Лжец на троне 4. Возвеличить престол.

Предисловие

Предисловие.

Прошло уже более двух лет, как я попал в иное время. Гадать, что тому виной, или, напротив, чем я заслужил такое благо, нету смысла. Слишком много тут такого, чего понять и осмыслить человеку не суждено.

Сперва, пришлось мириться положением и просто бороться за свою жизнь. Играть в игру «пусть я умру, авось обратно перенесусь», не стал. Интуиция подсказывала, что смерть в этом мире будет конечной. По крайней мере, я не хотел проверять, так ли это. Я хотел жить не менее, чем жаждет жизни любой адекватный человек. Но жить достойно, а не гонимым всеми.

Персонаж, в который меня «внедрили», сложный и, будь у меня выбор, я ни за что не хотел становится Лжедмитрием. Но выбора не было. Да и ладно, если бы мое сознание перенеслось в тело рыжего низкорослого носителя бородавок в момент его въезда в Москву. Так нет же… в те события, в ходе которых в иной реальности Лжедмитрия убили. Просыпайся, тебя идут убивать! А тут рядом Марина Мнишек и она… так себе, на очень особенного любителя.

Бегство. Попытка хоть как-то закрепиться в этом мире, при этом ни одного верного человека рядом — вот что мне досталось. Был Басманов, не рядом, а около меня. И он, скорее, решал собственные задачи, чем являлся истинно преданным. Я смог не сразу, по крупицам, отдельным людям, но собрать тех, кто был готов рискнуть и пойти за мной. И чем больше таких людей появлялось, тем больше увеличивалось количество соратников. Еще бы — я же природный царь! Хотя это такие законы общественного развития, когда к большинству легче и выгоднее присоединиться.

Никто в этом времени не знает, что я Лжедмитрий. Да, догадываются. Кто-то и вором называет, но народ верит, что я и есть сын Ивана Грозного. А кто я на самом деле? Вот же проблемка — не знаю. Уже услышал несколько версий и все кажутся правдивыми, но правда же одна. Какая? Была бы память бывшего хозяина тела, так и ответил, но такой не имеем.

Я стремился вернуть трон, вне зависимости кто я есть. Только сидя в Кремле был шанс выжить, иначе буду либо гонимым, или же убьют. Возникали малодушные мысли бежать куда-нибудь в Америку. Но трусливые помыслы быстро выветривались ураганом решительности. И я добился того, чтобы вновь занять престол. Может потому это получилось, что Василий Шуйский еще не успел укрепиться на царском стуле, или же само наличие природного царя, меня, пусть и в изгнании, не позволяет крепко сесть на престол. И я смог вернуть свое.

Ну а далее остро встала необходимость прекращать Смуту. С севера шведы облизываются на русские земли, с запада — поляки и литвины никак не хотят оставлять свой шанс получить русские земли или вовсе, подчинить Россию. Не забываем о южных неспокойных соседях в лице крымских и ногайских орд. И что остается? Побрить голову и закинуть на ее ведро пепла? Или… сражаться, словом и делом доказывать свое право вести людей в бой и заниматься развитием страны. Заявления громкие — империя! Нужно соответствовать.

И… получилось. Не сказать, что легко, особенно первые сражения за право существовать русской державе, были кровавыми, и православная кровь обильно сдобрила сырую землю. Но мы учились, думали, тренировались, воспитывались. И вот, на берегу реки Угра я уже принимал капитуляцию польского короля Сигизмунда. А в это время Телятевский и Болотников, в компании с Ромодановским, били ногайские орды, стремящиеся совершить опустошительный набег на русские земли.

Но не только военные победы ведут государство к величию, нужны свершения и в экономике.

Англичане, традиционно, торгуют с нами, точно больше того, как это было в иной реальности. Голландцы заинтересовались далекой Россией. И есть же перспектива — Волжский торговый путь в Персию. Пусть шах Аббас и был не слишком приветлив к моему посольству, но и не так, чтобы отказал. А военные победы чаще всего заставляют задуматься соседей и сбить у них вредные мысли. Нам не так, чтобы много делить с персами, так почему бы не усиливать друг друга?

Кроме торговли, даже в первую очередь, нужно наладить производства. Продавать же нужно что-то и не только зерно или пушнину. И я стал внедрять мануфактуры. Был уверен, что вот, сейчас, как грибы после радиоактивного ливня, попрут… Не поперли. Со скрипом, сложностями, большими тратами, единично, но все же появились первые производства с ручным разделением труда. И далеко не всегда производство растет из-за добровольной инициативы людей. Приходилось и воровать специалистов, содержать их, по сути в рабстве, пусть и сытом, даже богатом. Иных, это я про Строгоновых, пришлось изрядно так напугать.

Но пусть скрепит и дребезжит машина, но она едет, так и с нашей промышленностью.

С сельским хозяйством похожая ситуация. Тут вообще крайне патриархальная система не желающая меняться. Трехполье было только у столицы, а далее… не редкость и подсечно-огневое хозяйство. Но моих, царских, земель много, так что наведем порядок на них, тогда займемся и остальными. А еще мед… много меда. Тут же не знают про пасеки! Даже плодовых садов почти нет! И картошки… но это прогнозируемо и нынче решаемо, как и по остальным культурам из «колумбового» списка.

Никаких сложностей с наукой с начала своего восшествия на престол, я не встретил. А какие сложности могут быть, если самой науки просто не существует? Не было и системы образования. О какой системе вообще речь, если ни одной школы?

Однако, как оказалось, мой предшественник Борис Годунов, задумывался о такой проблеме и даже отправлял недорослей за границу. Получилось некоторых из эти бывших студеозусов пристроить и начать обучение, по крайней мере, хоть кого-то. Есть, правда, у нас еще София Браге с мужем. Это очень деятельная особа женского пола. Именно этот фактор — принадлежность к прекрасной половине человечества — главная проблема женщины от науки. Ждем решения и от Иоганна Кеплера.

А еще — я женат и счастлив в браке, воспитываю дочку-красавицу.

Так что фундамент державы залили, теперь нужно возвести стены, да повыше!

Глава 1

Глава 1

Москва

13 июля 1608 года

Столица бурлила. Народная демократия, пусть она и в значительной степени бутафорская, показная, это все равно стихия. Нет, мы не скатились до охлократии [власть толпы] с криками и мордобоем для более деятельного аргументирования своей точки зрения. Однако, людские массы, прибывшие почти со всех уголков большой страны, увеличили вдвое население Москвы. И де не крики, а тихий разговор такого количества людей — это уже гром. Третий день шел Земский Собор.

По сути, мы принимали Конституцию, пусть она и называлась Соборным Уложением. Не может держава развиваться, если не поставить четкие цели ее развития. Народ, как и правящие элиты, должен принять вектор развития, одобрить его, почувствовать себя частью великого. Из этого, как мне кажется, строится патриотизм. Единая национальная идея и причастность к ней.

Наше государство добивалась великих успехов только тогда, когда была сильная идеология и всеобщая цель. Пусть это будет «Москва — Третий Рим» и резкий рост Московского Великого Княжества при Иване III Великом. Или же идея европейской империи при Петре Великом. Поздновато, когда общество уже имело признаки разложения, появилась идеология в трех словах: «Самодержавие, православие, народность» и будь она принята чуть ранее, вероятно имела бы более существенные последствия, но и тогда дала новый толчок к развитию. Нельзя не заметить и успехи Советского Союза, где идея «светлого будущего» двигала людей на подвиги, и страна из ямы выбралась на гору.

Да, позже идеологии себя изживали, по ряду причин, и правящие круги не могли быстро среагировать на изменения разочарования великими идеями. Однако, смена векторов развития, это всегда оглядка на достижения прошлого. Советская экономика в первый период своего существования ориентировалась на показатели 1913 года, российская сравнивала свое развитие с 1991 годом. Мне с чем сравнивать? Со временем Бориса Годунова, но до начала великого голода. Так вот, пока не дотягиваем, прежде всего по людям, а они главные. Но я хотел дать новую идею, чтобы уже через десять-пятнадцать лет Россия стала столь сильной державой, чтобы быть важным мировым игроком, но при этом не голодать самим.

Возможно, это наша особенность — героически решать проблемы, которые сами же для себя и создали. И я рассчитывал, что проблемы Смуты преодолены и с куда как меньшими последствиями, чем было в иной истории. Там Романовым пришлось работать десятилетиями, чтобы нивелироваться потери от Смутного времени.

Ну и Соборное Уложение — это система. Ранее я только чуть касался системообразующих вопросов, теперь же, когда уверился, что мой трон вполне себе крепкий, принялся за фундаментальную законотворческую работу.

Год. Целый год порядка двадцати человек, с привлечением многих бояр, разрабатывали почти сто страниц основного закона государства. Не знаю, как получилось организовать работу в иной реальности, в 1649 году, но нам пришлось серьезно и, порой очень скучно и методично, поработать. Формулировки… как же муторно было над ними подумать, чтобы уменьшить возможности для иносказательности и интерпретации.

А еще принятие Соборного Уложения приурочено к 620-тилетию Крещения Руси. Это часть идеологии. Будут отслужены молебны, произойдет раздача нуждающимся хлеба, выставятся на всеобщее обозрение некоторые иконы, ну и… картина «Крещение Руси» — одно из гениальнейших произведений некоторого, ранее итальянского, художника. Что интересно, картина написана не в столь депрессивном стеле или в темных тонах, что было присуще Караваджо ранее. Это яркое полотно, та самая светлая идея, которая ведет счастливых киевлян в реку для крещения. И пусть в реальности крещение было жестким или даже жестоким, сегодня это не важно, сейчас — это объединительная идея.

И вот через два дня праздник, а мы еще половину Уложения не обсудили и не утвердили. Хотя главные баталии были по поводу формулировок первого пункта.

Пункт I О державе Российской.

«Именовать державу Российскую Империей, допустимо и Царством, а государя — царем и государем-императором. Власть государя от Бога и священна. Царь заступник и отец своему народу, повинен ответ держать за дела свои перед Господом, яко истинному христианину быть поборником православия. Не может государь-император быть иноверцем».

Ну и так далее. Много, очень много всего. Сущность главного: Россия империя, государь православный, но запрета на иные веры нет никому, кроме самого государя и членов Боярской Думы. Хотя занимать иные должности нехристианам разрешены. Переход же из православия в иную конфессию запрещен, окромя случаев, когда девице царского рода потребно замуж выйти. И эти формулировки — величайшая битва с Гермогеном.

Я настаивал на том, что местные органы управления могут занимать лица-иноверцы, но патриарх требовал только православных. Вот как у калмыков назначить головой православного? Да и зачем? Наместником от царя — да, тут только православные, но с шовинистическим подходом мы только и добьемся того, что придется держать множественные гарнизоны в местах, где будут иноверцы. А расширяться приходится и на территории, которые не кишат православными. Нужно показывать свою гибкость создавать условия, когда быть православным элементарно выгодно, тогда и появятся всякие, условно «Урусовы». Но чинить запреты для иных конфессий — губительно. Терпеть восстания и набеги калмыков? А так они могут быть весьма полезными. Три тысячи тех же калмыков — это же решение проблемы с легкой конницей в сражении.

Вон, Юсуфовы, вполне себе существуют, даже весьма богатым селом Романово владеют и… мусульмане. А еще не было более жестоких воинов, чем в отряде Мурзы Иль, сына Юсуфа. Они, сами ногайцы по происхождению, но уничтожали ногайцев более остальных, не оставляя пленных даже для рабства.

Ну а что касается смены религии царевнами, так нельзя такой ресурс, как венценосные невесты, не использовать. Это так я, получается, подлец, и о своей же дочери, называя и ее «ресурсом». Но что ждало царевых дочерей при Романовых, в той истории, до Петра? Только монастырь. Ибо невместно выдавать царских дочерей за людей более низкого статуса, ну а заграницу не отдашь, потому как веру сменять нужно. Вот так-то. По мне лучше сменить веру и заиметь себе потенциальных союзников в той же Европе, чем законопатить свою дочь в монастырь. На этом наши мнения с Гермогеном разошлись, но я продавил, как исключительную меру и только по согласовании с патриархом. И в ход шли и аргументы и доводы, которые, заканчиваясь сменились и угрозами. Гермоген, продавливая некоторые уступки и для себя, шел на уступки.

Важнейшим в Соборном Уложении была система управления государством. Так, я вводил ряд Приказов, в сущности, министерств: Тайных дел, Иностранных дел, Сибирский Приказ, Мануфактурный, Торговый, Военный, Науки, способный перейти в Академию Наук, Лекарский, Рудознатческий, Сельского хозяйства, Развития южных земель и Приказ Царского двора. Пока двенадцать, но заявлять на всеуслышание, что еще будет Морской Приказ, тринадцатый, я решил преждевременным. Вначале нужен флот, а уже позже будем думать, как им управлять.

Каждый Приказ будет возглавляться своим Приказным боярином. Можно было дьяком назвать, но я хотел начать процесс размывания слова «боярин», как нанести еще один маленький, но удар по местничеству. Это с одной стороны, а с другой — повысить значимость своих министров. Каждый Приказной отвечает за свою работу передо мной и оценка простая: качество и количество. Дал сам 10 урожая — хвала тебе и слава, премия и награда. Это, если приказной боярин Сельского Приказа. Нашел серебро? Это для Рудознатческого — так же получи мое всяческое удовольствие. Поймал японского шпиона в Брянске?.. нет, это немного из другой эпохи. Но найду, как оценить и работу Тайного приказа.

Интересным представляется Приказ Царского двора, в который войдут двенадцать писарей и ряд иных должностей. Теперь создается тот самый двор. К примеру, появляется такой институт, как «невесты» — это то, что в европейских дворах называли «фрейлины», камердинер заменялся ключником, ну или ключницей, у нас это Ефросинья. Должности получали и командиры телохранителей — они официально становились «государевыми рындами», ну и распорядитель, а так же духовник и царский лекарь. Такой себе двор получался… патриархальный. Однако, и я не собирался устраивать «петровские ассамблеи» с пьянством и восхвалением Бахуса. А еще все должностные лица при дворе получают дворянство, если такового не имели ранее.

Соборное уложение также фиксирует разделение державы на воеводства и определяет функции воевод. Теперь они получают больше прав, но обязаны работать во всех тех направлениях, как и определены Приказы. И руду искать обязаны и мануфактуры открывать и торговлю вести. Есть успехи, реальное увеличение показателей? Успешный воевода! Нет?.. Внеплановая проверка и назначение царского соглядатая, который должен подсказать, в каком направлении развиваться. На воеводу государю, то есть мне, могут пожаловаться, но общественность. Напрямую я земства пока не ввожу, но в городах позволяю организовываться и спрашивать с воевод, которые должны рассказать о своей работе, но не отчитаться, последнее только перед государем. Получалось, что я требовал каждому воеводе найти своего «Козьму Минину», чтобы правильно и доступно доносить до людей идеологию государства, ну и озвучивать результаты работы.

Крепостное право… сложный был вопрос и, по сути, он отложен. Отмена права должна произойти через три года. Я пообещал, что новая система обработки земли даст возможность при меньшем количестве крестьян, получать большие, чем ранее, урожаи. Четверть земли при четырехполье и треть земли при трехполье, постоянно пустуют, земля отдыхает, потому и крестьян нужно меньше, так, по-дилетантски, я думаю.

При этом, между крестьянской семьей и помещиком заключается ряд, сроком от двух лет до семи, по которому, если все условия соблюдаются, крестьянин не имеет право уходить, или помещик выгнать работника. Люди… они нужны, а не сам факт закрепощения. Если будут люди, то крепостничество, в существующих реалиях, не так, чтобы сильно нужно.

И тут я выигрывал некоторое время. Три года крепостничества и никто никуда не побежит, так как в будущем маячит свобода. Это три года спокойствия, потому как восстания в этом времени во-многом соотносятся именно с положением крестьянства. Тот же Болотников в иной реальности, вел не только казаков, но и вчерашних крестьян, которые прибежали на Дон и оказались готовыми мстить за то, что их лишили привычной жизни, когда крестьянские семьи умирали с голоду. И сейчас таких восстаний не будет — это, как я думал, огромный успех и возможности.

Да, помещики, владельцы вотчин, оказывались недовольными. Боярской Думе, которая сохраняется, как главный совещательный орган, я объяснил с цифрами и примерами, что крепостничество не самый лучший вариант. Да, земли пустуют и нужно сохранить крестьян, чтобы те не убегали. Но убегали же потому, что был голод и от самого крепостничества. А еще так можно сильно понизить градус народного недовольства? Ну и… новые земли боярами обещал, на юге, с тем, чтобы они включались в общую систему обороны от набегов. Донские казаки было затребовали себе пустующие ногайские кочевья, но все эти земли были объявлены царскими и я собираюсь испомещать туда часть именно что дворян. Они могут стать мне существенной опорой.

Где взять людей, чтобы заселять южные украины? Ну частью мы и так забрали уже у Речи Посполитой. А настоящая ситуация чуть лучше, чем была в иной истории. Не случилось серьезной замятни Смуты, так что людишек больше, чем могло быть.

Что касается системы пользования землей, то в Соборном положении есть и об этом. Только те, кто использует трехполье и следует всем советам Сельского Приказа, могут рассчитывать на помощь государства при вероятном голоде. И этот пункт я вдалбливал народу, как страшилку. Никакого зерна из своих хранилищ не дам, если не будет трехполья, и налажена практика сохранения урожая. А так же не менее десятой части посевных земель уже через три года должна занимать «огороднина»: картофель, фасоль и далее по списку. Для Астраханского воеводства и южных украин — подсолнечник и кукуруза. Правда подсолнух пока никакой, но попробуем на следующий год посадить только крупные семена, может тогда хоть что-то получим для масла. Кукуруза северного климата, даже тульского, не выдерживает, а вот где-нибудь на Донбассе вполне и только там, да у Астрахани, можем пробовать сажать кукурузу. В будущем от чего-то эта культура вполне удачно росла и на севере, но не сейчас.

В военной доктрине, что так же прописано в Уложении, Россия не может допускать и всячески бороться с набегами на ее земли. Рабства в державе для подданных нет, как нельзя допускать в отношении православных и в иных державах. Это намек, жирный такой, на поведение Крымского ханства. Новой засечной черте быть! Уже начали строить, благо нашли маломальский выход в виде опорных пунктов «звездных крепостей».

— На сегодня все! — усталым голосом объявлял Козьма Минин. — Завтра до полудня будет газета «Правда», там и все изменения прочитаете!

Народ начал расходиться с Лобного места. Я внутренне выдохнул. Тяжело, все это очень тяжело. Дни стоят жаркие, а я, отнюдь, не в шортах с майкой. Даже обрезанный кафтан, из облегчённой ткани, который я предпочитают иному — это очень тяжело А еще и кираса. Только за сегодняшний день я потерял не менее двух килограммов через выделение пота. Но дресс-код перед людьми Собора строгий.

— Козьма, на завтра еще много чего принимать? — спросил я, ощущая острое желание услышать, что уже закончили.

— Об лекарском укладе, об ученическом укладе и месте приходских школ, о поверстании в воины государевы, — стал перечислять Козьма Минич и мне хотелось закричать в отчаянии.

— Государь, а ты прими завтра польского посла Яна Сапегу, общество поймет, мы и сами примем, — посоветовал Минин.

Нет, раз затеял, то нужно держать марку. Ну а что касается польского посла, то его необходимо еще помурыжить. Приехал он менять условия мирного договора! Пусть поволнуется. После приму, не хочу я серьезной замятни с поляками… пока не хочу.

— Подзови, Козьма, мне князя Пожарского. Нешта его не было видно, — повелел я.

Вот опять же, условности. Мне нельзя, невместно, самому идти к князю, даже, если мне очень хотелось бы пройтись и размять затёкшие ноги. Так что буду ждать князя. Или лучше было бы принять его в Кремле? Хорошая мысля, приходит опосля! Ладно, промаринуюсь еще на жаре.

— Звал, государь-император? — прибыл Пожарский.

Я все еще сидел на троне на Лобном месте и жадно пил холодный, и где только так охладили, ржаной квас.

— Отчего тебя не было сегодня на обсуждении? Твой государь тут, терпит жару, с народом беседы ведет, а тебя нет, — упрекал я стольного воеводу.

Пожарский был назначен ответственным за материальное обеспечение Москвы в период Земского Собора. Нельзя было допустить дефицита продуктов, как и разных товаров. Люди приехали в столицу с деньгами, зачастую, собирали делегатов целыми общинами, чтобы они не посрамили регион, потому была возможность и заработать на этом, предлагая товары. На Захарии Ляпунове было обеспечение безопасности и вычищение Москвы от понаехавших разбойников, так что Пожарскому облегчили задачи, а он фрондирует свои обязанности.

— Прости, государь, разбирался с происшествием… — князь замялся. — Владимирская дорога перекрыта разбойниками и их более тысячи. Посылал уже две сотни конных… разбили воинов. Многие товары и продукты перехвачены татями.

— Как имя предводителя того? Разбойников? — я начал что-то припоминать из истории… Сольский, Сельский…

— Удалось взять десяток татей, сказывают, что это некий беглый крестьянин Сальский, — отвечал стольный воевода [разбойники Сальского в РИ в это время была существенной угрозой для Василия Шуйского. Разбойникам получалось перекрывать целые дороги и дважды разбить царские отряды].

— Кого ты посылал разбить татей? — мне стало интересно, так как кое-что вспомнилось.

— Сукина, государь! — виновато отвечал Пожарский.

Я не стал корить, упрекать, сведения подкинули мне пищи для размышлений. История же уже пошла по иному пути, даже сильно по иному. А вот такие персонажи, как Сальский, которые я считал неотъемлемым продуктом периода Смуты, все равно появляются. Так что? История, или назовем это «мирозданием», стремится вернуть события в нужное русло?

Да, нет же, перегрелся я на солнце. Ищу мистическое и сам себе объясняю то, чего нет, или что только в моей воспаленной фантазии. Но Сукин… этот же дворянин и был тем, кого первым разбил Сальский в иной истории.

— Отчего ты Сукина посылал? — спросил я, все равно не отпускало сомнение.

— Так…- Пожарский задумался. — Сам он вызвался. Хочет он показать себя… хотел.

— Обратись к Захарию! У него есть силы в Москве. Токмо сперва объяви, что государь помилует и сошлет в Сибирь, коли сами сдадутся. Нет… на колья усажу! — последние слова я сказал с металлом в голосе.

— Людям завтра на Соборе обскажу об том, тогда обязательно тати прознают, — вполне резонно решил Пожарский.

Заслушав доклад о работе, той, что кроме отлова разбойников, я устремился домой.

Пока мой дом Кремль, но на Воробьевых горах строится новый дворец-крепость. Меня все-таки убедили, что ситуация такова, что нельзя пока дворцы отстраивать с единственным хлипким забором, но место жительство государя должно быть крепостью. Я же хотел построить что-то вроде Зимнего, но это невозможно. Трое итальянских архитекторов, пусть и были выразителями барокко, но как-то далековато они оказывались в своих решениях до того стиля, что назывался «елизаветинским». Вместе с тем, пусть дворец и будет окружен рвом но все-таки по плану и внутренний дворик будет, и лепнина и шпили. Когда я посмотрел на проект, то вспомнил экскурсию в белорусский Несвиж, где весь старый город и, прежде всего, замок, выстроены с барочном стиле. Вот нечто такое будет и у меня.

Ну не нравится мне в Кремле. Там работать можно, устраивать заседания Боярской Думы, но не жить. Говорят, что не место красит человека, а человек место. Может и так, но Кремль — это застывшее время, это история, а мы движемся дальше. Ну и… честолюбие, наверное, обуревает, так как хотелось оставить после себя и архитектурные памятники. Государь, если он стоящий, оставляет память и в камне. Иван III такие памятники оставил, вот и я хочу.

— Умаялся? — спросила Ксения, встречавшая меня прямо у Спасских ворот Кремля.

— Жарко, дождя хочу, помыться, — сказал я, стараясь отстраниться от жены.

Нет, за год наши отношения не претерпели изменений, если только не в лучшую сторону, хотя бывают и ссоры, но куда же без них. Ксеня родила мне сына! Наследника! Да и в остальном: опора и поддержка. Не было бы предубеждений в обществе, так назначил именно ее Головой Лекарского Приказа. Уже есть лекарская школа, есть школа повитух, две аптеки в Москве. И многое из этого имеет частичку сил и даже души Ксении Борисовны.

— Что случилось? — обиженно спросила Ксеня.

— Ты о чем? — недоумевал я, направляясь пешком к мыльне.

— Словно хворая я, сторонишься. Ты что, обиду таешь, что не пришла ночью? Так Ваня плакал. Прости! — Ксения понурила голову.

— Что ты говоришь? — я усмехнулся. — Воняет от меня, как от… сильно воняет. Вот дождь приму… а приходи в мыльню!

Ксения ободрилась. У нее послеродовая депрессия, как сказали бы в мире, из которого мое сознание перенеслось. Жене стало казаться, что она подурнела, что, видите ли, кое-где кожа висит. Ну а как она висеть то не будет, если недавно рожала, да после не занималась физическими упражнениями? Знает уже, что мне в женщинах нравится подтянутый живот. Но это же мои хотелки. И я принимаю ее такой, какая есть. А есть она вполне даже ничего. А как для меня, с сознанием уже далеко не молодого мужика, так вообще молодая и цветущая.

А дождем мы называем душ. Отчего-то слово «душ» ну никак не прижилось. А вот «постоять под дождиком» — быстро вошло в обиход. Устроить летний дождь не представляло труда, сама погода прогреет воду. Но есть мысли и о горячей воде в кране зимой.

— Приду в мыльню, но помоюсь отдельно. Ты холодной водой только и омываешься, — сказала повеселевшая Ксеня. — А придем на свадьбу к Караваджаву?

— Вот говорил же, чтобы записали Караваджо, как Каравадова, а то — это «ж». Сложная фамилия получается. Но к Мишке придем, конечно. Сколько мне стоило трудов, чтобы их обвенчали? И чтобы не появится на свадьбе? — я улыбнулся и взял за руку свою супружницу.

Да чего уж там? Прижал ее к себе и поцеловал. Разве запах мужа может быть противным? Такой может, но мы все равно мыться идем… и не только.

Караваджо женится. Принял православие и женится. Все-таки женщины — это главная и сила и слабость мужчины. Лукерья завоевала сердце художника. Насколько долго? Посмотрим, но, как мне докладывали, у бывшего Микеланджело, а ныне, Михаила Фермовича появилась-таки еще одна женщина, которую он обожает и уже написал небольшой ее портрет. Ну, как женщина, — девочка, что родилась полтора месяца назад, их дочь с Лукерией. Пришлось мне лично разговаривать с Гермогеном, чтобы тот прекращал артачиться по поводу рожденной в блуде девочки, а обвенчал новоиспеченного православного.

При этом я видел, что патриарх Гермоген, избранный только полгода назад, несколько лукавит, он-таки ищет повод, чтобы зацепить меня и немножечко выторговать для Церкви поблажки. Пока он торгуется за вполне правильные вещи. Например, субсидии из казны для содержания новых братских школ в крупных русских городах, или деньги для организации приходских школ в бедных приходах. И я готов идти на подобные уступки. Переезд Могилевской, Слуцкой, частично и Киевской братских школ в Москву, Нижний Новгород и Тулу потребовал немало средств. И возложить все расходы на Церковь и местных воевод я бы не решился, уж больно щекотлив был этот момент, и хотелось бы сразу создать условия для переезда наиболее благоприятные и заведомо лучшие, чем были до того.

Киев пока и наш, и не наш. Город мы заняли по итогам соглашения с королем Сигизмундом, но Сейм никак не хочет договор ратифицировать. При этом я даже был готов заплатить за Киев, как это сделал Алексей Михайлович по условиям Вечного мира 1686 года. Но польская шляхта живет в каком-то своем мирке, и такого понятия, как «реал политик» не имеет. Сидят в Люблине, да все орут «не позволям!», якобы они готовы только на то, чтобы отдать нам Велиж и Мстиславль. Последний мы даже и не просили. Но шляхта это считает более, чем справедливым. Ничего, я отправил Болотникова с казачками, пусть подергают Вишневецких. Возможно, он уже это и делает, так как перед очередными говорильнями с поляками я хотел бы иметь более сильную переговорную позицию. В августе я приму Яна Сапег, будему поляков склонять.

Шведы подводят. Мы им даже передали немного провизии, пороха, а они как сели в Полоцке, так и не хотят оттуда выходить. Витебск у них польный гетман Жолкевский с отрядами шляхты Рожинского отбили, и Делагарди ждет, что поляки решаться на осаду Полоцка. Но чем королю осаждать достаточно большой город, если обороняющихся заведомо больше? Но почему шведы не продолжают экспансию? Я на это рассчитывал. Но, видимо, был просчитал и те же шведы сейчас сами не знают, как им выйти из сложившегося положения, чтобы не дать нам усилиться и играть выгодную посредническую роль.

* * *

Бахчисарай

18 июля 1608 года

Двадцать первый хан Крыма молил Аллаха, чтобы тот направил на истинно верный путь. Девятнадцатилетний Тохтамыш не был готов к тому, чтобы стать крымским ханом. Слишком рано умер его отец Газы Герай. Но черная смерть не щадит никого, и Аллах решил забрать мудрого крымского хана, оставляя путающегося в своих мыслях приемника. И все повалилось. Слишком мало было самостоятельности у Тохтамыша, жившего в тени своего отца, что решительно сесть на ханский стул.

В прошлом году, когда еще не было вестей о смерти отца, но в Кабарде уже были те, кто оплакивал великого хана, нашедшего смерть от болезни на Кабардинской земле, случилось так, что Тохтамышу пришлось самостоятельно принимать решения. Калга собирал воинов, чтобы изничтожить безрассудных гяуров, которые называют себя казаками. Но битва случилась без Тохтамыша

Многие татарские воины пали храброй смертью в сражении у Перекопа. Нельзя сказать, что крымские нукеры проиграли сражение. Много и казаков полегло в том сражении, но до того чубатые гяуры протиснулись у Перекопской крепости и разорили, убивая всех, четырнадцать татарских селений. Тохтамыш горел желанием отомстить, да у него и сил хватало для этого, но огромный ворох проблем свалился на плечи молодого парня, привыкшего жить решениями своего отца.

После того, как русские разгромили ногаев, немалое количество остатков, фактически уничтоженного народа, устремилось в Крым. Были бы это молодые воины, но большинством прибывших оказались женщины и дети. И на рабский рынок их отсылать неправильно ибо единоверцы, да и дружны были с крымцами, и кормить накладно.

Но не это — самая главная проблема. Падишах султан османов Ахмед Первый отказал в одобрении назначения Тохтамыша. Мало того, этот предатель Селямед, будучи в Константинополе, подговорил султана, и падишах объявил, что признает крымским ханом кого угодно, но только не Тохтамыша. Отец Гази умел отказать султану и вел свою политику, скорее, как союзник, но не как султанский раб. Между тем, Гази посылал немалое количество воинов для того, чтобы решить проблемы самого султана. Крымские воины воюют далеко от своих границ, в Анатолии, где подняли восстание племена джеллали. Крымский хан ранее резонно указывал на то, что у воинов Крыма достаточно задач и в ханстве, чтобы отправляться далеко на юг.

— Сефер, мы оба с тобой молоды и приняли державу в сложный момент. Посоветуй мне, что делать, ты же мой калга, — вопрошал хан Тохтамыш у своего младшего брата.

— Брат, великий хан, бегут от нас иные мудрые люди, и все их дороги пересекаются у ворот дворца падишаха османского.

— Так что, ты мне советуешь идти на поклон тому, кто готов меня унизить? Этого добивался наш отец? Или ты не понимаешь, что нас просто убьют? Он не оставит меня ханом, — сокрушался Тохтамыш.

— Султан своими руками не осмелится.

— Не хочу я ехать. Рабом быть не хочу. Ты понимаешь, брат, что турецкие янычары придут в наши города, что они обложат своими крепостями всю нашу землю. За это боролся наш отец? — отвечал Тохтамыш и вдруг встрепенулся. — Как думаешь, отчего московским гяурам удалось так легко разбить ногаев? Ранее я думал, что ногайские воины сильные и умелые.

— А ты спроси кого из русских. Посол их уехал да оставил в Бахчисарае слугу своего, — предложил Сефер.

Через три дня во дворце великого хана стоял в низком поклоне молодой, но далеко не глупый, подьячий Козьма Лавров [персонаж реальный, но оказался подьячим в Крыму значительно позже описываемого периода, но фамилия весьма интересная]. Тохтамыша слегка передернула ситуация, что русский нарушил протокол и не приполз к хану на коленях с опущенной головой. Так кланяться, как это сделал чуть ли не ровесник самого хана, мог только полномочный посол русского царя.

«Может, он и посол, тогда московиты меня не уважают, коли такого молодого прислали, и не уведомили меня» — подумал Тохтамыш, но не изменил степень суровости своего вида, действуя по принципу, если не хочешь неловких и компрометирующих ответов, не задавай сложных вопросов.

— Представься Великому! — потребовал один из распорядителей дворцами Великого хана.

— Подьячий Козьма Лавров, великий, и полномочия мои малы. Пока государь московский, император российский, решает, кого послать к тебе, Великий хан, в посольство, я остаюсь и представляю волю государя моего, но принимать решения я не могу, лишь быстрее передать твои, великий, — ответил Лавров и стал ждать для себя самого страшного за упоминание титула «император».

Крымский хан прекрасно понимал значение слова «император». Понимал он и другое, что номинально, но Московское царство — вассал крымского. А как еще назвать государство, которое платит другой державе дань? Вопрос только: платил ли? Три года, как Москва не присылает, так называемые «поминки». Это уже большие деньги, в современных условиях — чуть меньше не треть всего наполнения казны Крымского ханства, особенно после того, как последний набег на Речь Посполитую оказался весьма спорным, можно сказать, что и неудачным.

— А, что московит? Помнят ли в Москве имя такое, как Тохтамыш? — ухмыльнулся Великий хан [тут хан намекает на то, в 1382 году хан Тохтамыш сжег Москву].

— Я знаю, великий, что в битве на, и без того славной реке Угре, где был разгромлен польский король, государь вспоминал о подвигах предков, — остроумно ответил Лавров [подьячий намекает на стояние на реке Угра, которое считается окончанием монгольского ига. Пусть тогда Крым и был, скорее союзником Москвы, но отсылка к эпизоду могла ударить по честолюбию Тохтамыша].

«На Угре гяурам проиграл хан Ахмед, в Константинополе так же сидит Ахмед. Оба неудачники. Мне бы ресурсы османов…» — подумал Тохтамыш, но в слух говорил иное.

— Передай своему правителю, что ему не следует забывать, как полыхают в пожарах дома в Москве, когда грозное ханское воинство подходит к стенам вашей столицы! — говорил Тохтамыш громогласно, чтобы присутствующие при разговоре запомнили слова хана.

«А тебе, пес, стоило бы вспомнить битву при Молодях, после которой твое разгромленное воинство бежало» — подумал Лавров, но, естественно, не стал подобное озвучивать и без того сказал многое, за что могут прямо здесь лишить жизни.

— А еще, я требую от московитов-руси, чтобы дань была выплачена в полном объеме. Половиной серебром, половиной — пушками, белым оружием, что вы забрали у ногаев и порохом. Пятьдесят пушек! — хан торжественно закончил свой спич и, не дожидаясь ответа, отправился прочь.

Уже в соседней комнате Тохтамыш обратился к своему брату:

— Что думаешь, Сефир?

— Если у нас будет много пушек, а с имеющимися, их достаточно, и, если получится обучить топчу-пушкарей… Султан сильно заволнуется. А ты проявишь благоразумие и пришлешь богатые дары. Он их примет и все будет хорошо, как при нашем отце ранее, — задумчиво говорил калга ханства.

Сефир был молод, всего семнадцать лет, однако он обладал большим умом, чаше предпочитая не воинские занятия, а книги и изучение премудростей многих восточных стран.

Между тем, молодой поросли правителей Крымского ханства не хватало опыта. Нужно поговорить со своими союзниками или врагами, понять, какие они люди и на что способны, проанализировать информацию, которая поступала бы с разных источников. Узнай Тохтамыш лучше российского императора, как и итоги прошлогодних военных компаний, то решение взять поминки с России могло быть сильно скорректировано.

— Мы будем готовить поход? — спросил Сефир.

— Из всего сказанного так и есть, поход за ясырем к московитам нужен, но в этом году уже поздно. Пока соберем всех воинов, уже будет осень и земля станет непроходимой грязью, да и холод придет. Но в следующем году… — Тохтамыш потер ладони.

Глава 2

Глава 2

Константинополь (Стамбул)

22 июля 1608 год

Падишах, султан Османской империи Ахмед I расслаблялся в объятьях той, кого он нарек «Кесем», то есть «любимая». Строптивая наложница, что сводила с ума молодого правителя, ждала своего часа и рассчитывала, что он настал. Да, оставалась главная жена султана Махфируз, но та сильно подурнела после двух родов, да и была глупа. Жена теряла свое главное преимущество — милую мордашку и великолепное тело, а более, как оказывалось, у нее достоинств и не было.

Иное дело Кесем, которая оставалась красивой, своенравной, женщиной, той, что так напоминала Ахмеду властолюбивую и, казалось, всемогущую, бабушку. А еще Кесем умела договариваться и привлекать на свою сторону людей. Вот и новый визирь Куюджу Мурад-паша дружен с наложницей султана.

— Господин! Визирь писал тебе из Анатолии? — проворковала наложница, поглаживая спину утомленного любовью султана.

Она знала, что в таком удовлетворенном состоянии, когда кончики нежных пальцев гладят господина в нужных местах, султан готов говорить и рассказывать все, не таясь. И Кесем умела и выведать информацию и, что еще важнее — воспользоваться ею. Это благодаря ей Мурад-паша оказался в нужном месте и в нужное время, да еще и сказал то, чего более остального жаждал услышать султан. Вот и появился новый визирь, который лично признателен пока всего-то одной из наложниц, но с которой господин встречается чаще остальных жительниц гарема.

— Да, он обещает разгромить мятежников и сообщает, что уже один из главарей презренных бунтарей дал мне клятву верности. Мне его методы не нравятся. Он жжет селения и уничтожает моих подданных, пусть те и оступились. Но в Анатолии был же голод и чиновники крали все дотации, которые поступали в регион, — рассказывал Ахмед [в РИ султан фактически признал свою неправоту перед восставшими, объявив, после жестких мер визиря, амнистию и отправляя помощь. Не совсем типичное поведение для султанов того времени, что, скорее говорит о слабости].

Кесем приняла к вниманию слова господина и решила отписаться визирю, чтобы Мурад-паша придумал, как показать себя не только карателем, но и милосердным. Пусть это будет мелочно, к примеру, спасти и облагодетельствовать всего одну деревушку. Но Кесем знала, что событие, даже и незначительное, может стать величайшим. Все зависит от того, как о событии говорить.

Этот султан был слишком мягкотелым. Вернее не так, он хочет быть милостивым, но, когда сталкивается с предательством и с тем, что его милости в итоге приводят к еще большим жертвам, правитель становится и сам излишне жесток. Слабые люди у власти порой именно жестокостью компенсируют свои страхи.

— Скажи, возлюбленный мой господин, а как получается, что на севере твоей державы зреет новый бунт? — спросила Кесем и стала целовать Ахмеда, лишь чуточку прикасаясь губами к коже спины, при этом изящно изгибаясь своим ухоженным, гибким и чувственным телом.

Вопрос был весьма опасный. Султану не нравится слушать о проблемах, если еще не найдено их решение. В Анатолии решение принято и уже состоялись две стычки с повстанцами, в которых несколько отрядов бунтарей были уничтожены. Но Крым… умерший хан Гази выказывал слишком много сепаратизма, почувствовав, что власть султанов незначительно, но пошатнулась. Не той силы нынче были падишахи, хотя говорить о каком-либо упадке государства нельзя. Только зверь чует, когда вожак начинает сдавать позиции. И тогда любой самец может испытать судьбу, бросая вызов.

— Ты же не про Крым, а про руси? Московиты… да, они вынырнули из неоткуда. Мне уже говорят, что персидский разбойник Аббас готовит посольство в Москву. В прошлой большой войне с Персией Аббас не проиграл только потому, что получил сто русских пушек. Что если русские продолжат продавать свое оружие персам? Или пошлют свое войско? У русских много воинов. Для того и есть Крымское ханство, чтобы сдерживать Московию и Польшу, — султан возмущался, но с ленцой.

Кесем знала, как добиться состояния у своего господина, при котором он не способен на сильную эмоцию. Вот только такое продолжаться долго не могло, скоро нужно вновь перейти к активному проявлению любви, после чего султан на пару дней охладеет к плотским утехам. Так что нужно выжать из ситуации по максимуму.

— Нового хана Тохтамыша нужно менять, господин! — сказала женщина, разворачивая Ахмеда на спину и начиная целовать его в шею.

— Ты о Селямете? Он и его свита обходятся мне не дешево, но я уже объявил о том, что не признаю Тохтамыша ханом, — с придыханием, наслаждаясь ласками Кесем, говорил султан.

Селямет, дядя непризнанного крымского хана Тохтамыша, договорился с Кесем, или, скорее, она с ним. Это благодаря наложнице дядя того, кто по наследственному праву и должен оставаться ханом, был вопреки всему провозглашен султаном правителем Крымского ханства. Но Селямету от Ахмеда нужно не только это, не простое признание, а войска, финансовая и более деятельная политическая поддержка.

— Ты окажешь ему помощь? Янычар направить, или прекратить торговлю с Крымом. Все равно рабы в последние годы мало поступают на рабские рынки, — ворковала Кесем, заменяя поцелуи работой своих нежных, но все более шаловливых ручек.

— Ух… — наслаждался султан. — Помогу…

— Мой господин. Появляется еще один игрок. Московия заявляет о себе. Если они начнут торговать с персами, то усилятся твои враги. Пошли Селямета с войском в Крым. Много воинов не надо, в ханстве немало тех, кто примет нового правителя, тем более, лояльного тебе, — Кесем принялась целовать своего господина, медленно, одаривая нежными поцелуями, спускаясь к животу правителя османов.

— С московитами нужно сперва поговорить. Я бы и с Тохтамышем поговорил… а-а… — Кесем не давала договорить своему господину, прикасаясь к самым интимным местам Османской империи.

*………….*…………*

Москва

16 августа 1608 года

Сегодня у меня день сложный, полон встреч, которые, вероятно, будут не простыми. Наверное, все-таки одна из запланированных аудиенций наиболее сложная. Уже давно прибыло польское посольство. Я-то думал, что для того, чтобы наконец сообщить о ратификации так называемого Смоленского договора, но нет, меня решили продавливать. Ничего, силенок не хватит, но я-то знаю, как проходили консультации польского посла Яна Сапеги с Главой Приказа Иностранных Дел Семеном Васильевичем Головиным. Я первоначально поставил задачу перед своим боярином, чтобы он как можно больше измотал польское посольство. Вот, и изматывали друг друга Сапега и Головин. Ян оказался также не лыком шит, и стержень в своем характере имел.

Ну, а мне останется, после всех разговоров, либо указать на дверь Яну Сапеге, либо все-таки дать указания для составления мирного договора. Хотя договор уже давно составлен. Ну как иметь дело с таким соседом? Договорились с Сигизмундом, я уже повелел вводить наши войска в Киев и Велиж, оставить Могилев. А тут Сейм и говорильня. Шведы подгадили, прекратив активные действия, того и гляди на переговоры пойдут.

И я даже сложно спал, в преддверии переговоров. Но с самого утра прибыл Гермоген. У меня с ним складываются сложные отношения. Еще не было ни одного вопроса, чтобы патриарх засучив рукава побежал исполнять, до того не поспорив со мной. Но, что не отнять у Гермогена, так то, что он никогда не сидит без дела, и, если мы о чем-то договорились, то я могу забыть о деле и оставаться уверенным, что будут приложены всевозможные усилия для решения проблемы.

— Владыка, что ж тебе не спится? С первым петухом уже у моих покоев. Государь я, али как? Поспать могу? — говорил я и непроизвольно зевал.

— Сам говорил же ж, государь, что работать нужно, а сон — сие зря потраченное время, — произнес Гермоген и покосился на диван в моем кабинете.

— Да, но солнце даже не взошло. Садись, владыка, в ногах правды нет! — сказал я, будучи осведомленным, что у патриарха подагра и периодически побаливают ноги.

Говорили ему лекари, кабы в мясоеды не сильно налегал на мясо, особенно переперченное. Но, куда ж там, его ж молитва лечит. Ну а попить мочегонного, тем более на основе травки… нет, молитва и все тут. Ну да леший с ним.

— В ночи прибыл ко мне человек, которого по уговору с тобой я посылал к Александрийскому и Иерусалимскому патриархам. Как же мне спать-то лечь, коли новости такие, — глаза Гермогена сверкнули неподдельной радостью, даже счастьем.

И наступила тишина. Вот любит он все-таки на пустом месте создавать сложности в разговоре. Нет бы все рассказать сразу без этих театральных пауз. Как будто мстит мне постоянно.

— Не томи, владыка! — чуть ли не взмолился я.

Думал на пробежку выйти, да к детям сходить, зарядиться положительными эмоциями перед сложным днем. Помыться так же нужно, душ принять, а тут, видимо все это время решил занять патриарх.

— Отписались мне, да и тебе, государь, письма прислали. Твои письма тебе принесут, видать, не желали будить в ночи. Но, думаю я, что у нас единое написано будет. Просят содействовать во Всеправославном соборе, — ответил патриарх и самодовольно облокотился на спинку мягкого дивана из последней линейки моделей.

— Правильно ли я понял, владыка, что патриархи желают провести у нас этот собор? — спросил я с надеждой.

Суровое лицо патриарха озарилось улыбкой абсолютного счастья.

— Ух ты ж… Это ж, — растерялся я.

Чуть больше года назад я, можно сказать, мечтал о том, чтобы нечто подобное произошло, чтобы Российская империя на весь мир заявила о своем лидерстве в православном мире. Ну, а я, получается, должен был стать, да чего там, главным монархом-поборником православия. Кроме всего прочего приезд патриархов — это такой мощнейший инфоповод, который позволит не то, что укрепить русский престол, но и возвеличить его. Причем и в глазах собственных подданных и в понимании иностранцев.

У всех ведь какое понимание ситуации? Православный мир стелется под османского султана, где Константинопольский патриарх марионетка. Ну и часть этого православия, признавая Флорентийскую унию, учится в Риме. В таких условиях только Александрийский патриарх осмеливается что-то говорить от своего имени, призывая забыть о Константинопольском престоле [В РИ проблему упадка авторитета Константинопольского патриарха султан Ахмед решил простым способом — предложит Александрийскому стать Константинопольскому при условии, что у патриарха будет больше самостоятельности].

— Это ж сколько нужно всего сделать? А когда они приедут? Где их встречать? А, может, лучше им через Персию прибывать? Османский султан будет недоволен, — задал я, может, только один процент из ста множества вопросом.

— Государь, а когда я перееду в Кремль? — с ухмылкой спросил Гермоген.

Таким развеселым я его еще не видел. Но веселье это хорошо, а с Гермогеном нужно держать ухо в остро. Под шумок опять завел шарманку о Кремле.

— А ты, владыка, не наглей! Куда меня выселишь с семьей? Пока хоть часть дворца на Воробьевых горах не построим, мне некуда съезжать, — сказал я, всерьез раздумывая, что готов приезжим патриархам уступить даже свои покои.

— Главное, государь, что ты не забыл слова свои, — сказал патриарх.

Да, было такое, я обещал отдать Кремль под семинарию, если наше русское православное учебное заведение будет признано всем православным миром. Идея в том, чтобы именно в Россию ехали учиться православные иерархи, казалась почти невозможным проектом. Сейчас это все кажется вполне реализуемым. И под такое дело не грех и Кремль отдать.

— Так что, государь, мог ли я спать, когда за полночь прибыли вести? — развел руками патриарх.

— Понимаю тебя. И когда думаешь можно собрать в Москве Вселенский православный Собор? Или как его еще назовете? — спросил я.

— А, почитай, следующим летом, — отвечал Гермоген.

— Так, владыка. Обсчитай, сколь денег нужно, кабы привести в подобающий вид близкие к Москве монастыри и храмы. Обратись к Караваджеву… — стал я накидывать задачи, которые можно уже сейчас начинать решать, но был перебит возмущенным патриархом.

— Государь, зашибу его. Вот православным стал сей охальник, токмо нечист он душою, — возражал Гермоген.

— Ты, владыка, определись: образа от него тебе нравятся, сразу в храмы несешь, порой забывая плату художнику положить. Картину «Крещение Руси» затребовал в Троицко-Сергиеву лавру и спорил со мной об этом два дня. А он у тебя все еще охальник. Как может охальник святые образа писать? — пытался я пристыдить патриарха.

— А ты, государь, не путай. То его руку Господь направляет, и образа он пишет одухотворенно. Видел я, как божья благодать в глазах его искрилась, а вот кисти положит — так Лукавый его обуревает, — отвечал патриарх.

А я подумал о том, что повезло и России, да и самому патриарху, что он подсмотрел за художником в момент когда тот писал икону. На самом же деле лицо Кароваджева еще более озаряется вдохновением, когда он пишет картину «Мадонна Московская, кормящая младенца», где Лукерья кормит грудью их дочь. Хорошо, что темпераментный итальянец все-таки чуть поубавил свою спесь и бескомпромиссность, и учится быть лояльным. Но надо написать картину для церкви, так напиши, тем более, что за это ты получишь очень неплохие деньги. Уверен, что не меньшие, чем платили в итальянских городах. Ну, а хочешь заняться творчеством? Так занимайся. Тем более, что я согласен выкупать все его картины. Может быть получится выставить их только моему внуку или правнуку, но — это вклад в будущую русскую и мировую культуру.

А еще со следующего месяца начинает работать большая мастерская Караваджева, в которую уже отобрали пятерых, как сказал сам маэстро, «небезнадежных» учеников.

— Владыко, ты будешь на переговорах? — спросил я.

— А как же кесарю кесарево? Не ты ли радеешь, чтобы Церковь не вмешивалась в мирские дела, особливо касаемо иноземных дел? — лукавил патриарх.

— А ты, владыко, найди момент, да обскажи то, о чем сам же писал в «Правде» про притеснение православных и что Российская империя должна взять на себя ответственность по защите паствы, — сказал я и улыбнулся.

— Лукаво. Прости Господи! — патриарх перекрестился. — Через меня припугнуть ляхов хочешь?

— Умный ты человек, владыко! — я рассмеялся, рассматривая реакцию патриарха.

Когда Гермоген догадывается, что ему льстят, саркастически разговариваю, ерничают, но не может основательно все осмыслить, он смешно хмурит свои брови «а-ля Брежнев» и они у него смешно двигаются.

— Не по душе мне в плутовстве участвовать, государь, — после продолжительной паузы сказал патриарх. — Слово мое, коли оно сказано, исполнено быть должно.

— А я и не отказываюсь, владыко, объявлять о защите православия. Коли есть у нас возможности стать первой православной державой, то должны и опорой быть для всех православных, — уже серьезно говорил я.

— А коли ляхи какой закон примут о запрете, али новым притеснением нашей веры? Ты войну начнешь? — спросил Гермоген, но сам же отвечал на свой вопрос. — Нет, не будет войны! Я уже понял тебя. Ты не хочешь неподготовленных войн. И все то противостояние, что было год назад, оно вынуждено, от чего ты и печалился. Так что войну не объявишь, а слова будут сказаны. А что будет, коли слова сказаны, а за ними ничего нет?

— Ты прав, владыко, но и не прав в то же время. Все должны знать, что мы готовы воевать для подтверждения своих слов. Ведь не так и обязательно идти сразу же в бой, главное, чтобы враг был уверен, что мы это сделаем. А для того есть наша газета «Правда», есть разведка, коей Захарий Петрович Ляпунов руководит. Мы подведем войска, отведем их, объявим во всеуслышание, что готовимся к войне и преувеличим свои силы. Много есть возможностей ввести в заблуждение ворогов, — говорил я, при этом понимая, что, действительно, есть в словах патриарха зерно истины.

Тут нужно понимать существующие реалии, когда политика еще более-менее прямолинейна и за свои слова нужно отвечать. Это в будущем можно долго и упорно говорить о том, что будет, если… А случись это самое «если», так и заднюю дать. В этом времени с таким подходом сложнее. Вместе с тем, те же византийцы-ромеи описываемым способом много вопросов в своей политике решали, при этом долго «держали марку», будучи уже не в силе.

— Плутовство сие, — патриарх повторялся. — Но я помогу тебе, государь, как ты поможешь русской православной церкви стать во главе православного мира.

«И кто из нас еще плут?» — подумал я, но решил уже заканчивать разговор.

— Откушай, владыко, со мной! — пригласил я Гермогена на завтрак.

Ксюха на завтраке была сама скромность. Глазки потупила, медленно ела, при этом крайне мало, в разговор не встревала, если только не в угоду патриарху.

— И что это было? — спросил я жену, когда патриарх решил сходить проинспектировать кремлевских священников, а на самом деле, наверняка, добавить к завтраку, так мы ели ну очень скромно: овсянка с вареными яйцами, салат из огурцов со сметаной.

— Ну а как еще быть, когда и патриарх за столом нашим? Ты понять должен! Меня выдернули из монастыря, по Кремлю ходят сплетни, что мы с тобой… — Ксения зарделась. — Расслабилась и кричала той ночью, уж больно ты резвый был. Тише нужно, а вроде и муж с женой, а непотребство какое.

— Эй! Не нужно тише! Пусть завидуют нашему счастью! — я, действительно, испугался, уж больно в последнее время мне нравится то, что мы делаем в постели. — Мы муж и жена и…

— И ты семя изливаешь мимо! — упрекнула Ксеня.

— От того, чтобы поберечь тебя. Лекари говорили тебе, что больше половины баб помирают если не при родах, то от истощения от частых беременностей? — уже и я повысил голос. — И я так решаю! Детей беречь нужно родившихся, а не рожать каждый год и уповать на волю Господа. От того так же и дети мрут, что матери больные.

— Тогда то, что мы делаем — блуд! — выкрикнула Ксения и резко встала из-за стола. — Я по-твоему блудница? А еще девок стало много в Кремле, да приставил ко мне молодых невест, что все под стать твоему вкусу? Молодые…

Разъяренной фурией Ксения вышла из столовой.

А что, бывает так, чтобы в семье не было ссор и оба супруга всегда относились друг к другу адекватно? Может и есть у кого, но я об этом не знаю. И мы иногда ругаемся. Зато потом… как же сладостно и страстно миримся!

Подарить что ли цветов жене? Нет, она их ненавидит. Территория Кремля усеяна тюльпанами и розами настолько, что пестрит в глазах и подарить букет, условно, сорванный с клумбы — не лучший вариант. Но я знаю, что можно было бы подарить Ксении — колье. Я выкупил у одного персидского купчины очень интересные рубины, которые обошлись в большие деньги.

Ну и в Москве поселился один армянин-ювелир, ему и закажу, а то, как я узнавал, нет у мастера хороших заказов. Пока нет, думаю ему же заказать первые в истории России награды: ордена и медали. Пусть переоборудует свою мастерскую в мануфактуру.

Переселению армян шах Аббас особо не препятствует. И это отличный знак. Вот что делают победы на полях сражений! Тебя сразу начинают уважать, думать, что поиметь с такого дерзкого и кусачего соседа. Кроме того, есть сведения, что персы уже отправили свое посольство, и оно точно вышло из Астрахани в направлении Казани и Нижнего Новгорода. А еще недавно я всерьез думал, что Аббас рискнет и пойдет на Астрахань.

Отношения с Ксенией сегодня не должны застить разум. Она отойдет. Это послеродовая депрессия, помноженная на слом мировоззрения традиционного воспитания. Как же так, проявлять активность в постели, да еще и получать удовольствие? Соитие же нужно только лишь для зачатия детей! И ведь сама же будет ждать меня сегодня ночью у себя, станет изводиться, надумывать абы что. На утро станет расспрашивать у той же Фроси, не был ли я с кем ночью. Вот возьму, да и побуду! Чтобы знала! Или это все же мысли не взрослого человека? А кто в отношениях с женщиной всегда рассудительный? То-то! Рациональный отношения это, по-моему, оксюморон.

— Что, Лука Мартынович, — обратился я к своему помощнику. — Есть ли какие сведения о Яне Сапеге?

— Да, государь, имеются. Ему дали пострелять с новой пищали Митрофана Лютова. Посол остался весьма задумчив. Ну а после того, как его сопроводили к пушечный приказ, расстроился, — докладывал Лука.

Жаль, очень жаль, что пищаль Лютова, а на самом деле, детище большого коллектива с привлечением даже ювелира, пока не может поступить в массовое производство. Нет ни культуры производства, технологии не освоены. Сделать дюжину, ну пусть двадцать, ружей в месяц — пока это самое большее, на что я могу рассчитывать.

Да, обучаются ученики, скоро рассчитываю на не менее ста оружейников. При этом в Туле и так были те самые мастера, чинившие, иногда и справляющие пищали. Но проблема была еще в том, что каждый мастер крайне неохотно шел на сотрудничество, охраняя свои секреты. Понять можно — это их хлеб. Но для общего дела должны работать все. Крайне не хотелось мне закупать втридорога оружие у голландцев.

Для организации производства, в Тулу, я направлял Ивана Макаровича Маслова. Этот наставник, казалось, умеет и знает все, что только может знать человек в этом времени. Однако, пока о массовом производстве стоит только предполагать. Готов проект оружейных мануфактур, В которых будут целые цеха: по производству ложе, стволов, штыков, замков, ну и сборочный цех. Подобное разделение должно выводить, по сути завод, на проектные мощности в сто пятьдесят-двести ружей в месяц. Но… станки… то, что я помнил и может быть создано в этом времени, уже работает, то же ложе будет точиться на столярном станке с ножным приводом. А использоваться будут более легкие и прочные породы: орех и бук. И то и другое дерево хорошо произрастает на севере Османской империи и их продажа, через контрабанду, вполне вероятна. Ну а одно дерево — это уже дюжина лож.

Но проект, проектом, а пока он не реализован, придется идти по экстенсивному пути через увеличение количества мастеров, которых будут обучать те, кто уже производит новые пищали.

Главное, что было модернизировано в ружьях — замок и уменьшение веса оружия, прежде всего для того, чтобы иметь возможность использовать штыковой бой. Сложно орудовать ружьем в ближнем бою, если вес оружия семь кило и более. Может для человека сильно физически развитого и можно осилить штыковую атаку такими карамультуками, но подобных силачей было мало. Так что уменьшили вес ружья до чуть менее четырех килограммов, если говорить мерами будущего, которые никак не хотят использовать современные мне мастера. Ювелир Акоп Микосян смог поучаствовать не только в создании устойчивой конструкции ударного замка, но, не без моей подсказки, создал крепление для штыка таким образом, что с примкнутым штыком можно было и стрелять. Заряжать ружья с примкнутыми штыками крайне неудобно и травма опасно, но стрелять можно.

Что касается ударного замка, то, к сожалению, он пока кремнево-ударный, что обусловило многие осечки, примерно двадцать на сто выстрелов, а так же быстрый износ огнива, скорое загрязнение нагаром затравочного отверстия. Так же порох нужно было часто менять, так как отсыревал. Но… это был уже большой шаг вперед.

Разумеется, мне, как офицеру, было известно, что такое капсюль. Я даже знал, что прежде в ударно-капсюльном замке использовалась гремучая ртуть. Но вот чего во мне нет, так склонности к химии. Знаю, что и тут нужна азотная кислота, вывести которую не знаю как. Знал бы, так и о бездымном порохе подумал. Я даже некогда лишь фрагментарно знал основы взрывного дела. Как заложить взрывчатку, рассчитать ее количество, это получалось всегда, но как вывести тринитротолуол, не знал. Может еще взрывчатку на основе марганца и пороха мог бы сладить, но марганца тут, вроде бы, не знают.

Между тем, я посчитал, что инновации в оружии должны идти эволюционным путем, схожим с тем, какой был в иной реальности, может только с частичной корреляцией. Придем и к капсюлю, но позже. Есть еще опасность, что с нашим, пока не сильно развитым, образованием, как и профессионализмом, мы рискуем очень быстро оказаться далеко позади европейской военной мысли, основанной на новом вооружении. Как тогда пойдет дело? Мне, к примеру, нужна Тридцатилетняя война, в которой чуточку, но я собираюсь поучаствовать.

Так что с новым вооружением нужно быть осторожнее. Лучше вначале подождать и создать систему производства на не столь революционном оружии. Ну а после иметь в кармане и другие козыри, вынимать которые следует по мере развития политической ситуации. Хотя… гранаты нужно было бы продумать.

— Можно приглашать, государь? — спросил меня Лука, вытаскивая из отрешенных размышлений.

— А сколь долго Сапега сидит у императорского зала? — спросил я.

— Более часа! — ответил Лука, который прибыл неделю назад с поездки по моим личным земельным угодьям и я его сразу же взял в оборот.

Хорош он, как секретарь. Мне бы клонировать его, да еще умника и бывшего алкоголика, Ивана Маслова, Пожарского можно, хорошо работает… оказывается, не так и мало у меня исполнителей, которые могут решать поставленные задачи. Скопина еще… нет его не надо, чтобы от клона не получить конкурента в борьбе за трон.

— Давай! Но сперва путь Семен Васильевич Головин зайдет и патриарх, — сказал я и, когда Лука удалился, добавил. — А то еще не понятно, кто кого мурыжит. Я же тоже сижу и жду встречи.

— Ваше императорское величество! — с ходу ошарашил меня Ян Сапега.

Это как у них пригорело, что ко мне так обращается официальный польский посол?

— Твое приветствие, посол… это признание Речью Посполитой Россию империей? — задал я уточняющий вопрос.

В это время три писаря писали на гербовой бумаге грифельными карандашами. Это еще одно изобретение, которые имеется практически в единичном исполнении. Казалось, чего там сложного? Выточить деревяшку и спрятать внутри грифель. Но… а где взять грифель? В России его не было, либо пока не нашли залежи, а в Германии были. Так что купили там, не много и за дорого. Но для использования в царской канцелярии пока хватает. Хотелось бы для продажи. Тут я решил продумать ситуацию с производством карандашей в Германии. Пусть есть риски, тем более в преддверии Тридцатилетней войны, но производства можно же быстро вывезти, как только в Праге начнут выкидывать имперских чиновников из окон в гуано.

А еще может быть интересный подход с работой карандашами, когда некоторые пункты договора или разговора можно подтереть. Нет, каучука у меня нет, хотя и дал задание найти хоть немного сока гевеи. Но есть хлебные стерки. Они пусть и мало эффективны, но кое-как стирают грифель [до появления резиновых ластиков хлебные стерки, действительно использовались даже в середине XIX века]. Грязно стирает, но и чернила часто размазываются, так что погрешности имеются, но не критические. Нужно все-таки попробовать сварить одуванчики, хотя бы для ластиков.

Вот напишем стенограмму переговоров с Сапегой, он поставит подпись и свою печать. А мы проанализируем, может и найдем что-то, что можно в нашу пользу подтереть и переписать. Писари-то наши, подчерки не будут меняться. А после предъявить бумаги, на которых будет личная печать Яна Сапеги. Так и утопить можно вероятного будущего канцлера, да и вплоть до того, чтобы завербовать.

— Это мое обращение, государь-император, дабы выказать личное почтение к вам, — поспешил оправдаться посол.

Ну от Польши я жду признания России, как империи, в последнюю очередь. Это государство само еще недавно претендовало на «имперскость» и могло бы у них и выйти. Но… война поляками проиграна, их экспансия не состоялась.

— Зачем ты тут, посол? Сообщить, что Сейм принял мирный договор? — спросил я.

— Нет, государь-император, меня послал мой король по прошению Сейма. Мы не можем пойти на те условия, что были вами выдвинуты, — Сапега развел руками, типа «я-то только за мир, но что поделать, если таких, как я мало».

— Мне готовить объявление войны? Это удобно, ты же здесь, вот и вручу! — я состроил зловещее выражение лица.

— Не для того, я здесь, ваше величество, а чтобы условия нашего мирного сосуществования был приемлем для России и для Речи Посполитой, — Сапега не впечатлился моим грозным видом.

Тертый калач, этот Сапега. Да и род этот сейчас входит в такую силу, что может оставить всех позади [так произошло в РИ с середины века]. И тогда что? Правильно, Сапегам это не спустят и начнется противостояние. Радзивиллы пусть и лишились немалого от противостояния с Россией, но все еще имеют некоторое количество войск. Ходкевичи вот, совсем ослабли. Острожские так же, от чего-то не особо в силе, да и они потеряли немало после краха проекта «Лжедмитрий».

Вишневецкие больше должны быть заняты югом, так как запорожские казаки недовольны резким сокращением реестра после русско-польской войны прошлого года. И этот момент нами упущен. Сюжет с тем, как унижали и чуть не убили, атамана Карелу, возымел свои последствия. Донцы с запорожцами рассорились. Противоречия между казаками усугубились тем, что одни участвовали в войне на стороне короля, ну а иные, сражались за меня, хотя большинство казаков были задействованы на специальных операциях, к примеру в Риге. Но с казаками, что за днепровскими порогами, проводится работа. Сагайдачный рвется к власти и ищет любой поддержки своим устремлениям.

— Ясновельможный пан, вот в толк не возьму я: отчего польская шляхта считает, что она может влиять своими криками на Сейме и на мое решение? Чтобы менять договор, нужны основания, да и те условия, которые можно менять. Я такого не вижу. Киев мы и так взяли, Велиж — это вопрос чести, его Баторий забрал после последней войны, вот и возвернули. Вы предлагаете Мстиславль? Добрый город, но зачем он нам, что там такого? Ничего. Могилев? Так и он не особоливо поможет. Этот город живет за счет торговли с литовскими городами, сложно будет менять торговые пути…А еще нет в России Магдебургского права, потому могилевские мещане будут недовольны переходом под мою руку. Что тогда? — задавал я вопросы, ожидая поддержки своей свиты.

Ранее я своим боярами говорил о том, как важно «давить толпой» на любых послов. Там слово, после подхватывает другой, третий — это все ложиться сильным грузом на того, кого нужно продавить. Сейчас же только я и разговаривал, хотя разрешал встревать в разговор и иным.

— Если я чего доброго для Речи Посполитой добьюсь, то быть мне канцлером и тогда многое решать можно. Я и Радзивиллов и иных за пояс заткну. Есть у Сапег свое войско, земли, нужно малое — политический успех, — выложил истинную причину своего посольства Ян Сапега.

Вот тут я поверил сразу. Наверняка, Сапега сам стал инициатором переговоров, которые бесполезны и не нужны.

— Государь, а я против переговоров! — вдруг, пробасил патриарх. — Православных в Польше, да и в Литве, притесняют, униятство придумали под шепот Лукавого. Не токмо Киев нужен. У нас много войск. Пришли полки с Востока, кочевники, как башкиры, так и калмыки, готовы дать более пятнадцати тысяч воинов, кассимовцы выставят семь тысяч. Для чего мы три сотни пушек отлили? Не на колокола храмовые идет вся бронза, но на пушки. Войском в сто тысяч мы сомнем Литву и Корону за одно лето! И примем православных под крыло свое!

Зря я грешил на молчаливых соучастников спектакля, а с Гермогеном нужно быть еще более осмотрительным. Так сыграть! Может и со мной он периодически исполняет роли?

Сапега проникся. Одно дело, если бы угрозы прозвучали от меня, то это ожидаемо. Но тут церковник говорит о сотне тысяч воинов, пока только мифических трех сотнях полевых пушек. Ну а про пятнадцать тысяч кочевников на нашей стороне, да еще и семь тысяч кассимовцев?.. А ведь уже эти цифры должны сильно пугать поляков. Стотысячная армия, да та, что только что била поляков, с огромным количеством пушек и кавалерии… Да было бы так, можно думать, чтобы брать под свое крыло многим больше, чем я требую, и даже не важно, что проглотить такой кусок будет для России крайне сложно.

— Владыко! — демонстративно грозно я прикрикнул на патриарха.

Я подхватил игру и теперь всем своим видом показываю, что Гермоген только что разболтал государственную тайну.

— Стоит ли мне понимать, что Российская империя собирается объявить войну Речи Посполитой? — собравшись с духом, стараясь, не особо успешно, не показывать своего удивления, говорил польский посол.

— Я могу не объявлять войну, а продолжить ту, которую вы же и развязали. Мира так и нет, несмотря на то, что я договорился с королем, — я задумался. — Вот что… вы же можете предотвратить войну? И тем самым заработать себе авторитет. Подождите месяц в Москве…

— Ваше величество, вы начнете боевые действия? — с явным испугом спросил будущий канцлер.

— Я такого не говорил. Но скажу иное — мы готовы обсудить уменьшение выплат с Речи Посполитой. И это так же будет вашим успехом на переговорах. Сто тысяч… и не торгуйтесь, меньше никак. Вместо тысячи коней, согласен на пять сотен, — сказал я и сделал вид, что мне остальное не интересно.

Я настолько смирился с тем, что Киев уже у меня в державе, что торговаться по его статусу не предполагал. Можно, конечно вывести из этого города все и вся и тогда Киев — лишь место на берегу Днепра. Но я считал необходимым контролировать важную, некогда, торговую артерию.

Кроме того, для дальнейших планов, да и в угоду стратегии развития России, нужно уменьшать логистическое плечо к Крыму. В чем была проблема похода Голицына во времена правления Софии в той истории, которая уже пошла иным путем? Большое расстояние коммуникаций. Войско просто бросили без постоянного обеспечения, а это погибель в полноценной войне, если только не быстрый набег. А как набегать пехотой и артиллерией? Вот и были заведомо убийственными решения по захвату Крыма до времен Екатерины Великой, когда на Днепре, да и не только, уже существовал ряд городов для обеспечения армий Румянцева и Потемкина.

Что же касается поляков, то, да — есть некоторый просчет. Были надежды на то, что договорившись с Сигизмундом, я уже закончил войну. Но сейчас стало очевидным, что нужна еще одна акция, если не устрашения, то «убеждения» и вразумления поляков. Громче всех в Сейме кричит креатура Вишневецких. Это и понятно, так как русский Киев — это большая угроза владениям этого рода. Да, ничего, до рождения, действительно, деятельного князя Иеримии Вишневецкого еще… не знаю сколько, но его еще нет. Но а с иными представителями этого рода мы уже имели отношения, ничего впечатляющего я в них не увидел.

Глава 3

Глава 3

Лубны

17 августа 1608 года

Атаманы Болотников и Карела — это гремучая смесь для врагов. Люди, дополняющие друг друга. Тем более, когда один, Болотников, посчитал себя обделенным участием в великих делах, ну а второй, сильно обозлен на запорожских казаков и тех, кто им покровительствует. Так что, когда поступил наказ государя «пощипать» владения Вишневецких, которые немало помогали запорожцам, Иван Исаевич Болотников направил всю свою нерастраченную энергию на подготовку к такому «пощипыванию». Узнай о то, как рьяно взялись за дело атаманы, государь, попросил бы поумерить аппетиты, чтобы не началась новая война.

Донские казаки, на последнем Казачьем Круге, постановили, что запорожцы зарвались и такое неуважение должно иметь последствия. Карела, раненый и частью изуродованный огнем, чуть не поднял все казачество на войну против запорожцев. Казаки рвались в бой. Они остались на Дону и не участвовали в великих делах: в войне с Польшей и урезонивании ногайцев, от того и томились без славы казацкой. Нашлись все же авторитетные казаки, которые настоятельно посоветовали не убивать всех запорожцев, которые находились или на Дону, или рядом со станицами донских казаков. Но казаки с польских украин прочувствовали, что такое недовольство казаков с русских украин.

