывалась картина происходящего в Закавказье. Кстати, нужно узнать этого «писателя», может, пригодится для чего, к примеру, в штабной работе. Интересное чтиво, пусть и с изобилием цифр. В целом, ситуация напоминала разворошенное змеиное кубло.

Карс был взят почти с ходу. Крепость на второй день артиллерийского обстрела пошла на переговоры и капитулировала. Дальше Капнист шел двумя направлениями, где командовал северным, которое простиралось недалеко от побережья Черного моря. Василий Петрович стремился к Трапезунду, который был уже приведен к покорности, когда авангард генерал-поручика подходил к городу.

Тогда Капнист, решив не помогать князю Теймуразу, который осадил Баязет, сразу направился к Эрзуруму, взятие которого должно было завершить русские завоевания в регионе.

Эта крепость оказалась кусачей, и Капнист даже запросил помощь пушками и порохом из Трапезунда. Началась атака, которая, впрочем, могла закончится весьма печально, если бы не пришел на помощь Теймураз. Состоялась битва, где российские войска с трудом, но разбили турок. Эрзурум был взят.

Самое сложное началось после. Оказалось, что в Баязете высшие городские должности имели представители курдского населения. Между тем, армяне, посчитав, причем, не беспочвенно, что Россия им более благоволит, начали передел сфер влияния. Судя по цифрам, в Бязете и во всем регионе были такие локальные бои, которые по численности втрое превосходили и русское, и турецкое войско вместе взятое в битве за Эрзерум.

Когда Капнист с одним полком казаков вздумал привести к порядку освобожденные от турецкого ига народы, то его полк подвергся атаке и насилу смог выбраться из Баязета, потеряв убитыми три десятка человек. Сразу же последовали подарки и заверения как от курдов, так и от армян с просьбой простить. Капнист решил не предпринимать пока никаких действий, а подождать. То, что он увидел в Баязете, а после и в районе Карса, предполагало привлечения не менее двух дивизий для усмирения беспорядков. А большинство войск Василий Петрович отставил в Эрзеруме.

При этом наказывать можно было только за то, что казаки потеряли своих воинов, но сам бунт был странным. Обе стороны, соревнуясь, кто громче, кричали о своем верноподданстве, что они готовы отдать русским и своих дочерей, но только земля сейчас их: то ли армянская, то ли курдов. Турки молчали, боялись и тех и других.

Через две недели страсти начали затухать. Стороны пришли к согласию, или узнали, что к генерал-поручику подошло пять тысяч конницы. Так или иначе, но порядок начали наводить. Теперь у Капниста более полутора тысяч армян и курдов заключенными. Спрашивает: не нужны ли где в Америке охочие до драки и раздоров, а то кормить их нечем? Если просто оставить все без последствий, то восточный менталитет местных, непременно, воспримет, как слабость новых хозяев земель.

Вот чувствую, что порядок в этом регионе еще наводить и наводить. Можно, конечно, провести жесткую зачистку, заняться массовым переселением, допустим, в Сибирь, а эти земли отдать в пользование тех же казаков, пусть и Запорожских. Еще одно такое выяснения отношений, нужно будет всерьез рассмотреть подобные варианты.

Так же в докладе была информация, что на русское командование вышли некие некрасовцы и просятся обратно под руку русского государя. Что, мол, это их отцы так сдурили и пошли на службу к султану [донские казаки, которые после подавления восстания Кондратия Булавина ушли в Османскую империю, возвращались в Россию частью в начале XIX веке, частью в 1912 году].

Позже я поинтересовался кто такие — некрасовцы. Это «обиженки» на моего деда Петра Великого, который некогда зажимал казачьи вольности и вызвал бунт. Тогда эти казаки, погуляв на просторах южной России ушли к туркам. Хотя, как я понял, одной из причин восстания Кондратия Булавина были деньги. Соль. Что-то там они с дедом не поделили у соляных залежей в Бахмуте. Это оттуда в русском языке появилось выражение «Кондратий хватит» [версия историка С. Соловьева]. Видимо, резвились казачки так, что надолго их шалости в народной памяти отложились.

Теперь некрасовцы, презрев завет своего атамана Игната Некрасова, пятнадцать лет назад, как преставившегося, скорее всего, прочувствовали голод и лишения, что неминуемы на развалинах Османской империи, просятся назад. А наказ атамана звучал так: «пока в России царь, не возвращаться!».

Вот, не думаю, что те же донские казаки будут рады возвращению блудных бывших побратимов. Уже были моменты, когда некрасовцы рубились с донцами. Так что… Америка и Дальний Восток. И обязательно разделить их. Появление, к примеру, в калифорнийском Петрополе полторы тысячи некрасовцев, да еще с семьями… конфликтов не избежать. А по две-три сотни на Аляску, Гавайи, Эдзо, на Амур. Пусть переходят! Нам активные люди нужны. Гонения на старообрядцев, которых среди некрасовцев должно быть больше иных, я уже распорядился прекратить, так что особых причин не пустить блудных казачков, не вижу.

Еще немало времени я потратил на ознакомление с аудиторской проверкой всех моих личных имений, заводов, фабрик, доходных домов, магазинов. Более ста страниц опять же с цифрами, с описанием недочетов и откровенного воровства, предложениями по наказаниям и поощрениям.

Воруют все, но уже как-то стеснительно, что ли, не открыто. Где-то порадовало то, что многие, те же браться Евреиновы, научились работать с отчетностью и цифрами. Далеко не сразу догадываюсь и не всегда, были обнаружены хищения. Наказания последуют, но рублем. Как можно мне того же Петра Евреинова выгонять, или отправлять в Сибирь, что с его подачи я зарабатываю в год более четырех сотен тысяч рублей?

Работает все, но сложностей появилось немало. Прежде всего, главной проблемой стала реализация товаров. Если многие пищевые продукты можно реализовать и на внутреннем рынке, и через госзаказ, то есть мой, императорский заказ, то специфический товар остается только в стране и не зарабатывает валюту. Так, подсолнечное масло, даже частично сахар и сыр отправляется в армию и на флот, формируя продуктовое довольствие офицеров.

Рокфор кому торговать? А сыр чеддер? Где теперь продавать термосы, самопишущие перья и остальные наработки? Вот, к примеру, на днях мне должны привести пишущую машинку. Да! Собрали по моему чертежу еще до покушения, но все никак не освою. А этот механизм мог бы принести много денег. Пусть и по себестоимости машинка не менее пятнадцати рублей выходит, но продать ее можно за пять сотен.

Датчане прикрыли наше представительство в Киле, от Брокдорфа нет сведений, скорее всего, моего посланника и вовсе арестовали. Так же в Киле, где я некогда родился, появились англичане. Датскому королю я послал письмецо с уже угрозами. Уверен, что после победы русского оружия под Кенигсбергом и того, что еще учинят на немецких землях наши иррегуляры, даны подумают над своим поведением. Пусть размышляют, я уже отдал приказ готовить флот к десантной операции на каком-нибудь датском острове, пусть флотские сами определят, где именно. Ну и в Киль наведаемся, если Дания не образумится. Готовим обоснование конфликта и три миллиона рублей.

Это я собираюсь отдать Дании те деньги, которые она выплатила мне за Гольштейн. Они не соблюдают условия договора, почему мы должны? Но это так, я очень надеюсь, что даже в правительстве датского короля-алкоголика найдутся трезвые умы, чтобы не обострять с нами отношения. Я не хочу войны еще и с Данией. Нам нужно разобраться с тем, что уже есть.

— Ваше Величество! — в дверь кабинета протиснулся Илья.

— Ну? — спросил я, проявляя недовольство.

— Никита Юрьевич Трубецкой! Примете? — сказал Илья, вжимаясь во входную дверь.

— Проси! — сказал я и быстро свернул бумаги.

— Ваше Императорское Величество! — министр внутренних дел поклонился.

— Я вызвал Вас, господин министр, чтобы еще раз услышать, что Вы осознали, что именно от Вас жду я и Россия! — сказал я, показывая рукой на стул.

— Благодарю Ваше Величество! — сказал Трубецкой, присаживаясь. — Спокойствие в Вашей империи!

— Вот именно! Но, чем в таком случае Ваши обязанности отличаются от того, каковы они у Тайной канцелярии? — учинял я экзамен Трубецкому.

Пусть это и могло выглядеть неправильным, что молодой мужчина разговаривает с умудренным пожилым аксакалом, но я подталкивал Трубецкого к нужной мысли. И, в конце концов, я император!

— Думаю, что господин Шешковский должен искоренять крамолу и заговор, а я смотреть за тем, чтобы в империи не было бунтов и неповиновения, — было видно, что вопрос смутил Трубецкого.

— Получается, если не доработал Степан Иванович и бунт все же произошел, то Вы, Никита Юрьевич, исправляете его афронт? — спросил я, но не дал времени ответить Трубецкому, продолжил. — Если случился бунт, то это значит и Вы не доработали и Шешковский. Мне нужно иное…

— Простите, Ваше Величество! Я правильно понял, что должен также работать на искоренение крамолы? — спросил Трубецкой, пристально посмотрев на меня.

Ждет, что я именно это и скажу.

— Да! И поправлять господина Шешковского в случае чего! — теперь и я одарил взглядом своего министра. — Но, ни в коем случае Вы не должны переходить друг другу дорогу. Просто наблюдать, все ли правильно в работе, может, что-то упущено…

— Я понял, Ваше Величество! — серьезным тоном сказал Трубецкой.

— Вот и хорошо! — я улыбнулся. — Теперь слушаю Вас! Десять минут, уж простите Никита Юрьевич, больше уделить не могу.

Что я сказал Трубецкому? Да просто, чтобы тот присматривал за Шешковским, мало ли решит глава Тайной канцелярии чего учудить против меня. Степан Иванович начинает все больше казаться непогрешимым. Да, он совершает ошибки, но как-то слишком много Шешковского в моей работе. Вот пусть Трубецкой и попробует немного разбавить своим участием деятельность Степана Ивановича.

А еще я действительно стараюсь найти золотую середину между паранойей и беспечностью. Вот, избавился я от старых элит, ну, почти, от главных фигур, сейчас создаю свое окружение. Но, что? Разве до меня или после, такого монархи не делали? А сколько при этом было заговоров? Разве Павел Петрович, в теле которого я был, не приблизил Палена? Одного из лидеров заговора, закончившегося цареубийством? Сработал бы гипнотизёр против Шешковского, так и выяснил бы, какие мысли бушуют в умной и изворотливой голове главы Тайной канцелярии. Так нет, не поддался Шешковский внушению.

— Илья! Пригласи Степана Ивановича! — повелел я.

— Ваше Величество! — приветствовал меня Шешковский.

— Давай к делу, Степан Иванович, устал сегодня, словно пять десятин земли вспахал! — сказал я и стал любоваться глуповатым выражением лица Шешковского, шокированного таким сравнением. — Да, откуда мне знать каково вспахать пять десятин земли? Кстати, организуйте мне такое развлечение!

— Шутить изволите, Ваше Величество! — улыбнулся Шешковский.

— Говори, Степан Иванович, как состоялось знакомство Екатерины Алексеевны и Антуана? — уже серьезным тоном спросил я.

— Не поддалась сну! — казалось, разочарованно ответил Шешковский, но мне привиделись нотки удовлетворения результатом.

— Антуан старался? — жестко спросил я.

— Ваше Величество, все было сделано, как обычно, — ответил Шешковский и не отвел глаз.

Терять такого персонажа, как гипнотизёр Антошка Лобазов было бы таким расточительством, не оправданным ничем. Действительно уникум, который до сих пор уверен, что он стал просветленным именно из-за того, что прикоснулся к неким таинствам масонов, вселенскому разуму. И честно… а кто его знает, может, оно и есть что-то такое этакое, мистическое? Мне бы, попаданцу, включить агностика и просто принять то, что познание многого просто невозможно. Я ощутил на себе немало, мягко сказать, странного. Но, и что такое гипноз, мне так же было вполне себе понятно. И хотелось как-то переубедить Антуана в том, что его дар не связан с масонскими практиками. Это нужно, чтобы у Шешковского был интересный и неожиданный козырь в различного рода скользких делах.

И вот, что выяснилось… я не поддаюсь гипнозу. Мало того, Антуан считал меня неким высшим масоном, или еще каким-то глубоко законспирированным иллюминатом. Правда, уже за то, что этот персонаж пробовал императора проверить на восприимчивость гипноза ему грозит ампутацией конечностей и выкалывания его колдовских глаз. Вместе с тем, как было не соблазниться и не загипнотизировать Екатерину, от которой постоянно жду каверзы? Никак!

— И сколько еще таких людей, кого Антон не может усыпить? — спросил я.

— Пока только четыре. Вы, Ваше Величество, Ее Высочество, один из моих сотрудников и я, — ответил Шешковский.

— Присмотрись к своему сотруднику. Может, сильный человек. Но меня еще интересует: а сколько было людей, с кем проводился сей опыт? — опять я подарил тяжелый взгляд собеседнику.

— Сто семнадцать! — растерянно ответил Шешковский.

— У тебя что, Степан Иванович, теперь вся работа будет строиться на Антоне? — подначивал я главу Тайной канцелярии.

