Лжец на троне 6. Война

От автора

От автора

Почти восемь лет прошло, а с момента, когда герой попал в прошлое, так и вовсе двенадцать. На дворе конец 1617 года. Нынче Российская империя не то слабое, лишь подымающееся с колен государство, а мощная держава, не растерявшая своих территорий, напротив, приобретя новые. Но, что еще важнее, не случилась ужасающая демографическая яма. Земли, пусть и пострадали, а где-то и почти обезлюдили, все же Смута слегка коснулась России, но людей оставалось в разы больше, чем в иной реальности. А новые технологии в сельском хозяйстве позволяют сытно кормиться и не бояться за будущее своих детей. Элементарная медицина, по крайней мере в крупных городах, так же способствует увеличению рождаемости, но главное — уменьшению детской смертности.

В этой реальности Лжедмитрий, будь он Гришкой Отрепьевым, или кем-нибудь еще, царствует без приставки «лже», а мощная, по меркам времени, пропаганда не оставляет шансов для кого бы то ни было обвинить русского императора в узурпации власти. Да и соединение двух династий: Рюриковичей и Годуновых, пошло на пользу.

Ксения Борисовна Годунова смогла не оставить равнодушным попаданца, вызвала в нем нужные чувства, когда мужчина понимает, кто именно его женщина. Правда делала она это не столько сознательно, сколько спасая свою жизнь. Не особо хотела молодая женщина оставаться в монастыре. В народе говорят: «Стерпится-слюбится?» Народная мудрость она же веками проверена. Так что, да, сперва стерпелось, а после Ксения и влюбилась, получая долгожданное счастье. Все-таки попаданец в тело Лжедмитрия, это не сам Лжедмитрий с его прескверным характером. Так что и сын-молодец и красавица-дочка, да и муж заботливый и любящий.

Герой попадает в тело самого знаменитого русского самозванца в наиболее сложный момент. Ничего страшного… просто его идут убивать, постепенно отсекая возможности для побега. И ведь в иной истории, убили. Так что, Димитрий Иванович бежит, не взяв с собой почти ничего, как голодранец. И делает это тне без помощи, казалось, верного Петра Басманова. Этот деятель, спасая царя Дмитрия, преследовал свои цели. Допреследовался — герой не особо задумываясь казнил манипулятора Басманова, желавшего править от имени Дмитрия Ивановича.

Потом была гражданская война. Кровавая и, как любой подобный конфликт, неоднозначная. Наш герой победил, в том числе используя некоторые хитрости в бою. Можно ли считать Смуту закончившейся? Отнюдь.

В Могилеве появляется Лжедмитрий, которого прозвали «Могилевским». Он ведет польскую шляхту и наемников на русские земли. Но в Москве уже сидит на троне «природный» царь и у него есть люди, готовые стать на защиту Отечества. В битве у Брянска интервенты разбиты.

Сложные отношения складывались со шведами. Они, вроде бы как союзники, но преследовали свои интересы и не переставали облизываться на Новгород Великий, Корелу, да и иные северные исконно русские земли. Обманули дурака на четыре кулака, на щелбан и на подушку, на зеленую лягушку! Именно подобным образом и вышло, получилось обвести шведов вокруг пальца и подставить так, что им самим пришлось уходить из уже почти что оккупированных русских земель.

Польша… С ней все сложно, ну не научили уму-разуму и смиренности, как Сигизмунда, так и всю шляхетскую общественность поражения во время интервенции. Пришлось еще побеждать польское войско в двух войнах: сперва охолоняя шельм у Смоленска, а после, когда Сейм никак не ратифицировал мирный договор, так и у Киева. При том калмыки и башкиры, вошедшие в состав Российской империи, со свистом и неистовством прошлись по Малоросским городам, разоряя и творя бесчинства.

Посмотрели на все это запорожские казаки, да и поняли, что сюзерена нужно менять, не вытягивает Польша эту роль, показалась она и слабой, но что еще важнее, так неплатёжеспособной. А вот Россия, та, да, иная, сильная, русские, казалось, нашли нескончаемую золотую жилу и богатеют. А еще русский царь дозволил провозгласить Гетманщину.

Да и донские казаки, терцы, еще недавно бунтуя, включились, как оказалось, в выгодную для себя великодержавную политику. Турки, как и крымские татары отчетливо на себе это ощутили, когда запорожцы и донцы пограбили Измаил, Трапезунд и иные османские города.

С важнейшим русским торговым и политическим партнеров, Ираном, не все было понятно. Шах Аббас попытался играть в свою игру, поверив в собственные силы, когда разбил единожды османскую армию. Это раньше, при Годунове персы были готовы на многое, чтобы только вступить в союз с Московским царством, а вот позже и угрожать стали. Все изменилось, когда османы направили большую армию, чтобы надолго решить спор с персами, если не навсегда. У Аббаса просто не хватило бы сил сдержать более чем восьмидесятитысячное турецкое воинство, но вгрызлись в землю христианские воины.

Вот тут русские полки, в битве при Эрзеруме, сыграли свою героическую роль, ценой немалых жертв, выстояли и разбили кратно превосходящее османское войско. Мало того, русский диверсант убивает османа и на трон в Исфахане восходит полностью лояльный Российской империи Мухаммад Бакер Мирза.

До того была сыграна политическая партия, когда путем интриги, как и силы русского оружия, подкрепленного башкирской конницей, у власти в Крыму остался хан Тохтамыш, лично обязанный жизнью русскому царю, да и до того настроенный не в пользу османского султана.

А что внутри государства? В первые полтора года правления лжеца на троне были предательства и заговоры. Пришлось устраивать свое «утро стрелецкой казни» и пролить кровь заговорщиков, может тогда и невинные пострадали, но лес рубят, щепки летят.

После часть знати сбежала к полякам, кто-то предал всей душой Россию, став служить ляхам, были и те, кто одумался, но все равно погиб, уже от рук шляхтичей. Родственнички Нагие, неожиданно для себя не ставшие во главе Боярской Думы, задумали изжить Димитрия, да стать за его сыном. Но… совершенно случайным образом, сгорели во время сходки заговорщиков. Был убит и митрополит Филарет.

А Россия развивается. Все берет, что полезно у Англии, с которой растут торгово-экономические отношения, или у Голландии, нанимаются мастеровые в Европе, причем не только в протестантских странах, даже из Италии.

В России живет гениальная женщина-ученый София Браге, Иоганн Кеплер, другие ученые люди, уже и русского происхождения, так как открылась Московская Академия, продолжает работать Государева школа. Ну а Миша Караваджев уже не Караваджо, а православный живописец, между прочим проживший на восемь лет больше, чем в иной реальности, продолжает творить. В отличие от его творчества в Италии, особенно после начала гонений за художником, картины Михаила в более светлых тонах.

Урал осваивается, работают медеплавильные и железоделательные заводы, разрабатываются баскучанские соли. Город Гусь, уже прозванный Хрустальным, стал мировым центром производства хрусталя, зеркал и иных стекольных изделий. Русский фарфор завоевал свои рынки сбыта. Получилось даже спекулировать тюльпанами.

Но, может быть, самое главное — было принято четкое, даже опережающее время, законодательство. Не будет крепостного права.

Впереди развитие, победы и героизм, возможное предательство, но не бывает никогда абсолютного успеха по всем направлениям, чем-то, но приходится жертвовать.

Приятного чтения шестой, заключительной книги цикла «Лжец на троне 6. Экспансия».

Пролог

Пролог

Прага

13 декабря 1617 года

Зима в Богемии наступает почти в соответствии с календарем, а не так, как на Руси, уже в ноябре. Да, и не каждый русский скажет, что выпадение первого снега — это и есть зима. А вот любой чех, как только дождь смениться белыми хлопьями, обязательно свяжет это явление с наступлением зимы. И не важно, что снег растает по утру. Зима же не всегда снежная? Не то, что в России.

К середине декабря намело необычайно много снега и в России и в Богемии. Если бы была возможность сообщить всем и каждому, то в регионах обязательно объявили бы чрезвычайное положение. Даже центральные улицы Праги не успевали чистить от снега, падающего тяжелыми хлопьями. Все ждали, что вот-вот он растает и готовились к слякоти, но снежный покров, как и минусовая погода, решили иначе.

И вот сейчас, под красиво крутящиеся снежинки, в городе Прага созревали события, способные разграничить историю Европы на «до» и «после». И никто особо не понимал этого, руководствуясь лишь эмоциями. А большинству, так и вовсе собрание в магистрате было безразлично, или по значимости ровнялась любованию погодой.

Но был и тот человек, кто догадывался об эпохальности сегодняшнего дня. Он готовился к этим событиям уже несколько лет. И сейчас мужчина не ощущал эйфории, напротив, был сосредоточен, понимая, какая масштабная работа впереди.

Иохим Гумберт, проинструктированный и ведомый агентами Захария Ляпунова, поднял все свои немалые связи для того, чтобы именно в начале зимы, особенно, когда дороги не приспособлены для движения массы войск, начать операцию, к которой русский граф Гумберт, полномочный посол Российской империи в европейских странах, готовился с особой тщательностью.

На самом деле, все было готово уже давно. Три года в Праге неизменно находился большой отряд русских наемников, который, вроде бы как оплачивается магистратом города, но, на самом деле, призван на первых порах поддержать восстание в Богемии. Куплены практически все члены магистрата, и не может быть иного мнения, как то, что выгодно русскому полномочному послу, выражающему интересы Российской империи.

Кроме того, закуплено оружие, которое предполагалось продать возмущенным жителям Праги. Это устаревшие образцы пищалей, пушек, немало холодного оружия. Мало того, так напечатано огромное количество листовок, чтобы быстро распространять вести о восстании не только в столице Богемии, но и в Моравии, где так же сильна протестантская община.

С самого утра, еще до того, как ночная тьма полностью уступила место короткому зимнему дню, члены магистрата, как и разного рода влиятельные жители Праги, прибывали в Старый Королевский замок, где должно было состоятся общение с послами, присланными императором Фердинандом, таким ненавистным католиком.

— Вы должны поддержать Фердинанда! Нет иного выбора! Или смерть придет в каждый дом, — пытался достучаться до собрания магистрата имперский посол Вилем Славата.

Этот невысокого роста мужчина выглядел комично, так как имел непропорционально большую голову с плешью на макушке. На фоне иных людей, вполне рослых, Славата казался ребенком в мужском обществе. Однако, силой характера посол не был обделен. Он не устрашился прийти на заседание магистрата, хотя некоторые доброжелатели предупреждали, что именно должно случиться. И что жизнь посла под реальной угрозой. Все же и в Праге были католики, или конформисты, не желавшие испытать гнев императора.

— Новый император отказался давать гарантии того, что не станет подымать вопрос веры. Его паписты уже силой приводят в католичество последователей Лютера, — кричал, залезший на стол, чтобы возвышаться над толпой дворянин-протестант Вилем из Лобковец.

Два человека с одинаковыми именами, кроме как этим сходством, ничем иным не были объединены. Вилем из Лобковец был известным воином. Да его силу и доблесть и знать не нужно, лишь увидеть большого, покрытого шрамами мужчину, и сразу проникаешься уважением. Уж слишком он был большим и грозным. Даже странно, что этот дворянин разговаривает и увещевает толпу. О Вилеме из Лобковец ходили слухи, что он быстр на расправу и не боится принимать самые крайние меры против недругов.

Среди большой бурлящей толпы, а в магистрате собрались более шести десятков мужчин, были еще два человека, которые могли как-то повлиять на события. Одним из таких людей был граф Йиндржих Турн, чье слово способно остудить горячие сердца пражских знатных бюргеров. А тот большой отряд воинов, который пришел с графом Турном, был сопоставим по силе с русскими наемниками, а числом вдвое большим. Русские воины нынче ценились один за два немецких. Но граф Турн только подливал масла в огонь, он уже принял решение идти против империи, за свою веру, ну и за свои земли, как и за возможность приобрести до того немыслимую власть в Богемии.

Вторым человеком, который мог несколько повлиять на обстановку, был Ярослав Боржита из Мартиниц. Он так же являлся послом от императора Фердинанда. Магистрат, на самом деле, мог и не делать того, что обязательно последует, достаточно было послам лишь пообещать все, что хотят люди. Прага на время успокоится, поверив, что Фердинанд не станет всех приводить к католицизму, а Габсбурги выиграют время, по весне введут войска в Богемию и никакого восстания не получится.

Но, нет, оба посла и Вилим Славата из Хлума и Ярослав Боржита из Мартиниц стояли на своем, требовали присяги, покорности и разойтись по домам. Удивительное непонимание момента и отсутствие дипломатической гибкости. Почти никто, кроме одного человека, спокойно сидящего в самом углу большой совещательной палаты в Старом Королевском замке Праги, не предполагал, что сейчас происходит и какая реакция будет у императора Фердинанда. Конфессиональный костер все еще тлел, а тут, в Праге, собираются вылить в него большую бочку масла. Огонь может вспыхнуть таким жаром, что опалит всех, прежде всего тех людей, что вылили то самое масло. И, похоже, это неотвратимо.

Иохим Гумберт мог встать и все присутствующие в миг замолчали бы. Уж сильно знатным и влиятельным человеком стал русский посол, но он только ждал развязки, уже уставая от криков и желая ускорить процессы.

Бывший уже очень давно командиром наемников, теперь русский граф считался одним из хитрейших и умнейших людей Европы. И Гумберт, по требованию своего государя, действительно постоянно образовывался, посещая лекции самых именитых профессоров, в том числе и в Пражском университете. Граф знал, что в Москве ждут большого, на всю Европу, масштабного конфликта, где воевать станут все со всеми. Россия готовилась к такой войне, как никто в Европе.

— Да как же вы не поймете? Империя приведет сюда свои войска, реки крови затопят Прагу, если вы восстанете. Думаете я не вижу подготовку к бунту? Я уже отправил гонцов к его величеству, — кричал Вилем Славата, отвлекая Гумберта от своих мыслей.

Буйство людей несколько уменьшилось, как и снизился шум. Если на подходе к Праге уже стоит имперское войско, то нельзя делать резких шагов, иначе император разозлится и ему будет нечего противопоставить, просто не хватит время на подготовку отрядов.

Гумберт, видя, что сейчас настроение жителей Праги может измениться, сделал чуть заметный знак и прикормленный член магистрата Матей Горак набрал полную грудь воздуха и начал кричать:

— Нет веры вам за поругание нашей веры! Дефистрация [выкидывание из окна]!

— Дефестрация! — подхватили другие мужчины, выплескивая свое безумие.

Не успел хоть что-то сказать граф Турн, который все-таки не хотел слишком унизить или даже убивать имперских послов, чтобы оставалась возможность отыграть все назад, как из толпы выскочили с десяток рослых мужчин. Они схватили послов Ярослава Боржита из Мартиниц и Вилима Славату и выкинули их из окна.

Резко наступила полная тишина. Кричать угрозы — это одно, а вот исполнять их, совсем иное. На лицах только что впавших в буйство людей четкие узоры рисовал страх от содеянного.

— Они живы? — нарушая тишину спросил граф Турн.

Выглядывающие члены магистрата, как и другие горожане, которые так же пришли поскандалить в Старый Королевский замок старались рассмотреть, что происходит внизу.

— Лежат, не шелохнуться, — констатировал один из мужчин.

Через десять минут жители Праги получили подтверждение убийству, ну или казни, имперских послов. Это они в иной реальности упали в кучу фекалий, а нынче даже снег не смягчил падение, тем более, что под стенами замка стояли подпорки, дабы не было оползней в ров. Вот на них и упали послы, получив травмы, не совместимые с жизнью.

Во все времена убийство послов было возбранно в международном праве. Ну а расправа над представителями центральной власти, никак, кроме вопиющим преступлением против основ, не назвать. Фердинанд обязан жестко реагировать на такое проявление неповиновения. Дело времени, когда имперские войска вторгнуться в Богемию. И, как раз, время это есть. Зимой никто не начнет масштабных боевых действий. У чехов есть месяцы для того, чтобы нанять наемников, как и для того, чтобы подготовить войско из своих феодалов, горожан и крестьян. Опыт гуситских войн им в помощь!

— Господин Гумберт, граф, а какая реакция будет у Российской империи на сегодняшние события? — граф Турн подошел к русскому послу, приглашенному на сегодняшнее собрание в качестве гостя.

— Ваше сиятельство изволили, наконец, произнести правильное название моей страны? — язвительно отвечал Иохим Гумберт. — Что изменилось? Наверное, многое, так как Московия сразу стала Российской империей.

— Бросьте, ваше сиятельство, эти издевки и смените тон! Вы все понимаете. Будет война. При поддержке России мы выстоим. Всего-то и нужно ваше оружие и пять тысяч русских наемников. Не откажемся и от казачьей кавалерии, — Турн сделал вид, что не оскорбился, продолжая разговор в том же любезном тоне.

— А хватит ли серебра у вас и всей Богемии, чтобы оплатить услуги такого количества славных русских воинов? — спросил Гумберт.

Именно сейчас начиналась важная часть его работы. России нужна европейская война и даже не столько для того, чтобы православная держава имела возможности выгодно торговать со всеми сторонами конфликта. Важнее люди. В России все еще много земли не имеют своих хозяев, не обрабатываются, а заводы, уже отстроенные, как и те, что в планах на строительство, нуждаются в исполнительных мастеровых людях.

— Сперва у меня есть возможность предложить вам оружие, немало оружия, для оснащения более десяти тысяч воинов, прежде всего мушкетеров. Собирайте деньги! Контракт отряда русских воинов, что нынче в Праге, истекает после Рождества. Такое вот совпадение. Но его можно продлить до весны, само собой, за очень дорого. И вот там есть люди, способные обучить ваших ополченцев хоть чему-нибудь, да и создать структурные подразделения, — говорил Гумберт, мысленно потирая руки.

Давно уже не было таких лихих возможностей. Налаженные торговые связи работали исправно, превратившись в рутину, только незначительно увеличиваясь ежегодно. А тут такие торговые операции на горизонте. Торговать же Гумберт будет далеко не лучшим оружием, но неплохим. Просто в России уже закончилась реформа перевооружения и все старое оружие следует не выбросить, или даже послать в Сибирь, а продать, обменять на нужное.

Вновь такая вот случайность — перевооружение всех родов войск Российской империи закончилось только к середине текущего года. Теперь новое оружие должно стрелять, иначе не было смысла в подобной затратной военной реформе. Впрочем, и старое оружие должно использоваться, но уже не русскими воинами. Так что наступает очень напряженное время, время войны, одной большой и многих малых.

— Нам нужно поговорить и многое обсудить. Но в более спокойной обстановке, — сказал граф Турн.

— Соглашусь, ваше сиятельство. Но для того, чтобы разговор вообще состоялся, я должен озаботится разрешением на то, что Россия станет открыто вербовать мастеров и иных людей для отправки их в мою страну, — сказал Гумберт.

— Да, граф, судя по всему, вы оказались прозорливы и уже готовы работать на благо ВАШЕЙ родины. Вы же русский? Или имперец? — спросил задумчиво Турн, но не дождался ответа на провокационный вопрос. — Хорошо, но списки согласовывать с моим человеком, может так быть, что вы всех жителей Богемии перевезете к СЕБЕ на родину.

— Договоримся, ваше сиятельство. Россия останется нейтральной страной, а в остальном, договоримся, — Гумберт решил не реагировать на едкий тон графа, все-таки Турну нужно было несколько отыграться и выплеснуть немного яду.

Но ценник за оружие, как и за услуги отряда инструкторов за такие выпады графа, Гумберт еще больше взвинтит. Никуда не денутся, все купят и еще попросят. Богемия богатая провинция.

— Война! Война! За веру! — начали раздаваться крики за окном, все еще открытом, несмотря на морозный день.

Только что в окно выбросили надежды на мир, теперь обратно, в это же окно стремительно, вместе с хлопьями снега, летят лозунги и призывы к войне. Европа, да и не только она, входили в новую фазу своего существования, полную рек крови, но и возможностей.

Глава 1

Глава 1

Москва

20 декабря 1617 года

По уже устоявшейся десятилетней традиции, перед самым Рождеством, я проводил расширенное совещание по итогам года и перспективам развития на следующий год. Своего рода совещание центрального комитета КПСС перед тем, как выставить уже готовое решение на съезд партии. Вот то, что мы сейчас нарешаем, то и выставим на Земский собор, также традиционно собирающийся, но уже в январе, после праздника Крещения.

И все это сопровождается рождественскими ярмарками, народными гуляниями и заключением новых сделок на следующий год. Благо, на Товарной Московской бирже представлены все наиболее значимые торговые партнеры российской империи. В здании, исполненном в инновационном классическом архитектурном стиле с множеством колонн, построенном рядом с Китай-городом, есть офисы (избы) торговых представителей Соединенных Провинций, Англии, Франции, Швеции, Дании, и ряда германских государств. Именно туда отдается список товаров и минимальные цены на них, а уже на Бирже, названной мной «Торговищем», идет торг по вполне понятным законам, на основе аукциона.

И вот сейчас, когда будут подведены итоги и составлены таблицы с количеством и номенклатурой товаров, состоятся торги на этом самом Торговище. Пусть немцы напрягают свой речевой аппарат, выговаривая это слово. Все игроки получат некоторую долю товаров. А вот чуть меньше половины от всего производимого в России продается тому, кто предложит лучшую цену или же чье государство в какой-то мере поможет продвижению русских интересов на международной арене. К примеру, ни голландские, ни английские каперы не нападают на русские корабли, следующие будь то в Индию или в Америку. Ну, а за это приходится быть чуть лояльнее в торговых отношениях с этими государствами.

— Давай, Лука Мартынович, — обратился я к главе Приказа промышленности и развития. — Порадуй нас новостями!

Изрядно пополневший Лука, моя «палочка-выручалочка» и один их образованнейших людей и не только России, степенно встал. Он окинул взглядом собравшихся бояр и начал свой доклад с недавно принятого приветствия.

— Твое императорское величество, — сказал Лука Мартынович и склонил голову в поклоне. — Бояре думные.

Для человека из будущего ТВОЕ величество может резать слух. Но в этом времени и нечего думать о том, чтобы вводить обращение на «вы». Так что для хроноаборигенов, из среды которых я себя все реже выделяю, обращение даже государю будет звучать именно в единственном числе. А вот «величество» быстро прижилось, как только Земский Собор провозгласил меня Великим.

Не скажу, что я страдаю честолюбием, нарциссизмом, но, глядя на все, что удалось сделать, могу сказать, что я стал, если не выше, то вровень с великими русскими правителями, как этой реальности, так и иной. Между тем, провозглашение великим дает просто необычайные возможности для пропаганды.

Глава Приказа просвещения и учености Козьма Минин отрабатывает нарратив великого государя на сто процентов. Правда, он уже стоит над всеми печатными изданиями, и не занимается редактурой, но руку на пульсе держит. Еще бы подлечить Козьму, что-то сдает он, ходит только с тростью и то с трудом. Я так думаю, что у него варекозное расширение вен.

— Государь, начну с того, что добыча золота на реке Миас не стоит средств, сколь мы уже затратили на это дело. А еще там приходится держать усиленный артиллерией полк. А воинов кормить нужно, и не только рыбой из реки, — нагнал скепсиса Лука.

Вообще в последнее время Лука слишком много рассуждает и подсчитывает. Да и бурчит, превратился в ярого скептика. Создается такое впечатление, что академическая наука в некоторой степени сдерживает творчество, а у человека суживается кругозор. Если ранее исполнитель не понимал, что этого нельзя делать и стремился все же ломать шаблоны, то по мере образования, человек даже не станет браться за заведомо сложное.

В первые годы почти любое мероприятие, завод ли это, или рыбный промысел у Астрахани с местной переработкой рыбы, строительство ли верфей в Азове, — все удавалось. При этом, если бы мы следовали всем скрупулёзным подсчетам, то каждый второй проект нельзя было начинать.

Так, лихо и отважно мы начали разрабатывать проект по добыче золота, центральное место в котором занимал Миасс. Теперь около этой речки расположено три острога и немалая засечная черта, больше, чем на тридцать километров. Неспокойно в тех местах и приходится сопровождать и старателей, и торговцев, каждый коч и ладья идут с усиленной охраной, а если перебираться сухопутными путями, то приходится создавать целые караваны и привлекать войска.

В основном шалят башкиры. Однако, нередкие случаи, когда яицкие или сибирские казачки забывают о присяге, службе и временно становятся самыми, что ни на есть, разбойниками с большой дороги или не с такой уж полноводной реки.

— Иван Исаевич, — обратился я к Болотникову. — Ты почему не провел работу с яицким и сибирским атаманами? Если еще кто-нибудь из казаков будет замечен в разбое, в обход Казачьего Круга сменю атаманов. Я уважаю и чту казацкие вольности до той поры, пока они блюдут законы державные.

Иван Исаевич Болотников прочно занял место государева человека у казаков. Своего рода «министр казачьих дел». Пока сдерживать казаков получается вполне удачно, направляя их энергию на османов, хивинцев, лояльных Стамбулу трансильванских князей. Каждый год совершается по два, а то и три набега, особенно страдают черноморские турецкие порты. Случилось даже «трапезунское сидение», когда запорожцы совместно с донцами полтора года удерживали Трапезунд, уйдя из портового города со знаменами и с просто необычайно большой добычей.

Ох, сколько туркам обошлось то, что Россия напрямую не стала влезать в тот конфликт, а лишь поддержала казаков дипломатически, заставив создать им коридор для отхода! На сегодняшний день я бы с удовольствием отправил большую часть своего войска бить османов. Вот только три года назад, когда и был захвачен уже вторично Трапезунд, Россия испытывала тяжесть масштабной военной реформы и массового перевооружения, как и сложность в обучении пользования новым оружием. Нельзя нам тогда было воевать, а вот в следующем году нам нельзя НЕ воевать, иначе столь большая армия, стоящая невообразимо огромных ресурсов, просто проест деньги. Нет, мы будем воевать.