Дело в том, что еще недавно, было не понять где какой казак: донец он, или запорожец, может терской. Миграция между казацкими сообществами была массовой. Устраивает запорожский кошевой атаман набег на турку, так и донские отряды примкнут и признают временную власть над собой, того же Сагайдачного. Ну а решили донские казаки пощипать ногаев, так и запорожцы тут как тут. Главное, что определяло казаков были не территориальные принадлежности, или то, с какими государями более всего идут сношения, а вера православная и казацкая воля.

Но ситуация стала меняться в последний год, может, два года. Если ранее казачество все больше занималось грабежами, да покусывало державу, из которой пошло донское казачество, то нынче казаки решают задачи, что ставит перед ними русский государь.

Вот и нынче решили пощипать некоторых несговорчивых польско-литовских магнатов, что так сильно кричат о недопустимости мирного соглашения с Россией. Хитро это — использовать для темных дел казачество. Можно всегда откреститься от казаков.

Кто напал? Казаки? Ай яй яй! Вот же неслуши! Но мы с ними поговорим, чтобы впредь… никогда. Что? Хотите организовать поход против них? На земли Российской империи? Войну развяжите? Неслуши наши, нам их и урезонивать.

Наверное похожие вопросы и ответы могут прозвучать в случае, если будут претензии от Константина Вишневецкого. Но князь не столь глуп, чтобы жаловаться. В Варшаве должно сильно звучать слово малоросских магнатов. А кто их слушать будет, если они не в силах защитить свои земли? При этом и шляхта так же периодически собирается в банды и нападает на русские земли, так что тут все сложно и решающее значение имеет сила и возможность оборониться.

И сейчас Болотников и его приятель Корела смотрели на город, который в землях, что принадлежат роду Вишневецких, играл важную роль, на ряду со Збаражем. Их заметили, и частное войско Константина Вишневецкого выстраивалось для атаки.

Но тот факт, что казаки позволили себя заметить, не говорил о том, что имела место недоработка. Отнюдь. Болотников разработал план, по которому защитники Лубнов должны были увидеть лишь часть войска, что привел Болотников. Нельзя было, чтобы защитники города, а это: конная хоругвь гусар, сотня конных пятигорцев, рота немцев алебардщиков-наемников и рота французских мушкетеров, узнали сколь именно пришло казаков под город. Тут случались разные неприятности, те же запорожские отряды могли походя пограбить. Так что в городе большому отряду казаков не сильно удивились, уже привыкшие к подобному. В том числе и потому окрестности Лубнов были крайне мало заселены [Лубны, как и другие южные территории Вишневецких только при Иеремии стали активно заселяться в том числе и из правобережья Днепра, а пока тут большая часть земель вообще не обрабатывается].

Если бы узнали защитники города, сколь много пришло к ним «гостей», но ни за что не стали бы выходить из города, который не то, чтобы был неприступной крепостью, но ров был, вал имелся, наличествовала и артиллерия. С опорой на город можно было держать оборону долго, настолько, чтобы Болотникову пришлось бы уйти не солоно хлебавши.

— Что скажете, атаманы? — спросил Пимен Хмаров, голова отряда терцев.

— А что тут говорить, Пимен Иванович, как и условились. Тебе начинать, — Болотников ухмыльнулся в преддверии доброй драки, по который уже успел соскучиться.

Отряд Хмарова, насчитывающий четыре сотни конных, должен был ввязаться в бой, но после, в лучших традициях кочевых воинов, бежать, завлекая противника в ловушку.

Не все пошло по плану. Видимо, у противника был весьма толковый военачальник. Три атаки отряда Хмарова были отражены, а те польско-литовские конные, которые устремлялись в погоню, решительно останавливались вражескими командирами. Но неприятель не стал применять тактику от обороны и медленно, но все же приближался к леску, где в нетерпении ожидали своего часа большинство пришлых казаков. Оно и понятно — казацкий отряд, что пришел к Лубнам нужно было изничтожить, тем более, когда сбор урожая был в самом разгаре. Иначе крестьяне могут быть уведены, ну а урожай просто сожжен. Так что гарнизон Лубнов стремился именно что разбить казачий отряд.

— Иван Исаевич, давай уже ударим! — в нетерпении говорил Андрей Тихонович Корела.

— Ну? Еще чуть, атаман, чуточку… — отвечал Болотников.

— Эх! Хлопцы гибнут ни за грош! — сокрушался Корела.

Это так и было — гибли. Каждая атака казачьего отряда Хмарова натыкалась или на выстрелы мушкетеров, или же на пики. Вот только нельзя было говорить, что гибель эта была «ни за грош», каждый шаг гарнизона Лубнов чуть в даль от города — это еще одна доля секунды, из которых складывалось то время, что нужно для окружения всего неприятельского воинства.

— Пора? — через менее чем минуту снова спросил Корела.

— Ты же завсегда был холоден разумом, от чего нынче так печешься? — Болотников с большим интересом смотрел на своего, в данном случае, подчиненного.

Корела замялся, стушевался. И дело было явно не в том, что творилось на поле боя…

— Говори! — потребовал Болотников.

— С Хмаровым сговорился. Дочка у него на выданье, токмо у терских казаков там с этим сложно. Скрасть могут девку, али еще что. Они же, казаки, черкешенок скрадывают, опосля горцы у них баб уводят… сложно все. А я уже в летах и сына хочу. Нельзя, кабы Пимен Иванович погиб, — Корела опустил голову.

— Ты прости, друже, об чем скажу, но что-то за последние годы сбабились казаки. Все семьи, да детей заводят. А воля где казацкая? Словно дворяне, осталось еще на землю сесть, — говорил Болотников, при этом понимая, что не так уж было бы и плохо, если землицу обрабатывать.

Нынче много земли себе набрали и казаки и царские урядники. Ногайской орды нет, а там добрая земля, черная.

— Сын мне нужен! И я с дворян и был. А побьют нынче тестя моего, как и жонки не станет, это ж я с Хмаровым токмо и сговорился, — объяснял Корела.

А между тем, пока два командира обсуждали матримониальные планы, ситуация на поле боя стала критической для отряда Хмарова. Конные отряды Вишневецких отрезали терским казакам пути отхода, кроме как к городу, что так же было бы концом для казаков. Там уже изготовились для стрельбы немногочисленные пушки.

— Ну? Пошли! — со зловещей улыбкой сказал Болотников.

По всем сотням были продублированы приказы и уже через три минуты, выходящие из леска казаки начали разгонять лаву, обхватывая, вышедший далеко вперед от города, гарнизон Лубнов. Это могло бы выглядеть красиво и эпично, и из города, наверняка были те, кто пытался всмотреться в происходящее, но столб пыли, который подняли сотни казацких коней не позволял рассмотреть в подробностях, что происходило.

А под этим «туманом войны» творилась растерянность у польско-литовских воинов и жесткая решительность у казаков. Многие станичники видели, как погибали их побратимы и рвались в бой, но дисциплина в отряде Болотникова была железной, никто не нарушил приказа. И только сейчас казаки поняли почему их ранее одергивали.

Оседала пыль и прояснялась вся диспозиция на поле боя. Гарнизон был окружен, а остаткам казаков Хмарова удалось все же ускользнуть от цепких… арканов? Именно так, пятигорские конные пытались арканами стаскивать казаков. Большим подспорьем в том, что удалось сделать терцам, стали кони. Для действий терских казаков собрали лучших, наиболее выносливых, скакунов. Вот на последних силах, изнуренных долгими атаками, лошадей, терцы и ушли к лесу. Они свою работу сделали и переделали эстафету сражения. Ну а участвовать в дальнейших событиях станичникам не позволит ни собственная усталость, ни измученные кони. Какие бы животные выносливыми не были, не люди же они, их нужно поберечь.

— Иван Исаевич, чего мы ждем? Можем же и разгромить! — спрашивал Пимен Иванович Хмаров.

Раненный в руку, терский командир, жаждал крови тех, кто пустил кровь его отряду. Он потерял шестьдесят три добрых хлопца и еще до трех десятков может потерять в ближайшее время, так как многие из раненых помрут еще до следующего дня. Это большие потери, но все казаки знали, на что шли и сознательно рисковали. Дело в том, что половина от вероятной добычи с боя будет у терцев, которые более остальных постарались в сражении.

— Понимаю твою злобу, Пимен Иванович. Токмо казаков павших не вернуть, а вот их семьям помочь можно. Возьмем с меньшими потерей больше коней, да белого оружия, половина от того пойдет на твой отряд, — говорил Болотников, наблюдая, как споро казаки сооружают укрепления вокруг окруженного гарнизона.

Из Лубнов была попытка сделать вылазку силами до двух сотен пехоты и трех десятков конных. Болотников ожидал что-то подобное, потому три сотни казаков постоянно оставались на стороже. Состоялся непродолжительный бой, в ходе которого, пусть и не получилось взять в кольцо еще один отряд гарнизона города, усиленного ополченцами, но потрепать эти силы получилось преизрядно.

К вечеру прогремели всего четыре выстрела двух малых полевых пушек, направленных внутрь окружения. И… начались переговоры.

— Мы не позволим вам выйти со знаменами и с вооружением! — сказал-отрезал Болотников.

— Тогда что? — спрашивал литовский шляхтич Казимир Мрашинский, взявший на себя роль парламентера.

— Все оружие останется нам, все люди так же. Могу лишь одно вам дать, но главное — жизнь! — говорил командующий большим казачьим отрядом, Иван Исаевич Болотников.

— И? Какая это будет жизнь? — растеряно спрашивал Мрашинский.

— Веселая! Под рукой славного государя! — усмехнулся Болотников.

Шляхтич еще попытался убедить атамана, но тщетно, даже уверения, что он заплатит за свою жизнь и свободу много, но позже, под честное слово, не сработали. Казимир и сам видел, что ситуация плачевная. Оставалось только два варианта: сдаться и сохранить жизнь, или сделать самоубийственную попытку прорваться из окружения в город, где была возможность оборониться. Альтернатива прорыва сохраняла честь, ну а сдача — жизнь.

Такой выбор и показывает, насколько, в действительности, шляхтич дорожит честью и не является ли он гонорливым пустословом. Казимир был из тех, кто словами не разбрасывался. Вот только он и такие, как шляхтич, оказались в меньшинстве. Кто-то осудит безрассудную смерть, иные станут воспевать героическую погибель, но все те воины, числом в полсотни, кто решился ночью на прорыв, были уничтожены. Казаки расстреляли их из пистолей и луков, меньшее количество изрубили. Показательно для остальных — никого не взяли в плен, всех убили.

Утром окруженцы сдались. Всех их ждет ссылка в новую жизнь. Чуть менее двух сотен воинов будут распределены в новые экспедиции в Восточную Сибирь с таким уклоном, чтобы не плодить землячества, а максимально разъединить сдавшиеся сегодня отряды. Всем казакам было доведено до сведения, что государству нужны люди. За каждого вот такого бойца платят от рубля. Ну а с самими пленниками будет заключен ряд. Пусть и принудительно, но все же после заключения договора пленники переставали были таковыми, а становились на кабальных условиях, но наемниками. Они не менее пятнадцати лет будут представлять интересы русского государя в далеких далях, о которых пока и представить не могли.

Попытка взять Лубны с ходу не увенчалась успехом, но при условии долгой осады были все шансы город захватить. Казаки — это не те воины, чтобы заниматься долгими осадными мероприятиями, да и на то не было никаких уговоров с государем. Жители, которые еще не получили Магдебургского права, но жили почти по его правилам, согласились на выкуп. Двадцать тысяч талеров и три сотни коней — это весьма немало для казаков и серьезнейший удар по мошне Вишневецких.

Ну и еще две недели казаки резвились по округе, наверное, переплюнув в деле людоловства и татар. Не много удалось взять людей, да тут и проживало всего не более сорока тысяч крестьян. Но две тысячи селян отправятся в Россию. Эти осядут чуть ближе к привычному месту, и даже на похожих условиях, но у Белгорода.

Интересным было то, сколько казаки взяли свиней — не менее пятидесяти тысяч голов, но точно никто и не считал. Коров почти не было, как и птицы, а вот свиней… много. Это было связано с тем, что татары шарахались от свиней, как от чумного человека, или даже сильнее. Харам! Грязное животное для мусульманина, на которое даже смотреть нельзя. Потому, на польских южных украинах, да и на русских, свинья — главное животное и спаситель от голодной смерти.

*………………*……………*

Слуцк

21 августа 1608 года

— Зачем ты приехала? — с нежностью, в которой лишь чуточку прослеживался упрек, спросил Иван Заруцкий.

— Тут мои люди, тут мои иконы, — отвечала София Слуцкая.

— Это не безопасно, да и Димитрий, сын наш… — говорил Иван Мартынович… Олелькович.

Государь своим указом, за особый вклад в развитие русской державы возродил славный некогда род Олельковичей. Конечно, на это нужно было согласие и последней представительницы этого рода слуцких князей. Ну а как же София, наконец-таки получившая свое женское счастье, откажется. Женщина и не представляла, что можно быть любимой, любить, уважаемой и уважать.

Когда встал вопрос о замужестве, София плакала. Она боялась. Кто такой Заруцкий? Красивый мужчина, в объятьях которого женщина забывала обо всем? Тот, который показал Софии, что такое настоящий мужчина, когда она просыпалась в стеснительной истоме, краснея от воспоминаний о ночи любви. Он отличный воин и его ценит государь-император… Но этого все равно мало для счастливой жизни. Она станет казачьей жонкой? Может муж отвезет ее на Дон в холодную землянку?

Не верилось женщины, что в мире, где местничество и знатность выше государевой воли, Заруцкий станет больше, чем атаманом казаков. А зря. Если государь захочет, да на волне побед, да через иных людей… все можно.

Прошение к государю о наделению казачьего атамана дворянством и выделению ему даже не поместья, а вотчинных земель, поступило от самого знатного боярина на Руси Михаила Скопина-Шуйского. Головного воеводу сразу же поддержал другой герой военных русских побед — боярин Телятевский. Молчал Пожарский, но, главное, не протестовал, осмелился высказаться Василий Петрович Головин, но так… вяло. Потому и получилось, что государь благосклонно отнесся к просьбе Боярской Думы о возвышении Заруцкого. Хотя оговаривалось, что он не будет в заседать в Думе и получит земли, которые пока никому не принадлежат.

Вот император и решил восстановить род Олельковичей. Заартачился сам Заруцкий, он считал, что его фамилия достаточно славная, чтобы ее менять. Ну тогда созрел новый компромисс. Теперь все еще донской атаман зовется сложно: Иван Мартынович Зарукций-Олелькович, князь Слуцкий. При этом, дети новоиспеченного князя будут Олельковичами-Слуцкими.

Но главное иное, это счастье двух уже отчаявшихся найти свою любовь, людей. Уже и трех, так как крепкий малыш, названный в честь государя Димитрием, так же получает свою немалую толику любви, и не только материнской, но и Заруцкий готов горы свернуть за будущее своего сына.

— Ванечка! — София поцеловала мужа. — Наш сын с государыней. Там такой уход, питание, даже детский лекарь есть. И я так же тоскую по нему.

— Вернемся, в седло Димку посажу! Он крепкий у нас казак! — тоном гордящегося отца, говорил Иван Мартынович.

София не стала противиться тому, что ее муж называет сына казаком. Пусть так, если Ивану нравится. Она-то, мать, знает, что Дмитрий знатного рода, он князь, у мальчика даже черты лица от деда, хозяина Слутчины.

— Ты мне любы скажи, долго ль еще? Сердце не на месте. Вот жила тут, а нынче, словно на ворожьей земле. Того и гляди, кто нападет, — волновалась София.

Уже месяц как шло планомерное разграбление слуцкой земли. При этом София настояла на том, что никого насильно нельзя увозить. От того, получалось, что, почитай, половина крестьян, как и мещан, оставались. Кто по религиозным убеждениям, иные боялись России, страхи о которой было сложно преодолеть. Другие же, таких было более всех, посчитали, что отъезд части людей создаст новые возможности. Но были категории людей, у которых выбора не оказалось — это наставники в Слуцкой Братской школе. Их вывезли вообще одними из первых еще чуть меньше, чем год назад, как только Сигизмунд и Димитрий Иоаннович объявили о перемирии.

Некоторые сложности с процессом легального ограбления Слуцка и его окрестностей были. По крайней мере, магистрат города был, что естественно, недоволен происходящим. Но те территории, что были под контролем бургомистра, почти и не трогались. Лишь только ткачи, которых в городе было немало, опять же, не имели шансов отказаться от переезда. Ну а в остальном, Заруцкий-Олелькович, не стал нарушать законы. Магдебургское право было даровано городом, значит пусть так и будет.

Но есть же юридики [части города, находящиеся вне юрисдикции магистрата, к примеру, в частной собственности]! К роду Олельковичей, позже Радзивиллам, принадлежало чуть менее половины города. Вот это все, чуть ли не до бревна и камня, забиралось. Магистрату предлагалось кое-что выкупить, но бургомистр, почуяв, что его бить не будут, оказался непреклонным. Так что здания трех церквей не удалось продать. Это еще София не знает, что ее муж хотел и такой бизнес затеять.

Река Случь была перегружена всякого рода ладьями. Речной путь оказывался хоть сколько-нибудь безопасным. К каждой повозке не приставишь охрану, а формирование огромных обозов предполагало использование больших сил. У Ивана Мироновича было три с половиной тысячи казаков и это более чем сила, но когда воины не раздерганы, а собраны в одном месте.

— Я ради тебя и Димы теряю свои корни. Тут мои предки, — с сожалением говорила София, обнимая руку своего мужа.

— Мы начнем новую жизнь и все будет хорошо. Я тебе опора, ты мое украшение, — атаман погладил свою суженную по голове. — Пошли в дом!

— Сдохни! — послышался крик со спины.

Заруцкий резко сместился в сторону крика. Пять человек, одетых, как крестьяне были в метрах тридцати и двое из них целились пистолетами в сторону Ивана и Софии, трое других уже обнажили сабли.

— Бах, Бах! — раздались выстрелы и Заруцкий завалился на спину, увлекая за собой и Софию.

— Вжух! Бах! — раздались выстрелы с боку.

Это уже ближние казаки успели среагировать и расстреливали убийц. Через пять секунд перед княжеской четой было уже пять охранников, прикрывающих своего атамана и его… казацко-княжескую жонку.

Ударилась сталь казацкая о сталь шляхетскую. Убийцы не побежали, они пришли убить и быть убитыми, потому уже пятнадцать казаков не заставили гордых литовских воинов отступить.

— Ваня! — истерично кричала София.

Женские слезы блестели на ярком, жарком, солнце. Вот так, впервые в своей жизни София ощутила себя счастливой, но Господь определил ей нелегкий жизненный путь, полный испытаний и крушения надежд.

— Кхе… а ты говорила, чтобы я снял кирасу, что жарко… — простонал Иван Заруцкий-Олелькович.

— Шм, — София шмыгнула носом, на заплаканном лице появилась улыбка. — Спасибо, что живой!

— Мне теперь нужно жить для тебя, для Димы. Но ты не думай, усидеть коло твоего подола не смогу. Дело мое — война. В доме долго не усижу, воли казацкой затребует душа православная, — боль в груди Ивана от попадания пули в кирасу отступала.

А сабли продолжали бить друг о друга, казаки окружили двоих выживших убийц и по очереди пробовали рубиться со шляхтичами. Те были неплохи в сабельном бое, как и большинство иных шляхтичей.

— Мне их оставьте! — выкрикнул атаман, только чуть поморщившись от того, как кольнуло в ребрах.

Заруцкий разделся до пояса и вышел в круг, где стояли двое уже уставших, но все еще решительных литовских шляхтичей.

Теперь София не волновалась. Она была убеждена, что вот так, грудь в грудь ее муж любого одолеет. Женщина только любовалась мускулистым телом своего любимого. Только одна мысль пронеслась в голове Софии: «Ты только сильно не утомись, чтобы и на меня хватило».

*……………*……………*

Тушино

23 августа 1608 года.

— Сено! Солома! Сено! Солома! — нервозно кричали командиры, чаще всего порутчики, реже капитаны.

— И где ж вас набирают-то, аспидов, неразумных? — разъярялся капитан Дубнов.

— Так, господин сотенный капитан, брали же кто могуч статями, но розум не проверяли, — защищал себя, как ответственного за рекрутский набор, порутчик Возницын.

Я посмотрел на Тео Белланди — гвардейского полковника, который сопровождал меня в поездке по гвардейским частям. Этот командир стал главным гвардейским офицером. То, как воевала гвардия в ходе всего одного боя, меня впечатлило и я хотел, чтобы и далее множилось количество солдат, обученных новому строю. Вот швейцарец и занимается этим.

— Прости государ, но так оно и есть. Головное — сила воина, кабы аркебузой со штыком орудовать мог справно, — оправдывался старший гвардейский офицер. — А экзерцициям научим, уже третий набор. Вон и твою науку с сеном и соломой переняли.

Я усмехнулся. Да, сплагиатил я у Петра Великого подход к обучению солдат. Это, вроде бы он усмотрел и удумал, что научить рекрута-новобранца командам «левой-правой» сложно, при этом бывшие крестьяне знают, чем отличается сено от соломы. Вот и засунули в левый сапог сено, ну а в другой — солому.

А сапоги, к слову, добрые, Матвеевских мануфактур. Матвей, Авсея сын, получил от меня даже фамилию Скорняков, ну и дворянством его пожаловал, как крупного мануфактурщика, ну и в назидание иным развиваться. Только посоветовал парню не чревоугодничать, а то и двадцати лет нет, а пузо отъел, как мужик сорокалетний, лежащий у телевизора с бургерами. Но дело Матвей знает, одну мануфактуру поставил, понял принцип, из одной уже три сладил. Сейчас имеет три сапожных и одну ткацкую мануфактуру. Найдет, как поставлять в большом количестве шерсть, лен, с чем черт не шутит, и хлопок, подарю ему станок прядильный. Молодые умы быстро перенимают новшества и вот таких парней и отыскивать нужно.

— Государ, дозволь тебе челобитную преподнесть! — сказал Белланди и склонил голову.

— Что там, господин полковник? — не отвлекаясь от наблюдений за происходящем на плацу… нет, скорее «площади».

Как же неудобно не использовать понятия, к которым привык. Ну плац, он, вроде бы и есть, плац. Но нет такого понятия в русском языке — неметчина все это, как и атака, штурм, и ряд других слов, без которых не обойтись в будущем, ну а здесь нужны «заменители». Так что старославянское слово «площадь» подойдет, если только прибавить «воинская». Можно было бы майданом назвать, как у казаков, но и это слово… несколько не подходило. Скорее, майдан — это казацкая говорильня, своего рода агора, или форум.

— Прошения сие, государь о прапорщике Дмитрии, прозванного Разумновым, — сказал Тео Белланди, за последний год отлично выучившийся русскому языку.

Вообще, как мне докладывали, иностранные военные специалисты стали работать с большей отдачей. Они первоначально как думали? Вот приедут, состригут с варваров-московитов серебра, да и обратно, к себе в «цивилизованные Европы». А здесь выходит, что им есть чему научиться, да еще и таким тактикам, до которых в Европе пока никто не додумался. И я прекрасно понимал, что вот эти вот командиры могут в какой-то момент сорваться и побежать в ту же Польшу или к цесарцам, и тогда наши ноу-хау станут известны. Но этот момент я потребовал особо учитывать в работе Захария Ляпунова. Если кто и рванет к нашим потенциальным противникам, то он не должен доехать по пункта назначения. И очень хорошо, что пока сильно много «бегунков» не образовалось, а я рассчитываю, что уже через три года мы сможем отказаться от использования наемников. Возможно, с офицерами-иностранцами будет посложнее. Все-таки воинская культура в Европе повыше нашей, в плане организованности и строев.

— Ну, и чем тот прапорщик тебе угодил, сеньор Белланди? — спросил я, удивляясь тому, что слышу это имя второй раз за три дня.

До того за Митьку Розума просил капитан Егор Игнатов, тот самый герой-диверсант крайней войны. Но я тогда подумал, что Игнатов своячничает, оказалось, что Егор знал Митяя и жил рядом с ним в Москве, где они входили в одно обчество. А тут от Белланди бумага. При этом ранее ни Егор, ни полковник, не подавали челобитных.

— Полковник, расскажи, в чем суть! Сей прапорщик зело разумеет в устройстве фортеций? — сказал я.

— Государь, ты завсегда все знаешь на перед. Но так и есть, Розумов не годен хаживать с воинами в поле, а вот, где сладить переправу, оборудовать позицию — вот в этом он силен и весьма смекалист. Да и академик твой, тот, что Иван Маслов, выучил математике и иным премудростям, — разъяснял позицию Белланди.

— Мы говорили с тобой, полковник, да и головной воевода Скопин-Шуйский на учениях в октябре должен довести, что при каждом полку быть полуроте размысловых войск, — сказал я, по согласительный кивки головой Белланди.

Нынче полк, по крайней мере, нового строя, сильно отличается от прежних стрелецких. Если стрелецкий полк — это пять сотен человек, то в полку нового строя почти тысяча личного состава. В эту тысячу входит пять рот по сто пятьдесят человек бойцов и командиров. Роты состоят из трех полусотен. Также в полку полсотни инженерных-розмыслывых войск, тридцать человек службы обеспечения, обслуга десяти полковых пушек, полковая разведка. Еще сто человек разных нужных специальностей, где повара, денщики, лекари, конюхи. Лекарей должно было быть больше, но вряд ли в ближайшие года четыре-пять осуществимо, что при каждом полку будет своя приполковая лекарня.

Я создавал полк, как автономную структуру, могущую действовать самостоятельно и в меньшей степени зависеть от внешних факторов. При военных действиях каждый полк нового строя усиливается минимум одним полком легкой конницы, прежде всего, казаков. Ну, и полк принимает дополнительную артиллерию в двадцать стволов. Если наладить взаимодействие всех и каждого, то, как мне видится, русский полк может стать наиболее сложным оружием, нежели господствующая пока испанская терция.

— Ну что, сеньор Белланди, показывайте, на что способен ваш полк, — сказал я и заприметил, как чуть поник полковник.

Я знал о некоторых проблемах, что есть у тушенцев. По крайней мере, более-менее готовых строевых воинов на не более две роты полного состава. Пушек только четыре. Но мне и не нужны показухи, я хочу знать проблемы, и я их знаю. Никто не рассчитывал на то, что уже через год у нас будут полноценные полки, хотя сил и средств на это не жалеем. И кормежка в армии такая, что и я мог бы питаться с солдатского котла без ущерба для здоровья и мышечной массы.

Рота в сто пятьдесят человек личного состава выстраивалась в линию, а я ухмылялся. Ведь видно, что сейчас мне показывают, что из всех четырехсот пятидесяти воинов и командиров взяли самых подготовленных. Движение бойцов выверенное, четкое, почти уверенное. Но они часто оглядываются на своих товарищей по оружию. Ведь когда ходишь в строю с одними и теми же людьми, то свыкаешься с их присутствием, и лица товарищей сливаются с общей картиной происходящего как неотъемлемый мазок художника на большом батальном полотне. И сейчас уже достаточно опытные воины знают, куда им нужно стать, но не находят нечто привычное, так как рядом бойцы из иных подразделений.

Между тем, гвардейцы построились достаточно быстро. Я уже знал, что в это время построение боевых порядков могло происходить и в течение трех-четырех часов. Обе стороны ждали, пока неприятель будет готов. У нас же линия выстроилась за пятнадцать минут, примерно, конечно, так как хронометра не имеем. Надеюсь, что пока не имеем. Но нужно понимать, что это только сто пятьдесят человек, а выстроить семьсот пятьдесят, то есть весь полк — задача посложнее.

Учебная атака началась с выстрелов ядрами по условным мишеням в виде вкопанных столбов. После пушкари зарядили орудия картечью, то есть дробом. Ну и стройными, почти что, рядами в шесть шеренг вперед пошла линия, похожая на вытянутый прямоугольник из-за малого наполнения бойцами. Шли неплохо, темп задавали барабаны. По бокам, флангам, линию прикрывали по два десятка конных кирасир. Первый ряд гвардейцев произвел залп и лег. Второй ряд выстрелил и дружно присел. Когда был произведен залп последним рядом, гвардейцы побежали в штыковую атаку, имея острое желание проткнуть штыком соломенное чучело.

Пока у нас нет достойных ружей, которые можно было бы перезаряжать хотя бы три раза в минуту, в таких условиях тактика непрерывного огня проигрывала быстрой штыковой атаке. И это — не мои прогрессорские выкладки, а достаточно скрупулёзное изучение вероятных тактических приемов. Проводились и тактические игры, больше напоминавшие кулачные бои на масленицу. По крайней мере, именно подобным образом при докладе описывал глава Военного Приказа Скопин-Шуйский.

Нам, наконец-то, удалось создать хоть какую-то систему в планировании военной реформы, и теперь есть четкое понимание, к чему нужно стремиться и сколько времени займет приведение русской армии в тот вариант, который и я, и головной воевода, мечтаем увидеть. Если все получится, а иных вариантов у нас просто нет, то на выходе получится отличная армия, не уступающая условному войску еще не родившегося Карла XII. Стремиться же к дисциплине гренадеров Фридриха Великого можно, если знать, какая она была в точности, но такого уровня вряд ли получится достигнуть. Да и били, или еще будут бить, руссаки пруссака.

— Господин полковник, в следующий раз я прошу вас показывать имеющееся положение дел, а не демонстрировать представление, — сказал я строгим тоном, выдержал паузу, а потом улыбнулся добродушной улыбкой. — А вообще, сеньор Белланди, я выражаю вам свое удовлетворение. Несмотря на то, что вы собрали лучших бойцов, вы правильно поняли ту тактику, которую мы намерены применять в случае войны. Обратите внимание на то, чтобы к следующему лету все бойцы были готовы к боевым действиям. А еще смотрите, кабы в моей страже не было ни одного труса.

Я протянул Белланди орден Героя Российской империи.

— Благодарствую, слышал я о награде такой, и что головной воевода одарен тобой, государь, а я за что… — Тео Белланди замялся, а я рассмеялся в голос.

Вот же не думал, что этот прохиндей может быть таким скромнягой. Он же еще год назад хотел сбежать из России, но посчитал, что во время войны драпать из воюющей страны — урон чести. А после проникся, остался. Я уже подсылал особо хитреньких православных священников для разговора с гвардейским полковником, чтобы подговорили принять ему православие, но не особо сработало, Белланди остается верен своему кальвинизму. Прорабатываем сейчас вопрос с женщиной, но полковник уже в годах и с явным разочарованием в семейном вопросе. Так что рассчитывать, что он польститься на смазливое личико и создаст семью, не приходится.

Что же касается награды, то я планировал вводить «Героя Российский империи» и ранее. Планировал и ввел. Греческий язык знают далеко не все, оттого в народе орден называется «Великий воин», кто-то называет «Витязем», иные «Богатуром».

Было бы, конечно, интереснее подарить протестанту орден Александра Невского, канонизированного в прошлом веке, но для того, чтобы создавать красивые ордена нужно немалое количество ювелиров, даже, если за скобки взять стоимость материалов. А так есть «Звезда Героя», а рядовые бойцы и командиры до младшего воеводы будут получать Георгиевские кресты, выполненные из серебра.

— Ну, герой битвы на Уке, накорми меня солдатской кашей! — сказал я, похлопывая по плечу швейцарца Белланди.

— Добре, государь, знамо мне, что сегодня для всех готовят потат с мясом, — сказал полковник.

Я вновь рассмеялся, хорошее было настроение. Понятно, что картошка с мясом — это было для меня. Не так много, я бы даже сказал, очень мало картошки лежит на складах гвардейцев, чтобы можно ее использовать для тушения всему личному составу. Но мое требование было жестким: гвардейцы не только обязаны были употреблять картофель в большей степени добавляя его в супы, но и выращивать его. В этом отношении с армией проще: приказал — едят, приказал — выращивают.

Отведав «гвардейской» пищи, я отправлялся в Тулу. Там хотел проинспектировать строительство железоделательного завода, ну и те самые оружейные мануфактуры, на которые возлагались большие надежды при проведении военной реформы.

Глава 4

Глава 4

Енисейск

1 сентября 1608 года

Федор Данилович Чулков, уже немолодой человек, служивший Ивану Васильевичу и Федору Ивановичу, но все еще бодрый, стоял на поляне, на которую должны прийти вожди племен. Нелегкая выдалась дорога, но и не сказать, что она стала убийственной. Семь месяцев с перерывом на двухмесячный отдых Чулков вел людей из Нижнего Новгорода до Томска. А после, объединившись с отрядами казаков Гаврилы Писемского и стрелецкого сотника Василия Тыркова, почти пять тысяч человек, устремились в сторону Енисея.

Такому большому количеству людей сложно было сосуществовать в одном остроге, составленным в Царском Приказе планом освоения восточной Сибири и не предполагалось подобное. Как минимум, из такого количества людей нужно было выделить отряд на то, чтобы основать еще один город, который государь решил назвать Красноярском.

Какое же было удивление, проявленное на лице Чулкова, когда он узнал, что на месте предполагаемого Красноярска уже есть казацкое представительство. Эту, и не только, информацию добыл, приставленный к Чулкову капитан Иван Крутиков.

Этот рязанский дворянин получил звание капитана только лишь потому, что отправлялся в далекие сибирские украины. Однако, Иван был смышленым и решительным, достойным своего звания. Лишившийся поместной земли, как это случалось со многими мелкопоместными дворянами в этом времени, Крутиков сконцентрировался на службе, благо земляк Захарий Ляпунов подтягивал к себе рязанцев. Когда поступило предложение стать больше, чем полусотником рязанского испомещенного войска, Иван не задумывался.

На подходе к месту, где планировалось основывать поселение, отряд Крутикова, который шел в авангарде, встретился с аринскими князьками Татушем и Абытаем [реальные персонажи, но впервые упоминаются позже]. Два отряда одного из местных племен стояли у енисейского порога, разведывать который и отправился Крутиков. Аринцы были дружелюбны, особенно после того, как получили дары от подошедшего основного каравана, что большей частью шел Енисеем.

Полученная информация была крайне важна для понимания реалий. Тут было все очень сложно и Чулков с Крутиковым поняли, что им повезло, что первая встреча с местным населением оказалась дружелюбной. Немало тут обитало и агрессивного народа, да и то, что южнее идет постоянная борьба за данников между джунгарами, киргизами и иными народами, давало разумение, почему государь столько внимания и средств вложил в экспедицию. Если становится тут малым числом, то никак не превратиться в силу, постоянно будут шпынять и проверять на прочность.

Интересным было и то, что в земле, куда и направлялись чуть менее пяти тысяч русских людей, уже есть казаки. Причем, в Тюлькинской земле, как называли казаки эти края по имени князька Тюльге, среди казаков имели главенство не бывшие донцы, или яицкие станичники, а остяцкие князья Урнук и Намак [реальные предводители казацких отрядов, которые некоторое время обитали на месте Красноярска]. Получалось, что уже имеет место быть некоторая коммуникация между русскими и местными племенами, если казачий отряд, пусть и полулегальный, возглавляется местными князьками. И это, как понимал Чулков, хорошая тенденция.

Передовой отряд Чулкова тюлькинскими казаками был встречен неприветливо, произошла стычка, в ходе которой Чулков получил первые боевые потери. Пять казаков, что были в передовом отряде, не вернулись к основным силам.

Дело было весной, в конце марта, и нужно было задуматься о посевной, для чего разбить ляды и начать выжигать землю для посевов или выбирать удобные степные зоны. Но как это делать, если в небольшом острожке засели до сотри казаков с представителями местных народов и ведут себя агрессивно. Да и в целом государь предписывал пускать оружие в самом крайнем случае.

В сентябре прошлого года, когда Чулков с отрядом верховых уже собирался догонять вышедших из Пермской земли и Казани отряды «русских конкистадоров», его неожиданно вызвал к себе царь.

Чулков никогда не забудет этот разговор с государем. Казалось, что государь-император Димитрий Иванович знает все. У него на столе была нарисована большая карта, на которой разными обозначениями начертаны реки и какие-то знаки. Чулков быстро увидел реку Тобол, на которой он уже бывал. Далее Федор Данилович всматривался в те реки, которых он никогда еще не видел. А царь все рассказывал и рассказывал.

— Ты, Федор Данилович, не руби с плеча, и даже, когда местные племена станут нападать, войну с ними начинать нельзя. Показать силу — да, потребовать выдачи виновных — обязательно, но только разговором. Чем раньше возьмешь в заложники детей племенных вождей, тем быстрее наступит мир и начнет поступать ясак. Пришлешь тех детей ко мне, а они уже тут послужат в царской страже. После и отпущу обратно.

Чулков и сам понимал, что, если начнется подлая война со стороны тех же тунгусов, а еще и агрессивных енисейских киргизов, то останется только запереться в острогах и лишь периодически использовать грубую силу. В долгосрочной перспективе подобное приведет лишь к крови, но никак не будет содействовать сбору ясака. Одна из главных причин, зачем вообще идти далеко на восток — это рухлядь. Не будет ее и все мероприятия в Восточной Сибири станут убыточными, если не разорительными для державы.

С казаками, что укрылись в «Тюльгинском городке», удалось решить дело миром, а вот с ханом Тюльге в итоге повоевали. Хан сам привел своих конных воинов, а также отряд хотогойского сотника Алтын-хана. Было непонятно, отчего пять сотен воинов местных племен решились напасть на более, чем три тысячи русских воинов, но Тюльге был схвачен, как и сотник Алтын-хана Лубсан. Тюльге пришлось отдать своего старшего сына, две дочери и десять сопровождающих к ним в аманаты [заложники].

Государь повелел у всех знатных вождей брать старших сыновей в заложники или как это еще называлось — тали. По словам царя только уважительное отношение к святыням местных племен демонстрация силы и заложники, с которыми будут обращаться вежливо и учтиво, станет залогом для мирного сосуществования. А мир — это нескончаемый поток пушнины и, как по большому секрету сказал государь, «не мехом единым богаты те земли».

Государь указал на карте, где может быть найдено золото. Указал, как теперь понимает Чулков, не совсем точно. Государь говорил, что золото на притоках реки Кия, но на карте эта река показана неправильно. Однако, Дмитрий Иванович указывал на то, что не все в карте может быть верным.

— Федор Данилович, идуть, в версте ужо. Идуть вместе, — заговорческим шёпотом сообщил сотник передовой казачьей сотни Степан Юшков.

— Почему не докладываешь, сколько их? — спросил Чулков, поправляя свой юшман.

— Не более двух сотен, — отвечал казак.

— Значится, не воевать идут, а говорить, — сделал вывод Чулков и небольшая толика напряжения ушла.

На самом же деле губернатор Енисейской губернии, именно так — создавалась новая административная единица — успокаивал себя. Что случится, если вожди заартачатся? Бойня? А дальше? Придется ходить большими отрядами по территории образованной губернии. Бояться даже рыбу ловить в Енисее и его притоках, не говоря уже о том, чтобы спокойно заниматься земледелием. Да, скорее всего, даже в таких условиях губерния сможет приносить доход в царскую казну, но можно же все сладить намного лучше.

Через час представители местных родов вышли на поляну в сопровождении не менее двадцати воинов, оставляя остальных на опушке куцего леска. Переговорщики спешились, что уже было предвестником возможности договориться.

— Мир вам! — сказал Федор Данилович Чулков на тунгусском диалекте.

Губернатор поднял руки и развернул ладони. Это был почти что интернациональный жест, демонстрирующий мирные намерения, мол, я без оружия и дурных помыслов. Ну а несколько фраз на родном для местных языке, как посчитал Чулков, должны благотворно повлиять на исход переговоров.

— И мы хотим справедливого мира, — сказал хан Тюльге, а еще трое вождей кивнули головами.

Сын Тюльге уже готовился, с первой возможностью, отправиться в Москву в качестве аманата, как и две его сестры, весьма, впрочем пригожие ликом. Там он, как и иные сыновья вождей, поступят на обучение в один из гвардейских полков. Государь хотел взрастить абсолютно лояльных наследников «енисейских» князьков, как, впрочем, подобное предполагалось делать и с другими вождями встречаемых народцев. Через пять-семь лет парни могут вернуться сюда, в Енисейскую губернию и даже получат должности.

И такая практика работает, о чем уже успел убедиться Чулков. Спесивый Тюльге привел своих бывших данников, чтобы те сами договорились с пришедшими русскими. Если все сладится, аони обязательно договорятся, то не менее тридцати пяти тысяч подданных сразу же войдут в Енисейскую, или Красноярскую губернию Российской империи.

— Ты привел много воинов, строишь на наших землях крепости, боишься нас? — с ухмылкой спросил князь Миргачан, а переводчик споро пересказал слова вождя на русском языке.

Толмачом выступал, пленный тунгусами ранее, казак с Тобола.

— Если мы обкладываем вас ясаком, то и защитить должны уметь. От того и воинов много и от вас так же воинов стребуем, когда время придет, — Чулков дружелюбно улыбнулся.

Радостное настроение губернатора не было разделено местными князьями. Они не так, чтобы верили словам, больше было доверия своему клинку и луку. Но воевать против пришлых оказывалось сложным. Только в городке, что они назвали Красноярском, было не менее двух тысяч воинов. Уже ставятся другие остроги по три-четыре сотни жителей, в основном воинов. Но хватит ли этого, чтобы противостоять джунгарским отрядам, или киргизским? Ранее местные племена то с джунгарами были в союзе, то с киргизами замирялись. Но что даст новая сила? Понятно было их смятение.

— Мы станем выплачивать ясак, с полной мере, не будем чинить препятствий тому, что вы начнете палить лес и занимать луга под свои пашни. Но это будет только до тех пор, пока не придут иные и они не разобьют вас, — говорил все тот же Тюльга. — От того, прошу слова твоего. Ты отдашь нам наших детей, если проиграешь войну с другими народами.

— Даю слово! — торжественно произнес Чулков, догадываясь, что вожди даже не имеют понятия о расстоянии, которое будет разделять из от наследников.

Было видно, что Тюльга, как ранее старший в регионе, лишь озвучивает общую позицию. Сам же князек прятал глаза. Он сильно потерял в силе, когда решился напасть на один из отрядов Чулкова. А теперь его старший сын был у губернатора и готовился отправить в далекое путешествие, не осталось и дочерей, которых можно было выгодно выдать замуж для собственного усиления [в РИ боевые действия с киргизами и тунгусами, как и с другими народностями по соседству, были частыми и не всегда в пользу русских конкистадоров. Уже потому, что отряд в триста человек в этом регионе был крупным воинским соединением. Русские стали вести себя с явными переборами в отношении местных, но взятие в заложники детей князьков, позволило частично решить проблему].

— Я принимаю такой подход, — сообщил Чулков и покосился на капитана Ивана Крутикова, который был приставлен к колонистам ведомством Захария Ляпунова.

— Мы ждем от вас детей, а так же молодых воинов, которых сами станем обучать и с нашим оружием. У нас мало женщин и не желаем насилия. Потому, если кто захочет получить выкуп за невест, приводите, будут им добрые мужья. Веру свою насаждать не станем, но жонки должны становится православными. Ну а вы не гоните наших монахов! Они расскажут вам о Боге, ну а после сами решите: приниматься ли Христа в своем сердце, или нет, — озвучил остальные условия сосуществования Иван Иванович Крутиков.

Князьки переглянулись и после отпросились посовещаться. Уже через полчаса начался обмен подарками. Губернатора завалили шкурками соболей и даже горностаев. Это была добрая рухлядь, хорошие тут водятся соболя, можно задорого их торговать. Отдариться решил и Чулков. Но тут было оружие. То, что трофейные с польской войны, клинки и древковое оружие будет переданы лояльным местным князькам, оговаривалось ранее, еще в Москве. Это показывало и богатство пришлых и то, что они не стеснены в выборе оружия, тем самым сильны. Ну и те племена, которые станут сотрудничать с Россией и станут подданными русского государя, должны быть сильнее остальных. Тогда и лояльность сохраниться, ну и меньше нужно будет гонять свои отряды для решения мелких проблем.

Выдав еще шерстяных одеял, стеклянных бус и несколько пудов алкоголя, Чулков выдохнул, провожая взглядом, как уходят местные князьки, а вместе с ними обученные счету казаки. Нужно осмыслить, сколь много тут народа и сколько можно с них поиметь налога. Все должно быть системно, чтобы исключать частные инициативы по разграблению местных народцев. При этом, в иные русские твердыни в Сибири были разосланы реляции-указы, по которым воспрещалось брать дань с местных без одобрения губернатора. Кто ослушается, тот будет вне закона, и сами тунгусы, или иные народцы, имели право бить тех воров.

Ровно через месяц, когда был собран первый урожай и закуплено немало мяса у местного населения, собран ясак, русских попытались проверить на прочность. Появились енисейские киргизы, да еще числом в пять сотен, что было не просто набегом, но, по местным меркам, полноценными военными действиями.

Как раз из Тобольска прибыли десять пушек, потому киргизы сразу же получились мощно и основательно. Неприятелю дали возможность близко подойти к Красноярску и вдарили со всех орудий. После выскочили на конях казаки и добили нападавших… всех, не щадя людей. Так решил Чулков. Губернатор посчитал, что лояльность русских к местным может восприниматься, как слабость. В таком разе беспощадный, жесткий, разгром киргизов покажет всем местным князькам, кто в доме хозяин.

Трофеи были весьма кстати, так как некоторые казаки, ранее бывшие конными, остались без своих копытных боевых товарищей, ну или подруг. Немало коней по тем или иным причинам были потеряны во время долгих переходов. Жаль было того, что больше половины коней теперь пойдут в пищу, скорее на обмен с тунгусами в качестве мяса. Но, когда казаки вышли добивать киргизов, станичники скорее себя подставляли, но по вражеским коням не стреляли, стремясь их захватить. Может от того и погибли шестнадцать казаков.

— Что скажешь, боярин-губернатор? — спросил Иван Крутиков, наблюдая, со стен города, как казаки с азартом раздевают погибших киргизов.

— А что сказать? Спаси Христос, что они пришли уже тогда, как мы урожай собрали, — Федор Данилович Чулков развел руками. — Разведку нужно сильно увеличить по весне, чтобы знать о набегах. Нас будут пробовать на зуб и далее. А засеваться нужно. Вот картошки какой урожай добрый собрали! Уже ею прокормиться со следующего года можно будет, если удастся посеяться по весне.

— Картошки? Ты о потате речь ведешь? — спросил Крутиков.

— Так государь потат картошкой называл, вот и я перенял, — Чулков пожал плечами.

Эти двое успели и поссориться, меряясь своими полномочиями, потом помириться и снова разругаться. Но два мужчины были достаточно умны и без излишних претензий на возвеличивание, потому смирились с необходимостью работать вместе. Ну а за последние два месяца Крутиков с Чулковым смогли все же разграничить свои обязанности, и капитан Крутиков Иван Иванович стал открыто подчиняться губернатору.

— Ты, Федор Данилович, думай о том, как сажать станешь хоть картошку, хоть потат с маисом, а мое дело будет сделать так, чтобы никакие киргизы более нам не мешали. Посмотришь опосля мой план по крепостицам южнее, ну и бить нужно по самим киргизам, а не ждать их у себя. Силы у нас есть, а на следующий год, может, и еще больше будут. Чем кормить-то? — Крутиков улыбнулся.

— А еще твои слова о бабах… уже более шести десятков свадеб сыграли. Едоки только прибавляются. Еже ли не сладится с урожаем, то голод великий будет. Так что думай о том, что часть воинов придется забрать для охраны землепашцев, да и самих поставить в плуги и сохи, — губернатор полностью погрузился в свои мысли.

*………….*………….*

Москва

30 сентября 1608 года

— Да пойми же ты, он — самозванец! — выкрикнул Матвей Михайлович Годунов.

— Он… он хорошо ко мне относится… — Ксения Борисовна понурила голову.

— Ты же знаешь, Ксения, что это он присвоил имя убиенного Димитрия Иоанновича и твоего брата с матушкой убил. Тебя так же травили. Как же ты можешь прощать такое? — выговаривал своей дальней родственнице Голова Тайного Приказа.

— Как можешь ты, кому государь доверился, говорить такие вещи? Что было, быльем поросло. Я чту память своих родных, но Димитрий Иоаннович сам повелел усадить на кол Мосальского, который и убил родичей моих, — Ксения сопротивлялась, не желая думать, лишь чувствуя.

Матвей Михайлович Годунов выбрал удобный случай, чтобы подойти к царице. Все знали, что у нее с царем наступил разлад. Но никто не знал иного, что это сама Ксения закатила истерику. Женщина любила своего мужа, но все равно она держала в голове факт, что именно тот, кто сидит на царском стуле, стал причиной убийства ее матери и брата. Но… не хотела принимать это. Раньше, да, думала о мести. Но сейчас… ей хорошо, как не могло быть ни с кем.

А Годунов, в свою очередь, не так уж и хотел плести заговор. Раньше, пока не родился наследник престола, Матвей Михайлович смирился со своей участью и даже вполне сносно руководил своим ведомством. Между тем, он подбирал нужных людей, которые могут быть способными поддержать вероятные решения Годунова. Не много не мало, но Матвей Иванович, как только родился Иван Дмитриевич, готовился стать регентом при малолетнем царе. Хотел, очень хотел, но и малодушничал. Армия сейчас вся целиком под контролем государя, который, в этом был уверен Годунов, являлся самозванцем.

Единственная возможность сместить того, кто назвался царем, был яд. В этом направлении так же сложно работать и что-либо сделать, если только не втянуть в дело Ксению. Она может и яд грамотный подобрать, чтобы вызвать меньше подозрений. Но, что самое главное, именно она и может подсыпать отраву государю. Он слишком доверял жене, а Годунов считал, что сможет убедить родственницу.

Он ошибся. Возник фактор любви и привязанности. Ксения любила своего мужа. Матвей Михайлович рассчитывал на то, что она стала в последнее время часто с ним ругаться и потому решиться на поступок. Годунов мог бы и дальше мириться со своей участью, если только получил много власти и возможности залезать в казну. Но он только лишь получал положенное по спискам от Василия Петровича Головина, не имея возможности к быстрому обогащению. Даже земли не нарезал государь.

— Ты меня выдашь? — спросил Годунов.

— Нет, — уверенным тоном отвечала, неуверенная в своих словах, Ксения.

Она, действительно, не знала, что делать с родственником. Но была уверена, что такого женского счастья, что имеет, больше никогда не ощутит, если муж умрет. Ну а что касается ругани… не так, чтобы ее и много. Ну повздорили они, когда Димитрий уезжал в Тулу и дальше по всяким местам. Ксения сама хотела отправиться с ним, прочувствовавшая активную жизнь, женщина хотела и дальше заниматься делами. Но дети начали съедать много времени, несмотря на всех мамок и нянек. Димитрий отказал, она настаивала, муж указал ей место. Но разве это повод к тому, чтобы ссориться? Приедет, подарит что-то, но, главное… себя.

— Скажи, почему ты его предаешь? У тебя есть важное дело… Я знаю, что это ты решил проблему с Нагими, жестоко решил. Так почему? — спрашивала Ксения, пытаясь не расплакаться.

Годунов хотел рассказать, что Нагие были бы главным препятствием на пути становления его, Годунова, регентом. Этот род мог бы сам претендовать на регентство при малолетнем Иване. Сейчас этой проблемы нет. Есть другие, к примеру, Скопин-Шуйский, но его достаточно будет отстранить от дел. Ну или как иначе решать, тем же ядом. Все равно, вначале нужно убить самозванца.

— Я, взаправду, думал служить, но для тебя и подле тебя. Токмо, сколь мне дали полномочий? Худородный Ляпунов и тот в большем уважении у государ… у него. Выискивать крамолу? Да и только? Войск не доверяет, славу не дает добывать… — сокрушался Годунов, говоря полуправду.

Да, он хотел служить, но предполагал, что его служба будет столь важной и решающей, что станет рядом с царем. А быть с государем — это воевать. Все, кто ляхов бил, в газете написаны, их подвиги восхваляются Мининым. Но никто не говорит о героизме Годунова. Напротив, с Матвеем Михайловичем не считаются, бояре его… сторонятся, страшась, чтобы Годунов не подумал чего на них.

— Приходи завтра на обед! Я скажу тебе свой ответ, — решительно сказала Ксения.

— Да, царица, — Матвей поклонился и вышел.

— Эй, кто там? — выкрикнула Ксения, когда родственник уже ушел.

Сразу же вошла Ефросинья. Это настораживало Ксению. Была, значит, где-то рядом. Впрочем, решение уже принято.

— Ты? Что слышала? — спросила Ксения, сразу же себя демаскируя.

Значит, было что услышать. И это поняла прозорливая царская ключница.

— Я, царица, ничего не слышала, — спешно, скороговоркой сказала Фрося.

Ксения поняла, что и сама себя обнаружила.

— Я… Государь не должен знать! — замялась царица. — Я сама решу.

— Государь прислал гонца, что он на подъезде. Завтра будет, — сообщила Фрося, проигнорировав слова Ксении.

Для Ефросиньи государь-император был многим, но, главное, что с его смертью закончится и женское счастье женщины. Ермолай, ее муж, предан царю полностью и будет защищать того даже, если царя и убьют. Пусть рядом с мертвым телом, но Ермолай пойдет на смерть и ради памяти о благодетеле. Поэтому, Фрося не собиралась ничего скрывать.

Вот только, Ефросинья ничего и не слышала. Она подошла к двери уже тогда, как ее открыл Матвей Годунов. Но то, как вела себя царица…

— Государыня, царица, Ксения Борисовна! — Фрося плюхнулась на колени. — Коли умышляешь, что супротив мужа своего, то убей меня сейчас, ибо не позволю я в ином случае твориться злу.

Ксения силилась не плакать, но все же разрыдалась. Две женщины в голос заревели, вымещая свои страхи. Слезы — защитная реакция для многих, но женщинам можно быть слабыми и они часто прикрываются слезами. Вот только проблема не уйдет сама собой даже с вытекающей из глаз влагой.

— Я приготовлю яд… — всхлипывая, сказала Ксения, а Фрося отстранилась.

— Царица! — Ефросинья с ужасом смотрела на ставшее, вдруг, решительным лицо Ксении.

— Матвею не жить… — уточнила Ксения.

*………….*………

Успели. Мы все-таки успели собрать урожай. В сентябре минусовая погода? Это чем же прогневили Бога? Как там на остальных ипомещенных землях? Надеюсь, что и большинство вотчинных и поместных полей все-таки убраны. Так-то погода ранее была вполне благоприятной, не сухой, ни дождливой, потому урожай предполагался хороший, достаточный, чтобы обойтись без голода.

Осознание того, что часть даже собранного может быть потеряна из-за скорых морозов, не добавляло хорошего настроения. Мало сушилок, помещений для хранения, нет быстрой обработки продукта. Вот куда нам столько огурцов? Не рассчитали и насадили больше того, что могли съесть или законсервировать. Соль… вот что нужно.

На Баскунчак была отправлена экспедиция. Ну как экспедиция — все-таки более-менее наши, относительно, обжитые места. После того, как была уничтожена угроза ногайских набегов, да проведена разъяснительная беседа с чувашами и мордвой, чьи князьки приезжали в Москву еще в прошлом году, озеро Баскунчак только и ждало начала добычи соли. Вполне же транспортабельно получалось — всего в пятидесяти пяти километрах от Волги. Сложность в том, что озеро находится в степи, от чего любое поселение там будет еще долго находиться под угрозой нападения любого лихого отряда, хоть и тех же казаков.

Да, проведена работа, кочевники обещали, а ногайский мурза, который там имел кочевья, согласился заниматься разведкой и охраной. Это был один из тех вождей ногайцев, который встал на нашу сторону в недавнишних событиях. Чтобы еще более «подмаслить» ногайского князька, я обещал ему долю в соледобыче, как бы в оплату за охрану. Такой себе ногайский рэкет получался. Но вопросы безопасности — они первостатейные.

Можно же приучить экономику к большому количеству соли, которую станут возить из Баскунчака, где этот минерал чуть ли не с земли бери и сразу употребляй. А что, если поток иссякнет? А у нас уже уменьшится доля менее перспективных солеварен? Так можно и обрушить всю экономику за раз. Так что лучше и лояльных ногайцев держать в охране на дальних рубежах, ну и гарнизон из стрельцов заиметь.

Строиться только там крайне сложно — деревьев нет, да и с кирпичом никак. Мазанки делать? Придется напрячься и все-таки еще больше леса спустить в следующем году по Волге, а после тащить эти бревна по степи.

Так что соль в следующем году должна быть и как товар, и как фактор развития экономики в целом. Были мысли еще добывать соль под Бахмутом. Мысли остались, но возможностей особых нет.

Там сейчас уже частью выстроен укрепленный район и все усилия направлены только на то, чтобы сохранить созданное. Татары мелкими отрядами рыщут по округе, копытами бьют, ну а зазевавшихся и саблями. Так что еще годик, чтобы насытить оборону региона и тогда можно будет думать и о добыче соли и, с чем черт не шутит, угля в будущем.

Что же касается урожая, то зерновых получилось собрать в среднем сам восемь. Это с тем, что старались удобрять, часть земель распахали плугами, занимались опылением, когда по полям бегали с веревками. Но только так. И пусть Лука радуется, что такого урожая он еще не видел и это достижение, мне не дает успокоиться тот факт, что даже с не особо лучших земель в будущем станут собирать в среднем сам 25. Калийных удобрений добыть. Ну, или селитры, которой пока не хватает и на порох.

Думал, что картофель, да без колорадского жука, как даст урожайность… Дал, не без этого, но другой напасти оказалось немало. Майский жук, как и медведка немало сожрали картошки. Ну и часть испортили крестьяне, когда без надзора, а за всем не уследишь, оставляли надолго картофель на солнце. Были случаи и отравления позеленевшими клубням. Кроме того, мала картошка, и с кулак крайне редко найти можно картофелину. Ничего, картофельной мелочи так же применение найдем: или на корм свиней, или на крахмал пойдет.

Подсолнечник вновь оказывался малопригодным для производства масла. Но чуть лучше вышло, чем в прошлом году. Значит, выборка более крупных семян, все же имеет смысл. Хотя на нужды двора масла уже хватит на год.

Кукуруза еще больше разочаровала на севере от Тулы, но порадовала в Астрахани и даже под Рязанью и Белгородом. На севере она просто росла кустиками по пояс без нормальных початков. А вот под Астраханью — вымахала, как надо, с двумя, порой и тремя крупными початками. Теперь еще нужно объяснить людям, что с этим делать. Почему бы не употреблять в пищу мамалыгу из кукурузы, если это будет более доступным, чем выращенная пшеница, дающая небольшие урожаи.

А еще немало земель было засажено овощами. Я вот ожидал, чтобы кабачки стали, как в покинутом мной будущем. Когда один кабачок может переходить из рук в руки за сезон по нескольку раз из-за большого количества выращенного овоща. Осенью сложно было найти семью, где не было бы в избытке кабачков. Я и думал, что месяц-другой, но даже кабачки с разными тыквами, помогут прокормить людей. И… уверен, что в будущем так и будет. Кабачки давали неплохой урожай. Тыквы не гиганты, но так же пригодятся, тем более, как я знал, они чуть лучше иных овощей хранятся.

Остро стоял, и до сих пор не решен, вопрос распространения новых культур. Даже не так. Существует проблема культуры употребления новых продуктов. В страже, то есть гвардии, легко заставлять есть новое и там уже знакомы с кабачками, и познакомятся с тыквой.

На моих землях так же идет полным ходом пропаганда картошки в компании с другими культурами «колумбового обмена». В газете пишут постоянно и о том, как выращивать, и как есть, и как хранить. Не жалеем бумаги на «ликбез» населения, был бы толк. Пока, как мне сообщают, на рынках Москвы лежат новые виды овощей, но они только собирают вокруг себя любопытствующих зевак. Приходится идти путем маркетологов будущего и устраивать дегустации. Ну и есть парочка священников, которые на дню по пару раз освящают овощи при скоплении людей. В церквях так же слышатся призывы есть новые продукты, что они не противоречат религии и полезны в пост. И я добьюсь того, чтобы рацион питания населения Российской империи был максимально разнообразным. А там пусть сами люди выбирают, что им есть и выращивать.

Вместе со всем сказанным об успехах или неудачах в сельском хозяйстве, главное — голода не будет, но нужно сохранить урожай, не взирая на наступившие, вдруг, холода.

— Ермолай, проверь наш обоз! Они же мне все зеркала побьют! — я переживал за весь тот скарб, что везу из Гуся.

— Да, государь, нынче же, — без энтузиазма отвечал мой верный Санчо Панца.

За день я могу раз десять потребовать от своих телохранителей, да и обозников, чтобы еще раз проверили шедевры, что я везу из города, претендующего на звание «Второй мировой столицы стекла». Пока второй… до объемов производства Венеции нам еще предстоит пройти долгий путь, но Прагу, уверен, уже обгоняем не по количеству, а по качеству и ассортименту производимого. У нас есть три великих мастера: саксонец Каспар Леман, однорукий венецианец Якобелло Баровье и чех Янек Урбанек. И все они уже русские люди, даже, если и не догадываются об этом. Тут так… или продолжайте работать, и все у вас будет, или смерть. Но никого из Гуся я не выпущу за границу.

Леман такую красоту сотворил на хрустале, с серебряным литьем, или как эта техника называется, огранкой, чередованием цветов зеленого-синего-красного. Я никогда не видел такой красоты. Вазы, чаши, кубки, фигуры зверей — это великолепно с эстетической стороны, и превосходно с коммерческой и даже с политической. Я подарю некоторые вещи персидскому посольству, что меня ждет в Москве, а так же пару вещиц в дорогу презентую Сапеге.

Урбанеку получилось создать хрусталь, путем подбора пропорций добавления свинца в стекло. И теперь обустраивается целая мануфактура по производству хрусталя. Рядом располагается мастерская Лемана. Ну а венецианец Якобелло Баровье руководит созданием зеркал и бус. У нас лучшие зеркала. Прежде всего, из-за того, что используем технологию, при которой стекло раскатывается, а не так, как на острове Мурано, когда разрезался пузырь из стекла. Потому наше зеркало должно стоить не менее, чем муранское, если, конечно так же его украшать красивыми и дорогими оправами.

А еще в Гусе варят огромное количество стеклянных бус, в том числе и по венецианской традиции с цветочками, типа, ромашки. Кроме того, за что отрубили руку Якобелло в Венеции, за это он получает поощрение — за подделку драгоценных камней из стекла. Те же кубки, что подвергаются художественной обработке Лемана, украшаются такими подделками.

Да! Объемы пока малы, из-за того, что толковых работников немного, но накопление товара идет, а учеников у каждого мастера не менее пяти, Якобелло вообще открыл что-то по типу профессиональной школы. Уже скоро, а через год — это скоро, мы выйдем на рынки Персии и Европы. И заработаем большое количество серебра, а то и золота. Вот тогда и начну финансовую реформу, на которую пока не хватает серебра даже с присылаемым Строгоновыми.

Сложностей в Гусе было много. Тот же Леман затребовал своих родственников, недавно их привезли, с большим трудом. Потребовали мастера, а это не только три иноземца, но и более десяти иных специалистов, и священников, как ксендза, так и протестантского пастыря. Но достаточно было, что им никто не указывает, как молиться и собираться для молитв. Я же обещал, при возможности, решить и эти проблемы. В Гусе так же открыты уже две таверны без ограничений в вопросе алкоголя. Конечно, так мои же напитки пьют! Этот город уже закрытый и с особыми правилами. Там есть православная церковь, но, вплоть до разрыва отношений, я потребовал от Гермогена не лезть в Гусь со своим уставом. Часть доходов, как и произведенных шедевров, пойдут на нужды церкви, потому, Гусь становится городом контрастов, может именно здесь будет первый русский театр, или цирк.

— Ты проверил обозы? — спросил я.

Вот сейчас даже я сам себя послал бы по матушке. Но такое богатство в обозе, что дышать опасаюсь. Этого не понимает Ермолай, который не может проникнуться возможностями, что открываются с развитием передовой русской стекольной промышленности.

— Проверил, государь, нынче же проверю еще раз, — сказал Ермолай и с видом великомученика, направил своего коня в сторону обоза.

Что я увидел во время своей долгой поездки? Да то, что Россия жива и что нас ждут большие перспективы. Соборное Уложение народом, как мещанами, так и дворянством, воспринято благосклонно. Они становятся моей главной опорой в свершениях. Даже возврат к Юрьеву Дню с возможностью перехода к другому помещику, поддержали. Хотя именно дворяне должны были быть незаинтересованные в подобном, так как малоземельные служаки не могут составлять серьезную конкуренцию крупным землевладельцам в деле привлечения крестьян. Но в Уложении четко прописано то, что собственность, будь она частная, или дарованная царем — незыблема, ну и объясняется понятие «аренды» земли. Проводятся ревизии с составлением особых земельных книг с подписью и печатью воевод, нарушать границы, описанные в книгах — большое преступление.

— Государь! Передовой дозор остановил вестового из Кремля. Пропустить? — сказал Ермолай, счастливый, что может сделать что-то кроме надоедливых проверок обоза.

— От кого? — спросил я.

— Так… от Фроськи, государь! — растерянно отвечал Ермолай.

Муж в ответе за дела жены, потому Ерема и растерялся, какую весть может прислать государю его благоверная. Может баба только отвлекает императора от его дум о радении державы.

*………….*……………*

Полоцк

1 октября 1608 года

Два закадычных врага стояли друг напротив друга. Вот только роли у них поменялись. Когда-то гетман Жолкевский подарил лисью шубу поверженному шведскому военачальнику Делагарди, чтобы швед согрелся. Сейчас уже Якоб Пунтусс Делагарди сделал ответный жест, но… одарил соболиной шубой своего подмерзающего соперника [обмен шубами — реальный эпизод противостояния между Делагарди и Жолкевским].

— Вы как-то не дали замерзнуть мне, нынче я не дам продрогнуть от холода вам,- сказал шведский генерал, разглаживая свои рыжие усы.

— Благодарю, — отвечал польный гетман, после чуть замялся и продолжил. — И не только за это.

К шведам под Полоцк пришло подкрепление в пять тысяч солдат с десятью полевыми пушками и сразу оказалось, что осаждавшие город польские войска, теперь в сложной ситуации. Шведов и численно больше, и крепость их, даже подкрепления шведский король шлет, в отличие от польского монарха Сигизмунда. Но Речь Посполитая оказалась не готова к серьезной войне. Шляхта не хочет идти умирать за короля, как это было после призыва Стефана Батория. Тогда получилось разбить московитов, нынче же случилось наоборот, да еще и противоречия от нерешенных проблем, которые спровоцировали рокош Зебжидовского.

Жолкевский готовился дать свой решительный бой, может и последний, не надеясь на то, что шляхта под командованием Рожинского придет на помощь. Под Витебском так же хватает проблем. Шведы активизировались и только упорство поляков не позволило им развить успехи.

— Вы, уважаемый враг, про то, что я сохранил ваши войска и разрешил уйти с оружием и с поднятыми флагами? — спросил Делагарди, прекрасно поняв, за что еще его благодарил гетман.

Но и Якоб не преминул потешить свое самолюбие и в лишний раз услышать, что именно он стал тем, кого благодарит непримиримый враг.

— Да! — сказал, будто выплюнул, Станислав Жолкевский.

— Вы догадываетесь, мой уважаемый враг, для чего я попросил вас чуть задержаться и не спешить идти вслед за вашим войском? — спросил Делагарди.

— Признаться, пан, я в некотором замешательстве во всем, что происходит. Вы могли бы нас разбить… — Жолкевский подобрался, выпрямился. — Конечно, мы бы просто так не дались и это была бы славная битва, что истощила и ваши силы. Но… вы отпускаете.

— Да, мой уважаемый… тут бы я хотел когда-нибудь слово «враг» заменить на «друг», — намекал Делагарди.

У Якова Пунтусса два месяца назад состоялся разговор с королем, уже коронованным Карлом IX. Шведский король хотел бы закончить, по его мнению, глупую войну. Шведский престол уже под седалищем Карла, Сигизмунду не стать королем Швеции. Зачем тогда эта бессмысленная война на благо другой страны — России? Ведь понятно любому, даже не сильно искушенному политику, что русский царь провел всех и теперь пользуется тем, что шведы и поляки продолжают грызть друг друга.

— Мой король не пойдет на договоренности с вашим королем, — Жолкевский развел руками в жесте сожаления.

— Даже перед угрозой потерять малоросские земли, где уже вовсю орудуют московиты, или же потерять Могилев? Мы займем Ригу, это вопрос времени, и вы, мой вероятный друг, это понимаете. Что останется у вашего короля? Злоба, что не он сидит в Швеции? — Делагарди распылялся.

Шведскому генералу крайне не нравился тот факт, что он, по сути, оказался обманут. Делагарди рассчитывал на то, что у него будут базы снабжения, генерал намеривался набирать рекрутов в Новгороде и всей Северо-Западной России, но на деле получилось далеко не так, как хотелось Русские плотно заняли все территории, которые уже шведский король уже называл Новгородским герцогством, пусть официально это и не признавал.

— Не утруждай себя, пан, все это уже выговаривают Сигизмунду на Сейме в Люблине. В этом году Сейм начался раньше и королю уже выдвигают обвинения, что он подписал унизительный мир с русскими. А о том, что русские начали промышлять разбоем на землях Вишневецких, я знаю, — отвечал Жолкевский, чуть распахнув слишком жаркую соболиную шубу.

— Передайте, мой вероятный друг, своему королю, что моему сюзерену Карлу нужно только одно: Сигизмунд отказывается от шведской короны. И тогда мы получим возможность стать, может лишь временно, но союзниками, — Делагарди взял бокал с вином, а второй протянул польному гетману.

— Мы заставим своего короля принять единственно правильное решение… — Жолкевский улыбнулся и приподнял бокал, салютуя им Делагарди.

Глава 5

Глава 5

Москва

1 октября 1608 года.

Прибытие в Москву я, по своему обыкновению, осуществил ночью. Зачем сотням, если не тысячам, зевак смотреть на обозы и гадать, что в них? Ну и меньше суеты, больше времени на то, чтобы оправиться, помыться, пообщаться с семьей. Приезжая утром или днем, я бы сразу же окунулся в дела. Все бояре, что находятся в Москве, поспешили бы выражать свои самые искренние и верноподданнические чувства. Не сомневаюсь, что дел накопилось.

Так что нужно хотя бы десять часов, чтобы прийти в норму. Это только кажется, что путешествовать в карете легко и непринужденно. Нет, по мне и на коне лучше, если, по крайней мере, чередовать езду верхом. Кареты жесткие, скрипящие, каждый ухаб, даже маленькая ямка — трагедия внутри украшенного ящика. Сам виноват, все никак не оборудую свои выезды рессорами. Жду, пока каретная мануфактура начнет, наконец, работать, чтобы сразу же взять в свои выезды русские кареты с рессорами, отличными диванчиками внутри, утепленные и даже с небольшими печками.

Опыт работы мебельной фабрики, удачный опыт, позволяет осваивать и новые производства.

— Государь, коли можно, не говори… прости, государь, — Ермолай плюхнулся на колени и бил поклоны.

Этот разговор состоялся перед последним переходом, уже под Москвой. А просил Ерема за то, чтобы я не выдал Ефросинью. Это Фроська прислала письмо с весьма подробным разговором с Ксенией, в ходе которого открывались некоторые подробности очередного заговора против меня. Но не мольбы моего «походного» телохранителя повлияли н то, что я не собирался сдавать Фросю, а здравый смысл. Ну, скажу я, что это Фрося, или дам понять, что она рассказала про заговор, Ксения тогда перестанет ей доверять. А Фрося — верный мне человек, ее присутствие возле царицы позволит узнать, если вдруг жена решит, что наступил конец нашей совместной жизни, как, собственно, и моего существования.