— Никак нет, Ваше Величество. Но то, что люди под пытками злейшими говорят, под сном рассказывают сразу и без принуждения. Время меньше трачу, больше работы сделаю! — оправдывался Шешковский.

— Ты смотри, чтобы этот колдун тебя не зачаровал! — казалось бы шутливо, но жестким голосом, сказал я.

— Так научил он меня, как не засыпать. Под пыткой и научил, — сказал Шешковский.

— Пробовал на послах? — спросил я, вдруг в голову пришла шальная мысль.

— Нет, Ваше Величество! Как же без Вашего дозволения на это? — ответил Степан Иванович.

— Пока и не нужно, — сказал я и резко переменился из добренького императора, в злобного тирана. — Что утаил?

Шешковский увидел изменения в моем настроении. Причем, я был в этом уверен, так как Степан Иванович мог понять, где я тренируюсь в актерском мастерстве, ну а где более чем серьезен. Сейчас был второй вариант.

— Вы про то, что Екатерина Алексеевна не праздна? — стушевался Степан Иванович.

— Почему первым делом не доложил? — продолжал я буравить взглядом Шешковского.

Наверное, один глаз, но злой, должен смотреться более зловеще, чем два. Или нет? Нужно перед зеркалом порепетировать.

— Просила Екатерина Алексеевна, — из Шешковского как будто стержень вытянули.

— Ты вот, Степан Иванович, в фаворе, приближен ко мне, как никто иной. Думал я, что верой и правдой мне служишь. Вон, за глаза и «псом верным» звали. Так что? Крамолу с Катькой учиняешь? — неверное, я переигрывал.

На самом деле, Шешковский не мог успеть доложить о беременности Екатерины. Та, когда я еще не успел раздеться после приезда в Петергоф, сразу ошарашила меня новостью. И радость, и недоумение, и глупые мысли «от кого?». Я был практически уверен в том, что ни с кем у Катерины, ну, кроме меня, тогда, пьяным, не было. Но ребенок!.. Нет! Это хорошо для империи, это и для моего образа неплохо. Да и дети — это радость.

Потом был вызван Кашин, и тот подтвердил не только беременность, но и назвал приблизительное время зачатия. Все сходилось.

Теперь нужно учитывать беременность жены, с которой и спал-то за последние… Сколько? Полтора года? Два? Но, всего один раз! Что-то изменяет это в раскладах? Пока особо ничего, кроме того, что Екатерина не оставляет попыток привязать меня к себе. Видимо не понимает, что я просто не могу, хотя и стараюсь, развязать те путы, которыми уже давно был ею опоясан.

Когда Екатерина признавалась, она просила за Шешковского. Мол, сама уговорила Степана Ивановича не сообщать мне, так как это задача ее, все еще жены, сообщить мужу. Казалось, мелочь, но… А если так себя ведет Катя, чтобы я начал подозревать Шешковского, посеять зерно сомнений и в будущем избавится от Степана Ивановича? Ведь возможно же! Но ничего подобного я делать не собираюсь. А встряска для Шешковского не помешает, как и любому иному человеку. Чтобы жизнь в рутину не превратилась, да взгляд не мылился.

— Ты, Степан Иванович, еще подумай над тем, что Екатерина Алексеевна может настраивать меня против твой персоны! — я сменил гнев на милость. — Ладно, рассказывай, что там с Арсением.

— Арсений как будто сошел с ума. Начал возводить повсеместно хулу на Вас, Ваше Величество. Говорит о том, что Богородица к Вам явиться не могла, потому, как Ваши поступки, скорее, от лукавого [Арсений Мацеевич, митрополит Ростовский и Ярославский, был в РИ самым активным, единственным противником секуляризации. Предавал анафеме всех причастных к этому процессу, оскорблял Екатерину, не признавал Елизавету].

— Вот же враль [так Екатерина Великая называла Арсения]. При мне так помалкивал, уехал в Ростов, так и разошелся, — сказал я, все никак не решаясь принимать жесткое решение.

— Ранее, Ваше Величество, многие считали, что Вы, как и Елизавета Петровна, дальше слов и угроз не пойдете. Сейчас же обер-прокурор Святейшего Синода начал говорить об отъеме церковных земель как о неизбежном, — сказал Шешковский, глядя на меня и ожидая решения.

— Степан Иванович, вы сможете решить проблему таким образом, чтобы тень не упала ни на меня, ни на вас? — спросил я, чуть не дав «петуха» голосом.

Наступила небольшая пауза. Как-то сложно принимать решение относительно одного из видных иерархов церкви, даже, если этот церковнослужитель напрямую оскорбляет не только меня, но и все мое окружение. Мацеевич уже вступил в конфликт с Ростовской семинарией, с иными своими «коллегами», архиепископом Новгородским Дмитрием, епископом Коломенским Гавриилом и другими иерархами церкви. То, что сейчас назревает, может превратиться в новый Раскол церкви, чего допустить нельзя никоим образом, в том числе и посредством скоропостижной кончины Арсения. В иной истории были какие-то судебные разбирательства, которыми и в том варианте занимался Шешковский. Однако, после церковь причислила Арсения то ли к лику святых, то ли признала великомучеником. Ждать подобного, как и последователей Арсения, я не хотел. Откровенно, это опасно.

— Будет исполнено, Ваше Величество, — сказал Шешковский, немного замялся и все же добавил. — Хотя, признаюсь, удовольствия при этом испытывать не буду.

— Когда вы начнете, Сергей Иванович, испытывать откровенное удовольствие от смертей и пыток людей нам придется расстаться, — сказал я, встав, демонстрируя тем самым завершение нашего разговора.

Шешковский уже уходил, но вспомнил.

— Что прикажете делать с англичанами, коих взяли на масонском сборище? — спросил Шешковский, находясь уже у двери.

— Отпустить, с наказом в Россию уже больше не приезжать. Они должны донести до своего короля те слова, что я им поведал, — сказал я, наблюдая проявление неудовольствия у Шешковского.

Знаю я про то, как он побеседовал с этими англичанами. Вначале выбил пару зубов своей тростью, а потом, будучи человеком воспитанным, представился и выбил еще по зубу у английских подданных [современники описывали, что допросы Шешковский чаще начинал с того, что бил допрашиваемых палкой по зубам].

Шешковский ушел, а я продолжил изучать «десерт». До конца рабочего дня я оттягивал ознакомление с одним листом бумаги, но на котором должны быть весьма приятные новости. И вот сейчас я читал самое «вкусное».

В России появилась первая железная дорога, по которой курсирует первый паровоз, конечно же с прицепленными к нему тремя вагонами. Расстояние железной дороги — двадцать пять километров и она соединяет один из демидовских заводов с его же резиденцией в Тагиле. Теперь Никита Акинфеевич может добраться до своего предприятия с немыслимой скоростью: 25–30 км/ч.

Казалось бы, двадцать пять километров расстояния — всего ничего. А паровоз был готов еще несколько месяцев назад. Но строительство этой дороги в демидовской вотчине стало тем опытом, который предполагалось использовать при дальнейшей работе. Потому строили и не быстро, но вдумчиво, разбирая каждый нюанс. А тем временем, Полозов уже спроектировал более совершенный двигатель.

Россия должна быстро покрываться железными дорогами. Слово «быстро», конечно, не означает, что мы построим ТрансСиб, хотя бы через десять лет. Для этого нет ни производственных мощностей, ни денег. Невероятный голод в кадрах, как и в рабочих также не позволит в ближайшей перспективе планировать масштабные проекты. Однако, в скором времени будут вводиться в строй два завода по выделке рельсов, один завод по производству паровозов. В любом случае, мы сделали короткую, двадцати километровую, железную дорогу для демидовского хозяйства, но открыли длиннющий путь для развития всего человечества.

Не так давно я думал, что первую общественную железную дорогу мы станем строить между Москвой и Петербургом. Теперь я мыслю иначе. Мы не будем ближайшие годы показывать свое новшество в транспортной сфере, а сначала постараемся соединить важные производства на Урале. В любом случае, паровоз в сумме с пароходом — это будущее могущество России, возможно, не менее значимое, чем развитие армии и флота. Учитывая возможные сложности с Китаем, нам удастся избежать серьезных потрясений на юго-востоке России именно благодаря развитию транспортной системы.

Вообще, я больше начинаю верить в то, что Россия, действительно, хранима Богом. Из того, что я прочитал в недавно доставленной мне аналитической записке по Китаю, понял, что только божественное провидение не дало случиться катастрофе на русско-китайском пограничье. Сейчас Китай — мощнейшая держава с более, чем трехсотмиллионным населением, агрессивное и на подъеме государство. Нужно дождаться результатов посольства Михаила Илларионовича Воронцов, который был отправлен в Китай еще чуть меньше года назад. Однако из того, что я узнал, никакого положительного итога от деятельности бывшего вице-канцлера ожидать не стоит. Здесь бы вернуться живым. И с Китаем нужно что-то решать.

Глава 10

Пекин

1 августа 1752 года

Михаил Илларионович Воронцов злился на себя, на китайцев, на бездельников из русской православной миссии, на всех. Сколько пришлось ему пережить, ранее стоявшему у трона Российской империи, унижений, лишений, усталости, столько за всю жизнь Михаил Илларионович не испытывал.

Дорога до Китая показалась бывшему вице-канцлеру чудовищно изнурительной. Ведь все познается в сравнении. Теперь та дорога кажется увеселительной прогулкой. Осунувшийся, сильно похудевший, Михаил Илларионович простоял месяц в Норчине, китайцы не давали разрешения на пересечение границы большому русскому каравану. После, когда уже и взятки были пограничной стражей получены и вроде бы как попировали вместе с таможенными чиновниками Поднебесной, караван был тщательно досмотрен. И на этот осмотр потрачено еще две недели. При этом русским запрещалось покидать свой караван, где очень быстро съедались запасы, собранные на переход до Пекина. Именно туда направлял Воронцов русских торговцев.

Нет, никакого Пекина не было. Русских «гоняли» вдоль границы, не разрешая удалятся в глубь Китая. Подобное унижение было бы воспринято русским вице-канцлером, как объявление войны, если подобное имело бы место в Европе, с Османской империей или в Персии. Но, тут… другой характер народа, иные обычаи, гордыня и пренебрежение интересами иных стран. Китайцы знали о том, что в торговом караване есть русский посол и специально издевались, испытывая терпение русских, или изучали степень допустимого, постоянно повышая уровень унижения.

Воронцов сжимал кулаки, но держал лицо, исполнял большинство из того, что требовалось. То поклонись портрету императора, то его отцу, переночуй в не самой лучшей комнате в трактире. И таких нюансов было много [с некоторым художественным вымыслом описываются перипетии английского посольства в Китае, примерно в это время, еще во время правления Хунли. Посольство в итоге ничего не добилось].

Насколько Воронцов испытывал решимость любыми способами, но добиться результата в переговорах, настолько он понимал позже, что ничего, кроме унижения, он в этой стране не увидит.

Когда Михаил Илларионович уже отчаялся, один из его людей, который был приписан к миссии от Тайной канцелярии, и об этом знал бывший вице-канцлер, убедительно попросил Михаила Илларионовича еще потерпеть. Российской империи нужны были сведения о такой мощном соседе, как Китай. Мощном с виду, но за красивым фасадом, опытный Воронцов видел будущий упадок страны.

Россия некогда подобное переживала. Полная изоляция, самодостаточность, слишком медленное принятие технических новшеств, как следствие — соседи начинали опережать и в военном, и в экономическом развитии. Но русские цари могли увидеть необходимость принятия опыта и технологий своих западных противников. В итоге, Петр Великий, ценой немалых жертв, дал мощный импульс к развитию России.

Китай при Айсиньгьоро Хунли выглядит величественной страной, разукрашенной разными красками. Вместе с тем, император считает свою державу самодостаточной, а торговлю с иными странами нужной только для того, чтобы больше серебра приходило в Китай, но никакого серебра из Китая уходить не должно. Это означало, что китайцы готовы продавать, но ничего не покупать, при том, что и эта односторонняя торговля ограничена лишь одним морским портом и прорвой условностей, замешанных на унижении.

Оказывалось, что отношения Китая с Российской империей даже более благоприятственные, нежели, к примеру, с Англией. Русские везут свои товары в Китай, продают меха, зерно, пусть в небольшом количестве, но раз в год, чего не может сделать та же Англия.

Так что Россия совершает обмен товарами, в отличие от других стран, а не только везет в Поднебесную серебро. Да, количество торговых караванов строго регламентировано и, как уже понял Воронцов, китайцы не собираются изменять текущее положение дел. Единственно, что потребовали, именно потребовали, без дискуссий и переговоров, скупщики русского товара, чтобы вместо иного привозили меха, прежде всего, калана.

Единственный, кто себя еще более или менее ощущал не обиженным в Китае, так это иезуиты. Однако, Воронцов, определив тенденции внутренней политики в Поднебесной, понимал, что, как только иезуиты достроят дворец, что сооружается в барочном стиле в Пекине, то и эти католики отправятся восвояси. Или иезуиты станут столь аморфным и незаметным явлением, как и русская православная миссия в Пекине.