— Все сделаю, государь, — отвечал Болотников. — Люди мои уже отписались о том, что казаки опорой и защитой станут.

— Ты все же передай им мое послание. Иначе Матвею Годунову отпишусь и он быстро охолонит сибирцев, — сказал я.

Матвей Годунов, ссыльный в Сибирь бывший мой сподвижник, нынче стал воеводой Сибирской земли. Пока никаких нареканий не вызывает, работает справно. Правда есть у меня желание все-таки его сменить, может даже и приблизить встречу Матвея с Богом.

Популярен воевода в Сибири, смог объединить и приблизить к себе и тунгуских князьков и даже некоторую знать кайсаков. Да и три полноценных полка с артиллерией, численно до четырех тысяч воинов, плюс казаки, местные ополчения, четыре роты, составленные из представителей сибирских народов — это сила, очень большая. Не захочет ли когда-нибудь Годунов объявить себя царем Сибирским?

Ну да этот вопрос уже разрабатывается. Не остается Матвей без соглядатаев, причем и официальных и тайных. А вот башкиры оборзели.

— Юрий Никитич, а ты вызови-ка мне представителя башкир Айрата Бикметовича, — обратился я к главе Избы по делам присоединенных народов, Юрию Никитичу Татищеву.

— Твое величество, башкиры и калмыки прибудут в Москву по льду не позднее середины января. Они уже давече прибыли в Самару, — отвечал Татищев.

Изба — это своего рода отдел, как назвали бы структуру в будущем. И выделение этнического вопроса в отдельное ведомство было необходимо. В Российской империи уже только зафиксированных и записанных более двадцати народностей, которые мне присягнули. При этом, те же тунгусы записаны, как один народ, хотя там ответвлений и этнических групп очень много. Возникают проблемы религиозного характера, менталитета, традиций, территориальные и многие иные. Всех грести под одну гребенку? Это можно. Сил на то хватает, чтобы свою волю навязать любому соседу Российской империи, даже Польше, может, в меньшей степени усилившийся Швеции. Но тогда нам придется держать еще большое количество войск во многих регионах огромной страны.

Деньги считать мы научились, поэтому работая на противоречиях, не провоцируя конфликтов, но жестко и кроваво отвечая на любые неповиновения, нам удается сохранять более или менее стабильность и порядок даже на Кавказе. При этом не содержать за свой кошт большую армию в регионе. Но за счет местных народов, и на Кавказе присутствует полноценная дивизия и ряд специализированных отрядов.

Северный Кавказ с его гористой местностью и чуть ли ни первобытными законами кровной мести, сдерживаем с некоторыми усилиями. Тут пришлось и аманатов брать, забирая сыновей глав кланов на обучение в Москву, даже некоторых, особо непримиримых, сослали в Восточную Сибирь. Слово свое держим, не навязываем религию, но жестко бьем за то, что кто-то посягает на нашу веру.

— Продолжай, Лука Мартынович! — сказал я, когда выслушал Татищева и Болотникова. — Но знай, что слишком много денег и сил мы вложили в то, чтобы обосноваться в Миассе и отбиться от всех киргизов и башкир. Золото нам нужно, сложно иначе бумажные деньги поддерживать.

— Дозволь, сказать, государь-император! — со своего места за большим столом встал Иван Тарасьевич Грамотин.

— Говори, Приказной боярин, Иван Тарасьевич! — сказал я, жестом показывая на Грамотина.

Иван Тарасьевич Грамотин был из тех, кого привлек к себе ранее мой главный финансист Василий Петрович Головин. Старик два года как преставился, создав при моем непосредственном руководстве четкую и работающую финансовую систему, основанную на бумажных деньгах и Имперском Банке. Грамотин, так сложилось, что в последний год жизни Головина-отца занимался всеми делами, потому как Головин-отец болел тяжело и лекари долго пытались его вытащить. После Грамотин прошел ускоренный курс обучения в Московской Академии и я дал шанс этому человеку проявить себя и попробовать собой заменить почившего Василия Петровича Головина.

Однако, мой цербер, Захарий Ляпунов, долго присматривался к Грамотину, так как тот был несколько, так сказать, в оппозиции. Но, как служащий, он очень даже эффективный, вот только пиетета передо мной нет. Может то и к лучшему. В спорах рождается истина. Вот и поспорим, когда я буду с попкорном, а он уютно сидеть на колу.

— Временно, но нам следует более вернуться к серебру и изыскать из казны металл, да отчеканить больше серебряных монет, — сказал Грамотин.

— Что же тебе не дает покоя то, что мы накопили серебро и золото? Ты считаешь, что не выдержит наш бумажный рубль? От чего? Впрочем, не отвечай, а завтра придешь ко мне на доклад с цифрами и выводами, — сказал я, видя решительный настрой у Грамотина.

Не мог я не рассказать человеку, которому отвечать за финансы, что в следующем году Российской империи придется принять новый вызов. Воевать придется всерьез, а это чревато проблемами в разных сферах. И то, что мы накопили немалую прослойку жира, не гарантирует отсутствие проблем. Вот и беспокоится Грамотин, что война «съест» бумажный рубль. Пусть докажет цифрами и фактами свои страхи, тогда и позволю открыть свою императорскую особую казну с серебром, золотом и драгоценными камнями.

— Выдержит бумага. Трат мало будет. На следующие два года у нас в планах нет большого строительства. Токмо отстроить изнова Орешек, да Петроград продолжать возводить. Все остальные заводы на Урале нынче токмо в частных кумпаниях строятся, — парировал Лука выпад Грамотина.

Вот еще одна причина, почему Иван Тарасьевич вошел в мое правительство — от противовес Луке Мартыновичу, который получил слишком много власти и весь такой правильный исполнитель, что мне приходится награждать его и держать при себе.

В уме я все равно держу принцип, когда даже самые верный и вчерашние соратники могут затеять заговор. И это очень беспокоящий для меня вопрос. Единственно кому я вынужден доверять, так это Захарию Петровичу Ляпунову, но Тайному приказу нынче конкурент Приказ Внутренних дел, который возглавляет Дмитрий Пожарский. Тут и городская стража в подчинении у Дмитрия Ивановича, как и полки внутренней стражи.

— По зеркалам, фарфору и иным товарам имеется спад. Англичане и голландцы ладят уже свое и все меньше покупают. Увеличились продажи пеньки, парусины, карет, сахара. Сильно спрашивают о покупке оружия, — продолжал свой доклад Лука.

— Оружие можем уже продавать? Скажи, Михаил Васильевич! — спрашивал я у несменного своего главного военачальника Скопина-Шуйского.

— Можем, государь. Хранить уже негде. Порох токмо никак нельзя торговать, а вот ружья, даже винтовальные, можно. Много этого добра, на триста тысяч воинов, — сказал головной воевода.

Скопин-Шуйский возмужал и стал уже без каких-либо условностей был главным военным в стране. При этом он очень популярный. Не настолько, как я, но на втором месте, точно. А еще, не секундочку, он остается самым знатным боярином империи. Вроде бы все спокойно, и со стороны Михаила не слышно и не видно хоть какого протеста или стремления к захвату власти. Но есть некоторые люди рядом с ним, которые ведут досужие разговоры, не очень мне приятные, в основном эти говоруны в окружении родни жены Скопина-Шуйского.

Пока будет острая фаза войны, а она обязательно будет, нельзя начинать аресты и чистки. Внутри империи нужно полное спокойствие и национальный подъем. А то, что все потенциальные сотрясатели спокойствия под плотным колпаком, факт.

— Все оружие, что есть устаревшее готовьте к продаже! Заводы исправно работают и выдают новые винтовки и пистоли. Так что пусть воюют нашим старьем. А еще, — я посмотрел на Прокопия Ляпунова, главного координатора всех русских наемных отрядов. — Вооружайте наши отряды в Европе новым оружием.

— Но тогда европейцы прознают про наши новшества, — возразил Дмитрий Пожарский.

— Пора и прознать, тогда точно станут искать с нами дружбы, а мы извлечем выгоду. Много работы у тебя Семен Васильевич, — сказал я, обращаясь к Головину, все еще являющемуся Приказным боярином Приказа Иноземных дел. — Справишься? Нынче такие события закрутятся, что нам быть на чеку. Я, между тем, указ подготовил, кабы увеличить содержание твоего Приказа на ближайшие два года.

— Спаси Христос, твое величество! Справлюсь, государь. И, коль речь пошла о моей службе, то дозволь сообщить, — сказал Головин-сын, вставая и кланяясь.

Головин подошел ко мне и протянул лист с докладной запиской.

— Дозволяю всем от то говорить, Семен Васильевич! — сказал я, когда прочитал бумагу. — Такие вести нужно обдумать и быстро принимать решения.

Глава дипломатического ведомства степенно развернулся к присутствующим.

— Хан Тохтамыш встречался с османскими лазутчиками. Те прибыли на кораблях и вели переговоры, — начал сообщать Головин, но я его перебил.

— Захарий Петрович, у тебя по Крыму есть что сказать? — спросил я Ляпунова, чтобы тот показал свой профессионализм.

Новости более таинственного характера и такое первым должен узнать Захарий, а уже после Головин. И вообще они обязаны работать в связке. Что это? Конкуренция структур? А насколько она здоровая?

— Я намеревался после доложить, государь. Дозволь это сделать не нынче, а завтра. Жду вестей. А что до того было известно, так я Семену Васильевичу поведал, — сказал Захарий Ляпунов.

Суть волнения Головина заключалась в том, что Тохтамыша, наконец-таки османы обработали. Продался он, чему сильно способствовал вопрос веры. Ну появились в Крыму православные храмы, как и сами переселенцы-славяне. Мало того, так готы поголовно стали православными, до того и так много христиан проживало в ханстве. И вот, когда замаячил на горизонте перекос в христианство, часть татарских элит зашевелились.

Мы работали с ними, не оставляли без внимания. Оставалась надежда на то, что миром и согласием, со временем, но Крым станет русским. Это не идеализм, или идиотизм. Просто там, в Крыму все еще хватает и воинов и ресурсов, чтобы выставить более-менее войско. Но не это важно, татар мы бы разбили. Я, опять же, не хотел воевать всерьез с османами. А сейчас хочу, но сперва не русскими руками.

Вот и играли в игры добреньких соседей. Однако, сколько денег в подкуп крымцев не вкладывай, все равно смотрят в сторону турок, которые в последние годы несколько прибавили в силе, смогли мобилизовать свою экономику и выжать из населения новые налоги, создавая по истине гигантскую армию.

— Пока делайте все, как предписано. Посылайте предупреждение Тохтамышу, охраняйте наши производства и готовьте их к вывозу. Крым, если станет ерепениться хан, будем брать полностью себе, — сказал я, припечатав кулаком по столу.

Тохтамыш был сразу скользким партнером, но выполнял взятые на себя обязательства и даже разок ходил под Хаджибей, поддерживая наши отряды. Три года назад пришлось вступиться за Гетманство. Султан сильно пожелал спалить все казацкие поселения. Пободались, но войны не случилось. Ни мы, ни османы не были готовы к серьезному конфликту. Мы перевооружались и заканчивали обучение, а османы вооружались и только создавали многотысячное войско. Так что даже под Хаджибеем просто постояли и посмотрели друг на друга. Но политически выверено было то, что татары привели свои войска в союзе с Москвой.

И все. После этого Тохтамыш, видимо посчитав, что расплатился по долгам, все более начинает вести самостоятельную политику. Его наследник Гази Гирай сейчас более нам лояльный, пусть и девяти годовалый ребенок. Он уже свободно говорит на русском языке, порой шокирует и своего отца, когда просит одеть русское платье. Не по годам развит. Но даже такой хан нам нужен? Наверное, нет. Но только после реального поражения Османской империи и договора с ними.

— Разведка доносит, что турка готова к войне. Есть у меня вопросы, я не уверен, к чему именно османы подготовились. Сто пятьдесят тысяч войска стоят в Болгарии и Валахии. Часть сил собирается у Иккермана и Хаджибея. Все службы об этом уже знают, но я так и не услышал четких ответов на мои вопросы, — сказал я, понимая, что с силовым блоком нужно проводить отдельные совещания.

Не стоит всем знать сущность того плана, который был уже давно разработан. Двоих агентов султана уже удалось вычислить и отправить за денежное «извинение» обратно в Османскую империю. Но это не значит, что сейчас османы не активизируются и не будут искать тех, кто готов продать свои знания по нашему планированию.

— Семен Васильевич, — после некоторых размышлений, я обратился к Головину. — Посылайте по своим посольским путям сообщение персидскому шаху, моему другу Мухаммаду Бакеру Мирзе. Что посылать вы знаете.

Мухаммад Бакер Мирза все еще персидский шах и я не припомню ни одного периода в русско-иранских отношениях, и в иной реальности, чтобы руководитель-правитель Ирана был столь прорусски настроен. Пришлось после победы над огромным османским войском, битве при Эрзеруме, отправлять некоторых специалистов-пропагандистов в Исфахан. Там, по средствам рукописных сообщений, по всем городам Ирана распространялись определенные нарративы, ставшие после основной для Русско-Иранской унии.

Мы, совместными усилиями с персами, прогнали португальцев с иранских земель у Персидского залива, усмиряли Хиву. И все это, как понятно и нам и персам, прежде всего против Османской империи.

— Михаил Васильевич, ты пришли мне Алябьева Андрея Семеновича, да и сам приходи на вечерю, поговорим! А на завтра Совет обороны назначаю, — сказал я.

Алябьев стал товарищем Главы Военного Приказа по планированию. Ну не знал я, как еще назвать должность начальника Генерального штаба, но то, что таковой должен быть обязательно, понимал. У нас готовы планы войны со всеми соседями, при этом в планировании фиксируются и подразделения, которые задействуются, первый, второй эшелоны вторжения или обороны. Войска готовятся с некоторым уклоном на то, как будет действовать потенциальный противник. К примеру, выборгские и петербургские полки готовятся чуть ли не к окопной войне со шведами.

Ах да!

— Лука Мартынович, — я снова обратился к своему ответственному за экономическое развитие. — Как оправдал себя Петроград? Стоящее это дело, али как?

— Сложно еще сказать, государь. Дороги плохи, но на Котлине уже стоят наши корабли, лишь снедь и остальное сложно досылать туда, сие затруднительно, — докладывал мне Лука.

Может быть что-то у меня иррациональное? Любил я Петербург, город на Ниве. Вот Петроград появился, несколько не продумано. Можно без него справляться. Рига наша, как и острова у Рижского залива. И основные торговые операции идут, как раз по Риге, далее на Западную Двину, в русский Полоцк, Витебск. И дороги в той стороне относительно приличные и даже поляки разрешают проходить по своим участкам речных путей. И зачем мне Петроград? Постоянно затопляемый, город на болотах? А вот хочу!

На самом деле и вполне себе хватало рационализма. Мы прикрывали для шведов все проходы в глубь русских территорий. Так или иначе, но эскадру держать в Финском заливе нужно, как и иметь Петропавловскую крепость на Заячьем острове, да и укрепления на Котлине, которому, вероятно, не быть уже Кронштадтом. Мало того, военные верфи теперь постепенно, но неуклонно переносятся из Архангельска. Хотя и в этом городе остается строительство самых крупных кораблей. Еще не хватало, чтобы датчане могли полностью заблокировать наш флот в Балтийской луже, не пропуская корабли в океан. Так что в Архангельске строим океанский флот, а вот в Риге и на Котлине, более мелкие корабли.

— Бояре! — обратился я ко всем присутствующим. — Мы сегодня много говорили, но не может быть Совета без принятых и подписанных указов. И вот…

Я кивнул своему несменному секретарю Акинфию, а тот деловито и важно хлопнул в ладони. Сразу же в зал Императорского Совета зашли служащие Царского Приказа и разнесли всем собравшимся листы бумаги, где был записан и после компилирован Указ о запрете местничества.

— Ты решился, государь? — выкрикнул Михаил Борисович Шеин.

Как я и думал. Смоленский воевода все продолжает грудью стоять за местничество, будто самый знатный на Руси.

— Замест местничества вводится Указ о чинах, — сказал я и еще по два листа бумаги упали на стол рядом с каждым из присутствующих.

Это был мой вариант «Табели о рангах». Там прописывались все обращения, классы, соотношения военных и государевых чинов.

В это время в моем дворце-замке, прозванным незамысловато Димитровским, была поднята по тревоге рота государевой стражи. Пушкари из артиллерийского полка государевой стражи, расставили расчеты у пушек, Дмитрий Пожарский еще раньше дал указание московским полкам внутренней стражи быть на изготовке ко всему.

Полностью отменяя местничество, я не настолько рискую, потому к такому шагу подготовились. На малом Совете меня, Захария Ляпунова, Дмитрия Пожарского и Скопина-Шуйского было принято решение, что провести учение в Москве не помешает.

Не смотря на то, что русская знать пострадала просто катастрофически, потеряв в Смуте и при моем правлении больше половины от своих представителей, все равно остаются те, кто обижен, или считает, что должен занимать видные должности в моем правительстве.

Главным вдохновителем, радеющим за местничество оказался воевода Шеин. Кроме него, в участии в разного рода опасных беседах были замечены некоторые иные товарищи. Что обидно, так в этом списке есть и Семен Головин. Там же Прозоровские, которые обижены чинами. Возьмем во внимание, что самый знатный боярин Михаил Васильевич Скопин-Шуйский женат на родной сестре Головина Александре Васильевне, а еще, что не все Татевы, родственники Михаила, изведены, и тогда вырисовывается заговор и действующие лица при нем.

Я доверял Скопину-Шуйскому, без него сложно было бы проделать ту колоссальную работу, что случилась. Лучшего военачальника у меня нет, хотя тот же Ромодановский хорош, да и Хворостинин Юрий Дмитриевич сильно подтянулся в воинской науке, однако Скопин на голову выше их. Михаил Васильевич выказывает свою лояльность, причем показательно подчеркивает ее. Между тем, ситуация заставляет держать руку на пульсе.

— Государь, я с тобой! — решительно сказал Скопин-Шуйский.

— Я знаю это, мой друг, — ответил я главному русскому военачальнику, после окинул всех своим самым строгим взглядом и добавил. — Местнические книги палить не стану, но они будут отданы на хранение в Петропавловскую крепость на острове Котлин. Никто туда приближаться не может, иначе расценю, как измену.

— Против законов предков идешь, государь, — не унимался Шеин.

Арестовать бы его сейчас, но нет, нельзя. Нужен тот, кто выкажет негодование, несколько выпусти там напрямую, а не тайно. Моя власть крепка, но она не самодержавна в деспотическом понимании термина «самодержавие». Как это не прискорбно, но нужны чистки, кровь, чтобы я получил абсолютную власть, к которой не сильно и стремлюсь. Нужны прямые доказательства в измене, чтобы провести показательные судебные процессы. И, чувствую, они будут, но без доказательств, в преддверье войны, не стану Шеина дергать. У него были раньше возможности предать, но Михаил Борисович не сделал этого.

— Еще кто против? — просил я.

Молчание было мне ответом. То, что отмена местничества, наконец, произойдет, знали все. Последний местнический спор между Иваном Никифоровичем Чепчуговым и Федором Семеновичем Куракиным закончился убийством Куракина, как и резней некоторых дворовых людей этого, назначенного мной белгородским воеводой, человека. Вот тогда я и пригрозил всем, чтобы не смели местничать, а назначения будут не по знатности, а по заслугам. И большинство бояр меня поддержали.

— Так и я не против, государь-император, — почуяв, что я в шаге от того, чтобы обрушить свою опалу, Шейн сдал назад. — Токмо дозволил бы ты людям знатным брать чины быстрее остальных.

— А ты, Михаил Борисович, внимательно читай указ! — сказал я, показывая, что мой гнев уходит.

На самом деле, в указе я сам себе выставляю условия, по которым при назначении должен рассматривать прежде всего знатных людей, в соответствии с их имуществом и занимаемым должностям только ближайших родственников. В отмене местничества я оставлял себе пути отхода.

Сложный получился день, сумбурный. Говорили много, но не системно. Пока нечего и выносить на утверждение Земскому Собору, кроме как Указа о местничестве. А будут еще более сложные дни. Наступает время испытаний, экзамен, в ходе которого и обнаружится, насколько я смог подготовить Россию к вызовам и новому, самому решительному рывку в развитии.

Еще бы в семье все было хорошо, так Ксения… Да я и сам молодец, не устоял перед первой красоткой в империи, помял-таки Лукерью Караваджеву, музу первого русского живописца. И вот что противно — я не особо сожалению.

Глава 2

Москва 23 декабря 1617 года

Императорская чета, то есть я с женой и наследником, ехала к Патриаршим прудам. Анонсированное открытие первого русского художественно-исторического музея привлекало большое внимание в столице, и не приехать я не мог.

Газета «Московские ведомости» стала важной составляющей жизни русского человека, как минимум в европейской части страны. Вот там и была информационная накрутка события.

На самом деле, нужно было создать ажиотаж, иначе музей, этот мой каприз, будет лишь ненужной тратой немалых средств. Людям необходимо объяснить, что подобное важно, и что каждый уважающий себя человек просто обязан посетить музей. А ещё сам император спешит всё посмотреть первым. Значит нужно идти. И не важно, что вход стоит аж пять копеек, нельзя же оставаться тем из немногих, кто не посетит музей.

Так что, создавая свой Эрмитаж, ну, или Третьяковскую галерею, я не только надеялся на духовный, образовательный или просто эстетический эффект для москвичей и гостей столицы, но и на то, что проект станет вполне окупаемым. К примеру, основательное здание в классическом стиле, который сейчас есть только в России, с колоннами «а-ля Парфенон», обошлось в шестьсот тысяч рублей. И хотелось бы, может, и через пятьдесят лет, но окупить такие затраты.

Приблизительная проходимость в музее составит человек сто в час, больше просто впускать не будут, иначе любоваться экспонатами не представляется возможным, толкучка образуется. Следовательно, только за один час музей заработает до пяти рублей. Работать он будет одиннадцать часов. Получается, что на пике можно заработать пятьдесят пять рублей. Тут же ещё торговля сувенирами, к примеру, стеклянными скипетром и державой, или продажа православных крестов, естественно освящённых в Кафедральном Соборе Святой Софии, только в прошлом году достроенном. Будет и продажа якобы царской одежды, как и многие иные возможности для заработка. Так что в день заработать шестьдесят рублей, даже при чуть меньшей посещаемости, чем максимальная, можно. Получалось… в месяц до двух тысяч прибыли. Год — двадцать четыре тысячи. Так что за пятьдесят лет уже и прибыль основательная будет.

Да, напрямую быстро окупить строительство музея будет сложно. Однако, газеты читают и в других городах, даже заграницей. И, того и гляди, в Москву приедут в том числе, чтобы посмотреть самое грандиозное здание нерелигиозного предназначения, построенное молодым и творчески наглым архитектором Джованни Батиста, а также узреть то, что выставляется в музее.

А выставлять было что. Русские посольства в Европе постоянно работали над тем, чтобы скупать культурное европейское наследие. При этом была и Восточная палата с египетскими экспонатами, китайскими, арабскими. Также радовала глаз Греческая палата с античными мотивами. Ну, и в завершении большие галереи с живописью. Картины Джотто, Рафаэля и Франческо Боттичини, Тициана, Рубенса, доставшиеся после целой специальной операции «Джоконда» — то, далеко не многое, что выставлялось в палатах музея.

Что касается Питера Пауля Рубенса, так я его всё-таки уговорил в 1613 году приехать в Россию. Одарил всем, чем только можно, дал один из новых кирпичных особняков, которые строились в Москве для таких вот гостей. Но… он сбежал через два года. Можно было остановить, но я не стал. Что стало виной, причиной побега мастера, можно только гадать. Дом не угодил? Ну, да, у него в Антверпене был особняк не хуже. Но, как я думаю, он не выдержал конкуренции.

Мало того, что Караваджев выдавал в год по три, а то и четыре картины, так у него появились и свои ученики с приличными работами. И самым талантливым, может, и гениальным стал… Фамилия такая у парня, что я думаю о шутке Бога. Наш подрастающий гений — Иван Криворук, он стал главным последователем Михаила Караваджева. И руки Криворука были такими, что главный русский художник даже хотел усыновить Ивана, не будь у того живых родителей.

Но Рубенс до своего бегства всё же успел написать в Москве несколько картин. Главное полотно — «Московская Мадонна», ныне работа выставлена, как «Московская Богородица». Ох, и споров же было на Вселенском Соборе, но я настоял, и картину всё-таки освятили.

Так, что там про Лувры говорили? Нынче в России самая большая коллекция художественных ценностей. И вот всё это мы с Ксенией и сыном Ванькой собирались смотреть прямо сейчас.

— Ты будешь со мной говорить? — в очередной раз спросил я жену.

— О чём? Расскажешь, как там под подолом к стерьви Лукерьи? Бога благодари, что я грех на душу не взяла и не убила курву, — прошипела моя ненаглядная.

— Матушка… — возразил Ваня.

— Указывать мне желаешь? — вызверилась Ксения на сына.

— А ну, охолони! — жёстко сказал я. — Ты с наследником Российского престола говоришь.

— С сыном я говорю, — не унималась Ксения.

И как русские императоры изменяли налево и направо? Здесь разок оступился, захотелось, так сказать, перчинки. Да и Лукерья, ведьма, больно уж хороша. Так Ксения месяц нервы треплет. Но люблю-то всё равно жену. Даже не стал продолжать озорничать с женой Караваджева. А ведь мог. Император я или так, самозванец какой!