Как же это гидко, противно, следить за собственной женой! Но можно сколь угодно себя презирать, вот только реальность куда как порочна. А за Ксенией присматривают… Стоп! Так это же, получается, слухачи, что следят в Кремле, подчиняются Годунову! Он же Глава Тайного Приказа.

Интриги, мать его, Мадридского двора. Ну угомонитесь уже, работайте! Месть, жажда наживы, возвышения — вот те мотиваторы, которые, оказывается, у многих сильнее, чем желание величия отечества, стабильности, понимания завтрашнего дня и чувства защищенности. Хотя о чем это я? Разве через четыреста лет что-то изменилось? Меняется только этикетка, а пойло все то же.

— Я не стану говорить об участии Фроськи в деле. Но и ты обабился в конец. Может, мне было бы проще подле себя Фросю держать? — сказал я и понял, что слова не только двусмысленные, но и явно оскорбительные для Ермолая.

Но не извиняться же. Да и, вправду, Еремка под каблук залез и только оттуда одним глазком выглядывает. Я так же многое Ксеньке позволяю, вон лекарни открывать, или школы. Но я человек из будущего, для которого такое крепостное право в отношении женщин, чуждо. И то, я одергиваю Ксению и не даю ей сильно «разгуляться» в политике. А Фрося как хочет, так и крутит своим мужем, хотя, явно любит своего «однорукого бандита».

— Ты вот что, Ерема, хватит лоб о землю бить, а пошли кого быстрого, но молчаливого и исполнительного, чтобы передал Захарию Петровичу Ляпунову, кабы встретил у стен города, будет ему задание. Если его нет в Москве, то тихо, не привлекая внимания, найти, — загрузил я делом Ермолая.

Годунов… а я ведь хотел, чтобы он стал некоторым противовесом в вероятных боярских дрязгах. Пока бояре уживаются, есть некоторые группки, но, скорее, формируемы личным отношением, по возрасту, да кто с кем женится, да дела ведет. Ни я, ни кто иной, не видит признаков тенденций к заговору. Не докладывал и Матвей Годунов, который, как мне кажется, все же неплохо работал.

Были сообщения, что Строгоновы «пробивали почву» о намерениях Скопина-Шуйского. Не напрямую, но во время военной инспекции Михаила Васильевича в вотчинах Строгоновых, на хмельную голову, с ним пытались говорить. Мишка отмахнулся, даже за саблю хватался, пока ему девку не подсунули для успокоения. Женатый же человек мой головной воевода! Я сам погулял на свадьбе Михаила и дочки моего министра экономики Василия Петровича Головина. Александра Васильевна — чудо, как хороша, а Скопин-Шуйский по бабам ходит… Выскажу ему. Государь — это еще поборник, а, скорее, законодатель морали и нравов.

Что касается Строгоновых, то они, конечно, занервничали. И это было предсказуемо. Хотя напуганы изрядно и не делают резких движений. Во-первых, проверки показали, что они не доплачивают в казну изрядное количество серебра, заведомо повышают цены на соль. Есть у них серебряный рудник, о чем было мне доложено самими Строгоновыми, но объем добываемого серебра был занижен. Добывали они для себя и медь, железо. А теперь, когда все эти недоимки изымаются, а я заставляю ставить уже третий медеплавильный заводик на Каме, их благолепие закончилось. Уверен, что они все подсчитали и поняли, что при условии интенсивной работы, их доход может вернуться на прежние позиции, даже с учетом налогов. Но это же нужно работать!

А Скопин-Шуйский ездил в Соликамск и другие селения Пермского края и Урала, чтобы определить, сколько оружных людей в тех местах и какое у них вооружение и выучка. Это был мой указ, по которому все оружные люди должны быть под учетом. Иметь вооружение никому не возбраняется, как и боевого коня, но я ограничивал двумя сотнями количество боевых холопов у бояр. Хочешь больше? Плати за воинов дополнительный налог! Ну а глава воеводства будет отвечать за то, чтобы все воины были под учетом. Хочет? Пусть выдает бумажки на ношение оружия, или ведет, какой иной учет. На самом деле, в этом времени, не сказать, что в России большой процент вооруженных людей по отношению к мирянам. Так что воевода, интересующийся делами в воеводстве подобное знать должен. Ну и проверки поспособствуют порядку, в том числе и в делах самого воеводы.

— Почему меня не встречает царица? — спросил я, лихо спрыгивая с коня.

Все молчали.

— Где Ксения Борисовна? — строго спросил я.

Подошел Лука Мартынович и тихо, чтобы минимизировать возможность услышать остальным, сказал:

— Она с Бернаром Дюпоном, государь-император.

Тут можно было бы закатить сцену ревности. Как этот француз посмел вообще посмотреть на мою жену? Ну а она? Как могла променять меня на картавого лягушатника? Можно, закатывать истерику, если бы я не видел того самого Дюпона.

Кряжистый старичок, который в свои почти шестьдесят лет выглядел на все девяносто. Вот так искал всю жизнь философский камень и жаждал долголетия, а, в итоге, превратился в трухлявый пенек к возрасту, когда еще впору женщин соблазнять. Но он был очень стоящим алхимиком. С придурью, но весьма опытным. Он начинал свою карьеру в лабораториях Медичи. Это Дюпон создавал противоядия к разным ядам, используя многие экзотические растения и животных. При разговоре со мной, полгода назад, Бернар рассказывал небылицы, что у семейства Медичи только для скорпионов сооружено три больших бассейна [по свидетельствам Эрколе Кортиле в лабораториях Медичи содержались более 70 тысяч скорпионов]. После Бернар поработал при дворе французского короля Генриха IV, или больше при его брошенной супруги-разведенки Марго.

Что там случилось, я доподлинно не знаю, но Бернар отошел от дел. А после, как я понял, узнал, что в далекую страну требуются алхимики. Конкуренция во Франции среди алхимиков, желающих работать при аристократах, бешенная, у нас Бернар — звезда. Мне же не нужен был тот, кто только ядами занимается. Мне нужна краска для кораблей и по железу, ну и сода, мыло, духи — то, что можно продавать и будет полезным в промышленности.

— Она же в лаборатории? — тихо уточнил я и Лука кивнул.

«Пи…ц. Моя жена убийца!» — подумал я, когда понял, чем именно занимается Ксения в лаборатории.

Где находится моя жена, знает Лука, наверняка не он один. Где конспирация? Сейчас пойдут слухи о том, что царица составляет яды, потом кто-то умрет, и все — в народе сплетни, что Ксения ведьма. А это не самое лучшее для репутации царского семейства. Но есть ли это семейство? Может все же яд для меня?

— Чего все стоите? Бани истоплены? Для меня и для всех людей с дороги? Столы накрыты? Мы голодные. Обозы разгружены? Убью, если что разобьете или сломаете, — сказал я и направился в свои покои.

Это я перед людьми не проявил никакой эмоции по поводу того, что Ксении не было среди встречающих. Сам испытал обиду. Наверное, нет мужчин, которые не оставались бы в той или иной степени, но мальчишками. Мне кажется, что в этом плане, женщины все же могут быть взрослыми абсолютно. И вот во мне так же изредка просыпается детство. Обидно же… Я ни с кем, ни разу, ни два… А она… обижается на меня и яды готовит. Неблагодарная, непонимающая того, что я радею об отечестве.

Все! Минутка рефлексии прошла.

— Лука! Ксению Борисовну сюда! Быстро! — прикрикнул я.

Через десять минут передо мной стояла желанная колдунья, владычица ядов.

— Объясни, что происходит! — потребовал я.

Ксеня молчала, с вызовом смотря на меня.

— Ну? Ты не спала, но не встретила меня. Я же написал, что буду ночью. Ждал иную встречу, — объяснял я свое поведение.

— Ты не взял меня с собой! Ладно, война, там нет места для жены, но в остальном? Сам охладел ко мне! — голос жены был наполнен обидой.

— Это мы уже обсуждали. И я не услышал объяснений, почему ты, в то время, как я приехал, составляла яды… — Ксеня вздрогнула. — Рассказывай!

— Это все Фроська! Она обещала не рассказывать… — сокрушалась жена, но я ее перебил.

— Что? Фрося знала о том, что ты меня хочешь отравить? Сгною стерву! — сыграл я роль разъяренного государя, выкрикивая слова.

— Она?.. — Ксеня замялась. — Нет, она ничего не знала! Откуда тогда ты узнал, если Фроська не рассказала?

Умная женщина у меня, но не особо стрессоустойчивая. В моменты волнения Ксения выкладывала все, что нужно и даже лишнее. Вот и сейчас, жена прямым текстом выдала то, что история с некой подготовкой к отравлению, имеет место быть. «Откуда ты узнал?» — вот слова, которые обнажили заговор. Ксения и сама это поняла. А что случается, когда какая-то женская подлость или обман обнажается? Правильно, — слезы и обвинения.

— Ты мне не доверяешь, следишь за мной? Сам говорил, что в семье нужно доверие, — начала свою атаку жена, а я не стал вспоминать, что она сама подозревает меня в изменах и даже пыталась подкупить кого-нибудь из телохранителей.

Ксения говорила, а я молчал. Женщине, да, впрочем, иногда и мужчине, нужно давать возможность высказать весь негатив. Хуже, если в семье супруги молчат и копят друг на друга обиды. Такая семья может внешне выглядеть идеалистической, но на деле, оба супруга копят напряжение, чтобы когда-нибудь взорваться. Ну и когда звучат обиды, то не нужно предполагать камня за пазухой. Хуже всего в отношениях — это безразличие.

— Все? — спросил я, когда Ксения стала выдыхаться.

Жена замолчала, и на ее лице стал проступать страх.

— Прости, господин мой! — испуганно сказала она, видимо, начиная понимать, что только что наговорила.

Ладно обвинять, но звучали прямые оскорбления. Так что наказать… Жестко наказать.

Я сделал два шага навстречу к супруге, достал нож… Ксения зажмурилась, возможно, смиряясь с участью быть убитой. Но я не убивать ее подступил.

Разрезая ножом ее платье, шнурки, которые переплетались на спине, по типу платья итальянского фасона, я тяжело дышал. Накатило такое животное желание, что удержаться уже не мог. Желание наказать свою женщину вылилось в пожар вожделения.

Ксения молчала, стояла без движений, а ее глаза все так же излучали страх. Она готовилась к смерти, а теперь… что будет дальше, она уже не понимала, лишь чувствуя мою агрессию. Я после осознаю, как все это выглядело, насколько напугал свою жену, но пока…

Ночная рубашка была разорвана руками, а потом я облокотил жену на стол.

— Охренеть, — сказал я через некоторое, не особо продолжительное, но сверхэмоциональное, время

— Хлясь! — звонкая пощечина прилетела мне по правой щеке.

Не успел я подумать, почему Ксения лупит меня по правой щеке, если она правша, и я должен отхватывать по левой стороне своего лица, как прилетело и туда, для симметрии.

Что бы жена ударила своего мужа? Кто узнает, засмеют. Нет, жена может зарядить пощечину, но «правильный» муж не может такого оставить без наказания. В будущем я встречал такие пары, где жена лупила своего супруга, когда тот не мог ответить, уже потому, что жена имела второй дан по карате. В этом мире такое, наверное, невозможно.

— Я не хотела тебя убивать. Я готовила яд для Матвея. Думаешь, мне легко убивать своего родича? Сколь Годуновых осталось? Матвей, почитай, из ближних отца, последний, — женщина расплакалась.

А я чувствовал себя скотиной, животным, но… еще не пресытившимся животным. А формы Ксени так манят, а волосы, чернявые, густые, так эротично растрепаны…

— Так и не надо его убивать! — сказал я, а Ксения даже плакать переслала.

— Но он подговаривал меня, он… тебя собирается убить, — недоуменно говорила Ксения.

Я хотел объяснить жене, что смерть Годунова не принесет пользы для России и для меня, что на него завязаны не только немалые площади земли, но и большое количество дворянства. Я знал, что своих, условно «клиентов» из дворян, Годунов неплохо так прибарахлил и луками добрыми и конями неплохими одарил, у кого юшман, у кого и бахтерец, но все имеют отдельно еще кольчугу и шеломы. И что мне всех их на кол? Так глупо использовать человеческие ресурсы? Нет.

— Я поговорю с ним. Уже завтра все близкие к нему люди будут осажены в домах и усадьбах. А после дам выбор: или смерть, или он возглавит Амурское воеводство, — деловито говорил я, чуть ли не пуская слюну, рассматривая тело жены.

— Охальник! — выкрикнула Ксения и подняла разорванное платье, прикрываясь им. — Нет же такого воеводства!

— Будет! — сказал я и выдернул из рук жены платье.

— Только нынче нежно! — потребовала Ксения, откликаясь на ласки.

Я, так или иначе, но собирался увеличивать русское присутствие на Дальнем Востоке. Что я знал о происходящем там? Ну, во-первых, в ближайшее время должна была начаться маньчжурская экспансия, которая перерастет в захват маньчжурами Китая. Сейчас должен быть какой-то там правитель, что объединил разрозненные тунгусо-маньчжурские племена [хан Нурхаци]. Сами маньчжуры, как мне кажется, не так, чтобы сильны, чтобы покорить Китай, наверняка этот станет возможным не из-за силы кочевников, а слабости китайцев. В Поднебесной кризис и имеет место предательство, потому журженям, как китайцы называют маньчжуров, удастся стать китайской элитой. Так что пока там можно половить рыбку и в мутной, и в некоторых местах, прозрачной водичке.

А еще Япония. Сейчас в Стране Восходящего Солнца только что установился сегунат Токугава. Но страна все еще открыта для иноземцев. Мало того, я знал, что японцы прибывали, или прибудут посольством в Рим, где дадут, или дали, согласие на распространение христианства [посольство 1616 года]. Изоляция Японии будет позже. Так почему бы…

Впрочем, нечего делить шкуру неубитого медведя. Хотя, логово косолапого зверя уже выявлено.

Утром мы с Ксенькой продолжили «мириться». Вспомнив свое животное состояние ночью, я ужаснулся. Ни в той, ни в этой жизни, я настолько не покорялся инстинктами и эмоциям.

Однако, и после того, как мне удалось усилием воли вылезть из постели, чувство вины не сильно надо мной довлело, некогда было сокрушаться. И дело не только в том, что Захарий Петрович послал своих людей ко всем наиболее значимым соратникам Матвея Годунова, но и в том, что ко мне рвались… Иоганн Кеплер, вместе с Софией Браге.

В этот раз, все же, я отдал приоритет не людям науки, а внутренним проблемам.

— Ксения рассказала? — не стал скрывать своей вины Годунов, когда его привели ко мне в кабинет.

— Не думаешь же ты, что я оставил тебя без досмотра? — ухмыляясь, отвечал я.

Распирало сказать, что я сейчас даже спасаю жизнь Матвею. Ведь его родственница, Ксения, вознамеривалась самостоятельно убить своего родича.

— Могу просить, тебя государь-император, чтобы казнь была не колом? Все же я ничего не сделал тебе дурного. Замени удушением, государь-император, — Годунов сделал попытку смягчить приговор.

Смерть — она же и есть смерть! И, казалось, «смягчить приговор» — это оксюморон. Какое смягчение, если в итоге все та же смерть. Но умирать десять часов и умереть мгновенно — это огромная разница. Именно поэтому изобретение месье Гильона, прозванное «гильотиной», французы всерьез считали проявлением гуманизма и в духе Эпохи Просвещения. То, что в Париже после революции был конвейер смерти, не важно, для многих способ умерщвления говорил о прогрессе общественной мысли.

— Матвей Михайлович, я предлагаю сделку… нет не так — я настолько не хочу расстраивать свою любимую жену, что могу предложить нечто иное, чем смерть, — сказал я и замолчал, давая возможность Годунову самому хвататься за соломинку, а не тащить его из пропасти.

— Ксения живет сердцем. Повезло тебе государь. Что же до жизни, то я разумный человек, чтобы всегда между смертью и жизнью, выбирать жизнь, — философствовал Годунов.

— Мудро, боярин Амурский воевода, — улыбнулся я.

Далее были частности, заверения, что больше «никогда», «крест целую», «свечку поставлю в храме». Про свечку, правда, уточнения не было «за здравие», или «за упокой».

Насколько я знал, Годунов во время Романовых, в той реальности, что все дальше и дальше от нашей, был хорошим воеводой в Томске и быстро реагировал на проблемы Восточной Сибири, вернее, русского присутствия в том огромном регионе. Хотел все же иметь его боярином, но направим энергию Матвея Михайловича в полезное дело.

— Государь! — Годунов взял мою руку и поцеловал.

К этому проявлению раболепия я отнесся спокойно. Пусть целует, мыло уже изготовляем, помою после руку.

— Есть с собой печать? Пиши признание! — потребовал я.

Годунов написал. Какой бы он не был мужественным, а в малодушии я его обвинить не могу, Матвея пугала перспектива быть казненным. Поэтому и сложнейшая задача быть русским первопроходцем на Дальнем Востоке, Годунова не пугала. Тем более, что в газете «Правда» были напечатаны статьи Минина, в которых пафосно восхвалялись подвиги Чулкова и основание нового русского города Красноярск. Быть на гребне народного почитания, как героя, даже, если ты в это время будешь пудами загребать рыбу из далеких рек Сунгари или Амуре — всяко лучше, чем смерть.

— Акишка! — позвал я паренька, которого Лука просил попробовать на должности царского помощника, сиречь, секретаря.

— Да, государь! — резко, словно черт из табакерки, материализовался парень.

Сегодня у него первый день стажировки, но Лука поручался за, как он говорил, «зело шустрого и смышлёного отрока, что разумением своим паче иных буде». Посмотрим, кто там такой лучший ученик, казалось, незаменимого, Луки. Если получится освободить Луку Мартыновича от работы секретаря-референта, то это будет весьма полезно и позволит многоумному Луке сконцентрироваться на другой работе.

— Акинфий Демидович, — я решил потешить самолюбие парня, обращаясь по имени-отчеству. — Ко мне просились ученые немцы. Где они?

— Нынче же, государь-император! — чуть ли не выкрикнул Акинфий и выбежал из кабинета.

Может он и перспективный парень, но что-то слишком резвый и громкий, а должен еще сочетать и качества рассудительности, уметь выслушать, а после делать все быстро, но без лишней суеты. Хотя… Такое маниакальное желание мне угодить даже веселит.

— Государь-император! — не успел я и выпить квасу, как Акинфей уже здесь.

— Не кричи, словно оглашенный! — сказал я, ставшему по стойке «смирно» парню.

— Прости государь, исправлюсь нынче же! — чуть ли не шепотом сказал парень, от чего вызвал у меня улыбку.

— Чего ты опять здесь? Немцы где? — улыбаясь, спросил я.

— Привел, государь! — удивил меня Акинфий.

— Они сидели у дверей? — спросил я.

— Нет, государь-император. Когда ты вызвал Матвея Михайловича Годунова, я отправил за ними. До того, предложил господам немецким испить напитка царского — виска, кабы не заскучали, — докладывал Акинфий.

— Не виска, а виски! А в ином, молодец! — похвалил я парня, не уточняя, что крепкие напитки до обеда — это мовитон.

Додумался же, чем занять Кеплера и Софию Браге, да и время подгадал так, что Годунов уходит, а другие заходят. Когда-то мой хороший товарищ, который имел свой бизнес, говорил, что хороший секретарь — это более, чем экстрасенс. Он должен предугадывать желания босса. Может и Акишки и вырастит такой.

В кабинет входили три человека: одна женщина, мужчина и парень, который являлся переводчиком. Толмач, как я знал, не был профессионалом, а учеником Царской школы. Своего рода практика наиболее успешных учеников с носителями языков. Погружаем в не комфортную языковую среду. Однако, София так же неплохо выучила русский язык.

— Мой друг, Иоганн! — приветствовал я Кеплера, когда все вошедшие отвесили положенные поклоны.

— Мне лестно, Ваше Императорское Величество, называться Вашим другом! — сказал немецкий ученый, и мне показалось, что искренне.

— Я надеюсь, что Вы приехали в Россию работать, а не для праздного интереса? — сказал я, а после обратился к Софии Браге. — София Оттовна, как думаешь, примет ли наше нарождающееся научное сообщество господина Кеплера?

Нет, Браге не приняла православия, чтобы называться по имени-отчеству. Но, как-то я ее назвал на русский манер, и женщине понравилось упоминание в отчестве имя ее отца. Ну, а когда женщине нравится, да еще без ущерба для моей семейной жизни, то почему и не доставить удовольствие в малом? Что же касается религии, то у меня сложилось устойчивое ощущение, что София, скорее, имитирует религиозность, находясь над всеми этими… ну не могу я сказать, «суевериями». Хотя о чем я? Сказал же.

Нужно будет поговорить чуть позже с Браге, как и с ее супругом, который нынче работает в Гусе. Пусть примут православие, если все равно вопросы религии у них не первостатейные. А так, православными, они лучше социализируются в обществе.

— Гоасудар…- София Браге попробовала попрактиковаться в русском языке, но я ее перепил.

— Не стоит, говори на немецком языке! — сказал я.

— Господин Кеплер способен не только стать частью научного общества России, но и возглавить его, — польстила и мне и Иоганну Браге.

Научное общество! Как же это звучит гордо при том, что всех этих ученых всего-то… Хотя от чего это мало? Уже и не так, чтобы мало. С наставниками с Могилевской, Киевской, Слуцкой братских школ, да с теми рудознатцами, которых привлекли Строгоновы, с другими людьми, претендующими называться «учеными», прибавим своих, того же Луку, или Ивана Маслова… Не так уж и мало, получается. Можно задумываться и об Академии наук. Или все же вначале об университете задуматься, который, впрочем, лучше назвать «академией».

— Господин Кеплер, ты приехал работать, или вновь кого сопровождаешь? — спросил я, уже зная ответы.

— И то и другое, государь, — отвечал Кеплер, отвешивая учтивый поклон. — Я убедился, что Ваша страна может быть в чем-то первой в науке. Хотел бы приобщиться к новым открытиям… тем более, что ваши знания…

Все понятно. Он надеяться, что благодаря моим знаниям может вообще взлететь на небывалую высоту в научном мире. Ведь сейчас еще гелиоцентрическая система не доказана абсолютно. Тот же покойный Тихо Браге, брат Софии, был виднейшим ученым, но он порицал Кеплера, что тот увлекается «Коперником». Во что верил Тихо Браге? В плоскую землю? Когда я покинул будущее, были те, кто утверждал о плоской земле, и такие «ученые» вещали даже по телевизору.

А я знаю кое-что и о Венере с ее нестандартной орбитой, Марсе, кометах… если разобраться, так о многом. Бездоказательно, конечно, закономерности объяснить не смогу, но можно же приводить факт, а Кеплер пусть находит доказательства. Но только так… одно практическое дело или изобретение, ну а после «конфета» в виде факта о нашей вселенной. Эх, знал бы… так вызубрил обязательно учебник по астрономии. Хотя, нет, лучше о механике, оптике, строительном деле…

Что касается Кеплера, то он повел себя, как мужчина, чем еще больше снискал у меня уважения. Я знал, что Иоганн еще раньше хотел приехать в Россию, но ухаживал за больной женой, пока она не умерла.

Кроме того, в Праге уже не так комфортно для ученого люда, да и ремесленников. Император Рудольф II продолжает терять свои позиции, отдав титул короля Венгрии Матвею. От того, Рудольфу все более не до поддержки ученых и деятелей культуры.

Ну и еще один факт — резкое ужесточение религиозной политики. Рудольф начал преследование протестантов. Костры инквизиции не горят, как это было в Нидерландах. Однако, администрация Рудольфа действует иными способами: то запретят брать протестантов на определенные должности, то платят им за труд вдвое меньше католиков. И таких нюансов накапливалось все больше. Протестанты выдавливались из Богемии и Австрии, ну а те, кто в меньшей степени проникся учениями Мартина Лютера и Жана Кальвина, стали переходить в католицизм.

— София Оттовна, давайте уже посмотрим, что у вас получилось, — сказал я.

Кеплер это хорошо, даже очень, но София — чудо, а не женщина. Мало того, что она миловидная, даже привлекательная женщина. Главное, что в ее голове столько знаний, при этом, скорее практичных, что многие мужчины могут закомплексовать. Только общество, в котором нет места для женщины-ученого, не позволяло раскрыться Софии Оттовне. Она пошла на разрыв с родственниками, выбрала себе в мужья тельпуха, которым крутит, как хочет. Все только для того, чтобы заниматься наукой. Так что Браге целеустремленная и сильная женщина. Она и создала, «изобрела» зрительную трубу.

То изделие, которое мне предоставили ранее, было неудобным, с перевернутым обозрением. Ну и мутные линзы. Теперь же внедрили оборачивающую систему, с ней проще. Научились лучше шлифовать линцы, а Урбанек их неплохо отливает.

— Это успех! — радостно сказал я, всматриваясь с зрительную трубу.

Я высунулся из витражного окна своего кабинета и рассматривал, как происходит тренировка телохранителей-новобранцев. Коллимационная ошибка, то есть угол между оптической и геометрическими осями, присутствует, и она немалая. Но это изделие уже можно использовать.

Краем глаза я видел зависть, которую не смог скрыть Кеплер. Подобные эмоции для исследователей — сильная мотивация. А София получит свою тысячу рублей за значимое изобретение. И это делает ее очень богатой москвичкой. Кеплеру о таких деньгах пока приходится только мечтать.

*……………*……………*

Рим.

5 октября 1608 года

Папская область переживала далеко не лучшие свои времена. Политика прошлого столетия, в особенности, начатая двадцать лет назад папой Сикстом V, приводила к огромным тратам и накоплению долгов. Ранее, жить в Папской области было комфортно: малые налоги, большая самостоятельность не только городов, но и поселков, да и папа постоянно одаривает благословением. Но после началась тенденция по увеличению налогов. Что же касается самоуправления, так его повсеместно упраздняли, причем часто путем и военного принуждения.

Всему виной внешнеполитическая активность Папской области. На фоне роста влияния протестантизма, папскому престолу пришлось не только смириться с резким снижением денежных поступлений, но и начать больше тратить денег на противостояние скверны реформистов. В итоге: более восьми миллионов папских скудо внешнего долга. И что самое обидное для католических понтификов, откупиться от долгов, к примеру, благословением, или индульгенциями, уже не получалось. Все требовали возврата в серебре или золоте.

А тут еще чуть ли не прямой конфликт в Венецией. Они, венецианские вольнодумцы, видите ли, принимают не те законы, не разрешают церковниками безнаказанно забирать столь дефицитные и дорогие для Венеции земли. Римский папа Павел V объявил Венеции интердикт, а они возьми, да проигнорируй его [интердикт — запрет на определенной территории справлять религиозные обряды]. В Венеции продолжили крестить детей, венчать молодоженов, отмечать церковные праздники. Подобное явление обнажило слабость Римского папы еще больше.

А ведь когда-то было время — короли, даже императоры, на коленях приползали к папам просить прощения, целовали грязные грибковые ноги понтификов. Нынче же все больше идет поворот от политики религиозности к национальным интересам. Да, религия все еще сильна, католик готов убивать протестанта, но не по призыву папы или для интересов папского престола, а для решения, скорее собственных задач, или по приказу заказчика.

И такие думы обуревали папу римского Павла V, который, по крайней мере уже три года на престоле. До того папы менялись чуть ли на год не по два. И, как и всякий человек, любящий власть, Павел хотел оставить после себя нечто, что запечатлеет его имя в истории.

— И что делать? Ты мне ответишь, Джироламо? — спросил Павел своего викария Джироламо Памфили.

— Монсеньер, мы уже примерились с Венецией, Франция становится нашим наиправёйшим союзником… — папа не дал договорить своему викарию.

— Венеция не отменила свои законы, нас вынудили пойти на уступки, лишь позволили сохранить лицо. Что касается Франции, то денег она не дает, солдат так же. Их политическая поддержка важна, это да, вот только нам нужны деньги, — продолжал сокрушаться Павел V. — Мне обещали, что после Литвы, к унии, или даже к истинной вере, вернутся московиты. Что на деле?

Подобные минуты самокопания и рефлексии у понтифика случались нередко и чередовались решительностью и большой работоспособностью. Но, как только папа придумает, как можно подправить свое положение, так появляются другие проблемы. Чтобы немного нивелировать сложную ситуацию, Павел даже закрывает глаза на все то непотребство, что твориться на самом верху церковной иерархии. Проститутки, мужеложство, интриги, вплоть до убийств — все есть, даже взятки и прямая покупка церковного сана, а денег все равно мало.

— Позволю себе напомнить, монсеньор, что уже более месяца аудиенции с вами ждет ортодокс из Москвы, прозывающийся Арсением Элласонским. Не желаете встретиться? Ходят слухи, что московиты не только смогли победить в войне с Польшей, но и улучшить свою экономику… — опасливо говорил Джироламо Памфили.

Слышать о московитах папа не любил, как, впрочем и об османах. Да, ортодоксы слабы, Константинопольский патриарх вообще потерял авторитет, а Александрийскому все еще его не хватает, чтобы стать главной силой в том, что называют «православием». Да и как патриархи ортодоксов могут возвеличиваться, если их паства под властью мусульман? И тут, в секретариат Папской области, начали приходить сведения о том, что православные патриархи решили встретиться и где… в Москве. Россия — единственная держава ортодоксов, где и правитель, и элиты православные. Эта страна победила поляков, разгромила ногайскую орду, судя по всему, имеет шансы вступить чуть ли не в союз усилившейся Персией, что сулит большие прибыли и возможности. Может получится из слабой Московской Тартарии, сильное государство, которое станет центром православия на фоне ослабления католицизма.

— Что может мне сказать этот ортодокс? И, впрочем, ты давно о нем не говорил, чем он занимается в Риме и других наших городах? — Павел явно заинтересовался.

Римский папа, вдруг, подумал, а он умел быстро анализировать информацию, что русские могут быть полезными. Что, если силами московитов попробовать решить проблемы с османами? Османская империя держит в напряжении практически все Средиземное море. Пиратство, похищение людей, перехват торговых путей — это далеко не весь список действий Порты, которые только ухудшают и без того не лучшую, финансовую ситуацию.

Блистательная Османская Порта в последние годы не такая уж и блистательная. Султан слабоват, относительно славы предшественников. В Анатолии восстания, курды волнуются, валахи устраивают партизанскую войну, крымский хан то ли в ссоре, то ли вовсе хочет отдалиться от Константинополя. Есть шанс повергнуть Османскую империю?

Нет, шансов нету, даже с участием германской империи, Венеции, Генуи, Польши. Потрепать османов, да, решить проблемы Папской области, вероятно, но слишком мощный это зверь — османы. Вот, если Рим станет посредником в составлении новой Священной Лиги против Османской империи, то и все проблемы с Венецией решаться.

— Франция… что с ней делать? — незаметно для себя, Павел стал размышлять вслух.

— Простите, монсеньор! Что Франция? — спросил викарий, не поняв, почему папа перебил его доклад о действиях московитов в Риме словами о Франции.

— Задумался. Так что там с московитами? — Павел улыбнулся, приходило хорошее настроение.

Викарий начал повторять свой доклад.

— Прибыв в Рим, русская делегация начала бурную деятельность. Там лишь четверть церковники, остальные миряне, или даже вовсе, протестанты, что на службе у русского царя… — сохраняя невозмутимость, Джироламо Памфили, повторял уже то, что только что рассказывал, когда папа пребывал в своих размышлениях.

Посольство от русского царя прибыло больше месяца назад, запросило разрешение на аудиенцию. Тогда папа римский решил, что не престало ему принимать ортодоксов лишь по первому их запросу. После и вовсе забыл о посольстве. А московиты не сидели в римских борделях, или трактирах.

Русские покупали множество книг. Все издания, как и рукописные, до которых только дотягивались русские руки, скупались. После они начали массовую вербовку рабочих и архитекторов для работы в России. Викарий хотел это дело остановить, но понял, что те, кто уезжает в далекую Тартарию-Московию, не пригождаются на родине. Так что, пусть едут, если им нечего, после строительства крепости в Арконе, предложить. Однако, была проведена работа с главами ремесленных цехов. Пусть цеха уже и отходили в прошлое, но все же власти у цеховых голов хватит, чтобы придержать ремесленников.

Но не только в Риме московиты занимались вербовкой людей, их представители, среди которых уже затесались и итальянцы, появились в Болонье, Арконе. Была информация, что русские отправлялись и во Флоренцию.

Кроме того, что московиты вербовали людей, прежде всего строительных специальностей, и скупки книг, они стали покупать и картины. При этом, за спорного качества картины Леонардо да Винчи, как и за его записи, предлагали неприлично большие деньги. Выкупали они и картины Джотто, беглеца-убийцы Караваджо и других художников.

— И что? Ничего не покупают из реликвий? Ни одного ослиного хвоста не купили? — удивлялся Павел, считавший ранее, что московиты достаточно глупы, чтобы покупать те же самые хвосты [продажа ложных реликвий в это время уже немного снизилась, но два-три засушенных хвоста, якобы, от осла, на котором Иисус Христос въезжал в Иерусалим, на рынках можно найти].

— Ни хвоста, ни одной щепы от креста, они вообще этим не интересуются. А вот книги, все скупают, — говорил викарий.

Павел задумался. А что ему стоит встретиться с этим ортодоксами, но есть одно важное «но»…

— Этот Арсений должен поцеловать мне руку и склониться, — выдал главное условие папа.

Через два дня русское посольство было удостоено аудиенции у папы Римского. То, что русский епископ поцелует руку римскому епископу, безусловно, неправильно. Но иначе было просто не добиться аудиенции и Гермоген, в лучших католических традициях, заранее отпустил Арсению все грехи. Теперь, хоть Люцеферу поклоняйся, уже будешь прощен. Так что поцелуй руки Павла V, не такое уж и преступление против веры.

— Вы хотели видеть меня, и я решил подарить вам это удовольствие, — величаво произнес папа римский, всем своим видом показывая, что он сильно выше в своем статусе.

— Да, монсеньор, — отвечал Арсений на латинском языке. — Меня послал мой цезарь, чтобы я донес предложение своего государя.

— А твой государь — это не твой епископ, ты подчинен миряниу? — спросил папа римский.

Вопрос был, несмотря на свою простоту, витиеватым и даже оскорбительным. Над Римским Епископом нет никого, кроме самого Бога, а вот православные священники зависят от правителей. И это, по мнению Павла, уже говорит о слабости церквей ортодоксов.

— В государстве, которое строится на единой вере, и где нет смущения душ, нет сомнения где именно молиться. Там и правитель выражает интересы Церкви, — не менее туманно, как и язвительно, отвечал Арсений.

Элласонский намекал, что католическая церковь все больше теряет свою паству, которая находит более правильным любые формы протестантизма. Ну а правители даже католических государств не столь рьяные католики.

Впрочем, далее пошел уже более конструктивный разговор. Русский государь предлагал союз против османов. При этом, проект «Антитурецкой Лиги» предусматривал не только участие Священной Римской империи, или Речи Посполитой с Венецией, что, впрочем было бы простым возвращением к договоренностям 1606 года, но и включить в список стран Персию.

Павел чуть ли не облизывался на то, что может получиться с такой коалиции. Для Римского престола было не секретом, что не так давно состоялась османо-персидская война, в которой персидский шах Аббас вышел победителем. Знал папа и о том, что для турецкого султана крайне сложной задачей оказалось подавление восстания в Анатолии. Ну и наступление Османской империи в Венгрии было остановлено. Тут еще и сепаратизм Крымского ханства. Все складывается, на первый взгляд, крайне удачно.

Франция вот только… Генрих пошел на некоторое сближение с Блистательной Портой. Но он же и заискивает перед папой Римским. Павел понимал, что, бывший ранее протестантом-гугенотом, Генрих Наваррский, будет стремиться всеми силами доказать, что он истинный католик. Так что и Францию можно привлечь к делу. Испания к такой коалиции тоже присоединится. Нужно только, как думал Павел, убедить всех, что русское и персидское «мясо» откроет дорогу для доблестных рыцарей. Тогда найдутся государи, готовые рискнуть.

Что же нужно сделать для того, чтобы запустить процессы сбора коалиции? Всего-то убедить поляков ратифицировать мирный договор с Россией? И Павел был уверен, что у него хватит влияния на поляков. Ну а после можно, даже нужно будет одернуть московитов. Но только когда османы будут прижаты, и Далмация, Сербия и Хорватия, как минимум, отойдут в зону влияния папского престола. И с чем черт… Господь, конечно, не шутит — Иерусалим.

— Могу я рассчитывать на помощь в иных делах? — спросил Арсений, после того, как понял, что предложения по созданию антитурецкой коалиции понравились Римскому Епископу.

— Мой викарий поспособствует. Ограничений с моей стороны не будет. Но не оставьте Рим без ремесленников! — Павел рассмеялся, скорее не своей шутке, а от хорошего настроения.

Варвары-ортодоксы хотят своими трупами уложить дорогу к Константинополю? Это хорошо, это понравится многим политическим игрокам, которые в другой ситуации не захотели бы больше активно действовать против все еще сильных османов.

Глава 6

Глава 6

Причерноморская степь 73 км от Перекопа.

8 октября 1608 года

Яков Иванович Корастылев перестал быть Зверем. Не всегда, но большую часть своей жизни, Яков был уже вполне нормальным человеком, мало отличающимся от иных. Может только Корастылев менее большинства воинов терзался моралью и грехопадением. Человек, который уже не один десяток раз грешил смертными грехами, не надеется на райские кущи и смиряется с неизбежностью присутствия чертей, подвивающих масло на жаровни. Или что там еще, за гранью?

Так что никаких эмоций, только работа. Человек, которого нужно убить — не личность, он лишь объект, обезличенный временно передвигающийся, говорящий предмет, не более. Потому, Яков смеялся, воспринимал шутки, так и не научившись шутить, поддерживал разговор, но неизменно хладнокровно лил кровь.

То задание, которое было получено Яковом, являлось не типичным, не привычным, от чего сложнейшим в выполнении. Проще было просто убить человека, что Зверь мог сделать профессионально и гарантированно, а Яков продумал бы быстрые и хитрые пути отхода. Но сделать так, чтобы объект обязательно остался живым?.. Когда Корастылев получал приказ и все, связанные с ним, вводные, он впервые не нашелся что ответить или о чем поразмыслить для составления вопросов. Да, ранее Зверь был неразговорчивым, но он всегда спрашивал о мелочах и условиях выполнения того, или иного поручения лично от Захария Петровича Ляпунова. В этот раз были сплошные вопросы, поэтому сложно выделить один.

— Только ранить, чтобы не мог двигаться дальше! — жестко говорил Захарий Петрович, когда отдавал приказ, но добавил уже другим, благожелательным тоном. — Нужно только не дать ему отъехать, это очень важно, Яков Иванович.

В этот раз Яков был командиром группы из семи человек, а Глеб остался в Тушинском полку, организовывать обучение новых рекрутов. Привыкший всегда работать в одиночестве, Яков Иванович столкнулся с тем, чего не воспринимал ранее всерьез — ответственности за действия людей. Нет, когда-то Яков был даже полусотником в посошной рати рязанского дворянства. Мужчина понимал, что такое командовать людьми, но там уровень ответственности был мал, прежде всего, по значимости реализованных задач. Тут же, в малом коллективе воинов, каждый из которых был великолепным бойцом, необходимо много чего учитывать и быть профессионалом, не совершающим ошибок и просчетов. Яков даже решил, по завершению операции, выставить Глебу хмельного, оценив то, как тот осуществлял командование.

Уже месяц Яков гулял по Причерноморской степи. Степь — не лес, там спрятаться сложно. Потому каждый ночлег продумывался заранее, а группа была почти постоянно разъединена. Одни осуществляли разведку, другие отдыхали, или готовили пути отхода. Часто приходилось отказываться от использования лошадей. Работали с накидками, в которых бойцы залегали в уже пожухлой траве и сливались со степными пейзажами, столь ненавистными Якову, но большинству его бойцов, родными.

Якову довели до сведения, насколько важно было выполнить поставленную задачу. Он не совсем понял, зачем такие сложности, так как политика — удел других, а Зверь, что просыпался в Корастылеве при исполнении поручений, это только инструмент, причем крайний, когда иные не срабатывают. В этот раз Ляпунов решил объяснить причины приказа и у Корастылева долго зудела голова от мыслей, как выполненная работа поможет державе.

Тохтамышу удалось довести до сведения, что именно его ждет в Константинополе. Государь-император, а скорее, речь может идти о попаданце с его послезнанием, не знал, что именно произойдет, но то, что Тохтамышу не жить — факт. Ну не знал Дмитрий Иоаннович вообще о таком крымском хане, помнил лишь о некоторых противоречиях между Блистательной Портой и Бахчисараем. Современные сведения о том, что умерший Гази Герай проявлял сепаратизм, сложились в два плюс два, и было принято решение не допустить отбытие Тохтамыша на поклон к султану. Простой анализ показал, что крымский хан от туда не вернется. Значит, это неугодный правитель Крыма. Ну а даже малейшие дрязги между Портой и Бахчисараем — это возможности для России.

Как сделать так, чтобы Тохтамыш остался на полуострове и только своим существованием нервировал султана? Вопрос сложный, учитывая, что по дипломатическим каналам получилось добиться только того, что, назначенного временным послом Российской империи в Крымском ханстве, Лаврова, схватили и продержали неделю в тюрьме. После, правда, отправили в Москву, Тохтамыш посчитал неуместным разжигать огонь войны.

Такой шаг не был страхом, или даже нежеланием боевых действий, тем более, что хан выказал недовольство тем, что Москва не платит «поминки» — дань Крымскому ханству. Молодой и вспыльчивый хан, напротив, ждал от России покорности и хотел идти в большой поход. Но, как посчитал Тохтамыш, война должна начинаться на условиях татар, поддерживаемых османской пехотой, а не в то время, когда русские будут готовы и исполчены. История с быстрым разгромом Ногайской Орды научила не принимать скоропалительных решений в отношении русских гяуров.

Так что оставалось только ранить хана, но так, чтобы он гарантированно лечился не менее месяца, чтобы отложить поездку хотя бы до весны. Зная импульсивность и непоследовательность политики султана Ахмеда, можно предполагать, что весной, скорее всего, будет карательный поход уже против крымцев. Любая свара в стане потенциальных врагов — это шаг для победы. Тем более, что русский государь всерьез рассматривал возможность помочь своему заклятому… все же врагу — крымскому хану.

— Вышли! Они вышли! — сообщил Никита Рябина, прискакавший с дозора от самого Перекопа.

Рябина был вторым и единственным, кроме Корастылева, воином русской, как говорили в будущем «рязанской» наружности. Круглолицый, курносый, светло-русый. Все остальные бойцы ничем, почти что, не отличались внешне от крымцев. Кассимовские татары были привлечены и к разработке операции и к ее осуществлению. Главным в деле был всего один выстрел из лука, поэтому с исполнителем нельзя было ошибиться.

Были и среди русских немало добрых лучников, которые мало чем уступают кочевникам. Но, во-первых, все же таковых в процентном соотношении у кассимовцев было больше, ну а во-вторых, татары чуют степь, они живут в ней, даже кассимовцы, которые потеряли свои основные кочевья. На Карастылева и Рябинина Степь оказывала гнетущее воздействие. Их стихия лес, ну или лесостепь, с преобладанием растительности.

— Действуем по задумке! — сказал Корастылев, надевая личину Зверя.

Задумка была сложной, но, как многие решили, иначе никак не выполнить задачу. Кратко — подскакать, ударить отравленной Тохтамыша стрелой в ногу, или руку, убежать. Звучит просто и незамысловато, если не вникать в особенности. Первое — как убежать, если противник так же будет на конях и быстро среагирует на покушение? Это в условии, если получится вообще подскакать вплотную к объекту для гарантированного выстрела. Второе, при этом нужно подставить еще и турок, хоть каким образом. Тут за малое, нужно оставить коня с признаками участия османов. Ятаган, турецкое седло, пистоль османской выделки — то малое, что может сбить с толку крымцев.

Словили отряд Тохтамыша на закате дня. Расчет оказался верным, и диверсанты выгадали то место и время, когда кони воинов сопровождения крымского хана будут уставшими и потребуется отдых. Пусть в отряде хана были заводные лошади, но даже они не могут быть полностью отдохнувшими после длительного перехода и необходимости питания. Расчет был еще и на то, что крымцам понадобятся секунды, если не минуты, чтобы пересесть на заводных коней, которые часто шли без седел. В этой части степи крымскому хану опасаться нечего, от того и напряжения военного перехода не должно быть. А расхлябанность — это не только русская черта, ею грешат многие народы.

Отряд хана, численностью никак не меньше семи сотен, стал на отдых. Большая часть воинов отправилась кормить и поить коней, не доверяя уход за своими копытными друзьями кому либо. Некоторые разъезды все же отправились в стороны, но мало и с ленцой, больше переговариваясь друг с другом, чем обозревая окрестности. Повезло и в том, что отряды крымской разведки были немногочисленными и всего по десять всадников.

Окинув взглядом коней и двух воинов, которые оставались на пути отхода с отдохнувшими и накормленными лошадьми, Корастылев скомандовал выход. Теперь от него уже ничего не зависит. Расчеты были сделаны правильно — это главный итог работы Якова, как командира. Участвовать при важнейшем выстреле отравленной стрелой, он не будет. При всех навыках верховой езды, Яков Иванович сильно уступал в этом деле тем кассимовцам, что сейчас выезжали вперед.

Удача благоволит безумцам, не всегда, но часто. В этот раз так же фортуна рядом шагала с теми, кто задумал, при других обстоятельствах, невозможное. Мало кто обратил внимание на то, как к разбивающемуся лагерю приближались три, ничем особым не отличающиеся от крымских воинов, всадника.

Хан не скрывался, элементарно, его походный шатер не был еще поставлен, и фигурка Тохтамыша оставалась отчетливо видна, особенно, обладающему, феноменальным зрением, кассимовскому сотнику Мустафе. Вместе с тем, лук все еще преспокойно висел в седле татарина на службе русского царя. Нужно подойти вплотную. Только одна попытка. Сто метров… многие, да чего там, почти все, назвали бы Мустафу безумцем. Попасть с такого расстояния? Но ветра почти не было, поправка лишь незначительная, воздух плотный, насыщенный влагой, но этот фактор татарин так же учитывал. Вместе с тем, «мишень» оставалась без движения, Тохтамыш о чем-то размышлял, смотря в степь. Ну а лук у него был такой, что и десять пищалей не стал менять. Так что нужно именно сейчас…

— Вжух! — просвистела стрела, пущенная Мустафой.

В это время еще два воина держали в своих, от природы и тренировок, идеальных прицелах, крымского хана. Мустафа не промахнулся, стрела черкнула ногу Тохтамыша, который и не предполагал атаки, от того, большую часто своей защиты снял, намереваясь воздать хвалу Аллаху.

Охрана хана среагировала скорее не на стрелу, которая расцарапала бедро Тохтамыша, а на то, как быстро и резко стали разворачиваться три воина и что они устремились в степь. Началась погоня. Мустафа, как и его соплеменники, были отличными наездниками, лошади все были выносливые и быстрые, отлично выученные. Поэтому крымцам, после начала преследования за версту удалось приблизиться к убегающим неизвестным. Были пущены даже четыре стрелы, которые не задели никого. Однако, через версту, стала сказываться ситуация с усталостью коней, преследование медленно, но неуклонно, стало отставать. А через еще одну версту, в расщелине между двумя холмами, на который обильно порос кустарник, кассимовцы оставили своих коней и пересели на свежих, сразу же переходя в галоп.

Большие деньги, которые стоили лучшие лошади и седла, оставались крымцам в качестве компенсации за причинённое неудобство. У кассимовцев не поднялась рука убить, или изувечить отличных лошадей, а брать их в качестве заводных — это немного, но все же замедляло бегство. Ну и именно на этих конях оставались некоторые намеки на участие в покушении турок.

Обойдя заранее приготовленные ловушки в виде разбросанного железного чеснока и с десяток замаскированных ямок, кассимовцы устремились дальше. Через четыре версты располагался Корастылев, который, в случае, если погоня все же будет настигать, подорвет фугасы, в виде заложенных бочонков с порохом и с поражающими элементами.

Использовать засаду не пришлось. Расчет на то, что крымские кони будут не готовы к долгой погоне, был правильным. Нет, никто не собирался спускать с рук покушение на хана, но разница в скоростях была очевидной. А ведь у диверсантов еще одна, условно «станция», со свежими конями. После, еще через десять верст, находилось место с заготовленной заранее водой и фуражом. Так что, пересев на заводных коней, отряд, уже в полном составе, спешно, все еще галопом, уходил прочь. Задание выполнено, стоило надеяться на то, что специально подобранный яд сработает.

*………….*…………*

Тохтамыш стоял, не понимая до конца, что именно произошло. Именно стоял, проверяя свою подвижность и степень болезненных ощущений от незначительного ранения. Вполне терпимо, если стоять и держать опору на неповрежденную ногу.

Кто подготовил таких лучников-неумех, которые, подойдя достаточно близко, произвели один, неудачный выстрел, попав только в ногу? Другие лучники чужаков были готовы стрелять, но не стали этого делать, несмотря на то, что хан не был обличен в броню. Странно, очень странно.

— Что думаешь, Сефир? — спросил Тохтамыш своего калгу.

— Странно это все, Великий хан. Я не могу назвать себя опытным воином, хотя, ты знаешь, что мое мастерство владения луком и турецким ятаганом велико и изящно. Но я посчитал, что мне не зазорно спрашивать многоопытных воинов. Все ближние воины говорят одно: если бы тебя хотели убить, то мы бы уже оплакивали, — задумчиво отвечал мудрый, не по годам, Сефир.

— Ты прав. И почему у меня из головы не выходит имя того русского, который пытался убедить меня не идти на поклон султану Ахмеду? — говорил раскрасневшийся Тохтамыш.

— Может так быть, что сам Аллах шепчет тебе правильный ответ, — не меняя задумчивого выражения лица, говорил ханский колга.

Тохтамыш кивнул, соглашаясь с выводами брата, ему льстило, что Аллах обращает такое пристальное внимание к личности молодого хана. На этом воодушевлении Тохтамыш сделал шаг с опорой на подраненную ногу, чуть не упал, облокотившись на плечо телохранителя, но все равно остался доволен. Хан посчитал, что ничего страшного в рассечении кожи, ну и немного мяса, нет, рана обработана, у него хороший целитель, так что можно продолжать путешествие. Да, кто-то, возможно, и русские, хочет, чтобы хан не ехал в Константинополь. Но он не пойдет на поводу своим врагам.

Поверить в то, что подобное нелепое покушение было организовано турками, Тохтамыш не мог, несмотря на то, что элементы воинской экипировки, оставленной разбойниками, указывали на османский след. Многомудрый отец Тохтамыша часто говорил: «В любом деле ищи того, кому выгодно, и используй выгоду врага себе во благо».

Выгодно ли османам покушение, да еще такое нелепое? Нет. Убийцы, посланные султаном, действовали бы иначе и наверняка. А вот русские… что с них взять, они же гяуры и чаще стрясутся от страха, как только слышат поступь неотвратимой навалы татарской конницы.

Тохтамыш сделал еще один шаг, у него резко закружилась голова и хан споткнулся. Лишь быстро среагировавший телохранитель успеть подхватить своего правителя под руку. Глаза хана закатились и на лбу обильно проступили капли пота, при этом погода стояла прохладная, если не сказать холодная.

— Зовите целителя, — закричал Сефир, предположив страшное, а потом тихо добавил. — Это было действительное покушение. Яд.

Через три часа после того, как целитель произвел немалое количество манипуляций, то рассматривая мочу, то прикладывая какие-то мази на лоб и рану, слушая сердце. Лекарь-грек уверил, что хан не должен умереть, но и продвигаться дальше ни верхом, ни на носилках или в повозке, Тохтамыш не может без риска не добраться не то, что до Константинополя, но и до Дуная. Ему нужен уход и лечение.

Чуть позже появилась идея вернуться в Крым и там сесть на первую же турецкую галеру, но после долгого обсуждения такой вариант добраться до столицы Османской империи, был отметен. И не статусно, и много воинов не взять. А воины нужно, чтобы не быть уязвимым для людей Селямета даже на улицах Константинополя. Тут еще и подарки: пятнадцать лучших дев славянской наружности, кони, оружие, соболиные шубы, купленные у русских купцов через посредников.

— Езжай, Сефир, к повелителю и расскажи все, как есть. Я готов быть ему младшим братом, но сделай, брат все, что сможешь для того, чтобы я не стал султану рабом. И да поможет тебе Аллах, а я помолюсь, чтобы все сложилось, — сказал Тохтамыш в минуту, когда пришел в себя от действия лекарств.

Внутренне, если признаться самому себе, Тохтамыш был даже рад ситуации, когда ему не нужно будет унижаться перед султаном и вымаливать достойное к себе отношение. Он отправиться к Ахмеду, но по весне, а пока у него уважительная причина отослать на переговоры своего брата.

Через шесть дней у берегов Дуная отряды Селямета, которого уже признал Крымским ханом султан, без каких-либо переговоров, из засады, напали на Сефира и всех воинов, которые остались с крымским колгой. Какое же было разочарование у Селямета, и как он кричал на своих воинов и избил свою любимую наложницу, когда претендент на ханский престол не увидел среди убитых своего племянника Тохтамыша. Это означало, что теперь придется брать ханский престол силой [в РИ Тохтамыш со своим братом был убит отрядами Селямета, при согласовании с султаном, на подходе к Константинополю в том же 1608 году. Обвинения от султана были те же, что и в книге — попытка сепаратизма].

* * *

Москва

15 октября 1608 года

«Небесная канцелярия» вновь испытывала мои нервы на прочность. После заморозков наступила необычайная, комфортная, но для этого времени года аномально теплая, погода. Еще неделю назад выше семи градусов днем и нуля ночью, насколько я мог по ощущениям определить. Выше температура не подымалась. Сегодня — не меньше пятнадцати градусов. Если верить в мистификацию и в то, что высшим силам реально есть до меня дело и России, то да — это такой жирненький намек. Мол, смотри, будет, как с Годуновым. Он тоже неплохо начинал, но получил голод и все… нет Бориски.

Если мне намекают, то на что, нужно больше работать и двигаться вперед, то я и так стараюсь, в меру своих сил. Может и недостаточно умело, но меня к переносу во времени жизнь не готовила. Очевидно же, что 1608 год Россия заканчивает куда как с лучшими показателями во всем, чем в той истории, которую я меняю. Да чего там, несравнимо лучше. Голода нет, эту зиму удастся пережить в достатке, а следующий год, когда, наконец, начнет уже, как нужно отрабатывать система трех- и, кое-де, четырехполья, да еще большее распространение получат «колумбовые» культуры с учетом имеющегося двухлетнего опыта… Эх! Нью-Васюки, да и только! Но все хорошо не может быть, поэтому нужно готовиться к неприятностям.

Когда это России давали спокойно развиваться? Впрочем, наибольшее развитие наша страна получала при преодолении больших проблем.

Так что прекращаем спихивать выверты природы на мистификацию, находим слова, чтобы изменения в погоде обратить в свою пользу в системе идеологии и пропаганды, и продолжаем работать. Сегодня насыщенный рабочий день, от результатов которого может многое измениться в будущем.

Дело в том, что не успели мы помахать ручкой польско-литовскому послу Яну Сапеге с пожеланием ему попутного ветра меж ягодиц, как появилось на горизонте персидское посольство.

Сапега уезжал, если верить его словам, с четкими намерениями призвать на сейме к миру и союзу. Я не особо поверил, но дело даже не в том, что гад Сапега, которому хотелось сломать нос, но за те дела, что он сделал в иной реальности и уже не сделает в этой. Никто не позволит полякам осаждать Троицко-Сергиеву лавру, мы сейчас столь сильны, что, скорее, сами Варшаву осадим. Он плут, приспособленец, тот, кто пойдет на поводу большинства, при этом подарки, что получил Сапего не станут тем фактором, что позволит причислять этого деятеля к союзникам.

Не сказать, что шалости Болотникова на землях Вишневецкого не впечатлили Сапегу. Он, скорее, позлорадствовал над участью своих конкурентов во внутриполитической борьбе Речи Посполитой. Но посыл был ясен — если не будет ратифицирован договор, то Россия продолжит раздергивать польско-литовские земли. «Принуждение к миру» — так я назвал то, что может быть в ближайший год, если поляки не смирятся с малым. И мы к этому решению готовились весь прошлый год, тратя немалые деньги и силы.

Как относиться к персидскому посольству в первое время, когда прибыли сообщения из Астрахани с описанием состава персидской делегации, я не знал. Безусловно, их нужно было принимать, нам персы очень нужны. Но не является ли уроном чести и статуса то, что мне предлагают разговаривать с человеком, который мог бы называться в России всего-то подъячим? Даже не дьяком, не говоря уже о том, что никого из ближних сановников шаха Аббаса в посольстве не было. Персов возглавлял Абдаллафиф Аль Дарьюш. Приставка Аль, скорее всего, говорила о знатном происхождении главы персидского посольства, но Татищев, на данный момент главный специалист по Персии, объяснил, какие мотивы могли двигать шахом при назначении послом человека, который не входит даже в двадцатку знатных персидских вельмож.

Одной из причин, почему именно Абдаллафиф Аль Дарьюш был назначен главой посольства, могла быть та, что шах опасается унижения своего человека в Москве. Унижать не самого приближенного к шаху, меньший урон по завышенной самооценке Аббаса. Персидский правитель сильно возвеличился после победы над Османской империи. Почему только он не понимает, что тот конфликт был лишь частью большого противостояния, в котором до 1606 года персы все больше проигрывали.

Что касается унижения моего человека, то, да — Михаил Игнатьевич Татищев был явно унижен и оскорблен, а через него и я. О том приеме моего посла в столице Персии Исфахане, я знал все в подробностях, вплоть до мимики и жестов шаха. Что только Татищев там не делал: и на коленях ползал, и в ногах валялся, и угрозы слушал, и сам не мог полноценно донести мою волю, будучи перебитым.

После не особо долгих мыслительных процессах, я решил принять посла более, чем хорошо. Почему? Урон чести? А разве правитель не должен думать иными категориями, чем идти на поводу собственного эго? Нужен нам союз с Персами? Да. Торговля? Безусловно, именно на нее я все еще возлагаю важную роль в становлении мощной экономики России. Тогда не артачимся.

Нет, я не поехал самолично встречать перса, не собрал народ, который должен был махать персидскими флажками и кидать цветы под копыта персидских коней, везущих всадников. Но я приказал подготовить усадьбу для встречи гостей. Ту, где была в заточении София Слуцкая, ныне обживающая со своим супругом просторы южнее Белгорода. Были подготовлены угощения, прислуга, охрана, особый выезд из кареты нашего производства. Так же персов ждали соболиные шубы, чтобы теплолюбивые южане не замерзли. Кто же знал, что погода станет выписывать теплые фотреля? Хотя, судя по всему, посольство отправится обратно только по весне, когда реки избавятся ото льдов.

Уже через два дня после приезда посольства, я направил Луку к Абдаллафифу Аль Дарьюшу, чтобы обсудить прием. Никаких условий по ползанию на коленях, я не выставлял, но учтивый поклон обсуждался. Кроме того, послу предписывалось называть меня государем-императором. Как я после понял, для Аббаса было не столь важно, что я император. Абы не звался типа «царь царей», или «самый главный царь, особенно главнее Аббаса».

Так же обсуждалась и официальная встреча, в присутствии членов Боярской Думы. За тридцать минут, не более, мы должны были приветствовать посла, и он обязывался объявить свои полномочия. После пиршество, при этом без возлияний в присутствии посла, далее я думал попьянствовать с боярами, давно этого не делал. Но посол этого не увидит, что так же обсуждалось. На следующий день я предполагал говорить вновь официально, но в узком составе.

Пожилой посол не казался растерянным, может только слегка удивленным, но старался держать лицо. Выдержки у него было не занимать, так как посла проводили через «зеркальные палаты». Небольшая комната, скорее коридор, была обставлена зеркалами с богатыми оправами, в самом вычурном их виде. Подобное, если покупать зеркала у венецианцев, должно было создать впечатление небывалого богатства. Пещера Али Бабы, да и только. Пускать пыль в глаза и мы умеем. Сапега ранее оценил, Абдаллафиф Аль Дарьюш также, пусть и пытался скрыть эмоции.

— Какие вопросы вы намерены обсудить? — спросил я после вынужденного пустословного приветствия со стороны посла.

Мужчина, лет за шестьдесят, умудренный жизнью, позволил себе бросить на меня изучающий взгляд. Ему нужно будет доложить шаху свое впечатление о моей личности. И, понимая это, я обдумывал модели поведения. Хотя, наверняка, для восточного, азиатского, мировосприятия, я был слишком демократичен.

— Мой повелитель хочет спросить тебя, почему русские ищут встречи с узбеками, врагами моего шаха? — спросил посол и замолчал, видимо, ожидая моей реакции.

Не удачно начинать переговоры с претензии и хотелось сказать: «Огласите весь список, пожалуйста!» Однако произнес я немного иное:

— Говори, уважаемый, я желаю слышать все вопросы моего брата Аббаса! — повелел я.

— После твоих побед, государь-император, — начал переводить слова посла дьяк Посольского приказа. — Мой повелитель поздравляет тебя и хочет спросить, чем русские помогут благословенного Аллахом в борьбе с португальцами и узбеками. Сколько вы купите персидских товаров? Мой повелитель хочет отказа русских от поддержки Кахетии и Картли, которые вновь смотрят в сторону России, как и четыре года назад [в 1604 году грузины присягали России, а тот же Татищев в Грузии мог диктовать условия внешней политики и Картли и Кахетии, но пока ставленник персов не совершил государственный переворот].

— Что в замен всему этому даст мой брат? — с усмешкой спросил я.

Уже хорошо, что не угрожает войной, как ранее, или не требует своего военного присутствие в Астрахани. Значит, понял Аббас, что его недавняя победа над османами, пусть и значительная, но явно не окончательная. Ну и мы показали, что умеем бить и поляков и степняков. Не могли в Исфахане не учитывать факты с прошедших военных операций. Поняли, наверное, что лучше говорить. Те же Картли и Кахетия, там сейчас Теймураз правил и он уже присылал письмо о просьбе помощи.

Что же касается узбеков, то нам получилось провести информационную операцию. На самом деле, разговаривать с бухарцами мы не стали. Не потому, что не захотели мы, потому, что оттуда шла непонятная агрессия. Узбеки уверены, что мы собрались дружить с персами, что так и есть, но это не помешало распространять нам слухи, что готовы помочь Бухарскому ханству укрепить свою оборону. При этом Аббас вполне себе дружит с Вали-Мухаммад-ханом, но в Бухарском ханстве множатся протестные движения и уже есть несколько центров силы, из которых с персами дружить хотят далеко не все. Вот их, этих противников шаха Аббаса, якобы, мы и поддерживаем.

Вопрос с португальцами не менее важный для персов. Пусть с ними Аббас пока не воевал, напротив, принимал у себя. Хотя, представители этого европейского народа, некогда захватили Ормуз и продолжали расстраивать персидскую торговлю в Индии. Недавно получилось отбить у Португалии Бахрейн, но далее продвинуться Аббасу не удалось. Все дело в технологическом преимуществе португальцев. Те полевые слабосильные пушки, что были даны Иваном Грозным персам, были не способны разбить португальские оборонительные сооружения, тем более с прикрытием европейских кораблей с моря [в РИ при поддержке английских кораблей в 1622 году Ормуз был захвачен, скорее отбит, персами]. Сейчас против португальцев начинает свою игру Англия, а мы, пусть и на этом отрезке времени, но союзники англичан.

— Так что же, уважаемый, мой брат ничего не предлагает, а все просит? — повторил я вопрос почти сразу же после того, как задал, стремясь немного вывести из зоны комфорта посла.

А то, ненароком, еще требовать начнет. Уже быстрее хотелось перейти к подаркам, для чего нужно определить вопросы для обсуждения. Проблемы озвучены, но кроме торговых нюансов, теперь нужно услышать, не ультиматум ли мне выдвигает Аббас. Если персы не готовы идти на уступки, только лишь не начинают войну, то таких друзей… там дальше что-то про музей и болезненные захваты некоторых частей мужского тела.

— Мой повелитель хочет торговли, ему уже говорили англичане, что готовы торговать через Россию, — посол сделал паузу, изучая реакцию на свои слова.

Я молчал, все более изображая скепсис на своем лице. То, что англичане пытаются перебить португальскую торговлю и влияние в регионе — факт. Еще в предыдущих русско-персидских переговорах при моих предшественниках, бриты старались играть свою партию. Но Англия должна быть заинтересована и в том, чтобы торговля шла через Россию, потому могут сыграть свою роль и в наших отношениях с персами.

— Картли и Кахетия — державы христианские и мир в их доме нас волнует, — сказал я и сделал знак Семену Васильевичу Головину, главе Приказа Иностранных дел, чтобы начинал давление на посла.

Вновь была применена тактика, при которой бояре будут давить своими вопросами и проявлением эмоциональности. Абдаллафифу Аль Дарьюшу придется держать оборону, после которой он максимально раскроется и достигнет потолка тех уступок, которые были ему разрешены. Само собой, посол старается дать малое, чтобы заполучить многое. Начинает чуть ли не с ультиматума, но не проделал же он такое расстояние для угроз? Нет, он приехал договариваться. Если мы вот так пойдем на решение всех вопросов в пользу персов, то Абдаллафиф Аль Дарьюш прибудет в Исфахан триумфатором. Но этому не бывать.

Бояре зацепились за то, что грузин нужно оставить в покое, что они в 1604 году признали протекторат перед Россией. Ну а когда выяснилось, что Аббас хотел ввести квоты на русскую торговлю, при этом иметь возможности беспошлинного неограниченного торга на территории Российской империи… Пришлось останавливать разгоряченных бояр. Хорошо они сыграли роль «злого полицейского», теперь можно перейти к конструктивному диалогу.

Формат встречи был немного изменен и посол побыл только на церемонном обеде. Тот факт, что он ел и пил рядом с мной, более остального говорил о то, что я благосклонен. Но уже скоро Михаил Игнатьевич Татищев увез посла. Ну а мы загуляли. Я меньше, после нескольких кубков вина потребовал наливать вишневый сок, но бояре расслабились. Пожарский, так и вовсе на кулаках вызвал Телятевского. Я это непотребство остановил, но подумал, что не такая уж и плохая идея — боярские бои. Перчатки, по типу боксерских, есть, с ними занимаются телохранители. Шутка, конечно… или нет?

На следующий день было высочайше дозволено подарить подарки. Не сказать, что я многое получил. Так… клинок с богатыми камнями, которые делали балансировку сабли никудышней, даже эфес был так насыщен драгоценностями, что только и оставалось любоваться ненужным предметом, не имея возможности удобно взять его в руку. Пусть я и низковат, но в плечах широк, да и остальная мускулатура на высоте — рабочая, не дутая. А вот кулак… это, да, непропорционально большой. Так что я даже не мог взять клинок в руку.

Хорошими были ружья. Две пары. Этот подарок заставил задуматься, кто именно впереди планеты всей по производству огнестрела. В очередной раз убедился, что европейцы первоначально имели успех не в качестве оружия, а в том, сколь много они его могли производить и насколько их культура производства выгоднее азиатской. В персидской армии есть войска, которые оснащены неплохими ружьями, но те уступают даже нашим пищалям. А вот такой эксклюзив, шедевр, не найти в Европе, а где-то в Голландии на оружейников нападает икота.

Были подарены еще шелковые ткани, пару неплохих ковров, ну и всего-то три десятка коней, которых, оказывается еще не перегнали и ждали со дня на день. Посол уверял, что это лучшие кони. Для хорошего посольства маловато будет. Те же двадцать две соболиных шубы, что я так… с царского плеча выдал персам, чтобы не промерзли, стоят почти столько же, что мне подарили. А ведь еще будут зеркала, с десяток наших новых пушек, пара карет.

После процедуры дарения, переговоры продолжились в узком составе. Присутствовали я, Семен Головин, Михаил Татищев, на подхвате Лука. Посол взял двоих своих помощников, как я понял, родственников. Я собирался потратить только часть своего времени, увидеть точки соприкосновения и после дать возможность уже договариваться чиновникам. Нужен по итогам посольства документ о намерениях, ну и тайный мирный договор, который должен был подписать Аббас.

— Я желаю свободу Картли и Кахетии. Мы с моим братом Аббасом должны стать защитниками этих держав против османов. Для этого желаю договориться содержать по одному полку в каждой из держав, — предлагал я, как мне казалось, идеальные для современных реалий, условия.

Царь Кахетии, который может уже скоро стать и царем Картли, Теймураз уже не знает к кому обращаться, чтобы перестали изничтожать его страну. Он пойдет на подобные условия. В сущности, Теймураз получает поддержку двух сильных стран, при этом не обязательно становиться вассалом. Хотя, на самом деле, он уже не будет полностью самостоятельным, но так, как по мне, лучше [в РИ известно письмо Теймураза даже испанскому королю, чтобы тот поддержал христианского правителя].

— Это можно обсуждать, — сказал посол.

— Это нужно обсуждать! — решительно произнес я. — Далее… Пошлины на торговлю нужны, небольшие, но для всех купцов русских и персидских. Англичанам иные, чуть более, другие страны пусть уже платят хорошие деньги. Только, что бы была одна пошлина в одном городе. Для ваших купцов — в Астрахани, вы так же определите город, где платить и брать разрешение моим торговым людям. Сразу скажу, нам нужно много бумажного пуха [хлопок].

Абдаллафиф Аль Дарьюш соглашался с моими требованиями, по крайней мере, не возражал. Да и разумно все было. Вполне нормально брать пошлины, но небольшие. А вот иноземцы… вот с тех же Голландцев или немцев я бы брал больше. Англия — наш общий союзник и помощник в решении разных вопросов. Для нас — шведы, для персов — португальцы.

— Против османов воюем вместе, — продолжал я свой практически монолог. — Если турки начнут войну с нами, то и вы вступаете в войну, если на вас нападут, то мы не станем медлить. Для того и нужно иметь войска в Картли. Два моих полка нового строя — это две тысячи воинов с пушками, к ним еще придаются казачьи отряды, или вассальные башкиры с калмыками. Вот и думайте, нужно ли моему брату Аббасу такая помощь в самом начале войны, с тем, чтобы подвести еще и иные войска.

— А как же с Крымским ханством? Война с ним — это наша война? Но такое неприемлемо, — заинтересовано спросил Абдаллафиф Аль Дарьюш.

Я увидел в глазах посла понимание по грузинскому вопросу именно после озвучивания того, что русские войска будут готовы вступить в войну с османами.

Так и есть, а еще наше присутствие в регионе и вербовка людей. Те же армяне могут преспокойно бежать посредством помощи наших войск. Мне нравится, как начали свою деятельность армянские купцы и ремесленники. Да и крестьяне вполне практичными оказались, внедряют новые культуры более остальных. Того и гляди, в национальной армянской кухне появятся блюда из кукурузной муки. Единственно, знаю, сколь разочарованы некоторые представители этого народа тем, что виноград под Астраханью не очень… Не пить пока армянских коньяков. Но что мешает в Картли или Кахетии заиметь виноградники? В Советском Союзе еще чай вроде бы в Грузии выращивали. Так себе напиток, явно уступал индийскому, но, это было бы лучше, чем ничего. Поэтому я не собираюсь занимать, по крайней мере, пока, территории двух грузинских княжеств, но экономически включать их в зону своих интересов намерен. А там… Аббас не вечный. Правда и я тоже смертный. Посмотрим…

— Крымское ханство — наша забота, пока османы не станут присылать свои войска в помощь крымскому хану, — ответил я.