— Арсений Владимирович, — обратился Воронцов к агенту Тайной канцелярии. — Что вы там все пишете? Поговорите же со мной, а то это пребывание на одном месте скоро окончательно сведет меня с ума!

— Извольте, Ваша Светлость, какого-либо запрета на общение с Вами и обсуждение сведений по Китаю у меня нет, — сказал Гурин Арсений Владимирович, привстал и подошел к сидящему на подушках в углу Воронцову. — Взгляните, Ваша Светлость!

Воронцов взял в руки листы бумаги, где симметричными рисунками иллюстрировались различные рода войск Поднебесной.

— Арсений Владимирович, вы считаете, что китайцы вообще могут составлять нам угрозу? — спросил Воронцов, но сразу же осознал, что, да, могут.

— Считаю, что при системе острогов и засечной черты, китайцы даже превеликим войском не смогут атаковать русские поселения и углубиться не по реке Лене, ни по иным водным путям, — уверенно отвечал Гурин.

— А я все же считаю, что они могут угрожать. Сколько армии у императора? Миллион, больше? Да! С вассальными монголами точно больше миллиона. Бойцы сильны, обучены. Помните, Арсений Владимирович, как нам показывали, как будто случайные войсковые учения? Вы же видели ту массу людей, замечу, организованных, совершавших быстрые перемещения и построения⁈ — Воронцов развел руками, приглашая собеседника парировать аргумент.

— Вот именно тот показной спектакль и уверил меня, что императорская армия, может быть, и сильна оригинальными бойцами, но мало, чем отличается от средневековой армии. Мне совершенно непонятно, почему император столь последовательно противится и мушкетам, и пушкам, предпочитая луки и мечи. Достаточно пятидесяти-шестидесяти пушек и два мушкетерских полка, чтобы остановить большую массу китайских солдат, — пояснял Гурин.

— В том и проблема, Арсений Владимирович, что граница с Китаем велика, а местами вовсе не определена, потому, где именно китайцы могут напасть, узнать не суждено, — сказал Воронцов, и чуть повеселев, добавил. — А не выпить ли нам?

— Ваша Светлость, — в комнату практически ворвался личный несменный слуга Воронцова. — Вам послание от императора.

Несмотря на то, что император изъявил желание видеть русского посланника, встреча состоялась еще через месяц после того самого приглашения. До того Воронцова провезли на не самой подобающей его статусу лодке по реке Хуанхе. Якобы властитель Китая находился где-то на природе и ждал русского посланника. Нет, не ждал, а Воронцова катали словно зверушку на показ разномастной публике, в основном, китайским чиновникам, некоторым из которых, сопровождающий Воронцова китаец предлагал поклониться. Михаил Илларионович лишь обозначал поклон, все еще веря в то, что увидит императора.

И вот она встреча. Перед русским посланником располагался в метрах не менее, чем пятидесяти, а то и больше, казалось, невзрачный, худощавый, с редкими волосами и редкой бородой император.

— Сын неба требует от России не только соблюдения Нерчинского договора, но и совместного удара по наглым зверям джунгарам. В остальном же Сын неба считает, что русские и так слишком много имеют, потому никаких улучшений или изменений в торговых отношениях не будет. Отныне Сын неба будет считать возможную торговлю с Россией только, если половина от положенного каравана будет загружена мехами. Сын неба все сказал! И не желает более вести переговоры, — провозгласил через переводчика подручный императора в то время, как сам властитель деланно смотрел в сторону, не замечая русского посланника.

Воронцову не дали сказать ни единого слова, брезгливо приняли дары, которых было на целое состояние, и сказали лишь то, что было произнесено в большом зале императорского дворца. Михаил Илларионович посчитал, что после встречи с императором, он сможет хотя бы поговорить с его сановниками. Ведь не должно же быть так, чтобы одна сторона диктовала свои условия и даже не хотела услышать, возможно, и выгодные предложения с другой стороны. Однако ни один из сановников не ответил на предложение о встрече, а еще через неделю пришло уведомление, которое, пусть и предлагало, но в ультимативной форме, отправиться Воронцову в Россию, либо сухопутным путем, либо через порт в Макао, где стоит Русский корабль. А также была приписка, что торговать с русскими и через караван, и посредством морской торговли возможно только при условии продажи русскими меха, предпочтительнее из которого будут шкуры калана, в меньшей степени песец и соболь. Иного же не привозить.

При том, что императору презентовались и красиво выделанные спички и шоколадные конфеты, самопишущие ручки. Но ничего не заинтересовало китайцев, которые, возможно, даже не пожелали ознакомится с дарами. Может, только сто шкурок каланов и приглянулись императору. В этой стране ценили самый плотный в мире мех.

Воронцову предстояла долгая дорога в Россию, возвращаться в которую он опасался ибо не выполнил ничего из того, что ему предписывалось. Единственный, кто вселял надежду на благополучное разрешение возможного недовольства императора был Арсений Владимирович Гурин, утверждая, что по Китаю собрано в достаточной мере информации, и в его докладе будет описано, насколько был профессионален и целеустремлен Воронцов.

*………*………*

Копенгаген

10 августа 1752 года

— Господа, вам не кажется, что это слегка комично, — сказал Адам Готлоб фон Мольтке. — Общество скажет, что мы не в театр пришли, а устроили Тайный совет рядом с императорской ложей.

— Господин обер-гофмаршал, а мне кажется, что общество будет думать так, как мы ему преподнесем свои мысли. А что до того, что наш разговор происходит в театре, так, господа, признаться, я ждал от нашего именитого драматурга Хольберга чего-то более интересного. Вот, к примеру, его пьесы про бездельников, безответственных политиков, ученых-дураков — это было свежо, вызывающе, смело, пожалуй, не хуже, чем у господина Мольера. А нынче Людвиг стал писать слишком мудрые для обывателя пьесы. Но, а для умных людей, смею надеяться, господа, таких, как мы, пьеса не достаточно глубока, — сказал Йоханн Хартвиг Эрнст Бернсторф.

По личной просьбе короля, три основных вершителя датских судеб, как есть на самом деле, или великолепных исполнителей воли монарха, как думает сам король Фредерик V, прибыли посмотреть последнюю пьесу драматурга Хольберга. Именно эти люди — Мольтке, Бернсторф, Шиммельманн –тот триумвират, который управляет государством. Датский король не то, чтобы страдает алкоголизмом, но уж точно, чем он не страдает, так это желанием работать. Фредерик красуется на публике, вполне сведущ в искусстве, в том числе театральном, хотя последнее можно поставить под сомнение уже потому, что пьеса, которой восхвалялся король и на которую пригласил трех своих фаворитов, просто ужасна.

— Господа, вам не кажется, что мы поступили слишком опрометчиво относительно посланника русского императора? — задумчиво произнес Мольтке, улучив момент, когда со сцены временно смолк ужасный крик одного из актеров.

— Сейчас уже кажется! Но того не вернуть. Что случилось, то произошло, — Сказал Шиммельманн.

— А вы, мой друг, еще больший философ, чем господин драматург, поставивший на сцене этот ужас, — пошутил Йоханн Бернсторф.

— Граф, а не Вы ли подослали этому Брокдорфу бретера, — спросил Мольтке министра иностранных дел Бернсторфа.

— Мой милый Адам, — игривость Бернсторфа никак не отступала. — Русский посланник, пожалуй, заслужил то, что произошло.

— Господин министр, — уже серьезным тоном, после небольшой паузы, пока оркестр великолепного Джузеппе Сарти не отыграл приятно звучащую мелодию, обратился Мольтке к своему, на данный момент старшему товарищу. — А не получится ли так, что в ближайшие недели вполне себе неплохой флот Российской империи появится в гавани Копенгагена? Замечу, господа, военный флот!

— Все может быть, — серьезно произнес Бернсторф. — пока этот юнец Румянцев не разбил Фридриха и речи не могло быть о том, чтобы русские хоть как-то проявили агрессию против нас. Сейчас уже и не знаю. Наша выжидательная позиция, даже при всех заверениях в дружбе и поддержке Франции и России не выдерживает критики ни у Людовика, ни у русского гольштинца.

Наступила небольшая пауза, в ходе которой зал недавно построенного Большого театра рукоплескал маэстро Людвигу Хольбергу. Скорее, потому, что и король соизволил похлопать в ладоши.

— Господа, не составите ли мне компанию проехаться в ресторацию, — предложил Бернсторф.

Это было вполне разумно, так как в ресторации весьма недурственно готовящий повар, пусть и русский, но от этого блюда не становятся хуже. Король обязательно поедет к своей очередной любовнице в окружении камердинеров, пажей и иных маловозрастных подхалимов, так что можно преспокойно пообщаться об управлении Датским королевством. В компании короля должен был быть и Мольтке. Иногда, чтобы поддерживать реноме королевского фаворита, ему приходится участвовать в застольях и не всегда умных, а порой и пошлых королевских развлечениях.

— Господа, вот теперь мы можем спокойно поговорить. Я выскажу свое видение проблемы и, если нам удастся понять друг друга, то я бы хотел, чтобы король не услышал никакой иной альтернативы, кроме той, которую мы ему предложим, — сказал Бернсторф и подобрался, превратившись, словно, в иного человека.

Теперь за столом сидел жесткий политик, государственный деятель с тяжелым взглядом, именно Бернсторф и может считаться сегодня первым человеком в Дании. Кому-то приходило на ум сравнение министра с таким величайшим деятелем Франции, как кардинал Ришелье. Иногда датчанина называли и кардиналом, дополняя образу некой цветовой гаммы — «красный, черный», а кто-то серым кардиналом обозвал.

— Итак, господа, — министр выпил газированной сладкой воды, в последнее время необычайно дорогой в Дании из-за ограниченных поставок из России. — У нас два варианта. Первый — на меня вышли англичане и весьма убедительно просят в случае чего не препятствовать проходу английского флота через наши проливы.

Берсторф удостоился недоуменных взглядов от своих собеседников. В датском правительстве наибольшее предпочтение отдавали французам, которые сейчас воюют с англичанами. В то же время русские могут при желании дойти до датских земель и сухопутным коридором. Так что тут теневая поддержка от Англии лишней не будет. Англичане и сами не заинтересованы в том, чтобы внешне хоть как-то наладить отношения с Данией, но политика она такая — если нужно что-то, то хоть с чертом договаривайся, но сделай.

— Я с вами не соглашусь, господин министр. Сепаратными доверенностями с англичанами Вы поставите под удар наше отечество, — возразил Шиммельманн.

— А оно не под ударом, отечество наше? Вы же знаете, что гольштинец сообщил о намерениях вернуть нам деньги, уплаченные нами за Гольштинию и Шлезвиг? Это завуалированное объявление войны. Что в этом случае нам делать? Датский флот силен, но достаточно ли его, чтобы сдержать русских, уже прочувствовавших вкус побед? С английским же флотом мы можем не опасаться, что русские будут угрожать с моря. Что касается нападения с земли, то я уже разговаривал с австрийским послом и тот заверил, что Австрия не позволит России развязывать новые очаги в итак горящей Европе, — министр иностранных дел выдохнул и залпом осушил стограммовую рюмку с абсентом.

— И все же, если англичане пройдут проливы, то нас может ожидать разрыв с Францией, — возразил Мольтке.

— И тут, господа, вы не правы. Французы как раз-таки не против такого стечения обстоятельств, при котором часть английского флота будет отвечена на дела в Балтике. Единственная заминка, как бы это странно не звучало, — это Швеция, — министр иностранных дел слегка скривился, он откровенно шведов не любил, часто идеализируя датское прошлое, когда вся территория Швеции принадлежала его стране.

— А почему Швеция? — спросил уже слегка захмелевший Шиммельманн, на него абсент действовал моментально.

— Да потому, мой милый друг, что это феноменально, когда злейший враг России, Швеция, отказывается от того, чтобы этого врага пощипали, — ухмыльнулся Бернсторф.

— Я правильно понимаю, что вы хотите разрешить англичанам пройти через проливы? — спросил Мольтке. — И тем самым поссориться с русскими. Мало нам, что гольштинец уже начинает нервничать из-за ситуации в Киле и с его посланником?

— Как вы могли такое подумать, Адам? — делано возмутился министр. — Англичане прорвутся через наши проливы, а мы будем в них стрелять. Мало того, пошлем в Россию человека с извинениями за недоразумение с Брокдорфом и с просьбой о военной помощи в случае нападения англичан.

— Мы будем в англичан стрелять, но обязательно промахнемся? — догадался о сути политической интрижки Мольтке. — А в случае морского сражения между англичанами и русскими при условии весьма ослабленного шведского флота…

— Да, мой друг, вы правы. Дания, пусть и временно, но будет иметь самый боеспособный флот в Балтийском море. Вряд ли нам тягаться с русскими. У меня вообще складывается впечатление, что они нашли философский камень, и сейчас делают золото даже из грязи, которой полно на их дорогах. Если бы Дания позволила себе такое строительство флота, то, пожалуй, Дании уже не было бы, столько денег на флот нет ни у одной страны. Может только у Франции и Англии. Но они уже давно морские и все равно не тратят такие средства на строительство новых кораблей. Да мы сами строим корабли русским! — Бернсторф своим тяжелым взглядом посмотрел на собеседников. — Господа, так вы поддержите меня, не станете короля отговаривать от подобной затеи?