— Да покаялся я уже, и грех тот отмолил, епитимью отбыл. Знаешь, сколько патриарх положил епитимьи, кроме молитв? Сто тысяч рублей, — говорил я.

— Дорогой нынче блуд выходит, — сказала Ксения, не сдержалась и рассмеялась.

Улыбнулся и я, хотя те сто тысяч — это единственное, о чём жалею во всей случившейся истории. Даже этот демарш жены не беспокоит, напротив, нравится. Ведь самое страшное — это безразличие. Вот если бы Ксюша просто не отреагировала на мой загул с Лукерьей, это было бы обидным. А так… Не безразличен, беспокоится. И узнать о таком на одиннадцатом году совместной жизни очень важно и приятно, особенно мужчине, который во всю входит в возраст, когда и бесы в рёбрах копошатся, и седины окрашивают коротко подстриженные волосы.

Мы проезжали улицы Москвы, которая разрастается неимоверными темпами. При этом мне сообщают, что нет повального бегства в столицу, и другие города пополняются людишками. И это не только православные славяне. Встретить в Москве европейца с их страусовыми перьями или чубатого малоросса, как и чернявого перса в красочном халате проще простого. И не только в столице. В Нижнем Новгороде, как некоторые шутят, так и вовсе пора вводить персидский язык официальным, настолько много там торговцев. Иран как-никак нынче с небольшим отрывом, но стал главным торговым партнёром Российской империи.

— А ну, Ванька, читай! — повелел я сыну.

— Персидския ковры, лучшия, — прочитал рекламную вывеску сын. — Батюшка, я по-гречески читаю, да на латыни, на немецким и ангельским языках уже говариваю, а ты прочитать просишь, будто только грамоту выучил.

— Не кичись своими знаниями, а гордись своими делами, — сказал я на латыни, а после уже на русском спросил. — Ты вот прочитал и что скажешь?

Иван Дмитриевич чуть завис, размышляя.

— То, что у некоего купца Трофима Брошки есть на торг ковры персидские, — недоуменно отвечал сын. — Как написано, так и понял.

— Э, не, сын! Видеть нужно более того, что написано, — сказал я поучительно. — Вот я вижу то, что, раз пишет купец в своей хвале [такое название рекламы прижилось в России], что у него лучшие, значит есть и иные, кто продаёт. Получается, что соперничают торговцы, и цена на ковры может упасть. Ушлый торговец сыграет на сим и придержит свой товар. Читай дале, сын!

— Хлеба маковые и пряные на улице Неглинной, — прочитал очередную настенную хвалу сын.

— Ну, что скажешь? — спросил я.

— То, что простые хлеба уже не покупают, и нужно их пряностями сдобрить, — отвечал Ваня.

— Вот, молодец! Можно и так поразмыслить. А это значит, что в Москве хлеба вдоволь, народ сытый. Тут и не нужно спрашивать приказных бояр, как обстоят дела. Вот такая хвала многое скажет, — научал я наследника.

На самом деле, он очень умный мальчик, но я боялся иного, что учителя слишком затюкают науками моего наследника. А мыслить правитель должен намного шире, чем могут написать в книгах. Здесь кругозор в большом масштабе нужен, нестандартные решения, хитрость и умение видеть то, что иным не под силу. Только так, по моему мнению, и можно полностью оправдать самодержавие, как систему наследственной и абсолютной власти, когда наследник более, чем кто-то иной, подготовлен к правлению.

Везде, где мы проезжали, слышались крики радости, что сильно подкупало. И я знал, что это не нанятые актёры, что народ действительно приветствует своего государя с положительными эмоциями. Жить стало сытнее, жить стало веселее!

А мы и не даём забыть о том, что ещё не так давно был голод, и ныне много людей, которые помнят те времена. Сегодня, когда хлеба вдоволь, когда малоросские, слабожанские, волжские земли дают стабильные урожаи, и даже казаки, пусть и не сами, а сажая крестьян на аренду, разрабатывают свои земли, мы живём сыто. Мяса хватает, картошки всегда немало, да и репу сажаем. Урожайность повысили, семенной фонд исследуем.

— Плуги тульския и голандския, недорого, — прочитал очередную надпись сын. — Батюшка, неужто на Руси уже столь много плугов, что нужно хвалы писать?

— Нет, сын, но плугами нынче пашут в сто крат больше земли, чем десять лет тому назад. Дорогие они, а к доброму плугу и добрый конь нужен. Вот и продаются плохо. Так что, сие исправлять ещё нужно, может так статься, что и двадцать лет и… тебе, — сказал я и словил испуганный взгляд жены.

— Не смей помирать! — жёстко сказала супруга.

— На всё воля Бога, — словно заправский фаталист, ответил я. — Или ты тосковать станешь, что не на кого ругаться?

Ксения посмотрела на меня, на Ваню, что-то там себе надумала и выдала результат размышлений:

— Я по святым монастырям отправлюсь, за ваши жизни и здоровье молиться стану, — сказала жена.

Хотел пошутить, чтобы Ксения очень тщательно молилась за моё здоровье, а то с относительно молодой Лукерьей оно ой как нужно, но хорошо, что сдержался. Говорила-то жена серьёзно. Для неё молитва и церковь стали ещё более важными, благо, что не страдает тем, что осуждает меня, как безбожника. Ибо некоторые устои приходится ломать, пусть и не так жёстко и бескомпромиссно, как это делал Пётр.

А вера Ксении укрепилась ещё и потому, что никто из наших детей не умер. Четыре ребёнка и все живы — это Божья благодать даже по нынешним меркам, когда с медициной хоть немного наладили, и школа повитух каждый год выпускает по пятьдесят акушерок.

Две дочки у меня, старшей, Марии, так уже пятнадцать лет. Ей активно присматриваем жениха из стран заморских. После родили Ваню, наследника, есть ещё Василий и самая маленькая Аглая, ей только полтора годика. И все живы, без физических недостатков, видимых психических изъянов, здоровые. И, да — это счастье для родителей.

Впрочем, демографическая ситуация в целом по стране относительно того, какой была, особенно в иной реальности в 1618 году, великолепная. За пятого и последующих детей государство выплачивает в год семьям по два рубля. Для крестьянина — это отличное подспорье. Корову не купишь, но вот жирную свинью, да с парой куриц в придачу, вполне. И рожают… Жалко мне женщин, если честно, работают на износ организмов, но будущее страны важнее.

Нужны люди. Каждый год организовываем так называемые «выходы в Сибирь». Этот стало наподобие рекрутского набора, только ещё и с девушками. Собираем до двух тысяч людей. Сибирский Приказ уже отработал логистику, вот и отправляем будущих сибиряков в Тюмень, после в основанные и быстро развивающиеся Иркутск, Охотск, иные города. Сейчас готовится масштабная операция по продвижению на Амур. Острог Албазин уже стоит, строятся корабли, готовятся строительные и казачьи команды, которым предстоит первым обосновываться в регионе. Лучший момент, чтобы продолжить экспансию: маньчжуры ещё окончательно не объединились, в Китае разброд и шатание, и вполне нормально будет купить ряд китайских чиновников. А нам нужен порт и лучше, чтобы не на Камчатке или не только там.

— Приехали, — констатировал я факт, когда остановилась карета, телохранители взяли периметр под плотный контроль, ну, и в окне было отчётливо видно грандиозное здание нашего музея.

Грязновато было, могли бы и прибраться. Но имелось оправдание такому положению: рядом располагалась ещё одна грандиозная стройка. Это будет также здание в стиле классицизма, трёхэтажное. Общественная библиотека и государственный исторический архив получат свой дом уже через полтора года. Вот здесь никакой окупаемости не будет, но, надеюсь, что всё равно не зря строим. Авось, не советский человек станет в далеком будущем самым читающим в мире, а уже при моей жизни русские люди массово станут читать. Мечты, мечты!

— Государь, благослови! — кричали люди из толпы.

Я не отвечал, а поприветствовал собравшихся жестами рук, направляясь в музей. Это дело патриарха благословлять и иных церковных служащих. А обожествлять меня не нужно или приписывать функции, исполнять которые не хочу. Были намерения войти в память народа, как скромный правитель, лишь радеющий за своих подданных.

Козьма Минин и служащие музея ожидали меня и стояли рядом с лестницей, ведущей ко входу в большое здание, более остального напоминавшее мне, кроме Афинского Парфенона, Казанский собор в будущем Петербурге.

— Твоё величество! — поклонился Приказной Боярин Минин.

— Козьма, не сказал я тебе, кабы не встречал, — я по-отечески, ну, или по-царски обнял великого человека. — Береги здоровье, мы ещё не всё с тобой сделали.

Минин прослезился. А я в чём не прав? И есть великий человек, что создал такую машину пропаганды и просвещения. Московские Ведомости работают, при этом есть газеты в Нижнем Новгороде, Твери, Новгороде Великом. Это тоже «ведомости», почему-то не называют иначе периодические издания. Работает огромный аппарат писарей, которые находят интересные сюжеты, могут написать про коррупционера или же об удачном опыте хозяйствования. Народ читает всё это с упоением. Мне уже докладывали о том, что некоторые горожане, да и крестьяне, учат грамоту лишь для того, чтобы иметь возможность читать газеты и наш пока единственный журнал «Русский Вестник». Такой рост грамотности только потому, что люди хотят что-то читать, кроме житий святых или иных церковных книг — отличный результат работы. Всё пишется живо, образно, интересно. Есть у нас и те, кто пытается стихи писать. Я не лезу со своими «Пушкиными» и «Лермонтовыми». Не делаю это уже потому, что знаю немного стихов, да и хотелось бы, чтобы без меня появлялась литература.

— Будто старик, слёзы пускаешь, иди, показывай нам музей! — сказал я, уже войдя в здание.

Здесь была парадная палата, где можно снять верхнюю одежду, купить в лавках сувениры и поделки. Всё в белоснежной штукатурке. А вот внутри была роспись. Там руку приложил и Караваджев, и Криворук, даже небольшую залу расписал Рубенс.

— Государь, позволь тебе всё обскажет сей вьюнош. Он зело добро научился это делать, — Минин прямо силой подтолкнул ко мне парня лет двадцати.

— Зовут как? — спросил я, обращаясь к экскурсоводу.

— Степан, Ивана сын, прозывают Прошкиным, — представился парень.

— Учишься где? И как служить станешь? — поинтересовался я.

— Твоё величество, школу Государеву закончил, был выучеником в школе парсуны Караваджева, но не одолел сию науку, не имею таланту. Вот в Академию поступать думаю нынче. А тут я токмо сам научал иных, как рассказывать, и в чём отличие итальянской живописи от, к примеру, Рубенса али иных голландцев.

Степан вначале говорил сжато, но когда речь зашла о живописи, прям оживился. Видимо, он сильно хотел стать художником, но Караваджев готовит только шесть своих коллег, набирая каждый год более десяти юношей, но постепенно отсеивая их, оставляя в лучшем случае одного. И я винить Михаила в этом не могу.

Хотя нет… Могу. Сколько раз уже просил Караваджева взять ещё десяток учеников. Пусть они не будут писать картины, а рисовать иное. Парни вполне себе заработают, к примеру, на оформлении настенных хвал или на воротах какого боярина зверя нарисуют. Но не хочет строптивый художник этого делать. А сейчас Михаил со мной, как и Ксения, не разговаривает, обиделся, видите ли. С императором делиться нужно! Даже… женой. Вот так!

— Показывайте, как тут всё устроили! — сказал я, и мне стали рассказывать о том, что такое вообще этот музей и какие функции он несёт, а потом о правилах нахождения здесь.

*…………*…………*

Пригород Константинополя (Истамбула) район Бейкоз

26 января 1617 года (Интерлюдия)

Все знали, как великий визирь Марашлы Халил-паша любит охоту. Все знали, кроме самого Маршалы Халила, так как он её ненавидел. Если уже выдался день, который можно посвятить отдыху, то это будет спокойное времяпровождение, обязательно с женой или с книгой. А охота — это слишком активный вид деятельности.

Однако, Марашлы Халил-паша был вынужден посещать свой охотничий домик в районе Бейкоз, что в одном дне пути от столицы Османской империи. Именно тут развлекались почти что все визири и многие падишахи-султаны. Но, несмотря на то, что охотились в этих местах часто и большими компаниями, зверь водился. За этим смотрели специальные люди. Так что ни у кого не возникнет подозрений, чем именно занимается Марашлы Халил-паша, когда уезжает в Бейкоз. И маловероятно, что даже заметят визиря. Густые леса и холмистая местность не давали обзора.

— Я жду тебя уже два дня. Это риск быть обнаруженным, — сказал человек в бело-серой накидке, когда зашёл вместе с визирем в небольшой домик.

— Тут много деревьев и ущелий, есть где спрятаться, — отвечал визирь.

— А холод? Даже снег выпал и не сходит, — продолжал возмущаться человек на ломанном турецком языке. — Я продрог.

— А то, что ты меня выдёргиваешь из дворца султана зимой, когда никто не охотится, это нормально? — Марашлы Халил-паша также стал нервничать.

— Марашлы, мы знаем друг друга уже… семь лет? Разве хоть когда-нибудь я тебя вызывал по пустякам? — спросил…

— Тамраз, я благодарен тебе за всё, что ты сделал, но я визирь, а эта должность в султанате, как звезда на небе: ярко вспыхнет, но быстро погаснет. Малейшая оплошность и всё… — отвечал Марашлы Халил-паша.

— Главное, чтобы ты вспоминал моё имя, — усмехнулся Тамраз Лерян.

— Помню, Тамраз, но не в имени твоём дело [Имя Тамраз от армянского «Это наш род»]. Я мусульманин и уже давно отринул свои корни, — сказал османский визирь.

— Ты остался живым под Эрзерумом только потому, что стал обращаться к воинам на армянском языке, а они божественным провидением оказались армянами, — Тамраз улыбнулся.

21 июля 1610 года, когда битва при Эрзеруме закончилась полным разгромом османских войск, Марашлы Халилу, бывшему тогда чорбаджи [полковник], сделали предложение, от которого он не отказался, да и уже не сможет отказаться. Ему предложили служить, шпионить для Российской империи. При этом в процессе вербовки был сделан упор как раз на то, что Марашлы Халил был армянином. Ещё даже не предполагавший, что когда-нибудь он сможет стать визирем, мужчина согласился. Да и иной альтернативной была мучительная смерть.

После вербовки начался и продолжался целый день спектакль, когда из чорбаджи Марашлы Халила делали героя. Диван Османской империи должен был искать хоть какого-нибудь героя в той битве, чтобы хоть немного постелить себе соломку, когда станут падать от гнева султана. И Марашлы Халил подошёл на эту роль вполне удачно. Русские ему выдали даже знамя его полка, между прочим, полностью разгромленного, дали и два флага русских полков, которые якобы мужественный командир полка Марашлы Халил захватил в бою. После два дня вели чорбаджи, которому подгоняли, оставляя в живых, разрозненные и разгромленные отряды турок, и он их как будто бы организовывал и выводил из засад.

Вот так и родился миф о геройском полковнике, который вывел из полного окружения до двух полков османских воинов, при этом сохранил символы своего подразделения и захватил чужие. Так что очень быстро султан Ахмад приблизил к себе такого командира.

После Марашлы Халил стал капудан-пашой, командующим турецкой эскадрой. И тут проявил себя уже вполне неплохо, смог сильно поумерить пыл средиземноморских пиратов и всяких госпитальеров, испанцев, венецианцев. Потом из-за того, что султан вообще запутался в своих назначениях, и потому, что он обвинял в неудачах визирей, Марашлы Халил-паша стал тем, на кого понадеялся Ахмад, назначая вторым человеком в империи [в РИ многое из рассказанного совпадает, как и армянское происхождение Марашлы Халила, так и послужной список, кроме, конечно, битвы при Эрзеруме, что уже АИ].

Ну, а после то и дело с Марашлы Халилом выходили на связь те, кому он был обязан жизнью. При этом в ведомстве Захария Ляпунова посчитали, что лучшим связным может быть только армянин. Всё-таки в момент наивысшего страха новый османский визирь говорил на армянском языке, да и позже также проявлял лояльность к этому народу.

— Пришло то время, о котором ты мне так часто говорил? — задумчиво спрашивал визирь. — Можешь не отвечать, я уже и сам догадался, что начинается большая замятня. Габсбурги уже объявили о священном походе всех католиков на сатанистов Богемии. Наши территории подвергаются набегам и всё чаще якобы это поляки. Кстати, один из ваших отрядов, двигавшихся со стороны Польши, был разгромлен в засаде, и мы взяли пленных. Мне уже доложили, что это русские. А ещё вы закончили перевооружение армии и направили оружие персам.

— Я не знал про то, что вы кого-то поймали на своей границе, но уверен, что это, как и раньше, действуют наглые поляки. Не пора ли их наказать? — резко изменившимся серьёзным тоном говорил Тамраз.

— Да, брось ты! — усмехнулся Марашлы Халил. — Я уже понял, что вы подставляете поляков. Поверь, что не только я могу об этом догадаться. У нас кризис власти, но не кризис ума, — сказал визирь, пристально всматриваясь в реакцию русского разведчика армянского происхождения.

— Кстати, насчёт власти. Не нужно свергать султана Мустафу. Россию устраивает такой султан, — не стал подтверждать домыслы визиря Тамраз, а свернул разговор на другую тему.

— На самом деле ума не приложу, какая в том разница для твоего царя: будет ли султаном сумасшедший Мустафа или малолетний ребёнок Осман, — притворно удивился Марашлы Халил.

— Нет никакой разницы, ты прав. Но когда умрёт Осман, вернуть обратно сумасшедшего Мустафу будет сложно. И что тогда, о великий визирь? — Тамраз позволил себе издёвку.

— Махпейкер Кесем-султан? Ты намекаешь на то, что придёт к власти эта коварная женщина? — задумчиво спрашивал визирь. — А ведь ты прав, этот шайтан в женском платье убьёт Османа очень быстро и не посмотрит, что он сын умершего султана, её мужа. Если жив Мустафа, и он султан, то Кесем нужно убить вначале султана, а после Османа, а два убийства для осторожной ведьмы — это слишком большой риск. Я попробую эту мысль донести до нужных людей.

— Но самое главное — ты должен стоять на том, что войну нужно вести с Польшей, — строго, как никогда раньше, говорил Тамраз.

— Христианин, ты хоть понимаешь, что нынче нам сложно воевать? Султан Мустафа сумасшедший. В Диване идёт сущая грызня за должности и власть. Какая война? — визирь развёл руками, мол, ничего сделать не могу.

Тамраз Лерян с самого начала своей службы работал только на османском направлении. Семь лет вполне интересной и, как это ни странно, почти безопасной, а ещё и очень сытной жизни ушли в прошлое. Пришло время сделать то, ради чего он работал и прикармливал порой очень большими деньгами и даже должностями османских чиновников. Вот и нынешний визирь способствовал тому, чтобы несколько особо важных для русской разведки людей продвинулись в карьере. В основном, это военные, поскольку наступает время войны. И не столь критически важен Марашлы Халил-паша. Если визирь станет отказываться выполнять обязательства, прямо сейчас Тамраз готов его убить.

— Ты знаешь, Марашлы Халил, что я не просто разрушу твою карьеру, тебя с превеликим удовольствием казнят. И у меня есть на тебя ещё немало грехов, где не только то, то ты помогаешь России. Давай не будем совершать глупостей, тем более, что я многого от тебя и не прошу. Всего-то нападите на слабую Польшу, чтобы пройти до Кракова и севернее, захватить десятки тысяч рабов, серебра, золота, при этом не сильно напрягая силы. И не рассказывай мне о том, что вы не готовы к войне! Более ста семидесяти тысяч османских войск стоит в Болгарии, Валахии и Молдавии, — сказал Тамраз, и по мере его слов тон Леряна менялся, смягчался.

Полковник тайной службы Российской империи уже прекрасно изучил характер Марашлы Халил. Визирь сделает всё, как нужно. И тут даже ответа не требуется, глаза второго, ну, или в десятке важнейших, человека в Османской империи не особо умеют врать. Марашлы Халил всё ещё скорее полковник, чем вельможа.

— А повод для войны с Польшей я вам дам. Причём в ближайшее время. Так что готовься реагировать и раскручивать мнение о зловещих и коварных поляках, — сказал Тамраз и улыбнулся. — Может, выпьем?

— Мне нельзя, Аллах не позволяет, — улыбаясь, ответил визирь.

— Вот потому я и не приму никогда веру Магомета. Уж больно искусные хмельные напои нынче делают на Руси, не могу отказаться, — усмехнулся Тамраз, доставая из своего рюкзака, названного «спинной сумой», зелёного цвета напиток, который государь нарёк «абсентом».

Глава 3

Село Благодатное под Ржевом

4 марта 1618 года

Село Благодатное волне могло соответствовать своему названию. Это поселение мало напоминало ту деревню, которая была рядом ещё до начала Смуты. Те полуземлянки, в которых люди скорее не жили, а умирали, ушли в прошлое. Как, впрочем, и название. Теперь тут не деревня Ржавеловка, а село Благодатное.

Это одно из тех поселений, которые строились по утверждённым в самом царском дворце проектам. Добротная кирпичная церковь, недалеко от неё большой дом старосты села, рядом чуть поменьше — жилище священника и его семьи. Других кирпичных зданий в селе не было, однако дома жителей строились добротные, на фундаменте и даже с остеклением и большой печью, которую ещё не успели прозвать «русской». Более того, крыши мостились черепицей, а не досками и сеном.

Подобные населённые пункты строились, прежде всего, в местах, которые некогда подверглись разорению или полному уничтожению во время «великого голода» и последующей за ним Смуты. Император и его правительство приняли политику, которая могла бы иметь такой лозунг: ни пяди земли без обработки. Поэтому ряд брянских, смоленских и иных земель попали под программу таких вот уютных сёл, которые заселялись как бежавшими православными людьми из Речи Посполитой, так и различными переселенцами, в том числе даже из числа южнославянских народов и армян. Получался такой вот интернационал, основу которого составляли именно православные люди.

Вопрос веры в Российской империи, становящейся всё более поликонфессиональной, стоял достаточно остро, но государю удалось убедить ещё тогда бывшего патриархом Гермогена, чтобы Русская Православная церковь пошла на уступки и не чинила непреодолимых препятствий для привлечения людей иных конфессий.

Так, если появлялись в подобных сёлах люди иной веры, то на пятьсот человек протестантов дозволялась кирха, а на тысячу мусульман — мечеть, однако строительство этих культовых сооружений должно проходит без финансирования государства, исключительно за средства общины.

Был и другой закон, по которому существовал запрет на переход из православия будь в какую конфессию. Существовала в законодательстве и хитрость. Так, нельзя, чтобы в подобных сёлах население было более чем наполовину неправославным, если большинство в воеводстве исповедуют истинную христианскую веру. Следовательно, строить кирхи, ну, или мечети с костёлами не получится, по крайней мере, в Смоленском воеводстве. Получалось, что Россия разрешает строить культовые сооружения иных верований, но и не даёт на то возможности. Вместе с тем, Российская империя всё равно самая толерантная страна, если в теории-то можно кирху ставить. Ну, а для рекрутёров в Европе дополнительный довод для убеждения переселятся на Русь.

И вот в одном из таких селений собралась группа людей, более всех остальных ненавидящая власть. Эти люди были вполне осмотрительны и потому не стали встречаться в Москве даже для того, чтобы попить чаю. При государе, а некоторые из них считались сподвижниками Димитрия Ивановича, бояре-заговорщики даже ругались между собой, лишь бы только у цепного императорского пса Захария Ляпунова не возникло подозрения о возможном заговоре.

Главным вдохновителем нынешнего собрания был Михаил Борисович Шейн, воевода Смоленского воеводства и командующий северо-западной войсковой округой. Чуть ли не заместитель хозяина Западной Руси. Большая должность. Мало того, так дающая возможности, пусть и тайно, но вести собственную политику. И то, что такой человек, как Шейн, по своей сути честолюбивый и даже самовлюблённый, находился на западных рубежах Российской империи, было ошибкой.

Однако, оправдать подобное кадровое решение и то, что Михаила Борисовича до сих пор не сменили на кого-нибудь лично преданного государю, можно. У Шеина были возможности выгодно предать государя, но он доказал свою верность, отринув все предложения. Кроме того, именно благодаря воеводе Шейну в Командную Избу к Алябьеву поступали важнейшие разведывательные данные, что помогало более качественно планировать сценарии вероятных войн, как с Польшей, так и со Швецией. Мало того, Шейн умудрялся помогать русской внешней разведке, так как некоторые его люди работали и в империи Габсбургов [в РИ Шейн также был склонен к разведывательной работе и очень быстро смог наладить большую агентурную сеть в Речи Посполитой, так что приписывать ему подобные возможности в АИ считаю уместным].

Шейн чувствовал свою силу, он считал себя намного умнее и способнее, чем тот же Захарий Петрович Ляпунов. Михаил Борисович считал себя одним из самых родовитых людей на Руси. Учитывая то, что Шуйские, Трубецкие, Шереметьевы, Романовы и многие иные разгромлены, то да, Шейн — один из знатнейших людей, но даже не в первом десятке.

Однако, были в Благодатном и те, вернее тот, кто в первую десятку знатнейших людей России входил. Звали этого боярина Семёном Васильевичем Головиным. Если мотивацию Шейна ещё понять можно, то причины, почему Головин оказывался недоволен властью, познать сложнее. На самом деле у Семёна Васильевича так до конца и не выветрилась жгучая ненависть к человеку, которого когда-то называли Лжедмитрием. Пусть сейчас он и не испытывает столь ярких эмоций по отношению к Дмитрию Ивановичу, какие Головину приходилось в себе глушить десять лет назад, но он всё равно недоволен тем, как развивается ситуация внутри государства.