Крым силен. Нельзя недооценивать крымцев. Но… без ногайской орды, они уже ослаблены. Все-таки в иной реальности Буджакская Орда, как и ногаи составляли большую толику крымских войск и влияния. У нас уже есть программа новой засечной черты и перекрытия всяких там шляхов, типа Крымского. Перекроем поток рабов, и постепенно Крымское ханство начнет затухать. Тут бы технологический прогресс оружия, так и раньше можно попробовать на зуб наследников Чингисхана.

Переговоры продолжались еще две недели. Скоро к ним присоединился английский посол сэр Джон Мерик. Англичане были готовы на многое, в том числе потакать нашим политическим амбициям, только, чтобы получить технологии производства зеркал. Тех, наших, которые уже лучше венецианских. Это я еще не показывал зрительную трубу. Боюсь, тогда Софию Браге скрадут. Итак, возле Гуся уже были пойманы три англичанина и аж пять голландцев. Промышленный шпионаж набирал обороты и приходится держать в Гусе и стрельцов и три сотни казаков для разъездов.

Я продам технологию зеркал. Через лет десять-двенадцать и продам, тем же англичанам. Но не раньше, чем французы выкрадут муранских зеркальщиков. Уверен, что к тому времени мы наладим производство для менее обеспеченных покупателей и еще надолго займем новую нишу. Ну и продавать же можно на Востоке.

Ах, да! Спустили на воду первый русский фрегат «Грозный». Фрегат русский, команда наполовину английская, капитан так же англичанин. Но уже в этом году двенадцать русских дворян отправятся бороздить моря на английских кораблях, учиться навигации.

— Устал? — спросила Ксения, когда я, словно выжатый лимон, предстал пред светлые… нет, черные, очи жены.

Благо переговоры проходили в Кремле. Так что небольшая прогулка и все, я дома. Когда уже построится дворец на Воробьевых горах? Это я в будущем думал, что строят медленно… нет, медленно строят в этом мире даже из произведенного заранее кирпича, неограниченном скоплении людей, с «царским пенделем». Года два, минимум, прежде чем можно думать о какой-нибудь комнатушке в еще строящемся дворце. А ведь нужно по договоренности с патриархом Гермогеном скоро отдавать Кремль под нужды церкви.

— Устал, но не так, кабы тебя не обнять! — отшутился я.

— Сегодня Федора смаженку сготовала, как ты любишь! — радостно сказала Ксения

Понравилась моей жене пицца, хотя она и думает, что и для меня это блюдо любимое. Тут, конечно же пицца — это смаженка. И с сыром беда, томаты, считай только на следующий год можно попробовать поесть, с перцем, прозванным «болгарским» та же история. Но и с имеющимися продуктами, вполне интересно получается. Вот майонез научил делать, им и смазывают лепешку. Нужно будет спросить по прибытию посольства из Рима, едят ли предки итальянцев пиццу, может и на этом попроще России быть первой? Хотя накидывать на лепешку мясо и все, что под рукой, скорее интернациональное блюдо.

— Как Ваня? — спросил я, зная, что утром у сына был небольшой жар.

— Нынче неплохо, уснул! — ответила жена.

Не благословлен ли я Богом? Детская смертность в этом мире зашкаливает даже среди богатых и знатных. Женская смертность также большая. А мою семью Господь хранит. Нужно завтра в храм сходить на службу, обязательно, а то за неделю только в воскресенье и был, того и гляди народ чего удумает про меня дурного.

Глава 7

Глава 7

Брест-Литовский

17 октября 1608 года

Мало было таких преданных и последовательных союзников Сигизмунда III Ваза, как стольник Кшиштоф Веселовский. Во время объявления рокоша Зебжидовского Веселовский проявил себя, как великолепный организатор и переговорщик. Он смог немало шляхты вразумить поддержать короля, тратил свои средства на подготовку воинов и обеспечение армии.

Веселовский сильно переживал за поражения последнего года. Настолько, что то и дело говорил королю, исподволь, бросая пару фраз, не вступая в полемику, что нужно что-то делать, а не вставать на колени перед русским царьком. Именно так, лишь унижением, Веселовский видел мирное соглашение с московитами.

Должность стольника подразумевала ответственность за королевский стол, его сервировку, приготовление блюд, подачу вина, развлечения. За полтораста лет обязанности сильно изменились, что не мешало стольнику быть рядом с королем во время еще приема пищи и веселья. Тут еще можно сильно поспорить, кто более способен влиять на мнение монарха: или канцлер, гетман, которые время от времени видят короля, или тот, кто может быть с правителем как минимум три раза в день, да еще в то время, как король во хмели.

И Сигизмунд доверял своему стольнику, поэтому избрание Веселовского маршалком [спикер на Сейме], король принял благосклонно, даже с некоторым воодушевлением. Польский король понимал, что его будут склонять к продолжению войны, при этом в казне нет денег на хорошую армию. Надеялся король и на Яна Сапегу, который имел немалую клиентелу из депутатов сеймиков.

Вообще, в этом году не планировалось проводить Сейм, но ситуация в стране складывалась таким образом, что нужны решения. Нельзя больше затягивать с мирным соглашением с Россией, нужно что-то решать со Швецией.

А Веселовский вел свою игру, вернее стал, как маршалок, выразителем интересов абсолютного большинства депутатов Сейма. Он был бы с королем до конца, даже оставаясь в одиночестве, кто поддерживает Сигизмунда, но только в том случае, если бы разделял политику монарха.

Сапего же, вернувшись в Речь Посполитую полностью уверенным в правильности дружбы с Россией, быстро, как сказали бы в будущем «переобулся в воздухе». И это произошло даже не потому, что Ян Сапего был гибким политиком, а, скорее, он сразу же пропитался атмосферой реваншизма. Каждый местечковый шляхтич, который имел только саблю, реже доброго коня, кричал, что готов воевать московитов. Разговоры в трактирах были только о том, что нужно спасать Речь Посполитую. Что выглядело несколько странно, даже литовская шляхта рьяно рвалась в бой. Пусть часть из трактирных крикунов окажутся пустозвонами и откровенными пьянчугами, но все вокруг говорило о том, что Речь Посполитая не смирилась.

Так что Сапеге оставалось быть либо изгоем, которого никто слушать не будет, более того, окрестят предателем, либо стать в первых рядах тех, кто будет радеть за реванш. Но новая война — это траты, большие траты на войско, так как коронное, прежде всего, кварцяное, разбито, а казна опустошена. Но только за слово о мире теперь можно получить по шляхетской морде и не успеешь достать саблю. Да, Сапеге это не грозит, у него только сейчас охраны в пять сотен человек, но тенденция…

Когда Кшиштоф Веселовский прислал людей навстречу Сапеги, бывший посол при русском царе, поспешил встретится с маршалоком созываемого Сейма.

— Вы присылали королю доклад? — спросил Веселовский, прибывший на встречу с Сапегой в Брест-Литовский с двумя сотнями конных воинов.

Показательно, что половина воинов сопровождения стольника короля была под гербом Радзивиллов, вторая же, явно Вишневецких. Уже этот факт говорил о многом. Сапеги не столь сильны, чтобы идти против сильных магнатских родов, даже, если и отстаивать русские позиции в Речи Посполитой.

— Я регулярно слал доклады! — удивленно ответил Сапего.

Удивление было от того, что он считал Веселовского сильно приближенного к королю, поэтому странно, что стольник не знает о докладах.

— Я о последнем докладе, — сказал Веселовский.

Встреча происходил а одном из трех городских трактиров, который был полностью закрыт, чтобы встреча происходила без лишней суеты, которая неотвратима из-за постояльцев.

— Я не совсем понимаю! — сказал Сапего, на самом деле поняв, что от него хотят.

— Пусть будет последний доклад! — сказал Веселовский.

Ян Сапего был готов послать к черту этого выскочку, который, пусть и имеет доступ к «телу» короля, но более ничего, ни многих земель, ни собственную армию. Хотел послать, но не сделал этого.

— Чьи интересы вы представляете… кроме Радзивиллов и Вишневецких? — осторожно спросил Сапего.

— Пацы, Острожские, Воловичи, Мнишеки… — перечислял Веселовский.

— Жолкевский? Рожинский? — уточнил бывший посол.

— Мы единомышленники! — горделиво заявил маршалок.

— Рокош? Вы хотите его объявить? — продолжал уточнять Сапего, уже понимая, что у него нет выбора.

Проще было бы спрашивать, кто не поддерживает группу, или уже партию, интересантов, казалось, что маршалок назвал наиболее сильных магнатов.

— Никакого рокоша, лишь убедить короля отказаться, наконец, от шведской короне и ударить по зарвавшимся московитам, — произнес Веселовский.

Сапего налил себе полный кубок вина, залпом его осушил и стал уточнять уже детали. Нужно было очернить русского царя, высказаться в пользу того, что боярство давит на царя развернуть новую войну на следующий год. Речь Посполитая, мол на коленях стоит. Так же зачитать доклад на открытии Сейма. У Сигизмунда не будет шансов противиться. Ну а Веселовский не предает своего короля, он только чуточку направляет в правильное русло политику страны, униженной и оскорбленной.

*………….*…………*

Москва

30 октября 1608 года

Вновь холода. Погодные качели никак не сказывались на хорошем настроении. Чего там, резкая смена тепла на морозы, отзывалась напрямую и на здоровье. Сложно выбрать одежду, чтобы было ни жарко, ни холодно, да и атмосферное давление вызывало мигрени.

Но, разве может быть погода поводом не работать? Для лентяя — может. Кто не хочет работать найдет тысячу причин ничего не делать и убедит себя в их значимости. Для того, кто хочет сдвинуть пресловутый «лежачий камень», нет препятствий. Я хочу сдвинуть не камень, а целую глыбу, под названием «Россия», от того работал при любых погодных ненастьях.

Читая доклад о деятельности лекарской школы и Новодевичьей лекарни, я думал: или мне в уши елей заливают, или откуда такие результаты при скромном количестве койко-мест в больнице и не самом большом финансировании? За неполный год на излечении в лекарни, если верить отчетам, побывало более семи сотен человек. Койко-мест всего шесть десятков. При этом не потребовалось увеличение бюджета медицинского учреждения.

Далее. Еще более фантастическое: обучение в лекарской школе прошли сто двенадцать человек. При этом, набиралось только два класса по двадцать человек в каждом. И еще… обучение, рассчитанное на три года, вдруг, пройдено за чуть более года немалым числом слушателей. При этом бумаги были пропитаны энергетикой победы, гордости за свой труд. Мало того, Ксения принимала участие в написании этих докладов. Вот потому и возникали главные сложности.

Я не лез в дела лекарни, школы повитух и лекарской школы. Нужно доверять тем, кто ответственен за направления, уж, тем более, если этот «ответственный» — твоя жена, что и от постели отлучить может.

Шутка, конечно, но у меня дел было более чем много, а Ксения при разговорах говорила, что все отлично. Газетный писака от Минина побывал в лекарни и описал, как самоотверженно, «под чутким руководством, следуя государевой линии» и так далее. Я почитал, возгордился супругой, да и самим собой. Нормальная такая больница получилась, с питанием, уходом, главное — лечением с лекарствами и молитвами.

Последние, кстати, далеко не лишние. Кроме того, что доброе слово каждому человеку приятно, так еще и есть иной фактор. Человек верит, что в святой обители его господь пощадит. Верит… и убеждает себя вылечиваться. Даже в моем будущем сила воли и тонкие психологические особенности человека были не до конца выявлены. Но вот то, что не желающий исцеляться, выздоравливает многим хуже, это факт.

Что же касается газеты, то вот это моя гордость. В иной реальности историки говорили о том, что Козьма Минин явно обладал ораторским талантом. Вот только загвоздка — не осталось ни одного записанного выражения, которыми Минин подымал массы людей на сопротивление, а иных убеждал дать на борьбу денег. Последнее, думаю, было еще сложнее. Я не знал ни одного толстосума, чтобы тот раздавал деньги, даже на благие нужды. Ну, если только это не вопрос пиара и заглаживание провинностей перед властью.

И сейчас я ощутил, насколько Козьма гениален. При такой неказистой, откровенно отвращающей внешности, он своими делами и словами располагает настолько, что уже не важно, что у мужчины слегка перекошено лицо, отсушена и тем самым нерабочая рука, маленький рост. Он, как только начинает говорить, становится симпатичным, а физические отклонения — шармом.

Минин стал, по сути, министром Просвещения. Я всерьез думаю, что при условии такого быстрого развития направления, можно создавать еще один Приказ, или расширять Научный Приказ. Хотя… у меня же нет приказного боярина в Приказе, что за науку ответственный. Эх! Происхождение Козьмы сильно хромает. Я-то дал дворянство Минину, но лишь полгода назад. А так, что, купчину назначать Приказным боярином и ставить в один ряд со Скопиным, или с Пожарским? Я бы так и сделал, но местничество окончательно задавить пока не получается и вряд ли получится в ближайшие десятилетия.

Газета «Правда» выходит уже два раза в неделю. При этом, не без моей подсказки, в издании есть рубрики. К примеру, «иноземные вести», когда описываются все новости, что приходят в редакцию «сверху», естественно, в нужной обработке и контексте. Нужно создать образы врагов, или друзей, показать, что там, условно, хуже живется, поэтому цените, что имеете. И тут не так, чтобы много лжи. Мы уже чуточку лучше живем, а, уверен, через два-три года, когда трех-четырехполье охватит большинство земель, русский человек, наконец, поест досыта.

Есть в газете рубрика, условно названная мной «люди» — об отдельных личностях. Есть место в газете и церковно-историческим описаниям, это о праздниках, их истории, традициях, святцах. Такую рубрику курирует человек от Гермогена… уже третий человек. Предыдущих я потребовал убрать. Они не только лезли не в свои дела, но и о своих делах забывали.

А еще — реклама. Да! Я удивился, но такое направление оказалось и в этом времени востребованным. Торговые люди сперва не так, чтобы сильно прониклись возможностями, но с моей же подачи, на последней странице газеты все больше можно увидеть такое: «торговый человек Васька Липовец предлагает лучшие обрезы сукна. Найти можно на улице…». Первое такое объявление было от купчины, с которым ведет свои дела Василий Петрович Головин, Приказной боярин Мануфактурного и Торгового Приказа. Как только вышла газета с объявлением, в лавке Васьки Липовца скупили весь товар под чистую. Умудрились даже приказчику купца в морду дать, что тот не озаботился взять со склада больше сукна.

Купцы, да и успешные ремесленники, тему поняли, прочувствовали, позавидовали Ваське Липовцу… и нынче одно объявление — рубль. Очень дорого. И цена такая больше из-за того, чтобы не превращать газету в доску объявлений. Нет, такое издание так же хорошо, да и доход приличный. Но не хватает бумаги и типографских мощностей.

Мне вспомнилось, как реклама действовала на умы бывших советских граждан. Появилось по зомбиящику реклама вафли в шоколаде, типа «Кукуруку», сразу же дети, да и взрослые, побежали в ларьки требовать далеко не самый качественный, но прорекламированный товар. «Засунь по локоть в ж… руку и достанешь Кукуруку» — шутили все вокруг, пожирая вафлю. А в это же время остатки советского пищепрома изготавливали более вкусную, натуральную продукцию втрое дешевле.

В этом времени люди не глупы и хватает тех, кто имеет «предпринимательскую» жилку. Оттого стал замечать, иногда прохаживаясь инкогнито по рынкам Москвы, что рекламированный товар чуть, но в цене повышается, с лихвой отбивая вложения на рекламу. Что получается? Еще один шажок на пути к капитализму? Вот бы нивелировать те негативные стороны дикой стадии этой формации!

Минин столкнулся с большими проблемами, в основном, связанными с недостатком бумаги. Работали уже четыре бумажных мануфактуры и такое производство субсидировалось государством, провоцируя увеличение предприятий. Однако, все равно наблюдался дефицит. Закупали даже у Англии и Голландии. Но это себя окупает, как и позволяет расширять информационные возможности, переоценить влияние которых сложно.

Отдельно следует отметить деятельность Спиридона Мироновича Соболя. Этот молодой мужчина, выпускник Могилевской Братской школы, оказался как нельзя кстати. Благодаря Соболю получается расширять типографии, он же и занимается редакцией и сверткой газеты. Уверен, что на сегодняшний день, именно Спиридон — лучший редактор в мире. Газета «Правда» — это уже пять-шесть листов текста, иногда даже с медными гравюрами, в чем Соболь новатор. Кроме того, парень сам находит время заниматься собственным обучением. Я знал, что он посещал лекции Софии Браге, ее мужа, в хороших отношениях с академиком Иваном Ивановичем Масловым, который уже как месяц академик.

Таких академиков у нас двенадцать, из которых русских только шесть — те, кого когда-то посылал на обучение в Европу Борис Годунов. Став академиком, они получали не только достойное жалование — в шестьдесят рублей, но и обязанности обучать не менее троих учеников на каждого. София хотела было набрать себе девушек, но таковых не нашлось. Поэтому приходится и ей, раздражаясь от влажных взглядов подростков, учить парней.

Деньги, что выплачиваются академикам — это, действительно, немало. Стрелец получал шесть рублей ранее и сейчас восемь. Но давать действительно большие суммы научным работникам я не хотел. А вот делиться прибылью с продажи результатов их деятельности, только «за». София за зрительную трубу уже тысячу получила. Будет пример для других.

Сложнее с преподавателями школ. Тут пятьдесят рублей оклад, но, опять же, школы имеют возможности зарабатывать. Хотят, пусть ставят свои мануфактуры и нанимают людей или даже организовывают так учебный процесс, чтобы выделять день на практику, на это есть особое мое повеление всячески содействовать.

— Акинфий! — позвал я своего помощника.

— Государь! — резко открылась дверь и в кабинет впрыгнул Акинфий.

— Вот ты… нарек же тебе, кабы меньше суеты было. Степенно, важно, появляйся, а не как при пожаре! — высказывал я парню.

Я стал его учить и нравоучать. Очень толковый парнишка. Прав был Лука Мартынович, когда посоветовал присмотреться к Акинфию. В голове у парня мощный процессор стоит, с большим объемом памяти. Ему не хватает опыта, системы работы, степенности, или, по крайней мере, избавления от излишней суеты. Акинфий, как отличный алмаз, который нужно предать огранке и тогда получится бриллиант. Ну а то, как он впитывает информацию — предмет моей зависти. Я посылал парня в школы на лекции, где читали научные умы, даже Кеплер, так Акинфий без записей теперь наизусть все помнит. Что еще важнее — помнит и понимает.

— Прости, государь, заждался у двери воли твоей! — с горящими глазами говорил Акинфей.

«Шило в заднице» — подумал я.

— Покличь царицу! — не успел сказать, как парень уже убежал.

Нет, если эту суету не выветрить, придется прощаться с Акинфием. Он найдет себя и в науке. А то, вечно, словно оглашенный вечно бегает, фонтанирует эмоциями. Это в Кремле уже своего рода фишка. «Гончий царя»!

Через двадцать минут предо мной предстала Ксения Борисовна.

— Звал? — спросила жена.

Я подошел, обнял, поцеловал, но далее отстранился. Жену встретил, как муж, но разговор предстоял, как начальника с подчиненным.

— Садись! — сказал я, предлагая присесть на стул у стола.

Мой кабинет вновь преобразился. Теперь он был похож на любой кабинет чиновника из будущего. С той лишь разницей, что не было никакой техники. Герб висел над головой, флаг там же, в углу три больших иконы исполнения Караваджева. Главным же в кабинете были не шкафы для бумаг, или сейф, а большой Т-образный стол и стулья. Лакированный, из дуба, стол был семь метров в длину, как символ или знак, что тут все серьезно и основательно.

— Я доклад читал. Не могу понять, как можно было вылечить такое больше число людей, ну и расскажи, как можно выучить то, на что мы отрядили три года? А еще, откуда деньги на содержание лекарни? — задал я вопросы, которые у меня возникли при прочтении документов.

— Миряне обращались в лекарню, день-два лечили и отправляли домой с лекарствами. Два лекаря разъезжали в каретах, что ты выделил по домам, где и лечили. Всех записывали. Оттого и много людей выздоровели. По тому, что ты спытал про быструю выучку. Такт разные выучиники: из войска кто приходит, кто добро знает травы, тут же и немцы-лекари, которых проверили на знания и учили энтой… гигиене и сантирии… санитрии. Зачем им учиться три года, если знают многое? Вот будут книги, накопим знания… — говорила Ксения, а я слышал свои же слова, ну только, может без «санитрии».

Я бы сказал «санитарии».

Насколько же она переняла от меня и манеру говорить и строить фразы! Правду люди говорят, что муж и жена — одна сатана. И вот сейчас тыкает мой пятачок в миску. И вправду, из войска с четыре десятка человек пришли в лекарскую школу на обучение. Но эти люди, которые занимались полевой медициной, могут и сами дать фору учителям по своим направлениям. А вот для того, чтобы освоить другое, например, лечение простуды, может хватить и года. Знаний-то не так много накоплено. Дал задания найти книги по медицине, желательно, Авиценны. После попробуем сами создавать учебники.

— Ну а про то, что я не просила денег на лекарню, так многие излечивающиеся, платят за лечение. С них не требуют, но и не отказываются. Потому кто оброком благодарит, когда приводят даже коров, кто серебром, — как само собой разумеющееся, говорила Ксения.

— Бог с ним, я тебя видеть желал! — решил я не показывать свою растерянность и лишний раз лезть в дело, которое, оказывается, ладится и без моего пристального внимания.

Ксения могла и обидеться за то, что не доверяю ей и лезу в направление, которое сам же полностью доверил. Поэтому, чтобы женщина не ворчала, нужно это «ворчало» закрыть поцелуем.

— Охальник! — вскрикнула Ксения с улыбкой на устах.

Да, бывает, увлекся, начал уже юбки задирать. Но это же не осмысленно: эмоции, помноженные на инстинкты.

— Поснедаем и после… — я изобразил похотливую ухмылку.

Поесть не получилось. Прибыл Захарий Петрович Ляпунов. При этом он имел важные сведения, иначе соблюл бы условности и записался на прием у Акинфия. Я старался регламентировать свой распорядок дня и готовиться к каждой встрече. Прибудет завтра Пожарский? Так нужно поспрашивать у Луки, что там, в Москве нового, какие слухи. Или приезжает Телятевский? Так проверить, как там подготовлены строительные артели, которые отправятся на строительство новой засечной черты. Пусть все думаю, что я достаточно компетентен во всем.

— Пришли своего слугу, когда у тебя найдется на меня время! — обиженно сказала Ксения и пошла на женскую половину дворца.

Карьера или семья? У всех стоит такой выбор? При этом, выбери семью, так лишишься и того и другого. Не будет денег, статуса, и редко какие отношения выдержат подобный удар. Найти бы золотую середину! Ничего, ночью я все равно приду к жене и там продемонстрирую свою любовь, помноженную на звериные инстинкты.

— Говори! — раздраженно повелел я Захарию Петровичу.

Ляпунов рассказал.

Я знал, что теперь уже Приказной боярин Тайного Приказа, завербовал двоих шляхтичей из польского посольства Яна Сапеги. При этом оба наших агента не знали о существовании друг друга или еще кого-нибудь, кто должен сообщать сведения о Яне Сапеге, или же иные о ситуации в Речи Посполитой. И один из завербованных прислал весточки.

Все к тому и шло, что войне быть! Видит Бог, я не хотел новой эскалации незатухающего конфликта. Думал, что предлагаю вполне себе рациональные и даже частью взаимовыгодные условия. А перспективы сухопутного торгового коридора для наших, да и для персидских товаров в Европу — золотая жила для всех. Пока там португалы довезут до Европы индийские товары? По восточноевропейским рекам это должно быть и быстрее и дешевле.

Предыдущий век был для Речи Посполитой отличным временем, прежде всего для экономики. «Революция цен» в Европе, когда серебра стало много, а еда в дефиците, дала возможности литовской, да и польской шляхте. Сигизмунд Август провел аграрную реформу, ввел волоки и фольварки, и после литовско-польская сельскохозяйственная продукция хлынула в Европу, а оттуда — серебро [волока — мера площади 21.36 га]. Сейчас ситуация в Европе немного выравнивается, зерно из Речи Посполитой еще востребовано, но не настолько критично, как шестьдесят-семьдесят лет назад. Нужно же проводить диверсификацию экономики!

Как так в Китае будущего? Один пояс-один путь! Так и мы можем в Европу организовать такой поток товаров, что испанцы с португальцами желчью изойдут. Персия, через нее — Индия, да и весь Восток, плюс русские товары…

А Крым? Ну могли бы вместе решать проблему! Нет, точно — шляхетский гонор и рационализм — это антонимы. Хотя я их понимаю. Все-таки мы, славяне, чаще чувствуем сердцем, чем думаем головой. Что же… хотят войны, нужно уважать желания соседей. А то целый год без конфликтов — так и оружие заржавеет. Это я так бахвалюсь. На самом деле хотел бы оттянуть время больших войн еще хотя бы на год.

— Значит, Ян Сапего теперь будет из тех, кто за войну? — задумчиво говорил я. — А подарки брал, в десны лобызался…

— Сейм через седмицу начнется, но все так… Сигизмунда заставят воевать. У ляхов нынче токмо и говорят, что войне быть, серебро собирают с миру, — сказал Ляпунов, который все больше и лучше начинал разбираться в политических перипетиях.

На самом деле нам сложно свалить поляков именно сейчас, пока их генофонд не выкошен нескончаемыми войнами со всех сторон. Что в иной истории произошло? Война с Густавом Адольфом в ходе Тридцатилетней войны, во это же время Смоленская война, потом восстания кресов — Украины. И не только Хмельницкого, казаки и до того бунтовали. В это же время, одномоментно с войной со шведами, начинается русско-польская война, к которой Россия готовилась чуть ли не двадцать лет. Тут же необычайно масштабное нашествие османов. Приправляем это блюдо магнатскими войнами, в центре которых усилившиеся Сапеги, и получаем такой винегрет, что сложно представить, как только Речь Посполитая дожила до второй половины XVIII века.

Но я и не думаю, чтобы ввязываться в большую и долгою войну с Речью Посполитой. Просто еще раз покажу силу, а после уже не стану ждать ратификации договоров, а буду брать то, что сочту нужным, отодвигать границу. Чуточку, но отодвигать. Мелкими операциями, обкатывая как можно большее количество войск, желательно на самоокупаемости.

— Готовимся к войне. Жду от тебя предложений по подлым делам. Еще… — я задумался. — Нашу газету, знаю, покупают и в Речи Посполитой. Так что, как только Сапего начнет рассказывать про то, что он за войну, давай в печать все, о чем ранее сговаривались.

Я собирался очернить Сапегу в лучших традициях черного пиара будущего. Вот только в будущем даже обвинения в смертных грехах порой могли принести немалую пользу. И люди, которые желают, чтобы о них вспомнили, готовы подписываться чуть ли не под преступлениями. В это время все иначе. Уверен, что Сапего, после грамотного обливания его грязью, может стать нерукопожатным.

Что мы имеем на польского посла? Первое, он взял подарки — это факт. Подарки шли не по описи согласно списку, поэтому можно увеличить их количество и стоимость раза в два. Скажем так, он получил от нас пятьдесят тысяч. Чего уж там мелочиться — шестьдесят, двадцать зеркал в золотой оправе, двадцать аргамаков с шахских конюшен, ну, и по мелочи.

Вот приедет он к своему крулю. А круль, прочитав нашу газету под говорящим названием «Правда», и спросит: «А что ж ты, Ян, меня обманул? Вон московиты пишут, что тебе столько богатств надавали, что целое войско можно нанять». И пусть тогда пустослов Сапего оправдывается перед Сигизмундом. Даже, если король поверит своему послу, то пятнышко на Сапеге нельзя будет вывести даже мылом производства московской мануфактуры. Так или иначе, а злорадствующие элементы в шляхетской среде найдутся. В то же время, соперники среди магнатов не преминут воспользоваться подобными обвинениями.

Но кроме первого, есть еще и второе. Мы объявим, что Сапего не сдержал слова, взял дополнительные деньги за то, что будет продвигать прорусскую позицию. Это уже не просто сокрытие богатств, полученных в рамках посольских даров, это — предательство родины. Учитывая психологический аспект и давление идей реваншизма, господствующих в умах посполитой шляхты, обвинение в предательстве найдет благодатную почву. А как же не найти, если здесь и обвинение в коварстве московитов, которые могут только подкупом решать проблемы, и в том, что проигранная война — лишь случайность, возможно, купленная русским царем Мидасом. Сложно же поверить, что непобедимое посполитое войско смогли победить лапотники. Нет — здрада и предательство!

Что будет делать Сапего? Естественно, защищаться. Сил у него еще маловато. Время рода Сапег еще не пришло, но и беззубым Яна Сапегу точно не назовешь. Пусть пауки в банке покусают друг друга.

— Запускай, Захарий Петрович, так же крамолы на Радзивиллов и Острожских, — сказал я, ухмыляясь.

Люди пересказывают то, что необычно, что выбивается из общей канвы новостей, поэтому чуточку лжи, приправленной фактами, — и вот она, атака на честь Радзивиллов. Да, мы уже сделали первый удар, раскрывая грешки предков рода Радзивиллов. Еще мы запускаем слух о Николае Кшиштофе Радзивилле по прозвищу Сиротка. В трактирах Речи Посполитой, ну, и в нашей газете появится неоднозначная статья и слухи о том, что Николай Кшиштоф принял ислам во время своего вояжа в Египет. Пусть предъявляет «доказательства» отсутствия главного признака мусульманина, ну, как впрочем, и иудея. Вот так придет на сейм, снимет портки и прокричит: «Смотрите и любуйтесь! Христианской веры я! И ничего у меня не обрезано!». Такого, конечно, не будет, оттого слухи долго могут циркулировать, в основном среди мещан и бедной шляхты. В статье же не будет указано, что это так и есть, а в лучших традициях желтой прессы будущего, сюжет будет описан, как взятый «из неподтвержденных источников».

Грязно? Желтуха? Безусловно. Но это еще и месть за то, что Ляпунову, да и не только ему, и Матвею Годунову, и Дмитрию Пожарскому пришлось побегать по Москве и не только, отлавливая всякого рода проплаченных крикунов, которые наговаривали на меня. Удалось выяснить, что это такого рода месть со стороны магнатских родов. Но они немного ошиблись, и наша контрпропаганда подобные обвинения в моем самозванстве порой так переворачивает, что и в пользу имиджу. И эту грязную игру магнатов мы также подвергнем обличению, но позже.

— Нужно доставить письмо Семену Васильевичу Головину. Думай, как это сделать! — сказал я, привстал, делая вид, что разговор заканчивается, но счел нужным напомнить. — И жду предложения по твоим действиям в будущей войне.

Приказного боярина Семена Васильевича Головина я отправил в Швецию. Наши отношения с северным партнером зависли в воздухе и какие-то мутные. Прошел год после войны с Польшей, в ходе которой мы перехитрили и шведов. Карл Девятый не отказывается от, пусть и таких невнятных, но партнерских отношений. При этом торговый оборот со Швецией застыл. Мало того, мы уже два месяца не получаем шведского железа, однако исправно присылаем зерно, пеньку и мед. Да, с нами расплачиваются серебром, и это уже неплохо. Между тем, пока не заработали на полную мощность железоделательные заводы в Туле и на Каме, при нашем растущем производстве оружия, Россия все еще частично зависима от поставок металлов.

Нужна конкретика. Пусть посольство обречено на провал, скорее всего, но шведский король должен ответить, пусть напрямую, или косвенно, что он будет делать во время будущей русско-польской войны. Можем ли мы закупиться у них порохом, может продадут коней для тяжелой конницы. В остальном мы вполне обеспечены.

Вот я и отправил Головина пообщаться со шведами, при этом в его посольстве есть и англичанин Генри О’Шелли. Англии выгоден наш союз со шведами, как, впрочем, и мне. Протягивать руки к шведским владениям я пока не собираюсь, разрабатывая торговые маршруты к Неве. С англичанином рядом, Головина не должны опозорить, если шведы настроены враждебно. Не нужно мне начинать еще и конфронтацию с Карлом. А при оскорблении посла, если утереться… хотя утерся же с персами! Но, все равно нельзя шашкою махать налево и направо.

Или для каждого великого русского императора должен быть свой поверженный шведский Карл?

* * *

Стокгольм

1 ноября 1608 года

Столица Швеции встречала Приказного боярина Семена Васильевича Головина ледяным дождем и ветром. Плащ никак не спасал от ненастья. Голова Приказа Иностранных дел не был изнежен комфортом, как внутри кареты, так и за ее окошком. В России тоже погода разная, но чаще, не радует. Правда, Россия столь велика, что судить сложно.

Швеция была настолько огромной страной, как Российская империя, впрочем, и не богатой. Шведы выжимают из своего государства все возможное, чтобы защититься. Удачная защита от Дании и Речи Посполитой навевает аппетит и кружит голову. Вот и происходит переход от обороны к нападению.

Семен Головин прекрасно знал Швецию, владел шведским языком, даже имел некоторые возможности для влияния на принятие решений в этой стране. Имел… сейчас, наверняка, те люди, которые когда-то брали серебро из рук Головина и принимали его за своими, завсегда, скудными, столами, отвернут голову при встрече.

Шведская знать была обозлена на Россию. Ведь уже было провозглашено Новгородское герцогство, уже шведские дворяне рассчитывали получить новые земли. А тут… Любой человек, которого обхитрили всегда злой, а злость нерациональна. Вот и король понимал, что с Россией нужно дружить, чтобы не получить и ее в качестве противника. Не верил Карл в то, что Сигизмунд пойдет на перемирие. Слишком упорный был польский король в своем стремлении вернуть шведский престол.

Понимал, но до недавнего времени. С Польши приходят отличные новости. Сигизмунда все же прогнут и война закончится победой Карла.

Русское посольство никто не встречал. Вернее, не так, встречали, но скорее брали не под охрану, а приставляли конвой, ограничивая возможности. Русского посла, как и его людей, окружили людей, в этом окружении оказалось и небольшое английское представительство в русском посольстве. И, проявляя враждебный нейтралитет, провожали гостей. Никто не подъехал, не представился.

— Ха! Сложно нам придется! — весело произнес Генри О’Шелли.

— Это да! — отвечал Семен Васильевич на английском языке, который за последний год неплохо подучил, часто общаясь с островитянами.

Генри О’Шелли прибыл в помощь к полномочному английскому послу Джону Мерику, а, скорее, с инспекцией от всесильного английского лорда-казначея Роберта Сессила. Главный фаворит английского короля Якова I, не из тех, с тем предается утехам нетрадиционный монарх, а кто, действительно, работает и старается вытянуть Англию из финансовой ямы.

О’Шелли был из ирландцев, тех немногочисленных, которые встали на сторону англичан в недавних конфликтах в Ирландии. Сессил искал возможности поправить положение дел в Англии и казначея сильно заинтересовали корабли, которые прибывали на остров из далекой Московии. Вдруг, возрождённая Московская торговая компания, стала зарабатывать неплохие деньги. Мало того, в России были построены два английских фрегата, ждущие команды для перехода в Англию. Да, корабли без пушек, русские просто не умели в должном виде производить корабельную артиллерию. Однако, и так оказывалось сильно выгодно.

Вот Генри О’Шелли и прибыл посмотреть, что да как. Более того, у ирландца были немалые полномочия, которые и позволяли ему участвовать в русско-шведских переговорах. Швеции нужна Англия, хотя бы в качестве нейтральной страны, поэтому король Карл IX не посмел вообще отказать русскому посольству в визите. Но сделать он это хотел, поставив русского посла в неловкое положение.

Как только стало известно, что русский посол разместился в одном из трактиров Стокгольма, выкупив его целиком на две недели, Головин и его английский спутник, получили приглашение на аудиенцию к королю. Семен Васильевич удивился такому быстрому вызову, а вот О’Шелли счел, что именно его присутствие вообще сделало возможным работу посольства.

Да, он был частью прав. Англичанин ирландского происхождения своей помощью русскому послу возжелал монетизировать свою работу, небезосновательно полагая, что при хоть каких положительных итогах переговоров, Генри может рассчитывать на внушительную премию от государя. Это Джон Мерик, скорее всего, стал бы содействовать русской дипломатии за дополнительные торговые льготы, а О’Шелли прямо из Стокгольма отбывал в Лондон. И ему не столь важны льготы, сколько нужны деньги. И более, скорее всего, он не вернется в Россию. Так что лучше серебром, да соболями получить. И то и другое, человек Роберта Сессила знал это наверняка, имеется у Головина.

— Сэр! — королевский распорядитель, который провожал русское посольство в резиденцию шведского короля, обратился к Генри О’Шелли. — Соблаговолите немного обождать!

Ирландец нахмурил брови, силясь не разрядиться гневной тирадой про подданство Его Величества английского короля, что так нельзя обходиться с гордым английским бароном. Но распорядитель имел стальные нервы и убедительный взгляд, что позволило ему стойко выдержать игру «в гляделки». Ну а видимая безмятежность Головина заставила отступить О’Шелли. Пока были в пути, ирландец так или иначе, но набивал себе цену, уверяя в том, что сможет дельно помочь, а тут его оттирают.

— Сэр! Эта встреча не займет много времени. Прошу Вас обождать! — сказал распорядитель и, не теряя более ни секунды, рукой указал Головину двигаться за ним.

За спиной русского посла остались и остальные представители посольства.

Зайдя в одну из комнат королевской резиденции, Семен Васильевич Головин увидел обрюзгшего, сильно постаревшего мужчину. Конечно, посол сразу же узнал в этом старике Василия Ивановича Шуйского. Годами он еще не был сильно стар, но, видимо, пребывание в унизительном статусе в Швеции, подкосило здоровье бывшего активного московского боярина.

— Что, Семен Васильевич, постарел я? — спросил Шуйский и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Можешь не говорить! Сам знаю. Мое зеркало не такое, как в нынче в Московском царстве ладят, хуже, бронзовое, но я и так знаю. А что остается, кроме как чревоугодничать, да тосковать? Так завсегда, когда ты предан.

Шуйский посмотрел на Головина и на его лице промелькнула злость, но быстро ушла, уступая место уже привычной апатии.

Семен Васильевич, еще ранее понял, куда его приглашают, он предполагал, что провокация будет и частично был к ней готов, от того держался строго и решительно.

— Не хочешь со мной говорить? Али проказа на мне, иная хворь, что так сторонишься старого приятеля? Может память отшибло, как в верности мне клялся? — говорил Шуйский, между тем, слова звучали вымучено.

Головин почувствовал жалость к этому человеку. Семен Васильевич понимал, что хорошей жизни на чужбине не может быть ни у одного беглеца, как бы тот не хаял и не ругал свою бывшую родину. Шуйский настолько сыгранная фигура, что сейчас годится лишь на то, чтобы сделать попытку вывести из себя русского посла перед переговорами.

— Я служу своему Отечеству, Российской империи! — заявил Головин.

— Знаю, читаю, — усмехнулся вымученной улыбкой Василий Иванович. — В этой газете много лжи, но она положена меж горстки правды. Умен тот, кто это придумал. Вот и для тебя нашлось оправдание предательства.

Головин хотел запротестовать, сказать, что это Шуйский первый преступил клятву верности, когда организовал покушения на Димитрия Иоанновича. Однако, посол понимал, что вступать в дискуссию нельзя. Именно этого и добиваются шведы: вызвать чувство вины за клятвоотступничество, или и вовсе переманить Головина на шведскую сторону. Тогда они прогадали. Слишком проникся Семен Васильевич государственной политикой. Да и род Головиных нынче высоко поднялся.

— Я могу попросить государя-императора милости для тебя, Василий Иванович! — сказал Семен Васильевич, смотря на Шуйского, которого, действительно, было жалко.

— Кого? Ты же знаешь, что он самозванец! — закричал Шуйский, сразу же переходя на кашель.

— Ты сыграл, Василий Иванович, но проиграл. Смирись! — сказал Головин и решительно направился из комнаты прочь.

В коридоре стоял все тот же распорядитель.

— Подобным приемом вы наносите урон чести русскому послу! Если нынче же я не встречусь с королем, то на этом буду считать свое посольство несостоявшимся. Какие последствия это будет иметь в дальнейшем, понимаете! Россия оставит за собой ответ за принудительную встречу посольства с предателем, — каждое слово Головин выговаривал четко, официальным тоном.

— Вас ждут! — безэмоционально сказал распорядитель и указал рукой направление.

Возле зала королевских приемов уже были остальные представители русского посольства. О’Шелли хотел было задать вопросы, но хмурый и решительный вид Головина не предполагал ответов, поняв это, ирландец не решился.

В приемном зале посольство заставили обождать еще минут пятнадцать. Но король, а вместе с ним и королевич, соизволили прийти и занять свои стулья, возвышающиеся на невысоком пьедестале.

Поклон Головина был такой, что болезненного вида Карл IX поморщился.

— С чем пожаловали? — спросил шведский король, не забыв до того, принять дары.

— Нашим державам нужен мир! Важно разметить границы и не нарушать их более никогда! — Головин заявил о главном вопросе посольства.

— А разве можно иметь дело с Московией? — спросил Карл.

Его слова, даже без пренебрежительности в голосе, звучали оскорбительно.

— Не более, чем и Вашим государством, Ваше Величество! — парировал Головин.

— Вы оставили нас один на один с Речью Посполитой, отказали в базах снабжения, — озвучил обвинения Карл.

— Позволю себе заметить, что из Москвы положение, которое сложилось более года назад, видится иначе. У моего государя так же есть в чем обвинять шведскую сторону. Но Российская империя желает мира, торговли и взаимного обогащения, — выдавал заготовленные фразы посол.

— Я представлю Вам одного человека! — король усмехнулся. — Знакомьтесь! Ясновельможный пан Николай Кшиштоф Радзивилл.

Из свиты шведского короля на шаг вперед вышел поджарый, с жестким и ненавидящим взглядом, мужчина в годах. Лях не только не поклонился, казалось, если бы не резиденция короля, то он и сплюнул бы под ноги Головина.

Русскому послу пришлось сильно напрячься, чтобы не показать своего удивления и даже ошеломления. То, что поляки собираются на сейме склонять Сигизмунда к миру со Швецией, Головин уже знал, но то, что переговоры уже начались, не догадывался. Хотя это может быть инициативой пожилого Радзивилла, который в молодости был более чем эксцентричным, видимо, не растерял авантюризма и с годами. В любом случае — это очень серьезный фактор.

— Значит ли это, что Швеция становится враждебной для России державой? — спросил Головин.

— От чего же? — усмехнулся самодовольно шведский король. — Разве у вас не заключено мирное соглашение с Речью Посполитой? Вот и мы можем разговаривать.

— Смею напомнить вам, ваше величество, что без одобрения Сейма русско-польский договор не столь устойчив. Скорее, он держится на силе русского оружия. Вероятно, именно опора на победоносное войско моего государя и есть самая крепкая причина мира, — говорил Семен Васильевич под сверкающими ненавистью взглядами Радзивилла.

— Ну да, ну да! — Карл даже захотел сказать, что вопрос войны в Варшаве уже решен.

Хотел, но вовремя себя одернул. Шляхта столь едина в своих стремлениях, что Сигизмунду некуда будет деваться. Тем более, что коронное войско еще окончательно не восстановлено и польскому крулю почти не на кого опереться. И шведскому королю не стоит подыгрывать еще больше Москве, сообщая информацию.

— Ваше Величество, позвольте! — вперед выступил Генри О’Шелли.

— Я в достаточной степени уважаю своего брата английского короля Якова, чтобы не запрещать в своем присутствии говорить его подданному, — ответил Карл.

— Торговля и добрососедские отношения между Швецией и Россией в интересах Англии. Мы готовы выступить посредником при подготовке мирного договора, — официальным тоном заявил английский представитель.

— Безусловно, когда созреют на то все обстоятельства, я не буду противится участию Англии в решении вопроса мирного соглашения, — ответил король.

Все. Последней фразой Карл полностью описал свое отношение к ситуации. Швеция решила посмотреть на то, чем закончится война между Россией и Речью Посполитой. Ожидаемо, но все же надежда на лояльность Швеции была. Опять все вопросы с соседями будут решаться на поле боя.

Карл, как и его окружение, даже, если убрать за скобки неоднозначные, даже враждебные, сюжеты русско-шведских взаимоотношений последнего года, решил принять позицию, в которой только что была сама Россия. Шведы будут наблюдать за схваткой соседей, находясь над ней. Война должна истощить обе враждующие державы, что усилит Швецию. Англию же Карл оттер. Вежливо, подтверждая союзнические отношения, но англичане были посланы лесом.

— Я могу расценивать ваши слова, как возможность враждебных действий Швеции по отношению к России? — спросил Головин, горделиво приподнимая подбородок.

— Нет! — Карл посмотрел на Радзивилла. — Мы не станем действовать!

— Я поспешу передать суть нашего разговора своему государю! — сказал Головин.

— Я не намерен требовать с вас иного, — произнес Карл.

Семен Васильевич сосредоточил свое внимание на королевиче, отмечая, что наследник шведского престола Густав Адольф был недоволен, поглядывая на отца с плохо скрываемым вызовом.

Лишь обозначив поклон, Головин удалился. Планировалось оставаться в Стокгольме не менее двух недель, но теперь нужно уезжать как можно быстрее. Войне быть, шведы будут в стороне. Теперь дипломатия переходит к доводам пушек, ружей и сабель.

*………………*………….*

Русский посол ушел, разошлась и свита короля, остался только сам Карл и Кшиштоф Радзивилл. Густав Адольф хотел еще что-то высказать отцу, но своего сына король перепоручил наставникам наследника, выговорив им за то, что королевич слишком увлекся Россией.

— Ты мне пообещал, что Сигизмунд откажется от шведского престола! — грозно сказал шведский король, кряхтя, подымаясь с трона.

У Карла был приступ подагры и сильно болели ноги.

— Я сдержу свое слово, Ваше Величество! — решительно отвечал Радзивилл. — Сейм принудит Сигизмунда к перемирию.

— А я продам вам ружья и порох! — сказал Карл.

Глава 8

Глава 8

Москва

2 ноября 1608 года

Киев, как минимум, наполовину обезлюдел. И это при том, что в городе находилось немалое количество военных, но, прежде всего, казаков Болотникова. Будущая война уже начинала наэлектризовывать атмосферу и малодушным людям, как и тем, кто старается сохранить свое имущество, становилось все труднее дышать. Этот воздух могут вдыхать полной грудью только истинные воины, которые живут войной, а между боями только существуют.

Еще не принято окончательное решение в Варшаве, но обыватели понимали, что это лишь формальности, и скоро окрестности заполонит дым от сожженных пороховых зарядов, а тишину разорвет звон клинков и крики умирающих людей.

Война — это то явление, которое помогает расставить все точки над i, понять кто как думает и кто чего стоит. Киев показывал, что тут не все однозначно, войны мало кто хотел, и многих жителей устраивало прежнее положение дел. Не сказать, что русских не любили, или выказывали противление воли государя из Москвы. Однако, в Киеве было ранее немало ремесленников и торговцев, которые имели связи именно в Речи Посполитой. Вот нарушения производственных и торговых связей — самое болезненное в ситуации. Когда старые рынки сбыта исчезли, а новые не пришли, ибо российский рынок только начинал формироваться. В Речи Посполитой с этим было немногим, но лучше.

Было и иное явление, с которым не все смирились — это упразднение магдебургского права. Вернее сказать, что магистрат продолжал официально существовать, даже принимал какие-то там решения. Вот только Болотников одной грамоткой от русского государя и своей волей запрещал ряд распоряжений избранного органа городского самоуправления. Если решение магистрата где умастить дорогу — так пожалуйста, пусть работают, ну а что иное, к примеру, в отношении торговых, ремесленных, тем более, военных вопросов, просто игнорировалось. Уже скоро перестала работать и лава — городской суд. Судьей стал сам Иван Исаевич Болотников, наказной воевода в Киеве и формирующегося киевского воеводства.

Вот город и пустел. Сперва начали убывать ремесленники, для предотвращения чего Болотников приказал взять под пристальную охрану все дороги из города. Попытались было дело удрать и купцы, но те, сами себя демаскировали, пытаясь вывезти большое количество повозок. Шляхтичи, лояльные польско-литовской власти бежали практически ни с чем, поэтому им удавалось улизнуть. Скоро в городе образовалось много бесхозных домов, что решало вопросы размещения все прибывающих воинов. Два стрелецких полка, возглавляемые младшим воеводой Лазарем Щукой быстро нашли себе постой.

Между тем, сил, чтобы отстоять город, если прибудет к нему большое войско, оказывалось недостаточным. Три тысячи казаков и два стрелецких полка старого строя по пять сотен воинов — этого мало даже для обороны, тем более, что казаки не так, чтобы заточены на дисциплинированную оборону города, если только на лихие вылазки, но не на методическую и системную работу на укреплениях. Проблемно было и с артиллерией — семь полевых пушек, это не мало, это нисколько.

— Ты, Иван Исаевич, как заправский воевода! — усмехнулся Андрей Тихонович Корела, когда прибыл в дом сбежавшего бургомистра Киева, в котором обжился Болотников.

— Так он и есть! — Лазарь Щука сказал за казачьего атамана и государева представителя у казачества, а еще и приказного воеводу.

Болотников собирал Военный Совет, по сути, главный орган управления в Киеве и его округе. Иван Исаевич не был официально назначен Киевским воеводой, но государь именно его утвердил в качестве командующего формирующегося войска.

— Проходьте, да седайте! Лясы точить невместно. Нынче более важные дела, — Болотников был серьезным и не настроенным на веселье.

— Что-то случилось? — спросил терской атаман Пимен Иванович Хмаров.

— И да, и нет, — сказал Болотников и дождался, пока все рассядутся на лавки, продолжил. — Тайно прибыл казак от Петра Сагайдачного.

Карелу, и до того, не отличающегося пригожим ликом, еще больше скривило. Он вспомнил, как его унизили и пытали после сборища запорожцев. Андей Корела поклялся отомстить обидчикам и только Сагайдачный, отпустивший донского атамана, не был в списке тех запорожских казаков, которых необходимо убить.

— Охолони, Андрий, — мимо Болотникова не прошло изменение настроения у заместителя. — Коли пришли, то нужно говорить!

— Не беспокойся, сдержусь. Токмо разок по харе приложусь, не убуде с них! — прошипел Корела.

Болотников отставил без комментариев слова своего соратника. Разок по морде — это нормально. После того, что сделали с Корелой, каждый донской казак теперь при встрече с запорожцем имел моральное право почесать кулак.

— Лазарь, я стребовал с тебя бумагу, кабы обстоятельно отписаться государю о пушках и полках. Написал? — Иван Исаевич пристально посмотрел на Щуку.

— Сказал, что описать, Иван Исаевич! Есть при мне писаря, — нехотя признался младший воевода Щука.

Ну не был ни разу писарем Лазарь Щука. Читал даже не по слогам, а по буквам, с трудом складывая прочитанные литеры в слова. Ну а писал… и того хуже.

Это была проблема. Государь предупреждал по войскам, что командиры должны уметь и читать, и писать, и считать. Если нет возможности получить начальное образование в школах при сторожевых полках в Преображенском или в Тушенском, то изыскивать наставников и учиться. Скоро, уже в следующем году могут быть проверки грамотности командиров.

Что же говорить о младшем воеводе? Тут и приказ необходимо быстро прочитать, особливо, тайный, о котором никому более нельзя знать. Или доклад обстоятельный прислать. У Щуки не было время учиться грамоте, хотя он осваивал науку обороны крепостей в большим успехом, но все на память. Специально приезжал посмотреть, как оборудован Смоленск, поговорить с Федором Конем. Именно потому, что немало время за прошлый год Лазарь Щука отвел на изучение возможностей обороны, его и направили в Киев.

Не один Лазарь был слаб в грамоте, но он, по крайней мере, оценил важность наличия не одного, а троих писарей при себе. Вот те и составляли все грамоты, доклады и вели иные бумажные работы.

— Сказывай на словах, что удумал? — потребовал Болотников с Щуки.

— Сто двадцать пушек стребовал… — начал было говорить Лазарь, но бурная реакция на его слова со стороны присутствующих, не позволила продолжать.

— Где ж порохового запасу взять столько? Да и куды ты пристроишь столько пушек? Сколь это людей еще придет с пушками теми? Десять, пятнадцать тысяч с обозниками и возничими? А коней? Где брать снедь, да корм лошадям? — засыпал вопросами Болотников.

— Я обскажу далее, а после с остальным решать станем! — более решительным тоном сказал Лазарь и продолжил доклад. — Для обороны потребно еще развернутый полк нового строя и не менее четырех полков старого строя. Тако же городовых казаков, али станичных, но безлошадных.

На последнем Болотников, а вместе с ним и иные казаки, подбоченились и горделиво приподняли подбородки. Было чем возгордиться. Среди казаков, что были в Киеве, да и в отрядах из Белой Церкви и Новгород-Северского, все были лошадными. Такой успех был возможен с того, что получилось удачно сходить под Лубны, да и около иных местечек побаловаться, прибирая коней.

Вообще за последние годы качество растет числом. Дело не в том, что крестьяне стали больше бежать на Дон или Терек с Яиком, скорее в новых возможностях самих казаков, чья численность больше определялась наличием оружия. Многие, не имея доброго коня, да и саблю, так и оставались крестьянами и после прихода к казакам. Ну и еще один источник пополнения был у казачества — ногайцы.

Не все ногайские воины конфликтовали с донцами. Да, при массовых походах, рубились они будь здоров, но соседство часто сопровождается и налаживанием межличностных связей. Когда стали вырезать ногайские роды, были отдельные целые отряды, которые прибыли к казакам, зная их обычаи. Тут и не такое злое было православие, порой и многоженство, когда богатый казак мог и женат быть и наложницу иметь. Даже мусульмане порой переходили к казакам, не найдя себя в ногайских родах. Ну а ногайские женщины… много уже брюхатых ногаек ходит по донским станицам. Родятся скоро казачата.

— Мыслишь, что обороняться нам придется? — задумчиво спросил Болотников.

Никто, если только не Щука, не хотел обороны. Только вперед, казачьей лавой крушить ляхов. Это Лазарь привык мыслить обороной крепости. Потому и был прислан, чтобы у казаков было и иное мнение, как только рубка и погоня.

После началось обсуждение обороны и возможностей. Приходили сведения, что Вишневецкие в Збараже собрали не менее пяти тысяч воинов, из которых три хоругви гусар, хоругвь немецких рейтаров, мушкетеры, пикинеры, четыре хоругви конных по-казацки [вооруженные и экипированные воины на казацкий манер, абсолютно не обязательно сами казаки]. Много денег такое войско стоит, тем более, что часть частной армии Вишневецких пришла в Лубны и сильно там укрепляется.

Становилось очевидным, что даже в случае, если Сейм Речи Посполитой не пожелает войны, Вишневецкие сами начнут действовать. Такое количество воинов собирают только в преддверии событий. Если Острожские помогут, еще кто, то те силы, что есть у Болотникова, крайне малы для противодействия. Да, должны по весне прийти тысячи полторы казаков от Заруцкого, Казачий Круг еще будет решать, сколь много воинов отправить к Киеву, а сколько к Бахмуту против крымцев. Но без царской помощи, никак не сдюжить, как того не хочется Ивану Исаевичу Болотникову. Он то желал проявить себя, показать.

— Ну, что заслушаем, что запорожцы сказать имеют? — спросил наказной воевода Болотников у своих соратников.

Через пятнадцать минут три казака, в которых скорее можно было рассмотреть знатных шляхтичей, предстали перед Военным Советом.

— Хрясь! — хлесткий удар в лицо одного из запорожцев оказался неожиданным для всех.

Казаки, как и Лазарь Щука, схватились за сабли и в большой комнате повисло напряжение.

— Буде! — выкрикнул Болотников. — За то, что с товарищем моим сделали за порогами днепровскими, можно и сабелькой посечь, но я выслушаю вас и не стану неволить. Посля еще сочтемся.

Запорожцы, было видно, чуть выдохнули. Они знали, что в Киеве есть Карела, с которым, мягко сказать, не очень обошлись. Ну а тот факт, что запорожские казаки участвовали в предыдущей войне, в то время, как донские оказывались на другой стороне поля сражения, не мог способствовать диалогу. Но их выслушают.

— Говори! — строго стребовал Болотников.

— С дурного начинаешь разговор, атаман! — сказал старший из запорожцев.

— На дыбу не ведут, как то принято у вас, когда на разговор прибываешь, и за то Бога благодари! — все тем же строгим голосом говорил Болотников.

Запорожцы замялись, искоса посматривая на Андрею Корелу.

— Квиты! — усмехнулся пришлый казак, не желая нагнетать обстановку, не для того они проделали длинный путь.

Корела не был доволен, но принял. Для него вира не значительна, но вот именно эти казаки не принимали участие в его унижении, с иными же он сдерживаться не стал бы.

— Я Микола Ничипоренко, пришел говорить от своего гетмана Петра Кононовича Сагайдачного! — представился старший запорожец и повисла тишина.

Гетман? Заявление громкое и в нынешних условиях, не подкрепленное ничем, кроме как намерениями и мечтами кошевого атамана Сагайдачного. Многие знали, что Петр Кононович метить стать больше, чем кошевым атаманом. Он хочет стать политической фигурой, но встречается с серьезным сопротивлением от лояльных королю казаков.

— А что ж так, гетманом? Может крулем запорожским объявит себя Сагайдачный? — усмехнулся Болотников. — Что стоит за такими словами?

— Казаки, которые желают жить на свой лад! Таких уже больше, чем иных, — кратко ответил Микола Ничипоренко.

О том, что после последней войны реестр казаков в Запорожье резко сократили до трех с половиной тысяч, знали все, даже чуть более далекий от казачьих дел, Лазарь Щука. Это было понятно. С реестром польские короли постоянно «игрались». После Ливонской войны резко сократили количество реестра, от чего казаки учинили бунт Северина Наливайко. После вновь на год увеличили, опять уменьшили. Сейчас у короны нет денег для того, чтобы оплачивать хотя бы половину казачества. Это, на минуточку, более тридцати тысяч воинов всех казаков. Немалой силой стали запорожцы.

Сечевые казаки привыкли к тому, что у них есть дотации со стороны польского короля. Именно эти деньги, а часто и амуниция, порох, оружие, позволяли запорожцам оставаться серьезной силой и постоянно щипать крымцев, создавая тем препятствия для глубоких набегов на польские украины. Мало какие набеги казаков на крымцев, или османов, могут компенсировать потери от регулярной помощи со стороны короны. Часто именно эти дотации и держали в узде лихих запорожских казаков, не стремящихся кусать руку, с которой кормились.

— Что предлагает гетман? — спросил Болотников, ловя на себе удивленные взгляды от соратников.

Иван Исаевич имел разговоры с государем-императором, в ходе которых Димитрий Иоаннович выражал некоторые мысли о том, что было бы полезным для России. И запорожские казаки, действующие в интересах Российской империи — это то, к чему нужно стремиться и Болотникову и всем остальным казакам и государевым людям. Именно для того, чтобы начать эту работу и был некогда послан Андрей Корела на казачий майдан, на Раду, в Сечь. Тогда не получилось, но то, что именно Сагайдачный организовал побег Корелы говорило о многом.

— Мы желаем жить по своему разумению, для чего не станем участвовать в новой войне! — выдвинул начальные условия для переговоров Ничипоренко.

— То есть, ты, казак, говоришь, что запорожцы окажутся в стороне от войны? Обождете чья возьмет? Не та сила за порогами, кабы идти на такие условия! Мы перегрыземся, так и от вас лихо можно ждать, — решительно отвечал Болотников.

И начались уже переговоры. Стороны показали то, что обсуждаться не может, теперь необходимо идти навстречу, чтобы в какой-то момент, на определенных обоюдных уступках, остановиться и закрепить результат.

В ходе переговоров быстро обнаружились два момента, которые более остальных волновали: казакам нужны деньги, но еще более необходимо оружие и порох, кроме этого, важным был политический аспект.

Вишневецкие, с которыми был постоянный торг военными товарами, отказались от любых продаж оружия. Вероятно, что показательная акция у Лубнов сильно подкосила силу магнатского рода. Вот они и создают резервы для оснащения новых наборов воинов. Тут и война впереди, от чего весь порох, что в наличии нужен самим. С продуктами так же. Получалось, что у казаков немало товаров, в том числе и от грабежа османских купцов, а вот продавать это добро некому.

А русские купят. Только русская экономика стала выглядывать из дерьма, как сразу же поползли слухи о небывалых богатствах Московии. Запорожцы, впрочем, как и все остальные полуразбойники, любят деньги, но и доброе оружие. С золотого подсвечника, сворованного в турецкой Варне, если его не купят, никакого толку. А таких побрякушек у казаков хватало. С крымцами вот еще рассорились, иначе им же и продали бы то, что недавно награбили. Оставалась только Россия для торговли, ну или организовывать торговые поезда в глубь Речи Посполитой. Последнее так же не лучший вариант, так как нынче много денег шляхта и мангатерия станет тратить на войну, тут не до ценностей. А сбывать дорогие вещи за бесценок, так же не решение вопроса.

Политический аспект. Сагайдачный был избран рядовыми казаками «Гетманом обеих сторон Днепра и всего Войска Запорожского» еще в 1606 году. После еще подвинули, когда реестровых казаков стало больше и они переметнулись на сторону почитателей короля. И сейчас Петр Кононович видел «окно возможностей», когда казаки с ужасом ждут зимы.

Припасов-то не столь и много. Все в войнах, да походах, да в торговле с короной и магнатами. А теперь часть земель, с которых торговали и с казаками, была пограблена русскими казаками, часть продуктов берегут для будущей войны. С голоду, может и не помрут, есть и собственные посевы и свои крестьяне, но не так, чтобы сытно жить будут. Опять же, продукты взять можно только у русских.

— Отсидеться не получится! Из-за вас и не выйдет! — громогласно и, с не понять откуда взятым раздражением, сказал Ничипоренко

Казак протянул руку за спину, за пояс, от чего все в комнате напряглись и рефлекторно положили руки на пистолеты. Но казак вытянул, скрученный в трубочку, лист бумаги.

— Читай, атаман! — потребовал Микола.

Болотников, было дело, хотел одернуть наглеца за требовательный тон, но решил вначале посмотреть, что это за бумажку сует запорожец. По мере чтения брови Ивана Исаевича то хмурились, то улыбка появлялась, после Болотников вновь хмурился.

«И почему такое дело без меня сладили? Али я слово пред государем нарушил? Чего он нарушает сказанное мне?» — мысленно сокрушался Болотников.

Через пару минут наказной воевода взял себя в руки и с улыбкой обратился к запорожцам:

— Ну и что? Много казаков бегут с Сечи на Дон и в Сибирь?

— Много казаков плетьми получает. Того и гляди, что бунт учинят. Были и те, кого баторками [саблями] порубили за то, что языки свои развязали на старшин, — запорожцы не разделяли веселье Болотникова. — Сии прелестные письма…

— То не прелестные, то сущая правда и есть! — перебил Болотников своего визави [прелестные письма, как листовки, могли восприняться, как заведомо описанная неправда].

Микола Ничипоренко дал прочитать наказному воеводе листовки, в которые были призваны смущать умы в среде запорожских казаков. В бумаге было писано о том, что русский государь-император предлагает службу у него. При этом, делался напор на веру. Обращение началось: «Православные, братья во Христе». Уже подобное, как быть причастным к родству с государем, сильно стило именно казацким низам. Ну а то, что предлагалось стать реестровыми, получать жалование, пороховое довольствие, иметь возможность службы казенным оружием и конем с правом выкупить оное… И многое иное, столь сладостное для ушей казацких низов.

Дело в том, что на Запорожье, даже в большей степени, чем у донцов, имело место социальное расслоение. Да, элементы военной демократии были, но на Доне даже низовой казак мог сказать свое слово на Казацком Круге. Майдан же, Казацкая Рада, проходил при закрытых дверях, а казачеству сообщали только о результатах. Да, там были выбранные старшины, но почему-то получалось, что все старшины из старших, потомственных казаков, с немалым имуществом. Иные казаки и вовсе имеют имения и считают себя шляхтой, отделяясь от сечевых, истинных казаков. Тот же Богдан Зиновий Хмельницкий считался шляхтичем.

То, что было недоверие между реестровыми казаками и теми, которым не собираются платить, оказывалось привычным. Но к тому, что теперь разжигается конфликт между казацкими элитами и низами, запорожское руководство не было готово.

Казак, он же как? Он беглый крестьянин, спасающийся от крепостничества. Для многих именно казачество — спасение от закрепощения. Уже изданы три Статута Великого княжества Литовского, установлены сроки поимки беглых крестьян. Негде скрыться бывшему труженику села от панщины, число дней отработки которой все больше возрастает. Вот и бегут туда, откуда нет выдачи.

Да, были и иные причины, почему мужчины бежали на Сечь. Вот прошлась татарская саранча по селениям, убивая и уводя в рабство людей, остался в живых мужчина, он на Сечь, мстить, или хоть как прокормиться. Обеднел шляхтич настолько, что за плуг в пору становиться, так кто-то и станет землю пахать, а иной на Сечь, сабелькой помахать, но только, если православный, а таких было еще немало. Много путей было в казаки, разные там люди, думали по-разному. От того, либо порядок на крови, либо кровь в беспорядках. А тут прелестные письма, заражающие, и без того активных людей, бунтарским духом, или сеют зерна сомнения.

— Скажи, Микола, как батюшку твоего завали? — спросил Иван Исаевич.

— Иваном, — ответил Микола.

— Стало быть Николай ты, Иванов сын! — сделал вывод Болотников.

— Стало быть, — усмехнулся Николай Иванович Ничипор.

На самом деле, Ничипор был некогда сыном боевого холопа одного из помещенных дворян. Его отец, Иван являлся не простым холопом, а полусотником. Но опричнина… Испомещен был тот дворянин, которому служил Иван Ничипор, боярином, что имел вотчинные земли, на которые обрушилась немилость царская. Вот и бежал отец Иван Ничипор, не забыв кое-что прихватить из дворянской усадьбы, на Сечь. А так дело было в поместье у Твери. Знамо быть, тверичем был нынче запорожский старшина. А после Ничипор стал Ничипоренко, а серебро, что он прихватил, позволило сразу начать строить карьеру среди запорожского казачества. Хотя, да, большинство запорожцев были с Речи Посполитой.

«Москальское» происхождение, как считал Петр Сагайдачный, самое то, для посольства к русскому представителю в Киев. Самопровозглашенный гетман был не уверен, что сам государь, когда Россия все более превращается из раненного медвежонка в матерого медведя, станет принимать казаков, тем более, когда он, гетман, еще не взял полную власть. А у московитов и речь схожая и понимание друг друга. Все-таки земляки быстрее найдут общий язык.

— Николай Иванович, я тебе вот что скажу, — Болотников деловито разгладил бороду. — Выбирай и ты и твои люди правильную, Богом осененную сторону. Россия становится сильной. С того и нам, казакам, добре будет. Передай Петру Кононовичу, что государь может признать за ним Гетманство с межами, что оговорить можно особливо. Пусть шлет послов в Москву и не мешкает. Будет и помощь и реестр. Нынче же готовит государь указ о реестре, там будет место для многих, абы сабелькой махать умел, ды в нужный час являлся на службу.

— А что с новой войной? — спросил Микола.

— Кто станет супротив нас, посечем, опосля придем на Сечь и покараем! — прорычал Болотников, напуская страха.

Зря. Не было в этой комнате трусов, чтобы проникнуться угрозами, каждый в бой ходил и за спинами товарищей не отсиживался. Но позиция стала понятна. Ну а сам разговор не стал столь бесполезным. Знали запорожцы, что Иван Исаевич Болотников — это голос государя российского среди казачества, что признано и самими казаками.

*…………*…………*

— Что скажете побратимы? — спросил Микола Ничипоренко у своих товарищей, когда они уже прошли казацкие заслоны у Киева и направились на юг.

— А что сказать, старшина? Как по мне, так ляхи с крулем ихним обман чинят. То двадцать тысяч в реестр и все добре у казаков, то пять тысяч и у нас люди с голоду дохнут. Не может такое быть, — высказался Тарас Храпун, хорунжий.

— А я мыслю так, — решил высказаться и второй спутник посланника Сагайдачного. — Коли москали потреплют ляхов, а мы в том помощниками станем, то скоро круль Жигимонт увеличит реестр и не станет казаков бить и карать за предательство. Пойдем тогды до круля. Ну а можно же и так: доброе теля двух мамок сосет.

Казаки рассмеялись. Между тем они понимали, что долго стоять в стороне не получится. Обвинения будут с двух сторон. Поэтому два вопроса, как были, так и остаются: кто даст больше денег и оружия, ну и кто даст больше вольницы для собственной казацкой власти.

— Царю нужда тольки, каб мы на Крым ходили. Так мы и так пойдем. Ну а зброю и порох где брать? Вишневецкие не торгуют, король такоже. А москальский царь даст, — размышлял Храпун.

На самом деле, все было уже решено. Петр Кононович Сагайдачный решил воспользоваться ситуацией с прелестными письмами, которые сильно влияли на умы незнатных запорожцев. Самопровозглашенный гетман даже сдержано возмущался суровостью наказаний за разговоры о русском государе, как о хорошем и правильном царе. Точнее, кошевой атаман распространял слухи, что он недоволен, но Казацкая Рада так постановила, а у кошевого атамана нет столько власти, кабы противиться. Вот у гетмана могла быть такая власть, потому и призывал Петр Кононович поддержать его.

Если нынче не воспользоваться случаем, то уже шанса может и не быть, чтобы стать властителем гетманских земель. Ляхи ослабли и не смогут выиграть войну, особенно, если казаки не придут, ну а русские казались после победы на реке Угре, сильными, на голову сильнее шляхты.

*…………….*……………*

Варшава

6 ноября 1608 года.

По традиции Сейм начался значительно позже, чтобы все депутаты смогли решить насущные дела на своих землях. Собран урожай, теперь можно и устраивать говорильню и общественную порку королю. Конечно, раньше открытие вального Сейма в конце октября было еще больше актуальным, когда шляхта и магнаты, действительно, принимали много участия в руководстве хозяйственными работами, но нынче все дается на откуп приказчикам. Да это и правильно, когда умный и опытный человек, занимается вопросами сбора урожая и его продажи.

У доброго шляхтича иные заботы. Он должен быть в курсе событий и готовым в любой момент прийти на выручку своего отечества. Ну или красочно об этой готовности говорить в трактирах, где этот самый геройский шляхтич опустошает бочонки с медом или пивом, крайне редко, с вином.

Потому не только Варшава нынче была пропитана политикой, но вся шляхетская Речь Посполитая. Особо интересующиеся тянулись к новой столице большого государства, чтобы быстрее узнавать новости. И всем в этом случае хорошо: и шляхтичу, который по приезду в какое местечко будет самым востребованным собутыльником, рассказывая после о своих приключениях в столице во время Сейма, привирая, конечно, ну и хозяевам трактиров, обогащающихся на приезжих.

Еще в сентябре, когда стало известно, что Сейму быть, в Варшаву стекались шляхтичи. Дороги в столицу были забиты вереницами повозок, криками и руганью. Случались заторы и никто никому не желал уступать. Заранее, за пару месяцев, было важно занять комнату в трактире, ну а уважаемый ясновельможный пан стремился снять хорошую квартиру, иначе скоро это будет решительно невозможно сделать. Может после, он два года будет экономить, выжимая все соки из своих крестьян, но в преддверии Сейма поживет так, чтобы не нужно было и преувеличивать в сюжете рассказа о своем пребывании в столице. Насколько же наскучила сельская жизнь, настолько нужно было успеть потратить заработанное серебро в городе, переполненном польско-литовской шляхтой. И эти ощущения пан никогда не предаст, будет помнить их и завещает бороться за подобные эмоции своим детям.