— Господин министр, признаться, я опасаюсь русских, но прекрасно понимаю, что ослабить Россию нынче необходимо, но не злить зверя в его берлоге. Пусть медведь поспит, пока не пройдет охотник через датские проливы. Но Брокдорфа нужно подлечить и отпускать в Россию с чем-нибудь хорошим — заверением дружбы, обещанием, что разберемся в ситуации в Киле и прочим-прочим. Внешне все должно выглядеть так, что мы стремимся наладить отношения с Россией.

Русского посланника Брокдорфа откровенно подставили. Сначала хотели его напоить, познакомить с нужной дамой, но на удивление этот человек вел себя почти пристойно, лишь по вечерам позволяя немного расслабиться и выпить. Ну, а расслабленный человек иногда может сказать что-то не то, тем более, если этот человек гольштинец и ненавидит датчан. С послами дуэлировать категорически невозможно, но Брокдорф не представился послом, не являлся и посланником. Он был лишь дворянином, исполняющим посреднические функции между одним монархом и другим. Поэтому опытный бретер под надуманным предлогом, но в крайне оскорбительной форме, смог выбить из Брокдорфа вызов на дуэль. Сейчас курьер русского императора ранен, отлеживается в одном из домов пригорода Копенгагена. А сделано было все это лишь для того, чтобы как можно дольше оттянуть датский ответ императору России.

*………*………*

Петербург

25 августа 1752 года

— Господин Шешковский! — я открывал Государственный Совет докладом главы Тайной канцелярии.

— Ваше императорское Величество, господа! — Шешковский открыл свою большую черную папку.

Казалось, что ее невозможно удержать навесу, но Степан Иванович не показывал никакого дискомфорта от необходимости лишь в одной руке удерживать увесистую папку.

— К нам поступили сведения, что в Англии, в портах восточного и юго-восточного побережья готовится к выходу флот. Нацеленность английских эскадр, пусть это и держится в тайне, — Балтийское море. По не слишком достоверным расчетам англичане способны, без отрыва от французского направления, выставить не менее пятидесяти кораблей, из которых до десяти линейных кораблей, порядка пятнадцати-восемнадцати фрегатов. Есть сведения о том, что прусский флот зашел в порты и дополнительно оснащается и пополняется абордажными командами. У меня все, если потребуются дополнения, я готов их предоставить, — сказал Шешковский и деловито закрыл папку.

— Спасибо, граф, уверен, у собравшихся господ членов государственного совета возникнут вопросы, и вы на них ответите. Пока, господа, нам нужно обсудить сам факт возможного противостояния с Англией. Попрошу сперва высказаться первого министра, — я посмотрел в сторону Ивана Ивановича.

Нелидов степенно встал, обозначил легкий поклон в мою сторону, выдержал небольшую паузу и начал говорить.

— Ваше Величество, господа! Я не могу рассуждать о готовности русского флота и забирать слова у генерал-адмирала Михаила Михайловича. Однако, с политической стороны хотел бы отметить, что я не предвижу действительной войны с Англией. На мой взгляд, Георг Второй, напротив, собирается выгадать наилучшее положение перед вероятными переговорами. Насколько стало общеизвестно, — Нелидов посмотрел в сторону Шешковского, который, как я знал, секретно предоставил Иван Ивановичу Нелидову эти самые «общеизвестные» сведения. — Англия потеснила французов и в Индии и в Канаде, кроме того, война съела много английских денег и они уже печатают новые, которые становятся менее ценными.

Агентурная сеть за рубежом работала все лучше и лучше. Щедрость финансирования, нелинейные подходы в вербовке, в том числе через шантаж и женщин, давали отличные результаты. Много еще предстоит сделать в этом направлении, но точка опоры, с которой можно развивать внешнюю разведку, как я это вижу, выстроена [в РИ Шешковскому также удалось создать весьма обширную агентурную сеть за рубежом, на некоторое время лучшую в Европе, по крайней мере, соперничавшей с английской].

— Я тоже, господа, считаю, что англичане не пойдут на долгосрочное противостояние с нами. При том, как мне докладывают, английские торговцы зафрахтовали товары. Сие означает, что они оплатили то, что получат только весной следующего года. Из чего следует, что англичане к весне рассчитывают решить все споры, по меньшей мере, с нами. Однако, подобное не исключает атаки английского флота на русские корабли, — высказался я.

— Ваше Величество, я с Вами соглашусь, но, простите мою вольность, не совсем, — я развел руками, улыбнувшись, мол «давай, уж говори, Нелидов». — Подобное, когда англичане скупают всю предлагаемую к продаже пеньку, канаты, иные товары, частью оплачивая их загодя, может быть для отвлечения нашего внимания.

— Может быть и так, — удовлетворенно говорил я, мне понравилось, что Нелидов мыслит столь широко, предполагая английские уловки. — Только англичане так устроены, что деньги по ветру не кидают, даже, если это тяжелые серебряные монеты. Более четырех сотен тысяч рублей проплачено за товары, которые будут доставлены ранее ледосхода… Вместе с тем, не следует отвергать любые измышления и уловки островитян. Господин министр внутренних дел? Вам есть что добавить?

— Ваше Величество, господа! — князь Трубецкой встал, что далось ему с некоторым усилием. — Я так же считаю, что англичане не способны к продолжительной войне. Усилия Георга II были направлены в Америку и Индию. Те сообщения, что приходят оттуда, говорят, что в Индии Англия добилась желаемого, в Америке улучшила свое положение.

— Не соглашусь с вами, князь, французскую крепость Пондичерри англичане так и не взяли. Еще неизвестно, как закончилось сражение за Чандернагор, — возразил я.

Действительно, в современных мне реалиях успехи англичан выглядят внушительно. Но я-то знал, что в иной истории французы то ли были вообще выбиты из Индии, то ли столь ослаблены, что не смогли более содержать колонии в этом регионе. Также войска Людовика XV потерпели в иной реальности поражение и в Канаде. Сейчас же французские форты успешно отражают атаки англичан на востоке Квебека. При том, что у красномундирников явно не хватает сил для решительного рывка. Так что противостояние в колониях, при несомненном успехе Англии, перерастает в менее ожесточенный позиционный конфликт. Обе страны, скорее, уже тяготятся войной и понимают бессмысленность борьбы на данном этапе. Может быть красотка Помпадур прислушалась к моим увещеваниям, и Франции удалось лучше подготовиться к колониальной войне?

Вообще складывается четкое убеждение, что война не станет не семилетней, не даже трехлетней, и вина в этом лежит целиком на мне. И что тогда думать, если через месяц-другой участники конфликта начнут заявлять о необходимости мирной конференции? Только одно — нам необходимо будет готовиться к новой войне! Но пока нужно решать оперативные задачи, пусть и не забывая о стратегических.

— Хотелось бы выслушать и наш флот, — я посмотрел в сторону генерал-адмирала Михаила Михайловича Голицына.

— Ваше Величество, господа! — Голицын с большим проворством, нежели ранее Трубецкой, встал со своего стула. — Я откажусь от бравурных слов о том, что российский флот выполнит любые задачи. Это и так должно быть понятно, иного выбора, чем славить русское оружие, у нас нет. Вместе с тем, Ваше Величество, уверен, что англичане выбирают наиболее удачное для них время прохождения в Балтийское море. Это должно произойти не ранее конца сентября этого года, и время будет зависеть от того, сколь скоро Финский залив покроется льдом. Данное природное обстоятельство будет сковывать часть нашего флота и не позволит всемерно оказывать сопротивление действиям Англии. Посему считаю, и это суждение не только мое, что Англия может избегать крупного сражения и производить частые смены кораблей, которые начнут действовать на наших путях и мешать взаимодействию с войсками.

— С чего вы, Михаил Михайлович, считаете, что англичане не будут действовать большими эскадрами? — спросил я, хотя уже сам догадывался, в чем будет заключаться ответ, но пусть его озвучит тот, кто ответственен направление.

— У Англии не должно быть ни одного порта приписки, если датчане в открытую не поддержат английский флот, — ответил Голицын.

— А как же прусские порты? — встрял в обсуждение генерал-фельдмаршал Петр Александрович Румянцев и получил укоризненный взгляд от присутствующего здесь же Петра Семеновича Салтыкова.

Мне пришлось провести несколько бесед, как с генерал-фельдмаршалом Салтыковым, так и с генерал-фельдмаршалом Румянцевым. Действительно, получалось, как будто мое решение отозвать Салтыкова и назначить командующим, как многие считают, любимчика Румянцева-Закавказского, выглядело не совсем честно. Хотя, о какой честности можно говорить, когда речь идет о важнейшей битве, что могла предрешить исход всей войны? И я не хотел забирать славу у Салтыкова, достаточно пожилого человека, а лишь желал продолжать взращивать ту когорту военачальников, которая во время моего правления способна будет решать любые задачи. Вместе с тем я даже не потребовал, а попросил Салтыкова поучаствовать в деле становления Петра Александровича как, я на это очень надеялся, первого из плеяды непобедимых русских полководцев. Будь на месте Салтыкова достопамятный Апраксин или ныне здравствующий Александр Борисович Бутурлин, то я нажил бы себе недруга, возможно, и заговорщика. А Петр Семенович повздыхал, но взял опеку над Румянцевым, который, пусть и генерал-фельдмаршал, но вряд ли дотягивает до этого звания даже с учетом явного полководческого таланта.

— Так что предлагаете, Михаил Михайлович? — спросил я у Голицына.

— Первое, Государь, — это срочно сформировать эскадру из Архангельска и перевести ее в Пиллау или под Кенигсберг, — начал предлагать генерал-адмирал, но я его перебил.

— И тем самым мы ослабим Архангельск, который также может быть подвергнут английской атаке, — сказал я немного раздраженно, не хотелось бы, чтобы мы принимали только лишь линейные решения, которые от нас и ждут.

— Посмею возразить Вашему Величеству. Совершенно недавно были спущены на воду с архангельских верфей два линейных корабля, один фрегат, также на ремонте стоят еще три корабля. В течение месяца все перечисленные мной корабли уже могут формироваться в новую архангельскую эскадру, при том, что состоялся выпуск мичманов и гардемаринов. Позволю себе заметить, что в Архангельске, а также и в Соловецком монастыре размещены батареи орудий, кои Вы, Ваше Величество, видели на последних спущенных на воду линкорах петербуржской верфи, — докладывал Голицын, как показалось, с неким вызовом, видимо, настраиваясь со мной дискутировать.

— Подобное может изменить мое отношение к вопросу отправки ныне действующей Архангельской эскадры в Балтийское море. Жду от вас, генерал-адмирал, доклад в цифрах, именах командующих и вашим видении возможностей формируемой Второй Архангельской эскадры, — я оглядел присутствующих с некоторой укоризной. — И почему, господа, никто не задается вопросом, как вовсе островитяне намерены пройти через датские проливы? Дания же наша союзница, пустая, невоюющая, но союзница.

— Позволите, Ваше Величество? — подал голос Нелидов.

— Прошу!

— Я убежден, что датчане открыто разрешать проход не станут. Вместе с тем, стремление Дании обходить стороной любое противостояние, не смотря на союзнический долг, возобладает и они пропустят английскую эскадру, — высказался Иван Иванович Нелидов.

— Я убежден, господа, что случится некий спектакль, в котором даже прозвучат пушечные выстрелы. Складывается картина, что Дания заранее просит прощения за проход английской эскадры. Именно так я могу объяснить то, сколь много в последнее время заверений с датской стороны об их благосклонности к моей державе, — я посмотрел в сторону сидящих рядом Румянцева и Салтыкова. — Как думаете, господа, каковы наши возможности провести демонстрацию силы на земле?

— Позвольте отбыть, Ваше Величество, в расположение войск, — выпалил Румянцев.

— Граф, вы считаете, что генерал-аншеф Юрий Григорьевич Ливен с поставленными задачами не справится? — спросил я с нотками укоризны.

— Простите, Ваше Величество, безусловно, и сам генерал-аншеф способен выполнить Вашу волю, Государь. Кроме того, Юрий Григорьевич располагает умелыми и решительными офицерами, которым можно поручить важные дела, — сказал, несколько винясь за вспыльчивость, Румянцев.

— Господа, жду от каждого доклад. Не забывайте, что в ваших ведомствах есть люди, которым за их работу идет оплата из казны, посему перепоручайте, но перепроверяйте, — я улыбнулся, тем самым стараясь разрядить обстановку. — А теперь, господа, поговорим о деньгах, для чего я пригласил господина Рычкова, который, оказывается, весьма сведущ в делах экономии.

* * *

День был насыщенным, я преизрядно устал, однако, вечернюю тренировку не пропустил. Недавно от Василия Петровича Капниста, действовавшего до сих пор на ниве успокоения закавказских народов, был прислан один интересный персонаж, некогда казак-некрасовец, который оказался очень искусным бойцом, владеющим рядом таких ухваток, что я, считавший себя искушенным рукопашником, оставил казака-отступника на некоторое время рядом с собой. При том держать рядом потенциально нелояльного бойца не хотелось. Потому я поспешил лично взять у Никодима несколько уроков, чтобы быстрее отправить того в формируемый отдельный батальон закавказских казаков. Именно так я повелел именовать бывших некрасовцев.