Пока был жив отец, Василий Петрович Головин, уважаемому старику удавалось сдерживать своего сына Семёна от любых необдуманных действий, разговоров или даже помыслов. Авторитет главы рода Головиных был незыблем. Но отец преставился, а у Семёна была жена Ульяна Фёдоровна, в девичестве Шереметева. Вот она во многом и повлияла на мужа, стремясь хоть чьими-нибудь руками отомстить за разгром рода Шереметевых. Да и сам Семён Васильевич переживал за то, что вся работа, самоотверженная служба его предков, как и умершего отца — всё бесполезно, ненужно, не пригодится уже его сыновьям, чтобы занять достойное место при власти.

Упразднение местничества было крайне спорным моментом. Это понимали все. И государь уже много раз откладывал принятие столь важного решения, как отмена старой местнической системы. Но Дмитрий Иванович не раз упоминал о такой возможности, сам, да и с помощью Захария Ляпунова, изучая реакцию общества. И, главное, боярства.

На самом деле местничество в определённый период существования русского государства сыграло важную роль, охраняя общество от смут и междоусобных войн. Ранее Московское княжество представляло собой лоскутное одеяло из ещё недавно бывших независимыми княжеств и территорий. Добиться выхода в элиту было крайне сложно, даже будучи дворянином или из боярских детей. А вот каждый боярин знал, что он нынче работает на свой род, и что его сын будет занимать важные посты, как и предки, ибо все заслуги и чины записаны в местнические книги, по которым раздавались должности. А ещё местнические споры заменяли в России дуэли, потому и убыли знатнейших и часто умнейших людей не происходило. Это давало хорошие возможности в кадровой политике. Но всё меняется, и местничество становится всё более негативным явлением.

Время шло, и русское государство становилось более централизованным. Возможно, в том числе опричнина Ивана Грозного также была ответом на устаревающую социальную систему. При той политике, которую проводил Дмитрий Иванович, местничество не могло являться ничем иным, как пережитком, тем более, что многие знатные рода либо пришли в полный упадок, либо исчезли вовсе.

— Ну, что, бояре? Сказывал я вам, что не станет почитать Димитрий Иванович славные рода, на которых веками держалась Русь, и без которых её и не было вы вовсе, — вещал собравшимся Шейн. — Пошто служим, живота своего не жалея, коли дети наши не продолжат труды на благо Отечества и своих родов? Коли ничего не делать, так и останется одно — ждать, когда сыны наши кланяться начнут худородным. Нынче государь ещё слушает нас с вами, а завтра что? Мой сын станет кланяться казачонку Болотникову, аль Луке Мартыновичу, роду племени которого неизвестно?

Все собравшиеся слушали Шейна невнимательно, Семён Васильевич Головин так и вовсе с некоторой брезгливостью. Головину и вовсе не пристало быть под Шейном. А остальные устали слушать одно и то же. Всё было понятно, они потому здесь и находились, что осознавали для себя катастрофу.

Были здесь и те, кто просто хотел мщения, например, Андрей Васильевич Сицкий по прозвищу Жекла или же Иван Романович Безобразов. Они были из тех, кто жаждал мести и держал эту жажду внутри уже больше десяти лет. И Сицкий, и Безобразов не являлись идейными заговорщиками. Просто они с приходом Дмитрия Ивановича к власти потеряли влияние и были отставлены с должностей. Оба были воеводами, один в Угличе, другой в Ярославле, и оба лишились своей службы после проверки, устроенной государем. А ведь воровали не больше других.

— Ты, боярин Михаил Борисович, дело предлагай! Мы все знаем, что плохо, а что хорошо в империи нашей, — высказался Иван Тарасьевич Грамотин.

Нынешний приказной боярин Грамотин привык уже к тому, что на него смотрят, как на недостойного, поэтому не стушевался и под взглядом Шейна. Грамотин был как раз из тех чиновников, котором на свою судьбу и положение в обществе жаловаться было незачем. Едва ли ни самый худородный из всех заговорщиков, он стал заведовать финансами империи. Однако, Иван Тарасьевич прекрасно понимал, кому он должен быть благодарен за такое назначение. Так что Грамотин был предан не государю, он был человеком Головиных. Между тем, Иван Тарасьевич колебался.

— Семён Васильевич, — обратился Шейн к Головину. — Ты поручался за боярина Грамотина. Так что и следи, кабы не вышло худо. Мы уже повязаны и наговорили на четвертование.

Шейн не стал слушать заверения Головина, что Грамотин не предаст, а обвёл всех собравшихся взглядом и жёстко, как не всегда получалось даже у императора, сказал:

— Выхода отсюда более нет. Мы или свалим Димитрия, или помрём сами.

— Ты не пужай, Михаил Борисович, — сказал Головин. — Чай не дурни собрались, и все разумеют, что дороги назад не будет, и понять повинны, что без местничества и роды наши захиреют и погибнут. Ты только скажи, как нам сделать так, кабы до поры никто не прознал. Сгинуть за просто так я не желаю. Ещё и семьи уберечь нужно.

Прежде всего, проблемой была служба Ляпунова, в меньшей степени Пожарского, который, кстати, оказался слишком предан императору. Шейн ухмыльнулся и стал рассказывать, каким именно образом он вычислил у себя в окружении всех соглядатаев Ляпунова. Михаил Борисович описывал модели поведения шпионов, по которым их можно вычислить, как именно ведётся слежка, кого в первую очередь нужно проверить. Рассказывал с упоением, громко и обстоятельно, потому, когда Михаил Борисович резко замолчал, это стало неожиданным для присутствующих.

— Введите! — прокричал Шейн, и уже меньше чем через минуту в комнату дома старосты, где и происходило совещание, ввели человека.

Было видно, что мужчину пытали, причём даже по жестоким меркам времени бедолага испытал на себе, казалось, все круги ада. Один глаз был вырезан, на лице нет живого места, так как кожа в сплошных ожогах, рука сломана, часть кожи на спине срезана.

Головин перекрестился и с неподдельным страхом посмотрел на Шейна. В голове у мужчины рождались мысли о том, что он что-то сделал неправильно, что, как истинный христианин, не должен в этом участвовать. Но здесь же пришло осознание того, что уже за одно присутствие на таком совещании казнят и его, и весь род. Вероятно, что пострадает и немалое количество дворян, которые останутся верны роду Головиных. Так что говорить о том, что Головин передумал участвовать в заговоре, не приходится. А воевода Шейн здесь и сейчас отрезает присутствующим возможность сдать назад и уйти в сторону.

— Вот главный пёс Захария Ляпунова. Это он докладывал обо мне в Москву. Многое стервец знал о своих подельниках-псах, всё рассказал. Так что я дам вам некоторые имена подлых людишек, которые при вас, ну, а вы сами с ними сделаете, что пожелаете. Токмо не ранее, чем мы начнём действовать. Нельзя показывать виду, что узнали о своих соглядатаях, кабы пуще прежнего не насторожить Ляпунова. Нужно дождаться, чтобы Димитрий Иванович уехал из Москвы. В стольном граде его взять сложно, — ухмыляясь, будто наслаждается чужой болью, Шейн сделал вид, что забыл сказать какую-то мелочь. — Да, убейте вы уже его!

Стоявший рядом с полностью уже опустошённым изуродованным агентом Тайного Приказа один из людей Шейина незатейливо и буднично перерезал горло страдальцу. Кровь брызнула и обильно стала заливать деревянный пол. Тело бездушно рухнуло.

— Зачем? — спросил Безобразов.

— А что, Иван Романович, крови боишься — ухмыльнулся Шейн.

— Да, нет, и сам резал людей, токмо в бою, — растеряно отвечал Безобразов.

— А мы уже воюем. А когда отправим в ад Димитрия, воевать придётся много, — Шейн посмотрел на Головина. — Семён Васильевич, что скажешь за зятя своего?

Родная сестра Семёна Васильевича, Александра Васильевна, в девичестве Головина, а нынче Скопин-Шуйская, была, как не сложно догадаться по фамилии, женой головного воеводы Михаила Васильевича Скопин-Шуйского. Михаил Васильевич души не чает в своей супружнице и безмерно благодарен ей за то, что после смерти первых детей, Дмитрия и Елены, она подарила ещё двух сыновей, Василия и Ивана. И эти мальчишки растут здоровыми и смышлёными. Казалось, что все хвори обходят их стороной.

Заговорщики всерьёз надеялись, что удастся убить царя тайком. Вместе с императором обязательно должен умереть и Захарий Ляпунов, тогда Михаилу Васильевичу Скопин-Шуйскому ничего не останется, кроме как взойти на престол. Скопин — удачная фигура: и знатный, и мало интересуется властью, только болеет воинской наукой.

Не захочет он, так нужно будет найти, где скрывают Михаила Фёдоровича Романова, и править через него. Хотя последний вариант сложнее, так как о Михаиле Романове не было сведений уже давно, вероятнее всего, его отправили в Восточную Сибирь. Вот только Сибирский Приказ в своих списках воевод и сотников Сибири не указывает Михаила Фёдоровича. Остаётся добраться до царского архива, и там всё выяснится.

— Ну, что молчишь, боярин Семён Васильевич? Ты хоть с сестрой своей говорил, с нами она али как? — спрашивал Шейн.

Головин не спешил рассказывать про то, что его сестра также весьма активна, но пока только на словах выступает за сохранение старых законов и обычаев. Что уже говорить про то, что она, могущая стать царицей, благодаря знатности своего мужа, резко высказывалась против отмены местничества. Александра даже осмелилась кричать на брата, что он допустил подобное. На то, чтобы не устраивать истерику мужу, ума у Александры Васильевны хватило. И теперь женщина ищет любую возможность, чтобы ночью «накуковать» Михаилу Васильевичу нужные слова. Разбаловались женщины. При Димитрии Ивановиче всё больше разрушается домострой, даже разрешено женщинам обедать с мужчинами.

Как известно, «ночная кукушка» дневную перекукует. Вот только с прославленным русским полководцем подобное не всегда работает. Во-первых, его часто не бывает дома, так как служба требует долгих поездок. Во-вторых, Скопин-Шуйский — это человек, которому кроме войны важно, может, только одно — наследники, чтобы выучить их, как воинов. Вот если бы лишить Михаила Васильевича службы, вот тогда бы возникла возможность втянуть Скопин-Шуйского в заговор против императора.

— О том, что государь куда-то собирается, я узнаю одним из первых, — решился сказать Грамотин. — Я пришлю человека в Смоленск одвуконь. На сим буду считать, что моя часть договора выполнена.

— И это уже немало. Я готов выполнить всю грязную работу и взять на себя грех, — сказал Михаил Борисович Шейн.

— А более и некому, — впервые высказался присутствующий на собрании Юрий Андреевич Татев.

После этого ещё недолго оговорили некоторые условности, тайные слова, даже шифр для переписки. Кроме, как у Шейна, ни у кого не было возможности большим отрядом напасть на царский поезд. У Шейна, кроме того, что было уже пять сотен лично преданных людей, оставался вариант попросить помощи у поляков. Мало того, именно на польские силы и рассчитывал в деле убийства императора Шейн. Его люди смогут провести даже большой отряд польских убийц в нужное место. При этом имя смоленского воеводы даже не будет фигурировать.

Первоначально Михаил Борисович думал осуществить убийство Дмитрия в одиночку, не привлекая других бояр и дворян. Однако, поразмыслив, Шейн понял, что таким образом не добьётся никакого повышения своего статуса. Нужны соратники, которые раньше всех остальных отреагируют на смерть правителя, тем самым выгадывая время и возможности для собственного становления.

* * *

Вена

5 марта 1618 года (Интерлюдия)

В самом конце февраля 1618 года в Австрии, да и в Богемии, снег уже начал сходить с полей, дороги также лишились белого покрова. Казалось, что вот и настало время, когда имперская армия приведёт к покорности строптивых богемцев и повесит на деревьях в Праге всех, причастных к убийству послов императора Фердинанда. Но это было не так. Дожди и талая вода не давали возможности для наступления. В таких погодных условиях нельзя двигать войска, массивные пушечные лафеты просто застрянут, и двумя десятками лошадей не вытащишь.

Два года назад Фердинанд упразднил никчёмного родственника Матвея, который во время своего правления был недостаточно последовательным в религиозной политике. Нет, не убил, лишь сместил, так сказать, на семейном совете. А Матвей получил в Тюрингии замок и живёт себе в изоляции.

Фердинанд чётко знал, что нельзя давать слабину евангелистам. Только силой и запретами можно выжечь протестантскую заразу из империи, а уже после иезуиты в своих учебных заведениях научат правильно молиться и перевоспитают заблудших еретиков. Но вначале — пустить кровь.

Фердинанд, как уже два с половиной месяца, пребывал в нетерпении и не мог долго оставаться на одном месте. Он ходил взад-вперёд, будто считал минуты до того рокового часа, как он поведёт свои полки в Богемию. И даже присутствие иных людей, пусть и иностранных послов, не смущало императора.

— Я узнал о роли графа Гумберта в событиях в Праге, — кричал Фердинанд, нарезая очередной круг по залу приёма. — Это возмутительно! У меня есть только одно желание — выкинуть вас в окно.

Чуть склонив голову, в центре комнаты стоял Козьма Лавров, посол России в Священной Римской империи. Русский дипломат не демонстрировал волнение или какие другие эмоции. Он прекрасно знал, что никто его не станет выкидывать в окна или как-либо наказывать. Более того, Фердинанд даже не станет ухудшать дипломатические отношения с Россией.

— Почему вы молчите? — спросил Фердинанд, резко остановившись.

— Не смею говорить, ваше величество, ибо вы не задали вопроса. Если обвинение графа Гумберта — это и есть вопрос, то смею заверить, что его сиятельство Иохим Гумберт — полномочный посол Российской империи во всех европейских государствах. Ваш предшественник позволил ему быть в Праге, ваше величество, а вы не вводили запрета.

— Всё у вас, дипломатов, хитрости да кружева в словах. Но вы, господин Лавров, достаточно ли прозорливы, чтобы понять, для чего я вызвал вас? — тон императора резко сменился на вполне доброжелательный.

— Ваше величество желает узнать позицию России в предстоящем наказании еретиков за дерзость? — спросил Лавров.

— Да, мне интересно, как будет реагировать ваша Московская Тартария! — сказал император.

— Простите, ваше величество, но названное вами государство не наделяло меня полномочиями посла, да и, к своему стыду, я о такой державе и не слышал, — спокойным тоном отвечал Лавров.

— Не принуждайте назвать вашу страну Российской империей. Такое признание многого стоит. И я ещё не решил: может ли в Европе появиться ещё одна империя, кроме моей, — сказал император, всё-таки усаживаясь на трон.

— Ваше величество, если так будет легче принять решение, можно иметь ввиду, что большая часть России находится в Азии. Так что считайте Русь азиатской, но империей, — Лавров позволил себе притворно-невинную улыбку.

— Плут. И вопросы о признании не столь существенны. Вы, насколько я помню, при каждой аудиенции говорите о том, чтобы Московию называть Российской империей. Подождете ещё немного. Но всё же, почему Гумберт ещё в Праге? Или вы решили помогать еретикам? — говорил Фердинанд, беря в руку бокал с венгерским сладким вином.

— Смею уверить ваше величество, что его сиятельство граф Гумберт уже в сопровождении большей части русского отряда наёмников устремился в Саксонию, — безмятежно сообщил Лавров.

— Что? — возмутился Фердинанд, роняя хрустальный бокал с вином.

На секундочку, бокал был из Гусь Хрустального, выполненный специально для Фердинанда и подаренный новому императору вместе с иными предметами в честь его коронации.

— Граф Гумберт, ваш руководитель, представитель русского царя в Саксонии? В этом протестантском гнезде? — возмущался император. — Российская империя играет против меня и всех праведных католиков?

Козьме Лаврову стоило больших усилий сдержать улыбку. Стоило лишь Гумберту проездом очутиться в Саксонии, чуть более наполовину протестантской, так московская Тартария волшебным образом превращается в Российскую империю.

— Ваше величество, вы назвали мою родину империей? Я правильно понимаю, что отныне вы признаёте право русского государя называться императором? — не преминул указать на сказанное русский посол.

— Лавров, не ловите меня на словах. Две тысячи русских наёмников, проплаченных русским царём, и пусть называет себя императором. Речь не об этом. Почему граф Гумберт ездит по евангелическим землям? Россия играет против меня? — император действительно проявлял, если не страх, то опасения.

Безусловно, для этого были причины. Если даже рассматривать вопрос межгосударственного уровня, когда у России в наличии стосемидесятитысячная армия, да ещё и много казаков с кочевниками, получается силища, по меркам европейских армий, неимоверная. Тем более, что цесарцы знают, как именно обучаются русские воины. Это уже современная, вооружённая отличным оружием, опытная армия.

Однако, кроме регулярной армии за последние пять-шесть лет европейцы оценили качество и исполнительность русских наёмных отрядов. При этом не обязательно, чтобы в этих группировках были сплошь православные люди. Нередко наёмниками были сами же немцы, но подданные русского императора и выученные по русским методикам.

— Я не должен вам этого говорить, ибо сие дело моего государства, но граф Гумберт отправился в Саксонию, чтобы забрать часть русских наёмных отрядов. Саксонский курфюрст меньше года назад нанял более полутора тысяч русских наёмников. Россия хотела бы не участвовать в той войне, которая божией волей начинается, — сказал Лавров, а Фердинанд перекрестился.

Нынешний император Священной Римской империи был очень набожным человеком и искренне верил в то, что господь выбрал его, дабы император-католик привёл всю паству империи обратно к истинной католической вере. Поэтому упоминание слов «бог» и «война» в одном предложении — вполне нормальная для императора лексика.

— Ну, если забрать наёмников, то дело благое, — удовлетворённо сказал император. — Ещё бы из Брауншвейга забрали свой отряд и из Богемии вывели. Я очень надеюсь, что мне не придётся убивать русских, но вашему царю придётся много серебра заплатить, чтобы выкупить каждого захваченного мною русского в Праге.

Лавров лишь вежливо улыбнулся и чуть склонил голову.

— У меня есть поручение от моего императора. Государь Димитрий Иванович хотел бы испросить ваше величество о некоторой сделке. Россия предоставит оружие на комплектование десяти мушкетёрских рот и полка рейтеров, но без коней, а вы дозволите невозбранно нанимать людей по всей вашей империи, — сказал Лавров и начал наблюдать переменчивость настроения у императора.

Фердинанд не любил, когда на него давят или выдвигают условия, поэтому сперва на главу дома австрийских Габсбургов нахлынули эмоции, но всё же не даром он правитель, сдержал эмоциональный порыв. И вот уже на лице Фердинанда заметна деловая задумчивость. Император в уме считает выгоду от полученного предложения.

— Разрешаю нанимать людей, но согласовывать с военными властями. Никаких офицеров или солдат не смейте смущать своими обещаниями хорошей жизни в России, — сказал Фердинанд и практически потерял интерес к Лаврову.

А зря. Тут бы присмотреться к Российской империи и к тому, что делают её дипломаты. Россия очень тщательно готовилась к серии войн, которые, можно сказать, уже начались. Российская империя способна продать много оружия. И уже это делает, вооружая даже Швецию, пусть и в небольшом количестве.

Козьма Лавров, в отличие от Иохима Гумберта, сделал очень и очень много, чтобы война сразу стала ожесточённой. Это только Гумберт занимался вопросом Богемии, а Лавров со своей командой способствовал созданию Евангелической лиги. Это объединение протестантов, где прописано, что в случае религиозной войны или ярого притеснения прав лютеран, все протестантские государства выступают единым фронтом и незамедлительно.

Ох, и дорого же обошлись эти тайные переговоры, подкупы чиновников, даже прямые взятки правителям, как это было с Брауншвейг-Люнебургом. Но лига, пусть и тайно, чтобы пока не дразнить католиков, уже создана.

С другой же стороны, Лавров способствовал и тому, чтобы нашлись умные люди, падкие на русское серебро, чтобы союз межу испанскими и австрийскими Габсбургами, как и с Баварией, был не менее прочным, чем Евангелистская лига.

Так что, как только Фердинанд поведёт свои полки на Богемию, богемский граф Турне сразу же объявляет запрос в Евангелистскую лигу. А те, насколько знал Лавров, уже готовят свои войска. При этом имеется ещё одна задача — сдержать рвущуюся в бой Швецию. Густав Адольф, молодой и горячий король, готов хоть с кем биться, главное, чтобы драка состоялась. А здесь под боком католическая Польша, красная тряпка для бычка Густава Адольфа. Но вот Польша пока нужна России для иных дел.

Глава 4

Албазин

5 марта 1618 года

Маньчжурская армия вышла к Албазину неожиданно, несмотря на то, что ожидать такого развития событий следовало. Сорок семь тысяч достаточно опытных воинов, которые только недавно заняли Ляодун и ряд иных территорий — это большая, непобедимая сила для русского острога, в котором проживало чуть менее тысячи православных переселенцев и с сотню дауров. Правда, большая часть этого войска быстро ушла в Китай, и будь всё в остроге организовано качественно и по наряду, и крепость бы выстояла, ну, и подкрепление из Благовещенска, города, основанного выше по течению Амура, в четырёх сотнях вёрст от Албазина, успело прибыть.

Всё можно было повернуть в пользу русских, будь на то железная воля и чёткое понимание, что именно делать. Оружие православных переселенцев было намного лучше, опыта не занимать. Шесть сотен защитников могли оказать ожесточённое сопротивление, используя в том числе и новые нарезные ружья с пулями быстрой перезарядки. Пушки, да, устаревшие, но и они способны картечью проредить накатывающего противника. Но острог был сдан.

Главная проблема для жителей Албазина, как и для иных русских поселений в Восточной Сибири — это продовольствие. Пусть реки и дают обильно рыбы, но на ней одной сложно поддерживать хороший быт. Между тем, два года назад, наконец, на берега Амура были доставлены плуги, как и много иного сельскохозяйственного инструмента. Теперь уже можно увидеть и возделанные поля недалеко от крепости.

Первые стычки с китайцами произошли ещё семь лет назад, но быстро сошли на нет. Вот тогда была достигнута договорённость, что русские не станут облагать ясаком дючеров и дауров, которые живут южнее Амура, и с успокоением наступила расхлябанность. Казалось, что пришла мирная жизнь, и пора возделывать поля да ходить за ясаком на север. И даже встреча с отрядом маньчжуров не вызвала беспокойства. Три сотни азиатских воинов, которые лишь проводили разведку, были рассеяны и частью разбиты.

Это событие создало впечатление, что врага немного, и он вооружён лишь белым оружием, столь слаб, что и малочисленные бабы прогонят своими криками. Те несколько маньчжуров, которые попали в плен, даже не допрашивались. В городе не нашлось знатоков языка, впрочем, не особо и искали, по-тихому придушив пленников.

Победы и успехи окрыляют. Часто, если не делать существенную работу над собой и не включать мозг, можно утонуть в эйфории и тем самым не стремиться стать лучше и осмотрительнее.

Сложность Албазина заключалась ещё и в том, что главный администратор по реке Амуру потерял интерес к своей службе, погряз в лености и праздности, дозволяя то же самое делать и иным. Как говорят в народе: рыба гниёт с головы.

Матвей Михайлович Годунов почти перестал интересоваться службой, как и спрашивать с остальных. Главными утехами опального русского вельможи стало то, что он собирал девушек-тунгусок или дючерок, да в пьяном угаре, правда, закрывшись у себя в просторном доме, устраивал оргии. Вероятно, уже не одна девушка носила в себе дитя с кровью Годуновых.

Ещё два года назад Матвей Михайлович Годунов был деятельным, это он и основал острог Албазин, причём использовал то название, которое было рекомендовано государем. Он, посмевший помыслить об измене, выслуживался, считая, что, ну, пять, пусть семь лет, но его вернут обратно в Москву, пусть при этом и назначат воеводой в какую Тверь или Ярославль. Но не тут, в непривычном климате и диких местах. Матвей Михайлович Годунов три года назад вновь выходил по Амуру к Тихому океану и планировал ставить там даже не один, а три острога, объединённых в единую оборонительную систему. И сделал бы, напоследок, перед отбытием в Москву. Но император Димитрий Иоаннович отказал на прошение о помиловании.

На самом деле, государь решил сперва проверить все дела Годунова, а после и прощать. Он послал своего человека с инспекцией, наделяя правом решить вопрос с помилованием, если Годунов сильно преуспел на службе.

Но даже с таким предводителем, который стал пить и спать во время воскресных служб в часовне, Албазин развивался. Люди понимали, что не посеешь весной, не соберешь по осени. Тем более, и скотина какая-никакая появилась. Больше года, как раз четыре-пять месяцев идут «гостинцы» из Нижнего Новгорода и Москвы через Енисейск и Красноярск. Не все животные доживают до Албазина, может, кто и крадёт по дороге, но всё же пять бычков да восемь тёлок в поселении было.

Подход маньчжуров проспали. Уже давно никто не ходил в дальние разведывательные рейды, считая, что договорённости с китайцами обеспечивают безопасность, а местные племена не проявляли агрессии. Большая часть жителей Албазина отправилась на сбор урожая и подготовку к зиме. Потому огромное войско под командованием самого Нурхаци, объединителя всех маньчжуров, даже не стало останавливаться у Албазина. Больше пятисот казаков и иных служивых людей, как и их жён, убили в полях и не дали спрятаться в большом остроге.