В этом безудержном веселье и патриотическом восприятии причастности к великим делам, было плохо только Сигизмунду. Король ощущал себя проигравшим по всем позициям. Тогда, два года назад, когда некий краковский староста Зебжидовский позволил себе хулить короля, все подумали, что вот он — слабый монарх. Нынче модно ругать короля — подумали многие. Но Сигизмунд поступил не как слабый правитель, он арестовал Зебжидовского, хотя под напором общественности, отпустил.

Рокош, то есть объявление войны королю, подарил Сигизмунду уверенность, что он силен. Большинство шляхты, как и магнатерии, все же остались верны королю. Но теперь…

А вот сейчас все еще более печально. Мало того, что некоторых очень влиятельных деятелей убило на войне, как Ходкевича, так и другие, ранее верные, высказываются за то, что королю нужно отказаться от своего слова, сказанного русскому царю, и не идти на мир, который, между прочим, согласован монархами. Шляхта требовала реванша.

К слову, Сигизмунд, был даже очень не против того, чтобы повоевать с русскими, если есть на то серьезные шансы. Но… Швеция. Они хотели, чтобы Сигизмунд, главный в роду Ваза, отрекся от шведского престола. Как же бывший швед хотел стать королем Швеции, вернее вернуть ранее отобранный престол! Потом можно оставлять своего сына Владислава в Варшаве, а самому ехать в Стокгольм… или наоборот, но, главное, сын будет пристроен и Швецию можно постепенно, но неизменно, возвращать в лоно истинной католической веры.

Видимо, не получится. Приходится мириться с положением дел, отказываться от шведского престола, но брать гарантии, чтобы его сын не оказался сыном короля, который после смерти родителя не будет иметь собственного королевства.

Сейм уже шел. Нет, не так, бурлил, волновался, разводя круги по воде, словно в маленькое озеро одномоментно бросали сотни больших камней. Брызги слюны, которая совершала рекордные полеты, после реплик одного из депутатов, были словно последствия от падения одного из камней в воду.

Сигизмунду сообщали о том, что происходит. Уж на то, чтобы иметь своих людей среди депутатов Сейма, даже пошатнувшегося влияния и возможностей у короля хватало. И, как оказалось, не все столь однозначно. Да, крики тех, кто за войну громче, но звучали все же и те, которые просили не начинать нового противостояния.

На вальном Сейме еще не было четкого разграничения на партии, как это может быть через век, когда появиться прорусская, папская, или позже, прусская, французская, партии. Но слово папы Римского в Речи Посполитой, несмотря на все протестантские движения, слышалось четко и многими. Поэтому, к вялому, несмелому протесту со стороны депутатов из русско-литовского пограничья, присоединились и некоторые особо ярые католики.

Но все же, голоса требующих русской крови, звучали громче, усиливаясь с каждым днем. И завлекая все больше брызгающих слюной депутатов.

— Что? — раздраженно, в своей манере, прохаживаясь взад-вперед, кричал Сигизмунд. — Чем помог папа? Они все равно требуют моего унижения. Как, впрочем, и вашего поражения. Почему этот русский самозванец не сдох? Нет, не это главный вопрос. Почему папа просит с ним не воевать? Неужели русские пообещали уничтожить Османскую империю? Это, по меньшей степени, глупо в своей нереальности.

Иезуит Петр Скарга спокойно выслушивал короля. Что тут скажешь? Папа ошибся. Еще два года назад была крайне актуальна коалиция стран против османов. Русской кровью собирались сильно залить крымские земли, с Валахией, как и Кавказ. Но последнее, вряд ли, ибо никто не верил в возможность русских на равных воевать с турками, тут хотя бы сильно не проиграть крымским татарам.

Время ушло. Габсбургам пока турецкое направление не интересно, даже при условии включения в коалицию и Персии. У цесарцев свои проблемы и дележ власти. Венеция? Да и они не особо стремятся, пытаются договариваться, ну или пиратствовать. Испании решить бы проблемы со все более нарастающим пиратством на торговых путях в Новую Испанию. Так что проект создания антитурецкой коалиции пока нереальный. Сдает папский престол, совершает слишком много ошибок и Ордену Иезуитов уже невозможно подтирать множество оплошностей Рима. А потому Петр Скарга решил, что нужно сконцентрироваться на том, чтобы Речь Посполитая оставалась в нужном векторе своего существования. А именно — в лоне католической церкви.

— Ваше Величество, я считаю, что в сложившихся обстоятельствах… — не успел закончить иезуит, как был перебит.

— А не мало ли ты уже насчитал? Войну с московитами ты насчитал? Проиграли, они оказались слишком подлы и зубасты. Убийство самозванца ты насчитал? Почему он не только жив, но и укрепил свой престол? Уже и сын есть. А так будет еще какой продолжатель династии, — Сигизмунд нашел на кого сваливать свои же политические промахи.

Войну хотел именно польский король, это он возжелал заполучить огромные просторы русской земли, чтобы те стали коронной вотчиной. С этих земель Сигизмунд хотел оплачивать свое увеличенное войско, иметь своих депутатов на Сейме, дополнительный доход, как и дополнительных воинов из русских. Не вышло.

— Говори! — потребовал король, хватаясь за виски.

Головная боль стала постоянной спутницей короля в последнее время сплошных потрясений.

— Ваш голос, мой король, не должен быть не услышан. За то, чтобы быть войне, магнатерии, выставьте условия! — Скарга посмотрел на короля, но тот был весь во внимании, устал фонтанировать эмоциями. — Требуйте наследного права для Владислава! Ну и увеличения коронных денег. Кварцяное войско увеличить. После войны, конечно, но обязательно. Ну и закрепление веры истинной… униатства так же для ортодоксов.

Наступила пауза, в ходе которой Сигизмунд обдумывал услышанное. Ему придется идти на уступки, вплоть до полного поражения. Если же он без боя сдастся Сейму, хоть на каких условиях, все посчитают, что не нужно плодить сложности и согласие на любые требования шляхты в дальнейшем не заставит себя ждать.

— Ты… — король посмотрел на иезуита с пониманием. — Ты…

— Да, я считаю, что будет поражение. Войну с ортодоксами не предотвратить. После поражения власть короля, Вашего Величества, может стать сильнее, если не поддаваться эмоциям и правильно все сделать. Не лезьте в командование, Ваше Величество! Поставьте командовать Жолкевского, Сапегу, еще кого из ярых крикунов. И пусть, конечно, магнаты тратят свое серебро. Оставьте те скудные остатки казны, что у вас есть, на после, — иезуит продолжал озвучивать то, что не хотел слышать Сигизмунд.

Это бесчестно, вот так, бросать в горнило войны своих подданных. Бесчестно, но в ином случае не то, что сын Владислав окажется без власти, он, Сигизмунд, сам лишиться трона. И есть же поводы и кроме политики, чтобы упрекнуть короля. Вон, взять жену-родственницу. Может же подняться и этот вопрос.

— А как с Сапегой поступить? О нем идут грязные слухи, — Сигизмунд и сам не заметил, как в очередной раз только и спрашивает иезуита.

Сколько король себе зарекался не делать исключительно так, как того хочет Орден Иезуитов, все равно не выходит из-под влияния этих ревнителей католичества.

— Верить то, о чем пишут московиты? — Скарга поморщился.

На самом деле, Петр Скарга уже подготовил для своего начальства обстоятельный трактат о влиянии периодических изданий на умы людей, ну и на ход политики. Русские в этом плане ушли далеко и, как оказывается, заимели весьма действенный инструмент внушения нужного мнения. Как же подобного не хватает иезуитам! Ведь в Европе еще немало тех, за умы которых можно бороться. Часто протестантами становятся в угоду моде и потому, что обличать и ругать старое легче, чем объяснить неясное или ошибки иерархов истинной веры. Новая вера говорит об истинности и в нее верят потому, что еще не допущено множественность ошибок. А периодические издания могут объяснить и прошлые ошибки католичества, ну и обличить скверну протестантизма. Если нет фактов, их можно выдумать. Русские же так и поступают и весьма успешно.

— Новый пакта конвента? — спросил король [Pacta conventa — договор с королем в Речи Посполитой при его избрании].

— Они пойдут на это! — сказал иезуит.

*………….*…………*

— Ясновельможное панство! К порядку! — выкрикивал Кшиштов Веселовский, все-таки избранный маршалком вального Сейма.

Еще минута понадобилась спикеру польского главного органа управления, чтобы призвать к порядку. Слишком много эмоций бурлило сегодня.

— Что посол в Московии скажет? — Веселовский показал пальцем на, сидящего в президиуме, Яна Сапего.

Степенно, со всяческим проявлением собственной значимости, Сапего встал и поднял руки, чтобы его слушали. Он готовил речь. Пафосную, в лучших традициях античных ораторов. Ян был уверен, что его слова проникнут в сердца каждого из собравшихся.

— А скажи посол, сколько тебе заплатил московитский ублюдок? — выкрикнули из толпы… о, нет, конечно, не толпы, а из кучно стоявших великомудрых депутатов.

— Да! Сколько тебе заплатили? — прокричал и другой.

Наибольшие страсти, даже в политике, чаще всего разгораются от стирки грязного белья. Вот решил «расслабиться» один американский президент, вероятно, после того, как отдал приказ бомбить сербский Белград, позвал секретаршу, та и «обслужила» народного избранника. Так что в США могут забыть о страшных бомбардировках Сербии, но будут помнить о том, что она юная леди исполняла свои оральные функциональные обязанности. Или Борис Николаевич, продирижировал немецкий оркестр, помочился на колесо самолета и многие… хотя нет, этого товарища есть много иного, более грязного белья.

И Сапего сливали. Конечно же, в зале заседания Сейма, были проплаченные провокаторы, которые отрабатывали для своих спонсоров. Ян Сапего был главным претендентом на должность канцлера, как некогда был его родич Лев Сапего. Было видно, что этот род стремится быстро усилиться, особенно на фоне последних неудач других магнатов. Не только у русской разведки были свои люди в посольстве Сапеги, знали те, кому особо нужно, каким двуличным оказался Ян. А тут и русские подарили повод — ряд статей в своих газетах, которые читают и в Речи Посполитой. Там Сапего обвиняют и в воровстве и в том, что тот брал деньги за услуги лоббировать русские интересы. Даже грозились преподнести документ с подписью посла, где тот дает гарантии своей позиции за русского государя.

— Кто сказал? Как смеете вы обвинять меня? — растерялся Ян Сапего и принял далеко не самую лучшую тактику защиты.

— Не позволям! Вето! — прокричал один из прикормленных уже самим Сапегой депутат.

— А мы и не обсуждаем на голосовании вопрос о предательстве посла Сапеги, — сказал Веселовский и Ян с ужасом посмотрел на маршалка Сейма, который только что бросил горсть земли на гроб магната.

Это же он, Кшиштоф Веселовский и убеждал Сапего переменить мнение, обещая союз и содействие. Если маршалок против него, то дело плохо, очень плохо. Тут же разгоряченная публика, чтобы не было сказано в такой обстановке этим людям, уже через час будет знать вся Варшава. Многие тысячи зевак приехали на политический праздник под названием «Сейм». И этот народ жаждет скандала, повода почесать лясы за кружкой пива, ну или кубком вина, если еще позволяют, привезенные в столицу, деньги пить вино.

— Не позволям! –все равно кричал сапеговский депутат, но его уже никто не слышал [Liberum veto, как право одного депутата закончить любые прения было принято и ранее, но вот в действительности оно начало использоваться со второй половины XVII века].

— Что скажешь, ясновельможный? Поклеп то, или правда? — выкрикнули из толпы.

— Поклеп! Все ложь! — жестко сказал Сапего, готовый порубить всех и каждого из этого собрания.

— Зеркала венецианские вез? Я сам видел! — выкрикнул один из провокаторов и вновь закрутились обвинения.

Как же здорово толпой бить сильного!

Сапего стоял не живой, не мертвый. Он уже решил к кому обратиться, чтобы убить безчестного Веселовского. Такого не прощают. Пусть и понимал Ян, что заказчиков нужно искать, вероятно, из более знатных родов, но до тех не дотянуться. Пока не дотянуться.

— Ясновельможный пан, есть ли что тебе еще сказать? — спросил маршалок Веселовский. — Нет? Садись, прошу тебя! Нам пора обсудить воззвание к королю и избрать делегацию, которая пойдет к Сигизмунду.

Сапего то зеленел, то бледнел, то подсчитывал сколько его род может выставить воинов, если положить на карту все. И вот с этими воинами… Он еще не отдал дары от русского царя, продав которые, можно набрать еще три тысячи наемников. Но эти воины не будут отправлены на войну. Сапего ужаснулся, когда понял, что возжелал поражения своей стране, которую так любит. И это желание возникло потому, что он хотел ослабления и осуждения всех тех, кто сегодня так громко кричит о войне.

Через три дня король подписал с Сеймом новый «пакта конвета». Такое случилось впервые, когда соглашение переписывается во время правления одного монарха. Польский король, француз Генрих Валуа, всего два года не правил, а, скорее, охотился в польских землях, но оставил после себя столько вольностей для шляхты, что теперь всем польским королям хлебать полной чашей.

В Швецию сразу же отправился Кшиштоф Радзивилл Сиротка, который только что вернулся оттуда и снова в обратный путь. Теперь только война с Россией и польские магнаты, взявшие на себя львиную долю расходов, направили своих людей в империю для найма воинов.

Через месяц Веселовскому, после ужина, стало плохо, скоро пошла пена изо рта и маршалок судьбоносного польского Сейма, скончался.

Глава 9

Глава 9

Москва

19 декабря 1609 года

Перед Рождеством в Москву съезжаются многие люди со всей европейской части страны, как и иностранные гости. Несмотря на то, что прочно установились морозы, по ощущениям до минус десяти градусов, обывателей на столичных улицах было много. Много радостного народа, не смущенного, верящего в завтрашний день.

Начиналась Московская Рождественская ярмарка, объявленная еще год назад. В город привезли свои товары многие купцы, ведь при скоплении людей и торговля идет более активнее. Газета «Правда» была вынуждена выйти отдельным номером. Многие купцы, как и ремесленники, решили опубликовать рекламу своей лавки, или отдельного товара. Доход с такого издания составил почти двести сотен рублей, что не могло не радовать.

Можно ли говорить, что Москва превращалась в город контрастов? Слышалась и английская речь и немецкая, итальянцы курлыкали. То там, то сям нерусские слова звучали, не слишком громко, чтобы не вызвать недовольство москвичей. Так же в пол голоса славили Аллаха, персидские купцы понимали, что православные стоят за свою веру и не будут морды бить за инакомыслие, если эти мысли звучат не громче собственных, православных. Мелькали и чернявые, даже рыжие, люди, которые, несмотря на холод, покрывали голову маленькой тряпочкой, кипой, у некоторых их них у висков свисали завитушки из волос. Но больше всего слышались басовитые голоса русских купцов. У торговых людей православного вероисповедания, наверное, существует какой-то отсев, когда отбирают только басовитых мужчин с пышными бородами и таким голосом, чтобы от его подчинялись и свои и даже чужие приказчики.

Глядя на все происходящее, у меня радовалась душа. Почему эти же люди, но в другой реальности, резали друг друга, предавали, врали — проявляли все возможные низменные чувства? И эти же люди сейчас улыбаются, то и дело, обнимаются и троекратно расцеловываются. Или я чего-то не знаю о той истории, которую так резко меняю?

Получается, что человек — это глина для гончара? Если ремесленник дряной, так изделия выходят никудышные, ну а у мастера, напротив, добротная вещь. Я ли тот самый мастер, который смог хорошо обработать глину и сейчас обжигаю, по всем правилам ремесленной науки?

Или это уже самолюбование? Где грань между завышенной самооценкой и уничижительным отношением к себе? Психологи из будущего говорили, что у нормального человека самооценка должна быть чуточку, но завышена. Так что, да — я тот мастер, которому удалось вылепить из русского общества достойное гончарное изделие, притупить низменное, а показать иное, чем можно гордиться. Победы? Есть они у нас! Голод? Эта зима будет более чем сытной, по местным меркам, конечно. Нацию толстяков взрастить точно не выйдет, но от недоедания умрет сильно меньше людей, это точно.

Прошла ли Смута? Как там говорили в будущем?.. Война не закончилась, пока живет хоть один солдат, сражавшийся в том конфликте? Не дословно, конечно, но, думаю, что по смыслу близко. Живы еще люди, которые создали Смуту в России, все еще существуют некоторые жупелы этого явления.

Я сейчас говорю прежде всего о Шуйском, Василий Иванович который. Пока он его держат в Стокгольме, этот не удавшийся русский царь, все еще сеет Смуту. Пока эманации смутного времени заморожены, как вода в реках. Но если хотя бы одна большая ошибка, и растопится вода, бурным потоком преображаясь из статического состояния в поток? А тут вот он, Шуйский. И бывший царь-неудачник въезжает в Москву со словами: «А я ведь вам говорил…» Может такое быть? Может, история показывает, что у нее более бурная фантазия, чем у самого оторванного от реальности писателя-фантаста будущего. Такие вензеля закрутит порой, что начинаешь выискивать мистическое вмешательство.

Так что Смута не закончена. Хотелось бы, чтобы историки будущего утверждали, что именно тот момент, когда я вернул себе престол и стал окончанием Смутного времени, но в реальности, многое может перевернуться. И нельзя, чтобы Российская империя вновь превратилась в московское княжество, только лишь из-за моей смерти, или потому, что нечто пойдет не так величественно и внешне просто, как ожидает народ.

— Разворачиваемся! — скомандовал я Ермолаю, сидящему со мной в карете.

Ерема Стальной Крюк высунулся из каретной дверцы и стал выкрикивать приказы. Мы проезжались по столице, это была моя прихоть, чтобы прогуляться в, почти что, непримечательном выезде по Москве. Такие кареты, в которой я передвигался, были у многих и уже не только в столице. Удачливый и расчетливый купец мог себе позволить экипаж. Чай не с Англии карету везти под заказ, можно и свою отечественную купить. Кстати, на Туманный Альбион были посланы уже четыре кареты нашего производства, пусть оценивают качество и комфорт. С рессорами поездка сильно удобнее, чем без оных.

Жаль, очень жаль, что с Польшей вновь биться будем! Такой рынок для нашей мебели и карет пропадает! Были мысли организовать мебельную фабрику, а при ней и каретную мастерскую, где-нибудь в Чернигове, или Киеве. А оттуда и в Литву и к полякам, даже в Крым и, с чем черт не шутит, в Константинополь, поставлять. Но… беспокойные, непримиримые, нам попались соседи. Может это и хорошо, в имперском масштабе. Если не было бы злых соседей, не оказалось и мотивации для собственного становления сильными. Нация рождается либо в борьбе, либо в ней же и погибает. Есть исключения, вернее будут, но тогда нация формируется на развалинах больших империй и все равно чаще в борьбе.

Мы ехали по столичным улицам на санях, которые то там, то здесь, чиркали по расчищенным мостовым. Снега намело много, но на центральные улицы, особенно, где сейчас выстроены дополнительные торговые площади, вывели московский гарнизон рекрутов и все вычистили, создавая огромные горки из снега.

Набить деревянных лопат для снега не представляло особой сложности. Более тысячи таких девайсов смастерили на мебельных фабриках. Ну а набранным по рекрутским наборам молодым мужчинам от девятнадцати до двадцати трех лет, выбора никто не предоставлял. Как по мне, так отличная кардиотренировка и закаливание организма. Ну а после таких подвигов еще не слишком окрепших парней, появлялась и нужная практика для полковых лекарей. Воина нужно не только лечить от ранения, но еще и от простуды, отправлений и много чего, пусть практикуются. Сокращение на двадцать-тридцать процентов санитарных потерь — это достижимо при системной работе по насыщению лекарями полков и рот, ну и просветительской деятельности с командирами. А это сотни, если не тысячи здоровых бойцов, так необходимых в бою.

— Государь, куда едем? В палаты Боярской Думы, али к государыне? — поинтересовался Ермолай, как только мы проехали пост у Спасских ворот Кремля.

— Дума через час, да и без меня не начнут! — сказал я, и Ермолай лихо спрыгнул с облучка кареты.

Я понимал, что сегодняшнее расширенное заседание Боярской Думы может продлиться долго, поэтому неплохо и перекусить.

— Уж не чаяла сегодня и увидеть тебя, — сказала Ксения и поцеловала меня в губы.

При этом, поцелуй был прилюдным. Восемь невест царевны, сиречь, фрейлины, видели такое отношение между мужем и женой, как и телохранители. Впрочем, подобное пренебрежение условностями, мы достаточно часто стали допускать. А то эти церемонии… на официальных встречах, даже царевых пирах, да, там Ксения Борисовна сполна отыгрывает свою роль бесправной статуи, изредка поедающей скромные кусочки еды, но во так, почти в домашних условиях… Хотя жена долго сопротивлялась и такому поведению, это я все же настоял на своем. Нужно отметить, что Ксения Борисовна изначально была несколько либеральной натурой. Что же говорить о воспитанных в строгих условиях женщинах⁈

— Взгляни, государь! — горделиво сказала Ксения и подвела меня к длинному столу.

Тут были разложены… большие платки, покрывала, или что это? Полотнища были метра два на полтора метра. Но дело не в размерах… и почему я, смотря на жену, вкладываю иные смыслы в эту фразу… а в том, насколько красиво ткань была расписана узорами и ликами.

На меня смотрели лики святых, необычайной красоты цветы, зайцы и олени. Золотые и серебряные нити сверкали даже при скудном витражном освещении.

С нитями у нас плохо. Закупаем и серебряные и золотые в Голландии. Но, надеюсь, и такое производство наладим. Есть у Софии Слуцкой-Заруцкой мастера из Слуцка, которых она перевезла под Белгород. Да и летом прибыли два мастера, которые утверждали, что могут наладить мануфактуру по производству дорогих ниток. Правда, пока только говорят.

— Лепота! — сказал я, не наигранно наслаждаясь увиденным.

«А еще потрачено прорва денег на шелк и дорогущие нити» — подумал я, но не стал подобным упрекать, тем более, что вот такое изделие явно может окупить затраты и на материалы и на невесто-часов.

Именно так, «невесто-часы». Невесты царевны и занимались вышивкой, все более улучшая свои навыки. В невесты к царевне направляли своих представительниц каждый из родов, если глава рода в Боярской думе. Невесты сопровождали Ксению вахтовым методом, по неделе, сменами. Но и следующую неделю так же были заняты знатные девицы на выданье. Они учились.

Я не стал учреждать школу девиц, по крайней мере ту, где девушки стали бы усердно грызть гранит науки. Нет, их учили иному, как быть нужными и правильными женами. При этом суровый домострой насильно по корку головного девичьего мозга не втирался, хотя и без него не обошлось, веяния времени, нельзя их не учитывать. Девушек учили санитарии, основам ремесла повитух, как и лекарского. Должна же мать знать, что нужно прежде всего сделать, когда ее ребенок горит жаром? А лучше иметь жаропонижающее средство и понимать как его применять. Еще лучше, конечно, чтобы мать давала своему чаду такой набор продуктов, или трав, которые усилят иммунитет.

Девушек учили и элементарной программе начальной, очень начальной, школы. Читать, писать, прибавлять простые числа, редко дроби. Будущим женам даются и правила ведения хозяйства, рассказываются про нужность новых сельскохозяйственных культур, важность трех-четырехполья. Ну и, без этого никуда, — православное образование.

В этой учебе были и курьезы, по мне, так и ничего страшного, но Ксения реагировал остро. Один парень, из учеников Луки Мартыновича, влюбился в невесту царевны из рода Волынских. Девушка отвечала ему взаимностью. Дело не дошло дальше поцелуев ручки и разговоров. Однако. пришлось парня переводить в Преображеский полк директором [учителем, который сам еще не доучился]. Времена! Нравы! Тут даже введение парня в дворянское сословие не помогло бы личному счастью. Так что разлучили влюбленных, да быстрее, чтобы этот сюжет не стал для боярства причиной изъятия своих девушек из невест.

— Как разумеешь, сколько такое будет стоить? — спросила Ксения.

— Говори, куда деньги нужны! — усмехнулся я.

Деньги нужны были на новую лекарню и открытие новой аптеки в Москве. Почему бы и нет! Я бы выделил на такое дело деньги и из казны, но царевна сама искала возможность заработать на свой новый проект, так и здорово.

— Напечатаем в газете, что продаются полотна, выполненные самой царицей, так втридорога купят. А еще с цветами куплю я, на дары персам. В феврале посольство от шаха отправится в Исфахан, а я ломаю голову, что еще подарить Аббасу, — сказал я, обнял и поцеловал жену.

— Чаю? — улыбаясь, спросила супруга.

— Для того и пришел! — сказал я и умилился миной, состроенной обидчивой женой.

— Пришел токмо, кабы свою царскую требуху набить? — спросила Ксения.

— Нет, кабы тебя увидеть! — исправлял я свою ошибку.

Чай в очень ограниченном количестве поступал к нам из Персии. У персидского шаха были свои выходы на Китай, который пока являлся, может и единственным производителем этого напитка. Почему-то из Индии такой товар не приходил. Так что на царский стол чая хватало, а вот иным, уже нет. Цикорий, собранный в августе-сентябре и обжаренный так же пили, при этом все больше. Но для себя я понял, что цикорий — это неплохо, но чая не заменит. Я «чайник», или как там можно назвать человека, который всегда предпочитал чай кофе? Хотя и кофейка попил бы. Разнообразие в напитках хотелось.

От распития чая, пусть и зеленого, да с бутербродами с маслом, ветчиной и сыром, повеяло той реальностью, которую я покинул. Как там дочь? Мама? Уже оплакали меня? А я так и не удосужился сильно погрустить, все дела, заботы. Как было бы здорово, чтобы тут оказалась мама и старшая дочь…

— Государь! — ворвался в столовую Акинфий.

— Фух! Ты черт крикливый! — Ксения от неожиданности появления моего помощника вздрогнула. — Прости, Господи!

— Прости царица! Я… избавляюсь от своей суеты, но… — парень замялся и понурил голову.

Я смотрел на Акинфия осуждающе, но не комментировал. Устал уже указывать на одно и тоже. Всем хорош мой помощник, распорядок моего дня чувствует, контролирует, всегда помнит о моих планах, уже наладил отношения со всеми службами в Кремле и в Боярских Приказах, но все равно, появляется неожиданно и громко. Наверное, скорее я свыкнусь с поведением парня, чем перевоспитаю его.

— Боярская Дума собралась? — спросил я, понимая, что немного задержался на перекусе с женой.

— Да, государь! Хворостинин с Шеином местничают, того и гляди в бороды вцепятся друг другу, — объяснял свое бесцеремонное появление Акинфий.

Я знал, что этот спор между боярами Михаилом Борисовичем Шеином и Юрием Дмитриевичем Хворостининым тянется еще с прошлого года. У них появились напряженные отношения еще в Смоленске. Шеин, как будто имел комплекс неполноценности, или, напротив, манию величия, так как придирался ко многим, доказывая свою знатность.

В этом варианте истории я не заметил героизма и профессионализма Шеина. Ну нет этого. Упорность — есть. Может именно она и помогала долго держаться в Смоленске в той истории, что я учил в школе. Нынче Михаил Борисович не вписывается в команду. Скопин-Шуйский с ним чуть ли не в конфликте, Хворостинин того и гляди на дуэль вызовет, пусть у нас это и не практикуется. Знаю, что и Заруцкий зуб точит на Шеина. Тогда, как Иван Мартынович Заруцкий готовил набег на Ригу, смоленский воевода Шеин не только не помог в подготовке, но и явно мешал, стараясь отжать себе и часть припасов и снеди и пороха.

Но Михаил Борисович Шеин — боярин, это ему было обещано, он и получил место в Боярской Думе. Хорошо бы вообще его не видеть в Москве и подумать, куда отослать из стратегического смоленского направления, а то и гляди, откроет Смоленск ляхам. Что-то в ином варианте истории было, из-за чего Шеина, ранее весьма почитаемого воеводу, казнили. Измена тогда была, во время Смоленской войны, или компетентность, не столь важно, важнее иное, что в таком вот негативе Шеин будет только мешать.

Хворостинин же оказался неплох. Может, вернее, точно, он не та фигура, как его отец, не столь талантливый, даже великий полководец. Но на вторых ролях Юрий Дмитриевич умеет работать. Если будет тот, кто пример стратегическое решение, то Юрий Дмитриевич Хворостинин может на тактическом уровне показывать нужные результаты. А это уже немало.

А так, полководцев у меня хватает, что не может не радовать. Ромодановский неплох, Телятевский хорош, Волынские трудяги, Пожарский, да и иные. У казаков лихие атаманы. Кого ни возьми, все личности. Не дай им цели, не нарежь справедливых и прибыльных задач, так согласие с казачеством разобьётся, как хрупкая ваза. Болотников, Заруцкий — уже эти товарищи в иной реальности начудили. А тут еще и Карела.

— Пусть поспорят немного, поместничают! — сказал я, не желая пока лезть в местнические дела, хотя именно мне и нужно это разгребать.

А что, как создать «местнический комитет»? Если пока нельзя победить эту заразу, так переложить на других обязанность судить? Наверное, нельзя. Ведь для людей этого времени возможность государева суда в местнических спорах — это важная составляющая власти.

Прибыл я на заседание Боярской Думы с опозданием на минут двадцать. Хотя, как там, учителя говорят: учитель не опаздывает, он задерживается. Вот и я задержался. Споры с моим появлением прекратились. О том, что только что кипели страсти, говорили покрасневшие лица Хворостинина и Шеина.

Я огляделся. Было заметно, что те, кто заинтересовался спорами бояр, были на стороне именно Хворостинина. Большей же части бояр было безразлично происходящее, либо они не хотели встревать, чтобы не заполучить проблемы и себе. Вот возьми, да влезь Ляпуновы будь это Захарий Петрович, или Прокопий Петрович, так Шейн в этом случае мог быстро переметнуться на них. А тут с местничеством у рязанских дворян все плохо. Да и только что ввел Ляпуновых в Боярскую Думу, пусть пока не отсвечивают сильно. Вот со Скопиным бы поспорил Шеин, или на худой конец, с Головиными, так нет же, Хворостинин.

Отец Хворостинина поднялся чуть ли не с низов до главного воеводы Ивана Грозного, да и Федора Иоанновича. А более родственников, что забирались на вершины служения власти, у этого рода и не было. Так что Шеин нашел выгодную жертву.

Чем грозит победа в местническом споре? Потерей авторитета, может и откупным в виде и серебра и земель. Так что проблему решать нужно, усиления Шеина я уже точно не хочу.

— Садитесь, бояре! — сказал я, приглашая занять свои места за длинным столом, вернее, двумя столами, расположенными перпендикулярно моему.

Это новшество появилось недавно, всего второе заседание Боярской Думы будет проходить в таком формате. При этом, для многих, в первый раз, так как полным собрание уже давно не проводилось, слишком много было нарезано задач для бояр, при этом далеко от Москвы. И чем дальше от столицы будут решаться задачи, тем успешнее будет мое правление.

Мне было удобнее так проводить совещания. Да и комфортнее сидеть на мягких стульях за столом, чем на твердых скамьях. Сложной оказалась рассадка. Вновь это ненавистное местничество. Вот, к примеру, Захарий Ляпунов сидел в самом конце одного из столов, Болотников в конце другого. А эти люди выполняли большой фронт работы, и предусматривалось, что их деятельность станет важным фактором на пути нашей новой победы.

— Обскажите, бояре, как дела обстоят на землях ваших вотчинных, али поместных? Не будет ли голода? Сколь продали зерна или иного? — спросил я.

На самом же деле, я примерно знал, что урожай не худший, точно. Только выверты погоды в сентябре, с заморозками, сильно ухудшили показатели. Однако, в среднем вышли на сам 4 по северу, сам 6–7 на черноземах у Суздаля, Ростова и Владимира, примерно также, или чуть лучше, на юге, за Тулой и Каширой. Еще южнее бояре уже не имели своих земель. Там я старался испомещать дворян и то они имели не столько земли, а доход с земель.

Бояре гордились урожаем. То, что с одного пуда посаженной ржи собирали только четыре с половиной- пять пудов, считалось отличным результатом. Интересно, что было бы с председателем колхоза в сталинском Советском Союзе начала 30-х годов, если бы он хвалился урожайностью в сам 6? При этом способы сельскохозяйственных работ тогда не так, чтобы кардинально были иными. Это после, когда заработают заводы первых пятилеток, трактора и комбайны пойдут в колхозы. Так вот, это не приемлемо и сейчас.

— Ваши приказчики знают слово «селекция»? — строго спросил я у самых крупных земледельцев в России.

Слово было не известно, хотя все заверили, что прикажут выбирать лучшие зерна для посева в следующем году. Когда начал спрашивать о посеве озимых, бояре начали мяться и тушеваться. Не были они компетентны. А я, напротив, тыкал котят в сложности сельского хозяйства. В этом времени не было зазорным царю знать, было недопустимо самому работать. Так что я начинал заседание Боярской Думы с того, что попинал на незнание основы русского государства — сельского хозяйства.

— Присылайте ваших приказчиков к январю в Москву. Учить будем, семена раздавать, — сказал я, закрывая тему.

Собравшимся людям некогда заниматься сельским хозяйством, сам же постоянно перегружаю их. Да и не сказать, что я, вот такой красивый, все знаю. Упущения были. Так, стремление везде насадить картофель, вытесняя репу, оказалось не самым продуктивным решением.

Репа — одна из неправильно забытых сельско-хозяйственных культур. Урожайность репы, если еще хоть немного удобрить, достигает в сотни раз. Она неприхотлива, что позволяет посадить и чуть ли не забыть только собрать урожай. И земли везде много, ситуация не такая, как в Российской империи начала XX века, тут и у Москвы землицы в достатке необработанной. Так почему же не посадить и репу и картофель? Тем более, что картошка — это живот набить, а репа полна витаминов и минералов.

Но не в репе дело, хотя и в ней, в некоторой степени. Главная проблема — овощехранилища. Вот чего не хватает, как и соли, чтобы сразу же заниматься консервацией. При этом нужны сушки, тара для хранения, люди, которые следили бы за влагой и быстро реагировали на начало гниения овощей. Но многое решает соль.

— Максим Яковлевич, — обратился я к Строгонову. — Сколь увеличил ты производство соли?

Вопрос был задан в контексте как раз таки вопроса сохранения урожая.

Старший из Строгоновых степенно встал, одернул кафтан.

— О прошлым годе, государь-император, добыли восемь миллионов пудов! — с гордостью, величаво, сообщил Строгонов.

Бояре зашептались. Может кто-то удивился резкому увеличению количества добываемой соли, или же подсчитали баснословные прибыли Строгоновых от продажи таких объемов стратегического продукта. Скорее и то и другое. Богатые люди часто соревнуются между собой, у кого больше… доход, конечно.

И эти цифры я знал, но решил создать минутку славы для Строгонова, заслужил. Этим точно удостоился похвалы, у него есть другие косяки.

Всего в России в 1607 году было добыто меньше десяти миллионов пудов соли [автор опирается на данные на середину XVII века с учетом прогрессорства]. Официально, так как «налево» соль так же уходила. Такие большие цифры не должны воодушевлять. На самом деле, этого мало, недостаточно для качественного рывка в деле продуктовой безопасности. Но нельзя увеличить объемы добываемой соли сразу вдвое. По крайней мере, пока не начнется добыча на соляных озерах у Астрахани. Хотя уже то в этом году прирост добычи составил до двух с половиной миллионов пудов — большой скачек.

Доля добычи Строгоновых пока большая. Они добывали до 70% всей соли. Остальные проценты — это добыча у Старой Руссы, кстати, самой чистой соли, в Нижнем Новгороде, на Соловецких островах. Везде понемногу, но производство возросло. Может это связано еще и с тем, что методично внедряются новые способы выпаривания этого стратегического продукта.

Соль способна не только накормить население Российской империи, но и стать еще одним товаром, торговля которым позволит зарабатывать большие прибыли. Шведы, к примеру, вопреки всем воинственным заявлениям и обидам, присылают своих купцов в Орешек, где им ранее, пока Швеция не перестала торговать железом, продавали соль. Англичане, да и голландцы готовы в больших количествах покупать соль, только предлагай. Уверен, что и персы не откажутся [в XVII веке Англия охотно покупала в России соль, как и Литва и Польша, если только не во времена, когда царское правительство запрещало продажи].

Скоро, очень скоро, должна пойти соль с Баскунчака.

— Максим Яковлевич, раз уже встал, расскажи, как дела с медью, да железом! Когда Россия получит вдоволь бронзы и доброе железо на оружие и на плуги? — после продолжительной паузы, когда Строгонов купался в лучах своего превосходства, я немного опустил на землю промышленника.

Хотя это как сказать «опустил», для многих собравшихся, цифры, да и сам факт начала добычи собственной, русской, меди, был открытием. Пыскорский медеплавильный завод в строгоновских землях начал выработку пыскорских медных руд только к середине лета и пока еще не понятно, какие цифры выйдут на год. Но в следующем году русская медь будет.

С железом в Перми как-то не сложилось. Я был уверен, что там оно есть, но, видимо, не так чтобы хорошо учил географию в школе. Однако, получилось найти железную руду по реке Нейве [Ницинская руда]. Пока только найти. Завод ставить там планируется на следующий год, по крайней мере, одна домна будет поставлена, в чем мне Строгонов даже давал клятву. Кстати, там, по реке Нейве, даже болотная руда встречается с меньшим количество шлака и крицы. Мне обещали англичане прислать специалистов, если они получат долю в заводе. Я согласился на десять процентов для Англии. Еще найдем и руды и своих специалистов пристроим. Так что пусть англичане работают, но так, чтобы в течении десяти лет без выезда. А после они не доедут до Англии. Наши домны передовые, такие на Туманном Альбионе появятся не ранее 1640-х годов, да с учетом «детских болезней». Англия союзник, но все равно держим за скобками то, в кого она превратиться в будущем.

Сегодня мы умолчали о серебряных рудах на Каме и Яйве. Где-то рядом должна быть еще речка, где богатые серебряные руды, но вспомнить не получить, как она называется. Наверное, сильно смущать умы бояр не стоит. Да и государственная монополия на серебро и золото — это сложноосуществимая задача из-за расстояний и сложностей путей. Может и год и два работать бригада нелегальных добытчиков, при этом никто о ней и не узнает.

Что касается серебра, то его у нас скопилось немало, даже много. Провести денежную реформу металла хватит точно, тут чтобы слишком большой эмиссии монет не вышло. Но финансовые перемены нужно делать уж точно не в преддверии войны.

— Я помню, на чем мы сговорились, и слово свое сдержу. Так и смотри, Максим Яковлевич, как лучше для державы и для твоего рода. Но держава — первое! — заканчивал я наставлением обсуждение производственных дел.

Я дал Строгоновым время на монополию строительства заводов до следующего лета. После будет объявлено, что все желающие могут проводить геологические разведки. Если руда будет найдена силами не важно кого, то доля в добычи перепадет нашедшему. Уверен, что люди от всех кланов отправятся на Урал и в Сибирь и обследуют немало пространств этих краев. Ну а Строгоновым следует застолбить за собой как можно больше месторождений, чтобы иметь прибыль. Ох и что там может начаться⁈

Одной из целей озвучивания Боярской Думы цифр и перспектив Урала и Западной Сибири, как и вскользь сказанное о вероятности нахождения там золотых жил, было, чтобы началось слюновыделение у людей, которые сидят рядом со мной. Уверен, что тот же Захарий Ляпунов будет действовать и подлыми методами, узнавая информацию у тех, кто уже что-то разведал. Пусть хоть перегрызутся, я готов принять на себя грех вероятной пролитой крови, но Российской империи нужны железоделательные заводы, как и медеплавильные. Нам еще олово в товарных количествах закупать, потому как в России в доступных сейчас местах, этого металла попросту нет.

— Перед вами бумаги, подпишите их! — сказал я, после того, как Акинфий разнес всем присутствующим подписки о неразглашении.

Да, это, может и менее весомая бумага, чем крестоцелование и клятва, но все же, по моему разумению, нужная. Там прописаны последствия разглашения государственной тайны. А чем может быть иным, как не тайной, план весенне-летней военной компании? Да и пусть проникнуться последствиями за пустую болтовню.

— Никому, ни сынам, ни отцам, ни слугам не говорить из того, что слышите на Думе! — объяснял я суть подписки.

— Не доверяешь, государь? — спросил Шеин с некоторой, как мне показалось, издевкой.

Если человека невзлюбишь, то постоянно видишь в его поступках и поведении подвох. Вот и я смотрю на Шеина и злюсь, считая, что этот деятель пытается меня подковырнуть. Зря. У меня больше возможностей его поковырять.

— Дело не в доверии, я предостерегаю, — кратко ответил я, сверкнув глазами в сторону воеводы.

В этот раз Борис Шеин оказался в коллективе, озвучивая немой вопрос большинства присутствующих. Обидно им, что слова боярского не достаточно. Держали бы свои слова, так и не нужно подписок. А так сколько меня предавали? А, ведь, клятвы верности звучат раньше, чем совершается предательство.

— Головной воевода! Михаил Васильевич! Тебе слово! — сказал я, но после того, как все расписались в бумагах и поставили свои печати.

— Спаси Христос, государь-император! — Михаил Скопин-Шуйский степенно поднялся.

Мальчик… он ведь бреется потому, что борода не растет, а с пушком на лице ходить, это еще хуже, чем бритым, выглядит слишком юно. В будущем я видел изображения Скопина-Шуйского и сперва был уверен, что он такой вот продвинутый европеец, что бреется. Хотя, Михаил Васильевич, в некоторой степени, следует европейской манере одеваться. В ровной степени, как и его государь. Укороченный кафтан я всегда предпочитаю длинному, пояс, то есть шарф, так же ношу на польский манер, красивее и щегольски выглядит подобное, в дороге предпочитаю шляпу с перьями «а-ля Д’Артаньян».

— Нынче мы имеем войска… — головной воевода развернул сверток бумаги. — Три полка стражи государевой. Они полные, к ним приданы пушки, а такоже две сотни легкой конницы. Числом выходит, что каждый полк с усилением в тысячу триста человек. По такому образу складываем еще три полка, более не выйдет, не поспеем, да и единого оружия более не найти.

— То разумно, но сколь выучка будет у них полков? Полгода тому воины те еще крестьянами были, — выразил сомнения Дмитрий Михайлович Пожарский.

Все-таки я придираюсь к Борису Шеину. Если бы смоленский воевода перебил Скопина вопросом, то такой поступок однозначно вызвал раздражение. А вот спросил Пожарский, и нормально, лишь уточнение от стольного воеводы.

— Выучка снизится у всех, но ровными долями ибо часть из сторожевых полков направим в новые. До весны время есть, кабы наладить полки, — отвечал Скопин-Шуйский.

Расформировывается моя гвардия для создания шести полноценных полков нового строя. Я мог бы, безусловно, воспротивиться такому решению головного воеводы. Но не стал. Во-первых, при всех подсчетах из трех полков вполне сделать шесть, при этом вообще зеленых рекрутов будет не так, чтобы и много. Три полка по образцу гвардейских уже как почти год формируются и обучаются. Во-вторых, гвардию еще соберу, но уже из шести полков выберу лучших. Для этого нужно, чтобы было мирное время хотя бы года полтора, иначе перетасовки ни к чему хорошему не приведут.

— Этого для войны мало. Сколько полков еще можем выставить? — спросил я.

— В Москве остаются пять стрелецких Приказа. К ним еще два полка городовых казаков. Это еще до четырех тысяч обученных воинов с пищалями, — продолжал Скопин-Шуйский.

Пожарский молчал, а ведь у него забирают войска. Молчал и Прокопий Ляпунов, который командовал гвардией. Значит обо всем договорились заранее. Ну и молодцы. На собрание не нужно выносить дрязги, если есть возможность обсудить все кулуарно. Вот только не будет ли мне угрозой то, что мои подданные умеют «кулуарно» договариваться? Ну на это есть все более разветвленная сеть Тайного Приказа.

Головной воевода продолжал свой доклад. Складывалась такая ситуация, что без привлечения посошной рати все равно нельзя обойтись. Все-таки эта разношерстная масса дворян и боярских детей продолжает оставаться основной военной силой Российской империей. Если и после увеличения количества стрелецких полков, остается не более двадцати пяти тысяч стрельцов, при том, частью разбросанных по гарнизонам, то дворянство по спискам может выставить до тридцати семи тысяч «конно и оружно».

Кто это такие? О! Это рандом еще тот. Один дворянин придет с пищалью, или даже с двумя пистолетами в добром тигиляе. Другой, фуфайку подраную наденет, да полуржавый дедовский меч засунет в берестяные ножны и уже воин. Так что это не воинские подразделения, а воинская масса, с которой работать и работать. Пусть многие дворянские отряды и более-менее слажены, так как формируются по землячествам, но все равно, этого не достаточно. Между тем, среди дворянской конницы попадаются действительные мастера стрельбы из луков, порой, не хуже и лучших степных воинов. И такие умельцы посильнее в бою иного рейтара. Если только не против рейтара или гусара воевать, чьи доспехи стрелы не берут и только стрельба по лошади действенная.

К слову сказать, из охочих дворян были сформированы регулярные гусарские полки с единообразием вооружения, конечно же, трофейного. И были эти гусары уже весьма неплохи. Больше года постоянных тренировок, уже до того сложившихся воинов, сделали свое дело.

— По конным… без учета поместной конницы, — докладывал головной воевода. — Четыре гусарских полка, один полк рейтаров, до десяти тысяч конных казаков, из которых тысяча с пиками.

— От чего казаки так мало выставляют? — спросил Телятевский.

— Так то, Андрей Андреевич, и тебе же нужны казачки. Как с крымцами решать станешь без войска? — я усмехнулся, как и остальные присутствующие.

Казачество значительно усилилось в последнее время. Трофеями они сильно прибарахлились, смогли вооружить, к тем воинам, что были, еще с пять тысяч. Это хорошо, что наладился контакт с казачеством, нет уже, ну или почти нет, грабежей и разбоя по Волге. Нельзя сказать, что казаки, вдруг, прониклись великодержавностью и стали верноподданными, нет, все не так, хотя чуточку и подобное присутствует: пропаганда работает на всех. Казаки видят удачу и выгоду, ну и силу, причастной к которой хотят быть. За два года на Дон все идут и идут обозы с трофеями, инвентарем, зерном. Коней набрали от поверженных ногайцев более пятнадцати тысяч, да овец захапали и сейчас вовсю продают на образовавшиеся текстильные мануфактуры шерсть.

Однако, я все равно намерен ставить казачество под реестр. Подобная мера позволит еще больше контролировать казаков, по крайней мере, иметь понятие, на что рассчитывать в вероятных конфликтах. Это сильно станет казне, но формирование служивого казачьего воинства многим больше даст пользы. А под реестр брать и желающих с Запорожья, подтачивая силу Гетманщины. Так же в перспективе создать кубанское казачество и оренбургское, пусть даже и нет пока такого города, как Оренбург.

— Как мыслишь, Михаил Васильевич, повести себя с калмыками, башкирами, да с ногайскими мурзами? — спросил я.

— По своей воле не приму их в войско! — жестко отвечал Скопин-Шуйский. — Виделся я с ихними вожаками… Дикие, приказа слушать не станут. По нашим землям пойдут, так Батыево нашествие вспомним. Вот кассимовцы — иное, их приму. А это семь тысяч сабель, немалая сила.

— Ежели не станем их принимать в войско, не будут они нам союзные. Придется крепости ставить и супротив их. Ну а повяжемся кровью, да добычей поделимся, станет все так, как с кассимовцами, в чьей преданности сомнений нет. Так что придется принимать и башкир и калмыков, — высказал я свою волю и наступила пауза.

Ну-с, посмотрим пойдет ли Скопин-Шуйский против меня? И я прекрасно понимаю его позицию. Уже языковой барьер с кочевниками такой, что и приказа не отдашь, а переводчиков почитай и нет. Ну и есть ли вообще понимание дисциплины для этих воинов? Должно быть, но какое отношение будет к местным жителям? Придут такие кочевые товарищи на Киевщину и хана всем. И так народ бежит оттуда.

— Государь… — Скопин замялся. — Кабы лихого не было больше, чем полезного.

— А я жалеть более ляхов не буду! — припечатал я. — Пусть пройдут кочевники югами, через Крымский шлях. Запорожцы их увидят, да и крымцы. А эта орда великая. Сколько степняков обещали привести? Михаил Игнатьевич ты же вел переговоры? Скажи!

Татищев поднялся со своего стула.

— Шестнадцать тысяч башкиры и восемь тысяч калмыки, — сообщил Михаил Игнатьевич Татищев.

— Двадцать четыре тысячи! — воскликнул я. — И это точно не все воины. Во врагах их держать нельзя. Разбавить это воинство кассимовцами, да полками дворянской поместной конницы.

— Великая сила! Нужно по их пути нужно усилить крепости, мало ли что, — высказался Телятевский.

— Вот и думайте! Еще нужно привлекать и армянские полки. Проверить их, да и привлекать. Хотят они жить в семье и не быть рабами, так пусть и бьются рядом с нами. Мне писали, что у них три полка по старому строю, — я подождал вероятные вопросы по армянам, их не было, потому продолжил. — А теперича обскажи, головной воевода, о направлениях ударов.

На самом же деле, куда бить уже оговорено. Это политический вопрос в том числе, поэтому головного воеводу я оставлял на вторых ролях в выборе решений. Ему нужно решать, как бить, ну а я оставляю за собой право повелевать, куда наносить удар.

Рига и вся Западная Двина, ну и Правобережная Украина с оставлением только земель, которые занимает Запорожское войско. Пусть провозглашает себя гетманом Сагайдачный. Он хочет этого, я не против. Тем более, что полякам тогда никуда не деться, как воевать своих же казаков. И тут два варианта: либо казаки запросят у нас помощь, за которую придется платить частью суверенитета, либо начнут терпеть поражения и тогда я получу себе новых реестровых казаков, которых смогу переселить, к примеру у Бахмута по Северному Донцу.

— Через две седмицы часть войска уйдет к Полоцку, кабы обложить шведов, — сообщал часть плана Скопин-Шуйский.

Мы планировали не воевать со шведами, а обрезать им все пути снабжения и инкорпорировать. Пусть уходят с личным белым оружием, но не более того. Мушкеты, как и порох с пушками оставляют, пики и нам пригодятся. Начнут сопротивляться, так и вовсе отошлем в Восточную Сибирь.

Почему так? Это же война со шведами! Нет! Это лишь принуждение к выполнению шведских обязательств перед нами. По факту, они получили деньги за то, что должны воевать на нашей стороне. Много получили, сто тысяч. И эти средства не отработаны. Кроме того, у нас с Речью Посполитой никаких мирных соглашений не было подписано. Подпись Сигизмунда без одобрения Сейма — только намерение сторон, как оказалось. Так что шведы, пойдя на мир с Речью Посполитой, а это уже свершившийся факт, нарушают свои договоренности перед нами.

Карл присылал своего переговорщика, чтобы тот договорился об подписании каких-то там соглашений, по которым наши прежние договоренности оказывались бы ничтожными. Посланника не приняли, сообщив, что нашей стороне и так неплохо живется. И в нашей наглости мы еще опираемся на Англию и Голландию, которым обещана очень выгодная торговля. В преддверии нарастающих противоречий с Данией, шведы не рискнут начинать полноценные военные действия с нами. Они, по любому, решат посмотреть, чем русско-польская свара закончится. Помогут ляхам материально, не без этого, но и этим создадут прецедент, который и позволит нам разоружить шведскую армию Делагарди. Нам оружие всегда нужно, а шведская армия в Полоцке не обязательна.

Вторым ударом будут земли Вишневецкого и Острожского до Львова, но без него. Мы пограбим, ослабим, но территорий, западнее Киева, возьмем немного, чтобы не подавиться от больших кусков. Нельзя ставить Речь Посполитую у пропасти. Это не время разделов Польши, нынче польско-литовское государство способно отвечать на вызовы. Спесь только сбить со шляхты. Сложно им понимать, что те, кто еще пару лет назад был почти покорен, вдруг способны дать по зубам. Тут пару зубов выбить нужно, чтобы зауважали.

Заседание Боярской Думы длилось еще более часа после того, как были озвучены военные планы. Серьезных дебатов не было. Все понимали, что бить по землям, где русские войска уже хаживали, не нужно. Ну а полякам так же придется наступать либо на Смоленск, что вряд ли, так как они поняли, сколь неприступна сейчас эта крепость, или решать вопросы с нами у Киева и Чернигова.

— Михаил Васильевич, останься! И зайди ко мне! — сказал я, когда все собравшиеся стали расходится.

По правилам, государь должен был первым уйти, в принципе, фактически, так и произошло, я перешел из одной комнаты в другую.

— Звал, государь-император? — спросил Скопин-Шуйский.

— Звал, — усталым голосом сказал я, но быстро собрался и продолжил вкрадчиво говорить. — Вот скажи, Михаил Васильевич, чем ты не доволен? Земель мало, али еще что, серебра? Славы ратной не хватает? Так ее у тебя столь много, что нет и у ляхов более славного воеводы. А будет еще больше. Так чего?

— Не понимаю, государь, к чему ты, прости! — растерялся головной воевода.

Изучая его характер, а это было необходимо, мне показалось, что как таковой власти Скопину не нужно. Он весь в войне, живет этим, и недосуг думать об ином. И при разговорах с головным воеводой я постоянно делаю упор на то, что царская доля сложна и война тут лишь одно из многих, но не главное. А войны с Михаилу дам много, с лихвой, время такое.

— Миша… я ценю то, что ты делаешь, не хочу иметь в тебе врага.

— Да о чем ты, государь? С чего мне быть тебе врагом? От того, что знатен и в книгах высоко написан? Так ты государь, а я боярин, иного не потребно! — Скопин явно разнервничался.

— С Максимом говорил? Письмо от Шуйского принимал? — напрямую спросил я.

— Со Строгоновым-то? Так во хмели он сетовал на то, что лишился по твоей вине много, что мыслил ранее мне предлагать трон. Но после сказал, что с тобой зело много получается и Строгоновы останутся в силе и будут опорой для тебя, — обиженным тоном говорил Скопин и я почему-то ему верил. — Ну а письмо… я его получил перед Боярской Думой, прочитал, да. Так дядька же пишет то, что хотел бы возвернуться в Россию, что унижен он там и устал делать то, что хотят шведы. Еще скудно кормят, держат под замком. Хоть в монастырь, но вернуться. Али обещает собрать людей и отправится на Восток, но под твоей рукой. На что угодно согласен, но не рабом у шведов.

Это я поспешил, явно. Хотя на поверхности были факты про письмо, да то, что Строгонов именно к Скопину отправился пьянствовать по приезду. Да, во хмели чего только не скажешь, но и разговор можно же выдернуть из контекста. А так, как беседа с Максимом Строгоновым пересказана Михаилом, выглядит вполне логично. При этом соледобытчик и промышленник похожее говорил и ранее. С Максимкой проведут беседу. Ну а перед Скопиным нужно как-то… не извиниться, конечно, но «сахарок» дать.

— Я же тебя с рождением дочки не поздравил! — как будто спохватился я. — Лучшее зеркало ей дарю. Завтра привезут. А еще… у меня сын, у тебя дочь…

— Спаси Христос, государь! Я за тебя до конца. А за дары благодарю! Ну а про дочь… — замялся Скопин-Шуйский.

Эта заминка выглядела смешно. Иной прожженный интриган уцепился бы в мои слова о вероятной женитьбы клещами и каждый месяц напоминал. А этот молодой папаша, еще не понял, что значит быть главой клана, пусть этот клан всего-то ты, да некоторая близкая родня мамы. Пусть возьмет пару уроков у своего тестя Василия Петровича Головина.

— Много воды может утечь, но я слово сказал. Видел я твою дочку, красавица… да у таких родителей иного не может быть, — я улыбался, стараясь убрать неловкость моих обвинений.

Породниться со Скопиными? Да, это, как мне кажется, отличная идея. Или я озвучиваю мысли Ксении? Моя ведьмочка и внушить мне может свое мнение. Но все же логично. Я… мягко сказать, персонаж спорный. Принятый обществом, но все равно могу стать персоной не царской. Надеюсь, что это будет только у историков отдаленного будущего. Годуновы? Это уже хорошо. Речь тут не столько о клановости и землях, а о родословной. Были Годуновы царями, так или иначе, но были. Ну а следующий шаг — породниться с самым знатным боярином. Итого: мой внук более остальных имеет прав на престол, даже, если меня назовут самозванцем.

Сам себя не узнаю. Стратег, блин! Думаю уже на два поколения вперед. Наверное, так и надо во всем.

Глава 10

Глава 10

Полоцк

14 февраля 1609 года

Морозы стояли жуткие. Если январь радовал комфортной и красивой снежной погодой, то с началом февраля птицы замерзали на лету. Поэтому задачи, которые стояли перед Юрием Дмитриевичем Хворостининым были не сложные, а на грани преступного авантюризма.

Чуть ли не треть личного состава вынуждено занималась не своими непосредственными обязанностями, а борьбой за выживаемость. Собирались дрова, разжигались большие костры, возле которых оттаивали воины и сушились бревна для разведения новых источников тепла. Это благо, что при подготовке к походу, командование расщедрилось и выдало стратегический запас: теплые тулупы, сапоги, с мехом внутри, которые шли для командиров, шерстяные портянки, пимы [валенки], хотя последние быстро намокали и их приходилось часто сушить. Так что русское воинство, не переставая жевать лук с чесноком и клюкву, справлялось с морозами… почти. Обморожения все равно случались.

Задачи, которые были поставлены командованием заключались в осуществлении полной блокады шведской группировки войск в Полоцке и его окрестностях. Первым этапом операции было лишение шведов любых поставок, как еды, так и фуража, оружия, дров, одежды. Сразу же, с приходом Хворостинина, у северных соседей отжали их склады в Великих Луках и в Опочке. Шведы как раз собирались сами оставлять свои складские помещения. Видимо, чуяли, что над ними нависает меч. Хотя, все же логично: они заключают мирное соглашение с Речью Посполитой, от чего становятся если не врагами, то предавшими союзниками. А какие это союзники, если предали?

Так что шведы не успели опустошить свои склады и вывезти достаточно немало всякого, в том числе и награбленного в Речи Посполитой. Россия до недавнего времени разрешала шведским войскам бродить по своей территории, так как у союзников не было прямого сообщения со своими, или временно, своими, землями в Полоцке, Витебске и окрестностях. Теперь усиленный псковский гарнизон, как и прибывшее пятнадцатитысячное войско Хворостинина закрывали границу и ставили в весьма неудобное положение шведские войска Якоба Делагарди.

— Боярин наказной воевода! — в дом, где расположился Хворостинин вбежал его посыльный.

Штаб армии, если можно так называть, когда штабов еще не создали, располагался в Великих Луках. Не то, чтобы командующий опасался морозов и отсиживался в тепле, нет, служба была поставлена вахтовым методом и командующий уже дважды выезжал к войскам. Часть войска дежурила на дорогах и у Полоцка, часть отогревалась, чтобы сменить своих сослуживцев. Сложнее приходилось пушкарям, которые безвылазно сидели у Полоцка, так как нужна была вся артиллерия, чтобы у шведов не возникло желания идти на прорыв. А так, вполне хватало восьми тысяч, чтобы сдержать шведов от глупости. Да и куда на прорыв? В польскую Ригу? Или к русскому Пскову?

— Чего врываешься, оглашенный? Али плетей твой горб давно не ведал? — разозлился Хворостинин.

Воевода вообще стал раздражительным в последние месяцы. Смоленский воевода Шеин все-таки вынудил вступить в местнический спор, в котором, даже при посредничестве государя, выиграть не реально. Государь-император не сможет пойти на подлог и принять совершенно не обоснованное местническими книгами решение.

А Шеин, видимо, провоцирует царя разобраться хоть с кем, пусть и с Хворостининым. Юрий Дмитриевич был уверен, что стал разменной фигурой в интригах смоленского воеводы, или, может быть кого еще, кто выступает вместе с Шеином.

Что же получится? Хворостинин проигрывает спор, Шеин с него стребует земли, или серебра, государю, за суд, так же нужно откуп дать и немалый, чтобы не оскорбить… По миру наказной воевода не пойдет, но несколько ослабнет и в богатстве, и в авторитете. А Шеин, повязанный с государем одним делом — разграблением его, Хворостинина, может продвинуться ближе к царю.

А может быть и другой эффект от этого спора. Брат Иван Дмитриевич Хворостинин, служивший воеводой в Астрахани осерчает и чего-нибудь, да вытворит.

— Ну, говори, ужо, коль пришел! — после продолжительной паузы, повелел наказной воевода.

— Так шведы, боярин-воевода, просять переговоров. Тебя приглашають в Полоцк, — сказал вестовой.

— Нет, — то не дело, мне бегать по морозам. Желают говорить, так пусчай и приезжают! Не досуг мне, — Хворостинин демонстративно отвернулся.

Конечно же, дело было не в том, что воевода не хочет ехать в Полоцк по холоду, а в том, чтобы показать, кто именно будет диктовать условия мира.

Через семь дней шведская делегация прибыла в Великие Луки. Недовольная прибыла, с обморожениями конечностей у некоторых воинов. Ну так теплой одежды шведы не дождались, перехватили войска Хворостинина все обозы с ней. Хотя, какая там теплая одежда?.. Шерстяные шведские жаки каппы, или феллтрои [куртки, пальто, сюртуки] не выдерживали морозов. А пальскаппов [шуба] или тулупов, у шведов оказалось не так и много, лишь на один русский полк и хватит.

— Как это понимать, господин воевода? — Делагарди начал разговор с нападок.

— О, ты речешь на русском языке? Добре, — Хворостинин попытался улыбнуться, но получалось лишь кривляние.

Юрий Дмитриевич готовился к встрече, волновался. Это же сейчас он, словно сам государь, должен принимать решения. А брать на себя ответственность Хворостинин не то, чтобы не любил, он обладал другим складом ума и характера. Исполнить все в лучшем виде? Да! Даже принять решение на оперативном или, но редко, на тактическом, уровне мог, но вот так, встречать полновластного представителя шведского короля? Или может? Он кто? В смысле, Хворостинин? Не кто иной, как представитель государя, при этом на своей земле и в своем праве. Так почему бы не действовать исключительно уперто и на тот результат, который ждут? Тогда и переговоры станут проще. Остается только упереться.

— Нет! — отвечал наказной воевода на одно требование. После того, как звучало другое требование, шведский генерал вновь слышал скупое. — Нет!

— Господьин воевода, а иные словы вы иметь? — Делагарди все больше раздражался бескомпромиссностью русского командующего.

Пусть не звучало витиеватых фраз, не плелись словесные лукавые кружева, как это часто бывает при переговорах, но даже шведский генерал признавал, что вот такая тактика Хворостинина на переговорах может оказаться самой действенной. Русский воевода закрывается волей государя и самое страшное для шведов, договариваться все равно придется. Кто-то поджег два склада в Полоцке с дровами. По таким морозам, в ход идут даже лавки и столы, разбирается часть хозяйственных построек. Шведское войско замерзает, того и гляди начнут разбирать деревянные конструкции с крепостных стен. В Нижнем замке уже такое пробовали делать.

— Нет, иные слова не имею! — отвечал Хворостинин и одаривал своего собеседника вполне удающейся теперь улыбкой.

Нервы наказного воевода пришли в норму. Может сыграло свою роль выпитый стакан царской водки, или то, что Юрий Дмитриевич понял — говори всегда «нет» и шведу некуда деваться.

— Так вы есть не желаете нашей сдачи? — спросил Делагарди.

— Нет… — Хворостинин замялся, понимая, что оказался в словестной ловушке от шведского генерала. — Желаю!

— Вот видеть, господьин воевода, вы иметь иные слова! — Делагарди ухмыльнулся, но так, вынуждено, лишь показать, что не сломлен и чуточку, но уколоть русского воеводу.

На самом деле генерал понимал, что он совершил большую ошибку, которую ему не простят. Король может и вникнуть в положение, но шведская знать не преминет упрекнуть Якоба Пунтусса Делагарди в некомпетентности и вредительстве. А что ему остается делать? Сидеть в Полоцке и замерзать, в надежде, что Господь смилостивиться и ниспошлет тепло? А дальше? За зиму припасы будут съедены, уже сейчас приходится сильно урезать рацион питания солдат. Тогда просто сил не будет отражать штурмы. Голодным воин быть не может. Да и не готовы крепости к полноценной обороне, не успели починить прорехи и разрушения в Верхнем замке Полоцка, взяв который, Нижний замок оказывается под плотным огнем артиллерии не только по стенам, но и по помещениям внутри замка.

Нужно было раньше выводить войска, требовать от поляков открыть свои города по Западной Двине, чтобы иметь склады не в России, а на польской территории. Так же наладить логистику через Ригу. Но… политика. Долго шли торги между Речью Посполитой и Швецией, Сигизмунд все-таки попробовал пропихнуть своего сына на шведский трон, чтобы Владислав после смерти Карла, стал править в Стокгольме. Конечно же, Карл IX на это не пошел. После шведская сторона потребовала выплат, якобы за Полоцк, но на самом деле этот город, после всех войн, не стоил стребованных аж миллиона полновесных талеров. Поляки, сами нынче не так чтобы и богачи, опешили и ринулись в дипломатическую атаку, используя те же серебряные талеры, но не на выкуп, а подкуп шведских чиновников. Шведы охотно брали деньги, тут, в Швеции, даже приближенные к королю, если сравнивать с польско-литовскими магнатами, нищеброды.

И вот все эти политические интриги и переговоры не позволили Делагарди вывести войска из Полоцка и приходилось продолжать снабжение своей группировки через условно недружелюбную русскую территорию. Ну и еще один просчет — Делагарди и не думал, что русские станут вести активные боевые, или, скорее осадные, действия. Снега, морозы, ветра — это время сидеть у камина, а, лучше, у добротно протопленной печи, но не воевать. Санитарные потери должны быть у русских невозможно огромными. Так что они сильно удивляли и заставляли завидовать даже шведского генерала.

Не слепой Якоб Пунтусс, видит, как чуть ли не с каждым месяцем русская армия преображается. Тренировки проходили и в гарнизонах Великих Луг и в Опочке, Пскове. Генералу сообщали об этом все офицеры, которые проходили через русские территории. Русские готовили новые тактики ведения боя, нечто, до того не используемое.

— Что вы предлагать? — после часа препираний и не менее двух десятков «нет» от русского воеводы, спросил Делагарди.

Хворостинин обрадовался, чего скрыть не получилось и шведский генерал вымученно ухмыльнулся. Теперь Юрий Дмитриевич может озвучить заученную формулу.

— Ты, генерал, становишься на время пленником. После войны с Польшей, возвернешься в Швецию. Так и с твоим войском. Кормить будут, в разных русских городах станут привлекать на работы по строительству дорог. Коли Швеция не вступит в войну, так и за плату твои воины работать станут, — выложил условия Хворостинин.

— Наше оружие? — раздраженно спросил Делагарди.

— Все вооружение вы оставите! Если Швеция не вступит в войну, то за оружие, как и за коней, шведскому королю будет уплачено честно, как за новое, — прояснил ситуацию Юрий Дмитриевич.

— Это есть произвол и попрание чести! Начнете войну, если я не есть сдаться? — вызверился генерал.

— А ты не кричи, швед! Ты у меня нынче, а не я у тебя. Тут я решаю, кто гость, кто враг! Насколько у тебя дров? А припасов съестных? — повышая голос говорил Хворостинин.

— Хватит нам еды! — продолжал противиться Делагарди.

— Ты не знаешь, что склад с припасами в Полоцке сгорел четыре дни тому? — смущение у наказного воеводы переходило в самолюбование.

Сейчас Хворостинин мстил шведу за то, что Юрий Дмитриевич его опасался, боялся сорвать переговоры, дать слабину или закружиться в водовороте слов и фраз. Нет, позиция Россия непреклонна, а воевода непреклонно о ней вещает в то время, как шведский генерал явно растерян.

— Подлая война! Это уже подлая война! — шипел Делагарди, взявшись за эфес своей шпаги.

Хворостинин подобрался и так же положил правую руку на эфес сабли, пока не предпринимая попыток извлечь клинок из ножен.

— Я прибуду в Полоцк и посмотреть, как дела. После прислать ответ. Но ждать гарантии, бумага, где есть прописаны условия, — сказал Делагарди и, проявляя крайнюю степень невежества, не попрощавшись, вышел из комнаты, где были переговоры.

— Строптивы какой! — ухмыльнулся Хворостинин. — Куды ты денешься?

В Полоцке уже как полгода назад была внедрена группа из трех человек под видом ремесленников. Эти бывшие царские телохранители, действительно, учились на Матвеевских мануфактурах скорняжному и сапожному делу. Ну а шведы привечали хоть каких мастеров. Восьмитысячной армии нужно было постоянно чинить свою одежду и обувь. Пришло время, и склады начали гореть. После все трое законспирированных диверсанта смогли покинуть город.

Через десять дней, когда были перехвачены аж четыре группы вестовых от Делагарди, а обученные соколы свалили трех голубей с посланиями, пришли известия и к Хворостинину. Шведы временно, на один год, сдаются, оставляя свое оружие.

*……………*……………*

Бахмут

28 марта 1609 года

Степан Иванович Волынский был доволен своей судьбой. Ранее воевода не самого большого и значимого городка Болхова, теперь он стал большим человеком, боярином, членом Боярской Думы. Вот только, время, чтобы заседать в Думе у него не оставалось, кроме только декабрьского заседания, где были собраны почти все бояре. Ну так на той Думе решались важные вопросы о сложном предстоящем годе.

Даже отметить Рождество Степану Ивановичу было недосуг. Ему государь-император поручил очень важное дело — встречу и сопровождение огромного войска кочевников. Шли почти двадцать пять тысяч степняков из башкир, калмыков и Богу одному только известно, кого именно еще. Вот и союзники же, даже не так, а подданные государя-императора, а все войска, что есть у России на юге напряглись и изготовились к драке. Возможно, у русского человека все еще пробуждается чувство опасности при виде кочевников.

Вместе с тем, мероприятия по предупреждению разбойничьих дел со стороны кочевых союзников, были не лишними. Случаи, где кочевники возжелали похулиганить были. По крайней мере, одна армянская деревня была полностью разорена. Один из калмыцких родов решил, что ему незачем идти непонятно куда далеко, а достаточно разорить и полонить большую и не бедную деревню.

Отряды Телятевского, который должен был сопровождать степняков до Бахмута, среагировали на вероломство калмыцкого рода запоздало, но все же удалось настичь людоловов. Плетущиеся люди сильно замедляют ход. Калмыцкий отряд в три сотни человек был вырезан под чистую. Ни одного живым не оставили.

Такой сюжет вызвал неоднозначную реакцию в стане башкирских и калмыцких вождей. С одной стороны, кочевники прониклись. Многие до того считали, что русские слабы духом, хоть и имеют неплохих коней и оружие. Они призваны быть рабами для славных воинов Степи. Так внушали молодым воинам старики, а старикам говорили о том духи давно умерших славных воинов. А тут русские, будучи в меньшинстве, режут, как баранов провинившийся отряд степняков. Уважение!

Но было и иное — солидарность со своими сородичами. Ведь не менее половины всех калмыков, ну и чуть меньшей части башкиров, были и сами не прочь пограбить русские селенья. Вот только вели кочевников по местам, где нет незащищенных поселений. Тут или крепостицы, либо крупные крепости. Только недавно пришли армяне на земли, юго- восточнее Астрахани.