Я лежал в кровати и думал, как завтра постараться выделить время Якову Штеллину и поприсутствовать на его уроках с моими детьми.

— Ваше Величество, к Вам великая княгиня Екатерина Алексеевна. Прикажете, что-либо ей ответить? — спросил дежуривший этой ночью у моей спальни слуга.

— Пустите, чего уж там! — сказал я усталым голосом.

— Петр, можно к тебе? — спросила Екатерина.

— Ты уже здесь!

— Мне холодно и одиноко, позволь побыть с тобой рядом, — произнесла Катя, опустив глаза в пол.

— Ложись рядом, ты же не начала храпеть во сне?

— Пока нет, — улыбнулась Катерина.

И мы уснули, просто, на разных краях большой кровати, отвернувшись друг от друга, опасаясь что-либо большее говорить.

А наутро, совместно позавтракав, обсудив общие намерения посетить уроки детей, разошлись по своим делам. Сегодня днем Якова Штеллина ждет серьезная экзаменация от главных родителей империи. Но я уверен, что наши дети покажут достойные для своего возраста знания и воспитание.

*………*………*

Прага

27 августа 1752 года

Искандер сжимал эфес своего ятагана, с силой, до хруста костей. Лицо воина не проявляло никаких эмоций, он улыбался, но глаза… они предательски слезились. Можно было бы списать наличие влаги на щеках на дождь, но стояла жаркая и сухая погода. Сильный мужчина улыбался, но плакал.

Сегодня утром 27 августа 1752 года началось грандиозное сражение у местечка Кениггрец. Может это поселение и можно было считать городом, но после Тридцатилетней войны некогда немалый населенный пункт так и не смог разрастись до размеров, когда можно было бы с уверенностью называть это место многолюдным. Вместе с тем, именно здесь прусские войска окапались.

Если бы кто-нибудь из современников Первой мировой войны присмотрелся к тем фортециям, что возвели пруссаки в этом месте, то никакого сомнения не было бы, что оборонительные сооружения соответствуют условиям войны с использованием тяжелой артиллерией. Окопы были вырыты практически в полный рост, валы, рвы, рогатки, флеши, ретраншементы, все это давало возможности прусской армии надеяться на успех оставить территории за собой. И так было по всей линии обороны на подступах к Праге. Генералы Фридриха не имели возможности качественно контролировать Богемию, пока австрийские войска Дауна и Брауна не разбиты. Поэтому оборона концентрировалась не слишком далеко от Праги. Тут присутствовали и соображения логистики, так как к столице Богемии были проложены весьма неплохие дороги, по котором споро снабжалась прусская группировка войск в оккупированной провинции.

Каких-либо хитроумных тактических приемов австрийцы не использовали, если не считать тактику использования масс [тактический прием австрийских войск времен наполеоновских войск]. Данная тактика помогала нивелировать не слишком хорошую подготовку австрийских солдат. Дело в том, что тактика масс помогала хоть как-то маневрировать не умеющими быстро строится солдатам австрийских войск. По сути, это каре, но с той разницей, что внутри построения не пространство, а масса людей. Вполне умно, но менее практично, относительно действительно выученных солдат Фридриха.

Когда началось сражение, австрийцы смело пошли на штурм прусских позиций. Искандер даже уверился, наблюдая атаку союзников, что пруссаки не выдержат и их полки будут смяты. Однако, войска Джеймса Фрэнсиса Эдварда Кейта, которого король Фридрих направил в Прагу ранее, держали свои позиции вопреки всему. Стойкость прусского солдата стала неожиданностью для австрийцев. Да все знали, что пруссаки сильные воины, но чтобы вот так цепляться за землю, которая явно не твоя?

Пять раз войска Дауна штурмовали австрийские позиции, которые столь грозно огрызались, что стало ясно — австрийцы скоро сточатся. Тогда генерал-фельдмаршал Даун обратился к своему русскому коллеге Броуну за помощью.

— А чем нам поможет союзник? — спрашивал австрийский фельдмаршал Броун русского генерал-аншефа Броуна.

— Всем, мой любезнейший племянник! Всем! — отвечал своему родственнику Юрий Юрьевич.

— Ну? Дядюшка! — нетерпеливо вопрошал племянник.

И русский генерал-аншеф отдал тот самый приказ, суть которого состояла в том, чтобы русский корпус, всеми силами, ударил по центру прусских позиций и взял их.

Юрий Юрьевич упивался от возможностей своего положения. Он сильно завидовал своему племяннику, который на австрийской службе добился уже высшего чина в армии. Да и то, как была устроена австрийская армия, какие были взаимоотношения среди офицеров германской императорской армии, все нравилось Броуну. Юрий Юрьевич даже подспудно ловил себя на мысли, что он с намного большим удовольствием служил бы Марии-Терезии. Вероятно, он попросит своего племенника об оказании протекции, чтобы поступить на австрийскую службу. Ну и отличной заявкой и проверкой на лояльность стал приказ русскому корпусу атаковать лоб в лоб пруссаков.

Это была «мясная атака». Аварцы, черкесы, чеченцы, дагестанцы, грузины, бакинцы, много еще представителей различных народов Кавказа, как и Новгородская дивизия, семь тысяч иррегулярных войск башкир и казаков, всех послали на штурм оборонительных укреплений. И ослушались приказа только три башкирских сотни, они попытались удрать, но тут же были настигнуты австрийскими гранычарами и взяты, под арест.

Безумный приказ выполнялся. Дикая дивизия приблизилась к оборонительным позициям пруссаков на расстояние пистолетного выстрела, но… не успели воины разрядить свои пистоли, как со стороны прусских укреплений прогремели пушечные выстрелы и первые ряды напирающих «диких» выкосило, словно острой косой. Последовали ружейные выстрелы и опешившие горцы понесли еще большие потери. Искандер, наблюдая полный разгром своей дивизии, выдвинулся вперед и уже хотел погибнуть, но в бою. Генерал-майор Искандер спрыгнул со своего скакуна, решительно направился к прусским позициям, переходя с шага, на быстрый шаг, бег трусцой, разгоняясь по мере приближения к неприятелю. Пруссаки стреляли, пули свистели рядом с командиром Дикой дивизии, Искандер ничего не замечал, он шел умирать. Лишь одного боялся бывший янычар, что пуля его остановит и Искандер не сможет убить ни одного врага.

Именно этот пример командира и сделал возможным продолжить атаку на прусские позиции. Искандер не замечал, но, как только он сделал шаг навстречу своей смерти, рядом с ним встали его заместители, на полшага отставая от командира. Когда Искандер переходил на быстрый шаг, рядом и позади его было уже не менее двух сотен бойцов, в тот момент, как командир «диких» перешел на бег, вокруг его, с боку, сзади, бежала тысяча воинов. Наблюдающие отчаянную атаку Дикой дивизии русские офицеры Новгородской дивизии, страшась казаться трусливыми, поспешили примкнуть к «диким», дополняя русскую атакующую массу до семи тысяч. Разворачивались уже и те солдаты, которые успели показать спину неприятелю. Спешивались башкиры и бежали на валы фортеций, перепрыгивали через рвы, срываясь вниз.

Мертвецы шли вперед! Инерция атаки была такова, что уже умирающий воин заваливался лишь тогда, как перестанет стучать пылающее огнем сердце истинного воина. Стреляли прусские пушки, картечь продолжала брать свою кровавую жатву, разряжали свои штуцера прусские егеря. Но они, эти мертвецы шли! Стеклянные глаза, целеустремленное и решительное движение — это пугало даже вышколенных прусских солдат.

Встретились две силы, два характера, два полюса. Рубка, которая началась на прусских ретраншементах отличалась необычайной жестокостью. Австрийские офицеры смотрели в свои зрительные трубы, силясь сдерживать рвотные позывы, даже опытные командиры и те не видели столько жестокости. Кровь, оторванные конечности, вспоротые животы, отрубленные головы. Дикая дивизия умирала, но оставляла о себе такую славу, что этими воинами начнут пугать детей.

Прусские гренадёры, элита королевских войск, они еще не встречали достойных себе противников. Этим воинам внушали, что в мире нет силы, которая могла бы сломить волю лучших солдат Фридриха. И до сегодняшнего дня так и было. Но вот эти дикари, которые, если уже и умирали, но падали на врага, чтобы накрыть того своим телом, замедлить, или попытаться хоть какой причинить ущерб врагу.

И пруссаки дрогнули, они отошли. Организованные отряды гренадёров заняли вторую линию обороны, которая располагалась в шестистах метрах, оставив первую линию.

— Мы вытеснили неприятеля только лишь на иные позиции, нынче пруссаки пойдут в атаку и нам нечем будет им ответить, — констатировал премьер-майор Светин Кирилл Иванович, старший из оставшихся в живых офицеров Новгородской пехотной дивизии.

— Вы правы, но оборонится будет легче. Да и подмога должна когда-нибудь подойти. А пока приказывайте развернуть прусские пушки по фронту и зарядить их картечью! — командовал Искандер, ставший наиболее старшим офицером в русском корпусе, если не считать генерал-аншефа Броуна, пьющего в это время кофе и принимающего поздравление прусских коллег.

Потом были два штурма со стороны прусских позиций. Остатки русского корпуса отбили попытки пруссаков вернуть первую линию обороны. Кейту пришлось вводить в бой свои резервы, чтобы не допустить прорыва своих позиций по центру.

Только в конце дня, когда стало смеркаться и сражение замирало, чтобы завтра разразится с новой силой, к оборонительной линии, которую удерживал Искандер, стали пребывать австрийские войска.

В живых из всей почти двенадцатитысячной Дикой дивизии в строю осталось только две тысячи пятьсот человек. Да, еще сотен пять вернуться после излечения, но таких катастрофических потерь нету в сумме у всех австрийских войск. Если прибавить еще три тысячи потерь у башкир и более половины от числа солдат в Новгородской дивизии, то получалось, что именно русский корпус своими жизнями не сделал возможным победу Австрии, но избавил ее от позорного поражения.

Но, кто так скажет? Тем более, что русский генерал-поручик поздравлял своего племянника и генерал-фельдмаршала Дауна с великой победой. Искандер душил в себе порыв скрутить шею этому предателю, который лишь для того, чтобы угодить австрийцам положил более двенадцати тысяч воинов Российской империи. Бывший янычар прекрасно понимал, что убей он сейчас Броуна, то и русский император не узнает правды о произошедшем. Кроме того, Искандер теперь будет жить только для того, чтобы видеть смерть того, кто послал Дикую дивизию умирать и не поддержал ее, когда «дикие» решили жить. Жить в веках, в памяти народа. И он, Искандер должен этого добиться.

Сильный мужчина улыбался, но плакал, до хруста костей сжимая эфес ятагана, перекрасившегося в красно-алый цвет.

*………*………*

Киль

15 сентября 1752 года

Григорий Андреевич Спиридов стоял на мостике флагманского корабля и пил кофе. В последнее время адмирал пристрастился к этому напитку. Две недели назад Спиридову поступил приказ выдвигаться усиленной эскадрой к городу Киль и заняться свободным поиском прусских кораблей. Неприятельский флот, по всем данным, не приставлял серьёзной помехи для действий уже опытных русских мореходов. Поэтому, ранее, Григорий Андреевич нисколько не переживал за исход своего мероприятия. Теперь ситуация изменилась.

Пришли сведения, что через датские проливы прорвался английский флот. Цифры о составе английских кораблей рознятся, но это эскадра по крайней мере сопоставимая численно спиридовской. Тут адмирал немного, но стушевался. Было у него некоторое предубеждение о силе английского флота, который в последние полвека выигрывал все наиболее значимые свои сражение, как с голландцами, так и с французами. Однако, Григорий Андреевич быстро взял себя в руки и еще раз прошелся по палубе большого линейного корабля «Елизавета Петровна», который был спущен на воду только полгода назад и строился из хорошего сухого дерева, получая наилучшее оснащение.

Больше всего Спиридов уповал на пушки, которые получили во флоте прозвище «груши». Мощнейшие орудия, которые способны бить в полтора раза дальше обычного вооружения, в том числе и английского. Таких орудий на «Елизавете» было шесть.

Русская эскадра своим появлением вызвала переполох в Киле. Датчане, по сути, управлявшие городом, несмотря на его свободный статус, даже попытались выразить какие-то там претензии. Но такие политические шаги были купированы Спиридовым и текстом договора с Данией о статусе Киля, как и довольно жестким отношением к парламентерам. Русский флот, если нужно будет, обязательно начнет и высадку своих команд в город и станет на ремонт, или станет закупать провизию. В принципе, так все и случилось. Неделю русские корабли пробыли у Киля. В это время в городе резвились русские моряки, и работали агенты русской Тайной канцелярии, выясняя суть дела о том, как и по какому праву в Киле стали оттирать русские представительства.

И вот адмирал Григорий Андреевич Спиридов вновь в море и ищет уже не прусский флот, а английский.

— Паруса! — прокричали на флагмане. — На «Святителях» заметили паруса!

— Командуйте «всем собраться», — сказал адмирал, деловито, не показывая своего волнения, отпивая с чашки совершенно остывший кофе.