Нурхаци увёл большую часть своего войска в сторону Пекина, всё-таки главная цель маньчжуров нынче — Китай, но и тех трёх тысяч со всего пятью пушками, далеко не лучшего качества, хватило, чтобы Матвей Михайлович Годунов посчитал сопротивление бесполезным.

Страдающий похмельем, Годунов стал торговаться с командующим маньчжурским корпусом Такши Киянгом, чтобы тот позволил вывести остатки людей. При этом казацкого десятника Ивана Шилку, который настаивал на обороне Албазина, Матвей Михайлович Годунов казнил за неповиновение. Другие казацкие десятники, как и оставшиеся в живых два сотника, не стали возражать, тем более, что рота стрелков, которая напрямую подчинялась Годунову, не стала нарушать субординацию и откровенно бунтовать, а подчинилась приказу.

Переговоры затянулись, Годунов всё же не хотел выходить вообще без оружия, а Такши Киянг не спешил разрешать выход вовсе. В итоге маньчжур пообещал, что если русские уйдут и возьмут с собой только то, что смогут унести в ручной клади, их отпустят по только что образовавшемуся льду Амура и не станут чинить препятствий, даже разрешат взять некоторый инвентарь, чтобы можно было палить костры и как-то спасаться от холода.

Матвей Михайлович Годунов принял условия и погнал людей по льду Амура. Долго гнать не пришлось… Отряд маньчжуров в шесть сотен конных устремились на охоту на людей. Людоловы старались убить мужчин, если те поднимали оружие, а немногочисленных женщин взять себе на развлечение. И тут, от безысходности, Годунов приказал держать круговую оборону, в которой главную роль сыграли стрелки.

Маньчжуры сперва вольготно и с шутками приближались к составленному русскими каре. Прогремели два слаженных залпа, а после начали звучать выстрелы быстро перезаряжающихся стрелков. С новыми пулями, которые приходят из Красноярска, так как там организованы мастерские по их производству, русские не просто разогнали маньчжурский отряд, но смогли захватить порядка шести десятков коней, которые сильно выручали в следующие одиннадцать дней, пока Матвей Михайлович Годунов не встретился со спешащим на выручку Албазину отрядом из ещё одной роты стрелков и пяти сотен казаков с десятью мортирами.

Прибыв в Благовещенск, как победитель, мол, спас хоть кого-то, Годунов ночью, когда он уже спал в постели с одной из прихваченных им девиц, был арестован, как и командование десятками казаков и ротмистром албазинских стрелков.

— Как смеешь ты, безродный, обвинять меня в трусости? Меня сам государь поставил над всей Восточной Сибирью во владение! — орал Матвей Михайлович Годунов, когда начался суд над сибирским воеводой. — Я за один стол с тобой не сел бы, а пороть стал на конюшне.

Пётр Албычев переглянулся с казацким сотником Черкасом Рукиным, после посмотрел на стоящего в цепях рядом с Годуновым ротмистра Арсения Беляева, бывшего в подчинении у Годунова и не возразившего ему, когда сдавали Албазин. После представитель русского государя в Сибири уверенно начал говорить.

— Волею государя-императора нашего Димитрия Иоанновича я назначен государевым проверяющим дел в Восточной Сибири, об чём есть и грамоты царя, — с гордо поднятым подбородком говорил Албычев. — Ты, Матвей, сын Михайло роду Годуновых обвиняешься в трусости, коя привела к потери русского города Албазин, а также к смертям более пяти сотен православных людей, утрате оружия и продуктов, заготовленных на зиму.

— Тебя там не было! У них десятки тысяч воинов с пушками, — кричал Годунов.

— Есть кому сказать по делу в свою в защиту, али в оправдание деяниям бывшего воеводы сибирского Годунова Матвейки? — не обращая внимание на возмущение Матвея Михайловича Годунова, продолжал судить Албычев.

Пётр Албычев шесть лет назад прошёл обучение в Московской Академии и нынче считался уже достаточно опытным управленцем и даже дипломатом. Квалификация Албычева была подтверждена в Енисейске, где он смог не только замирить меж собой все окружные племена, но и договорился с киргизами о разграничении границ, за которые они не могут переходить. Да, пришлось повоевать и разбить двухтысячный отряд киргизов, при этом сделать пару рейдов и на территории монголов, чтобы показать силу русского оружия, но успехи, в том числе и на дипломатическом поприще, были замечены даже в Москве.

Пётр Албычев был назначен государевым человеком по всей Сибири с правом проверять службу воевод, в том числе и Годунова. Матвей Михайлович Годунов присылал императору прошение отбыть в Москву. Дмитрий Иванович решил, что можно простить опального родственника жены, да вернуть его, чтобы Годунов мог бы стать некоторым противовесом в подымающей голову оппозиции. Но для того, чтобы Годунов вернулся, нужно понять его успехи в тех делах, что были поручены.

Пётр Албычев уже был готов идти по льду Амура в Албазин, так как стремился по весне выйти к океану, но остался в Благовещенске. Пётр нашёл некоторое несоответствие описанным делам в грамотах к государю и реальности. О Годунове за последние два года сложилось одно мнение — самодур и бездельник. Если ранее Матвей Михайлович Годунов работал, и были успехи, основание того самого Албазина в их числе, то сейчас… Вредительство.

— Я следовал приказу… — понурив голову, отвечал ротмистр Беляев.

— Но ты не препятствовал расправе Годунова с теми, кто хотел защититься, кто не отринул слова государя нашего «Где русский стяг установлен, оттуда он снят не может быть». Вы смогли отбиться от большого отряда чжурженей, будучи окружены и без стен. Могли бы отбиться, находясь за стенами острога? Там ещё и двенадцать пушек врагу отдали! — Уже и Албычев начал кричать, играя на публику.

Несмотря на усилившиеся морозы, суд проходил на центральной площади Благовещенска. Этот город уже имел население более трёх тысяч людей, а тут ещё и порядка тысячи воинов пришло, так что казалось, что Годунова судили не где-то далеко на Востоке, а в каком русском городе в европейской части или даже на Лобном месте в самой Москве.

Пётр Албычев посчитал важным, чтобы народ знал, за что судят Годунова. Пусть люди разнесут вести, тогда и все русские управленцы несколько подумают, прежде чем игнорировать свои обязанности или бежать, оставляя русские поселения врагу. А ещё было важно, чтобы весь суд увидел один человек, сильно внешне отличающийся от присутствующих.

Китайский император Чжу Ицзюнь прислал своего дипломата, чтобы посмотреть на людей с севера и понять, чем они могут помочь Китаю. По крайней мере, именно так всё звучит официально.

На самом же деле, Чжу Ицузюнь, тринадцатый император Мин, уже давно ничего не делает, как правитель. Он слушает философов, предаётся развлечениям, любит прогуливаться на лодке, но ничего даже не говорит о своём правлении и не принимает никаких решений. Однако, в Китае есть люди, которые озабочены ситуацией и тем, что маньчжуры перешли от перманентных набегов к полноценной войне. Завоеватели уже взяли Лаодун, Мукден, угрожают Пекину, но не спешат начать наступление. Возможно, одной из причин, почему маньчжуры остановились, были русские, в теории, могущие ударить по тылам армии Нурхаци.

Может быть, в Китае остались патриоты, которые всей душой радеют за своё государство, потому и озаботились защитой страны? В огромном бюрократическом аппарате, возникшем в империи Мин, таких или нет, или очень мало, и их голос не слышен. А вот за своё положение, богатство и влияние китайские вельможи пока ещё готовы бороться. «Пока» — это до тех пор, когда маньчжуры не пообещают сохранить положение самым главным китайским вельможам.

Когда русские продолжили экспансию на Восток, китайцы имели с ними стычки, которые неизменно заканчивались поражением. Русское оружие было дальнобойнее, мощнее, а выучка новым тактикам не могла проигрывать устаревшей армии Китая. Скоро китайцы прекратили атаковать русских, концентрируясь на сопротивлении маньчжурам. И здесь также последовало поражение за поражением. Порой даже китайские отряды могли переходить на сторону врага или действовали столь вяло и безынициативно, что попадали в окружения и разоружались.

Нашлись коварные умы в Поднебесной, которые вполне резонно подумали, что можно стравить две силы: русских и маньчжуров, именуемых еще чжурчжэнями. Миньцы были уверены, что восточный агрессор неизменно побьёт западного, русских. На то, что маньчжуры потеряют много своих воинов, китайцы также надеялись. Таким образом, две стороны ослабеют, и тогда можно и нужно проводить реформы в армии и выдавливать всех противников.

Веймин Ху внимательно наблюдал за всем происходящим и много думал. Мысли китайского посланника были направлены на то, что именно могут сделать русские, и насколько решительно они настроены. И всё, что происходило, давало убеждение мудрецу Ху, что на сегодняшнем этапе существования Китая русские более предпочтительны для его родины. Китаец уже выстроил те условия, которые хотел выдвинуть русским, используя их поражение при Албазине. Как бы не старался Албычев показать решимость и то, что русские покинули крепость — предательство и сущее недоразумение, Веймин Ху понял всё, что ему нужно было.

Однако, Пётр Албычев освоил добротные знания о дипломатии, он не мог обойтись в переговорах без шокирующих сюрпризов для китайцев.

— Правом, данным мне государем Димитрием Ивановичем, приговариваю Матвейку сына Михайло к повешению, а бывшего ротмистра Беляева к разжалованию в рядовые стрелки с правом вернуть себе чин, если проявит в дальнейшем смелость и станет умело воевать, — провозгласил Пётр Албычев, и народ, до того шумевший, словно улей пчёл, замер.

Никто не ожидал, что можно вот так самого Годунова, родственника царицы, приговорить к смерти. Да, его бездействие, как и трусость, привели к смерти или к позору сотни русских людей. Но это же боярин!

В это время, поняв, что может произойти, сотник Черкас Рукин жестом приказал своим казакам быть готовым ко всему. Но, нет, народ не стал бунтовать. Тут вообще было крайне мало тех, кто способен к бунту, может только сами же казаки и то вдали от крупных русских поселений. Основу жителей Благовещенска составляли стрелки, полурота драгун, ну, и иные казаки. Меньше было хлебопашцев, рыболов и ремесленного люда. Люди служивые менее склонны к бунтам.

Переговоры начались ещё до суда, за завтраком. Но это была игра, где обе стороны пытались что-то понять о друг друге, как и в целом намерения и договороспособность. После состоялся суд.

— Мы можем продолжать переговоры, — казалось, безмятежно обратился Албычев к Веймин Ху и жестом пригласил китайца последовать за собой.

Переводчик сразу же перевёл сказанное, а Пётр Албычев не показал, что пусть и не в совершенстве, но владеет китайским наречием.

В Академии было восточное отделение, скорее, специализация, где, на основании докладов и сообщений, систематизировались знания о народах сибирских и тех, кто им соседствует. Были учителями и два китайца, которые не только давали азы китайского языка, но и описывали обычаи, историю, верования и государственную систему Китая. Некоторые ученики Академии могли выбирать направления, будь европейское, самое массовое, или турецкое, персидское, кавказское. А вот Албычеву отчего-то пришло принудительное направление именно обучаться работе на восток от Урала. Может потому, что он родился в Сибири или по каким иным критериям.

Но сообщать о том, что он знает китайский язык, по крайней мере, разговорный, Пётр не спешил. Толмач был этническим китайцем, и при переводе могли бы возникнуть некоторые возможности, когда два китайца будут переговариваться, не подозревая, что смысл слов и фраз русский дипломат понимает. Тем более, что и переводчик казался не самым простым человеком. Ещё не понятно, кто тут главный.

— Сделай так, чтобы русский варвар устрашился мощи Китая. Расскажи, что в нашей стране войска столь много, что не будет видно горизонта, если оно только малой частью придёт, — сказал Веймин Ху, и переводчик стал расхваливать Китай.

— Понял я, — чуть сдерживая усмешку, сказал Албычев. — Садись за стол да поговорим основательно и уже по теме.

Пётр не стал смотреть, как прямо сейчас, не мешкая, будут вешать Годунова. Теперь Албычеву нужно доказывать, что он всё правильно сделал. Для этого необходимы успехи, неоспоримые, пусть и дипломатические. Государь именно об этом говорил, когда наставлял Албычева. Работать нужно только на результат. Если кто не справляется с обязанностями в Сибири, то судить его и желательно не тратить деньги и возможности, отправляя преступников в Москву, а решать на месте. Но доказательная база должна быть железной. При этом, если сам Пётр не сработает, как того ждёт император, то любое его решение может быть истолковано, как преступление уже самого Албычева.

Поэтому уже отправлены разведчики к Албазину, при этом им придана группа государевых телохранителей, к слову, часть из группы вернулась от захваченного города. Поэтому отправлен обоз в Енисейск, чтобы прислали в Благовещенск подкрепление и продовольствие, а также дополнительные строительные артели. Албазин — важный пункт не только для сельского хозяйства, но и как перевалочная база в подготовке перехода к океану. Уже должны были быть отправлены следом за Албычевым корабелы, которым предстояло прибыть в уже отстроенный город на берегу впадающего в океан Амура. Так что времени нет, нужно действовать.

— Все наши переговоры могут касаться двух вопросов: военные действия против чжурчжэней, коих прозывают ещё маньчжурами, а также торговля. Мы готовы продавать соболей, хрусталь, персидские ковры, иное, о чём сговоримся. От вас серебро, шелка. Какие ваши предложения? — начинал переговоры Албачев.

— Они хотят… — толмач начал переводить на китайский язык сказанное, не забывая вставлять такие слова, как «дикари», «варвары».

Петру стоило больших усилий не отвечать на такие оскорбления. В Академии часто вдалбливали будущим дипломатам, что терпение — главная добродетель, позволяющая оставлять возможности для разговора. Если не можешь себя сдержать, то иди в Военную Государеву школу и учись, как быть офицером. Пётр не знал, но и офицеров учили быть хладнокровными и не поддаваться эмоциям, которые далеко не всегда помогают в бою.

— Восхвалённый господин Вэймин Ху говорит… — начал перевод толмач после долгой тирады китайского посланника.

Китаец вновь стал восхвалять свою страну, указывая на то, что русским нужно ещё доказать, что они могут бить маньчжуров, да и торговлю предлагал оставить на откуп купцам, договорившись в первое время о беспошлинной торговле, лишь по взятке чиновнику, которого укажет Вэймин. А в остальном, предметный разговор может быть тогда, как только хотя бы один большой отряд маньчжурских завоевателей будет разбит русскими воинами. При таких условиях Китай может позволить людям, пришедшим с Запада, оставаться в тех своих деревянных крепостях, которые они настроили по всем ближайшим рекам.

— Я благодарен господину Ху… — Албычев чуть сдержался, чтобы не добавить к фамилии китайца ещё одну букву. — Если у нас нет договорённостей, то Россия оставляет за собой право выслушать посла правителя чжурчжэней Нурхаци. Албазин — это единственное, что нам следует делить. И если говорить открыто, то моей империи можно и выждать, пока Китай окончит войну с чжурчжэнями.

Оба китайца покрылись странным оттенком светлого. На их желтоватой коже было не особо понять, наверно, они побледнели. Между тем, слащавая улыбка на лице Вэймин Ху сменилась гримасой.

— Воевода, прибыл разведчик… — в комнату, где шёл разговор с китайцами, вошёл сотник Рукин, вовремя, будто подслушивал разговор.

— Я покину вас ненадолго, нужно кое-что узнать, — вежливо ответил Пётр и вышел за дверь.

— И что говорить? — растерянно спросил Черкас Рукин.

— Просто помолчи и выжди время, — улыбаясь, ответил Албычев.

Дело в том, что ещё два дня назад прибыл разведчик со стороны Албазина. Новости были, скорее, хорошие, чем никакие. Маньчжуры оставили город и ушли. Да, забрали всё продовольствие, все пушки, многое из имущества, хотя не всё, видимо, не хватало возможностей унести. Стены города разрушили лишь частью, наверное, поленились. Вот и получалось, что Албазин после некоторого ремонта и строительства дополнительной линии обороны можно занимать основательно [в РИ Албазин, пусть и значительно позже, был взят китайцами, но после оставлен в полуразрушенном виде].

Но зачем же говорить о том, что маньчжуры сами ушли, если можно китайцам поведать, как русский отряд героически выбил их из города. Мол, была ошибка, за то Годунов повешен, а так наши воины и малым числом берут крепости.

— Всё, пойду я, — сказал Пётр и зашёл в комнату, где проходили переговоры.

Китайцы уже пришли в себя и, видимо, успели договориться о том, что именно переводить толмачу, который, как и догадывался Албычев, был, скорее, шпионом, чем только переводчиком, потому и мог немного добавить слов «от себя».

— Только что мне донесли, что Албазин после быстрого боя был взят отрядом русских войск и казаков. Добавлю, что их было меньше сотни воинов. Как только окончательно сойдёт лёд, мы отправим туда ещё войска, а сюда прибудут пополнения. У моей империи более двух сотен тысяч регулярных войск, тысячи пушек, десятки тысяч ружей и добрая конница, — сообщил Пётр.

Вэймин Ху не спешил продолжать переговоры. Нужно было хоть немного поразмышлять над новыми вводными. Если русские разбили маньчжуров, которых в Албазине должно быть не менее двух тысяч, то это большой успех, не учитывать который просто нельзя. Кроме того, это означало, что китайцы не успели переселить с тех мест дауров, чтобы у русских было меньше ясачного населения. Переселять же племя сейчас — это враждебные действия. А что, если и вправду русским удастся договориться с маньчжурами? Тогда тот Китай, который так дорог Вэймину, исчезнет ещё быстрее.

— Я буду говорить своему императору о том, чтобы согласовать с вами боевые действия, если маньчжуры продолжат наступление, — наконец перевёл слова посланника толмач.

На самом деле, поддавшись эмоциям, китайцы столь осмелели на фоне заблуждения о незнании языка русским дипломатом, что переговорили друг с другом о том, что нужно дождаться крупного сражения между двумя врагами и первыми выбить именно русских. Албычев жёстко посмотрел на переговорщиков и раскрыл себя:

— Я знаю ваш язык, потому всё понял, что вы сказали, — ошарашил китайцев Пётр, начав, пусть и с большим акцентом, говорить на языке империи Мин. — Сейчас, после оскорбительных слов о моём народе, я склоняюсь к союзу с чжурчжэнями. Потому, если китайское войско не выступит на Ляодун в ближайшее время, мы станем считать Китай своим противником. Сил хватит, чтобы сдержать вас, а чжурчжэни добьют.

Слова Петра Албычева, казалось, вбивают гвозди в гроб Вэймина Ху… Склонять фамилию китайца было бы неприличным. Он провалил свою миссию, но постарался отыграть назад.

— Я оскорбил вас, называя варварами и дикарями. Ныне я вижу перед собой человека, хитрость которого достойна двора моего императора. Я уполномочен заключить договор и разграничить территории, — сказал китаец унылым голосом.

Вэймин был наделён группой вельмож полномочиями заключить мир. Китайцы просчитывали максимум и минимум договора. Сейчас, когда раскрываются такие обстоятельства, как немалое войско русских и их победы, приходится договариваться по самому негативному для китайцев сценарию. При этом чиновники Поднебесной рассчитывали на то, что всегда смогут отыграть назад, заявляя, что их император ничего не подписывал. Чжу Ицзюнь вообще ничего в последние лет пять не подписывал, игнорируя свои обязанности.

Но тут же какое дело? Если ты столь слаб, что не можешь отстоять свою правду, то никакой документ не оградит от поражения. Всегда можно придумать повод, чтобы забыть о договорённостях. Но, так или иначе, в Москву уже скоро отправится договор, названный «Благовещенским».

Благовещенский договор о разграничении территории с империей Мин делал Россию в случае, если маньчжурам всё-таки и в этой реальности удастся завоевать Китай, враждебной по отношении к ещё не существующей империи Цин. Однако, он становился основой для будущего продвижения русских в дипломатических отношениях с Китаем.

Река Амур полностью становилась русской. Землями императора Российской империи также считались все территории на двести ли [70–80 км] на юг от Амура, как и верхнее течение Сунгари. Мало того, Россия получала земли севернее притока Амура реки Анюй. И пусть эти земли лишь условно китайские, и там обосновались маньчжуры, но теперь у России развязаны руки, и она может строить порт и закрывать даже вход в пролив… Татарский, так на карте государя написано.

Оставалось дело за малым — отстоять свои же земли.

Придётся тяжело. Сельское хозяйство ещё более-менее развито под Благовещенском, немного у Албазина, но продвижение дальше требует много еды и иных ресурсов, так как двигать русские границы будут воины и промысловики, а не хлебопашцы. Благо в войсках предусмотрено достаточное количество рыбацких добротных сетей, как и железных капканов на зверей. Да и имеется временное разрешение, сроком на год, чтобы брать ясак с податных племён не пушниной, а едой. Так что главное — это правильное управление всей этой стихией, тогда и толк выйдет.

Но почему государь так сильно хочет строить сразу большие корабли на Амуре? Куда он хочет, чтобы русские первооткрыватели плыли? Впрочем, скоро придут иные инструкции, там всё и будет описано.

Глава 5

Глава 5

Богемия. Город Гичин

15 июня 1618 года

Уже как месяц имперские войска топчутся по земле Богемии и Моравии. Не так представлял себе войну император Фердинанд. Во-первых, его войско пришлось разделить на две части, пусть одна из них и была сильно больше, чем иная. Дания… Как же взбесила она императора! Пора бы уже датчанам успокоится, жить с мыслями не агрессора а, чтобы еще больше не растерять своих территорий. Так, нет, они выказали поддержку чешским еретикам и концентрировали свои силы на границе со Священной Римской империей. Так что императору пришлось отрядить некоторые отряды для того, чтобы те стали напротив датчан и не дали им сильно вольготно и безнаказанно себя чувствовать.

Вообще, существование Евангелической Лиги сильно удивило Фердинанда и не только его. Когда стали поступать угрозы со стороны Саксонии, Брауншвейга, Голландии и других стран, император несколько растерялся. В странах католического вероисповедания пока не было такого единства и скоординированных действий, как у протестантов.

Даже решимость императора Священной Римской империи могла сойти на «нет», слишком обильно сыпались угрозы от протестантов, если бы не испанские родичи. Король Испании и Португалии Филипп III отозвался на призыв Фердинанда и вот, только три дня назад император соединился с Доном Амброджо Спинола-Дорией. Этот полководец привел двадцать пять тысяч в основном испанской пехоты, знаменитые терции.

Самым сложным было ждать подкреплений от испанцев, потому как чешские повстанцы действовали очень изобретательно и решительно. Мало того, за спинами чешских партизанских отрядов уже концентрировались войска Фридриха Пфальцского и Йиндржиха Матиаша Турна.

Чехи применяли тактику, при которой малые отряды повстанцев возникали, будто бы ниоткуда. Фердинанд входит в город, а ночью, когда его армия уже пьет и насилует, вдруг, начинается отстрел имперцев. Появляются слаженные группы, которые работают в городах и скрываются или в строениях, или вовсе растворяются среди многочисленных имперских отрядов, превращающихся в городах в банды. Среди даже командиров армии Фердинанда мало кто знал даже друг друга на уровне роты, порой, даже и полков.

Да, такие отряды чешских партизан отслеживали, людей пытали, они рассказывали, что это русские разработали такую тактику городских боев, многочисленных засад, и даже глубоких рейдов на территорию Священной Римской империи. Казалось, что нужно пойти и повесить самолично русского посла Лаврова, но тот, напротив помогал императору. Русский отряд в имперских войсках оказался одним из наиболее подготовленных к такой тактике чехов, потому несколько получилось снизить ущерб от богемцев, как только начали свою работу русские.

А еще русские очень оперативно предоставили имперцам оружие, даже пушки. Могло сложиться впечатление, что в Москве готовились заранее к войне. Еще из странного, так то, что испанцы имели укомплектованную армию, которую и послали Фердинанду. Не пришлось долго ждать.

Все равно, то, что еще зимой казалось легкой прогулкой, превращалось в затяжную и сложную войну. Но то, что он, Фердинанд теперь выиграет и заставит всех еретиков стать католиками, император не сомневался.

— Мой император! — в шатер к Фердинанду вошел облаченный в рейтарские доспехи мужчина, который сразу же склонился перед монархом.

— Вы? Мне докладывали о том, как эффективно действует ваш отряд. Сколько у вас воинов? — спросил имперетор.

— Две сотни рейтаров с русскими двуствольными пистолями, а еще две сотни конных казаков и отряд русских пюшкярьей, — отвечал… Альбрехт Венцель Эусебиус фон Валленштейн.

— Вот как? Казаки и русские? Или казаки тоже русские? Впрочем, не это важно, — Фердинанд встал, подошел к сундуку в углу своего шатра и достал оттуда увесистый мешок, скорее всего наполненный монетами. — Вы за собственные средства наняли рейторов, вооружили их. Сколько стоил наем русских артиллеристов и пушкарей, ума не приложу. У меня только один отряд в пять сотен русских мушкетеров, так они запросили оплату, словно отряд состоит из двух тысяч, не меньше.

Император протянул мешок Валленштейну.

— Не знаю, насколько это покроет ваши расходы, но берите. Сражайтесь под моими знаменами и я отблагодарю вас, — император задумался. — Гичин? Тот городок, под которым мы стоим. Я продам вам его за меньшую сумму, чем золотых в этом мешке. Но вы должны отличиться.

Альбрехт Валленштейн стоял молча, чуть склонив голову. Нет, он не раболепствовал и не растерялся в присутствии монарха. Император не вселял трепет в этого энергичного талантливого человека, коим без сомнения являлся Альбрехт Валленштейн. Просто он, всего-то выходец из богемской аристократии, пусть уже далеко не бедный человек, Валленштейн общался с теми людьми, которые отказали самому Фердинанду. У него есть соглашения с русскими, о которых сам император мечтал бы.