Так что пришлось срочно собирать в Астрахани совет всех вождей, ну и объяснять, что, да как. Причем в третий раз говорить о недопущении грабежей. Вожди частью поспорили, но после подтвердили свои намерения. Особенно воздействовал тот факт, что при еще одном грабеже, тот род, чьи воины не удержаться от преступления, будет обязан выплатить виру русскому государю-императору, а также выдать не менее десяти аманатов-заложников. Это род, а те, кто совершит грабеж, будут убиты. Решительные лица Телятевского, астраханского воеводы Ивана Дмитриевича Хворостинина и командира армянского стрелецкого полка Саргеса Милкояна, еще больше убеждали степняков, что соглашения нужно выполнять в полном объеме.

Тем более, что свою часть уговоренного, русские военные чиновники сделали, насколько только могли. Со всех мест, даже из Казани и Нижнего Новгорода, к Астрахани, а оттуда, по пути следования степного войска, шло продовольствие и фураж. При этом учитывались религиозные предпочтения, так что ни одна свинья не пострадала, а вот баранов пришлось закупать много.

Степняки шли, словно на прогулке. Их кормят, обеспечивают фуражом, погода благоприятная, так чего не прогуляться? Тем более, что государь обещал и оплату, если, вдруг, так станется, что воины Степи останутся без трофеев.

Вот и Степан Иванович Волынский перенимал эстафету у Андрея Андреевича Телятевского. Тут, в Бахмуте все было готово к встречи союзных степняков. Пять тысяч стрелецко-казацкого войска, да еще прибыл армянский полк нового строя в более чем тысячу воинов, семь тысяч донских и две тысячи терских казаков под общим командованием Ивана Мартыновича Заруцкого — это большая, огромная сила, особенно с восьмьюдесятью четырьмя пушками. Пушкарский Приказ в последнее время льет много пушек. Ну а то, что прошлым летом прибыл в Астрахань большой караван с селитрой от персов и государь все и без остатка приказал купить, позволило сделать немало пороха, который и остался на южных русских украинах.

— Мои казаки заприметили много крымцев… два войска татарвы на северо-запад от Перекопа. Там есть и турки, — ошарашил всех собравшихся на Совет наказной воевода Заруцкий.

— Не спутали ли чего? — недоверчиво спросил Андрей Андреевич Телятевский.

Большой отряд дворянской конницы Телятевского уже завтра должен был отправиться обратно к Волге, чтобы встать на оборону прибывающих соледобытчиков от Строгоновых к Баскунчаку. Да, ногайский мурза, что обитает рядом с солеными озерами, обещал, что рабочим ничего не будет угрожать. Но есть ли полное доверие к ногайцам, тем более, что часть воинов оставшихся лояльных России ногайских мурз отправляют свои отряды в общее войско на войну с Польшей. Так что Андрей Андреевич уже был весь в мыслях об устройстве земляных крепостей у соленых озерах, а тут новые вводные.

— Не спутали, — строго припечатал Заруцкий.

Телятевский переглянулся со Степаном Ивановичем Волынским. Они оба были на Боярской Думе, когда, кроме многих прочих, государь говорил об выгодной для России обстановке в Крымском ханстве. То, что в Крыму будет гражданская война между ханом Тохтамышем, сильно обозленным за убийство своего брата и калги Сефира, и Селяметом, оговаривалось. Вступающая в силу наложница султана Кесем смогла убедить османского правителя поставить на Селямета, ну а Тохтамыш решил побороться за свою власть и жизнь.

Теперь, когда стало известно о двух крымских войсках, скорее всего, изготовлявшихся к битве, появляется очень серьезное окно возможностей. Напрашивался главный вариант развития событий: крымцы бьются, а русские добивают победителя.

— Что? — от Заруцкого не прошли мимо переглядывания бояр. — Говорите и мне!

Атаман говорил жестко, он вскипал. Давно уже не ластился с любимой женой, почитай два месяца. Ну а другие девицы стали неинтересны. А тут еще давило на атамана, что он ведомый в семье и жена знатная, а он… Так что, становившийся покладистым и рассудительным, Заруцкий вновь ощущал последствия давления на разум разгоряченной казацкой крови.

— Охолони, атаман! — жестко ответил Андрей Андреевич Телятевский. — Ты казак лихой и буйный, потому и не хотели тебе говорить…

— Так что ж я в неведении томиться буду? Мои казаки по Степи бегают, да вести собирают, уже и некоторые головы сложили в стычках с крымскими разъездами, а вы решили не говорить что-то? — Заруцкий встал и даже положил руку на эфес сабли.

— Охолони, говорю! — жестко припечатал Телятевский, так же вставая, следом за ним поднялись и Волынский с полковником Саргесом Милкояном. — Нынче расскажу, но прыть свою охлоди!

Чинно, с видом победителя, Заруцкий сел на лавку и жестом руки, ерничая, издевательски, предложил сделать тоже самое и другим членам Совета.

— И как с тобой таким достойная женщина уживается? — проворчал Волынский.

— На тебе показывать, как мы уживаемся, не стану, ликом не вышел! — Заруцкий засмеялся.

Такие слова можно было счесть и за оскорбление, но в общении с казаками позволялось немного, но больше допустимого в разговоре, например, со шляхтичем. Ну а Волынский, как и Телятевский по долгу службы, вынуждены подстраиваться под манеру общения. Поэтому хохотали все, разряжая обстановку.

— Ну так что? — отсмеявшись, спросил Заруцкий.

Волынский с Телятевским и рассказали о том, что знали о крымских делах. Упомянули они и о том, что государь-император размышлял, как более выгодно использовать обстановку в Крыму. Звучали предложения даже заключить с Тохтамышем мирное соглашение и оказать военную помощь. Но хан, напротив, запросил не помощь, а выполнение неких обязательств Москвой, как вассалом, ну и выплатить все поминки за два года и еще за три года вперед. Россия была поставлено в неловкое положение. Да, хотелось оказать помощь, но любые поставки в Крым — это репутационные издержки. Какая Россия империя, если платит дань ханству? Правда, там что-то сладилось, но без участия Телятевского и Волынского, а больше по ведомству Захария Ляпунова.

— Посчитали, что я поведу своих казаков в битву с крымцами? — спросил Заруцкий. — Так я и думаю так поступить. Али иное решение видите?

— Не вмешиваться. Пусть собаки грызутся, у нас свои дела! — высказался Телятевский.

При этом Андрей Андреевич произнес свои слова неуверенно. Ему так же больше всего хотелось пощипать крымцев. Ведь может так статься, что, разбив большое количество крымских воинов, крымцы забудут дорогу на русские украины, хотя бы на десять лет. А там уже и новая засечная черта будет во всю работать. Да и казаки планировали совершать лихие набеги на крымские города в будущем. И, чем меньше в Крыме будет воинов, тем больше шансов на успех любого военного мероприятия против наследников Великой Орды.

— Правильно, что не рассказывали. Не знал бы, таки был уверен, что вы люди смелые, — Заруцкий продолжал провоцировать воевод.

— А не пошел бы ты, Иван Мартынович, к лешему. Уводи своих казаков, не нужна твоя помощь, сказал Телятевский, зло и с прищуром смотря на Заруцкого.

— Прости, Андрей Андреевич, не ведаю, что со мной. Жонка, сын, — сие не привычно. Они там, а я здесь. Еще бы в чистом поле, да с саблей наголо, ворога бороть, да, нет, — сижу здесь, сплю да чревоугодничаю. Скоро бражничать буду, — повинился Заруцкий.

— А что, Андрей Андреевич, может, и ударить по супостату, — решил высказаться Волынский. — Не быть нам никогда в союзе с крымцами.

— Думаете, я не хочу ударить по крымцам? Токмо сие вопрос державный. Коли турка там есть, то не след встревать. Мы не можем воевать нынче еще и с османами. Впрочем, — Телятевский посмотрел на Волынского. — Степан Иванович, тут тебе решать, я степняков привел, свое государево дело сладил.

Со скамьи приподнялся Саргис Мелкоян.

— Где увижу турку, бить его стану, грызть зубами его буду. Мне турка семью убил, — решительным взглядом армянина проникся даже Зарутский.

Наступила пуза, что и как делать было не особо понятно, хотя у Волынского появились взгляды на этот счет. У него под рукой просто невероятное количество степняков, не мало казаков, а после, если возникнет на это необходимость, всегда можно сказать, что это неуправляемые степняки сами решили напасть, а мы, официальные власти, приносим, значит, наш «пардон».

— Собирайте Военный Совет с командирами воинов степи! — принял решение Волынский.

*……………*……………*

— Сын собаки! Он решился выставить моих же воинов против меня! — сокрушался Селямет. — Мальчишка! С кем воевать собрался?

— И все же у Тохтамыша собралось немало воинов, — в отличие от крымца Селямета, османский чорбаджи [полковник] говорил спокойно, с ленцой.

Юнус Челык был единственным, кого смог, или захотел, выделить в помощь Селямету падишах и османский султан Ахмед. Уже вернулось часть османского войска из Анатолии, где окончательно покорены, либо замирены, восставшие племена и чернь. Блистательная Порта могла бы выделить значительно больше войск, чем один полк янычар и пятнадцать пушек. Таким жестом султан лишь подчеркивал, какую именно сторону он окончательно принял, и, что видит крымским ханом только Селямета. Хотя после засады на крымскую делегацию, которая возглавлялась калгой Сефедом, и направлялась на поклон к султану, никаких недомолвок больше не существовало.

Султан Ахмед посчитал, что только его слово и выделение лишь полка столичных янычар, упразднит любое желание противиться воли великого падишаха. Оказалось, что и великие султаны ошибаются. Впрочем, в последнее время, делают это все чаще.

— Отчего ты, Юсуф, пребываешь в таком спокойствии? — спросил Селямед.

— Оттого, что мы обязательно победим, — лениво отвечал османский офицер.

— Хм! Победа будет за мной, но сколько воинов я потеряю? И сколько татарских воинов сейчас стоят против меня? Ханство ослабнет и не сможет быть важным союзником великого султана, — сказал Селямет, хотя подумал немного иначе.

Селямет собирался быть в фарватере османской политики и имел острое желание сильно пощипать Московию. До Константинополя дошли слухи, что русский царь не против создать новую антитурецкую коалицию. Еще три года назад, подобные политические потуги московитов, вызвали бы иронию и улыбку, но в свете последних событий задумываются и в Константинополе.

Откуда вдруг Россия смогла собрать орду кочевников и вести ее на Польшу? Причем, если бы не было уверенности, что Орда идет именно на Речь Посполитую, то султану пришлось изменить свою политику и, возможно, тихо отравить Селямета, чтобы оказать поддержку уже Тохтамышу в отражении нашествия кочевников. Как же это необычно может выглядеть и звучать, когда степная Орда может пойти войной на наследников Великой Орды. Но что-то в последнее время многое меняется.

Те, кто вершит османскую политику от имени султана, возблагодарили Аллаха за то, что он не наделил польскую шляхту дальновидностью и смирением. Сейчас такой момент, что из-за внутренней распри в Крыму, русские, вероятно, не без помощи персидского шаха Аббаса, рискнули бы подойти к Перекопу, а, может, и дальше. Говорить о развитии турецких крепостей в регионе в таких условиях сложно. Но, русские идут биться к полякам, а султан улыбается, когда его враги грызут горло друг другу. В то, что Россия способна была стать врагом Османской Империи, уже мало, кто сомневался.

— Скажи, Юсуф, как перед Аллахом, скажи! Тебе же приятна ситуация, когда крымские татары воюют друг с другом? Теперь султан пришлет янычар в крепости из-за ослабления Крыма? — спрашивал Селямет, и без того зная правильные ответы на поставленные вопросы.

— У нас общий правитель, он один и никто иной — это великий господин, — решительно, с огнем в глазах, возможно, фанатичным, говорил командир янычар. — Мы все его слуги.

Юнус Челык должен был иметь имя Бранко Илич. По крайней мере, при рождении именно именем Бранко, был назван мальчик из сербской семьи. И Юсуф прекрасно знает, что он где-то оттуда, из славянского племени, что, вероятно, был крещен при рождении в православие, но он люто ненавидит иноверцев-гяуров и воспитан так, что до последнего вздоха, даже если руки отрубят, то будет кусать, но никогда не сдастся. В это время еще были славные янычары, хотя при вступлении султана Ахмета на трон, казалось, что верные воины, даже бунтовали.

На следующий день два войска стояли друг напротив друга северо-западне крепости Перекоп. Тохтамыш смог поднять восемнадцать тысяч воинов. Хотя в Крыму и Причерноморье сейчас было, может, и все семьдесят тысяч набрать.

В гражданской войне, при любой смуте, большинство людей занимает выжидательную позицию. Кто будет побеждать, к тому и примыкают. А стоит потерпеть одно поражение, так начинается отток вооруженных людей и денежных кошелей в противоположный лагерь.

В Крыму выжидали, кто победит. Многие беи не прислали своих воинов. Согласившиеся на вассалитет от Крыма, Кабарда, где были родственники Тохтамыша, прислали лишь три сотни воинов, что, с учетом обстоятельств, выглядело никчемно. Но, у Тохтамыша даже при поражении оставались шансы. Он приказал проверить на лояльность гарнизон крепости Перекоп, дополнительно укрепить эту твердыню, увеличить количество воинов и убрать всех османов оттуда. Русские прислали десять пушек, якобы не в счет поминок, а в качестве уплаты за то, что крымские отряды не будут ходить к Бахмуту и разорять окрестности и обозы. В другой обстановке Тохтамыш на такое бы не пошел. Ему было важно, чтобы унизить Москву, как следствие — возвеличить себя.

Сражение начали те самые триста кабардинцев. Зря Тохтамыш, узнав лишь о численности, ругал предателей-вассалов. К крымскому хану прибыли отличные воины на лучших, выносливых конях, с великолепными луками, пиками и саблями, а командиры имели в седле даже пистоли. Подобное снаряжение трехсот воинов — это стоимость экипировки более тысячи среднестатистических крымских воинов.

Лихая атака кабардинцев оказалась для войск Селямета неожиданной. Она началась рано утром, с рассветом, тогда воины мятежника Селямета растерялись и подумали, что на них напали основные силы того, кто занимает, по их мнению, ханский престол не по праву. Началась суета, позволившая кабардинцам изрядно обагрить свое оружие кровью правоверных.

Личная гвардия Селямета первая организовалась, но не пошла в лобовую атаку, а, определив пути отхода кабардинцев, и, послав быстрые разъезды в сторону войск Тохтамыша, чтобы предупредить в случае атаки основного воинства, просто стали ждать, когда кабардинцы, выполнив свою миссию, станут отходить. При этом воины Кабарды и не собирались ввязываться в ожесточенное сражение, и только заприметив объединение крымских отрядов, поспешили прочь.

Пики кабардинцев были сломаны о тела крымцев, лучники отложили луки, пистолеты разряжены. Не ждали северокавказские воины, что их ожидают одни из самых профессиональных воинов Селямета. Уйти удалось лишь десятой части из всех кабардинских героев.

Разозленные, решительные, желающие жестко покарать за свою растерянность и первую кровь, передовые отряды войска Селямета, двинулись в атаку. Остальное войско, которое не попало под удар кабардинцев, заразилось решительностью своих собратьев, и так же пошли вперед.

Кровь пролита. Путей решения конфликта миром, боле не существует. Теперь крымские воины, мало отличимые друг от друга, будут сражаться с остервенением, не задумываясь о том, что здесь и сейчас они кратно уменьшают мощь своего государства.

Еще не так давно крымские кони резвились на улицах Москвы, крушили лавки на Варварке, поджигали кузни на Неглинной, гарцуя и выкрикивая оскорбления закрывшимся в Кремле стрельцам и части боярства. Теперь же только глупый хан сможет надеяться на то, что ему удастся пройти к Туле и Кашире, не говоря о том, чтобы вновь спалить Москву.

* * *

Иван Мартынович Заруцкий нервничал, атаман не знал, что с ним происходит. И не было рядом психолога, который смог бы объяснить всю ту гамму чувств и эмоций, которую чувствовал вольный казак с безумно храбрым сердцем и с отсутствием чинопочитания. Мудрый священник мог бы понять и объяснить казаку, но слишком давно не исповедовался атаман.

В Заруцком боролись две стихии: любящий муж и буйный казацкий атаман. Побеждала первая ипостась. Особенно после того, как два дня тому пришло письмо от любимой жены Софии. Женщина, которая в предыдущем браке с нелюбимым мужчиной, либо долго не могла забеременеть, либо дети умирали, нынче вновь беременна. А еще давлело то, что пришлось взять фамилию жены. Второй, но все равно. И она выше по положению, а так в семье не должно быть.

Так что Заруцкий хотел забыть все свои эмоции в жесткой рубке с супостатом.

Нервное ожидание вестей, наконец, закончилось прибытием трех кассимовских татар. Атаман не знал, что это именно те татары, которые смогли подранить крымского хана, и весьма поднаторели в слежке и разведке в степи.

— Ну, что там? — нетерпеливо спросил Иван Мартынович.

Тон и интонации атамана не произвели на разведчиков сколь-нибудь сильное впечатление. Однако, об изменениях ситуации следовало срочно доложить, и не только Заруцкому, стоявшему передовым полком, но и Степану Ивановичу Волынскому, который взял на себя признанное вождями право отдать приказ степнякам на выдвижение.

Войско русского государя-императора и его вассалов заняло позиции в четырех часах от предполагаемого места сражения, сильно при этом рискуя тем, что при подходе к месту разворачивающихся событий, кони будут сильно уставшими и способными, в лучшем случае, на одну лихую атаку. Однако, нужно было найти золотую середину между вероятностью обнаружения и возможностью поучаствовать в сражении.

Заруцкий, на рысях, выдвинулся со своими казаками вперед, сильно опережая основное войско. Его задачей была атака с тыла войска Тохтамыша. Степняки же должны были атаковать войско Селямета.

— Быстрее! Быстрее! — подгонял Заруцкий своего коня, который большую часть пути до места сражения оставался заводным.

Атаман боялся, что не успеет, что кто-то из претендентов на крымский престол победит. И тогда можно получить вместо хаоса и неразберихи у крымчаков, организованный отпор и кровавое сражение. И пусть Заруцкий хотел драки, он еще больше, чем когда-либо, желал выжить. Так выжить, чтобы слава о нем в веках жила.

Хлипкий заслон перед обозом, казаки как будто не заметили. Но не ждал Тохтамыш удара в спину. Хотя ему доложили, что какие-то силы степняков, явно не крымцев, уже потому, что мелькают русские стяги, расположились в пяти-шести часах от места сражения. Крымский хан поставил все на сражение и уже не мог ничего предпринять, кроме, как биться с Селяметом до последнего.

Тохтамыш проигрывал эту битву. Часть его отрядов уже бежала. Верные воины сейчас совершали безумно смелую и отчаянную контратаку и нарвались на пушечные выстрелы османских орудий. Так что молодой человек, прямо сейчас терявший свое ханство, безмолвно взирал на то, как его личная охрана, в вооружение и выучку которой, Тохтамыш вкладывал большие средства, с лихвой отрабатывает потраченное серебро.

Заруцкий увидел скопление хорошо вооруженных крымских воинов. Это стало для атамана, словно красная тряпка для быка. Он шел сюда, чтобы захватить в плен собаку крымского хана. Атаман хотел, чтобы о нем больше говорили ни как о муже знатной княжны с большим богатством, а как о том воине, который пленил самого хана. С его именем на устах казачата будут играть в свои игры, а в Москве, еще помнящей разорение от крымских набегов, станут славить великого воина.

И все это пронеслось в голове Ивана Мартыновича Заруцкого лишь за мгновение, а потом он влетел в скопление воинов, которые до того сами начинали разгон для атаки.

Сабля в правой руке, рука вытянута вперед и успела немного замлеть. Стрела ударяется в кольца кольчуги, ниспадающей из-под шелома. Боли Заруцкий не ощущает, адреналин начинает замещать любые болезненные ощущения. Только вперед. Короткий замах вправо, замах влево — рука крымского воина падает под копыта казацких коней. Открытая шея у противника, укол и подрезание горла. Что-то бьет в плечо, но нет времени подумать об этом, так как впереди еще много противников.

К атаману устремляется множество крымских воинов, стекающихся к хану, но Заруцкий этого не замечает, он на острие казацкой атаки. Дорогу крымцам, желающим срубить наглого гяура, преграждают верные Ивану казаки. Православные воины часто просто ставят своих коней поперек, создавая коридор для своего атамана. И лишь хорошие брони позволяют станичникам не умереть в ту же секунду, а продлить свою жизнь на бесконечные пять-семь секунд. Но благодаря этой жертве в узкую горловину, сразу за атаманом, устремляются новые десятки воинов. И динамика атаки, пусть и замедлилась, но еще не выдохлась.

Атаман плохо видел, по его глазам стекала кровь. Он не думал о том, чья это кровь, вероятнее всего, не чужая. Но цель уже была впереди. Молодой парень в богатом доспехе на великолепном коне был всего в метрах двадцати и были бы не разряжены пистоли, то Иван Мартынович, не позволил себе промах. За спиной же шла ожесточенная драка. Крымцы стремились сомкнуть свои ряды и у них это получалось.

* * *

Тохтамыш ничего не предпринимал. Он проиграл еще до того, как в сражение вступила третья сила. Молодой мужчина не был трусом, он лишь растерялся, не понимал, что делать. Нужно бежать, Перекоп ждет, там спасение. Вот только со всех сторон теперь кипел бой. Где-то солнце тускло светило, заслоняемое взаимным дождем из стрел. Порой, пущенные стрелы встречались в полете, столь плотным был взаимный обстрел.

Контратака войск, подконтрольных Тохтамышу, захлебнулась, но кое-что успела сделать, и теперь противнику, этому ненавистному Селямету, приходилось проводить перегруппировку своих отрядов, чтобы вновь собрать их в кулак и ударить.

То, что казаки прибыли с тыла, стало неожиданным. Тохтамыш сперва был уверен, что это Селямет купил запорожских воинов и вступил с ними в сговор. Не было стягов, подтверждающих присутствие российских войск, а казаки часто были сами себе на уме. Лишь позже, когда было видно вооружение и брони казаков, хан подумал, что московиты всех переиграли и сейчас будет разгром всех и его и Селямета. Последнему обстоятельству Тохтамыш порадовался, но все равно очень не хотелось умирать.

То, как атаковала казацкая конница, было необычным. Создавалось впечатление, что казаки пришли не за добычей, а чтобы за что-то покарать, слишком злые они были. Но больших набегов ни в русские украины, ни в польские, за последний год не было, а русским, так и вовсе позволили начать окапываться в Диком Поле. Тогда почему такое остервенение, от чего казацкий предводитель стремится умереть?

— Если бы за меня вот так умирали, я был победителем всегда и везде, — сказал Тохтамыш, наблюдая, как одни казаки жертвовали собой ради того, чтобы атака не захлебнулась и атаман продолжал пробиваться вперед.

— Великий хан, янычары обстреляли наших воинов и начали свою атаку. Долго сдерживать натиск воины не смогут, — сообщил Тохтамышу один из его верных командиров.

— Мансур, сделай так, чтобы вот этого казака, — Тохтамыш указал рукой на смотрящего прямо на него Заруцкого. — Окружили, но не убили. И прикажи нашим воинам обороняться, но не атаковать казаков.

Лошадь атамана Заруцкого еле держалась. Не менее изнуренный вид был и у атамана. Кипел бой, и основная часть казачества была только на подходе. Тохтамыш поднял руку вверх, для того, чтобы атаман точно его увидел, не прошел без внимания казака и тот факт, что хан бросил свое оружие.

— Ты говоришь на моем языке? — выкрикнул Тохтамыш, обращаясь к Заруцкому.

— Нет, — отвечал хану хриплый голос уставшего человека.

Знания Заруцкого наречия, на котором общаются в Крыму, возможно, и позволили бы худо-бедно изъясниться, если бы речь шла только о сдаче в плен, но атаман был настолько уставшим и эмоционально выжатым, еще и раненный в плечо, что не нашел в себе силы объяснить хану степень изученности языка.

В окружении Тохтамыша были опытные воины, которые не раз ходили за ясырем и в Московию, и в Польшу. Один из них и предложил свои услуги в качестве переводчика.

— Ти, вилей хватит бится. Мой хан вилей воинам не бить гяур, — коверкая русские слова, с нотками пренебрежения, командир отряда крымцев перевел Заруцкому.

Отяжеленная рука атамана, чуть трясясь, медленно поднялась вверх. Казаки видели своего предводителя, и многие из них поняли, что происходит, и попробовали выйти из схватки. Одновременно прозвучал приказ остановиться и защитникам хана Тохтамыша. Однако, не все в порыве боя смогли увидеть или услышать своих командиров, и еще с десяток секунд очаги сражения просуществовали, унеся жизни почти двум десяткам казаков и шестнадцати крымцев. Войска вошли в клинч, и командирам было сложно докричаться и вразумить своих бойцов.

— Что ты хочешь? — вымученно спросил Заруцкий, чуть не свалившийся из седла, но возле атамана уже стояли десять его ближников, двое и которых подперли плечами предводителя казаков, не позволяя ему свалиться с коня.

— Сопроводя хана к Перекоп. Ти буде богат, много золот, — сообщил ханские условиям крымский военачальник.

— Только в Москву сопроводить могу, — зло ответил Заруцкий

Атаман, конечно, был падок на деньги, однако нынче ему важнее была казацкая слава великого воина. Он станет по своему положение вровень жене, или не быть семейному счастью. Государь справедлив, он введет казака в Боярскую Думу, ну или, хотя бы одарит чем существенным.

Наступила пауза. Тохтамыш видел, как и все его воины, что казаков стало слишком много. Против менее, чем шести сотен, пусть и лучших крымских воинов, сейчас распекалась лава более, чем в пять тысяч казаков. И это были не лапотники, сражающиеся в нижней рубахе со ржавым топором, а воины в тигеляях, кольчугах, бахтерцах. Было среди них и много лучников, которые ждали только отмашки своего атамана.

— Кто мой хан, коли поеде? — спросил крымский военачальник и зло, пренебрежительно, посмотрел на своего хана, или уже не своего.

Заруцкий задумался. В это время ему на ухо прошептали, что нужно срочно на что-то соглашаться, иначе придется вступать в бой с поддерживающими Тохтамыша отрядами. Даже не отступающими, а уже бегущими. А после подоспеют и татары Селямета, так можно и в ловушку угодить.

— Слово мое, что до Москвы ты, великий хан, — гость. И никто обиды не учинит, но перед волей государя я слаб, ибо слуга государев. Что в Москве скажет Димитрий Иоаннович, то и будет. Не теряй времени, хан! Иначе защитить тебя не смогу, — сказал Заруцкий, и из него будто стержень вынули.

Атаману подвели свежего коня и помогли перебраться, а другой казак за уздцы стал уводить коня Заруцкого. Когда Тохтамыш согласился ехать в Москву. У него созрел план, по которому за то, что крымский хан освободит Московию от дани и вассальной зависимости, царь даст войско и Тохтамыш еще собственноручно отрубит головы предавшим его беям. Молодой хан цеплялся за жизнь, при этом она неразрывно была связана с престолом в Бахчисарае. Он проиграл Селямету, но и дядюшка изрядно потрепан. Русский царь даст ему степняков, стрельцов и пушки, а он… Тохтамыш верил, что русские не потребуют никаких вассальных клятв, может, золото только, оно нужно всем гяурам, а его Тохтамыш найдет в закромах казненных беев. Тем и откупиться от московского царя.

Когда Тохтамыш, не считая шести тысяч казаков, в сопровождении меньше, чем пятидесяти своих бойцов, остальные предпочли уйти в Крым, или по поручению хана отправились в Бахчисарай, удалялся, бесформенная лавина, которой не было конца и края, с улюлюканьем и гугуканьем обрушилась на, уже празднующие победу, войска Селямета. Уставшие крымские воины не смогли оказать действенного сопротивления. У некоторых кони отказывались идти в бой от усталости. Профессиональное сопротивление оказали янычары, которые смогли не только выстоять при атаке, но и контратаковать под прикрытием своей артиллерии. Ни башкирам, ни калмыкам умирать не хотелось, а добычи они очень желали. Потому у янычар, после первой атаки, стали уходить стороной, устраивая загонную атаку на крымских воинов.

Но вот за степняками вышла тысяча армянских стрельцов. Полковник Мелкоян не видел никого, только турку, а еще перед глазами были изуродованные тела матери, жены, брата и двух сыновей. У янычар не было шансов, их шли убивать те, кто годами жил лишь мечтами о мести. А тут еще пушки нужно развернуть, огромные, неповоротливые пушки. Янычары были обречены.

Селямету доложили, что Тохтамыш бежал с гяурами и что он послал всего сотню воинов, чтобы вывезли из Бахчисарая казну и гарем. Селямет поспешил перехватить воинов своего племянника. На третий день пути усиленный разъезд из Перекопа, остававшийся верным Тохтамышу, не оставил свидетелей полного уничтожения Селямета и его окружения. Со страха, что политическая ситуация изменится и они сейчас убили кого-то важного, воины добили и раненых, ну а в крепости сказали, что трофеи от какого-то отряда, который сразу атаковал, не представившись

Крым остался без хозяина и лишь только в турецкой крепости Буджак предавался молитвам Михмед Герай, вдруг, ставший главным претендентом на ханский престол.

Глава 11

Глава 11

Москва

8 марта 1609 года

Сегодня Международный женский день. Праздник, отмечающийся во всем мире… к сожалению, не во всем мире, но в моем мирке, точно. В голове одного пападанца, который все никак не может сжечь окончательно все мосты с прошлым-будущем, все еще не стерлись традиции будущего. Но женский праздник — это такой триггер, который не обязательно и сжигать. У русского человека на четыре праздника, как минимум, выделяется слюна и появляется острое желание что-то делать, но отпраздновать. Это Новый Год, 23 февраля, 8 марта и День Победы. Ну не могу я не выпить в такие дни, как и сегодня не мог не подарить что-нибудь этакое жене. Тем более, что нужно создавать тренд «императорская сокровищница».

Над ожерельем, что я захотел подарить Ксении, работали одиннадцать человек, это включая меня. Интернациональная бригада из высококлассных ювелиров и огранщиков трудилась две недели. А почему они не высококлассные, если, к примеру, Иванес Саргинян принимал участие в подготовке драгоценных подарков в султанский гарем, а за изделиями Якова Лейзеровича из Могилева охотились магнаты в Речи Посполитой.

Последний, кстати, вполне обжился в России. Удивительные они люди, евреи, умеют приспособляться к любым условиям и видеть перспективы там, от куда многие убегают. Лейзерович не потерял связи с родственниками из Литвы, что ему, безусловно, помогает в работе.

К сожалению, но часть ремесленников и мастеров, которые были взяты с набегов, убежала обратно, в Литву. Знаю, что уже некоторые из них вновь вернулись, но далеко не все. Зря! Я делаю все, что можно для создания внутреннего рынка и тем самым возможности для реализации своих изделий для многих мастеров. Мануфактуры есть, они появляются и большая половина из них работает вполне прибыльно, но и для мастеров найдутся свои клиенты.

Волей «сверху» я организовал Московскую ярмарку, в этом году должны пройти — есть все условия, что успешно — ярмарки в Нижнем Новгороде и Ярославле. Оптовые рынки создаются в Архангельске и Астрахани. Это для купцов-лентяев. Перс может приехать в ближайший крупный русский город, коим для него является Астрахань, и купить почти все, что можно приобрести в Центральной европейской части России. Дороже — конечно! Но безопасно и гарантировано. Хочешь дешевле — езжай на ярмарки.

Постепенно, но неуклонно, с 1 января, вводятся полновесные рубли, по 25 граммов серебра в каждом, а так же вводились копейки. Тут, арифметически высчитывали, чтобы в ста копейках были те самые 25 граммов белого металла. То есть в монете «50 копеек» было 12,5 граммов, в «20 копеек», соответствующе, а вот пять копеек были из билона [медь, с примесью серебра], копейка и полушка были уже медными.

Реформа сложная, по своей сути. Мы заменяли всякие «новгородские деньга», «московки», систематизируя денежное обращение. В условиях войны начинать такое большое дело опасно, я уже об этом говорил, но после посчитал, что воевать мы можем долго, если не постоянно. Так что, не развиваться из-за этого? Вот только вводить новые деньги стали дозированно, небольшими партиями и с разъяснениями в газете. Печатный двор работал медленно и даже за полгода не смог начеканить монет и на десятую долю нужного. И это при том, что и новгородский печатный двор был перевезен в Москву вместе с мастерами.

Монеты получились…Да плохо, очень плохо! Я видел в будущем, на экскурсии на Печатный двор, станок для чеканки монет, который использовали в начале XIX века. Это тот, что с двумя рельсами и мощным молотом. У меня есть Гаспар Леман — гений гравировки и работы хоть с камнем, стеклом, да и с металлами вполне может. Есть и другие, в том числе и, бывший ранее цесарским, мастер чеканки монет. Но… все равно уродцы. Хотя остальные люди из моего окружения восхищались. А по мне, так не лучше ефимок [талеров]. Правда, и не хуже, что тоже результат. Но хотелось, чтобы монеты, с надписями «рубль Российской Империи» были лучшими, когда двуглавый орел на аверсе не похож на ощипанную курицу, в то время, как мой профиль на реверсе хоть как-то походил на реальность. Только чтобы без выжженной каленым железом бородавки, где сейчас ожег. Мне обещали стараться улучшить монеты, а Василий Петрович Головин не разделял моего скепсиса вовсе, искренне гордясь русскими деньгами. Не видели они монеты, которые можно было бы назвать произведением искусства. Я такие в будущем видел, так что и от сюда скепсис.

Изучил я и вопрос с таможнями. Вместо Приказа Большого прихода я ввел Таможенную избу. Приказ у меня — это министерство, а таможенные службы должны работать под началом человека, ответственного за все финансово-экономическое развитие страны. При этом, получалось, что таможня/мытня — это не что иное, как группа рэкетиров. Им не платили денег из казны, а разрешали «откупы». Упразднять такое кормление вовсе было сложно, на казну свалились бы немалые выплаты чиновникам, которые не факт, что отказались бы от привычной системы работы. Тогда пришлось бы направлять ревизоров, которых от слова «нет», сажать-казнить и тем самым оставаться без хоть каких, но специалистов.

Вместе с тем и оставлять как есть, не хотел. Поэтому приняли с Лукой решение, по которому каждая оформленная бумага с описанием товара и его примерной стоимости — это выплата, а за воеводой оставалось право, по согласованию с Царским Приказом, выплачивать процент от товарооборота сотрудникам таможни, но не более, чем определенная сумма. Определять эти суммы предстояло в конце каждого торгового сезона. Так я надеялся простимулировать и таможенников, но и упразднить серые схемы, где каждый работник таможни устанавливал свои правила прохождения досмотра купцов.

А еще я оставлял лишь Архангельскую и Астраханскую таможни, с перспективой таковой в Орешке, когда возобновиться торговля со Швецией, ну и в Москве центральные координирующие органы. Все потенциальные торговые отношения с Китаем оставлял без всяких мытней. Во-первых, такой торговли почти нет, если только не посредническая через киргизов, ну а во-вторых, хотел создать самые благоприятные условия для торговли с Поднебесной, или с народами, проживающими рядом, теми же маньчжурами, пока с ними не сцепились. Должны же выйти на китайцев, в той истории вышли и сейчас должны. И обкладывать сразу же налогами только зародыш торговли — не продуктивно.

— Государь! — в кабинет, нарочито степенно, явно сдерживая свою бурлящую энергетику, вошел Акинфий. — Государыня прибыла!

Мой помощник первым стал называть Ксению «государыней», обычно все обращались к ней «царица», но теперь перенимают у помощника новый титул. Я не противлюсь. Пусть будет государыней, но можно и короновать ее императрицей, отдельно, в угоду идеологии и пропаганды.

— Пусть подождет! — засуетился я. — Где ожерелье? А цветы?

Все было в соседней комнате с кабинетом и это «все» Акинфий принес уже через минуту. Шикарный букет роз, взращённый в пока одной и маленькой теплице-оранжереи, для начала марта выглядел волшебно.

— Зови! — сказал я, одергивая короткий кафтан.

В кабинет вплыла моя лебедь. Наверное, я любил эту женщину, а еще больше был признателен ей за детей, что она рядом, и больше помогает, чем вредит, за многое спасибо. Как и за то, что женитьба не Ксении чуточку внесла порядка в обоснования моего статуса государя.

— Акинфий! Вон пошел! — выкрикнул я, заметив, что мой помощник с любопытством стал наблюдать, что будет дальше после встречи государя и государыни.

Он знал, что я готовил подарок жене, видимо, хотел увидеть реакцию женщины на сюрприз.

— Государь! — поздоровалась Ксения, а я со злостью посмотрел на удаляющегося Акинфия.

Это Ксенька при посторонних обращалась ко мне так официально. А не было бы помощника, так и обняла и поцеловала. Так что Акинфий, гад, лишил меня поцелуя любимой женщины. Вот не сосватаю ему дочь богатого купца Миронова, будет знать! Хотя, нет, сосватаю, уж больно купец шустрый, да грамотный, быстро оценил возможности торговли и работает и на английском направлении и на персидском, порой перепродавая товары и имея хороший барыш. Акинфий же дворянин и мной обещан подарок к его свадьбе — деньги на обустройство двух мануфактур и усадьба в Москве. Вряд ли, конечно, купчина позариться на такое, как раз серебра у него должно хватать, Миронов нынче, наверняка стотысячник, но на то он и разумный, чтобы через зятя иметь выход на меня. Более того, я становлюсь чуть ли не сватом Ивану Миронову.

Кстати, а не ввести ли градацию для купчин? Миллионников нам в ближайшие десятилетия не видать, да и не нужны они такие, хватит Строгоновых. А вот стотысячники, вполне. Надо вспомнить, как оно было в Российской империи и почему купцу нужно было подтверждать свои торговые обороты. Не для единых же зарисовок перед коллегами это делалось?

— С праздником Весны! — сказал я и протянул изящную малахитовую коробочку, выделки самого Лемана.

А внутри было ожерелье. Красные рубины великолепной огранки, обвитые золотыми цепочками — это было очень красиво и ярко. А стоило!.. Ну да все деньги в семье. Не будет за что купить хлеб, продам. Шучу, конечно!

— Матерь Божья! — восхитилась Ксения.

Женщина посмотрела на меня и глаза ее увлажнились. Сорока! Любимая птичка сорока, столь падкая на яркие блестяшки!

— Нравится? — задал я глупый вопрос, наверное, больше для своего самолюбия.

— Слов нет! — отвечала Ксения, рассматривая бирюзовую шкатулку из малахита.

На малахите настоял я. Сказки Боженова, прочитанные в детстве, не давали спокойствия. Или еще что, но всем рудознатцам еще год назад было доложено, что лучистый минерал зелено-бирюзового цвета будет оценен мной, государем. Привезли, на радость и удивление Лемана немало малахита. Гаспар проявил бурю эмоций по этому поводу. Он всего два раза за свою жизнь работал с малахитом, который в очень малых количествах добывали во Франции под Леоном. Для того, чтобы найти минерал, из которого возможно создать поделку, не одну тонну малахита стоит перебрать. А вот уральский минерал оказался крепким и большим. Или рудознатцы могли выбирать нужные куски, не отягощая себя мелкими и с трещинами осколками.

— А что за праздник такой? Весны? — приходя в себя после первого шока, спросила Ксения. — Новый год наступил седмицу назад.

Да, я пока не поменял празднование Нового года, его отмечают 1 марта. Но я сделаю это, если, конечно не переболею жаждой праздников из прошлой жизни.

— Ты пригожа, природа оживает и наливается красотой. Вот и праздник! — сказал я, хотя распирало выдать историческую справку про феминизм и Клару Цеткин.

Про то, как голые дамочки ходили по площадям и что?.. Уж пусть меня простят женщины, что заразились феминизмом, который я считаю последствием ослабления мужчин, но мужик не родит, он не способен полноценно вырастить ребенка на первых годах его жизни. Природа создала так, так кто мы такие, чтобы переть против нее? Если есть какие отклонения, то это всего отклонения, которые не могут становиться нормой для всего общества.

— А ты зело занятой, муж мой? — лукаво спросила жена.

— До прихода Захария Ляпунова час есть, — ответил я, посматривая на дверь, чтобы быстрее ее закрыть.

Не должны зайти, это запрет, да и Акинфий развернет всех, но не все сознание человека из будущего выветрилось. Потому, чтобы никто не нагрянул и мне не пришлось приказывать точить кол, я закрыл дверь на ключ.

— Час это мало! Такие дары… м-м… три часа благодарить могу, — сказала Ксения, а я чуть не поперхнулся.

Моя жена… проститу?.. Прости Господи! Пусть так, но лишь со мной. И как же хорошо, что я попал в это время, а не, скажем, в галантный XVIII век, где все изменяли друг другу. Такого принять бы не смог.

Час пролетел феерично. Настолько, что я уже собирался дать приказ выкупать красивые камни и привлечь Караваджева к моделированию украшений. Хотелось такие страстные часы периодически повторять. Получалось бы, что царская сокровищница пополняется от неуемной похоти государя. А не так ли это было и в иной реальности?

Что касается художника, то тут вновь были нюансы. Ему без ярких эмоций явно не живется. Подрался, скотина, с одним из моих телохранителей, который сально смотрел на Лукерью. К слову, Матвей, действительно, тоскует по красавице, которая, гадость такая, умеет состроить глазки, пока темпераментный муж отвернется.

Так вот, Михаил, это так нынче зовется бывший ранее Микеланджело, выхватил шпагу и вызвал телохранителя. Когда Матвей отказал бывшему итальянцу, оскорбленный муж стал покалывать шпагой моего человека. Вот Матвей и вступил в бой и… проиграл. Караваджев, мало, что художник, но никогда занятия шпагой не забрасывал, а итальянская школа фехтования весьма неплоха.

Матвей лишился права быть рядом со мной и охранять мое бренное тело. Во-первых, он поддался эмоциям и повелся на провокацию, и второе, — проиграл в схватке художнику. Будет наука остальным, что телохранитель — это не сибарит, который кичится статусом, а работяга и лучший из лучших. И нынче я наблюдаю, как, с удвоенным остервенением, с привлечением итальянских и французских специалистов, учатся мои волкодавы шпажному бою. Периодически и я тренируюсь с ними и начинаю сильно отставать, что бьет по самолюбию, но что закономерно.

Ну а Караваджева так же наказал. Он отправился в Гусь работать на полгода, где должен расписывать тыльную сторону зеркал. Подобного, насколько я знал, еще не было в Венеции, а у нас будет. Бывший итальянец из тех творцов, что пишут картины без эскизов или условных «черновиков», а сразу и основательно. Уверен, что русские зеркала станут еще более дорогими.

Гусь становится суперстекольной столицей мира. По словам однорукого мастера из Венеции Якобелло Баровье, еще год и Гусь перекроет масштабами производств и номенклатурой товаров и знаменитый остров Мурано. Единственно, что не нравилось именитым мастерам, так то, что половину мощностей перекинули на изготовление прозрачного, можно сказать, оконного, стекла. Хотя, нет, не только это не нравится. Недовольство у мастеров вызывает и то, что они уже полтора года работают на склад, лишь изредка стекольная продукция уходит либо на подарки послам, либо в царские палаты.

А все для того, чтобы уже в этом году «взорвать» формирующийся российский рынок, как и английский с голландским. На ярмарках в Нижнем Новгороде, как и в лавках Архангельска и Астрахани этим летом появится товар, который, я почти в этом уверен, станет ассоциироваться к Россией, как ранее стекло с Венецией. Но мы знаем качество и уловки конкурентов, потому будем опережать мурановских мастеров. В Англию, Голландию, да и в Персию, отправятся и стеклянные украшения. Это в Венеции за них руки отрубали, так как их выдавали за драгоценности. Мы же будем сразу говорить, что это стекло. На каждом изделии будет специальный знак в виде герба Российской империи, а на хрустальных украшениях знак «Х». Пусть думают: или это 'Х’русталь, или место, куда мы посылаем всю Европу.

— Я пойду! — отдышавшись сказала Ксения, поправляя одежду.

— Ага! После обеда продолжим! — отвечал я.

— Сточишься так, если часто продолжать! — жена улыбнулась.

— Не сточусь! — рассмеялся я.

Нет, точно буду дарить жене подарки, если она продолжит дарить мне такие эмоции.

— Государь, боярин Захарий Петрович Ляпунов, как двадцать минут ожидает, — сообщил Акинфий, как только Ксения, подхватив в коридоре, словно магнит иголки, своих невест, удалилась.

Вот же, слышал, паразит, как мы тут двадцать минут назад резвились. Тогда кульминация момента случилась. Но правильно делает, если предупреждает, что и Ляпунов слышал ахи-охи. Начхать! Тут, чтобы только Ксения не узнала, она все еще смущается такими неловкостями. Зря! Здоровый секс царской семьи — это даже в государственном масштабе важно и еще одна скрепа державы.

— Государь-император! — войдя в кабинет, Ляпунов поклонился.

За последнее время Захарий стал статным и приобрел немало важности, как напускной, так и реальной. Лицо мужчины стало жестким, а взгляд поменялся. Помню, при первом знакомстве в Туле, когда я был еще царем без царства, Захарий смотрел лихими, озорными, глазами. Такими, как можно увидеть у казаков. Сейчас, нет. Брови чаще всего сдвинуты, смотрит чуть исподлобья, взор проникновенный.

Много на него свалилось. С моими требованиями к специфичной работе Ляпунова, можно удивляться человеку, который, пусть и не без ошибок, но тянет лямку службы, опережающей свое время. Но и я подтянул род Ляпуновых настолько высоко, сколь позволяет современная система, даже чуточку больше. Да и Ляпуновы точно не бедствуют. Землю они получили, вернее получают арендную плату за немалое количество пахотных угодий. Есть у них немало и серебра, имеют свои доли в каретной мастерской.

— Садись, Захарий Петрович! Разговор у нас сложный! — сказал я и, вспомнив то, что именно мы будем обсуждать, растерял хорошее настроение.

— Сам говорил, государь, что нужна победа, а уже как ее достичь… — решительно отвечал Ляпунов, всем своим видом показывая, что его не смущают методы достижения целей.

А меня смущали, но тут выбор: смерти множества моих воинов и торможение на пути достижения цели, или облегчение задачи и сбережение части русских жизней.

— Давай начнем с того, удалось ли доставить в Россию наемников. Знаю, что удалось, но не знаю, как и сколько, — сказал я, а Ляпунов достал книжецу.

Книжецей в России начали называть блокноты. Это я стребовал от Первой Московской гербовой бумажной мануфактуры сшить такие девайсы. Более удобного предмета для современных условий делопроизводства, никакому чиновнику не найти. Если, конечно, этот чиновник хорошо обучен грамоте, но с этим так же боремся не покладая рук. Ляпунов, к слову научился нормально читать, до того по слогам и то еле-еле.

— Англичане помоги, государь, — кратко отвечал Ляпунов.

— Мне важно, чтобы после помощи той, я должен не остался? Не попросят англы за то новых уступок в торговле? — спросил я.

— Нет, на то были уговоры с капитанами, а Джон Мерик лишь испросил описать товары, что купили голанды, — сказал Захарий и посмотрел на меня, ожидая похвалы.

Ляпунов ее, благодарность, получил. До того мы говорили, что нужно на нашем рынке создавать конкуренцию между голландцами и англичанами. Они еще не враги между собой, но конкуренция морских стран нарастала. Так что при их обоюдном стремлении осваивать торговлю с Россией, можно играть свою партию и искать преференций уже для себя. К примеру, чтобы получить свои причалы в Архангельске, голландцам выставили условие заключить для России контракты с их оружейниками. При этом и на покупку ружей и на доставку мастеров. Пусть подмастерьями нас порадуют, но такими, что занимались бы ружьями и пистолями.

— Барон Гумберт добро работает у цесарцев, пишет, что может нанять много пикинеров и мушкетеров, французы могут приехать, но на сколько наемников можем рассчитывать? — спрашивал я.

— Нынче токмо более тысячи прибыли, как начнется навигация в Архангельск, прибудет еще тысяча, но не более. Шведы перекрыли все пути, османы не согласились через юга пропускать, — отвечал Ляпунов.

— Плохо, но хоть что-то, — обронил я.

Выиграть войну за деньги было бы отличным вариантом. В Российской империи еще после прежней войны с Польшей, остались четыре полка наемников, два мушкетерских и два пикенерских. Вот еще прибыли два полка. К нам хотят ехать и потому, что оплата всегда вовремя, ну и выплаты за успешные бои и отдельные подвиги имеются, я повелел не скупиться. Да и видели некоторые наемники, что мы били ляхов, раструбили в Европе о том. А вот те наемники, кого подписали поляки, получали сильно. Но все равно, разведка сообщает, что наемники у ляхов будут в чуть большем количестве, чем у нас.

И есть деньги, которые я готов тратить на то, чтобы умирали нерусские воины, казна уже не так и пуста. И складывается ситуация, когда обе стороны желают: мы нанять, а немецкие и французские отряды, наняться, но Польша и Швеция не пропускают к нам дополнительные силы. При этом, шведы таким образом стали вести себя задолго до того, как их группировку войск в Полоцке временно отправили строить дороги в Нижний Новгород, Ярославль и Рязань.

— Ладно, следующий вопрос, — согласился я с выводами Ляпунова, что в вопросе наемников серьезно изменить ситуацию не получится.

— Шуйский? — спросил Захарий Петрович.

— Он самый, Васька свет Ивашки сын, — согласился я, все более оттягивая самое спорное решение.

— Я уже отправил людей в Стокгольм, — начал докладывать Ляпунов, но был перебит.

— Русских? Не вычислят их? — задал я резонные вопросы.

Чтобы подготовить грамотного резидента разведки в иностранном государстве, кроме, может Литвы, где многие говорят на русском языке и имеют похожие традиции, нужны годы. Мало того, что годы, так и опыт успешных операций, учителя, много чего. Так что не представляю, как, к примеру, агент «Зверь», знакомый мне по операции в Крыму, сможет обжиться в Стокгольме и сблизится с Шуйским и его немногочисленным окружением. Даже в условиях особого желания несостоявшегося русского царя бежать.

— Немцев отправляем. Выбрали из тех, что пришли тебе, государь-император, на выручку, когда ты в Туле был. Учили их твои телохранители… — я вновь перебил Ляпунова.

— Помню таких. А справятся? Не сбегут?

— У всех семьи есть, шесть, из пятнадцати, православие приняли, все подданство тебе подписали. Ну и серебро. За выполненную работу, по пятьсот рублей каждому, — отвечал Ляпунов.

Если бы все пятнадцать человек участвовали, то получалось, что из казны мне, за то, что злейший враг вернется на родину, следует заплатить семь тысяч пятьсот рублей, без учета расходов на организацию. Я готов тратить деньги на тайные организации, но не настолько большие. Через минуту меня успокоили, что участвовать в мероприятии будут только три человека.

Может и не правильно, что я отдал дело подготовки и осуществление сложной операции на откуп Ляпунову, но посчитал это допустимым. Много было разговоров, обсуждений, где я выкладывал свое видение ведомства Ляпунова. Мы разбирали уже осуществленные операции, выискивали ошибки и промахи. Так же анализировалась работа и наших противников, системы организации заговоров и их предупреждение. Я рассказывал про иезуитов, да и прошлое покушение на меня много пролило света на специфику тайной войны. Надеюсь, нет, уже, уверен, что Ляпунов проникся.

Так что пусть пробуют. Тем более, что Шуйский мне не так уж и сильно нужен. Нет, с его покаянием, будет лучше, но и без оного вполне уже система сложилась. Важна даже больше попытка бегства Василия Ивановича из Стокгольма, а мы уже в газете все, как нужно опишем. Что его держат силой, а он повиниться хочет, да меня признает и все в этом духе, что шведы плохие, государь — хороший.

Спросив о некоторых подробностях операции, я перешел к другому вопросу. Самому скользкому и сложному во многих, прежде психологических, аспектов.

— Все готово, государь! — подобравшись, решительно сказал Ляпунов.

— Ты понимаешь, что знать об этом будем только я и ты? — жестко спросил я.

— Я понял. Иных свидетелей уберу, — отвечал мне Ляпунов.

Наступила пауза…

Обычно сложные решения я принимал быстро. В этот раз решиться оказалось трудно, даже мучительно. Дело в том, что задумали мы использовать биологическое оружие против войска противника. Ладно бы, против войска, так заденем многих, так сказать, гражданских.

Черная оспа. Ее подкинуть решили. Для этого уже взяли с Ляпуновым грехи на душу. В Астрахани начиналась эпидемия. То есть, могла случиться, когда были выявлены заболевшие на одном из кораблей, прибывшим из Персии. Заразились таможенники. И вот оттуда была перевезена болезнь, сперва на ладье, после на специальной карете, к Чернигову. Все в сопровождении. В дороге нарочно заражали преступников, чтобы иметь свежие язвы.

Зараженные предметы будут, как бы невзначай, случайно, найдены людьми у городов, где станут собираться польско-литовское войско для удара на Киев. Брошенные повозки обязательно будут осмотрены на предмет добычи. По дорогам, где не могут не пройти вражеские войска, таких «находок» должно быть предостаточно.

Разведка сообщила, что поляки будут наносить два удара. При этом один будет отвлекающим в Смоленском направлении. Да и не удар это будет, а имитация удара. Нет у поляков столько сил, чтобы сидеть под Смоленском и отбиваться от нас в том регионе. А главный удар будет как раз-таки на юге, в сторону Киева и дальше к Воронежу и Белгороду.

Польское командование, а это Константин Острожский младший, решило, что на юге Россия слаба, можно бить и после принуждать к выгодному уже Варшаве миру. Кроме того, шляхта рассчитывает, что сможет затормозить строительство новой русской Засечной черты и тогда нам придется отражать атаки крымцев. По крайней мере, такие выводы делали поляки ранее. Может в связи с замятней между Селяметом и Тохтамыша что-то и должно было измениться в планах польского командования. Но нет, мы фиксируем прибытие все новых отрядов и полков на юге Речи Посполитой.

Так же шляхта опасается, что Запорожские казаки начнут перебегать на русскую сторону и тем самым еще больше усложниться ситуация. Не для кого уже не секрет, что Сагайдачный примеряет гетманскую булаву. Мало ему быть кошевым атаманом. Ну а присутствие большого польско-литовского войска рядом с Сечью вынудит казаков выступить на стороне короля, значительно усиливая наших противников и вбивая клин в только начинающееся потепление в отношениях с запорожцами.

Так что биологическое оружие будет у Збаража, Ровно и главной резиденции Острожских — Остроге.

Эпидемия у врага должна иметь и другие последствия. Уже сейчас наметился сильный отток людей на левый берег Днепра. Неприятно это осознавать, но далеко не все горят желанием войти состав Российской империи. Кто-то тоскует от ограничении Магдебургского права, кто-то имеет важные торговые связи в Речь Посполитой, ну а есть и те, кто просто желчью истекает по непонятным причинам.

Допустить повального бегства нельзя. Деревня без крестьянина, а город без ремесленника — это не деревня и не город, а так, руины былых цивилизаций. Был бы избыток людей в России, так заселили эти края и делов. Но и в центральной европейской части Российской империи нынче земли свободной хватает. Нет сильного миграционного потенциала.

А так, люди побоятся бежать туда, где свирепствует болезнь. Мы немного подкинем слухов по этому поводу, ну и предложим налоговые каникулы. Надеюсь удастся удержать часть людей. Но после нужно подумать, как сюда, к примеру, рязанцев посадить, для противовеса политических центробежных тенденций киевлян.

Вместе с тем, я не думаю, что оспа, вдруг, всех воинов неприятеля скосит. Примерная смертность от этой болезни — 40%. Для вполне себе здоровых и крепких, тренированных воинов, смертность должна быть еще меньше. Но там расчет больше на панику. Посполитое рушение, которое объявлено в Речи Посполитой — это собрание слишком разношерстной публики, пусть по отдельности и мастеров сабельного боя и не меньших мастеров пьянства. Будут те, кто посчитает за лучшее убраться подальше от эпицентра эпидемии. Если воинство и не рассыплется, то сильно потеряет в силе.

Ну и… сложно признаваться, но… наши кочевники. Они же первые будут рыскать по польским территориям, могут и заболеть… И меньше чинить нам проблем в ближайшем будущем. Так как союзники из них пока так себе. Жестоко? А правители из будущего не так думали? Политика — это всегда кровь на руках того, кто хочет что-то изменить. Тот же, кто хочет остаться незапятнанным, провоцирует еще большую кровь в последствии.

— Делайте! — решительно сказал я и показал, тем, что встал, окончание аудиенции.

Пусть уходит, а то передумаю.

*……………*………….*

Исфахан

24 марта 1609 года

Абдаллафиф Аль Дарьюш был сильно удивлен, когда в феврале прибыл вестник от шаха Аббаса с требованием, чтобы он, Аль Дарьюш срочно прибыл в Исфахан с итогами посольства. Сам посол, как было ранее уговорено, собирался отправится на родину не ранее, чем вскроются реки и речные путешествия станут более безопасными.

Абдаллафиф Аль Дарьюш был преисполнен удовлетворением от своей миссии. У посла уже были готовы все отчеты, переведены с русского языка все предложения, получены богатые дары от русского государя. Так что он был готов отправляться к своему повелителю, но ждал только благоприятной погоды.

Дорога оказалась сложной, по крайней мере до Самары. Пришлось идти на санях, после выжидать неделю, чтобы пересесть на корабли. Трижды судна ловили большие дрейфующие льдины на Волге, но все обошлось без серьезных поломок, тем более потерей кораблей. Государь, Димитрий Иоаннович, узнав о необходимости быстро отправляться Абдаллафифу Аль Дарьюшу, повелел своим воеводам сделать все, что только можно, чтобы посольство меньше чувствовало неудобств на своем пути. Посольство неудобства ощутило, но без помощи от царя их было бы сильно больше.

По прибытию в Персию, первым делом, Абдаллафиф Аль Дарьюш встретился с купцами, с которыми имел отношения род Дарьюш. Немало чего посол вез и для собственных нужд. Назначение посла в страну, которая ищет добрососедства — это очень выгодное дело, позволяющее, при использовании своего положения, чуточку поправить дела угасающего рода. Особенно, если посол едет из России.

Оказалось, что в этой стране очень развито ремесло, особенно удивительные вещи делали стекольщики. Была там и удивительного качества необычная мебель, которая должна будет прибыть в Персию позже, купец Мартынов обещал доставить.

И вот они — преференции посольства, когда Абдаллафифу Аль Дарьюшу продали изделия из стекла, которые еще нигде, даже в самой России, не продаются. Уже на перепродаже зеркал, художественных произведений из хрусталя, посол сможет сильно заработать. Конечно, сам он этого делать не будет, но есть же купцы, которые сотрудничают с родом, вот им на реализацию и будут сданы товары.

Очередное удивление испытал Абдаллафиф Аль Дарьюш, когда его, остановившегося в небольшом городке лишь на три дня, чтобы решить насущные вопросы рода, поторопили вестовые из дворца шаха Аббаса. Никогда ранее шах так не спешил с делами. Чтобы попасть к великому, порой, можно было ждать месяцами. Тут же предстояло двигаться без промедления.

Через четыре дня Абдаллафиф Аль Дарьюш уже стоял склонившись в приемном зале своего шаха. Тот факт, что вернувшегося посла принимали в тронной комнате, говорило, что опалы не будет. Напротив, Абдаллафиф Аль Дарьюш может рассчитывать на благосклонность повелителя. И это сильно образовало болезненное сердце пожилого посла.

Аббас не проронил ни одного слова, пока Абдаллафиф Аль Дарьюш исполнял нужные поклоны, молчал правитель и когда в зал стали заносить ларцы и сундуки с дарами от русского царя. Но не смог смолчать шах, когда увидел, что именно ему даровали.

— Мне докладывали, что русские живут не богато, что ткани, которые у нас носят многие, в России могут позволить себе лишь приближенные царя. Но как объяснить все это богатство? У моего… — Аббас замялся, не желая произносить слово «брата».

То, что воцарение Димитрия Иоанновича весьма спорный момент, Аббасу докладывали. Не только посольство собирало информацию о северном партнере. Многое можно услышать даже в Астрахани на улицах и в общении с русскими купцами. И пусть сейчас, в этот момент Димитрий признанный государь, но измениться может многое. И тогда Аббасу будет уроном чести, что он назвал Димитрия «братом». Впрочем, глядя на подарки, зная последние новости, не так уж и претило считать русского царя почти ровней.

— Русские крестьяне живут бедно, но в городах уже не так много нищих. Их рынки малы, в сравнении с нашими базарами, но там есть многое, особенно еда. Воины их так же разные, но я встречал больше в хорошей броне и при добром оружии, — Абдаллафиф Аль Дарьюш замолчал, ожидая вопросов от господина.

Аббас ходил вдоль выставленных сундуков с мехами и поглаживал некоторые шкурки. Русский государь подарил своему коллеге лучших соболей. В Персии сильно ценился мех, несмотря на то, что страна находилась сильно южнее России. Все равно и тут случались холода, особенно по ночам в зимнее время. Ну и мех — это статус.

— А это что? — Аббас взял в руки красивый букет из роз, вырезанный из хрусталя. — Это стекло?

— Хрусталь, повелитель! — ответил Абдаллафиф Аль Дарьюш, но не стал объяснять, что это не горный хрусталь, а тот, который в России научились делать.

— Занятно. Они купили у европейцев зеркала, чтобы мне подарить? И все же у русского царя дела плохи, если он дарит то, чего в его стране нет! — Аббасу сильно хотелось узнать, что в России дела обстоят плохо, наверное, чтобы потешить свое самолюбие.

— Мой повелитель, их делают в России. Там есть мастера из Европы, — отвечал посол.

Шах только хмыкнул. Его ремесленники производить подобное не могут.

— Дары я принимаю. Они достойны, чтобы я передарил их своим женам, — все-таки шах Аббас съязвил в сторону русского царя.

Кидая пренебрежительные взгляды на многочисленные сундуки и ларцы, заполнившие приемный зал, шах направился к своему трону, на который сел и изобразил надменность. Слуги споро стали выносить дары от русского царя. А, после, Аббас махнул рукой, чтобы ушли и все остальные, кроме только посла.

Абдаллафиф Аль Дарьюш напрягся. Такой чести ни он, никто иной, из ныне живущих членов рода, не удостаивался. Звездный час настал для пожилого чиновника. Это тот случай, после которого многие заходят поговорить в Дарьюшем и нанести визит, чтобы выразить свое почтение. Строго все при дворе шаха и разговор наедине — это знак особой благосклонности.

— Скажи мне, сколь много воинов у царя и насколько они хороши! — повелел шах.

— Мой повелитель, — Абдаллафиф Аль Дарьюш поклонился. — Я видел, как учат русские своих воинов. Царь брал меня на учения его стражи. Это войско, достойное турецких янычаров, даже сильнее и организованнее их.

— И сильнее моих воинов? — с ухмылкой спросил Аббас.

— Нет, конечно. Твои воины, повелитель… — посол начал было строить витиеватую фразу, но был перебит шахом.

— У меня есть те, кто скажет о моем величии и сделают это более красиво, чем не то способен ты. Старик, говори только правду! Думаю я, что Россия слишком усиливается. Вот и хочу от тебя услышать, так ли это, — строго говорил Аббас.

— Мой повелитель! Я не знал, как было в России раньше. Многие говорят, что сильно хуже и русские проигрывали свои воины и от голода умирали тысячи подданных царя. Этой зимой, а в России зима суровая, умерло сильно меньше людей, а царские склады полные зерна и другой еды, — Абдаллафиф Аль Дарьюш поклонился.

— Они готовы к войне со своим соседом? — задал очередной вопрос шах.

— Думаю, что готовы. И война уже идет. Русские заняли польскую крепость «Полотаск», много воинов устремились на Запад, более сотни пушек, — вновь поклон от посла.

Такой жест мог означать, что Абдаллафиф Аль Дарьюш ответил на вопрос. Все знали, что Аббас не может долго слушать о подробностях. После шаху прочитают доклады, может еще раз вызовут на разговор, но посол и так немало времени забрал у повелителя, а хотелось бы еще больше.

— Почему ты, посол, молчишь о том, что у русских на юге, у Астрахани появились орды воинов? Тысячи тысяч шли и не было им конца. Не русские это воины, а кочевники, — Аббас повысил голос и посол непроизвольно вжал голову в плечи.

— Но это, мой повелитель, лишь часть их подданных. То воинство было в двадцать пять тысяч степняков, но есть у русских еще много казаков и остатки Ногайской Орды. Они шли в Польшу, но встряли в дела крымского ханства. Сейчас последний хан Тохтамыш уже в Москве в статусе почетного гостя. Его охраняют целым полком, а то сами горожане хотели убить крымского хана, — отвечал Абдаллафиф.

— Вот потому, ты, старик, и не подле меня! — с усмешкой сказал Аббас. — Ты не видишь много, что скрыто или что не очевидно. Вот смотри, как все происходит! У России есть вассалы, которые готовы воевать за интересы Москвы. Они обитают не так, чтобы далеко от нас. И это большая сила, которая может влиять в регионе на наших противников или союзников. Ты говоришь о двадцати пяти тысячах? Это много, очень много, так как есть русская армия, организованная и с пушками. А что с Крымом? Русские сейчас сильно усилились. Если османы не станут укреплять Крым, то царь может и разорить татар.

Аббас не стал дальше объяснять, все равно Абдаллафиф Аль Дарьюшу не быть советником при нем. Но вот постоянное посольство в Москве нужно держать, хотя бы год, а после смотреть на развитие событий.

Шах оценил ход русских с Крымом. Вначале Аббас думал, что это так Аллах благоволит неверным, но отмел эту мысль, как невозможную. А вот то, что сами же русские все рассчитали и собирались ударить в нужный момент сразу по двум противоборствующим сторонам — больше правда. Но такая правда, от которой Аббас стал опасаться русского царя. Очень расчётлив оказывается этот Димитрий. А из этого следует, что он выиграет войну с Польшей…

Следовательно, нужно быстрее требовать с русских обязательств, например в решении проблемы с португальцами. Им нужно только помочь Аббасу артиллерией.

— Я знаю, что русский царь предлагает по Кахетии и Картли. Но не пойду на это. Кахетия под моими интересами, Картли может быть под русскими, но русских войск тут я видеть не желаю, лишь только под стенами крепостей, что португальцы у нас отобрали. Готовь договор! — Аббас пренебрежительно отмахнулся от Абдаллафиф Аль Дарьюша, словно от мухи.

Но посол был доволен, более чем. Полчаса он был наедине с повелителем. Теперь к его роду станут присматриваться и думать, насколько клан Дарьюш стал близок к трону. А договор он подготовит, там только и убрать про войска в грузинских царствах. И сделает это быстро, так как нельзя потерять назначение послом, слишком много дало оно и денег и статус подняло.

Глава 12

Глава 12

Париж.

1 апреля 1609 года

Если бы кто-то, из тех, кто три года назад знал Иохима Гумберта, увидел мужчину сегодня, то удивлению от преобразований в бывшем наемнике не было бы предела. Нынче статный, более чем уверенный в себе, дипломат, лишь внешне походил на себя же, но образца начала 1606 года. Внешность мужчины явно претерпела изменения в сторону увеличения массы, ну и немного изменили лицо усы. Гумберт не был толстым, но лишние килограммы в теле мощного мужчины, присутствовали.

Гумберт, после успешного посольства в Праге, стал уже не бароном, русский государь-император даровал ему титул графа. Если бы Иохим был рядом с царем в тот момент, как государь подписывал жалованную грамоту Гумберту, то услышал небрежно брошенную фразу: «да мне не жалко, хоть и герцога дать, главное, чтобы польза была». Нет, Димитрий Иоаннович не так, чтобы и разбрасывался титулами, в самой России немного людей волей государя стали дворянами, ну а графа не было ни одного. Вот только в Европе никто не станет разговаривать с сыном мещанина, но с графом можно вести переговоры.

Гумберт понимал, что он в Российской империи не станет вровень с боярами, да ему это не так, чтобы и сильно это было нужно. А вот в Европе… тут он знатный. Конечно же, останься Иохим в России, так не знал бы нужды, но графский титул не решал бы там ровным счетом ничего. Он был ниже княжеского, может чуть выше простого дворянина, но из-за отсутствия четкости определения статуса, граф в России — это никак не сказывается на местничестве.

Сам титул — это даже для Европы далеко не все, а вот то, какие возможности имеет граф — вот что больше определяет статус для иностранного подданного. Гумберт имел возможности, он был очень богат. Нет, вновь не так, он имел в своем распоряжении большие средства, используя которые можно купить себе и влияние, и информацию, как и временное уважение. И уже не столько его деятельность финансировалась из Москвы. Ему передавали товары, которые Гумберт умел продавать.

Уже то, как он распорядился с луковицами тюльпанов, говорило о том, что талант торговца в Гумберте был, если и не больше, чем дипломата. Иохим уже выручил за редкие луковицы цветов, что каждую весну украшают Москву, не менее пятидесяти тысяч полновесных, в чуть меньше десяти грамм серебра за каждый, парижских ливров. И это только тюльпаны.

Русское посольство жило на широкую ногу и быстро, используя некоторые до того неизвестные в мире методы, стало объектом внимания для парижан. Теперь уже многие, даже весьма знатные люди, стремились в «Русский Дом», превратившийся в своего рода элитный салон, которые в Париже будут править бал сильно позже.

Гумберту удалось заключить контракт с одной парижской типографией, тогда и заработала русская пропаганда. Не сильно навязчиво, чтобы не привлекать излишнее внимание властей, которые и так не слишком благосклонно и с опаской взирали на активность русских, Гумберт с командой начал действовать. После немалых взяток, разрешили русскому посольству существовать. Хотя посольство таковым может считаться, когда король разрешит, но миссия… Да, правильнее было бы называть происходящее русской миссией.

Тем не менее, раз в две недели выходит «русский листок», так в переводе звучит название той странички, на которой печатается информация о Российской империи и анонсируются мероприятия русской миссии. В Париже, да и во Франции не было газет, и этот опыт французы еще не приобрели, от того, как и многое неизвестное, русское новшество приводило парижан в восторг.

Конечно же, то, что пишется о России несет в себе лишь немного завуалированное восхваление Российской империи, императора. Огромные просторы, великолепные пейзажи, горы и равнины, леса и реки. Все это, или почти все, есть и во Франции. Однако, в данном случае может сработать интерес от навязчивости описания, красочности изложения. Посольство привезло немало заготовок, которые были составлены в ведомстве Козьмы Минина и переведены на французский язык еще в Москве, благо французы в России уже были, о чем так же писалось в «листке». Как же великолепно живут французские наемники в Москве и других русских городах! Как же им нравится служба!

Такие листы разносились и предлагались к прочтению в знатных домах Парижа. Аристократия приглашалась так же на выставки, которые проводились в «Русском Доме». Уже три недели действует выставка под названием «Русское ремесло». И это мероприятие пользуется просто бешеным спросом. Настолько много людей хочет посетить выставку, о которой ходят легенды, что их не останавливает и то, что вход платный.

Два парижских ливра — это не мало даже для не самого бедного парижанина, это два с половиной турских ливра, правда, меньше, чем один экю. Гумберт, да и все русское посольство, никак не может окончательно разобраться в сложной денежной системе Франции, высчитывая больше не по монетам, а по весу серебра. Между тем стоимость входа на выставку, которая заняла два этажа большого особняка, что русское посольство арендовало, была немалой. Иное дело, когда знатных и нужных людей приглашали посетить выставку бесплатно. Мало того, их, этих нужных посольству людей, угощали неплохим вином, в отличие от обычных посетителей, которые пили обычное вино и по отведенной мере. Так нарабатывалась лояльность французов к русской миссии.