— Как думаете, Дмитрий Иванович, — обратился Спиридов к капитану флагмана. — Решаться англичане на атаку? Нам их нельзя пропускать в Балтику!

— А для чего они тогда здесь? — ответил вопросом на вопрос капитан. — Простите, Григорий Андреевич. Да, бой будет! Или не будет, но мы должны быть к нему готовы!

— Вот то-то и оно! Будет, не будет! У нас главное преимущество — это «груши». Не нужно подпускать неприятеля близко, на расстояние выстрела их пушек! — размышлял вслух Спиридов.

Десять минут, или более того, адмирал был в себе и думал, как поступить. Только одно действенное решение приходило на ум — нужно подставится. Но сделать это так, чтобы иметь шанс для отдельного корабля победить и в этой ситуации. И такие корабли в составе эскадры были.

— На «Святителях» много картечниц? — спросил Спиридов, хотя и сам знал ответ на этот вопрос. — У них еще и сильная команда абордажников, причем часть имеет револьверы. Мы хотели использовать этот корабль для ближнего боя. Вот пусть и повоюет. Командуйте «Святителям» оставаться на месте и готовится к ближнему бою. Всем остальным приказ прежний.

Англичане выстраивались в боевую формацию. Было видно, что островитяне собирались атаковать сходу. Но это могло означать в то же время и то, что роял неви хочет спровоцировать русских, чтобы после иметь оправдания своей агрессии. Война между Россией и Англией не объявлена ни одной из сторон, несмотря на то, что через систему союзов и альянсов, страны все равно фактически в состоянии войны.

Еще сорок минут тягостного ожидания и события пошли вскачь! Два английских фрегата обошли «Святителей» с двух сторон с открытыми для выстрелов пушками. Англичане не стреляли, но у русских канониров, видимо сдали нервы, так как Спиридов не мог объяснить здравым смыслом то, что русский линкор ответил только одним выстрелом, но не в сторону, а, как есть, картечью по палубе. Столь кучно летели стальные шарики, что английская команда одного из корабля, недосчиталась сразу до десяти своих моряков.

— Вперед! Выход на расстояние выстрела «груш» и поворот под залп правого борта! — командовал капитан флагмана.

— Капитан! Прикажите вывесить команду «делай, как я, с отходом», — скомандовал адмирал.

Спиридов теперь понимал, что сражение уже идет и нужно сразу же использовать свои преимущества, выбивая английские корабли до момента открытия ими ответного огня.

Григорий Андреевич взял себя в руки, «включил» режим деятельного и решительного флотоводца и не стал акцентировать внимание на том, что английских вымпелов численно больше, чем в русской эскадре. Англичане уважительно привели в Балтику столько кораблей, чтобы сравняться числом с русским флотом. Это было уважение или даже страх. Еще не было таких конфликтов, где русские воевали бы с англичанами на море, если не считать того давнишнего инцидента с английскими каперами у Мадагаскара. Зря все же генерал-адмирал Голицын не позволил взять Спиридову больше кораблей, теперь русские в меньшинстве. Семь линейных кораблей, при двенадцати фрегатах, семи галер, и еще десяти иных вымпелов — вот сила, которой располагал Спиридов. Против восьми линкоров, но двадцати двух фрегатах и еще с два десятка разных кораблей у англичан.

— Выстрел! — прокричал капитан флагмана, держась на перила из-за того, что разворот оказался резким.

— Одно попадание! — прокричал один из мичманов.

Даже одно ядро такого мощного орудия, как «груша» может стоить неприятелю корабля, так как способно бить аж на вылет. Другие корабли первой линии так же вполне удачно отстрелялись дальнобойными орудиями, жаль только, что такие пушки были только на четырех русских линкорах.

— Всем отход! — скомандовал Спиридов, потом подумал и спросил. — Капитан! Есть ли у Вас на корабле такой мастер, который точно положит ядро?

— Есть Ваше превосходительство! — с гордостью отвечал капитан.

Спиридов решил помочь «Святителям», который уже сцепился с английским кораблем и, как наблюдал адмирал, русские не оставляли шанса англичанам в схватке. Английские корабли редко когда брали абордажную команду, но там каждый матрос, кок или юнга, были готовы к рубке. На русском же корабле была проверенная рота морских пехотинцев и еще команда пластунов, которые были вооружены револьверами. Так что с одним неприятельским фрегатом «Три святителя» справятся, даже с двумя. Но тогда появляется риск оставить линкор «на убой».

Спиридов стремился отсечь от сражающегося русского линейного корабля другой английский фрегат.

— Ай да молодец! После жду этого мастера на разговор! — восклицал адмирал, всматриваясь в последствия одного, но точного выстрела.

Канонир Кукушин отправил ядро «груши» прямо к ватерлинии, теперь английский фрегат может только сконцентрироваться на борьбе за живучесть своего корабля, но не на бое.

— Потонет! — голосом мудреца, произнес капитан флагмана.

— Отход и выстрел! — скомандовал Спиридов немного расплывчатый приказ, но флажки на флагмане уже зашевелились, меняя конфигурацию.

«Спасителям» удалось уйти от англичан, которые начали маневрировать и не спешили ввязываться в абордажные бои. А русская эскадра методично, по мнению английских флотских офицеров, трусливо, стреляла из дальнобойных пушек и вновь уходила с расстояния дальности выстрелов английских орудий. Таким образом уже сильно были повреждены три английских фрегата и один линкор, которые выходили из боя.

Одиножды англичанам удалось поймать, став удачно на ветер, группу русских кораблей и там, было дело, закипел бой. Но демидовки сказали свое веское слово и, потеряв один фрегат, команда которого почти вся перебралась на иные русские корабли, где была частью убита, а иные взяты в плен, сражающиеся стороны разошлись.

В сумерках обе эскадры почти организовано разошлись в разные стороны. Казалось бы, что ничья, если и русские и англичане просто разошлись, но морские глубины близ датских проливов не дадут солгать, что русские открыли свой счет в морском противостоянии с Англией. Островитяне потеряли один линкор, семь фрегатов, много поврежденных иных кораблей. Частично отход Спиридова мог бы объясниться и милосердием. Русские давали возможность англичанам собрать своих моряков и офицеров, которые еще не успели утонуть.

После в английской прессе разразится скандал: с одной стороны поражение объясняли трусливой тактикой русских, у которых была «царь пушка» и они всегда убегали подальше, боясь разобраться по-мужски. С другой стороны, газеты спрашивали: «А почему таких пушек нет в английском флоте? И как роял неви собирается становится „хозяйкой морей“, если даже русские способны бить доблестных моряков его величества?».

Англичане умели учиться, умели они и производить, как и строить. Потому английские заводы станут срочно искать, как противодействие русской трусливой тактике, может быть в виде обшивки своих кораблей, хоть каким тонким железом, так и технологии строительства, похожих на русские, орудий.

* * *

Лондон. Кенгсингтонский дворец

25 сентября 1752

Король Георг II пребывал в плохом расположении духа. Ночью открылось кровотечение, вновь и вновь заявляет о себе геморрой. Казалось, монарх великой державы уже смирился с неудобством, но нет, болезнь прогрессирует. Уже не помогают всяческие примочки и мази. Может только тогда, если королю мажут его седалище сливочным маслом, причем обязательно русским, боль на время уходит. Георг понимал, что дело не в чудодейственном свойстве именно что русского масла, а в том, что он сам себя убеждал, что именно этого места и достойно все русское. Бывало, что король сам с собой спорил о том, насколько его филейная часть важна для Англии и для всего мира и тогда мысли Георга путались. Ведь седалище короля — это важнейшая часть организма монарха, потому она, оно, священное, а он вот так это русское масло намазывает на благоговейную королевскую задницу.

Впрочем, в последние две недели, Георг мало задумывался о таких глупостях, все же он был монархом в стране, дела в которой не то, чтобы и великолепны.

Пришли сведения из Индии, где никак не получалось взять французский Мадрас. Мало того, активизировалась Майсурское княжество, которое получило-таки помощь от Франции и в последнем сражении даже смогло нанести более чем ощутимый урон английским… нет же — ост-индским войскам. И что характерно, о чем акцентировалось внимание в докладе, войска упертого Типу Султана использовали в бою невообразимое множество ракет [после этой атаки в Европе временно активизировалось производство ракет, которые были и у англичан и у войск Наполеона].

Получалось, что добиться решающего поражения над Францией и над теми, кто либо поддерживает лягушатников, либо все еще лелеет надежду на независимость, не представляется возможным. Необходима переброска не менее чем пятнадцатитысячного корпуса с артиллерией, чтобы и сокрушить всех противников и не потерять уже то, что было захвачено.

— Получается, лорд Пелэм, что в Индии в ближайшее время мы уже не сможем улучшить свое положение? — спросил король у премьер-министра, который прибыл для главного доклада.

— Ваше Величество! Слона нужно есть по частям. Мы откусили очень большой кусок. Франция не сможет, если только не напряжением огромных сил, содержать колонию в Мадрасе. Им просто будет нечего есть. Мы перекрываем не все, но многие пути доставки продовольствия. Зачем такой актив, который станет высасывать из страны огромные ресурсы без перспектив дать прибыль? — ответил премьер-министр.

— Да, да! Я читал в докладе. Там есть предложение начать переговоры с Францией, как только закончится война в Европе о покупке нами Мадраса. Правда, пока не понимаю, откуда на это найдутся деньги, — король пристально посмотрел на своего министра.

Георг прекрасно уже изучил Пелэма и знал, что тот никогда не предлагает проектов, которые непродуманные, уж, тем более, если на них нет финансов.

— Вот тут, мой король, интересная вырисовывается картина. Россия предлагает нам кредит! — Пелэм улыбнулся. — Тот бой у Датских проливов назван инцидентом и в знак того, что Россия не имеет враждебных отношений к нам, а хочет лишь торговли, русские и предложили поработать с их банком.

— Вы в своем уме? Они проявляют необычайную агрессию по отношению к нашему флоту и всей Англии, а мы у них будем брать деньги? Или не нужно отдавать? — взгляд монарха высказывал крайнюю заинтересованность в том ответе, который напрашивался.

— К сожалению, отдать нужно, — разочаровал Генри своего короля. — Однако, и тут все было продумано, Ваше Величество. Россия готова предложить нам три миллиона фунтов, при условии десяти процентов и на пять лет. Это более чем хорошие условия. Мы же можем предложить Франции не более пятисот тысяч, Мадрас более не стоит. Большая часть предложенного кредита по договоренности с русскими, пойдет на наши закупки в России товаров.

— Когда в условиях войны, Вы успели с ними договориться? — перебил король докладчика.

Действительно, это было весьма и весьма странно. Так себя в Европе пока никто не ведет. Или все же это нормально? Торговали же голландцы с Испанией и оружием и канатами с парусиной в то время, как и воевали с ней и даже костры инквизиции пылали на всей территории мятежной Голландии? И сами англичане, чего уж там, действовали по принципу: война-войной, а торговля по расписанию. Но русские? Они же такие прямые, вроде бы и не готовые на нелинейные решения. Однако, новый император весьма и весьма эксцентричный. Вена, которая уже была готова чуть ли не договариваться с Фридрихом, также делала намеки англичанам на совместные планы по усмирению России. Но ранее, сейчас же Австрия только и говорит о том, какие интересные приемы в русском посольстве.

— Ваше Величество, для меня так же было странным, когда к нашему шпиону в Киле, который никоем образом не демонстрировал свое подданство, подошли русские господа и предложили поговорить. И мне, как и некоторым членам вигов, русские предложения кажутся весьма и весьма привлекательными, — Пелэм открыл свою папку и подал королю одну из бумаг. — Вот Ваше Величество план, как из русских трех миллионов сделать четыре уже наших.

Король стал вчитываться в текст, изобилующий множеством цифр.

— Продавать русскую пеньку в североамериканские колонии? — задумчиво спросил король, но вопрос был самому себе. — Я вижу, Генри, что тут могут возникнуть две угрозы: первая — это то, что мы, разрешая колонистам строить для нас новые корабли, взращиваем в них опасные мысли о сепаратизме. Второе, что мы же и обрушаем экономическую ситуацию в колониях. Продавать им пеньку втридорога?

— Ваше Величество! Если разобраться, то русские канаты лучшие в мире, парусина в последние годы — выше всяческих похвал. Срок службы такелажа, собранного из русских материалов, увеличивается вдвое. Так что, по сути, переплата не столь выходит большой. У североамериканских колоний более нужного для их существования денег. Дадим некоторые послабления для их промышленности. Вместе с тем, у нас более тридцати тысяч солдат высвободятся после войны и пусть сами же колонисты их и кормят.

— И они же станут выполнять полицейские функции? — улыбнулся Георг. — Что ж, я одобряю такой подход. Мы получаем строительство флота, при этом не тратим денег. Но все же, какое Вы имеете мнение о предложении русских начать переговоры?

— Не хотелось бы, что мой король подумал обо мне, как о русском агенте, но я поддерживаю стремление к миру. Достаточно крови пролилось на полях сражений, — сказал Пелэм, вызывая улыбку короля.

— И это правильно, Генри, когда нужно Англии, тогда и повоевать можно, но шпагу вложить необходимо, когда для нашего государства война не выгодна! — сказал король, потом, будто опомнился, продолжил. — А как у нас дела в Канаде.