Как только в Праге произошла казнь имперских послов, с Валленштейном связались старые знакомые — русские, командир большого отряда наемников, которые ранее располагались в столице Богемии. Альбрехту предложили не много ни мало стать… вершителем судеб в разворачивающейся европейской войне.

Без особых терзаний менявший веру с протестантской на католическую, Валленштейн не был пропитан религиозностью. По крайней мере, вера в Бога сильно уступала в мировоззрении амбициозного аристократа вере в военную удачу, деньги, земли и власть, которую они дают.

В 1615 году, всего-то три года назад, Альбрехт посетил Россию, где не просто посмотрел на то, как обучают русские войска, но и сам стал обучаться. Сперва в так называемых «настольных сражениях» он тактически проигрывал почти любому ученику Военной Государевой школы, но разозленный унижением, ведь Валленштейн считал себя уже состоявшимся командиром, Альбрехт стал впитывать военную науку, как губку.

А ему показывали тактики работы малых групп и возможности мобильной малой артиллерии, которую русские умудрились, словно на кораблях, устанавливать на прочных, обшитых железом, повозках, которые тянула четверка мощных коней: или фризов, или голштинцев, но неизменно это были выносливые животные.

Валленштейн видел мощь русской армии, ему даже показали работу рот стрелков, но не рассказали, в чем секреты такой меткой и скорой стрельбы. Продемонстрировали Альбрехту и русскую артиллерию, которая в последние годы становилась все более мобильной, относительно той, какая господствовала в Европе, да и России, той, что существовала до прихода последнего государя. Эти пушки тянулись четверками, или даже двойками коней, в зависимости от породы, ну и калибра орудий. Лафеты удобные, катят легко, ну а застрянет где, так у каждой пушкарской роты, состоящей из пяти пушек, не менее полуроты охраны, найдется кому вытянуть из грязи орудие.

А в последний год Валленштейн, используя советы русского командира, тренировал свой отряд уже дома, в Богемии. Теперь, как считал Альбрехт, у него даже не отряд, а небольшая, скоростная, подготовленная армия, способная преподнести сюрпризы даже и большим скоплениям противника.

Альбрехт Валленштейн не был глупым человеком, он понимал, ну или догадывался, чего добиваются русские. Московский правитель хочет, как можно сильнее ослабить Европу, не разбирая принципиально, кто католик, ну а кто протестант. И что дало ему это понимание, которое, впрочем, пока окончательно не доказанная гипотеза?

Ничего. Его планам усиление русских не повредит. Московскому императору нужны люди, чтобы заселить свои необъятные просторы, которые, как ему говорили, Валленштейн не смог бы проехать и за год. И это к тому, что богемского аристократа уже поразили расстояния, которые он проделал от русского Киева до Москвы и после в Риги. Россия казалось невозможно большой, а русские виделись ему, как сильнейшие воины, которые готовятся к своим сражениям, прежде всего с турками. Ну а люди? Пусть забирают себе чехов, или германцев, все равно или убить, или русским отдать.

— Вы же были протестантом! Не мешает это убивать своих бывших единоверцев? — спросил император, не желающий отпускать Валленштейна.

Фердинанду было очень интересно узнать, как причины того, что этот аристократ успешнее кого-либо воюет, так и то, почему русские, отказав императору, идут в наемники к Валленштейну. На последний вопрос монарх смог найти ответ, как ему казалось, вполне логичный. Фердинанд предположил, что русские не хотят идти в наемники именно в императорскую армию, чтобы официально не быть причастными к конфликту. А вот к рядовому аристократу, вполне можно.

Нет, не особо логичное объяснение. Кто же в Европе будет связывать наемников и их этническую, государственную принадлежность? В имперской армии есть французские наемники, швейцарские. Хотя эти страны преимущественно католические. Проще спросить, чем гадать.

— Почему русские нанимаются к вам? Мне они отказали, лишь оставили своих мастеровых по русскому оружию. А этот отряд в пять сотен мушкетеров собирается уйти через две недели, — поинтересовался Фердинанд у Валленштейна.

— Я полтора года прожил в России и учился там военному делу. Смею заверить вас, ваше величество, что русские сильно продвинулись во многом и нынче они — лучшие. Пусть практика у солдат московского царя сейчас проходит не с европейскими армиями, а в Азии, они добивают азиатские ханства. Но португальцев из крепостей ранее персидских именно русские наемники, — сообщил Валленштейн важные политические сведения.

— Я поражен. Мои советники таких подробностей не сообщали, да и брат мой венценосный Филипп не жаловался на русских, что они выбили португальцев с Персидского залива, — император задумался и только через продолжительную паузу спросил Валленштейна. — За кого русские?

— Как бы это не прозвучало глупо, но русские за Россию. Будет выгодно, они помогут нам, ваше величество, но я бы отметил некоторую если не дружбу, то приятельские отношения между шведским королем Густавом Адольфом и русским императором Дмитрийем Ивановичьем, — сказал Альбрехт и вновь понадеялся на то, что удивит императора, но нет.

Фердинанду докладывали его шпионы в Швеции, что молодой шведский король создал себе из русского императора кумира. Шведы пытаются несколько подражать русским, но и сами скандинавы продвинулись в военной науке, а Густав Адольф неустанно обучает все новые и новые полки, не станет удивительным, если еще и за деньги русских.

Хотя у них есть территориальные проблемы друг с другом и будь желание у Фердинанда, как и достаточно денег, он попытался бы стравить русских и шведов, но позже, когда закупит у русских достаточно оружия.

Да, и для Фердинанда стало понятно, что русские хотят, чтобы война продлилась как можно дольше и унесла больше европейцев. Нет, тут речь не столько о смерти, но и о жизни. Русский царь хочет увести к себе больше людей. Глава австрийских Габсбургов уже размышлял о том, чтобы, после покупки очередной партии оружия, разорвать отношения с русскими, к примеру, казнить Козьму Лаврова, чтобы не повадно было русским ортодоксам помогать еретикам.

Но что это даст? Тогда Москва точно встанет на сторону протестантов. Судя по донесениям, а в России у Фердинанда так же были свои люди, пусть и не в правящей элите, Российская империя имеет армию почти в двести тысяч воинов. Так же были сообщения о каком-то совершенном оружии и полчищах союзных русскому царю кочевников. В союзе со шведами, русские ворвутся в Священную Римскую империю и станут диктовать свои условия.

Так что нельзя императору даже показывать русским своего пренебрежения, а, напротив, стараться наладить с ними более тесные отношения. Раньше Фердинанд не знал, как лучше это сделать. А тут такой персонаж, как Валленштейн: он жил в России, он учился воинскому искусству у русских, у него отряд даже не русских мушкетров, а пушкарей.

— Вы можете нанять еще русских воинов? — спросил монарх не особо рассчитывая на положительный ответ.

— Да, но у меня нет столь много денег. Русские запрашивают вдвое больше серебра, чем стоит отряд из германцев или швейцарцев, — недоуменно отвечал Валленштейн.

Для Альбрехта наем русского отряда — это лишь вопрос времени и денег. У него даже есть связь с торговцами, которые могут всего за пять дней сообщить в Ригу о том, что Валленштейн готов нанять еще воинов. Ему обещали сразу же прислать морем нужные отряды.

— Если все получится, и мы возьмем это оплот дьявола — Гичин, то вы, после очистительной мессы, конечно, станете владеть городком. Для этого, поверив вашему слову, я оплачу вам, если у меня не хотят служить, тысячу русских наемников. Просите их стрелков, сколько бы они не стоили, нужно узнать эту тайну, почему они так быстро стреляют и как пуля проваливается в дуло нарезного ружья без помощи молотка, — сказал Фердинанд и расплылся в улыбке, когда Валленштейн заверил, что проблем особых не должно возникнуть.

Альбрехт вышел от монарха мало того, что с золотом, так и обещанием новых земель. А еще, он же, император Фердинанд, готов оплатить увеличение отряда Валленштейна на целую тысячу русских наемников. За те деньги, что дал монарх, Альбрехт готов нанять пять сотен, не меньше, швейцарской пехоты, тех воинов, которых в отряде просто нет, а русские пикинеры уступают все же швейцарцам. И тогда… У Валленштейна чуть голова не закружилась от возможностей. С такой армией он может брать целые города, грабить их, быстро уходить и разорять новые поселения. Это деньги, слава, это… Ах, да, по обязательству с русскими, он должен из таких вот городов вывозить мастеровых. Как Валленштейн будет это делать? Пусть вяжет, заковывает в кандалы, но без отправленных в Россию мастеров не будет русских наемников.

Городок Гичин сам по себе не представлял серьезное препятствие, однако, повстанцы создали вокруг него две линии обороны. Еще недавно, пока не подошли испанцы, богемцы даже могли рассчитывать на победу, так как при штурме валов, рогаток, да под огнем десяти пушек, не так легко прорваться. Но сейчас численное превосходство имперских войск позволяло большим кругом охватить укрепленный район и просто методично продвигаться, сжимая кольцо.

Такая тактика подразумевала трату времени, может даже не дни, а недели, а в эти дни Евангелическая Лига концентрирует войска в районе городов Кладно и Унгошти. Но даже не это главное, важнее для империи то, что уже идет подготовка к коронации королем Чехии Фридриха Пфальцского. Если это произойдет, то тут даже не нужно будет Богемии выходить из состава Священной Римской империи, так как протестантских правителей среди тех, кто принимает участие в избрании императора, становится больше католических.

А еще существует важный фактор — это жена Фридриха Пфальцского, возможно, именно благодаря которой он и обошел в гонке за чешский престол иных претендентов, того же графа Турна. Эта женщина, к слову отнюдь не красавица с выдающимся носом, являлась старшей дочерью англо-шотландского короля Якова Стюарта.

Англия пока проявляет крайнюю сдержанность и не реагирует на то, что по всей Европе, может только чуть меньше во Франции, протестанты призывают своих сторонников объединиться и дать отпор католикам. При этом, наряду с Данией и Швецией, Соединенными провинциями, Англия представляется более остальных держав истинно протестантской, пусть протестантизм там и свой, англиканский.

В Европе еще не забыли, что именно англичане разгромили «Непобедимую армаду» — мощнейший испанский флот. Именно Англия сейчас рвется вперед в колониальных гонках, может не так напористо, как Голландия, но не менее основательно. А еще, в последнее время, английский военный флот сильно вырос, не без помощи торговых отношений с Россией. Так что императору Фердинанду не хотелось, чтобы Якова отвлекали от любовной гомосексуальной лихорадки по отношению к герцогу Бэкингему. Англичане не могут не отреагировать на то, что старшая дочь короля будет, к примеру, казнена, ну или даже опозорена. Объявят войну.

Мало того, особенности сексуальной жизни короля заставляют думающих английских аристократов направить усилия на то, чтобы Елизавета, дочь Якова, жила долго и родила потомство [в РИ Елизавета Стюарт даст начало новой ветви династии английских королей — Ганноверской].

Так что Англия стоит в одном шаге от того, чтобы вступить в Евангелистскую Лигу.

Три часа выстраивались испанские терции. Это построение отличное, пока еще не было ошеломляющих разгромов прославившейся испанской пехоты, считающееся непобедимым. Семь испанских терций были расставлены с севера и севера-запада от города Гичин, вернее укрепрайона с одноименным названием. В целом огромная армия подготавливалась более четырех часов, несмотря на то, что осада длилась уже пять дней и не нужно было трансформироваться из походных колон в боевые построения.

Альбрехт Валленштейн, после согласования с императором, занял дорогу от Гичина в сторону Праги. Задача, которая стояла перед Валленштейном, учитывая особенности его мобильной маленькой армии заключалась в том, чтобы не дать протестантам организовано отступить в сторону столицы Богемии. Кроме своего отряда, в командование Валленштейну дали еще одну роту рейтаров. Так что сила образовалась внушительная.

— Господин! — командир над всеми русскими наемниками, в числе которых и казаки, прервал размышления главы зарождающейся частной военной компании.

— Что? — чуть раздраженно отвечал Валленштейн, предвкушая сражение.

— Нам нужно поговорить в стороне! — требовательно сказал ротмистр русской армии Иван Гордея сын Зимин.

— Что еще? — раздраженно сказал Альбрехт, но в сторону отошел.

— Скоро из города в нашу сторону будет выходить небольшой отряд, в пять десятков воинов. Мы должны их пропустить, — тоном, будто именно он тут командир сказал ротмистр Зимин.

Валленштейн даже поперхнулся слюной от возмущения. Но Зимин не слишком обращал внимание на немое возмущение своего нанимателя.

— Через условные знаки я связался со своими соплеменниками. Их там не много, но это стрелки. Они должны выйти. Я не говорю о том, что у нас будут большие потери, если они станут прорываться боем, тем более, что мои воины не откроют огонь по русским. Выход состоится через сорок минут, — пока Альбрехт задыхался от негодования Зимин успел расписать картину и последствия.

— Как? Я же нарушу приказ! — возразил Валленштейн.

— У меня есть предложение, господин, — сказал Зимин и быстро описал задумку.

Через сорок минут со стороны города стали выдвигаться две группы в сторону зоны ответственности Валленштейна.

— Товсь! — закричал Зимин, командуя русскими артиллеристами, после обратился к казакам. — После первого выстрела идете в атаку.

— Бах-ба-бах, — прогремели холостые выстрелы из пушек.

— В атаку! — прокричал Валленштейн и лично повел рейтаров на второй отряд гичинцев, идущих на прорыв.

— Вперед! — следом за Альбрехтом скомандовал Зимин.

Если вторая группа — это были те самые протестанты, люди Турна, которые, действительно, считали, что идут на прорыв, то первый отряд был полностью русским.

Оставив без особого внимания атаку Валленштейна, ротмистр Зимин смотрел в зрительную трубу, как казаки, с криками, максимально достоверно имитируя атаку, сблизились с залегшей группой русских наемников, которые организовывали оборону Гичина. Часть казаков шла в атаку одвуконь, потому, приблизившись, русские воины просто сели на свободных лошадей и тотчас отправилась обратно вместе с русскими казаками, смешиваясь в единую массу с конными воинами.

Отряд Валленштейна был увлечен схваткой с чехами, которые успели выстроится в каре, даже выставили пики и стреляли в накатывающихся рейтаров. Второй отряд был более, чем в две сотни обученных и мотивированных воинов, потому не получилось первой же атакой их смять. И тут на помощь пришли русские казаки, разбивая построение чехов и начиная их истреблять.

Порутчик Лосев Иван сын Ивана ранее закончил Военную школу, ее розмысловое отделение. Он и командовал сооружением укреплений Гичина. Лосев должен был еще раньше увести русских, которые, по сути, выполнили свои задачи. Однако, не получилось. Одно отделение стрелков увлеклось избиением испанцев, которые посчитали, что находятся в недосягаемости пуль мятежников. Иное подразделение задержалось из-за артиллерийского обстрела Гичина, когда русским стрелкам нужно было залечь в укрытии. Ну а после русские оказались внутри кольца окружения.

Тайную азбуку знали и Лосев и Зимин. Ну а черный флаг с перечеркнутой белой полосой объявлял, что в городе русские. Оба командира имели зрительные трубы, которых даже во всей армии императора только три и все русского производства. Так что командиры смогли «списаться». Текст писался на полотнищах из грубой ткани, ну а увидеть через лучшие русские зрительные трубы, что именно написано, не составило труда. Так и договорились о спектакле, чтобы никто не понял, что произошло.

Да, получается, что подставили две сотни чехов, но русские на этой войне воюют не за протестантов, или католиков, но только за Российскую империю. А крови европейцев еще прольется много, если сами власть имущие ее не жалеют, почему это должны делать русские?

Под шум разгорающегося боя, свидетельствовавшего о начале штурма города, русские воины из Гичина, оставив часть своих винтовок, направились прочь. Чуть позже, когда имперские войска продвинутся южнее, этот отряд официально пойдет в наем к Валленштейну, как будто прибывшие в Богемию только что. Впрочем, Альбрехт будет знать, кого он нанимает. Ну а за тот подарок, который ему уготован, закроет глаза на многое. Было в плане Зимина создать из Валленштейна героя войны. Именно он и должен будет занять Гичин, но только лишь когда состоятся хотя бы два кровавых штурма. План города со всеми укреплениями и возможными их обходами, уже был в наличие.

Забравшись на ближайший холм Валленштейн с Зиминым следили за ходом разворачивающегося сражения. Уже прибывал вестовой императора и Альбрехт пафосно отчитался о своих успехах, по недопущению прорыва отряда противника. Теперь можно чуть расслабится и выждать время.

Фридрих Пфальцский прекрасно, не без помощи русских, осведомлен, что происходит. Он рвется в войска, которые стоят севернее Праги, но пока ему туда нельзя. Вот состоится через три дня коронация и да — иди воевать. Ну а задача защитников Гичина и состоит в том, чтобы дать время для коронации короля Богемии и Моравии. Именно такой титул и будет носить Фридрих.

Испанские терции — бесполезная вещь для пересеченной местности, особенно когда местность сделали «пересеченной» академически выученные военные инженеры, пусть всего-то два года назад закончившие Военную школу. Ну как строй пройдет ров? Да не простой, чтобы можно было линейно его преодолеть, а витой, словно лабиринт. А тут еще и вкопанные рогатки.

Тут же и флеши, в которых использовали большую часть пушек — восемь орудий. Флеши выступали вперед укреплений и позволяли простреливать большие площади. Между тем, эти укрепления были достаточно высокими и вокруг так же был неглубокий ров, в нем, в критический момент нужно было поджечь горючую жидкость. Кроме огня, жидкость еще и едкая, дымная. Защитники готовы к такому развитию событий, имеют тряпки, которые смочат и, закрываясь ими, будут отступать. А вот имперцы многие получат отравления, ну или ожоги.

Первый штурм закончился, как только вперед вышли терции и стали у начала оборонительных сооружений. Идти дальше — нет возможностей, а вот получить урон — это да. Испанцы не были такими идиотами, чтобы стоять под огнем, пусть не столь плотным, потому откатились. Некоторую роль такая нелепость имела. Были выявлены огневые точки защитников, подсчитаны пушки, оценено качество подготовки повстанцев, их тактика.

Второй штурм состоялся через день, когда был выработан генеральный план атаки. Тут уже вперед были выдвинуты пушки, которые провели мощную артподготовку, в по меркам европейских войн, что были до этого конфликта, так и вовсе беспрецедентную. Сильно повредить земляные флеши защитников не удалось, однако, отвлечь силы протестантов и заставить их сделать ошибку, получилось.

Демонстрируя решительность и показывая направление штурма, на самом деле, главный удар был нанесен со стороны, где и флешей не предусмотрели, но где были болота. На северо-востоке имелись укрепления, но без пушек, или больших сил защитников, которых сравнительно и так мало. Тот же русский поручик Лосев посчитал, что северо-восточное направление главного удара имперцев маловероятно. Однако, сил чтобы отразить штурм, опираясь на укрепления, и дождаться помощи, было предостаточно. И вот большую часть с того направления чехи сняли и укрепили северную часть укрепрайона.

За два часа штурма императорская армия потеряла более тысячи человек. Было поразительно, как умело, нет не воевали, а работали малые группы чехов, как оперативно они могли перебрасывать подкрепления с одного участка на другой. Следовало бы уже откатиться, но Фердинанд посылал все новые силы, которые, разбиваются о неприступную стену.

И, вдруг, на северо-востоке, там, где, казалось, невозможно атаковать и расположено болото, стали выходить обозленные и решительные имперские пехотинцы. Никакого строя, бежала толпа, а встречать их было, по сути, и некому. И все равно имперцы завязли в преодолении препятствий, потому входили в город не одномоментно. У защитников было мало времени, но они управились выставить уже в городе заслоны.

И тут началось то, ради чего готовили морально и тренировали чехов русские инструктора, городские бои. Защитники залегали в домах и стреляли, кто-то кидал камнями, весь город был насыщен баррикадами, или уже и так узкие улицы, сужались еще больше через специальные пристройки к стенам. Так что защитникам достаточно было выставить два десятка пикинеров, чтобы сдержать большую массу врага. А в это время с крыши летело все: пули, камни, бревна, арбалетные болты. Периодически в толпе взрывались гранаты.

Кровь, стоны, крики, — все это уже перебивало громкие звуки выстрелов из пушек. Росли потери с двух сторон. Пусть защитники и разменивали одну свою жизни на две, порой и на три вражеских, но для чехов и такой размен был крайне опасным.

Скоро, может быть и раньше, чем нужно, большую часть Гичина заволокло дымом. Это подпалили горючую смесь. Защитники, понимая, что происходит и ранее отрабатывающие маневр, почти что организовано отходили. А вот штурмовики растерялись. Да, нужно идти вперед, но ведь не видно почти ничего. А вокруг ловушки, волчьи ямы, да просто траншеи, в которых не мудрено сломать ногу. Многие ломали конечности, были случаи когда союзники, не разобравшись кидались друг на друга с холодным оружием.

Скрепя сердцем, Фердинанд дал приказ отходить. Причем сделал он это, когда у штурмовиков, зашедших в город со стороны северо-восточных укреплений была реальная возможность взять под свой контроль Гичин.

Ко следующему штурму готовились еще более тщательно, проанализировав полученный опыт, за которой имперские войска заплатили кровью. Был на Военный Совет приглашен и Альбрехт Валленштейн. Это он предложил расформировать терции, а собрать малые отряды, по сути, тоже терции, по схожим пропорциям аркебузиров и пикинеров, но числом до сотни.

Предложенная Валленштейном тактика заключалась в том, чтобы не создавать больших толп, которые только мешают драться в городских постройках и в условиях баррикад. Король не охотно хотел идти на поводу у этого молодого, между прочим богемца и родившегося протестантом, аристократа. Но после анализа итогов штурма, было решено, что первая волна штурмовиков будет именно из таких вот групп. А Валленштейну во временное подчинение дали еще две сотни пикинеров и роту аркибузиров. Он должен был нападать со стороны северо-восточной части укрепления, где до того был наибольший успех.

Защитники Гичина не были бессмертными, второй штурм дался большой кровью, всего оставалось полторы тысячи воинов-чехов. Много раненых. Потому, когда уже горели укрепления и чехи героически умирали, не впуская имперцев в город, с северо-востока, почти не встречая сопротивление, в Гичин вошел Альбрехт Валленштейн со своим разросшимся отрядом. Защитники не успели возвести новые баррикады, через которые во время второго штурма прорывались имперские войска, потому Валленштейн быстрее, чем это делали имперцы, захватывал один квартал за другим.

Ротмистр Зимин уже начал действовать, как того предписывала ему инструкция. Мирное население быстро вязалось и выводилось за пределы города, некоторые и защитники, легкораненные, так же не добивались, а их уводили по северо-восточному коридоре. Люди сами шли, бежали в сторону отряда Валленштейна, были случаи, когда тонули в болоте, так как прорвавшиеся имперцы уничтожали всех и вся, без разбору.

Эти люди, которых набралось всего-то чуть больше четырех сотен, сразу же были отправлены на границу с Речью Посполитой, в обход Валахии и Молдавии. Сибирь, и не только она, ждет своих жителей.

Гичинцы почти все были убиты, но защитники свою задачу выполнили — задержали императора Фердинанда и дали короноваться королем Богемии и Моравии Фридриху Пфальцскому. Были отправлены вестовые в Англию, чтобы сообщить, что старшая дочь короля Якова стала королевой. И скоро молодой герцог Бекингем нашепчет королю, что было бы важным войти в Евангелистскую Лигу и готовить свои войска, но особенно флот, который еще больше должен бить испанцев в Карибском море и других местах.

Глава 6

Глава 6

Остров Котлин. Крепость Иванград

15 августа 1618 года

Видимо, в этой истории Кронштадту не бывать. Вернее сказать, не появится крепости и города с таким именем. Это Петр Великий в иной реальности мог себе позволить называть все новые постройки на голландский манер. Меня, если я начну делать то же самое, точно осудят. Да я и сам не хочу. Иванград вместо Кронштадта, на мой взгляд, вполне целесообразное название. А еще и политически правильное, так как я называю крепость и, вероятно, город именем своего отца Ивана, того самого, Грозного.

Петербурга, как в другой реальности, я не планирую, если только небольшой городок для осуществления торговли и обеспечения одной из русских эскадр в Балтийском море. Главные же силы русского Балтийского флота стоят на острове Эзеле, закрывая проход в Рижский залив, ну и в самой Риге.

Если говорить о русских кораблях, то это уже вполне себе сила. Как десять лет назад начали строить свой флот, так и не заканчиваем и поныне. Единственно, что Архангелогородские верфи несколько приходят в упадок, как не поддерживаем государственными субсидиями. Просто более выгодно строиться в Риге, куда приходит по Западной Двине лес, где более охотно селятся корабелы-иностранцы, число которых на русских кораблестроительных предприятиях все еще большое. И это несмотря на то, что в Риге открыта Государева школа кораблестроения.

Делать из Риги свой условный Петербург для меня было сложным решением. Да, тут изначально более развитая инфраструктура, проверены и измерены фарватеры, глубины, есть складские помещения, какие-никакие, но дороги, да и жилых строений вполне много. Но я помнил из курса истории, пусть и без подробностей, что рижане то и дело бунтовали и были рассадником сепаратизма.

Так что я несколько обезопасил себя и свою империю и послал бывших жителей Риги осваивать новые земли, туда, где в иной реальности должны были переселяться сербы и хорваты, в район будущего города Славянск. На границе с Гетманщиной им не будет скучно жить. А земли там всяко лучше для сельского хозяйства, чем под Ригой.

Отправлены были не все рижане. Небольшая часть, прежде всего нужные мастера, оставалась. Ну а в город хлынули как русские купцы, так и иностранные специалисты.