А что именно показывать, было. Большую часть всей выставки занимали зеркала и иные изделия из стекла. Двенадцать зеркал в полный рост и еще коллекция меньших, все украшены золотом и серебром, хрусталем, имитирующем драгоценные камни. Были и украшения из хрусталя, люстры, малахитовые шкатулки, фигурки животных, бытовая утварь. Отдельно располагались двенадцать персидских ковров и экспозиция вышивки по шелку золотом и серебром от русской царицы. Конечно же не обошлось без экспонатов — мебели из московской мебельной фабрики. Ну и русские «газ и нефть» XVII века — пушнина и пенька. Последняя была в основном в виде канатов и веревок.

Париж взорвался овациями. Те, кто сходил на выставку, порой, чтобы потешить свое самолюбие, восхваляли увиденное до небес. Другие же, наслушавшись россказней, одалживали деньги и устремлялись в «Русский Дом». Выставка уже заработала сорок тысяч парижских ливров, или чуть больше тринадцати тысяч экю золотом. Большие деньги, даже весьма, но они не шли в сравнение с тем, за сколько можно продать все экспонаты.

И вот же эти русские… Они предлагали все это купить. Не сейчас, а когда выставка закончится, как и закончит свою работу расширенное русское посольство. Возле каждой вещи стояла табличка с именем того месье, который собирался купить эту вещь, как и указание суммы. Каждый посетитель мог перебить сумму и тогда его имя красовалось у предмета, а вестовой, из большой когорты молодых парижан, принятых на работу русскими, бежал в дом господина, который уже перестал быть покупателем вещи.

Гумберт восхищался гением того, кто придумал такую схему. При этом, Иохим, от чего-то почти был уверен, что сам государь-император этакое выдумал. Как же било по самолюбию французских аристократов, что их цены перебиваются, как же льстило любому мануфактурщику, что он, может используя все свои накопленные деньги, но перебивает цену шевалье, виконта или барона.

Были дуэли, без них в Париже никак. Поединки провоцировали и на территории «Русского Дома», но тут была объявлена территория без кровопролития. Однако, дворик внутри особняка, столь удобрялся кровью, что скоро не будет клочка земли, которая не приобрела бы оттенок алого или багрового цвета.

Дуэли… Это проблема, с которой встретилось русское посольство в полной мере. Шесть человек, призванных охранять Русский Дом были убиты в дуэлях за год, а еще одиннадцать ранены. Французские дворяне, словно с цепи сорвались и кидались на любого русского, который был во дворянском сословии. Тут причиной был и завуалированный грабеж, ну и чувства зарождающегося французского патриотизма, когда прямо свербит желание проучить дикарей с далеких далей.

И приходилось принимать вызовы, чтобы не уронить честь и достоинство. С другой стороны, причислять представителей русского посольства к мещанам было нельзя, так никто не станет иметь дело с русскими. Поэтому в Русском Доме все сплошь бароны. Ну а барон должен отвечать за свой титул непринятием оскорблений, а, как следствие, принятием вызова.

Первоначально проблема состояла в том, что русская охрана была хороша в бою на саблях, или в подлых схватках, так как состояла из государевых телохранителей. Однако, бой на шпагах первые охранники русской миссии во Франции освоили слабо, за что многие и поплатились. Хороший мастер сабли может победить шпажиста, но только если шпага, или рапира, были узкими, чтобы мощная сабля перерубила напрочь городской клинок. Но и тут есть выигрышные комбинации шпажиста против менее маневренной сабли. Поэтому первые дуэли были по числу побед один к двум, не в пользу русских.

Проблема еще состояла в том, что не ответить на вызов, было нельзя. Иначе просто причислят самозванцам, которые лишь примерили на себе маску дворянства, за которой морда мещанина. А французы провоцировали постоянно, от чего даже были ограничены для сотрудников русской миссии выезды из особняка. Может ситуация могла измениться после того, как король признал бы посольство и состоялась аудиенция, но этого не случилось, пусть и никто не предпринимал попыток выдворить русских.

Интересный выход был предложен дьяком Козьмой Ивановичем Лавровым. Этот молодой человек, может и слишком юный, как для дипломата, был весьма активным, смышленым и решительным. Гумберт уже знал, что именно Лаврову предстояло быть русским послом во Франции, если король Генрих IV решит принять русское посольство на постоянной основе. И вот этот барон Лавров предложил нанимать бретеров из французов.

После продолжительных войн между гугенотами и католиками, как и временной децентрализации, во Франции оказалось много активных, прошедших воины и интриги, дворян обоих вероисповеданий. Далеко не все имели достаточные средства на существование, так что из этой среды взращивались профессиональные поединщики, готовые за деньги вызвать на дуэль дворянина, что перешел дорогу другому человеку, не желающему самостоятельно сражаться. Так же это был самый распространенный способ решения проблем. Сосед заказывал убийство через дуэль своего соседа, муж — любовника жены, кредитор — нерадивого должника.

Первоначально шесть бретеров, которые были наняты русским посольством, очень активно справлялись со своими обязанностями, так как бойцам платили за каждый поединок и весьма щедро с премиями за победы. Временно проблема ушла. Но вскоре вновь встала в полный рост. То, что русские часто прибегают к помощи бретеров стало известно в Париже и этот факт сильно просадил растущий интерес к России, порождая пренебрежение.

Но вот три месяца назад проблема с дуэлями решилась. Из России прибыли… волкодавы, не меньше. Пять человек, из которых один был итальянцем, но принявшим православие и российское подданство, они были подготовлены именно к тому, чтобы защищать честь и достоинство русского дворянства. Эти люди — лучшие бойцы на шпагах, которые только были в России, если не считать тех мастеров, что учили будущих русских бретеров. Сам государь принимал участие в подготовке бойцов и придумывал комбинации.

Можно, конечно, говорить о том, что французский дворянин, который с рождения занимался шпагой, всяко будет обладать лучшим навыком, чем русский воин, больше внимания уделявший сабле. Но это не аксиома, не требующая доказательств, а лишь логичное предположение. А на деле вперед выступают много дополнительных моментов.

Что есть французский дворянин? Любитель драться, выпить, промотать деньги. Кто из таких людей будет следовать режиму, иметь систему тренировок, питания? Никто. И тем более, что об этом, в частности о питании, не известно ничего. А что за бойцы прибыли из России? Это люди, которые до попадания в царскую школу телохранителей, уже были лучшими, так как иные туда не попадают. Ну а после… Подъем. Пробежка, зарядка. Завтрак с обильным количеством белка и сложных углеводов. Тренировка. Обед. Тренировка. Ужин. Спать.

Тут нет места для выпивки, прогулок. А есть такие вещи, как тренировка выносливости, психологическая тренировка, когда проверяют на стрессоустойчивость. Взять ту же растяжку, а все прибывшие бойцы садятся на шпагат, то французские дворяне вряд ли заморачиваются с подобным. А это может быть залогом победы. Хороший, глубокий, выпад — это отличный сюрприз для противника. И так во всем, системно.

Так что теперь русских начали уважать. Не сказать, что все дуэли были, как бы сказали в будущем, «в одну калитку», но из четырнадцати дуэлей двенадцать были выиграны, при этом ни одного человека не было потеряно, только ранения.

Что сыграло свою роль в том, что околокоролевские круги серьезно заинтересовались, наконец, деятельностью русских, сложно было ответить. Однако, на первое апреля 1609 года была назначена встреча русского посольства со всесильным советником короля Максимильоном де Битюн, герцогом де Сюлли. Такая встреча равносильна аудиенции с королем.

Король управлял Францией, ну а Де Сюлли был тем, кто управлял королем. Нет, Генрих не был тем человеком, которому можно диктовать решения. Но он оставался человеком, на которого можно влиять по средством аргументации того или иного, что необходимо для преодоления затянувшегося кризиса в государстве.

Генрих IV часто летал в облаках и извергал, порой, утопические идеи. Это касалось и развития государства в сфере внешней политики, когда король умудрялся влезть в войну с Испанией, или опрометчиво начать войны с немецкими княжествами. Так же Генрих начинал и продолжал много разного строительства, которое оказалось не по силам его предшественникам. Ну а де Сюлли получалось сдерживать амбиции короля и отметать уж слишком нереальные планы Генриха.

Именно де Сюлли заинтересовался информацией по России, которую, пожалуй единственный, кто не называл «Тартарией». Поступили сведения, что голландцы собрали более двадцати кораблей для того, чтобы отправится в Россию. Эти гезы решили резко нарастить торговлю с далекой Россией, а обвинить голландцев в безрассудстве можно было, но только раньше, пока они не стали серьезным игроком в мировом океане [гезы — нищие. Пренебрежительное название зарождающейся голландской буржуазии].

Де Сюлли был человеком и чиновником, который ратовал за свободу в развитии ремесла и торговли, без сильного участия в этих делах государства. И, подобная голландской, система более всего казалась королевскому советнику правильной. Потому за делами в Нидерландах, как в вольных, так и испанских, герцог следил тщательно.

Де Сюлли не был на выставке в Русском Доме, но слышал о ней от своих агентов. Герцог воспротивился тому, что многие при дворе шептали королю идею прекратить активную деятельность русских, чем нажил еще чуточку больше врагов. Впрочем, де Сюлли не привыкать лавировать в интригах. Герцог был ярым противником меркантилизма, потому решил, что еще один игрок на рынке во Франции отнюдь не повредит, а, напротив, заставит мануфактурное производство осваивать новые технологии.

Русские показали, что они вовсе не дикие степняки, которые едят навоз своих коней. То, что было на выставке — это передовые технологии. Такие, что, имей Россия одну с Францией границу, следовало бы думать об объявлении войны, дабы с боями забрать мастеров. Ладно, пушнина, это понятно и ожидаемо, хотя качество представленных соболей было лучшим, чем можно было найти где-либо в Европе. Ковры, необычайно эстетичные изделия из малахита, искусная вышивка, — уже это вполне интересно и заслуживало внимания. Но стекольное производство… оно не хуже, чем в Венеции, а что-то и лучше. И последнее было просто невообразимо и шокирующе.

Что такое промышленный шпионаж французскому чиновнику было известно. Франция уже не одно десятилетие лелеет идею украсть венецианские секреты [в реальной истории это все-таки удалось, но чуть позже, хотя выкраденных мурановских мастеров и убили, но французы успели перенять технологии]. Так что были мысли о том, чтобы договориться с русским, дабы купить технологию, или пойти с ними на контакт, чтобы суметь выкрасть мастеров из России, раз все никак не удается это сделать с Венецией.

Наводя справки об активизации торговых отношений с Россией англичан и голландцев, де Сюлли увидел просто необычайные перспективы и преференции, которых добилась Англия от русских. В России уже строят английские корабли. Из русского леса, с русским такелажем, за русские деньги. Так можно за дешево создать целый флот и… еще больше потеснить Францию. Только начала работать французская программа по колонизации Канады, перспективная программа, в которую вкладываются большие средства. Есть планы на Индию, Бразилию. И, если англичане будут в итоге иметь большое преимущество во флоте, то они могут, чего доброго, изменить свои планы по колонизации Америки и кроме Вирджинии и Плимута активизироваться и севернее, в Канаде.

Так что получалось, что русские начинают воздействовать на планы европейских держав и, по крайней мере, нужно понять, что это за люди, чем они дышат и какие цели преследуют. А для того, под каким-нибудь предлогом отправить в Россию пару своих кораблей.

Готовился к встрече с русскими де Сюлли, но более его готовились и нервничали представители русской миссии.

— Завтра встреча, — констатировал Иохим Гумберт.

— От которой все зависит, — добавил огонька в костер нервозности Козьма Лавров.

— Может пора начать распродажу выставки? Если нас выгонят из страны, так могут и забрать все вещи, — размышлял вслух Гумберт.

— Месье Граф, — на французский манер Лавров обратился к Гумберту. — Мы рискуем, но без риска не может быть результата. Может случится так, что все вещи придется продать королю, потому распродавать следует не сейчас, а точно после встречи с де Сюлли.

Разговор шел на французском языке, на чем настоял Козьма Иванович. Дьяк Приказа Иноземных Дел просил об этом постоянно, чтобы как можно быстрее овладеть местным наречием. Лавров удивительным образом быстро учил языки. Да, когда он узнал о новом назначении, то сразу же стал практиковаться в языке с французом, еще в Москве, но успехи все равно впечатляли.

— Может еще одно из зеркал подарить де Сюлли? — спросил Лавров.

— Обойдется! — буркнул Гумберт. — Ему подарки уже отложены.

— Есть в тебе что-то… от гезов голландских, — усмехнулся Лавров.

— Нищенское происхождение? –так же в шутливой форме отвечал Гумберт.

Русский посол граф Иохим Гумберт и его заместитель, барон Козьма Лавров, не сразу сработались, были между ними если не конфликты, то недопонимания, точно. Не сразу разобрались с полномочиями, имея даже на руках пояснительную записку от государя. Все решило, как с русскими людьми это часто бывает, попойка. В ходе этого душевного мероприятия, дипломаты обматерили друг друга, при чем Гумберт покрыл Лаврова еще и на немецком, а Козьма на татарском. После Иохим свалил одним могучим ударом Лаврова в быстротечной драке. И все… родилась дружба.

Ехали друзья в Лувр, а именно там и должна была состояться встреча с главным советником короля, герцогом де Сюлли. Карета, которая своим не совсем обычным видом удивляла парижан, не раз уже использовалась русской миссией. Карета русской выделки не так давно прибыла из Англии. Вот такой получается длинный и ветвистый путь, потому как корабли из Франции не ведали русского порта в Архангельске.

— Месье Гумбегт, месье Лагров, его светлость вас ожидает, следуйте за мной, — сказал мужик с залихватскими, модными во Франции усами и козлиной бородкой, одетый в синие плундры [штаны с расширениями до середины бедра и ниже].

Формат встречи, если, конечно, встречают посла, должен был быть немного иным. Когда встречает лишь один человек, при этом он не разъясняет свой социальный статус, это в некотором роде неуважение. Но к подобному и Гумберт, и Лавров были мало восприимчивы. Вот был бы здесь Михаил Борисович Шейн, тот мог бы оскорбиться. Однако ж люди, которые считают своим долгом, прежде всего, продолжение работы, обязаны были не показывать своего неудовольствия до момента встречи с королевским советником. Иначе можно было бы просто развернуться и закончить миссию не солоно хлебавши.

Русские дипломаты шли по коридорам и через комнаты Лувра, примечая и слушая все то, что происходит вокруг. По мере движения посольства любопытные мордашки обитательниц королевского дворца то и дело поглядывали, провожая разочарованными взглядами двух мужчин из далекой и таинственной московской Тартарии.

Ну, не были ни разу, ни Гумберт, ни Лавров, красавцами в том понимании эталонов мужской красоты, что бытовали во Франции. Гумберт — практически великан с грубыми чертами лица и с неухоженными усами. Ну, а Лавров, напротив, был невысокого роста, гладко выбрит и с лицом, может, и миловидными, но не притягательным. Вероятно, дело в том, что глаза Козьмы Ивановича контрастировали и отталкивали своей несуразностью, относительно правильных и миловидных черт лица. Это были глаза мудрого старого человека.

Между тем, разговоров и обсуждений внешности и одежды русских будет более, чем много. Дамы и кавалеры станут критиковать зеленый цвет платья московитов, шляпы, не подходящие по своей расцветке и дороговизне к платью из-за того, что перья там были редких птиц, включая павлинов. Безусловно, русским дипломатам нужно было более тщательно проконсультироваться относительно нарядов.

А вот герцог в целом оценил непритязательность одежды русских. Между тем сукно, из которого была пошита одежда, отличалось от королевского лишь меньшей вышивкой, но было дорогим и качественным, фламандской выделки.

Герцог де Сюлли сидел за столом и внимательно вчитывался в какие-то документы, когда к нему в кабинет вошли русские дипломаты. Мужчины из далекой России входили без доклада, так как их уже ждали, и герцогу сообщили, что русские во дворце.

— Ваша светлость, — произнесли Лавров и Гумберт, при этом Лавров продемонстрировал чуть более глубокий поклон.

Все-таки Козьма Иванович был всего бароном. А вот Гумберт — граф, поэтому его поклон был лишь обозначен.

— Как вам Париж? — де Сюлли решил начать разговор со светских вопросов.

— Это прекрасный город, Ваша светлость, — ответил Гумберт, при этом он нещадно врал.

Грязь, вокруг грязь. При этом много улочек и закоулков, где любого человека, в независимости от статуса, ожидают проблемы. Москва, пусть и была большей частью деревянной, но выглядела чище, чуть просторнее и главное — она была безопаснее. Здесь же опасность была на каждом шагу.

Париж был, действительно, городом контрастов, в который стекалось огромное количество людей в поисках лучшей жизни. С одной стороны — это был город с замечательными соборами, монастырями, дворцами и иными каменными сооружениями. Здесь же зарождалась тенденция к тому, чтобы именно французы перехватили у итальянцев звание законодателей моды. Но здесь же были кучи навоза, вонь человеческих экскрементов. А еще кроме реки Сены в Париже были ручейки. Это ручьи крови от дуэлей и убийств. Эти ручейки порой превращались в реки и даже океаны. Париж помнил Варфоломеевскую ночь, Париж еще познает много убийств, казней и человеческого горя.

— Погода вот только нас не радует. Впрочем, здесь мы не властны, — де Сюлли улыбнулся. — Мне доложили, что вы подготовили подарки… королю.

Прежде, чем сказать «королю», герцог выдержал паузу, тем самым намекая, что и ему было бы неплохо что-нибудь подарить.

— Да, ваша светлость. Если это возможно и не получится встретиться с королем, то подарки его величеству Генриху Четвертому находятся в особняке, который мы арендуем, — Гумберт тоже сделал небольшую паузу, краешком губ ухмыльнулся и добавил. — Ваша карета выделки наших лучших мастеров, наполненная подарками из России, также готова.

— Да, — сказал, будто опомнился, дю Сюлли. — По поводу ваших карет мне рассказывали те люди, которых вы успели покатать, что они мягкие и словно не едешь вовсе, и подушки подкладывать не обязательно. В чем секрет?

Дю Сюлли проверял степень открытости, наивности, ну, и разговорчивости послов. Вот так ненавязчиво он выпытывает технологию, на которой любой французский буржуа может сделать большие деньги. Расскажи сейчас послы о том, в чем секрет мягкости хода и комфорта карет, де Сюлли спросил бы и о зеркалах. Впрочем, скорее всего, он и так поступит.

— Ваша Светлость, мой государь предлагает производить русские кареты во Франции, — сказал до того молчавший Лавров.

Де Сюлли выпучил глаза. Идея совместного производства, такого сложного, как каретное, не укладывалась в голове королевского советника. Расстояния между странами были столь велики, Россия столь неизвестная, что подобное предложение выглядело, по меньшей мере, странно. С другой же стороны производство карет в России для продажи во Франции было нереальным. Во-первых, не пройдет и пару лет, как поймут принцип действия рессор и скопируют, во-вторых, опять же расстояние. А вот большое производство на территории Франции могло бы серьезно облегчить финансирование посольства, как и вербовку людей для отправки в Россию.

Между тем, если де Сюлли не заинтересуется подобным производством, на примете есть мануфактурщики-французы, которых подобное предприятие должно заинтересовать.

— Я подумаю об этом, — чуть растерянно ответил дю Сюлли, он изменился в лице и решительно, строго спросил. — Ответьте мне, что происходит в предместьях Парижа? Почему там стоит практически целая армия?

— Наемники, ваша светлость, — ответил Гумберт.

Де Сюлли и сам знал, что это наемники, что их скопилось почти полторы тысячи человек. Так же советник короля знал и другое, что это не все отряды, которые собрались нанять русские. У него возникал другой вопрос: а как они рассчитывают доставить такое количество ненужных пока Франции наемников в Россию? При помощи англичан? Этот вопрос обсуждался на Королевском Совете и французы пришли к выводу, что русские собрались захватывать какой-то порт в Балтике. Тут возникал еще один вопрос: какой именно портовый город рискует стать русским?

— Его Величество король Франции не станет чинить препятствий для того, чтобы вы переправили наемников в Данию и дальше, но за это всего-то услуга, — тон де Сюлли вновь стал показательно дружелюбным. — Всего-то производство зеркал. Можно обсудить и совместное производство во Франции.

— Это неприемлемо, — Гумберт снял маску дружелюбия.

— Я должен был попытаться, — усмехнулся советник.

На самом деле, в некоторой степени, де Сюлли был даже благодарен русским за то, что они собирают всяких люмпенов с военным опытом. Многие беды во Франции из-за того, что она кишит безработными бывшими военными. Одни сбиваются в банды, которые становятся отрядами наемников, но не редко и бандитами. После того, как русские собрали наемников близ Парижа, в самом городе сократилось количество убийств в разы. Элементарно, стало просто сложно найти исполнителя.

Однако, в ходе дальнейшего разговора, де Сюлли постарался представить ситуацию с наемниками, как помощь со стороны Франции России. Но слишком преуспеть в этом у герцога не получилось. Королевский советник чуть заигрывал с русскими, так как до конца не понимал их полезность, или вред. Потому де Сюлли не требовал, почти не угрожал, а больше намекал.

— Вы должны понимать, что Франция не заинтересована в том, чтобы Речь Посполитая сильно ослабла, — заявил советник.

— Может, ваша светлость, повлияет на поляков, чтобы они заключили мирный договор? — спросил Лавров, не надеясь на ответ.

Де Сюлли проигнорировал вопрос. Франция искала пути к тому, чтобы завести не дружественные, но товарищеские отношения с Османской империй. Ей, по сути, уже не нужна никакая антитурецкая коалиция. Поэтому, русско-польская конфронтация в некоторой степени, но устраивала Францию. Вот только страна при Генрихе выходит из кризиса и французы все более осмысленно начинают смотреть в сторону Польши, как и Швеции, определяясь кого именно поддерживать, если что-то в Европе начнет происходить глобальное.

В то, что большая война должна быть, уже становится почти очевидным. Религиозные противоречия можно преодолеть только большой кровью. Уж кому-кому, а Франции это доподлинно известно. Только после череды войн и многих смертей шаткое, но равновесие, во Франции установилось, с некоторым преобладанием католического элемента. Еще будут гонения, противоречия, но больших религиозных войн во Франции, как был уверен де Сюлли, уже не случится.

Серьезные темы более не подымались, вопрос о том, можно ли считать российское посольство таковым, признается ли оно королем, так же был бесцеремонно проигнорирован. Между тем, советник предложил услуги французских кораблей, чтобы отправить кого нужно в Россию.

В тот момент и Гумберт и Лавров задумались, а кого «нужно» отправить? Речь же шла не о наемниках, их, датчане, узнав о напряженности Швеции с Россией согласились переправить. Наверняка французы об этом знали. А герцог хотел провести разведку на месте. Его распирало любопытство, что же там делают голландцы, да англичане. Де Сюлли желал прикинуть выгоды и, если будет резонно, поучаствовать в русских делах. Это было понятно всем, но и Россия никак не против, чтобы еще и французы участвовали в торговых отношениях. Может тогда Франция и не станет прямым конкурентом России в производстве пеньки, а сразу признает, что русская лучше и не дороже собственной.

*………….*……………*

Динабург

13 апреля 1609 года

Инрог, Волки, Лисица, Аспид — названия мощи России и беспомощности ее врагов. Это те пушки, которые нивелируют почти любые укрепления начала XVII века.

Но сколько же проблем они приносят и русскому воинству⁈ Сперва, нужно купить бронзу, что уже дорого и долго. Может пока долго, но олово в России так и не нашли, потому англичане задирают цены на металл до небес. Русские отыгрываются и отбивают потраченное на других товарах, которые нужны Англии, но между тем, все равно выходит дорого. После, нужно понять, что эти орудия не отливались ни за день, ни за неделю, а за месяцы. Отливали, проверяли, признавали негодными, вновь отливали. Но в итоге получались мощные орудия.

Вот только на этом проблемы не заканчивались. Чтобы привезти такую пушку нужно пятьдесят и более подвод. А это не только телеги, это кони, много коней, возничих, обозников, охраны. Привезти десяток таких орудий к крепости — эта работа сотен человек, если не тысяч.

И вот они, смертоносные красавицы стоят напротив крепости. Казалось, все, дело сделано. Но… Играет роль выучка пушкарей, слабая скорострельность, расположение прислуги и большого количества охраны, чтобы лишь за одну дерзкую вылазку у врага не вышло стереть в пыль труды сотен людей, которые работали над тем, чтобы эти исполины служили во благо державы, что смогла создать подобное оружие. И вот выстрел… И защитники крепости сразу понимают, что дело только во времени, чтобы их оборона рухнула.

Так было во время Ливонской войны, но сейчас чуть иначе. Появились «малютки»-мортиры — помощницы для исполинов. Их совместная работа позволяет сосредоточить сильный огонь на противнике.

Когда русское войско, ведомое головным воеводой Михаилом Васильевичем Скопиным-Шуйским выдвинулось из Себежа, Полоцка и Великих Лук, вероятные лазутчики поляков должны были выть от безысходности. Такое войско решит все задачи. Несмотря на то, что гарнизоны Динабурга, Риги и других мелких крепостиц, были резко увеличены, становилось понятным, что удержать крепости по Западной Двине Сигизмунду не получится.

Динабург был взят быстро. Крепость, разрушенная войсками Ивана Грозного, после перенесенная в другое место и вновь отстроенная, она подвергалась атакам еще неоднократно, в том числе и в прошлом году. Шведы не стремились тогда взять Динабург, но обложили его и практически уничтожили, отвлекая внимание от Витебска и Полоцка. Так что, как только были подведены мощные осадные орудия к Динабургу, и четыре дня продолжался обстрел стен, они, стены, решили быстрее перейти в русское подданство, обрушаясь и создавая проход.

Не был гарнизон Динабурга ни разу спартанцами царя Леонида, не смогли удержать узкий проход. Да и русские не были персами, безумно кинувшимися в разлом. Хотя обе стороны проявляли верх мужества.

Стройными линиями русские войска подходили к разлому, у которого изготавливались к обороне польские гайдуки и немецкие наемники-алебардщики. Но русские не вступали в бой, а «малютки» — мортиры, могущие бить навесом, сразу накрывали выстраивающихся защитников уже обреченной крепости. В ответ крепостная артиллерия не била, так как получилось разрушить часть и ближайших стен, там просто некуда было поставить орудие. Из препятствий был еще ров, который скоро закидали фашинами так, что при его переходе, воины не ощущали дискомфорта.

История с подходом гвардейских частей повторялась еще три раза, пока противник, поняв, что при выстраивании в провале — они отличная цель, не стали строить плотные ряды в самом провале, рассчитывая перекрыть путь к взятию крепости, как только гвардейцы подойдут ближе.

Не успели. В один момент физически развитые, не раз отрабатывающие маневр, гвардейцы, побежали. Быстро, слаженно, неотвратимо. Это были роты, которые имели оружие со штыком, а командиры были с саблями и двумя пистолями.

Бой был жестокий. Защитники не праздновали труса. Расчет на то, что наемники не будут активно сражаться, не оправдался. Алебардщики, даже без своего преимущества, которое определяется плотностью построения, не дрогнули и хаотично, но остервенело старались вытеснить гвардейцев.

— Гусары. Они полк! — сохраняя ледяное спокойствие внешне, но внутренне ощущая ураган эмоций, командовал Скопин-Шуйский.

Защитники, понимая, что сейчас, этой атакой решается исход сражения за Динабург, отказываясь признавать неотвратимость поражения, вывели, две имеющихся хоругви конных казацкого строя. Это не были казаки, польско-литовские конные лишь были вооружены по их примеру. И эти конные, скорее всего, рассчитывали на то, что успеют ударить во фланг наступающей в пролом русской гвардии, при этом надеялись сильно помочь гайдукам, алебардщикам, как и отрядам шляхты, которых пока, несмотря на крики и протесты, отодвинули подальше, к центру города.

Полтора года сплошных тренировок, физических упражнений, отличного питания, многих учений — все это, наконец, создало род войск «русский гусар». Да, большинство гусар были в трофейных доспехах, но в Москве, на улице Неглинной, уже есть не мастерская, а целая мануфактура, которая специализируется на изготовлении броней. За год многие гусары обновили свои доспехи, оставляя старые новому полку, который только набрали.

И эти профессиональные воины, которых полтора года готовили именно к этой, как и к последующим, атаке, устремились вперед. Вот три ряда тяжелых конников, словно единый организм, сдвинулись с места. Вот уже русский конный полк, отличающийся тем, что в нем на двести воинов больше, чем в польской хоругви, переходит на рысь. Кони выучены, они знают свой маневр, может лучше и самого всадника. Вот подняты пики. Уже длинные, как и у польских гусар. Раньше сложно было такими орудовать, но не боги горшки обжигают, а люди своим трудом. Научились и русские воины работать длинными пиками.

Польские конные замечают надвигающуюся на них лавину. Они в недоумении, так как русскому командованию удалось скрыть за холмами готовых к бою гусар. Теперь деваться некуда и поляки, а может и литвины, разворачиваются, чтобы принять бой. Скорее всего в этих двух хоругвях есть воины с именами Иван, или Семен, Андрей. Много литвинов было в числе конных, которые мужественно принимали бой. И это, конечно ужасные выверты судьбы, когда один Андрей, русский, убьет другого, литвинского. Но, важнее же то, что в голове и сердце. И литвинский Андрей назовет себя не так, как отец и мать называли, а Анджеем и с упоением будет жаждать смерти тезки.

Русские гусары переходят на галоп, пики направлены вперед… Удар. Скрежет сломанных пик, ржание коней, крики боли и возгласы злости — все смешалось. Польско-литовская конница оказалась дезориентированной и лишилась сразу половины своих воинов. Не все умерли, многих выбили из седла, но они уже не смогут основательно помочь своим товарищам. Выстрел, еще один — это те гусары, которые лишились пик, разряжают пистоли. И никто не собирается рубиться в куче, русские гусары организованно уходят от польско-литовских конных, оставляя их, но лишь на время.

И, нет, Скопин-Шуйский не дает время противнику. Он командует гусарам отход, несмотря на то, что они могут новой атакой полностью сокрушить противников. Но дело в том, что в бой вступал уже полк русской дворянской конницы. Стрелы полетели в сторону неприятельских всадников. Хороший лучник все еще сильнее мушкетера, или стрельца, у него и точность и скорость стрельбы выше. Так продлиться еще десятилетия и сейчас в русской армии, в дворянской коннице, есть мастера лука. Поэтому, когда остальной полк дворянской конницы с саблями наголо уже были готовы начать рубку, польско-литовские конные стали сдаваться.

В это время, в провал, уже входила масса воинов, которая шла по следам героического противостояния русской гвардии и защитников крепости из польских гайдуков и немецких алебардщиков. Кровь, стоны недобитых воинов, конечности, отрубленные от мужественных тел — все это было.

Но не было другого, никто не задавал себе вопрос: зачем сейчас эти смерти? Можно же было принять мирный договор и жить мирно. Гордыня? Уход от реальности? Излишняя самоуверенность? Что двигало польской шляхтой, которая не приняла договора и решила умирать. За что? Разве на их государственность покушались?

Но люди умирали, видимо, они определили для себя, за что именно, создали ориентиры и следуют им. И отряды польской шляхты не разбежались. Они не были организованы, но каждый, или почти каждый, оказал сопротивление. Такая решимость защитников привела к тому, что в плен никто никого не брал, а Динабург, пусть так и не возвративший былой уровень развития, был городом с Магдебургским правом и тут жило немало населения.

Даже Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйскому, который успел заработать авторитет в войсках, пришлось приложить немало усилий, чтобы прекратить бесчинства армии в городе. Чуть позже были даже казни оступившихся русских воинов, которые преступили правила, презрели приказы. Но то не было исключительной мерой, это была необходимость, к которой прибегали во всех организованных армиях.

Ну а через два дня войско отправилось дальше, на Ригу. Это в прошлой компании русские силы лишь показали, что может быть, в этот раз русские показывают, как должно быть. Тогда был набег, сейчас каждый новый шаг воина, шедшего в передовом полку — это полметра-метр новой территории, становящейся русской землей.

Русские воины шли на север, а многочисленные повозки везли людей и трофеи с начавшейся войны в Серпухов и Калугу, где будут центры по распределению новых подданных русского царя по всем иным территориям России. Этим людям никто не будет чинить обид, напротив, они получат больше земли, больше возможностей, но, вероятно, меньше свободы действий. Но тут каждому свое и многим жить и знать, что завтра будет сытно, важнее, чем быть голодным, но решать куда идти и что делать.

Глава 13

Глава 13

Винница 16 апреля 1609 года

Иосиф Вогель был смелым человеком. Он не боялся вести свои дела на самой опасной территории Речи Посполитой — городе Виннице. Только смелый еврей прибудет в те места, где каждый год случаются татарские набеги. Впрочем, мудрый Еся себя несколько обезопасил, и в Кафе, на рабском рынке, есть его родственники, которые обязательно выкупят Вогеля в случае чего.

Но там, где опасно, чаще всего и прибыльно. А еще тут нет никаких проверок, властям почти что плевать на твои дела, чтобы только не разогнать всех торговцев. А еще Вогель, сам почти не разбиравшийся в оружии, имел большую ремесленную мастерскую, которую по своей специфике способов производства можно было скорее назвать мануфактурой.

Очень прибыльно ремонтировать оружие в месте, где непрестанно стреляют, рубятся и всячески иными способами лишают людей жизни. Иосиф не любил войну, он был мирным евреем, который уже скоро хотел начать новое дело, но в более спокойном месте. Но тут сто грошей, там три сотни талеров и перспективы заработать еще и еще больше. Это притупляло нелюбовь еврея к войне, как и инстинкт самосохранения. Впрочем, Иосиф всегда готов выехать из города, в течении двух часов.

Ремесленников на свое предприятие Вогель набирал так же благодаря своим родственникам, которые смогли освоиться в Крымском ханстве и постоянно отслеживают «товар» на рынках рабов для поиска нужных специалистов. Тут же можно было сделать даже заказ на ремесленника и за деньги, а, порой, за большие деньги, существует вероятность найти даже мастера из Венеции, да хоть испанца. Не стекольщика, конечно, такой, если и появится, так будет продан в Константинополе, но кузнеца или подмастерья оружейника, возможно.

Безусловно, было много рисков, которые, само собой разумеется, влияли на стоимость услуг Вогеля. Имели место случаи, когда выкупленные ремесленники бежали от жида-рабовладельца. И тут вступал в силу административный ресурс, когда городские власти, как и других ближайших городов, ловили беглецов и отвозили обратно Иосифу Вогелю. Предприниматель хорошо платит своим работникам и даже отпускает преспокойно и с деньгами, но, если мастер обучит двоих подмастерий. Хотя, все равно бегут

Дорого такие побеги обходятся еврейскому предпринимателю. Винницкий главный жид всегда отдаривается и услугами, и серебром, за лояльность властей. Впрочем, такие расходы так же входят в сметы Иосифа.

При этом, власти сами более чем нуждались в услугах Вогеля и готовы платить за них звонкой монетой. Если у кого поломался мушкет, или пистоль, да и нужна новая сабелька, или броня — то это к Вогелю. У жида все найдется и в лучшем виде для владельцев любых денег. Тут же Иосиф держал и трактир, где так же вел себя крайне хитро и предусмотрительно. Одного подпоить, другому подложить девушку, хоть литвинку, хоть крымчанку, гречанку, или молдованку. Всякие водились. Ну а после такого, Иосиф становился «хоть и жид, но свой».

Так что жизнь удалась, а постоянная готовность бежать, вселяла огорчение потерять часть имущества, но и надежду сохранить свою жизнь, как и жизни родных и самых полезных мастеров. Пусть нужно будет начинать на новом месте, но, если ты живой, опытный и мудрый человек, то все всегда получится. Ну и все переводи в ценный металл, с ним везде будешь человеком.

Маркитант и мануфактурщик Иосиф Вогель сперва обрадовался тому, что крымчаки поссорились между собой, и татарам вряд ли будет дело до польских украин. С другой же стороны, работы в мастерской меньше не станет уже потому, что севернее Винницы будет война и часть гарнизона города уже готовится отправиться воевать с московитами. А поэтому, все готовят оружие, докупают нужное, меняют старое. Так что только за последние два месяца Старый Еся заработал серебра больше, чем за целый год до того. Ну а чуть позже ближе к войне поедет старший сын Абрам. Хотя, Иосиф был уверен, что там будет и без того немало его соплеменников.

— Еся нам нужно бежать. У меня появился зуд, — когда Иосиф «ударил по рукам» с очередным клиентом, в его кабинет пришла мама Хая.

— Что, мама, у Вас не чешется, а именно что ни на есть зуд? — спросил Иосиф, откладывая в сторону дела и начиная судорожно размышлять.

Это может показаться смешным, но вся семья Вогелей знала, что смеяться над способностями шестидесяти семилетней старшей женщины в роду и мамой главы рода, себе во вред. Хая чувствовала опасность своим старым седалищем. И как только у мамы начинает зудеть задница, у Еси возникает головная боль и поиск опасности. Совпадение, безусловно, самовнушение мудрой женщины, вероятно, но Хая видит чуть больше, чем иные, а зуд в заднице матриарха семьи — это сигнал «спасайтесь». Уже не однократно благословенная задница Хаи спасала семью.

— Как давно это началось, мама? И кому Вы уже успели сказать? — спрашивал Иосиф, уже прикидывая свои действия.

— Еся, ты малолетний поц! Кто поверил, что зуд в тохесе старой женщины — это предвестник опасности? — женщина попеняла своему старшему, сорока шестилетнему сыну.

Иосиф соображал быстро и был достаточно решительным мужчиной. Но было у него две слабости, из-за которых принципиальный торговец и мануфактурщик становился мягкотелым: мама Хая и жена Циля.

— Паники нам не надо. Вы мама скажете, всем кому нужно и особенно, кому не нужно, что умерла Ваша родственница и моя тетя Сара, потому мы все отправляемся… в Краков или Львов, лучше, Львов, на похороны, — Иосифа принял решение и начинал операцию по эвакуации семьи и части своего дела.

— И все же мой сын поц! Придумал мне сестру Сару, я не успела с ней пообщаться, как ты ее уже похоронил. И во всем этом виноват тохес старой женщины, — бурчала Хая, уже выходя из кабинета своего сына.

Про задницу Хаи ходили шутки, но никто и никогда не шутил, когда еврейское семейство, вдруг, уезжает. Старую еврейку считали ведьмой и давно бы с ней расправились, если бы не полезная, и прибыльная для властей, деятельность Иосифа и его сыновей.

Через час поступило распоряжение мастерам, чтобы они за одни сутки закрыли все заказы, а то, что невозможно в столь сжатые сроки починить, подать списком через писаря. В случае, если заказ будет не выполнен, сын Иосифа, Абрам, подготовит равноценную замену предмета вооружения на однотипный из больших запасов Вогелей. Вот только отдавать заказы, как и замену им, будет приказчик Вогелей, московит, выкупленный из татарского плена, Иван Писарев. Его, по мнению Иосифа, если и будут бить, то не так сильно, как жида Есю, столь позорно бегущего из города.

Следующей ночью часть телег с добром Вогеля, в ночи, по средствам взятки и хмельного подарка дозорным немцам-наемникам, уже отправилась под охраной в условленное место в десяти часах пути от Винницы, в сторону Львова. Главным «штурманом» этой процессии была мама Хая, или отдельная часть тела этой женщины.

А еще через ночь, уехал и сам Иосиф, до того выгреб все, что можно, кроме, только что мебели, о чем в семье проскользнула тень вселенской еврейской скорби, но быстро улетучилась, с новым приступом зуда у мамы Хаи. Уже всем было понятно и без всяких примет, что тучи сгущаются, а тохесы европейского семейства имеют возможность больше не чесаться. У мертвых же ничего не чешется?

Подобный побег, случись он на день позже, да еще и со всем имуществом, вероятно, не состоялся бы. Забрать получилось бы только серебро и золото, да людей с некоторым запасом еды. Но не зря зудела задница Хаи. Ой, не зря! Пришли сведения, что, пограбив Причерноморье, дойдя границы с османской Молдавией, полчища кочевников развернулись и устремились в сторону Винницы.

В городе все знали, что кочевники из далеких русских, или не русских, но рядом с Московией, степей, сцепились с крымцами. По этому поводу в городе даже случился стихийный праздник, который между тем, принес весьма немало серебра Вогелю. Все были уверены, что татарва, а никто не различал калмыков и башкир, с кайсаками и ногайцами, перережет друг друга и, Бог даст, закончатся постоянные крымские набеги на Винницу и окрестности.

В том, что опасность не воспринималась всерьез, виновата и некоторая самоуверенность. На самой условной границе с Крымским ханством стояло не такое и маленькое воинство из гайдуков и полностью лояльных короне казаков, были там и шляхетские отряды, даже одна хоругвь гусар. И то, что это войско сдержит степняков, казалось очевидным, тем более, что вероятное боестолкновение состоится не раньше, чем степняки схлестнуться друг с другом.

То воинство кочевники смели, словно и не заметили. Хотя среди степняков были пехотные полки и даже пушки, но все равно слишком быстро все получилось. Польско-казацкое войско поймали на том, что те не владели информацией. Удалось перехватить два разъезда и полностью их уничтожить. Поэтому, когда появилась, уже мчавшаяся во весь опор степная конница, среагировали не многие, а гусары так и не успели облачиться и седлать коней. Именно по этому роду войск был нанесен самый сильный удар. Дело в том, что существовали прямые расценки для степняков, в которых доспехи и кони гусар более остального были в цене.

Кони стоили больше всего, так как для степного воина был большой соблазн заполучить очень сильного коня, пусть и не столь полезного в степи, как туркменские лошади. И расставаться с трофейными конями кочевники не особо стремились.

Вождям объясняли, что кормить такого коня нужно и зерном и овсом, тут пожухлой степной травкой не обойтись. Вожди знали это лучше иных и хотели брать коней на породу. Так что именно кони были самым дорогим видом трофеев, больше, чем доспехи, даже гусарские. Дальше по стоимости шли люди. Тут градация была более чем большая. За ремесленника степняк мог получить немало серебра, а вот захваченные воины не ценились, потому их незатейливо умертвляли. Ждать от воина благосклонности или покорности, пусть и в будущем, не стоит, это уже устоявшееся отношение к жизни и службе. Хотя случались исключения.

Потому, что были обещаны немалые деньги за ремесленников, кочевники стремились в города. И тут их одергивали. Рядом с условными землями Войска Запорожского, или как некоторые амбициозные личности называли, «Гетманщиной», пока решено было не шалить. Имелся расчет, что эта личность, фамилия которой начинается на «Сагайда», а заканчивается на «чный», может оказаться полезной и лояльной, если только увидит успехи русского оружия и что условные его земли не тронуты.

Между тем, как бы не хотели степняки в города, Степан Иванович Волынский, как и командование в Москве, понимало, что нанести действительно серьезный урон противнику на украинах без пехоты и артиллерии, не представляется возможным. Кошмарить неукрепленные поселения можно, но это не дает серьезного результата, если есть города-крепости. Поэтому кочевники занимаются своим делом, ну а три полка, из которых один, армянский, нового строя, могут брать крепости, учитывая некоторое количество артиллерии.

Главная головная боль Волынского заключалась даже не в военных действиях, ни в проблемах перехода и перемещении орудий, а кочевники, справиться с которым оказывается очень сложно. Начать можно с того, что башкиры и калмыки неоднократно вступали в противостояние между собой. И как находили друг друга, если первоначально им нарезались удаленные территории? Но их битвы были ожесточенные, а военные советы проходили либо с башкирскими вождями, либо, соответственно, с калмыками. Если эти кочевники тут, на исполнении своего долга перед единым сюзереном, грызутся, что же будет происходить в Поволжье, степях юга Урала и Сибири?

Степняки, они ведь так же разные, особенно калмыки и башкиры. Следует только сказать, что калмыки — буддисты, ну а башкиры — мусульмане. А так же калмыки только прибывают в места, которые башкиры считали своими.

Относительно религии случился занятный случай, когда в одном поселении севернее Винницы, где действовали калмыки, местные жители решили отвадить кочевников. На въезде в деревню были вывешены свиные головы, а все свиньи, что были у населения, «пошли погулять» по деревне. Мусульмане не решились бы и войти в деревню, уж слишком много тут развешано харама-запрета. Ну а калмыкам было безразлично. Напротив, они обозлились таким отношением к животным и не поленились, а переловили многих селян по округе.

— Циля-деточка не крути своим задом, конь волнуется, того и гляди захочет чего, а Еся не выдержит такого и перестанет кушать, — веселилась Хая, поддевая невестку, когда большой караван из повозок был в двух днях пути от Винницы.

— Мама, Вы извините, но если говорить о заде, то именно ваш тохес привел нас в эту задницу, — обиженно отвечала жена Иосифа Вогеля, богатого и умного человека, но так зависевшего от матери и прощающий ей все шалости.

— Мой благословенный зад нас спас! — гордо заявила Хая.

— Мама, а Вам может было бы удобнее ехать на другой телеге? — поинтересовалась Циля, деликатно посылая свекровь к черту.

— Стоять! Стоять! Изготовится к бою! — начали кричать охранники.

На охрану Иосиф не пожадничал. Две сотни опытных запорожцев были наняты за неимоверно большие деньги. Вогель с ними сотрудничал и раньше, правда, ранее они брали втрое меньше, но времена нынче неспокойные. Впрочем, а когда они тут были мирными? Запорожцы находились в Черкассах и, как только Иосиф решил бежать, за отрядом сразу же послали, ну а казаки присоединились к каравану уже в пути.

Запорожские казаки, в своем отношении к творящемуся, как и к войне с Россией, разделились. Часть уже ушла в Збараж и Острог к войску, но другие, их оказалось большинство, выжидали, уходя к югу, якобы для отражения крымского набега. При этом все знали, что набегов в этом году не стоит ожидать. А вот самим пощипать крымцев… Не вовремя эта война с Россией, сейчас многие запорожцы с превеликим удовольствием пограбили бы татарву, но вынуждены ожидать развязки.

— Еся, что происходит? — две женщины в унисон, и с одной и той же требовательной интонацией, спросили у главы семейства… или не такого уж и главы, с такими-то женщинами.

— Почем мне знать? Я же с вами еду и слышу только ваши всем недовольные слова! — повысил голос Иосиф.

Через пару минут подскакал казачий старшина и сообщил, что впереди пост московитов.

— Диких татар нету? — уточняла матриарх Хая. — А сколько их?

— Татар нет. Где стоят московиты, там обычно мало степняков. А русских не более сотни. Они перекрывают дороги, но связаны с другими отрядами. Нас заметили, вооружились, но не стали преследовать, — докладывал казак, переступавший через свое обостренное желание послать к черту этих жидов и снасильничать дочку главного жида, уж слишком красивую.

Однако, Вогеля знали многие и он был для местных жидов уважаемым человеком. Можно ненавидеть это племя, но без них живется менее сытно и комфортно. Так что даже в Сечи есть жиды и максимум, что позволяют казаки, так дать затрещину маркитантам.

— Еся! — мама Хая пристально посмотрела на своего сына. — Иди и договорись! Со всеми людьми можно договариваться. Московиты гребут себе людей, но, говорят, не убивают, а дают землю. И там можно работать. Везде можно работать. И почему твой отец ушел так рано? Вот он смог бы договориться.

— Ваш тохес, мама вывел нас московитов и нас сделают рабами, или продадут татарам, — высказалась Циля, но, получив неодобрительный взгляд со стороны мужа, обидчиво отвернулась.

А Иосиф, не забыв попрощаться со всей семьей и дать отеческое наставление старшему сыну, понурив голову, засеменил в сторону русского поста.

*……….*………*

Степан Иванович Волынский проводил совещание с обозниками перед завтрашним выдвижением. Разведка сообщила, что из Винницы начался отток гражданского населения, а гарнизон готовится к отражению атаки. Однако, лазутчики указали на то, что крепость готовится именно что к наступлению кочевников и все осуждают тех, кто бежит из города, потому бьют своих же.

Волынский был доволен собой, как и тем командирами, которые смогли не допустить утечку информации, что русская армия, пусть и в не значительном составе, но с пушками, так же будет участвовать во взятии Винницы. Впрочем, его войско — это и без кочевников больше, чем защитников города. Ну а получится сделать хороший пролом в не самых мощных укреплениях, так степная конница уничтожит всех и каждого из защитников.

— Боярин наказной воевода, до тебя просятся жиды какие-то, — недоуменно сообщил помощник.

— Какие жиды? — удивился Волынский.

— Такие, что в нору пролезут, куды никто иной не сунется. Хитрыя, кажут, что они торговцы и могут оружие продать нашему воинству, — помощник почесал затылок в жесте растерянности.

Иосиф договорился. Не просто смог наладить беседу, но сделал так, что три десятка русских воинов проводили и его и весь караван к лагерю русских войск. При этом командир сотни стал богаче на три блестящих золотых монеты, а сопровождающие получили по два талера каждый. Огромные деньги.

Покажись караван Иосифа Вогеля в поле, так бы бы сметена и ограблен, но смутило то, что сын израилевого народа сам прибыл на пост и даже требовал допустить его, утверждая, что имеет важный разговор с «главным». Ну и немножко Вогель подмаслил воинов, это кроме денег, еда и медовуха перекочевали в руки постовых.

— Чего ты хочешь? — спросил Валынский, когда, после окончания совещания, решил посмотреть на наглых жидов и многих людей, которые с ними ехали.

— Так оружием торгуем, снеди продать можем, ремонтируем пищали и белое оружие. Тебе, ясновельможный пан боярин, вот… — Иосиф протянул мешочек с золотыми монетами.

Это была сумма, которая не то, чтобы сильно впечатлила Волынского, но казалась достаточной, чтобы не обидеть воеводу подачкой.

— Ты от куда? — спросил Волынский, не побрезговал и забрал золото.

— Из Винницы, ясновельможный пан! — не соврал Вогель, предполагая, что, пожелай воевода, так узнает все, что нужно.

— Эко как! — удивился Волынский, улыбнулся и проявил интерес. — А чего, жид, ко мне бежишь? Я же, может так быть, на Винницу пойду.

— Так то война русских и поляков, а не евреев. Нам лучше быть там, где безопасно, — отвечал Иосиф.

— А со мной, стало быть, безопасно? — смеялся Волынский.

Степан Иванович не испытывал, как многие, ненависти или брезгливости к евреям. Напротив, его веселило то, как быстро меняют свое мнение люди этого племени. С ляхами будут клясть московитов, а русским расскажут, как ненавидят ляхов. А между делом, продадут свои товары и ляху и московиту.

— От чего не пошел в Краков или Львов? Там нынче всяко безопасно? — поинтересовался воевода.

— Так степняки повсюду, а они люди не разумные, не то, что русский пан воевода, с ними не договориться бедному жиду, — отвечал Иосиф, явно повеселев.

В понимании еврея, если деньги взяты, то уже есть возможность договориться. Ну а если все же будут бить, то не сильно и не до смерти.

— Плут ты, жид, как и все ваше племя. И вышел же на меня! А так, да, все дороги от Винницы уже перекрыты степняками, — сказал Волынский, уже приняв решение проверить насколько слова сходятся с делами.

В войске было много ломаных пищалей, как и пистоли, постоянно требуется заточка, а порой, и перековка белого оружия. Кроме того, у многих командиров есть серебро и они могут достаточно усилиться, прикупив себе оружие и брони. А это чуть больше шансов на победу.

Можно было просто взять и ограбить жида. Вот только государь… узнает, ничего доброго не будет. Димитрий Иоаннович жалует мастеров и торговых гостей. Да и такой проныра может дополнительно снабжать войско. У них, жидов, всегда есть родственники или родственники родственников на всех территориях и во всех странах. А то, что эти державы могут воевать друг с другом — досадное, но решаемое недоразумение, или, что скорее, появление дополнительных возможностей.

А вечером у повозок, что прибыли с Вогелем начался торг. Иосиф вез арсенал, достаточный, чтобы вооружить огнестрельным оружием целую роту, а клинков и при этом было на все две сотни воинов.

Когда войско, на следующий день, выдвинулось в сторону Винницы, Иосиф так же направился к городу, в котором ранее жил, вечерами не забывая торговать и брать заказы на легкий ремонт, возможный в походных условиях. Он рассчитывал на то, получится и при новой власти вполне себе зарабатывать. А то, что русские займут город, Вогель не сомневался. Он даже «по великой тайне» указал, где именно плохо налажена оборона.

Через три дня Винница была полностью окружена. С севера города были башкиры, с юга — калмыки, с востока ногайцы, ну а западная часть города подверглась пушечному обстрелу.

Ворота в деревянно-каменной крепости были разбиты, именно на них и концентрировался огонь. Иосиф не обманул, действительно ворота, на вид, так и нормальные, на деле оказались хлипкими. Вогель слышал, что в Виннице ждали новые ворота и уже не укрепляли старые.

Защитники пытались обороняться. Летели камни, стрелы и арбалетные болты, гремели выстрелы и даже две пушки работали рядом с разломанными воротами, но в город, не взирая на потери, а они были существенными, втекала лавина башкир. Было принято решение, что именно они пойдут на разграбление города, но половина от всего достанется русским, ногайцам и калмыкам. Последние так же хотели такой приз, но башкир было намного больше и только по фактору численности, именно они входили в город. Пусть в следующий раз калмыки дают больше воинов!

Степан Иванович Волынский взъезжал в город и ужасался. Кровь, насилие, кровь, растерзанный ребенок, кровь… Алые пятна, словно нестираемое бельмо, въелись в глаза воеводы, который силился не показать своего негодования, чтобы не признавать собственные ошибки. А башкиры действовали рационально. Старые женщины не нужны? В расход! Старики? Туда же. Дети? Что младше, в расход, подростки в рабы. Ну а девушки и женщины…

Через день после окончания штурма, в город вошел Иосиф Вогель.

— Что я сделал? Ой-ой! — тихо, но более чем эмоционально, застонал мужчина.

Он винил себя в том, что подсказал слабое место в городе. Да и не только за это. Вот лежит весельчак-немец Иоган Бахельд, который всегда во хмели, в таверне Вогеля, смешно показывал животных. Или вот, Руслана — симпатичная девушка, которая сильно нравилась младшему сыну Вогеля, из-за чего в доме были скандалы. Было очевидным, что Руслану насиловали до смерти.

Иосиф не выдержал зрелища. Он не то, чтобы любил тех гоев [уничижительно «неиудей»], что жили в Виннице, но не желал никому такой смерти.

— Мама, мы тут жить не будем в любом случае. Теперь тут живет только смерть и не важно сколько людей с серебром сюда придут! — жестко, не своим голосом, бескомпромиссно, заявил Иосиф.

— Во Львов, или Краков? Может в Варшаву? Но, сын, там много соплеменников, будет сложно, — Хая обняла сына, она почувствовала его боль и, как настоящая мать, умела разделить всю скорбь своего ребенка.

— Нет мама, мы поедем в Россию, в Москву. Что-то мне говорит, что этот город сейчас наиболее безопасный и перспективный. Я не хочу больше быть рядом с войной. Евреям запрещено селиться в Москве, но мне есть, что предложить, — говорил взрослый мужчина, не вылезая из объятий матери.

Иосиф не озвучил, что готов принять православие, если это будет единственным препятствием на пути благополучия. Он не перестанет при этом чтить иудаизм.

— Еся, ты мужчина, как скажешь, мой муж, так и будет! — сказала Циля, стоявшая недалеко и ранее не посмевшая мешать разговору сына и матери.

Две женщины обнимали одного мужчину, у которого все еще не высохли слезы на щеках.

— Скажите, мама, а что Вам говорит ваш всезнающий зад? — спросила Циля.

— Что все будет хорошо! — ответила Хая, и все истерично рассмеялись.

*…………*…………*

Острог. Левый берег Днепра западнее Киева.

19 апреля 1609 года

Умер Константин Острожский. Сам, без видимых причин из вне [в реальной истории в 1608 году]. Ранее, казалось, что более чем восьмидесятилетнего мужчину в этом мире держала только ненависть и желание отплатить за унижения в Москве, как и за поражение Речи Посполитой в последней войне с московитами. Вопреки тому, что русские были одной веры с главой рода Острожских, и не оставалось иного человека в польско-литовском государстве, который сделал бы столь много для православия, как он, Константин Острожский, глава рода люто ненавидел московитов.

В этой ненависти смешалось все, в том числе и предательство Острожских, обманувших московского государя более ста лет тому назад и клейменных в Москве, как предатели. Но то, что русские покусились на земли, принадлежавшие роду, более всего сыграло свою роль в том, что Константин, старый человек, решил возглавить польское войско.

Конечно, гетмана назначает король, но не в этом случае. Острожские, более всех остальных, выложили денег и сил для формирования войска. Они дали деньги на наемников, скупали все брони, закупали порох, предоставляли свои родовые вооруженные силы, провиант и коней.

Шляхта, не имея возможности, а во многих случаях, и желания, потратить столь колоссальные деньги на коронное войско, скрепя сердцем согласилась с неизбежным — назначением Константина Острожского командующим войском и посполитае рушением. Поэтому, когда, за месяц до начала активных боевых действий, Острожского хватил сердечный приступ и скончался, многие выдохнули и тайком восславили Иезуса Христуса. Теперь командование перешло к Яношу Острожскому.

Янош так же не был молодым, он считался чуть мене опытным воином, но определенным знатоком южного направления политики Речи Посполитой. Главное же качество пятидесяти пяти летнего мужчины заключалось в том, что он предал веру православную и был ярым католиком, как и множество тех, кто стремился доказать истинность выбора веры. Громче иных Янош клял православие и всячески привечал католицизм.

А войско собралось немалое. Острожские, Вишневецкие, Любомирские, состоящие в родстве с Острожскими, выложили много средств. Сейм так же подписывал любые требования короля Сигизмунда на временное увеличение коронного войска, при этом скупясь на деньги, ибо свободного серебра было крайне мало. Так что собралось более тридцати тысяч воинов. Учитывая, что собиралось второе войско на северо-востоке Речи Посполитой, польско-литовское государство, наконец, встрепенулось и шляхта решила поддержать внешнюю политику, а, в частности, вопрос о великодержавности и претензий на империю.

Проблем было много, очень много. Шляхтичи, казалось, больше озаботились тем, чтобы привезти целые телеги меда, пива и вина, чем собственным вооружением. В лагере рушения веселье не заканчивалось. Шляхта кричала, как она будет танцевать на костях ненавистных московитов и мочиться на мертвые тела врагов. Слов было много, очень много. И чем больше звучали эти слова, тем больше в них верили. И уже никто и не рассматривал варианта, что война может быть кровопролитной или же затяжной.

Громкие слова о скорой победе изрядно сдабривались сведениями о противостоящей русской группировки сил.

Возглавлял русское войско Дмитрий Михайлович Пожарский. Русский царь все-таки прислал его, несмотря на то, что ранее не желал участия князя, считая, что в Москве для стольного воеводы и так дел хватает. Но, тут встал вопрос местничества. Назначать Болотникова нельзя, как, впрочем не стоило это делать и с Прокопием Ляпуновым. Шеин в Смоленске, у Телятевского, как и у других, хватает собственных задач, не менее важных.

Так что руководство русскими войсками выглядело так: наказной воевода и командующий — князь Пожарский, вторым воеводой стал Прокопий Петрович Ляпунов, третьим воеводой царь назначил Лазаря Щуку, ну а отдельным корпусом конницы из казаков и кассимовцев, командовал Иван Исаевич Болотников с заместителем в лице атамана Корелы.

Разведка польско-литовского войска знала всех русских командиров, исключение составлял только Лазарь Щука. У Яноша Острожского было недоумение, почему всего лишь, как год ставшего дворянином, Щуку допускают до командования. Но гетман посчитал, что у московитов большие проблемы с командирами.

Никто еще не знал, что пал Динабург, знали только, что второе русское войско выдвинулось из мест базирования. Но это головная боль Жолкевского, Рожинского и Яна Сапеги, которые командуют вторым войском Речи Посполитой, направленного в сторону Смоленска.

Отличительной чертой командования Яноша были постоянные совещания и Советы. На самом деле, за всеми этими говорильнями, недавно назначенный гетманом Янош Острожский скрывал собственную нерешительность. Воспитанный иезуитами, гетман занимался больше просвещением, строил костёлы, был шефом двух иезуитских коллегиумов. Безусловно, в ходе обучения, как и в течении жизни, Янош учился военному делу, принимал участие в войнах, даже в Ливонской повоевал, писал отчеты и трактаты по войне с крымцами. Но командовать большим и разношёрстным войском? Лишь страх урона чести не позволяет Яношу отдать все командование своему заместителю Константину Вишневецкому.

— Ясновельможное панство! — гетман обратился на очередном Военном Совете к присутствующим офицерам. — Мы столкнулись с проблемой, решить которую сложно, но необходимо. В войске черная оспа.

Началось шевеление и перешептывание. Оспа пугала, эта болезнь часто приходит именно с юга, от османов или крымцев и лекарств никаких от нее нет.

— Что паны заволновались! — встрял Вишневецкий, из-за чего был одарен злым взглядом от Острожского. — Половина всех воинов переболели ранее. А лекари говорят, что два раза человек оспой не болеет. Не каждый и заразится, а кто и заболеет, так более половины выживает. Если мы еще устроим карантинные меры на неделю-две, то и вовсе от оспы умрет не более людей, чем от болезней живота и травм.

Острожский начал тяжело дышать. Он уже был готов сорваться и поставить на место выскочку Вишневецкого, который сейчас сказал почти слово в слово, что собирался поведать и сам Янош. Но было и то, в чем Константин Вишневецкий ошибся — нет недели или двух.

Приходили сведения, что сечевые казаки волнуются. Часть запорожцев, которая была лояльна короне уже несет службу в украиных городах Речи Посполитой, а более тысячи казаков присутствуют и в войсках. И чаще всего, это казаки зажиточные, или даже шляхта, вышедшая из казаков. А вот основная масса казачества, лишенная реестра, как и четырнадцать лет назад, готова бунтовать. Тогда Северин Наливайко поднял казаков и за меньшее, а тут еще и московиты суетиться у днепровских порогах начали, да смущать казацкие бунтарские умы.

Так что времени нет, нужны быстрые победы и выход на русские украины, причем как можно быстрее, не взирая ни на что.

— Нет у нас недель, шановное панство. Или нужно напомнить про сечевых готовых к бунту? Если не напомним казакам, кто хозяин в доме, получим супротив себя еще тридцать тысяч сабель, — на последних словах Острожский припечатал кулаком о дубовый стол.

— Гетман, как можно идти в бой, если рядом оспинный? — спросил Янош Заславский, волынский воевода. — А что до казаков? Так гонял я их при Наливайко, нынче так же гонять буду. Усмирим!

Слова Заславского не были приняты, как бравада, он доказал на деле, что является достойным воином. Скорее, это его можно было назначать гетманом, но герой не слишком богат и не мог внести такой вклад в войну, как это сделали Острожские. Янош Яношевич Заславский бился и с турками, и с казаками, и с крымцами. Не один десяток схваток провел славный воин, так что имел право говорить и быть услышанным.

— А я поддержу идею гетмана, — вступился за своего зятя Яноша Острожского каштелян войницкий Себастьян Любомирский. — Степнякам, что привели московиты нынче на юге, будет сложно пройти крепости, тем более усиленные дополнительными полками. Но скоро и эти дикие кочевники могут подойти сюда. Коли не наступать, то мы дождемся позора осады Збаража и Острога и не сможем наступать, а только обороняться. Против татарвы, да со всем московитским войском, выставить нам нечего. От гусар татары сбегут, но пятигорцев, чтобы за ними гоняться, мало, да и казаков считай у нас не много. Они перекроют все дороги и разграбят земли, опустошая их, может и до Львова.

Любомирский умолчал о том, что шляхетские отряды могли бы противостоять русским степнякам. Не очень хорошего мнения был каштелян относительно боеспособности рушения. Нет, каждый шляхтич — боец, но организованности в них никакой.

Вечером во всех местах расположения польско-литовского войска начались карантинные меры, сильно затруднившие выход к Киеву. Более двух тысяч воинов успели заболеть оспой, что сильно подкосило обороноспособность, но не критично, чтобы вовсе отказаться от планов.

А еще через два дня воинство выдвинулось, при этом отслеживали вероятных больных и только за легкое недомогание могли оставить в иной деревне до момента выздоровления. Этим Острожский, сам того не осознавая, очищал польско-литовское воинство от трусов. Были реальные больные, причем и оспой, но нередко воины симулировали и оставались на постоях в деревнях.

Яков Корастылев, по прозвищу Зверь, был уверен, что его диверсия вовсе остановит польско-литовское воинство, и сильно разочаровался, когда враг все-таки выдвинулся в поход.

*……………*……………*

Лазарь Щука прибыл в Киев еще по осени и уже тогда принялся выстраивать оборону. Причем, встречать вражину предполагалось на западном берегу Днепра. Так распорядился Болотников, бывший ранее наказным воеводой в Киеве. Не хотел Иван Исаевич Болотников подвергать город опасности, а желал сразиться с ляхами так, чтобы и бежать от супостата было некуда, если только в реку.

Уже тогда Лазарь, пожилой, но все еще в силе, воин, высказался о несуразности такого решения, особливо в паводок, когда Днепр становится еще более широким.

Но Болотников был неумолим и лишь приказал сладить многие плоты. Иван Исаевич был уверен, что сдержать ляхов получится, так зачем им давать возможности переправится на другой берег, чтобы иметь оперативный простор. Можно же только оставить осадные войска у Киева, а остальное ляшское войско растечется по округе и людей погонят. А тут посевная и нужно поля засевать, иначе голодно будет.

Так что у каждого была своя правда, ну а то, что Щука был в подчинении Болотникова, определило стратегию.

Всю зиму готовился инструмент. Из Тулы пришла большая партия металлических лопат, смастерили более сотни деревянных тележек. Еще до схода снега начали присылать в Киев чеснок [железные колючки-шипы]. Этих «средневековых мин» было столь много, что никто ранее и не думал, что так можно воевать. Одно, или даже два направления можно полностью перекрыть чесноком, рогатками и волчьими ямами. Тем самым вынуждая противника наступать в одном месте, где и сконцентрировать всю артиллерию.

А в начале марта прибыла розмысловая рота Преображенского полка, которую возглавлял капитан Дмитрий Розум. Сперва к гвардейцам, особенно к молодому командиру, все отнеслись с пренебрежением, мол «пригнали юнцов, как будто мы тут сами не сладим оборону». Но капитан Розум уже через два дня подготовил обстоятельный доклад по линии обороны, как сказали бы в будущем, «эшелонированной».

Тут и плевые пушки в укрытиях и рвы, ямы, пути отхода и минирование подходов. Вообще, когда говорил капитан, только у Лазаря Щуки были осмысленные глаза, да и то не всегда. Остальные не понимали зачем, почему, да и как вообще такое возможно. Так что Болотников чуть к лешему не послал мальца, но тот достал бумагу, подписанную самим государем-императором.

Дмитрий Розум не хотел козырять царской грамотой, он желал добиться уважения у тех людей, которые командовали в Киеве, но, когда не срослось, пришлось, чтобы общее дело не тормозилось, предоставить бумагу.

Это было в начале марта, а сейчас Болотников только диву давался, сколько всего тут сделано. Иван Исаевич, так, интересу для, попробовал со своей сотней самых верных и умелых казаков, пройти все линии обороны. Просто быстро пробежать с пищалями наперевес. Это было сложным, очень сложным и долгим. При этом ловушки Болотникову и его людям были известны. Так что Иван Исаевич напоил молодого, да раннего, войскового розмысла, а после и девку предложил, из тех, что сам…

Когда прибыл Пожарский, то Розум вновь был удостоен похвалы, но лишь после того, как объяснил все князю, как и тактики и маневры во всех укреплениях. Выдвинутые вперед флеши, которые предполагалось оставлять и взрывать при отходе, ретраншементы и на их подходах волчьи ямы и рогатки, чтобы враг не мог сразу идти в атаку во многих направлениях, а был вынужден растаскивать препятствия вручную и подставляться. При этом, капитан предусмотрел, чтобы место с рогатками хорошо простреливалось и было достаточно вывести роту стрельцов на позиции, чтобы еще больше проредить врага и уйти за ростовые щиты. И все должно взрываться, гореть, в том числе и при помощи горючей жидкости.

— Ну ты, Митька, накрутил тут! — в задумчивости сказал Пожарский, смутно представлявший тот бой, который придется давать вот на таких укреплениях.

Нет, безусловно фортификации были уместны и в большинстве понятны князю. Однако, Пожарский видел еще больше возможностей для боя, если кое-какие участки обороны использовать хитро и слажено. И тогда начались тренировки. Две недели воины бегали и исполняли приказы, согласно командам и барабанному бою со свистком. Порой простейшее задание: перебежать с одного места на другое и там укрыться, исполнялось по двадцать раз, чтобы добиться автоматизма.

— Князь, Дмитрий Михайлович! — еще не соскочив с коня, выкрикивал взмыленный от быстрой скачки Болотников.

— Что? — чуть отрешенно спросил Пожарский, высматривая в подаренную государем зрительную трубу, как идут очередные тренировки на укреплениях.

— Так ляхи идут! В двух днях они! — сказал Иван Исаевич Болотников, лихо спрыгнув с коня.

— Отпей водицы, лихой атаман! Не терпится сабельку измазать в крови вражьей? — усмехнулся Пожарский, у которого, между тем сердце забилось чаще, но показывать волнения он не собирался.

— Так пощипать же могу! — сказал Болотников, а скорее, предложил воеводе начать боевые действия еще на подходе противника.

— Так у тебя есть добрые вои, что могут то сделать. Бери их, да из кассимовцев отбери людишек. Токмо не попадитесь в засаду! Видишь, что не сладишь, не бей! Тут их бить станем, — князь Пожарский научал Болотникова, под тяжелый взгляд атамана.

Болотникову, конечно же, не особо понравился тот факт, что не он будет командовать русским воинством. Он понимал, что тут должен быть кто-то из знатных и Пожарский был из тех, с кем можно работать, кто не станет самоутверждаться за счет иных и слово свое держит крепко. Но все равно, Иван Исаевич считал себя опытным воином, которому не нужны научения, хоть бы и от Пожарского.

Но Болотников сдержался, чего делать в ближайшие два дня более не собирался. Но это время он будет далеко и бить супостата. Верный сильный конь, ветер в лицо, впереди враг, рядом товарищи — по этому соскучился Иван.

Глава 14

Глава 14

Киев

25 апреля 1609 года

Ждать боя — вот, что сложно, чаще сложнее, чем сам бой. Если навыки на высоте, то мозг в бою не сильно напрягается, как именно бить врага, но он же начинает осмысливать и переживать за грядущее и прошедшее, как до и после боя. И это эмоциональное осмысление страха, возможной смерти, болезненнее реальной кровоточащей раны. Так у многих людей, кто еще не обвыкся на войне, или у части воинов, которые никогда не свыкнуться с войной.

Но есть другое настроение — это жажда схватки, когда долгожданный адреналин бурлит и заливает мозг радостью и счастьем, а кровь, разлетающаяся брызгами от врагов, доставляет ощущение удовлетворения. Таких воинов немало, и это те люди, которые постоянно в поисках новой порции острых ощущений.

Вацлав Михал Михалевский являл собой человека, который не может жить без битвы и ощущает радость только на войне. При этом Вацлав помнил разговор с молодым русским воеводой, который уже успел прославить свое имя победой.

Тогда Михаил Васильевич Скопин-Шуйский спросил плененного шляхтича, как можно замириться России и Польши.