— Примерно так же, как и в Индии, Ваше Величество. Выгнать лягушек не получилось, но болото для их проживания стало сильно меньшим прежнего, — сказал Пелэм и не удержался от смеха, заражаясь весёлостью от короля.

— Это Вы славно подметили! — смеялся Георг, даже позабыв о своих болячках.

— Мы готовы разделить Квебек на две части, где большая будет за нами. Франция разрывает свои союзнические договоренности с индейцами, при этом мы можем немного, но помочь французам с продовольствием, — сообщил размытые пока позиции англичан в предстоящих переговорах.

— И они пойдут на это? — удивился король.

— Да, Ваше Величество, я в этом уверен. У Англии и Франции появляется много точек соприкосновения в будущей политической системе. Нам не нужен убийственный для Англии союз Фридриха и Петра, что весьма возможно из-за упертой позиции Австрии в вопросе Константинополя, — разъяснял политические расклады премьер-министр.

— Но русские покоряют Вену, там звучит все больше музыки из России, от этого молодого да раннего вундеркинда Петра. Вот, право слово, лучше бы он писал музыку, а не лез в политику! — Георг скривился, наверное нужно послать слугу за русским сливочным маслом.

Или попробовать натереть русское же подсолнечное масло?

— Да, Ваше Величество, русские покоряют общество в Вене. Австрийская газета даже напечатала в подробностях о подвигах русских солдат в битве при Кениггреце. Там было какое-то сумасшествие, когда русские пошли в лобовую атаку на неприступные фортификации пруссаков. Фридрих по этому поводу даже высказался: «Русские не солдаты, они звери, совладать с которыми тем сложнее, чем больше ты человек».

— Старина Фридрих любит говорить на публику. После битвы при Кёнигсберге он так же говорил: русских мало убить, их нужно еще повалить [действительное выражение Фридриха Прусского]. Но полно-те, давайте к делу, — Георг поежился на стуле.

Король уже хотел прилечь на кушетку, так ему легче пережидать болезненные неудобства.

— Я и партия, что мною возглавляется, просит Его Величество, соизволения на активизацию переговорного процесса. Предположительно, конференция может пройти в Аахене. Мы готовы пойти на соглашение, если за Пруссией сохранится в вассальной зависимости с элементами самоуправления Саксония. Богемия возвращается Австрии. Проблема Восточной Пруссии стоит во главе угла, но русские, как я думаю, готовы западную часть Восточной Пруссии отдать Фридриху, — докладывал Пелэм.

Король уже хотел было заканчивать разговор, но резануло то, что русские забирают не всю Восточную Пруссию, оставляя клочок земли и Фридриху.

— Вы подставляете Польшу? Пруссии нужна будет единая граница с теми жалкими территориями, что русские готовы упустить. И почему Петр хочет что-то отдавать Фридриху? — спросил король.

— Ваше Величество относительно польского вопроса, то, да, это придется сделать. Речь идет о средне и дальне срочных перспективах. Общая русско-прусская граница — это первый шаг к конфликту этих держав. Фридрих, несомненно усилится за счет Саксонии, он умеет выжимать все соки из своих территорий. У нас появится бульдог, которого, отпустив с повадка, станет возможным натравить на медведя, — ответил премьер-министр.

— Что-то сегодня Вы все чаще используете образность в докладе! Впрочем, это дает большее понимание ситуации. Польша, конечно, важна, но тут пусть французы думают, они больше заинтересованы. Нам же нужно еще решить, какой кусок отхватить от османского пирога, — Георг улыбнулся. — Ваша образность мышления заразительна.

— Я думаю, что Англии нужен Египет! — заявил Пелэм.

— Вы лелеете надежду когда-нибудь, но построить канал к Красное море? Это было бы, безусловно хорошо, если не русские, довлеющие над коммуникациями. Но лучше быть с Египтом, чем без него. Думаю, Петр пойдет на то, чтобы поделиться к французами Дамаском или Бейрутом с Ливаном. Уверен, что Палестину, царь-схизматик оставит себе, — размышлял король.

— Я так же думаю, Ваше Величество. При этом нам необходимо начинать плотно работать с персами. Вооружать их, обучать. Они должны быть сильно злыми на русских. Не следует забывать и о том осколке Османской империи, который, скорее всего, оставит Россия. Петр оказался не настолько глуп и недальновиден, чтобы взять под свою опеку всех турок. А жаль… Россия бы надорвалась кормить такую прорву людей, — премьер-министр дождался вымученного кивка, в знак согласия от своего короля и решил быстрее заканчивать разговор. — Мы должны работать над тем, чтобы одномоментно через семь-десять лет Российская империя столкнулась с персами, турками, шведами, Пруссией, вероятно, с Австрией. Мы с французами так же поучаствуем в веселье.

— Хорошо бы! Иначе Англии будет сложно с таким геополитическим соперником, — констатировал король, привставая, чтобы закончить аудиенцию.

Где же это русское масло?

* * *

Петербург

17 октября 1752

Я устал. Насколько же был утомителен последний месяц! Если раньше я думал, что вот, война, взятие Константинополя, первые решения, когда я стал соправителем и после императором — все это оказалось утомительным, обременительным и тяжелым трудом. Но последний месяц — это каторга. Если бы в моем штате присутствовал психолог, то обязательно бы зашел разговор о профессиональном выгорании. Но я старался! Делал все, что от меня требуется. Не предавался излишествам в питие, не ездил на охоту, не волочился за юбками, а работал.

Не легко дался указ о секуляризации церковных земель. Арсений Мацеевич, вдруг, скончался в объятиях монашки. О, Боже, я — чудовище! Этот священник действительно верил в то, что делал и был принципиальным. Такого бы себе в соратники. Но нет, если бы не был кардинально решен вопрос с архиепископом, то я бы получил мощную оппозицию в церкви. Здесь и до Раскола недалеко. Но, что сделано, то не вернуть, да и стань передо мной опять выбор, Раскол или смерть уже пожившего человека, я бы и сейчас выбрал второе. В иной истории Мацеевичу лишь немного не хватило до того, чтобы поднять свою паству на бунт. Его арест и низложение сделало из церковника мученика и добавило не одну каплю в чашу недоверия екатерининской властью. Может быть какие-то корешки от того дела также подкармливали дерево народного недовольства, что породило бунт Пугачева. Теперь имя Арсения Мацеевича оболгано, при том, что он не успел сказать свои главные резкие слова осуждения земельной реформы, направленной на церковные владения.

Нынче приходится думать, как и куда трудоустроить более, чем один миллион крестьян, которые выбиваются из выстраиваемой системы землепользования. Даже при минимальной механизации сельского хозяйства и лишь в зачаточном состоянии научного подхода такое количество крестьян, которые жили на отобранных у церкви землях, не нужно для того, чтобы поля не пустовали. Безусловно, можно поступить волею моей и сослать крестьян, к примеру, на юг Сибири. Даже в условиях войны, нынешнее государство потянет финансово подобный грандиозный проект. Но я был против подобной штурмовщины, тем более, что быстро конные механизированные станции организовать на всех землях, ранее бывших церковными, не получится.

Тут открывается, вернее, становится еще более актуальной, кадровая проблема. Школа управления, которая была открыта в Люберцах, абсолютно не отвечает количественной и качественной кадровой подготовке будущих управленцев. Существует бизнес-план по расширению школы управления и вообще переводе ее в Ярославль. Именно в этом городе также будет располагаться исследовательский институт, или как там его еще назовут, господина Роландера при деятельном участии и финансировании среднего из братьев Демидовых.

Так что проблему более, чем миллиона крестьянских душ придется решать в течение не менее трех лет, расселяя крестьян в Новороссию по мере появления все новых КМС.

Кроме того, месяц прошел в нескончаемых назначениях, множестве прошений о протекции от многих людей, стремящихся заполучить должность генерал-губернатора. Подобные собеседования порой утомляли больше, чем какая-либо другая работа.

После того, как стало известно о морском инциденте флотилии адмирала Спиридова. Я потребовал от кабинета министров нового бюджета с учетом серьезных подвижек в международной торговле. Россия должна была быть готова к тем недостачам, к которым приведет полное затухание торговых отношений с Англией. Читая предложения от многих и разных, якобы специалистов, у меня случился смех сквозь слезы. Были такие нелепые предложения, чуть ли не по вводу налога на воздух. Вместе с тем пару дельных подходов мною были отмечены, особенно предложения Петра Ивановича Рычкова.

Этот исследователь Урала, географ и вообще всесторонне развитый человек, не столько по образованию, сколько по складу ума и обширному кругозору, на удивление, высказывал понятие о рыночной экономике. Я потратил целый свой драгоценнейший день, только с одним перерывом на обед, для работы лишь с Петром Ивановичем. Что такое финансы, инфляция, частный и государственный сектор, плюсы и минусы протекционистской политики, обеспечение золотым запасом и производственными мощностями, валюты, роль повышения производительных сил, потребительская способность и увеличение производства товаров. Казалось, что весь курс макро- и микроэкономики, менеджмента, логистики и иных предметов экономического цикла были проговорены нами за один лишь день. А через неделю после этого разговора Петр Иванович Рычков абсолютно не из-за того, что являлся креатурой первого министра Нелидова, стал министром экономики и промышленного развития. Название министерства, конечно, не соответствовало времени, таким наименованием мы перепрыгивали через целый пласт развития научной мысли, но иначе, как ввести новые понятия, я поступить не мог. Теперь Рычков готовит объемный научный труд по данному направлению.

Нам очень и очень далеко до того момента, как будет подсчитана, например, потребительская способность населения, о многом можно лишь догадываться. Между тем, марафонец бежит более 42 километров, и не останавливается лишь потому, что знает, что через эти самые сорок два километра с лишним будет финиш, цветы и поздравления и всеобщие признание. Мы теперь знаем, в чем заключается цель, и путь в миллионы листов исписанной бумаги, в кучу нервов и всего сопутствующего, пройдем, так как куда именно идти уже известно.

Еще одно, что прибавило мне, образно говоря, седых волос, было следствие по итогам летней компании. И два человека, которые подверглись этому следствию были Суворов и генерал-поручик Броун. Несмотря на мой, даже немного пиетет, перед личностью Александра Васильевича, нельзя допускать, чтобы в армии офицеры любого уровня не исполняли приказы, даже, если они при этом смогли сделать что-нибудь полезное. В условиях сражения с грамотным и опытным противником даже успешная атака в одном месте, не согласованная с командованием, могла привести к общему поражению. Под Кенигсбергом в битве с Левальдом русские победили, Суворов взял позиции прусаков, но приказ не был исполнен, что привело к необходимости передислокации резервов, которые, в свою очередь, не были использованы при прорыве на главном направлении удара. Было подсчитано и выяснено, что подобное привело, пусть к незначительному, но все же увеличению русских потерь.

Я не стал с Суворовым слишком суров, но при этом места для каламбура и шуток точно не было. Однако, генерал-майор, получив звезду Героя Российской империи за Вторую битву под Кенигсбергом, при этом был понижен за несоблюдение приказа на один чин вновь став бригадиром. Было важно показать, что и любимчики могут быть осуждены, если они не соблюдают установленных правил, уж тем более ослушиваются приказов.

Что же касается ранее бывшего генерал-поручиком Юрия Юрьевича Брауна, то тут следствие привело к чуть ли не измене. Было установлено, что приказ Брауна на атаку в лоб на позиции прусаков был отдан по просьбе, либо давлению союзников. Данная атака русского корпуса преследовала лишь одну цель — своими бессмысленными, но героическими смертями, отвлечь прусаков и дать возможность австрийцам перегруппироваться, чтобы нанести удар во фланг. Были возможности дать приказ на отступление, но Броун посчитал это ненужным. Кроме того, генерал-поручик прислал прошение на мое имя о позволения перейти на службу к Марии-Терезии.

Пусть теперь переходит, разжалованный, без права ношения русского мундира и презираемый в обществе. Нужен такой вояка австрийцам? Пусть забирают! Но не должен солдат Российской империи, будь он хивинцем, дагестанцем, или даже, как Искандер, бывшим янычаром, своей кровью позволять иным побеждать.

Австрийцы тогда не проиграли сражение. Не так, чтобы разбили армию Кейта, но заставили прусского генерала отойти к самой Праге, а, после, и за богемскую столицу, заняв позиции на возвышенностях. Вот оттуда выбить пруссаков окажется еще более сложной задачей, нежели ранее.

Мария-Терезия запросила помощи, но через тайную дипломатию. Я не то, чтобы отказал, но, имея острое желание заканчивать войну после инцидента с Англией, предложил начать переговоры.

Три недели все молчали и чего-то выжидали, при этом активных боевых действий не велось. Только французы собирали новую армию и грозили всем и вся, что вот именно что в этот раз, они-то покажут. Однако все французские силы ретировались, как только Фридрих, вопреки всему, даже здравому смыслу, рванул к французской границе.