Всего получается в год построить четыре линейных корабля, до пяти фрегатов, до десяти брандеров и судов поддержки, но, что еще важнее, шесть торговых кораблей. Причем судна для купцов строятся за счет самих торговцев, правда те получают некоторые послабления в налогах, как и право первоочередной закупки товаров на Московском торговище, то есть, бирже.

Получилось купить несколько кораблей и у англичан с голландцами. Это их испанские призы. Начинается воспетая писателями пиратская вакханалия в Карибском море, испанские корабли все чаще подвергаются нападению пиратов, то есть, каперов. Ну да мы не брезгливые, палубы от крови отмыли, да свои команды посадили на кораблики. Стоит еще упомянуть, что русский флот имеет шестнадцать галер.

Пушечное вооружение кораблей уже, наконец, наше. Получилось создать что-то похожее на карронаду. Это легкое орудие, как я думал, даст некоторое преимущество русскому флоту, наравне с тем, что часть орудий на кораблях, на линейных точно, исполнены из чугуна с конусообразной каморой. Дальность таких пушек повышается, как и точность стрельбы. Так что мы комбинируем пушечное вооружение кораблей, чтобы вначале накрывать врага, используя возможности бить на большом расстоянии, ну а приблизившись, от всей широкой русской души влупить картечью из карронад.

Морские схватки у русских моряков уже были. Экспедиции к испанским владениям закончились боями с пиратами, то ли голландцами, то ли самими испанцами, прикрывавшимися политически тем, что это не флотские, а каперы напали. К слову, из известных пяти столкновениях три за нами, два… Но эти поражения нас учат.

Учитывая, что бой с пиратами — это прежде всего абордаж, иначе приз не получить, мы проработали свою оборону в этом ключе. Теперь на каждом линейном корабле в обязательном порядке минимум десяток императорских телохранителей — мастеров контрактного боя. Эти ребята давно переросли и мой, надеюсь верить, высокий уровень подготовки. Там уже такой накопленный опыт, который фиксируется и обрабатывается и в теории, и на практике, что сравнить в этом времени не с чем. Так что телохранители не только сами, как сила, но они еще выступают инструкторами и теперь нет на русском корабле того, кто не мог бы удовлетворительно сражаться в условиях замкнутого пространства.

Превосходство телохранителей над иными воинами в любой армии достигается многими факторами. Во-первых, я привнес систему тренировок, взятую из будущего. В спецподразделениях покинутого мной времени уже были такие выстраданные системы, апробированные и эксклюзивные, что местным воякам в ближайшие лет двести до такого и близко не дорасти.

Во-вторых, я же внедрял множество приемов рукопашного боя, особенности боевой работы спецподразделений, с акцентом на использовании чуть ли не камней и палок. В-третьих, сильно помогало мое понимание правильного питания, строения мышц, важности растяжки, упражнений на реакцию и многое другое, что позволяет при равных взращивать людей сильных, ловких, выносливых.

Есть и в-четвертых, пятых. К примеру, мы проводим максимально возможную селекцию, если корректно так говорить в отношении людей. Из всех воинских подразделений идет отбор способных людей, сами инструкторы выезжают в города и проверяют парней, иногда даже девушек на способности к военному делу, но женщины-телохранители единичны. А еще в Государевой школе телохранителей никогда не гнушаются использовать опыт иноземцев. Поэтому телохранители без труда могут отличить дестрезу от генуэзской школы фехтования. Мало того, в мире уже ходят байки про «русскую школу фехтования». Она сформирована, как квинтэссенция всего опыта, включая мои навыки ножевого боя.

Может и перехваливаю я телохранителей, разные истории случаются, но это то мое детище, которым отчего-то хочется гордиться большее остального.

Однако, проблема с кадрами на флоте все равно стоит в полный рост. Государева навигационная школа в Риге выпускает пятьдесят мичманов в год, еще есть школа навигации в Архангельске. Но этого мало, учитывая, что специалисты нужны и растущему торговому флоту.

Казалось, открывай себе навигационные классы, да не тушуйся. Но кто будет учить гардемаринов? Мы и так собираем весь опыт, тратим средства на методички, привлекаем, кого только можно, но более двух навигационных школ открыть пока не получается.

Проблему частично решаем тремя способами. Первый — это школы, а так же получение чина по выслуге лет или при отличной службе, но по рекомендации капитана корабля. Второй — это привлечение поморов, которые испокон веков имеют дело с морем. Пришлось внедрять систему призыва среди молодежи этого народа Русского Севера. Здесь же нужно отметить и службу казаков. После набегов запорожцев и донцов на турецкие прибрежные города, среди казаков появились опытные матросы, способные не растеряться в море. Таких нужно несколько обучить, есть вопросы по дисциплине, но в целом казаки закрывают ряд позиций. Ну и третий способ комплектования команд — иностранцы, с неизменной языковой проблемой. Так что на корабле есть штатная должность переводчика, который так же и писарь и представитель дипломатического ведомства.

Вместе с тем, таких критических вопросов, как были еще шесть-семь лет назад на флоте, удается избегать. Ну а опыт — дело наживное и тут главное, ходить в море, а не сидеть в портах. Кроме того, флот привлекает дворян, особенно не сильно обремененных землей. Тут есть больше возможностей для карьеры, чем в сухопутной армии.

И сейчас я наблюдал за тем, как тренируются два экипажа, совершая маневры в поле зрения от крепости Иванграда. Это будущие команды строящихся двух линейных кораблей.

— А это кого еще несет? — задал я сам себе вопрос и тут же в крепости начали бить в колокол.

— Тревога! — кричали отовсюду.

Я стоял и смотрел за тем, как происходит изготовление крепости к отражению атаки врага. Вопросов было больше, чем ответов. Хаос, да и только. Не понять кто куда и откуда бежит, зачем. Все что-то кричат. Сплошная паника. Вместе с тем, через десять минут был произведен выстрел сразу пяти пушек холостыми зарядами. Это так предупреждают вероятного противника, что тут уже все готово к его встрече. Врут стервецы, не готовы они к отражению атаки, а вот к получению пилюлей от меня должны, как пионеры в будущем оставаться «всегда готовыми».

И комендант крепости, и командующий Ивангородской эскадрой знают, кто именно спешит ко мне на встречу. Но вот остальным было запрещено что-либо говорить, чтобы проверить готовность крепости отражать реальную угрозу. И то, что я сейчас вижу, говорит о том, что нужно хвосты-то командованию накрутить. Подумали, что вдали от власти служат, так можно расслабиться.

Но это после, сейчас важнее то, для чего и прибыл. По сути, я тут именно для того, чтобы поговорить со своим венценосным братом, шведским королем Густавом Адольфом. Это уже попутно я проверил стройки, проинспектировал гарнизон крепости, посмотрел, как проводятся тренировочные стрельбы. Остался не очень довольным, что выльется в разносе после встречи с королем. Ну и нужно все-таки менять коменданта.

С Густавом Адольфом сложились, я бы даже сказал, приятельские отношения, при том, что прекрасно понимаю, что дружбы между монархами, чьи государства находятся рядом и имеют ряд спорных земельных вопросов, просто не может быть. И я искренне жалею, что Густав не король, к примеру, Дании. Вот тогда можно было бы даже дружить, добившись полного отказа от мечт об Ревеле. А так… Но реальная политика не может вершиться в белых перчатках и без лжи.

— Шведы, — констатировал Семен Васильевич Головин. — Это их стяг и их корабли.

На эти переговоры я взял с собой только Приказного Боярина Головина, как главу Приказа Иноземных дел. И, нет, не для того я взял с собой Семена, чтобы он помогал в переговорах. По сути, должен состояться лишь разговор между двумя монархами, встреча, так сказать, без голильи [воротник на стойке]. И роль дипломатов в данном случае заключается только в составлении немудренных договоров, с чем вполне справятся и чиновники рангом сильно поменьше, чем Приказной Боярин.

Я взял Головина лишь потому, чтобы он, скотина такая, не вляпался двумя ногами в очень дурно пахнущее дело. Одна нога Семена уже там, встреча с Шеином состоялась и этот делец, Головин, стал заговорщиком. Ну а вторая нога окажется в мерзкой субстанции, если он, Семен Васильевич, станет все-таки соучастником попытки государственного переворота и покушения на меня.

И я, спасая Семена, не проявляю милосердие или слабоумие. Напротив, все участники заговора должны быть уничтожены под корень. Кривлю душой, не все, а многие, всех не получится.

Но как мне уничтожить Головиных? Это идти и против Скопина-Шуйского, да еще в воинственных реалиях, когда России придется воевать? Нет, нужно лишь обеспечить Головину, успевшему породниться с рядом бояр, которые не состоят в заговоре, алиби. И я еще подумаю, сообщать ли Семену о том, что я все знаю. Скорее всего, придется, иначе будет бессмыслица, ибо заговорщиков будем крутить по полной. Но об этой операции позже, пока у меня встреча молодым и горячим шведским парнем. Сказал бы так я в будущем, так люди сразу заподозрили бы неладное с мой сексуальной ориентацией, а здесь слова звучат иначе, без пошлого подтекста.

Густав Адольф прибыл в сопровождении трех линейных кораблей и пяти галер. Это сила, способная пободаться с Иванградом до того момента, как сюда и в русскую крепость Орешек, не ставший Шлиссельбургом, были переброшены в мае дополнительные силы. Следовательно, проспали шведы наше усиление. Не зря контрразведка работала в окрестностях и отлавливала шведских шпионов.

Пока еще союзную флотилию сразу же взяли в окружение, а на земляных брустверах первого кольца крепости стояли в состоянии полной боевой готовности пушкари, пушки наведены на шведские корабли. Может я и несколько преувеличил неготовность гарнизона к войне.

Идущий первым большой линейный корабль «Ваза» королевства Швеция спустил ялы. Я увидел, как в одну из трех лодок усаживается и Густав Адольф.

Шведский флот в этой реальности так же претерпел изменения. Видимо, наш выход на Балтику сильно подстегнул северных соседей заняться вплотную своим присутствием на морях, ну или чуть более раннее восхождение Густава Адольфа на престол тому виной, но шведские корабли, в иной реальности должные появиться позже на десять, а то и пятнадцать лет, уже бороздили не такие и большие просторы Балтийского моря.

Линкор «Ваза» был самым грозным кораблем шведов. По пушечному залпу у Швеции это самый оснащенный и мощный 64-пушечный линейный корабль. В иной истории он только вышел из гавани и сразу же затонул, а тут, нет, уже два года голову дурит нашему флоту, то у Риги, то у Иванграда.

— Брат мой, приветствую тебя на русской земле, — сказал я и распростер руки в объятьях.

— Вот так и сразу русских? А я был уверен, что к своему венценосному брату еду, а не к сопернику, что мы встречаемся на ничейной территории, — сказал Густав Адольф и все же попал в мои объятья.

Говорили мы на шведском языке, освоить который мне вполне удалось за два года. При этом Густав знал русский язык. Кстати, славянские наречия в этом времени были если не модными, то, по крайней мере, при выборе четвертого языка для изучения в университетах, или надомном образовании, в Европе часто выбирали русский. Доходило до комичного, когда путали русский язык с польским и учили его.

— Поговорим наедине? — спросил я и мы с Густавом отправили свои скромные делегации обедать.

Густав был еще молодым монархом, не лишенным авантюризма и жаждущим военных подвигов. Он, почему-то, сильно завидовал мне, что у русского царя есть послужной список из ряда блестящих побед, а у него нет. Вот предложи я подраться с ним, так уже через месяц, если не раньше, шведы пойдут в атаку. При этом политическая целесообразность будет проигнорирована напрочь, а недовольные депутаты риксдага посланы к черту, или препровождены в заточение.

Густав Адольф был поджарым молодым человеком, который занимается физическими упражнениями. Пародируя меня во многом, он создал у себя службу, чем-то схожую с моими телохранителями. Он даже одевался с некоторыми элементами, которые называют «русскими», например, укороченные кафтаны, или красные сапоги с заостренными носами.

Шведский король подражал мне и во многом другом. К примеру, в Швеции была организована тайная служба по примеру русского Тайного приказа. Это я еще не говорю о том, что шведские войска копировали русскую тактику ведения войны. И в иной реальности залогом военных успехов Густава Адольфа была тактика войны от обороны, с массовым использованием артиллерии и ряда оборонительных сооружений. В этом смысле русская тактика ушла далеко вперед, и шведы осваивают роль догоняющих.

Но они хотя бы догоняют, а вот европейские тактики пока застыли в развитии, кроме только голландцев, но у них слишком малочисленная армия. Испанцы все еще считают, что их терции непобедимы, а имперцы основываются на пикенерах и в меньшей степени рейтарах. Шведы же каждому солдату дали лопату, топор, пилу, как первое оружие, а уже после мушкеты, пики, шпаги.

В отличие от иной реальности, когда к 1618 году у Густава Адольфа не было выживших детей, нынче, возможно, не без моей помощи, наследник у Швеции был — Карл Густав. Придворные лекари шведского королевского дома стажировались в государевой школе лекарей, поэтому знали о беременности и родах чуть больше, чем в иной истории. Согласен, это мое упущение. К примеру, не будь у Густава Адольфа, наследника, его можно было бы убить короля, и тогда в Швеции разразился бы глубочайший династический кризис. Еще жив Сигизмунд III Ваза, по закону наиболее вероятный наследник шведского престола. Но риксдаг не пойдет на это, а общество взбунтуется по религиозным причинам.

— Мой брат, скажи мне, по какому праву на острове Котлин ты возвел крепость? Напомнить тебе, что по Ореховскому договору это место является границей между нашими державами? — полушутливым тоном спросил Густав Адольф.

— Брат мой, кто ж вспомнит столь давний договор? Да и забыл ты, сколь много оружия я дал тебе без оплаты? — спросил я, улыбаясь во все свои двадцать девять зубов.

К сожалению, несколько зубов пришлось удалить. Приходит ощущение, что ко мне подкрадывается старость, зубы сыплються, болеть стал чаще. Хотя, хочется думать, что я еще ого-го.

— Мой венценосный брат, но ты же прекрасно понимаешь, к чему я веду, — усмехнулся Густав Адольф. — На бумаге мы с тобой не записали, что остров Котлин, как и южная часть Финского залива — русские. Я же абсолютно не против, чтобы это было именно так, но вот ригсдаг, эти вольнодумцы, не поймут.

— А ты, Густав, с годами становишься хитрым лисом, — сказал я и отпил крепкого зеленого чая. — Будто я не знаю, что мнение риксдага тебе важно только тогда, когда оно такое же, как и у тебя.

— У меня есть хороший учитель. Одно только жаль, что мой наставник не швед, а русский, — сказал Густав Адольф и также приложился к большой фарфоровой чашке, которая была наполнена черным чаем с лимоном, напитком, более предпочитаемым шведским королем.

Получался такой конфуз, что русский император пьет зеленый чай, а шведский король пьет черный лимоном, прозванный «русским». Хотя, где Россия, а где лимоны?

Я прекрасно понимал, что данным пассажем о не совсем определенном статусе острова Котлин шведский попрошайка хотел выторговать себе еще каких-то благ. Но, а чего более всего хотел Густав Адольф? Оружие, провиант, а при удаче еще и русских наемников. Все помыслы шведского короля были о войне, ну, и о том, чтобы эта война была в высшей мере справедливой. А что может быть более праведным, чем лить кровь за свою протестантскую веру⁈

Что касается русских наемников, то они абсолютно не головорезы, которых можно нанять любому за деньги. Это те же самые государевы воины, которые своим наемничеством выполняют целый ряд задач: шпионаж, участие в интригах, но самое главное — это приобретение реального военного опыта на европейских полях сражений.

— Как я тебе и говорил, Димитриус, я вступил в Евангелическую Лигу. Обязательства вынуждают вступить в войну, — Густав Адольф задумался, а после небольшой паузы пристально посмотрел на мня. — Это ты, мой брат, подвел меня к такому решению. Я здесь для того, чтобы ты честно ответил мне, зачем тебе нужно отвлечь меня на войну с цесарцами.

— Ты боишься того, что я ударю в спину? Если и так, мой брат, и я скажу, что не буду этого делать, разве ты можешь поверить мне? — сказал я наставническим тоном.

— Ты прав, я это осознаю. И никакое крестоцелование и клятвы не будут гарантией того, что ты не воспользуешься выгодной ситуацией, пусть данное слово и несколько сдержит тебя, — сказал Густав Адольф.

Все верно говорит швед. Нынче клятвы перед иконами или крестом будут воздерживать от нарушения данных обещаний ровно до тех пор, пока это не станет действительно невыгодным. Грех отступления от клятвы можно замолить в церкви, выдержать епитимью, наложенную преданным трону священником, на худой конец, пожертвовать изрядную сумму монастырю или церкви. А протестантская этика в подобных вопросах может быть еще более гибкой.

— Так, что ты от меня хочешь? — напрямую спросил я.

История и манера нашего с Густавом общения позволяли отринуть политесы и рубить правду-матку.

— Моя Нарва, Ревель и ряд других городов — словно белое пятно на черном полотнище, — поэтически сказал Густав Адольф.

— Брат мой, это для тебя Россия — черное полотно? Неприятное сравнение, но смысл я понял. Не могу не согласиться с тем, что Нарва, да и упомянутый тобой Ревель — бельмо на глазу Российской империи. Ты потом спросишь у своих советников, в чем смысл этого выражения. По справедливости, забрать бы у тебя Нарву, да объединить все юго-восточное побережье Балтийского моря под своей властью, — сказал я и сделал многозначительную паузу, будто задумался.

Густав Адольф знает, что я могу это сделать. Один на один шведы противостоять нашим полкам не смогут. Другой вопрос, что я этого не делаю по той причине, что быстро и нахрапом шведов взять вряд ли получится. Они будут вгрызаться в землю и всячески нас замедлять. А в это время могут встрепенуться поляки, но особенно я опасаюсь начала в таких условиях большой войны с Османской империей.

Есть вероятность, что мы выдюжим и в этом случае, но цена может оказаться слишком большой. Противников нужно бить хитрее, не давая им объединиться. Тем более, судя по последним сведениям из Восточной Сибири, нам придется серьезно вложиться в следующие два переселения на Восток. Тысяч пять воинов с новейшим оружием для успешной экспансии на востоке просто необходимы. Похоже, что экспансия маньчжуров может быть частью направлена и на нас, а это нынче серьезная сила.

— Димитриус, почему ты замолчал? Ты нападешь на мои земли в Эстляндии? Ревель? Нарва? — проявил нетерпение Густав Адольф.

— Ты сам все понимаешь. Но я буду воевать с тобой. Я помогу тебе в войне с империей, частью и с Польшей. На Курляндию, Померанию не претендую. В спину не ударю, — сказал я и не солгал.

Без Швеции, как я почти уверен, у протестантов нет никаких шансов выиграть противостояние с католиками. Кому там воевать, если критически смотреть на вещи? Нынешняя испано-имперская армия более чем сильная. Да, благодаря нам, у императора Фердинанда не будет легкой прогулки по Богемии, но в итоге он одолеет чехов.

О саксонцах, как о реальной силе, говорить не приходится. Датчане в кооперации с теми же голландцами при содействии Англии могут воевать. Но Дания в последнее время слишком ослабла, в том числе и потому, что шведы накрутили ей хвост. А пойти в кооперацию с голландцами, не захотят, так как далеко не понятно, кто тут лидер. В итоге, Дания одна и может по большей части лишь многозначительно вздыхать на своих границах, ну или решиться на очень локальную операцию.

Есть еще Бранденбург, который более-менее представляет силу, но это не полки Фридриха Великого. Ну а Франция? Она сильна, это не отнять, или, вернее, будет более сильной, когда Ришелье придет к власти. Но при этом великом чиновнике Франция станет преследовать исключительно национальные интересы, и никак не религиозные. Так что у французов врагом может выступить только Испания, которая будет стремиться создать коридор к своим владениям в Нидерландах. И, кстати, факт участия испанцев будет сильно сдерживать Соединенный провинции, то есть Голландию.

Вот такие расклады не в пользу протестантов. А полная победа католического блока должна привести к еще более сложной ситуации для России. Речь Посполитая станет авангардом сопротивления русскому влиянию, ослабить которое будет стремится уже вся Европа. После того, конечно, когда протестантов всех перебьют. А мне нужно, чтобы война укрепила Российскую империю.

— Я не могу допустить победы католиков. Если ты не знаешь, то скажу, что на Вселенском Православном Соборе в Москве было постановлено, что из всех христианских ветвей, более всего дружественная для православия — лютеранство. Мы подпишем договор о ненападении и тайные соглашения о моей помощи тебе сроком на пять лет. Справишься? — сказал я, а последнее слово выделил веселой интонацией.

— Справлюсь, — отвечал Густав Адольф.

— И еще, мой венценосный брат, скажу тебе, что уже в самое ближайшее время, до конца сентября, в славном городе Штральзунд, что в Передней Померании, произойдет восстание истинных последователей Мартина Лютера. Там уже имперцы вводят свои гарнизоны, чтобы противостоять Дании. Так что успей раньше датского короля, — раскрыл я некоторые подробности грандиозного плана углубления конфликта в Европе.

Померанский герцог Болеслав XIV, хоть и был лютеранином, даже считался епископом, но всеми силами старался заявить, что он хочет оказаться в стороне от разгорающегося конфликта. Померания и Шлезвиг не вошли в Евангелическую Лигу, чем снискали презрение со стороны протестантов. Датчане вполне всерьез уже готовятся напасть на эти земли, которые представляются самым слабым местом в обороне Священной Римской империи. Император Фердинанд поставил ультиматум Болеславу XIV, чтобы тот не только предоставил свои крепости и города имперским войскам, но и направил свои силы против вероятной агрессии Дании.

В иной реальности все эти события произошли несколько позже, но тут, может из-за того, что Дания первоначально была в Евангелической Лиге, императору Фердинанду приходится реагировать быстро и бескомпромиссно. Он еще не потерпел серьезного поражения, чтобы начинать думать гибко и дипломатично.

Так что стоит только начать резать имперский небольшой гарнизон в Штральзунде, с чем справятся русские агенты, и все, тут как тут шведы, пришедшие на помощь своим собратьям по вере. Тогда и не нужно будет тратить силы на угнетение местного населения, которое должно быть первоначально лояльным Густаву Адольфу. Ну а Передняя Померания — великолепный плацдарм для последующих действий.

— Я смогу дать десять своих галер. Если флаги поменять, то никто и не скажет, что это русские корабли, — я пристально посмотрел на Густава Адольфа. — Так что скажешь?

Шведский король молчал, было видно, что думает. Хотя время обдумать вступление в войну у него было и до нашей встречи. Мало того, так и риксдаг поддерживает воинственность короля. Впрочем, им сложно иметь иную точку зрения, если мы через своих агентов уже как пару лет лепим общественное мнение шведов.

— Польша не ударит в спину? Если этого не сделаешь ты, — спросил Густав.

— Не ударят. Но, если что, то ты всегда может скорректировать свои планы и обратить пристальное внимание на Польшу. И плацдарм будет — померанско-макленбургская земля. Но не забывай о том, что есть еще один игрок, который не преминет воспользоваться обстановкой, чтобы усилиться, — прояснял я геополитическую обстановку шведскому королю.

— Османская империя, которая уже давно готовила свою армию, — проявил собственную осведомленность Густав Адольф.

Я не раскрывал никаких тайн, многие события очень даже прогнозируемые. Все в Европе знают, что турки готовят несметные полчища, чтобы реабилитироваться за ряд поражений последних десятилетий. Османская империя, пусть и лишилась чуточку своих территорий, потеряв тот же Эрзерум, вошедший в нашу зону влияния через созданное вассальное к нам армянское царство, но османы все еще обладают государством с невообразимым мобилизационным ресурсом. И не только мобилизационным.

В последние годы внутри Османской империи довольно тихо, только армяне и курды пока лишь скромно хулиганят. Лишь казаки и доставляют неприятности, но это на море, а сухопутные армии почти не несут потерь. Да, османы лишились важного фактора — татар, но, во-первых, в Крыму уже неспокойно и там будет протурецкий бунт. Во-вторых, у османов хватает и без татар конницы.

О том, что Османская империя скрупулёзно готовится к новому витку своей экспансии, знают все игроки. Венеция кричит уже во все горло об этом, ранее проявляли тревожность еще и имперцы. Однако, теперь всем понятно, куда будет нацелен турецкий таран. Польша — она кажется самым хлипким местом, между тем, магнатерия Речи Посполитой даже после поражений от России, все еще одна из богатейших европейских элит. И поживиться туркам будет где и чем.

Так что славная, или уже не очень, польская шляхта, нужно отдать им должное, консолидируется и в едином порыве готовится к скорой войне. К Каменец-Подольскому направлены дополнительные силы, как для нынешней Польши, так сравнительно большие. Единственно, что пока гордые шляхтичи не сделали, так это к нам не обратились за помощью. Пытались приказать Сагайдачному, гетману нашей Гетманщины, будто в Польше и не знают, что это вассал России, ограниченный множеством договоров, ну и на службе у меня состоящий. Петр Сагайдачный послал ляхов по известным эротическим маршрутам.

Знаю, на что надеются в Варшаве. Они думают, что смогут убить меня, как и всю семью, совершить государственный переворот, ну и не только на этом нагреться, но и быстро прибрать к рукам казаков. Ага, пусть пробуют. Я вот взял и поехал на заклание, прямо в организованную засаду!

— Ну, что, мой брат, приглашаем дипломатов и пусть они подготавливают договора? — спросил Густав, после того, как мы обсудили шансы поляков выстоять против турок.