— А не будет замирения, пан воевода. Пока одна из сторон не поглотит другую, не будет мира долгого, — ответил тогда Михалевский.

И он, пан Михалевский, здесь, шляхтич прибыл, чтобы умереть, погибнуть, как герой, чтобы только не увидеть увядания Речи Посполитой.

Вацлав Михал за последний год женился. Его жена Альжбета Чижевская была наследницей большого имения с четырьмя деревнями в сорока верстах на восток от Петрикова, на самой границе бывшего Слуцкого княжества. Хорошие места, трудолюбивые крестьяне, красавица жена — семнадцатилетняя чернявая женщина. Казалось бы, что еще нужно? Но между подходами к исполнению супружеского долга, Михалевский только то и делал, что пил, опустошая погреба с медом и пивом.

Ну, не его это, не может он жить вот так, прозябая и контролируя крестьян, чтобы те хорошо работали во время исполнения панщины. А теперь Вацлав в своей стихии. И как он правильно сделал, что не дал своего слова не воевать с русскими, несмотря на то, что вероятность смерти была как никогда, и подобное обещание могло сильно помочь сохранить жизнь.

Прибыв в Острог, Михалевский не мог сидеть в замке или возле него и ждать. И тогда шляхтич предложил свою службу. Пусть с Михалевским было только десять человек, ему доверили целую сотню все тех же пятигорцев. Нет, не тех людей, которые уже погибли под Смоленском, а лишь сильно похожих на них повадками, речью и мужеством.

Вацлав Михал сразу же занялся разведкой. Он разделил свой отряд надвое и рыскал возле русских укреплениях, высматривая и даже зарисовывая все то, что увидел. Михалевский был уверен, что исчерпывающая информация по русским оборонительным укреплениям — это залог победы. В командовании есть умные и опытные военачальники, они найдут способ сковырнуть русскую оборону.

Михалевский убеждал себя, что победа возможна, но все, что он видел, говорило об обратном. Три небольших, но крайне зубастых, крепости-звезд, насыпные валы, рвы, ямы, рогатки и много еще чего, расположенного в три линии обороны. Вацлав Михал был опытным воином, он уже воевал с русскими и встречался с их трусливой манерой ведения боя. Трусливой? А какой еще, если они прячутся за землей и деревянными постройками и не стремятся к тому, чтобы встретиться лицом к лицу, сабля в саблю?

При этом Михалевский понимал эффективность подобной тактики, и сердце его, пылая пламенем гнева, в то же время болело за будущее родины. Доблестный шляхтич, один из лучших мастеров сабельного боя во всей восточной Европе, чувствовал свое бессилие, что еще больше разрывало чувствительное сердце. Пан Михалевский понимал, что поляки воевать по-другому, не как нынче, не будут, а для того, чтобы сражаться, как это делают сейчас русские, нужно изменять не только роды войск и обучать пехоту, но и изменять мышление. Если с первым было сложно, то со вторым почти невозможно. И закрыть эту нишу немецкими наемниками и немногочисленной польской пехотой не получится.

* * *

— Ну что, Лазарь, все налюбоваться не можешь на тех ляхов? — спросил, улыбаясь, Дмитрий Михайлович Пожарский.

— Кабы не сие чудо, боярин наказной воевода, так проглядели бы ляхов. Те все срисовали и передали бы чертежи наших укреплений, — отвечал Лазарь Щука, в который раз рассматривая зрительную трубу.

— Да, это наше преимущество. Стал на взгорке и гляди по всем сторонам, никто не подойдет. Кабы такие чудные вещицы еще и в ночи показывали… — сказал Пожарский, забирая трубу и всматриваясь в том направлении, куда ранее смотрел третий воевода Лазарь Щука.

Вацлав Михал Михалевский будто чувствовал, что за ним наблюдают и крутил головой во все стороны. Шляхтич спрятался за холмом в небольшом пролеске и сейчас спокойно, разложив на дощечке чернильницу и песок для письма, что-то записывал.

— Младший воевода, буде уже любоваться ляхами, бери их, да ко мне приведи, поспрошаем, — сказал Пожарский, собрался уже уходить со смотровой площадки центральной крепости, но остановился и развернулся к Щуке. — Военный Совет через два часа.

* * *

— Ежи, тебе не кажется, что за нами постоянно наблюдают? — задумчиво спросил Вацлав Михалевский.

— Вацлав, друже, ты уже устал. Пора возвращаться в лагерь, — пребывавший всегда в отличном настроении, Ежи Кучинский, улыбнулся, похлопал товарища по плечу и пошел к своему коню, привязанному к ближайшему дереву.

— Ты что, собрался есть, Ежи? — удивленно спросил Михалевский.

— А почему нет? — отвечал Кучинский, доставая из сумы вяленое соленое мясо и сухари.

Вацлав замер. Его выражение лица менялось от задумчивого к напряженному, адреналин начал, пока незначительными порциями, поступать в организм, но доза гормона увеличивалась с каждой секундой.

— Что? — с набитым ртом спросил заместитель командира разведывательного отряда пана Михалевского.

— Земля немного трясется, сюда идут кони, — отвечал Вацлав Михал, начиная заряжать свой пистоль.

— Вацлав, откуда знаешь, ты колдун? — усмехнулся Ежи, при этом складывая еду обратно в сумку. — Если и так, то это может быть наш остальной отряд.

— Они нарушили приказ и оставили то место, где должны были нас ждать? — спросил Михалевский, засовывая пистоль себе за пояс. — По коням!

Десяток пятигорцев, сопровождавших двух шляхтичей, не задавали вопросов. Этот отряд, доставшийся Вацлаву Михалевскому в командование после личного распоряжения гетмана Яноша Острожского, был дисциплинирован и демонстрировал отличную выучку, что также снижало вероятность нарушения пятигорцами приказа.

** *

Глеб Игнатов томился от безделья. Он, специалист диверсионной работы, ждал, пока поступит приказ от князя Пожарского о начале работы против польских войск и командования. Глебом были подготовлены три группы по пятнадцать человек каждая, которые уже оборудовали свои зоны, территории, где предстоит взрывать, убивать, травить и отстреливать врага. Готовы захоронки, места базирования, изведаны все тропы. И сделано это все было еще до окончательного таяния снега. И Глеб не понимал, почему приказ начать диверсионную работу запаздывает, ведь вот-вот, не пройдет и недели, как поляки подойдут совсем близко.

Когда к капитану Игнатову обратился младший воевода Лазарь Щука, Глеб, бывший казак, телохранитель, а ныне инструктор-наставник, не сомневался ни секунды, прежде, чем согласиться помочь. В распоряжении Пожарского были гусары, даже две роты рейтаров, а вот легкой и быстрой конницы — не больше сотни, все остальные отправились с Болотниковым щипать ляхов на подходе. В то же время все бойцы группы Глеба были универсалами, и конная подготовка этих суровых воинов не уступала даже польским конникам.

Девять десятков пятигорцев, расположившихся в пяти верстах от ближайших русских укреплений, отряд Глеба смел одним лихим ударом. Глебу не понравилось, то, с какой легкостью все произошло. Капитан не успел замазать свою саблю вражеской кровью.

— Пошли брать главных! — разочарованно сказал Глеб, направляясь к тому месту, где был замечен десяток польских разведчиков.

Этот десяток оказался кусачим, и настроение Глеба и без того не лучшее скатилось еще ниже. Капитан потерял двоих человек, которых подстрелили командующие отрядом польских разведчиков.

— Сдавайся, пан! — зло прорычал Глеб, уставившись на командира польских разведчиков.

— Так ты слезь с коня, да возьми меня саблей! — почти без акцента отвечал Вацлав Михалевский на русском языке.

— А зачем мне это? Я прострелю тебе колено и так возьму, — сказал Глеб, демонстративно направляя пистолет на стоящего Михалевского, который не успел запрыгнуть в седло.

— Я считал, что в русских дворянах больше чести. Я ошибся, — сказал Вацлав Михал, развел руки в разные стороны, призывая Глеба стрелять.

Государь учил Игнатова, что главная задача телохранителя, да и любого воина, — это выполнить ту самую, или другую, задачу, определяющее тут — выполнить. Исходя из такого подхода, Глеб должен был исполнить свою угрозу — аккуратно прострелить ляху ногу, чтобы лишить подвижности явно мастеровитого шляхтича. Ну а после взять того в плен без дополнительных глупых потерь. Иначе поляк способен зарубить одного-двух воинов. Но…

— Давай, пан, сабельками помашем! — сказал Глеб, осклабился, и лихо спрыгнул с коня.

Михалевский изобразил учтивый поклон, чуть согнул ноги, выставляя саблю вперед, а левую руку завел за спину. Глеб оценил движения. Впрочем, и ранее он видел в шляхтиче серьезного противника. Без замаха, лишь только немного направив саблю в сторону шляхтича, капитан Игнатов, заслуживший свое звание делами, но при этом все равно оставшийся слишком молодым и импульсивным, начинал поединок.

Вацлав Михал стоял на месте и глазами отслеживал каждое движение русского полковника. Глеб двигался рядом со своим противником, периодически совершая ложные движения, изучая реакцию шляхтича. Резкий выпад — и Глеб наносит удар сверху. Вацлав к этому готов и отводит саблю противника, отмечая, что русский весьма силен и быстр. В глазах пана Михалевского проскользнул интерес.

Вацлав был опытным мастером сабельного боя и сразу понял, что встретился с достойным противником. Понял он и другое, что русский, отлично владея саблей, не собирается показывать мастерство классического сабельного боя. В этом поединке могут быть подлые приемы. И он оказался прав. Глеб делает новый выпад, при этом сабля устремляется к шее поляка, и Вацлав готов парировать удар. В то же время, Михалевский не заметил, прежде всего, потому что не ожидал, а русский капитан нанес злой и подлый удар. Поляк был полностью сконцентрирован на сабельном бое и не заметил удар ноги Глеба по его лодыжке. Выдвинутую вперед ногу Вацлава обволокла боль. Михалевский понял, что бой он уже проиграл. При равных фактор хромоты не оставляет шансов шляхтичу. Бить во время сабельного боя ногами? Этому пан не учился.

— Закончили, пан? — спросил Глеб.

— Продолжаем, — отвечал Михалевский.

Несмотря на боль в ноге, Вацлав показал, что будет бить вправо, выкрутил кистью и почти без замаха нанес сложнейший удар снизу вверх. Глеб с трудом успел сделать шаг назад, при этом выгибаясь, будто собирался встать на «мостик». Если бы не постоянные тренировки, работа над растяжкой и атлетика, подобное было бы сделать невозможно и Глеб уже с распоротым животом корчился в предсмертных конвульсиях.

— А ты хорош, пан, — сказал Глеб, раскачиваясь из стороны в сторону, начиная наносить беспокоящие удары, чем заставлял Вацлава двигаться и опираться на болезненную ногу.

Удар в голову. Шляхтич парирует. Пан сразу же производит выпад в попытке достать Глеба справа, однако резкая боль в ноге заставляет Михалевского пошатнуться. Глеб наносит сильнейший удар в направлении шеи. Капитан использовал еще одно свое преимущество в силе, удар был сильным и почти продавил защиту поляка. Вацлав пошатнулся и получил удар ногой в колено, еще один удар саблей в плечо, который поляку удалось парировать, а вот сразу следующий за ним удар локтем в голову пропускает.

— А добрый мастер попался, — сказал Глеб, сгибаясь, чтобы забрать у лежавшего в «отключке» шляхтича саблю.

Далеко не все зрители поединка заметили и поняли, что Вацлав был действительно мастером сабельного боя. Непрофессионалу не было видно все то, что Вацлав не позволил сделать Глебу. А ведь мастерство часто заключается в том, чтобы лишить противника маневра, не дать ему делать то, что привычно. И оба мастера не дали друг другу сделать многое. Вот только Глеб умеет и видит больше, чем классический сабельный бой.

Михалевский — один из тех, кто являлся столпом Речи Посполитой, шляхтич с понятием чести, мастер клинка, сильный духом человек — он вновь оказался в плену и вновь в самом начале войны. Кто знает, может судьба его не бьет, а бережет?

*………….*…………*

Рига

27 апреля 1609 года.

Скопин-Шуйский нервничал, долго пришлось идти к Риге, можно было прибыть к этому городу на два дня раньше. Но нервничал командующий не так, чтобы злобно, он ощущал, скорее, досаду. Как же тормозили все войско осадные пушки! В какой-то момент головной воевода уже хотел оставить крупные калибры и рвануть в сторону Риги, однако, противник не так, чтобы и дремал.

Польское войско, стоявшее в Минске, и в Заславье, рвануло в погоню за русскими. Жолкевский, впитавший прошлый опыт войны с русскими смог расценить ситуацию таким образом, что московиты вынуждали польско-литовское войско идти к Смоленску и застрять там в осаде. И в то время, пока поляки будут разбивать лоб об русскую лучную крепость, головной воевода Скопин-Шуйский будет делать все, что захочет. А, на минуточку, направление от Динабурга и Риги в сторону Вильно практически не прикрыто, да и гарнизон столицы Великого княжества Литовского не так, чтобы и усиленный.

Если обойти Ковно, то можно выходить на Вильно, а это очень серьезный удар, который мог бы отрезать большой кусок территории Речи Посполитой. Удержать Вильно, если и можно было его взять, сложно. Но разграбить и нанести ужасный репутационный и экономический ущерб — это удар, сильнейший.

Потому Жолкевский и выделил шляхетские конные отряды и магнатские хоругви, а Михаил Васильевич Скопин-Шуйский начал констатировать активность польских конных отрядов, бьющих по походным русским колонам. Казацкие части, как и конные по казацкому типу, но казаками не являющимися, пятигорцы и другие литовские татары, начали щипать русское войско. Потому идея оставить тяжелую артиллерию и отправиться вперед, уже казалась преступной.

Киркгольм, как и остальные мелкие крепостицы сдавались почти без боя. При этом тот самый Киркгольм брали сходу и штурмом. Подобное было настолько необычным и неожиданным, что три роты польских пехотинцев и две роты немецких наемников не успели ничего противопоставить натиску русского ударного полка.

Год, целый год нескончаемых тренировок, упражнений на силу и выносливость. Во всем войске шел отбор в штурмовые роты. Нынче головной воевода был почти уверен, что так лазить по лестнице, или по веревкам, не может ни одно воинское подразделение в мире. Уже до того выученные воины более года разучивали приемы, которые эффективны при штурме и сражении в условиях малого пространства. Для них была строена стена, имитировалось сопротивление, разбирались ошибки.

Если тренироваться, всегда количество переходит в качество. Поэтому в штурме Киркгольма участвовали только пять сотен штурмовиков, некоторые их называли «приступниками» с ударением на «а», как производное от «приступ». Но такое название можно было читать и в уничижительной форме, так что больше внедрялось понятие «ударный полк».

Всего семь человек убитыми и тридцать ранеными — вот цена взятия не такой и маленькой крепости Киркгольм, которая, по сути, открывала путь на Ригу.

В дне перехода до Риги Скопин-Шуйский узнал, что у острова Эзель наблюдается такое скопление кораблей, как в товарный день в Амстердаме. Там и англичане и голландцы и датчане, рядом курсируют шведы, готовые даже вступить в бой со своими недругами датчанами. Михаил был больше военным, чем политиком, но и он понял, что тут имеет место недоработка русской дипломатии. Видимо, государь и Семен Голицын так старались нивелировать превосходство флота Швеции, что одновременно договаривались и с Голландией и с Англией. А датчане, за обещанную поддержку в вероятной войне со Швецией, привезли целый полноценный десант наемников, нанятых на русские деньги и в основном говорящие на французском языке. Как бы не произошло морское сражение всех со всеми.

Что касается договоренностей с Данией, так их на бумаге не было. Между тем, сам факт русского посольства в Дании — это многое. Ну и посыл Швеции: «Отдайте Шуйского, верните торговлю — будете жить в мире». Проблема только в том, что в мире в этом времени жить никто не хочет, или не может.

Рига готовилась. Вероятно, командование гарнизона стало сразу же разрабатывать планы обороны, как только узнали, что русские выдвинулись. В городе было немало воинов — более двух с половиной тысяч, при том шляхетских отрядов не было, а вот три цеха ремесленников, выставили свои роты.

Скопин надеялся, что город будет обстрелян и с моря. Два русских корабля дрейфовали рядом с английской эскадрой и должны были содействовать приступу. Но первые русские морские корабли, с трудом пережившие переход с Архангельска, молчали. А ведь на каждом кораблике по двадцать семь пушек, пусть английских, но ведь, русских. Тут и с командами было похожим образом: пусть русские, но английские.

Еще два дня Скопин-Шуйский потратил на то, чтобы создать оборонительные укрепления, как от вылазок защитников Риги, так и от неожиданного нападения извне. Приходили сведения, что летучие польские отряды уже не действуют отрядами по пятьдесят-сто воинов, а концентрируют более существенные ударные кулаки по тысяче-две в каждом. А это говорило о том, что поляки готовятся сильно трепать нервы у Риги.

Однако, те два дня, пока все и каждый, чуть ли не сотенные командиры, стояли на лопате и работали топорами и пилами, не прошли для рижан в расслабленной неге. Пушки заговорили сразу. Пушкари из крепости отвечали. Артиллерийская дуэль начиналась с рассветом и не заканчивалась с закатом, а ночью к крепости подводились мортиры и они отрабатывались навесом по городу, когда защитникам удавалось навести свои пушки, а на стенах это делать сложнее, обслуга мортирок уже цепляла орудия к упряжке лошадей и бежала прочь.

*…………….*……………*

Андрей Семенович Алябьев ранее старался совмещать должность помощника головного воеводы и командира «приступников-ударников». Если бы не еще два человека, которые помогали Алябьеву в делопроизводстве, Андрей не смог бы занимать должность помощника Скопина-Шуйского, как и тем, к чему его влекла неуемная энергия.

Назначение Алябьева связано с тем, что шесть рот штурмовиков из восьми были сформированы из разных сторожевых-гвардейских полков. Уже началось соперничество между Преображенским, Семеновским и Тушинским полками. Чаще даже не так: преображенцы объединяются с семеновцами против тушенцев, так как последние уже второй год подряд побеждают на соревнованиях и начинают этим кичиться и злить других гвардейцев.

Так что, если назначить командиром штурмовиков кого из офицеров сторожевых-гвардейских царских полков, так можно было усугубить уже не соперничество между полками, а создать условия для чего-то большего, может и вражды. Так что назначение Алябьева — это компромисс для всех.

На деле же оказалось, что полковника Андрея Семеновича Алябьева никак не устраивало такое положение дел, когда между гвардейцами ссоры. Он принялся создавать единый полк, специально придумывая задания, выполнить которые было бы невозможно без коммуникации между выходцами из разных воинских подразделений.

По итогам последней проверки боеспособности войск, принято решение о создании нового царского сторожевого полка, который получил название от государя «ударный». Такое название Скопину-Шуйскому больше было по душе, чем «приступник». Но о том, что у головного воеводы уже была грамота с изложенной волей государя-императора о создании нового полка, Михаил Васильевич решил сказать после штурма Риги и лишь тогда, если… К черту сомнения!.. Когда Рига будет взята!

И вот тот день, вернее ночь, или все же утро, когда тысяча лучших русских воинов, способных даже лазить по крепостным камням, пойдет на приступ крепости. Да, рижане не успели качественно заделать все слабые места своей твердыни, которую не так давно брали русские, потом обстреливали шведы, вновь русские. Вот только это была все равно крепость и тяжелая артиллерия не смогла за более чем два дня создать разломы крепостной стены.

— Пошли! — скомандовал полковник Алябьев, перекрестился, и выдвинулся в сторону крепости.

Штурмовики были обряжены в темные балахоны, которые они скинут, как только уйдет ночная мгла и развеются сумерки, являя миру яркое солнце. А сегодня будет солнечная погода, о чем говорят звезды на чистом ночном небе. Яркое солнце, которое не станет скрывать кровавые следы сражения.

Стремясь не наделать шума, споро, слажено, с одной скоростью для всего полка, штурмовики уже пробежали трусцой то место, куда могли бы ударить еще оставшиеся пушки защитников Риги.

Так никто не воюет! Никто и не ждет подобного. Поэтому, когда дежурная вахта защитников крепости видела странные тени, рижские воины еще с минуту спорили о том, что это такое, и нужно ли подымать тревогу. Воины всерьез опасались своих командиров, которые будут явно недовольны тем, что их разбудили без видимой причины, а дежурный офицер пошел проверять посты на другой участок стены, от куда пока ничего не видно. Но, все же, через минуту, когда стало ясно, что «тени» споро переходят ров при помощи мостков, которые тащили с собой, дежурные побежали к своему уже придремавшему офицеру. Дозорные на стенах опоздали, уже раздались первые выстрелы. Тени подошли к крепости и их увидели воины, которые оставались у крепостных стен и отслеживали вероятность подкопов.

Алябьев бежал и радовался каждому метру, без потерь преодолённому на пути к крепости. Пусть эти странные одеяния и не уютны, словно чернориза, но они уже спасли десять-двадцать штурмовиков, дали чуточку больше времени беспрепятственного бега.

Выстрел! И пуля пролетает рядом со щекой полковника, чуть обжигая кожу.

— Обнаружены! — прокричал Андрей Семенович.

Теперь можно было работать уже и с шумом. Кроме того, русские воины ускорились, но все так же слаженно приближались к стенам города. Штурмовики уже слишком близко, чтобы не иметь возможность отказаться от приступа. Пусть дежурная смена находится на стене, но большинство защитников, в любом случае, спит. И поэтому шансов у русских много. Будь это приступ обычный, когда гремят барабаны, кричат командиры, долго и упорно выстраиваются воины, пришлось сложно, слишком кроваво. Такая подготовка к приступу дает время для защитников. А сейчас?

— Лестница! — кричат командиры десятков.

— Есть! Держу! — отвечают штурмовики, ответственные за установку лестницы.

— Пошли! Пошли! — кричит порутчик и сам подает пример, лихо, быстро, словно зверь, взбирается наверх.

Двое защитников крепости успели взять бугор, но они только приноровились сбросить лестницу, как русский командир уже оказался на крепостной стене и незатейливо, грудью, толкает обороняющихся, расчищая пространство у лестницы. Через всего двадцать секунд весь десяток русских штурмовиков уже стене и помогают командиру. А следом взбирается и командующий, полковник Алябьев.

Чуть в стороне начинается канонада. Скопин-Шуйский приказал большую часть орудий отвести в сторону от того места, где происходит приступ. Теперь рижан отвлекают обстрелом. Горят дома, в городе начинается паника, которая, впрочем, на военных не сильно распространяется. И не все защитники уже осознали, что идет полноценный штурм, а не лишь подготовка к нему.

В предрассветных сумерках рижане могли увидеть много красных кафтанов, которые, вроде бы, приготовляются к приступу. Но темные фигуры уже вырезают дежурную смену на другом участке стены.

— Шаг! Шаг! Шаг! — сам Алябьев командует сражением на стене.

Каждый был с пистолями и воины разряжали их сразу, как только видели врагов, чаще, отдельные бойцы стояли под стеной с поднятой головой и стреляли, как только видели, что кто-то из защитников либо показался, либо всего лишь видна только алебарда или бугор. Выстрелом даже рядом можно не убить, но сбить у противника концентрацию и заставить его укрыться, отказываясь от активных действий. Ну а те, кто уже на стене, борются за пространство. Нужно оттеснить противника, которого набежало немало, но именно такому штурмовиков учили. Исходя из особенностей подобного боя ударный полк и экипировали.

— Шаг! — вновь следует команда и штурмовики делают слаженный шаг вперед, тесня противника.

Сверху на русских воинов обрушивается алебарда. Но чаще длинные ножи, работать которыми в таких условиях более сподручно, чем саблей, впиваются в тела поляков и наемников.

— Бах-бах! — разрывается граната — последнее новшество от Пушкарской Избы.

— Вперед! — кричит Алябьев и напор штурмовиков усиливается.

Взрыв чугунного шара внутри толпы защитников не столько убил или ранил, как оглушил и дезориентировал. Построение расстроилось и русские штурмовики рванули на противника. Кое-кто из рижан, или из наемников, падали со стен, иные пробовали в одиночку оказать сопротивление, но слаженным ударом такой герой быстро получал статус «посмертно».

В это время Михаил Васильевич Скопин-Шуйский уже отдавал приказ двум стрелецким полкам старого строя занять освобожденные ударниками части крепостной стены. Готовились войти в город и гвардейские полки.

*…………*………….*

— Боярин головной воевода, Михаил Васильевич! — взывал к командующему Юрий Дмитриевич Хворостинин, подъезжая на уставшем, чуть ли не заваливающимся, коне.

— Слушаю! — строго и без лишних слов, сказал Скопин-Шуйский.

— Дай гусар, воевода! Да разверни пушки у речной стороны крепости! — Хворостинин начал чуть ли не отдавать распоряжения своему командиру.

— Ты не забывайся! — сказал Михаил Васильевич, при этом в глазах Скопина появились проблески злости. — Говори, что случилось, а что делать — до мое дело!

— Разведка сказала, что конные изготовились ударить по нашим ударникам, укрылись в кустах и лесу и ждут, — быстро доложил Хворостинин, жаждущий участвовать в бою.

Скопин-Шуйский своими словами придержал ранее безынициативного Хворостинина. Впервые Юрий Дмитриевич сам, почти что, принял решение. Впрочем, не дело, когда второй воевода пытается указывать командующему.

— Делай, что должно! — сказал молодой, но полный мудрости, русский военачальник своему подчиненному.

Пушки развернуть в месте предполагаемой атаки польской конницы не успели, но, когда с криками из леска выскочили конные, их вначале встретили выстрелами из пищалей. Это не остановило лихих польских всадников и те, несмотря на существенные потери, смели две роты стрельцов. Но тут подоспели русские гусары.

С шумом, издаваемым прикрепленными крыльями на спине, русские «ангелы смерти», уже перенявшие польско-литовский опыт использования гусарии, врезались с пиками наперевес во фланг польской конницы. Следом шла лавина русской поместной дворянской конницы. Поэтому, когда гусары прорядили поляков, пройдя через из фланг, как раскалённый нож по свежему сливочному маслу, дворяне и боярские дети, завершили разгром, круша и изничтожая дезорганизованных поляков.

А в это время треть стены была под контролем русских штурмовиков и бой шел уже за ворота. Участь Риги была предрешена.

Через два дня, когда уже готовились обозы с побежденными рижанами и с их имуществом, для отправки в Псков и дальше, в рижском порту началась разгрузка датских и английских кораблей с французскими и немецкими наемниками на бортах. Так же разгружались бочонки с порохом и ящики со свинцом.

Русская армия потеряла при штурме и в конном бою двести тридцать два человека и такие малые потери, относительно решенных задач, были, несомненно, успехом. Тем более, что войско не только не ослабло, но получило почти полторы тысячи наемников. Много, очень много, пришлось державе отдать серебра наемникам, как и заверить вероятных союзников в благонадежности и приверженности к дружбе. Но так меньше русской крови прольется, значит, будет кем воевать и дальше.

Теперь… Вильно. Походом на этот город можно отвлечь все польско-литовские силы, чтобы не получать удары по Западной Двине, ну и дать генеральное сражение, о котором мечтал Скопин-Шуйский и к которому он готовился больше года.

*……………*……………*

Между Витебском и Смоленском

26 апреля 1609 год

Шейн выдвинулся к Витебску. Еще в Москве были принят не один сценарий развития событий. И, если поляки все-таки решат отказаться от наступления на Смоленск, а направятся догонять основную русскую армию, то Михаилу Борисовичу Шеину предстояло обрушиться на уже почти что обрушенный Витебск.

Сразу после выдвижения всего-то тремя с половиной тысячами воинов, Шеин получил послание. Поляки хорошо, может и слишком, знали расклады в России. То, что смоленский воевода не пришелся ко двору, оказалось известным и в Варшаве. С другой стороны, Ян Сапега долгое время жил в Москве в качестве посла. Этот плут прекрасно видел отношение государя, понимал строптивость Шейна и его стремление постоянно местничать. Значит, смоленский воевода амбициозен, а с такими можно работать и вербовать.

— Ясновельможный пан, Михаил Борисович, мы предлагаем вам выгодные условия, — Ян Сапега говорил елейным голосом и ни на секунду не убирал с лица улыбку.

— И что это за условия? Быть, как Курбский? Сидеть взаперти и только письма гневные писать? Так я писать не люблю, — с большим интересом в голосе, но немного ерничая, спрашивал Шейн.

— Я гарантирую, что ты получишь земли, не меньше, а больше, чем ты, пан, имеешь нынче. Серебра. Половина всей казны крепости твоя! — с воодушевлением говорил Ян Сапега.

— А почему я должен предавать? — спросил Шеин. — А, если я прямо сейчас тебя прирежу, пан Сапега?

— Ты мудрый человек, пан воевода. А так де доблестный, недооцененный воин. Тебя не оценили. А в местническом споре с Хворостининым царь не будет на твоей стороне. Выбирай! Или честь быть с моим королем и служить Речи Посполитой, или позор быть оболганным и униженным! — Сапега уже видел себя, въезжающего в открытые ворота Смоленска.

Ян Сапега не пошел с остальным войском в направлении Риги лишь потому, что он получил ответ от Шеина. Смоленский воевода выразил желание поговорить. А это не что иное, как принятие воеводой решения о предательстве. Так что бывший посол в России посчитал нужнее всего встретится с Шеином.

Что предложить воеводе? Сапега был уверен, что каждому мужчине нужно две вещи: деньги и признание. Можно говорить еще о женщинах, но не в этом случае. Так что и то и другое будет предложено Шеину. Тем более, что карман Сапеги в данном случае не оскудеет, так как он предлагал деньги смоленской казны.

— Я согласен! — громче обычного, чуть ли не крича, сказал Шеин.

Воевода, действительно, всерьез, подумывал над тем, чтобы улучшить свою жизнь. Именно так. Даже, если придется предавать, то дальнейшая жизнь должна быть многим лучше, чем до предательства. А что могут предложить поляки? Многое, но есть же примеры. Вот тот же предатель Курбский! Такой судьбы Шеин себе не хочет.

А вот чего он, действительно, хочет, так добиться благосклонности государя. Шейн уже боярин, но так… на вторых ролях. И то, как он будет поступать во время текущей войны, сильно скажется в дальнейшем на отношении государя. Шеин был мудрым человеком и видел, почему иные возвышаются, воевода так же был готов к подвигу. Даже остаться на постоянной основе смоленским воеводой, да с тем финансированием города, которое было год назад — этого достаточно.

— Что это? — Сапега прислушался и расслышал звуки нарастающего боя. Пока бой шел на клинках и ножах. — Курва москальская!

Бывший польский посол в России резко встал и извлек свою саблю из ножен.

— Сражайся, по чести! — вскричал Сапега, надеясь на то, что его два ближайших охранника, оставшиеся у входа в шатер, услышат и придут на помощь.

Не придут — мертвые не ходят!

Между тем, Сапега сносно владел саблей. У него были отличные учителя и то, что мужчина уже обладал некоторым излишним весом, не сильно сказывалось на то, что Ян был слабейшим воином, чем Шеин. Михаил Борисович вообще не так, чтобы и часто брал в руки клинок.

— Тыщ, — прозвучал выстрел, а из дула пистолета, который держал Шеин, потянулся дымок.

— Некогда мне с тобой тут… — пробурчал Шеин. — Я на Витебск иду.

За пределами шатра уже заканчивался бой. Сапега привел пятьсот воинов, но сделал ошибку, когда оставил своих бойцов в версте от места встречи. Если вдруг что, этому «засадному полку» подавался знак и они должны были бить русских. Вот только в войске Сапеги были несколько человек, которые сами, лишь за серебро, выдали планы своего господина. Так что две тысячи воинов, которые шли сразу следом за Шеином, быстро разбили поляков.

А теперь Михаилу Борисовичу предстояло тщательно обследовать вещи, с которыми прибыл Сапега. На такие встречи без денег не приходят, да и не стоит брезговать отличной саблей и доспехами.

Бесчестно ли поступил Шеин? Да! Но на обвинение в бесчестии воевода расскажет полуправду. Приглашал Сапега на переговоры? Конечно! Шейн хотел при личной встречи склонить поляка сдаться. Предлагал шляхтич предательство? Да! И тем самым оскорбил, за что был посечен саблей.

И уже умершее тело, было посечено. А после Шеин, чуть поразмышляв, и вовсе приказал с почестями похоронить Яна Сапегу. Ну не будет же кто-то раскапывать могилу, чтобы посмотреть на смертельные раны!

Глава 15

Глава 15

Киев

28 апреля

Военный Совет длился уже два часа. Князь Дмитрий Михайлович Пожарский «включил» скрупулёзность и тщательно прояснял все действия каждой из служб. Наказной воевода и командующий условно «малоросской группировкой войск» помнил свои промахи, которые с ним случались, особенно впилась в память битва под Брянском, где Пожарский допустил ошибки, которые чуть не привели к поражению при заведомом превосходстве в силе и численности войск.

Сперва докладывала обозная служба. Полковник, пожилой вояка Доброхвотов, назначенный командиром над всеми вспомогательными службами, рассказал, как организованна оборона обозов, кто отвечает и как налажено питание, подвоз ядер и пороха. Такие вопросы были важны, как никогда ранее, в связи с тем, что образовывалось большое логистическое плечо с препятствием в виде большой реки.

Три каната были натянуты с одного берега Днепра на другой, сооружены большие плоты-паромы, на которых будут увозить раненых, как и подвозить подкрепления к линии обороны. Река в этом месте широкая, с немалым течением. Но то, что является сложным для войск Пожарского, то оказывается невозможным для противника. Была уверенность в том, что польско-литовские отряды не смогут переправится через реку и Киев останется тылом, где станут спокойно работать развернутые лекарни.

Полевая медицина была в зачаточном состоянии, но определяющее тут — была. Три десятка учеников второго года обучения Лекарской школы, как и пять десятков парней только недавно открытого училища «помощников лекарей», готовились к приему «ранбольных». Нарезались чистые ткани, проверялись запасы крепкого алкоголя и уксуса, которые будут использовать, как для анестезии, так и для дезинфекции. Тульский оружейный завод, превращающийся в огромную, по нынешнему времени, многопрофильную корпорацию, снабдил лекарей лучшими ножами, щипцами, пилами и некоторыми другими хирургическими инструментами.

В Киев нескончаемо шли обозы с провиантом. В Москве так перестраховывались, что имеющимися запасами еды можно было прокормить не меньше месяца не только русское войско, но совокупно с вражеским и с местным населением. Вот только еда была… необычная. Много привезли картофеля, который по предписаниям по обозной службе нужно обязательно добавлять в супы… Да и супы становились обязательными. Хотя и старая, добрая, каша, так же оставалась в рационе русского воина. Очень сложно было наладить котловое питание, и только сейчас Сергей Иванович Доброхвотов сообщал, что, наконец, получилось отрядить по пять обозников на каждую роту с большими котлами и казанами.

— Полковник, — обратился Пожарский на новый лад к Доброхвотову. — Ты готов к тому, что в войске может случится оспа?

— В Киеве выделены дома, которые уже находятся на этом… картинине… карантине, — Сергей Иванович чуть покраснел от неловкости, что сам начальник обозной службы не может выговорить слово, которое вовсю используется в лекарской среде.

— Хвори в войске ляхов не так много. Они убирают всех хворых сразу, токмо все равно не нужно с ними ручкаться, — Пожарский улыбнулся и осмотрел всех собравшихся в поисках одобрения, но люди были собраны и на шутки про «ручкаться с ляхами» не отреагировали.

Предстояла драка, жестокая. Все к этому готово, войско сильное, укрепления мощные, в артиллерии недостатка нет, оружия хватает. Вот только еще не привыкли к победам русские воины. То, что произошло более чем полтора года назад, уже начинает покрываться дымкой. Побили ляхов? Да! Но нынче получится ли?

— Капитан Разумнов, тебе слово! — после небольшой паузы сказал Пожарский.

Дмитрий Федорович Разумнов, по прозвищу «Розум», чуть не усыпил командиров своим докладом. Цифры, цифры, и… вновь цифры. Расстояния между укреплениями, количество заложенных бочек с порохом для подрыва, как далеко будут разлетаться поражающие элементы — это было понятно для бывшего чернорабочего Митьки, становившимся уважаемым войсковым розмыслом, но для военачальников слова капитана стали усыпляющей колыбельной.

— Нет, такое мне сложно принять, — Болотников нарушил тишину, установившуюся после доклада Розмыслова.

Пусть слова лихого командира всей легкой конницы и были не совсем уместны, нарушая субординацию, но с Иваном Исаевичем согласились все присутствующие, сдерживающие зевоту. Дмитрий Розмыслов с улыбкой развел руками. От-то считал, что еще глупец неразумный. Учиться еще и учиться, чтобы воевать так, кабы все вороги стонали.

— Коли ты, Иван Исаевич, говорить начал, так и обскажи всем, что, да как. Пощипал ли ляха? — сказал Пожарский.

Болотников разгладил аккуратно постриженную бороду, величаво приподнял подбородок и набрал воздуха, чтобы начать хвалиться успехами. Но дверь в комнату дома киевского бургомистра, где проходило совещание и жил князь Пожарский, резко открылась. Все внимание мужчин было направлено на вход. На пороге стоял взъерошенный помощник командующего.

— Что замер, Фролка, сказывай! — повелел князь, не замечая, как насупился Болотников.

— Ляхи. В полдне пути. Выдвигаются сюда, — сообщил личный слуга Пожарского, который дежурил у дверей комнаты совещания и принял казацкого сотенного, что прибыл сообщить новые разведданные.

Наступила пауза. Все собравшиеся смотрели на князя, ожидая его отмашки на начало работы. Лишь Болотников отвернул голову. Ему не понравилось, что никто не услышит всех тех подвигов, что были совершены под его чутким руководством, а несколько раз и при активном участии в качестве скачущего на противника впереди конной лавины.

Войско Яноша Острожского, действительно, не щипали, а, что ни на есть, били. Любая стоянка для польско-литовского войска уже скоро становилась целой войсковой операцией, когда большая часть конных отправлялась перекрывать все возможные пути к лагерю. Болотников нападал на такие заслоны силами в тысячу и более конных, всегда организовывал пути отхода. Бывало, что Иван Исаевич лишь обозначал атаку, а после убегал. Вот только это бегство было «степным», ложным. В исполнении кассимовских татар, такой маневр был филигранным.

Дважды ляхов ловили на уловку, и конные отряды польской конницы попадали в засаду, где их по фронту ждали свежие конные силы, а по флангам… тоже свежие силы, как и те татары, которые убегали. Более тысячи польских конных были изрублены или застрелены в ходе таких атак.

А еще поляки начинали ощущать недостаток продовольствия и фуража для коней. Три склада сгорели, при этом Болотникову удалось подпалить только один склад. Однако, обозы, которые хоть чуть отставали от основного войска, громились сразу же. Это уже на подходе к Киеву поляки научились противостоять большим летучим отрядам Болотникова, жертвуя комфортом и сном. Каждая застава-пост польско-литовского войска теперь имела в наличии пять сотен воинов.

Воевода Иван Исаевич Болотников еще не знал, что диверсионные группы, под общим руководством капитана Игнатова, начали осуществлять все те намеченные мероприятия, что разрабатывались еще месяц назад. Теперь ляхов взрывали, колодцы отравлялись стрихнином, в лесах устраивались лихие засады по принципу «стреляй-беги».

Так что то войско, которое, наконец уже подходило к Киеву, было измотано сложными переходами, болезнями, раненными. А еще, что немаловажно, постепенно иссякал энтузиазм и вера в то, что московиты сразу же разбегутся только от вида доблестных шляхтичей.

— Да не серчай ты, атаман-воевода! Ведую я про подвиги твои. Об том уже отписал государю. А такоже просил государя-императора, кабы он орден тебе выдал с предлагающимся серебром, — сказал Пожарский, который заметил настроение Болотникова.

— Благодарствую, князь, — лицо Ивана Исаевича разгладилось и он учтиво поклонился.

Награда от государя — это хорошо. «Герой России» — золотая звездочка, к которой прилагается тысяча рублей для воеводы, и меньше по мере уменьшения звания. Для Болотникова такие деньги не являются чем-то запредельным, хотя и весьма существенным. Иван Исаевич прибыл из Венеции с золотом и серебром, заработал уже и в Российской империи немало денег. Но когда это серебро было лишним? Вот пройдет лет десять-пятнадцать, так он и остепениться, купит земли, или откроет свой оружейный завод. Так думал Болотников, но он не верил даже собственным мыслям. Остепениться? Это можно, но только прожив жизнь и упокоиться в земельке в красивой гробовине.

Была и проблема. Шестнадцать человек из всей конницы Болотникова заболели оспой. Это немного, но крайне неприятно и приводило к тому, что воины смотрели друг на друга с опаской, любой прыщ или легкое недомогание и все… воин остается один, а вокруг его образуется метров пятьдесят свободного пространства. И таких воинов, только по подозрению, сразу же отправляли к лекарям. Иногда получалось так, что группы по пять-шесть человек, направляющиеся в русский лагерь к лекарям, натыкались на польские разъезды и не имели никаких шансов противостоять, погибая, или попадая в плен.

*…………*…………*

Янош Острожский молился. Каждый день он молится почти на каждой остановке при переходах, ну а вечером разбивает лоб о подносимый ксензом крест. Уныние — вот то, что старался молитвами заглушить командующий польско-литовскими войсками. Болезни, прямое дезертирство, как и скрытое, приобретало все больший размах. Скрытым дезертирством Янош Острожский называл то бездействие, в ходе которого шляхта из посполитого рушения, фактически отказывалась от исполнения службы.

Когда начались частые атаки больших отрядов русской и татарской конницы, шляхта решила за лучшее отдельно оборудовать свои стоянки телегами, выставляя их кругом в виде вагенбурга. И как управлять таким войском, когда все себе на уме, Янош не представлял. Разговоры со шляхетскими лидерами, как и с командиром посполитого рушения Яношем Заславским не принесли существенных изменений, лишь шляхта стала меньше нарушать правопорядок к лагере. Нет, его заверили, что в бою мы… всех… легко!

И несмотря, может, вопреки, всем сложностям, войско подошло к русским укреплениям. Первое желание, которое возникло у гетмана — обойти все эти холмы и ямы. Поскакали разъезды в разные стороны, что бы понять, где и как можно обойти урепления, но такую идею отмели. Ну нет тут бродов. А в тех чуть более узких местах, где можно было переправиться плотами, курсировали русские небольшие кораблики — струги и кочи, на борту которых были маленькие пущенки. Был другой вариант — идти далеко на юг, ли на север.

На севере русскими был захвачен город Чернобыль и его можно освободить. Но разве это та задача, которую войско должно решать? Нужна решительная победа над русскими и тогда и Чернобыль, и Киев с Черниговым, да и с Новогород-Северским, все территории быстро вернутся в Речь Посполитую. После победы откроются возможности для наступления в сторону Воронежа, Курска, Белгорода, при этом обходя засечную черту через малоросские земли.

В пол днях пути от Киева, Янош Острожский получил новые сведения. Не получится уйти на юг, кроме того, есть вероятность, что и назад, в Острог, не получится вернуться. Татарские орды грабят и крушат все, что находится в ста-двухсот верст на юго-запад от Киева.

— Ты, гетман, привел нас в ловушку! — кричал на Военном Совете Константин Вишневецкий, который сам сильно желал быть на месте Острожского.

— А не все ли мы совещались? Нужно было говорить тогда! И кто предлагал иное? — зло спросил Янош Острожский. — Мои решения неправильные? Где твои предложения, Вишневецкий?

Ситуация накалялась. Оба, далеко уже не молодых, человека спорили с таким азартом, какой присущ, скорее, молодости. Того и гляди последует вызов на поединок.

— Нужно было оставить московитов здесь на их ямах и сперва разбить татар. Это же надо быть таким не дальновидным, чтобы оставить в тылу татар! — сказал Вишневецкий и резко замолчал.

Константин вспомнил, что он, как раз-таки и был тем, кто ратовал за идею, что русских кочевников задержат южные крепости, потому не следует сильно на них отвлекаться. Увлекся магнат в своей критике.

— Только вперед и разбить русских! — решительно сказал Заславский, пользующийся большим авторитетом, пусть имеющий и не такую знатность, богатство и защиту рода, как, например, Острожский.

— Смерть московитам! — начали выкрикивать другие командиры, воодушевленные словами Заславского.

Кричали Любомирские, восклицали Потоцкие, Рафаил Лещинский потрясал извлеченной саблей. Казалось, полное воодушевление и решительность царила в сердцах гордой шляхты. Но это было не совсем так. Несмотря на некоторое численное превосходство в войсках, все понимали, скрывая это понимание за бравадой, что время у польско-литовского войска не осталось. Один решительный бой — вот единственное решение, что оставил своими действиями противник. Иначе можно получить еще и татарские орды на коммуникациях, да и удар с тыла. Итак, русские показали превосходство в легкой коннице, а с татарами… Только бой!

*…………*……….*

— Началось! — скорее сам для себя сказал Пожарский.

Командующий стоял на специальной смотровой площадке, построенной внутри одной из крепостиц. Рядом с князем находился Прокопий Петрович Ляпунов и Фролка, помощник Пожарского. Внизу нехитрой конструкции располагались вестовые, которым следовало быстро домчаться до нужного места в обороне с приказом командующего. Каждый вестовой был с двумя добрыми конями и уже в седле.

Дмитрий Михайлович всматривался в зрительную трубу и в очередной раз восхищался гением Софии Браге, что она создала такое чудо. Многие, кто знал о женщине-ученой костерили ее, ругая пуще, чем получала брани в свой адрес какая продажная девка. Дело ли девке лезть в мужские дела! Но вот он, командующий русской армией, теперь понял, что ручки ей целовать нужно за такое изобретение, позволяющее быстро реагировать на любые изменения на поле боя. Может и не только ручки… Видел Пожарский эту женщину, хороша, чертовка!

— Передать Щуке, что ляхи изготовились к приступу по левой руке! — сказал командующий и стал всматриваться. — Четыре польских полка гайдуков до трех полков наемников-алебардщиков и один полк мушкетеров.

Прокопий и Фролка удивленно смотрели на Пожарского. Быстро соображает князь, а еще с такой точностью подсчитал противника.

— Чего, аспид, молчишь? — взъярился князь на Фролку.

— Да, княже, — спохватился Фрол и стал во всю глотку горланить со смотровой вышки вниз, дублируя приказ.

Голос у помощника Пожарского был громкий, аж уши закладывало, но это давало гарантии, что внизу вестовые услышат все, что нужно. На всякий случай и для порядка с вестовыми, с ними находился прапорщик, вот на нем и была ответственность за то, чтобы все, что нужно служивые услышали и правильно поняли. Он же имел право подняться на вышку и, если необходимо, уточнить.

Вверх взметнулся красный флажок, который сообщал, что приказ принят, понят и вестовой уже отправляется. В эту же секунду молодой дворянин Кучерин, всего семнадцати лет отроду, но уже отличный наездник, начал хлестать по бокам свою лошадь, придерживая заводную. Зверь понял, что от него хотят и рванул вперед.

Польские войска не стали бездумно атаковать конницей, да и пехоту только вывели чуть вперед, концентрируя ее для быстрого натиска. Польские пушки были выдвинуты на сто метров в сторону русских позиций и могли добить ядрами до ближайших укреплений. Русские пушки располагались только на второй линии обороны, на валах, что позволяло добивать до противника, приближавшегося на метров сто двадцать — сто пятьдесят к первому рву и брустверам.

Польские пушки заработали и русские защитники укрылись. Лишь только некоторые воины наблюдали за работой неприятельских орудий, чтобы не прозевать атаку пехоты. Все ружья были заряжены, штыки, у кого они были, примкнуты. Впереди стояли стрельцы особого стрелецкого полка, который формировался при непосредственном участии князя Пожарского и составлял основу для московского гарнизона. Это была тысяча неплохих воинов, уступавших, может быть только сторожевым государевым полкам. Но подобная уступка была только по показателям. Пусть московские особые стрельцы не так много подтягивались на перекладине, или не столь стройно ходили по войсковым площадкам, но тут находились воины, прошедшие не одну битву. Пожарский собирал таких стрельцов со многих гарнизонов, но сохраняя ядро из сибирских воинов.

Командовал московскими стрельцами, да и всей обороной левой руки, младший воевода Давыд Васильевич Жеребцов. Это он некогда привел больше тысячи стрельцов из Сибири для поддержки государя. После такого поступка Жеребцова, государь оставил Давыда Васильевича в Москве, а в Мангазею, где тот был раньше, послал других людей.

— Сидеть! Всем сидеть! — кричал младший воевода Жеребцов.

— Младший воевода, пешцы ляхов изготовились, — сообщил воин, который оборудовал себе место для наблюдения и был назначен тем воином, который должен сообщать об изменениях обстановки.

— Все изготовились! — закричал Жеребцов.

— Пушкари уступают место пешцам, — сказал наблюдатель.

— Ждать! Красный стяг! — скомандовал Жеребцов.

Красный флаг означал сигнал пушкарям, которые могут, как только враг придвинется, дать залп. Только один, во избежание дружественного огня.

— Бах-ба-бах! — прозвучали пушечные выстрелы.

— Встали! — прокричал Жеребцов.

Стрельцы быстро подскакивали, ставили сошки, направляли пищали, чуть поддувая фитиль, и замирали. Этот полк еще не модернизировали колесцовыми ружьями, да и вряд ли в ближайшее время это произойдет, если только не получится качественного прорыва в производстве замков, да и стволов. Но они научились максимально эффективно работать фитильными пищалями.

Стрельцы ждали приказа от своих командиров, руки у бойцов подрагивали, у многих тряслись коленки, но длинные красные кафтаны скрывали такую неловкость. А поляки, получив заряд крупной дроби, каждый железный кругляш которой мог пробить и двоих воинов, продолжали атаку.

— Тыщ-ты-дыщ! — отстрелялся первый ряд.

Стрельцы первой линии быстро схватились за свои сошки и уступили место второй линии, которые не замедлили сделать залп и уйти за третью линию стрелков. Все было бы еще быстрее, если только поменять оружие на более легкое. Нельзя с теми тяжелыми пищалями эффективно стрелять с рук, а выставление сошек и лишь одна позиция для стрельбы, несколько замедляло скорость изготовки и стрельбы.

— Четвертая линия стреляй, первая линия в пики, остальные в бердыши! — скомандовал Жеребцов, наблюдая, как, несмотря на большие потери, польская и немецкая пехота упорно прет на оборонительные укрепления.

Противник был с характером, но и стрельцы не побежали. Часть краснокафтанников взяли пики и сверху вала кололи наступающих, кровь которых ручейками стекала вниз по крутому склону. Казалось, поляки зубами цепляются. Никак не получалось их скинуть. Русские командиры разрядили свои пистоли в наступающего врага. Показалось, что вражеские пехотинцы замерли, размышляют, сомневаются. Но нашелся тот польский командир, который закричал и призвал быть решительными. С новой силой польско-литовское войско хлынуло на приступ.

— Почему гусарский полк не используется? — закричал, находящийся в трех верстах от места разгорающегося сражения, Пожарский.

Именно в этот момент и стали выходить и занимать позиции русские гусары. Тут было три сотни конных, на которых ложилась ответственность удара вдоль укреплений, чтобы сбить польскую пехоту.

Выстроившись в строй по десять конных, больше просто не помещалось на пространстве между укреплениями, гусары стали набирать разбег.

— Курвы ляшские! — выругался Пожарский, когда увидел, как не менее полноценной польской гусарской хоругви изготовилось ударить в то место, где должны были оказаться русские гусары.

Командующий понимал, что приказ опоздает, что остановить русских гусар нельзя, они уже на динамике разгона, потому лишь наблюдал.

Ржание коней, крики людей, хруст сломанных пик. Полякам удалось ударить своими гусарами по русским. И всем был идеальный замысел польского командования — иметь изготовленную к бою хоругвь гусар, но выучка русских крылатых всадников ляхами была недооценена и сильно. Успели русские гусары изготовится к бою. Пусть они и не разогнались, но приняли удар противника лицо в лицо, пика в пику.

Казалось ангелы на небесах сражаются. Больше шести сотен крылатых воинов кололи друг друга, резали, если доходило и до тесного контакта, то и кусались. Никто не хотел уступать. Польские гусары доказывали, что они лучшие, русские гусары вбивали польским осознание того, что есть равноценная сила, способная бросить вызов вражеским коллегам.

Первый удар смел до трети русских гусар, а потом началась свалка. Некоторое преимущество русских воинов создавал тот факт, что каждый православный боец имел пистоль. Вот только с близкого расстояния доспех гусара держал пистолетную пулю. Однако, каждый выстрел в польского воина заставлял того пошатнуться или вовсе выпасть из седла.

Польская пехота, обнаружив поддержку, воодушевилась еще более прежнего и уже началась схватка на вершинах валов.

— Отход! — кричал Давыд Жеребцов, успевший зарубить уже двоих резвых противников.

Далеко не все стрельцы могли выйти из боя, но большая часть уже побежала ко второй линии обороны. В это же время саперы из размысловой роты Дмитрия Разумнова поджигали, вымоченные в смоле, труты. Оставалось не более минуты до момента взрыва.

— Изготовились! — скомандовал Лазарь Щука бойцам центра русской обороны.

— Бах! Ба-бах! — казалось, взрывы были невиданной до того силы.

Поражающие элементы из железных шариков не имели возможности выбирать, куда именно разлетаться. Польские воины, русские защитники, так и не сумевшие выйти из боя, все получали множественные ранения, несовместимые с жизнью. Это была вынужденная мера, сознательная жертва. И пусть соотношение погибших от мощных взрывов было один русский воин на семь поляков, но кровь соседей, представителей держав, которые все никак не могут договориться о мирной жизни, была одинакового цвета и также быстро впитывалась в песчаный грунт земляных насыпей, как и любая другая.

— Вперед! — скомандовал Лазарь Щука, и полторы тысячи воинов саблями, лезвия которых блестели под ярким, по-летнему теплым, солнце, ринулись в атаку, чтобы добить дезориентированных ошеломленных поляков, что заняли первую линию обороны на левом фланге русской оборонительной системы.

Лазарь Щука одним из первых взобрался на гребень вала и смотрел вниз, приноравливаясь спуститься и возглавить атаку русских воинов. Тут одинокая пуля, пущенная умирающим немецким ротмистром с практически предельной дальности, врезалась между глаз русского героя Лазаря Щуки.

В русском войске ходили байки о том, что младший воевода Щука заговоренный, что он был в таких передрягах, из которых живыми не возвращаются. И, насколько же Лазарю отказала удача, что единственный выстрел, прозвучавший с левого фланга русской обороны, произведенный умирающим наемником, прекратил его героическую жизнь.

Полторы тысячи солдат, казалось, на мгновение, остановились, но приказ уже прозвучал, сотенные капитаны его продублировали, потому бойцы устремились в бой.

Левый фланг отбит, на место возвращались оставшиеся в живых московские стрельцы Жеребцова. Удалялись с места побоища шесть десятков польских гусар, многие из которых получили ранения. Русская гусария не только не опозорила себя, но и начала создавать ту славу воинов, когда только упоминание о крылатых московитах будет вселять ужас и страх польским воинам. Та хоругвь, которая сейчас победила русских гусар, считалась лучшей в Речи Посполитой. Польское командование, как и рядовые бойцы, считали, что там, где появляются эти гусары, случается безоговорочная победа. Сегодняшняя победа оказалась с большим количеством оговорок.

*……………*……………*

У Яноша Острожского не было такого удобного способа управления войсками, как у его оппонента, князя Пожарского. Командующему польскими войсками приходилось находиться близко к месту непосредственного боя столкновения, чтобы понимать происходящее и реагировать.

Решение атаковать левый фланг русских оборонительных линий казалось правильным. Насыщение войск в этом направлении у русских было меньше, чем в центре, в то же время атака на правый фланг затруднялась рельефом местности. Теперь гетман понял, что русские вынуждали его производить главный удар именно по левому флангу московитов.

— Пан Заславский, отправляйте пеших шляхтичей в атаку, — строго, решительно, в несвойственной себе требовательной манере, приказывал Острожский.

Гетман ждал отговорок Яноша Заславского, но они не последовали.

— Шляхта выполнит свой долг, — уверенно сказал Заславский развернул своего коня и отправился к шляхетскому ополчению.

Польские паны во время перехода из Острога к Киеву вели себя не лучшим образом, но в ополчении остались те воины, которые действительно считали бы уроном чести отступление или отказ выполнять приказ.

Более пяти тысяч спешившихся или безлошадных шляхтичей устремились в атаку. Польское командование посчитало, что следует наносить удар туда, где уже была пролита польская кровь, где число защитников прорежена. А это левый русский фланг.

Московиты не успели полностью восстановить обороноспособность первой линии. Тем более, что польская атака была не только левого фланга русских, но и затрагивала центр. Русские пушки стреляли, потом стреляли стрельцы, но цвет польской нации, шляхта, здесь и сейчас проявлял лучшие свои качества. Первая линия обороны русских была взята, более зарядов не было. Однако, дальше наступать ополчение не стало. Началась жестокая рубка в центре русских позиций.

— Вперед, за мной! — кричал Заславский, старающийся собрать часть воинов в кулак, чтобы продолжить наступление на левом фланге русской обороны, пока войска московитов в центре сдерживаются боем.

* * *

Воевода Болотников выжидал. Удар почти восьми тысяч конницы должен был быть сокрушительным для врага. Если позволить себе ввязаться в долгую сечу, то все преимущество конного напора будет нивелировано. Поэтому, когда раздались пушечные выстрелы, Иван Исаевич преспокойно жевал мясо и запивал его ключевой водой. Вид у Болотникова был безмятежный, как будто в четырех верстах от места его завтрака не льется бурными ручьями людская кровь.

— Атаман-воевода, до тебя вестовой прибыл! — прокричал один из личных охранников Болотникова.

— Ну давай его сюды! — с некоторым безразличием сказал воевода.

Через минуту Болотников с интересом смотрел на запыхавшегося вестового и на тех уставших двух коней, с помощью которых молодой парень всего за тридцать минут, да еще в условиях редколесья, доскакал до засады русской конницы.

— Князь Пожарский приказывает тебе ударить по польскому обозу, — немного отдышавшись, громко и четко сказал вестовой.

— А ты скажи мне, где обоз! Я отсылал разъезды, обоза не видел, — с усмешкой сказал Болотников, который посчитал, что Пожарский отдает нелепые приказы.

На самом деле Пожарский смог рассмотреть, пусть и на пределе возможностей зрительной трубы, где именно поляки расположили свои обозы. Это было в лесу, всего в трех верстах от места, где располагалась в засаде русская конница. Болотников сильно удивился и выразил сомнения в том, что Пожарский получил сведения, которые недоступны Болотникову.

Польское командование, действительно, стремилось не столько защитить свои обозы, сколько их спрятать, рассчитывая в бою на максимальное количество воинов. И такую добычу Болотников не мог упустить.

Это было избиение. Может еще более жестокое, чем даже сама эпоха. У поляков было много раненых, которых успели свезти в обоз и которым там давали малые, но шансы выжить. Чаще всего даже простое ранение приводит к смерти, но если перебинтовать до того прижечь рану, появляется шанс жить. И вот этих раненых, как и малоприспособленных к бою обозников, хладнокровно вырезали.

Подобное не прошло мимо польского командования и Янош Острожский был вынужден прислать две тысячи конных, в основном казаков, чтобы те прогнали московитов. Неправильная оценка численности русских, напавших на обоз, привела к жестокому бою, но без шансов для казаков польско-литовского войска.

Болотников рубился в первых рядах. Он, в окружении опытнейших русских воинов, как и десятка своих товарищей, с которыми Иван Исаевич бежал из Венеции в Россию, словно ледокол прорезал себе путь в самой гуще польских воинов. Так продолжалось двадцать минут, когда казаки стали отступать, а Болотников запретил преследовать.

Скоро оставшиеся в живых русские конники устремились прочь от польского обоза. Дело в том, что поляки выслали шесть тысяч воинов, чтобы разбить тех русских, что не только разгромили обоз, но и создали угрозу удара с тыла. Пусть русских в коннице Болотникова было меньше половины, но все они жесткими, жестокими, методами добились ослабления польского натиска на русские оборонительные сооружения. И не важно кто ты. В России? Значит русский кассимовец, калмык, башкир, но русский.

*………….*……………*

Князь Пожарский видел дымы в месте, где у поляков был обоз. Был, потому как даже без усиленного зрительной трубой зрения, становилось понятным — обоз разгромлен.

Поляки уже взбирались на вторую линию русской обороны, смогли захватить четырнадцать пушек они сражались ожесточенно и отчаянно. И пусть критической ситуации не было, такие сценария так же прорабатывались, однако зачатки паники то и дело стали стучаться в голову и сердце русского военачальника.

И тут напор чуть ослаб. Вернее, случилось то, что польское командование не стало поддерживать подкреплением явный успех на левом русском фланге. А дело было в том, что Яношу Острожскому пришлось отправить большое количество войск к обозам, чтобы не допустить удара в спину.

Пожарский знал, был уверен, что Болотников, несмотря на всю свою лихость, не станет вступать в затяжной бой среди достаточно густой растительности. Тут конница становится бессильной, а кассимовские татары — отличные воины, но только в своей массе. Были среди них и отличные индивидуальные бойцы, но не так, чтобы большинство.

— Выслать подмогу по левую руку! — решился Пожарский и направил резервы на левый фланг.

Не так много было резерва, но он был. И это отличные бойцы, не такие, как сторожевые, но уже обученные новому строю.

Польское ополчение, вопреки всему, показывало чудеса мужества и напора. Они смогли прорвать вторую линию обороны на левом фланге, когда личные войска Острожских и Вишневецких связывали боем другие русские силы. Опора шляхетской демократии, потомки древних сармат, как они себя считали, устремились вперед, рассчитывая сокрушить и третью русскую оборону, взойти, наконец, на гребень вала одной из крепостей-звезд.

Вырвавшись на простор, который был между второй линией обороны и крепостицами, шляхтичи увидели уже изготовившихся к стрельбе то ли мушкетеров, то ли еще кого, но это были не стрельцы. Кафтаны укорочены, пусть все еще красные, ружья облегченные, хотя далеко не у всех, чаще тяжелые фитильные пищали. Одна линия московитов сидела, изготовившись стрелять, вторая стояла и направляла ружья в сторону прорвавшихся польских воинов.

— Товсь! — скомандовали командиры. — Пали!

Мощный залп смел первые ряды, устремившихся в атаку, шляхтичей, но это не остановило, уже обезумевших в своем желании убивать врагов, мужчин. Кто-то бежал, не замечая ничего вокруг, сконцентрировавшись на одной точке и отрицая иные мысли, кроме как «добежать, чего бы не стоило, добежать». Кого-то такая концентрация губила, когда воин спотыкался о тело своего товарища и падал. Упасть в такой атаке — это почти что смерть.

— Тыщ-ты-дыщ! — раздался новый залп третьей линии, сразу же последовал четвертый залп.

На помощь умирающим шляхтичам устремились гусары Острожских. Эта атака могла бы вновь переменить военную удачу и склонить Фортуну в сторону поляков и литвинов. Но проблема для гусар заключалась в том, чтобы успеть крылатым воинам вступить в битву на левом фланге до полного уничтожения ополчения и иметь возможность набрать скорость. Им необходимо разгоняться и сделать это можно было только вдоль центральной крепостицы, иные места изрыты укреплениями.

Пушкари отработали. Пожарскому уже не нужно было использовать зрительную трубу, чтобы видеть работу пушкарей крепостицы, в которой он сам находился и вдоль которой шли польские гусары. Дробь ударила в бок гусарской хоругви мощно, выкашивая сразу десятки воинов и еще больше коней. Гусары Острожского растерялись. Это не были те гусары, которые служили в коронном войске. Не так давно пришлось сделать новый набор в резко поредевшую хоругвь. А теперь они сразу лишились почти половины воинов.

— Рейтары! — прокричал Пожарский, уже не ожидая, пока горластый Фролка продублирует приказ.

Единственный полк рейтар был последним резервом Пожарского, и использовать его он вообще не хотел. Слишком дорогостоящие воины томились от безделья в крепости.

Три сотни экипированных в брони воинов, на великолепных мощных конях вышли из крепости и сделали свою работу. Они разрядили свои мощные пистоли… или малые ружья… нечто среднее, закупленное в германских княжествах. Гусары Острожского были уничтожены, а рейтары отправились к месту, где кипела рукопашная схватка. Вот только шляхтичей осталось столько мало, что они не имели шансов, но умирали, забирая жизни у русских воинов. Рейтары вступили в эту схватку и тем самым спасли не один десяток русских жизней.

— Собрать в кулак силы и начать наступ на ляхов. Болотникову приказ ударить всеми силами! — Пожарский увидел возможность контрудара и окончательного перелома в битве.

Поляки могли бы перегруппироваться, собрать все свои силы и продолжить сражение на следующий день. Или же организовано уйти, продолжая сопротивление и превращая войну в затяжную. Но князь Пожарский сильно хотел в Москву, у него много дел, нужно мостить сосновыми торцами дороги, обливая их смолой и вымазывая глиной. Это был большой проект, требующий пристального внимания и организации. А он тут…

Выдавливание поляков из русских укреплений заняло немного времени. Русские войска быстро перегруппировались и медленно, но неуклонно, стали двигаться вперед, останавливаясь для залпов, если только поляки пытались оказывать организованное сопротивление. В один момент пришлось и русским взять оборону и подтащить полевые орудия. Пушки ударили и русское воинство после работы орудий отвоевало еще пол версты. Потом ситуация повторилась. Работали и рейтары, которые перезаряжались и, быстро приближаясь к противнику, разряжали свои пистоли, сразу же уходя под защиту стрелковых линий.

— Бах-ба-бах! — в лагере польско-литовского войска раздался оглушающий взрыв, поднимающий столб огня на метров двадцать, может и того больше.

Диверсионная группа капитана Игнатова долго выжидала возможность нагадить полякам. Бойцы нервничали, что не могут существенно помочь своим. И, как только в польском лагере начала зарождаться паника, диверсантам удалось скрытно подойти к главному пороховому складу и, вырезав немногочисленную охрану, поджечь принесенный бочонок пороха, оставив два ящика поражающих элементов.

Разлет железных шариков был огромный. Отступающие польские части выкашивались «русскими подарками». А потом ударил Болотников…

Разгром, полный, кровавый, с немалыми жертвами. Русские войска лишились более пяти тысяч человек, разгромив более тридцати тысяч поляков. Спаслись единицы, они устремились в Острог, чтобы спрятаться за него стенами. Вот только колыбель рода Острожских была уже взята и там почти не осталось выживших. Кочевники не щадили никого. Род Острожских прервался.

А в Черкассах гетман Запорожского войска Петр Сагайдачный убеждал казаков о необходимости вступить в войну на стороне России, называя это историческим шансом, которого уже не будет никогда.

*…………*……………*

Стокгольм

30 апреля 1609 года

Король Швеции, нервничая, сидел на краешке кровати в одной ночной рубашке. На семейном королевском ложе возлегала Екатерина Шлезвиг-Гольштейн-Готторпская, супруга короля. Женщина успокаивала своего мужа, несмотря на то, что ее глаза излучали обиду.

— Ты перенервничал, такое бывает, — приговаривала жена, думая, что мужу нужно меньше бегать по любовницам, чтобы оставаться мужчиной и перед супругой.

— Да не в тебе дело! — взъярился король. — Ты понимаешь, что этот выскочка… царь, он в который раз меня унижает. Я… Я…

— Ты про то, что Делагарди сдал армию? А был у него другой вариант? — спрашивала Кристина.

— Вопрос чести! Это вопрос чести! Но не только в предателе Делагарди дело. Швеции нужна была Рига. А мне не нужны датские, английские и голландские корабли у границ. Что дальше? Союз Московии и Дании? Тогда Швецию опять загонят в датскую унию! — сокрушался король.

— Ты думаешь воевать с Россией? — испугано спросила Кристина.

Королева не так часто влезала в политические дела, но имела некоторое влияние на риксдаг, умела заводить друзей и быть в курсе событий. Женщина понимала, что Россия сейчас не может быть соперницей. Не сейчас. Русские предлагали вполне интересные схемы торгово-экономических отношений. Кроме того, русские показали, что могут производить многое, потребное для флота, а шведам нужны корабли. Паруса, канаты, хороший лес — все это в России есть. Ну а в Швеции найдутся корабелы. И вот это беспокоило королеву, чтобы никто не мог плавать в «шведском море». Русским не стать морской нацией, а торговлю англичан с голландцами в России нужно перебивать. Но ничего из того, что хотелось, Кристина говорить не стала.

— Да, война! И риксдаг со мной согласится! — уже кричал король.

В дверь постучали. Королевская чета могла не отреагировать на стук и тогда более никто не потревожит. Но король будет гневаться, если важные новости ему не будут доносить вовремя.

— Что там? — выкрикнул Карл, нисколько не заботясь о том, что он в ночной рубахе, а королева, так и вовсе нага и прикрыта только одеялом.

— Ваше Величество! Шуйский сбежал! — сообщил королевский секретарь.

— Война! — вскричал король.

*…………*……………*

Москва

1 мая 1609 года.

— Да, Захарий, так и есть, так и будет! — злобно сказал я.

— Государь, но ты нужен всему русскому народу, православию! — пытался меня переубедить Захарий Ляпунов.

— Защити Ваньку и Машку, Захарий, а мой долг и перед женой такоже есть и я его исполню! — сказал я спокойным тоном, но после взъярился. — Узнай кто! Заклинаю! Не может быть такое, что бы в обители началась хворь! Узнай кто покушался на православие в преддверии Вселенского собора. Коли иезуиты, то убей их всех!

— Все дороги перекрыты, всех опрашиваю, государь, — говорил Захарий. — Не иди туда, надежа наша! Есть лекари!

— Я должен!

Ксения уже как месяц вплотную занималась подготовкой ко Вселенскому собору в Москве. Событие, которое больше, чем что либо возвеличивает мой престол, да и русское православие. Готовятся усадьбы, репетируют хоры, Караваджев пишет картины, а его ученики расписывают храмы.

И вот, шесть дней назад, Ксения была на всенощной, которую давал сам патриарх Гермоген. Это было в Троице-Сергеевой лавре. Позавчера пришли сведения о четырех заболевших оспой. Все четверо были на той службе.

Сразу же начался карантин. Всех людей оградили и закрыли. В Кремле вся женская половина оцеплена. Детей, Ваньку и Машку, отселили от возможных больных. Прошел день, я уже помолился Богу, что пронесло, что не заболела Ксения и не принесла хворь в семью. Но… вчера у нее резко поднялась температура.

Я знаю, что нельзя идти к ней, я понимаю и осознаю, что совершаю ошибку. Но… это моя женщина! Я зайду с ней в клетку с разъяренным львом. Я сяду рядом с женой, когда он болеет оспой. При этом я постарался создать систему, при которой мой сын будет иметь нормальных регентов. Да! Такого не было в русской истории, чтобы регенты были нормальными, от чего я терзался и мое сердце ныло. Но не могу я оставить Ксению, не могу!

— Я написал письма всем. Письма Козьма Минин издаст. Так же уже готово мое посмертное обращение к народу. Захарий, не дайте России войти в смуту! — сказал я и закрыл дверь, уходя на женскую половину.

Я лично буду ухаживать за женой, я не отдам ее смерти!!!

12.04. 2024 в 22.17

Конец книги. Продолжению быть!

Спасибо, друзья! За вашу благодарность, за критику, за внимание.

Все это важно.

Ну а желающие могут и отблагодарить.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Лжец на троне 4. Возвеличить престол

Content

Лжец на троне 4. Возвеличить престол.

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Nota bene