Тут и получилось подойти к Берлину. Нет, мои войска не вошли в город, который откупился, но Россия показала, что именно она сейчас решает, кому жить, а кому и помирать на поле ратном. Берлин отдал три миллиона серебром и даже не торговался относительно каких-то там ассигнаций или расписок. Только металл. При этом часть ремесленников, особенно оружейников, пусть не столицы Пруссии, но иных городов, исчезали, вернее, были вынуждены встать на путь смены подданства.

Все задачи в войне Россия выполнила, зачем же продолжать войну? Это имело бы смысл, если не было бы угрозы экономическому кризису. Без торговли с Англией, да и вообще нормальных торговых отношений, медленно, но моя империя станет уходить в пропасть, при всей внешней величественности.

— Ваше Величество! — вырвал меня из мыслительного процесса Илья.

— Просил не беспокоить! — с нотками раздражения сказал я.

— Прибыл Никита Иванович Панин! — сообщил секретарь.

Этого человека я ждал. На мирную конференцию, которая должна была пройти в Аахене нужен был изворотливый представитель. Посылать туда Нелидова я счет неправильным. Он слишком прямолинейный человек, пусть и такие качества в ряде случаев даже на пользу. Но тут нужно было извернуться и не потерять ни земли, ни союзников. В ближайшие годы я не хотел воевать. Пора было бы освоить те ресурсы, что добыты, прежде, чем чего-либо хотеть иного. Панин же имел отношения и в Швеции, где и был послом, в Пруссии, хорошие связи в Дании, во Франции. Нужна была альтернатива союзу с Австрией, желательно без каких-либо конкретных договоренностей, только чтобы австрийцы больше ценили то, что у них есть мы. Но главное — Кенигсберг российский и он не может стать предметом обсуждения.

— Ваше Императорское Величество! — в кабинет зашел невысокого роста, весьма улыбчивый мужчина, полноватый, как и многие в этом времени, но не толстый.

— Никита Иванович, Вы нужны мне, как и нашей России! — сказал пафосно я.

— Готов служить, Ваше Величество! — ответил один из организаторов государственного переворота и моего убийства.

Никакого влияния эта гадюка при дворе не получит, но не воспользоваться его дипломатическим талантом, я не мог. Пусть едет в Аахен, договаривается, устраивает приемы, подкупает кого надо, деньги дам.

— Итак, я повторю, — сказал я после уже двухчасового разговора. — Нам нужна Пруссия, как умеренно сильная держава. Ровно настолько сильная, чтобы Австрия была в напряжении. Саксония, думаю справедливый трофей Фридриха, но не Богемия. Против того, чтобы Швеция получила Померанию, я не стану возражать, но и не хотел бы, чтобы Россия отстаивала интересы северного соседа до последнего политического аргумента. Впрочем… у Вас будут исчерпывающие инструкции. Действуйте по ним!

Панин раскланялся, заверил, уверил, пообещал, ушел.

— Илья, Шешковский прибыл? — спросил я, после того, как вызвал секретаря.

Вызов Ильи был магическим — с помощью светового индикатора. Да, Рихнер сделал такой вот дейвайс, видимо, рассчитывая заполучить какую награду. Что ты! Это же лампочка светится, если перевернуть рубильник! Ха! Пришлось выписать некоторое дополнительное финансирование для исследователя электричества. Хотя, он повторил лишь то, что уже установлено в моих выездах в каретах. Но, личные средства есть, ущерба бюджету не будет, может в скором времени и селектор изобретет. Хотя вряд ли.

— Господин граф ожидает в приемной! — сообщил Илья.

— Проси! — сказал я.

— Ваше Императорское Величество! — в кабинет вошел глава Тайной канцелярии.

— Ну, Степан Иванович! Есть чем порадовать? — сказал я показывая рукой на стул.

— Простите, государь, но радости сведения не несут! — ответил Шешковский, присаживаясь.

— Степан Иванович, если у нас уже есть возможность получать важные данные из английского парламента, это уже отличнейшая новость сама по себе. Предупрежден — вооружен! — улыбнулся я.

Улыбка оказалась лишней, ибо те не весьма полные сведения, которые принес Шешковский, действительно заставляли сильно задуматься, как и внести коррективы в работе многих министерств.

Англичане, как сказали бы индейцы, выходили на тропу войны. Против нас воевать удумали. Позже, когда найдут других исполнителей, но воевать точно станут. Вопрос только в том, сколь долго продлится холодная фаза противостояния и когда начнется горячая.

У Шешковского, хотя почему у него, у меня, как правителя Российской империей, появился важный осведомитель из партии вигов в английском парламенте. Пойман был прелюбодей на горяченьком, любил, скотина, маленьких девочек, да и мальчиками не брезговал. Наши агенты работали в том числе и через бордели и там, оказалось, есть один особый клиент, с особыми вкусами. Жаль, что нет фотоаппарата, но и тех доказательств, что были собраны, хватило, кабы прижать сластолюбца к стенке. Ну а после дали ему денег, взяли бумагу о соглашении работать на русскую разведку, приложили печать этого господина к документу. Так что агент есть, правда такой, что придушил бы собственными руками. Но что поделать, если на кону огромная держава, где, волею… каких-то сил, я стал правителем.

В целом, ничего нового мы не узнали из того, что уже сами смогли предугадать, но направления нам были неизвестны. Так, отрадно было думать, что мои усилия в Австрии были оценены англичанами, которые считают, что русская «мягкая сила», как и уступки Марии-Терезии, особенно после личной беседы, смогут если не удержать австрийцев, то сильно усложнить англичанам с ними работу. Так что и нам следовало бы усилить свою работу с Австрией, чтобы в будущем иметь в лице Марии-Терезии если не союзника, то нейтрала.

— Что по сыну Марии? — спросил я.

— Карл Иосиф растет здоровым и умным мальчиком. В свои семь с половиной лет, уже свободно говорит на французском, изучает латынь и даже греческий, — начал докладывать Шешковский.

— Степан Иванович, мне нужно, чтобы ему сделали незаметно, хоть как, прививку от оспы! — перебил я главу Тайной канцелярии [Карл Иосиф умер от оспы в 16 лет].

— Простите, государь, пока такой возможности не предвидится, — повинился Шешковский.

— Я буду переписываться с Марией-Терезией о том, чтобы в следующем году мальчик посетил Россию. Тут и сделаете. Я хочу, чтобы Аннушка была счастлива с ним и тот полюбил Россию и выжил. А после, кто его знает, как сложится судьба старшего сына Марии-Терезии Иосифа, — сказал я, но не желая более продолжать тему, выбрал иное направление разговора. — Необходимо подготовить людей для работы по Персии и на Кавказе. Там не должно быть никаких бунтов, ну а персы наши враги и, скорее всего, уйдут под пяту к англичанам.

— Так и есть, Ваше Величество, уже обсуждалось количество серебра и офицеров, которые поедут в Персию, — ответил Шешковский.

— Хорошо, что Вы это понимаете, так что работайте. Я переговорю с господином Рычковым и посмотрим, сколь много денег мы сможем Вам еще дать. Хотя, Степан Иванович, Ваша служба обходится мне в кругленькую сумму и без увеличений. Пока Вы приносите мне подобные сведения, я готов платить, — я пристально посмотрел на Шешковского, чтобы убедится, что мой непрозрачный намек услышан и понят. — Как там Антуан справляется?

— Ваше Величество, уже три шпиона выявили таким образом, — похвастал Шешковский.

— Больше работайте обычными способами, не увлекайтесь спиритизмом, — посоветовал я и закончил на этом аудиенцию.

Потом у меня вновь был Рычков, который превращается в скрягу, у которого постоянно «нет денег». Этим он напоминает мне моего некогда сотрудника, который распоряжался моими же миллионами, но при этом, у него всегда не было денег даже для меня.

Была и встреча с князем Трубецким. Тут проблема складывалась иного характера: имели место быть какие-то волнения у башкир. Опять землю делят. Поговорили, выработали письмо, направили полк милиции, и такой уже есть, на места. Кочевники то одни, то другие, постоянно волновались, главное, чтобы Пугачев какой не отыскался. Однако, именно что Пугачев и не отыщется уже, Шешковский сделал нужное.

— Петр, пошли ужинать! — в кабинет вошла Екатерина.

— Сама приготовила, хозяюшка? — усмехнулся я.

— Лучше уже в монастырь, чем кухаркой! — усмехнулась Катя, но как-то без веселья.

— Петру Великому жена мундир штопала! А ты, когда возьмешься за нитку с иголкой? — продолжал я стебаться с жены.

— Лучше в монастырь! — вторила Екатерина.

— Тебе, так только в мужской! — сказал я и, не обращая внимание, на проявление актерского мастерства жены, которая попыталась изобразить обиду, направился в столовую.

Немного вина и общество округлившейся, умной, пусть и опасной, женщины, не повредит. Однако, оказалось, что у нас чуть ли не семейная идиллия — Анна с Павлом так же присутствовали на ужине.

Тяжелый день заканчивался легко. Так бы и с неделей, годом, всем временем, что мне даровано править. Пусть и тяжело, но с легкостью, хотелось бы и закончить свое правление. Дадут ли мне это?

Пролог

Аахен

10 февраля 1753 года

В комнате для переговоров находились представители стран, которые только что решили зачехлить свои пушки. Скорее всего, оружия замолкали ненадолго, чтобы еще больше создать оружия, обучить солдат, проанализировать применяемые тактики. Эта война, пусть и длилась год, но дала много пищи для размышлений, изменила конфигурацию европейской политики. И когда все будет переосмыслено, начнется новый виток противостояния, вероятно, еще более жестокого.

— Удачно, господа, что мы собрались тут, а наш русский коллега задерживается, — сказал Томас Пелэм-Холлс, руководитель английской делегации на Аахенской конференции.

— Безусловно, — отозвался прусский переговорщик, Подевильс.

Остальные промолчали. Уже были сказаны те слова, которые необходимо тщательно обдумать всем и не только делегациям на переговорах, но и монархам. Главный тезис: Россия наш общий враг!

Англия собирала тайную коалицию, расписывая необходимость «унять и остудить Петра». И это начало имело свои перспективы.

Австрия осталась обиженной, как показалось обществу этой страны. По мнению многих, Россия все же должна была обрушить свою мощь на Фридриха, добить того, освободить Саксонию и Силезию, может и вовсе, уничтожить Пруссию. Русская миссия в Вене работала и как могла нивелировала негативные последствия того, что русская армия не двинулась в Силезию, а, напротив, пошла на Берлин, и, словно ростовщики, взяла серебром за сохранение в целости столицы Пруссии. Однако в Вене уже формировалась прорусская партия, а освещаемые в прессе щедрые дары русских, создавали предпосылки для образа подданных Российской короны, как милосердных союзников. Держава Марии-Терезии приросла территориями, значительно большими, чем Саксония. Большая часть Валахии отошла Австрии, как и сербский город Белград с округой. Не получилось у русской дипломатии отстоять столицу Сербии.

Пруссия была же более чем довольна, понимая, что русская армия оставалась способна разгромить все государство. А так произошел обмен: Восточную Пруссию, и то не всю, разменяли на Саксонию и ряд польских территорий. Речь Посполитая уже обратилась к России с просьбой о защите, так как Август III не имел сил воевать в одиночку с Фридрихом. Русские отказали, ссылаясь на те препятствия, которые поляки чинят истинному курляндскому герцогу Эрнсту Бирону. И это несмотря на то, что на самом деле вальный Сейм только выразил в устной форме недовольство по поводу фактического отмежевания Курляндии в пользу России.

Французы, может и оставались недовольными, но уже тот факт, что война подходит к концу, радовал правительство Людовика. Франция знала, что еще полгода такой войны и не то, что она лишится колоний, но и наступит жесточайший внутриполитический кризис внутри государства. Впрочем, этот кризис и так нарастал, вызываемый поражениями французских войск.

Но Аахенский мирный договор подписан.

Собравшиеся, словно заговорщики, руководители делегаций, еще с полчаса возмущались, называя Россию виновницей всех европейских бед, не забывая переругиваться между собой. А после пришли к мнению, что стоит всем готовится к новой войне. Договорились кулуарно и о том, что семь лет в Европе будет тихо, чтобы экономики оправились, и было время для подготовки.

— Господа! Вы уже все тут! — воскликнул Никита Панин, входя в помещение.

— Только Вас и ждем, Никита Иванович, — на русский манер, с профессиональной улыбкой дипломата, сказал за всех Пелэм-Холлс.

— Да, господин Панин, Ваша речь на закрытии конференции была блестящей! — польстил русскому дипломату австрийский посланник Унтерфельдт.

— Спасибо, польщен! — ответил Панин и чуть поклонился, не забывая при этом держать на лице улыбку.

— Мы в восхищении, господин Панин, — решил сказать свое слово и Генрих фон Подевильс. — И Вы должны знать, что все мы, Ваши, господин Панин, верные друзья. И всегда готовы протянуть руку помощи.

Никита Иванович не был дураком и многое понял. Прежде всего, то, что эта самая «рука помощи» обещалась ему, Панину, но не России. Тут бы вспылить, проявить патриотизм, высказать о попрании чести русского посла. Но Никита Иванович промолчал. Кто его знает, может такая, лично ему обещанная, поддержка, еще и пригодится?

Конец Пятой книги.

Наградите автора лайком и донатом: https://author.today/work/304892

Content

Император

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Пролог