— У меня все готово, — улыбнулся я, допил свой чай, встал с кресла, изготовленного на Второй Московской мебельной фабрике, и пошел звать Головина.

Густав Адольф сделал то же самое, лишь позвал не Головина, а своих миньонов. Через полтора месяца Швеция вторгнется в Померанию, чтобы уже там перезимовать и готовиться двигаться дальше.

Глава 7

Псков

24 августа 1618 года

Стратагема двадцать вторая: закрыть дверь, чтобы поймать вора. Именно ею было решено воспользоваться, чтобы изловить весь отряд ряженных под русских поляков и литвинов, которые задумали меня извести. Всё готово, польско-литвинский отряд отслежен, ловушка спланирована. Оставалось только уничтожить и взять говорливые языки, чтобы показать людям и в Пскове, и в Москве на Лобном месте.

Шла многоуровневая операция по «очищению» русского общества. И здесь без крови и показательных действий нельзя обойтись. Если не показывать действенную и сильную власть хотя бы раз в десять лет, то, я в этом убеждён, в таком случае оперяются те представители элит, которые спят и видят, как свергнуть пусть даже и царя. Вырастает поколение людей, которые начинают безбоязненно относиться к правящей верхушке.

Я — это и есть правящая верхушка мощнейшего дерева под названием «Российская империя». Именно мне и нужно думать о том, что перемены, которые переживает консервативное ранее русское общество, неизменно вызовут протест. Не могут не вызвать, так как меняются основы, как я не стараюсь сглаживать углы, немало тех, кому не нравится происходящее.

Умиротворение внутри общества зачастую приводит к неожиданным и ошеломляющим последствиям. Примером могу привести восстание декабристов. При Александре, победителе Наполеона, в обществе была благодать, как казалось, но новое поколение бунтарей, не найдя себе условий для реализации амбиций, к примеру героическую войну, вывели обманом солдат на площадь, чтобы в итоге в их сторону прогремели выстрелы картечи.

У нас есть война или вот-вот будет. И многие реализуют себя в ней. Но кто эти многие? Это, скорее, новая элита, так как войско кардинально изменилось, и туда приходят не только знатные люди, но возвышаются иные, ранее занимавшие более низкое положение в пищевой цепочке.

Потому нужно встряхнуть общество, пока оно не стряхнуло с престола меня. Одни должны пойти под нож, иные понять, что нужно и можно жить в новой парадигме. Классический кнут и пряник. Пока слишком много пряников и крайне мало кнута. Жизнь стала сытнее, возможности заработать состояние имеются. С другой стороны, не все умеют подстраиваться под новые правила, но живётся сытнее, точно. А человек — это такое существо, которое вчера мечтал о хлебе, а уже завтра, получив пироги, требует ананасов с рябчиками.

Нужно показать, что власть сильная, что жизнь достойная. Вот тут и возникает необходимость встряхнуть общество, довести всё до контролируемой грани, а после через СМИ объяснить, что могло бы случиться, добейся заговорщики успеха. Народ выдохнет, что пронесло, засучит рукава и продолжит работать, и радоваться настоящим, а не грезить будущим.

Успех тайной операции был обусловлен тем, что мы действовали так, как никто от нас не мог ожидать. Кому вообще может в голову прийти, что я могу использовать своего двойника. У людей нынешнего века заложены в мозгу очень мощные психологические триггеры, которые не позволяют сделать то, что сделали мы. Как может посметь, пусть даже боярин, облачиться в царские одежды, сесть на одного из известнейших царских коней? Уже подобное считалось невозможным. Так что, когда информаторы польско-литвинского отряда под командованием шляхтича Сержпутовского, призванные меня убить, отследили, что из Иванграда в сторону Пскова устремился человек на царском коне в царской одежде и даже со шрамом под глазом, свидетельствующем о выжигании бородавки, без колебаний решили, что это едет царь.

Мой двойник убыл с частью моих телохранителей, а я ещё целый денёк просто высыпался в Иванграде и никуда не выходил из оборудованной для меня комнаты. Хоть выспался вдоволь.

Сложным в исполнении представлялось направить заговорщиков и тех, кто за ними стоит, в нужную точку. Важно было найти такую локацию, чтобы сводный отряд под командованием Казимира Сержпутовского решился на акцию, посчитав, что сможет сделать задуманное и после уйти. Первоначально планировалось сделать всё в Пскове, но всё-таки врага нужно уважать и не предполагать его глупостей.

Псков нынче — это не только мощная модернизированная крепость с рядом земляных укреплений вокруг, но и место дислокации большого количества войск. В самом городе и его окрестностях до пятнадцати тысяч воинов, не считая городской стражи самого Пскова. И как в такое логово волков решился бы забежать заяц? Пусть и такой зубастый и шустрый, как конный отряд Сержпутовского почти в четыреста пятьдесят сабель.

Поэтому было принято решение: если нужного места не найдено, то его следует создать. Это и было сделано. В газете «Московские ведомости» в максимально пафосной манере освещалось намерение государя-императора основать севернее Пскова, на границе со шведскими владениями, православный монастырь. Газета разразилась пафосными ура-патриотичными статьями о том, какое чудовищное преступление было сделано шведами в Нарве и её окрестностях. При этом даже не приходилось врать или завышать цифры жертв. Дело в том, что к 1581 году, когда и разразилась Нарвская резня, город уже двадцать три года принадлежал Московскому царству. Не без использования административного, царского, ресурса в Нарву переселили сотни купцов, а ещё ремесленников и чиновников. И вот в 1581 году шведы, захватив город, вырезали всех или почти всех русских людей, сравняли с землёй построенные храмы или осквернили их, используя далее, как склады, казармы, конюшни.

«Никто не забыт и ничто не забыто» — именно под таким заголовком уже год выходят статьи о разных событиях истории России. Русские люди не только информируются, но и накачиваются патриотизмом, гордостью быть причастными к народу, который через трудности добивался побед. Не преминули описать и некоторые поражения, как трагедию России, вырабатывая сострадание к трагическим событиям прошлого и к людям, принимавшим в этом непосредственное участие.

Группа мастеров-скульпторов, собранная, в основном, из итальянцев, занимается проработкой памятников, которые должны быть установлены на местах важнейших событий в русской истории. Ещё один способ увековечить память — это основать монастырь или построить на месте храм.

Кстати, таким вот ходом, про памятники и внимание к событиям прошлого, я даю ещё один нарратив — преемственность и справедливость своего правления. Не то чтобы в этом есть какие-то сомнения, хотя иногда да появляются крикуны, мол, «царь не настоящий». Я показываю, что достоин своих предков, и что именно я имею право считаться тем, кто даёт оценку прошлому.

Уже готовится памятник на месте битвы при Молодях, заложен православный монастырь под Эрзерумом, где будут жить, как я их назвал, «православные шаолини». Это монахи, ранее имевшие отношение к воинской службе или даже прошедшие курсы при Государевой школе телохранителей. Возрождаем традиции Пересвета и других монахов-воинов. Впрочем, в окраинах Эрзерума иначе нельзя, там пусть и тихо пока, но за себя любому православному нужно уметь постоять.

И вот я, якобы узнавший о трагедии в Нарве, некоторые современники которой живы и поныне, пообещал лично основать монастырь к северо-западу от Пскова. Мало того, я целовал крест, что выполню епитимью за грех чревоугодия и пройду не менее пяти вёрст лишь в монашеском одеянии. Вот в месте моей остановки и будет основан монастырь.

Какая же лакомая создавалась ситуация для заговорщиков! Лучше и не придумаешь! Особенно, что я даже называл примерную дату, когда будет совершено основание монастыря Успения Пресвятой Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии.

Отряд Сержпутовского пропускали через границу со сложностями, которые были нами же и созданы. Пограничная стража, организованная Скопиным-Шуйским по моему совету, сработала хорошо. Диверсионный отряд вероятного противника нарвался на разъезды пограничной стражи и должен был быть уничтожен. Хорошо, что в ряде приграничных городов или селений находились агенты Тайного приказа, так что удалось разочаровать бойцов-пограничников, так жаждущих проявить себя и порубать наглых поляков, дерзнувших нарушить государственную границу.

А после перехода на территорию Российской империи, ряженные под русских поляки и литвины вели себя уже более осмотрительно и даже профессионально. Они все прекрасно говорили на русском языке, знали наши обычаи, не забывали креститься по-нашенски, проезжая кладбища или храмы. Такой себе русский отряд едет куда-то на ротацию.

Подобных в последнее время много бродит по русской земле, так как то и дело части полков, дислоцирующихся в отдалённых от Москвы районах, прибывают в Преображенское, Семёновское, Тушино и иные центры подготовки личного состава. Проводятся своего рода семинары, проверяется знание новых тактик или уровень освоения оружия. Кроме того, такое обучение показывает воинам, к чему нужно стремиться. Подобные же отряды могут возвращаться из Европы после выполненного долга наёмников. Кстати, последнее и было легендой для Сержпутовского и его людей, что показывает достаточную информативность противника о положении дел в России.

Я уже выехал на нормальную, подготовленную часть дороги на Псков, что означало, что до него не более пятнадцати вёрст, как прибыл вестовой.

— Доклад! — потребовал я, когда посыльного сразу препроводили ко мне.

— Есть, государь. Вышли они и схоронились в леску, — произнёс усталым голосом вестовой.

— Выговор тебе, — грозно сказал я, а после уже более нормальным тоном продолжил. — И благодарность. Благодарю за то, что быстро донёс сведения, ну, а выговариваю, что коня загнал, того и гляди издохнет. Небось, заводного извёл и добил где по дороге?

Вестовой, словно маленький нашкодивший мальчик, понурил голову. Быстро донести информацию — это важно, даже очень. Однако, если каждый вестовой при этом будет убивать два коня, то я не напасусь денег оплачивать новых ездовых животных. В России уже есть шесть коннозаводческих предприятий, но коней всё равно недостаёт, особенно при большом спросе в войсках. Сколько нужно лошадей, чтобы обеспечить двухсоттысячную армию? А ещё сколько нужно для сибирских переселенческих программ или для сельского хозяйства? Тут не хватает даже с теми, что были взяты трофеями во всех войнах, и которых торгуем с Кавказом и Ираном.

Между тем, пора было выдвигаться. И наш отряд, всего в сотню бойцов, но все из них телохранители и вооружены, как никто в этом мире, отправились к будущему монастырю.

Совесть… Она мучила, вот именно сейчас проснулась и никак не ложится спать, сколько я мысленно её не упрашиваю это сделать, не пою колыбельных. Дело в том, что император должен умереть. Нет, не я, а мой двойник, но об этом должны узнать те, кто участвует в подобной авантюре, пусть и подготовленной. Весть об этом должна долететь до Сигизмунда, а также до Шеина и его подельников, кроме только Головина, которого я оставил пока под стражей в Иванграде.

Своего двойника, имя которому Остапка сын Митрофана, я с Захарием Ляпуновым «играю в тёмную», как и тех телохранителей, что отправились с двойником. Остапку охраняет отряд всего в тридцать человек. При этом они уверены, что это царь. Мой двойник крест целовал, что не проболтается, с ним работали более двух лет, когда даже не предполагалось, для чего именно. Остапка теперь даже мою походку и мимику копирует. Умри я, так и вышел бы новый лжец на троне. Кстати, я несколько опасался такого варианта развития событий и немного нервничал, настолько, что ввёл в курс дела Пожарского, ставшего противовесом Ляпунову.

Я подписал невинному человеку приговор. Но как иначе? Политику всегда приходится делать выбор и часто не считаться с моралью. Нравственные правители очень быстро лишаются власти, или их правление ознаменовано фаворитизмом, когда по факту правят другие люди. Женщин на троне трогать в этом отношении не стоит. Они просто не могут быть столь самостоятельны, чтобы обладать полнотой власти, приходится лавировать с одного края кровати на другой, чтобы в достаточно консервативном обществе через мужчин править. Да и время такое, что нельзя иначе. У меня нет своего Ришелье, чтобы Россия двигалась к прогрессу и без участия царя, или своего Бекингема, как у Якова… тьфу, содомиты. По большей части я создал систему абсолютизма с внешним фасадом сословно-представительной монархии. Так что и дурные поступки на моей совести.

Но душевные терзания отнюдь не значат, что я начал сомневаться в содеянном. Нет, и сейчас я бы пожертвовал жизнью единиц, чтобы заиметь для своей страны больше выгод. Сколько бессмысленных смертей может случиться в стремлении возвеличить Россию, идя напролом, только лишь через войны? Много. И те жертвы, которые я приношу, оправданы.

Враги должны поверить в то, что царь убит. Для чего? Чтобы совершили ошибки. К примеру, польские войска стоят на границе, думаю, что они сразу же выдвинутся вперёд. Этот не те силы, чтобы даже думать с нами воевать, но половить рыбку в мутной воде попробуют. Шеин сдаст Смоленск, здесь даже не нужно было обладать информацией от разведки. В это же время в Москве проявят себя недовольные. Не могут не проявить. Тут так: или кричи о себе, или заткнись и более не подымай голову.

Таких недовольных немного, но они есть, особенно в стрелецких полках, которых остаётся всё меньше, но для бывших элитных воинов очевидно, что регулярная армия навсегда вытесняет стрелецкое войско. Становиться своего рода Национальной гвардией или полицией, как я и думал реорганизовать стрельцов, они не горят желанием, большая часть из них. Среди недовольных могут быть ещё и некоторые ремесленники, которые всё больше беднеют, не выдерживают конкуренции с мануфактурами, а сами оказались не способными принять новые веяния в сфере производства. Есть ряд помещиков, которые недовольны искоренением крепостного права. Все сроки по плавному отказу от крепости крестьян прошли, теперь рыночные, арендные отношения.

Вот и нужно некоторых недовольных заткнуть колом через задний проход, а другим показать, что у них один вариант — принимать реальность адекватно и быстрее вливаться в существующие процессы. Как я уже говорил: считаю необходимым пускать кровь раз в десять лет, чтобы власть продолжали уважать. Время такое! Иные правители действуют ещё жёстче. В Лондоне, Париже, Варшаве головы рубят намного чаще, чем в России.

И последнее, чем я себя оправдываю, это то, что не будь «Стрелецкой казни», устроенной Петром Великим в иной реальности, не случился бы такой царь и император, какой был. И Петру Алексеевичу приходилось бы чаще оглядываться назад и притормаживать свои проекты.

*……………*…………*

(Интерлюдия)

Остапка или же Остап Митрофанович Царёв, как должны будут его величать, когда он получит дворянство от самого императора, находился на седьмом небе. Так говорят, когда счастье будто осязаемое, абсолютное. Да, приходится работать, причём это нелёгкая задача — изображать императора. Да, ему пришлось распрощаться с родственниками и пройти немало болезненных процедур, к примеру, когда ему делали шрамы, которые есть у государя. Да, ему запрещено жениться, а Остап, уже лишившись жены, которая умерла при родах, сильно хотел завести новую, как это предписывает закон Божий. И с дочкой, оставшейся после смерти жены, общаться нельзя. Для неё и для всех остальных Остап уехал в Сибирь.

Так что немало минусов в жизни Остапа, может, и больше, чем плюсов. Однако, именно эти самые плюсы и завладели умом мужчины, полностью игнорируя минусы. Ходить в богатых одеждах, принимать поклоны и повелевать, вкушать всё, что угодно, кроме того, что запрещает Церковь — это сейчас казалось более важным, чем остальное, о чём Остап старался не думать.

«Царь, он же такой занятой! Ему нужно быть во многих местах одновременно, вот потому я показываю его», — так оправдывал свою роль Остап, это же ему внушали учителя.

И вот теперь он в роли государя-императора прибыл на вполне себе рядовое мероприятие — основание монастыря. Сам Димитрий Иоаннович, как думал Остап, остался в Иванграде и собирается куда-то плыть. Ну, да не его это дело, думать о планах государя. А он, Остап, никому и никогда, даже под пытками, не скажет, что не настоящий, так как мужчине было сказано прямо, что все его родственники в таком случае умрут, а он сам подвергнется мучительной смерти, были и другие угрозы. И в том, что это исполнится, Остап не сомневался.

— Твоё величество, пора! — к ряженному императору подскакал командир охраны Пётр Волков.

— Пять вёрст до места? — спросил Остап.

— Так точно, твоё величество, — отвечал Волков.

Одним из самых тонких мест в операции было то, что молодой и малообученный Волков был назначен начальником охраны. Император ранее позволял себя охранять только проверенным людям, к примеру, Одноруку — так прозвали личного друга государя Ермолая, который при отражении попытки убийства царской семьи потерял кисть руки. Однако, нынче самые опытные телохранители остались в Москве, непонятно почему, вроде бы хотят устроить какие-то соревнования или ещё зачем-то. Это, на секундочку, уже целый полк спецвойск.

Нехотя, выражая своё, Остапа, недовольство, двойник государя вышел из кареты и стал облачаться в рванину, которую даже не каждый монах-аскет наденет. Предстоял не сложный, но неприятный путь босиком пройти пять вёрст. К роскоши привыкаешь очень быстро, особенно если она царская. Ведь государь вообще не должен ходить. Так что пять вёрст — в некотором роде испытание для Остапа, который в последний год пренебрегает тренировками, вопреки образу государя, который старается поддерживать форму. Но мужчина, имея внешнее сходство с царём, был таким тощим, что было принято решение откормить Остапа, так как нарастить мышечную массу, как у государя, будет сложнее.

— А, ну, слезли все с коней! — потребовал Лжеимператор. — Негоже, если государь идёт пешью, а вы возвышаетесь надо мной.

Требование Остапа было не совсем уместным, но он, несмотря на обучение, всё равно несколько по-своему воспринимал образ царя и то, как должен себя вести император, в этом он оказался необучаемым. А ещё так и не получилось выбить из мужчины тщеславие. И откуда оно взялось у бывшего мещанина?

Пётр Волков сомневался подчиняться ли требованию государя. Устав телохранителя предписывал, чтобы при подобных переходах большая часть охраны оставалась конно, дабы нейтрализовать опасность издали. Часть телохранителей и так шла пешком, окружая охраняемый объект.

— Твоё величество, дозволь конным быть с тобой. Коли повелишь, так мы чуть поодаль идти будем, дабы не быть видными тебе, — сказал Волков.

Остап разрешил. Ему было не до споров. Главное, это показать свою власть, а будут ли конные, не важно. Тем более, что двойник начинал нервничать и старался сдерживаться. Дело в том, что, словно Господь наказывает, так как начался дождь. Первые капли не были ощутимы лжегосударем, а после полило, словно из ведра, и одежда вмиг промокла, стала тяжёлой, а подол монашеской рясы измазался в грязи и ещё больше отяжелел.

— Командир, люди, — доложил Волкову один из его подчинённых. — Разведали, скорее, обыватели прибыли посмотреть на государя.

— Смотреть за ними, но не трогать, — приказал Пётр Волков.

То, что царь будет исполнять епитимью, знали многие, недаром в Ведомостях об этом писали. Вот и собрался народ, чтобы посмотреть на исполнение наказания государя всего-то за то, что поел мяса в пост, не будучи на службе, а находясь на отдыхе. Некоторые прибыли наблюдать, как царь заложит первый камень в будущий монастырь и подарит монахам, которым и обустраивать обитель, икону Божией Матери, а также освящённую Вселенским Собором, всеми православными патриархами картину «Мученики Нарвы» с написанной сценой из трагедии, что произошла в 1581 году. Караваджев порой работает очень быстро, без ущерба качеству.

Остап прошёл уже две версты и, стиснув зубы, решительно двигался дальше. Дождь не давал возможности найти что-то радостное и наслаждаться моментом. Лжецарь уже увидел некоторых обывателей, которые прятались на опушке леса и глазели на якобы императора. Подобное придавало сил Остапу. А вот для охраны присутствие людей становилось всё большей проблемой. И ведь не мог знать народ, где именно царь должен исполнять епитимью, это могло быть и в десяти верстах отсюда или даже дальше, но вот людей становилось всё больше. Видимо, верноподданные передавали друг другу данные о локации государя и те, кто был далеко, спешно направлялись к императору.

Все зрители располагались по правую руку от государя, так как по левую была заболоченная местность с некоторыми островками суши. Уже скоро охрана перестала смотреть налево, посчитав, что из болот никакой опасности не появится, а мужичья справа становилось всё больше. Люди вели себя скромно, не приближались, сами одёргивали тех, кто хотел подойти ближе, чем на двести или рядом с тем, шагов. Епитимья — это интимное дело, здесь слишком много личного, и всё пропитано верой в Бога. Потому православный не мог нарушать такую гармонию, особенно если это царская и божественная гармония. Вместе с тем охрана нервничала и то и дело реагировала на обывателей.

— Тыщ, тыщ, — прозвучали выстрелы слева.

Два телохранителя, которые прикрывали, как они были уверены, императора, те, что шли с государем по левую руку, свалились замертво, ещё трое получили ранения. Остапа сразу же взяли в кольцо, а телохранители ощетинились двуствольными пистолями. Странно было. Вся охрана государя имела многозарядные пистоли, а отряду Волкова выдали только двуствольные. Ну, да он такой момент считал мелочью. И без того было много странностей при обучении. Во-первых, они тренировались без общения с другими телохранителями и не в школе, а с инструкторами из Тайного приказа.

Узнай Пётр, что его готовят на заклание, он всё равно пошёл бы на это. Внутри молодого мужчины было столько желания служить императору, сложить за него свою голову, что любой приказ исполнил бы беспрекословно. Единственное, что его задело бы в этом случае, что придётся провалить задание по охране объекта, так как Остап должен умереть или быть настолько раненым и без сознания, чтобы противник уверился в смерти лжеимператора.

Выстрелы прекратились, и некоторое время отряд, оставшаяся в живых его часть, стояла на месте, окружая того, кого считали государем.

— Царь в коробке. Выдвигаемся вправо, к лесу! — скомандовал Волков, гарцуя на коне, не прекращая совершать попытки рассмотреть, откуда угроза.

Нет, понятно, с какой стороны стреляли, слева. Но почему более нет выстрелов?

Как только об этом подумал Волков, из леса, откуда были произведены выстрелы, стали выскакивать конные воины. Они не отличались от русских рейтаров, имели даже опознавательные знаки. Смоленский рейтарский полк — такую информацию можно было считать с рисунка на доспехах рейтаров.

*………….*…………*

Казимир Сержпутовский медлил. Что-то было здесь не так. Слишком лёгкая добыча оказывалась перед его отрядом. Три десятка стрелков из русской нарезной «вянтоука» перезарядились и рапортовали, что держат на прицеле большинство царских охранников, которые толпились вокруг ненавистного каждому достойному шляхтичу русского царя. Не так, всё не так. Казимир готовился сложить голову, стать героем для великой Речи Посполитой, считая, что если и удастся убить царя, то его отряду не дадут уйти. А тут… Да русским в погоню некого отправить. В округе нет более никаких войск, только невооружённые люди, прибывшие поглазеть на своего императора. Впрочем, этот дьявол ещё жив. Можно переживать, что всё легко, но только после того, как дело будет сделано.

— Казимир? Они начали движение. Неужели упустим? Там лес и немало людей, — выбил Сержпутовского из раздумий Ян Врублевский, заместитель командира отряда.

— Да! Убейте их всех! — вскричал Казимир Сержпутовский, и сразу же последовали выстрелы.

Ещё не менее десяти охранников рухнули на размокшую от дождя дорогу. Казимир подумал, что русские стрелки могли добиться куда лучшего результата. Хотя и польские выстрелы не оказались бесполезными.

С криками, скорее, больше для накачки собственного настроения, чуть менее четырёх сотен воинов польско-литвинского отряда выскочили из леса и направили коней к горстке охранников царя. Дело за малым, изрубить всех в капусту, да забрать тело царя. Если получится его доставить и предъявить, например, некоторым магнатам, то все воины Сержпутовского более в своей жизни ни в чём не будут нуждаться и прославятся на всю Польшу и Литву, как герои.

*…………*…………*

— Твоё величество! Началось! — ко мне подскочил Ермолай и, в свойственной ему в последнее время манере, эмоционально доложил о начале острой фазы операции.

Засиделся Ерёма на административной работе, будучи начальствующим в Государевой школе телохранителей, он тосковал по оперативной работе. И я позвал его с собой. А что делать? В отряд, с которым я сейчас собирался вступить в бой с поляками, вошли только те люди, в верности которых нет сомнений. Это мужчины, которые были не один раз проверены, а после перепроверены на верность и надёжность. Они должны были скрыть тайну. А Ермолаю, тому, кто со мной с первого дня, кто руку отдал за сохранность моей жены, я верил.

— Выдвигаемся! — скомандовал я, после опомнился. — Ерёма, командуй, ты главный! Не волнуйся, я буду прятаться за вашими спинами.

Я был облачён в доспех и форму телохранителей, ничем не отличался от остальных. Сейчас я не царь, я боец. Но такой боец, который не должен вступать в бой. Да мы все не должны были сражаться всерьёз. Задача стояла только не дать забрать тело моего убитого двойника.

Наш отряд располагался в подготовленной засаде примерно посерёдке того пути, что должен был пройти обряженный в монаха двойник. Здесь вокруг было топко и лишь узкий проход. Такие вот островки попадались довольно часто, и опытные телохранители должны были проверять все кусты, но… Благодаря болотистой местности, получилось организовать засаду противнику, а нам устроить засаду на засаду. Потому и людей рядом не было. И как мы друг друга с поляками не вычислили? Хотя ляхи располагались в трёх верстах от нашего места.

Люди… я не просчитал этот момент. Не предусмотрел, что найдутся те, кто прибудет сюда, дабы лично узреть, как государь исполняет епитимью. У нас были готовы твое агентов, которые якобы видели покушение, и что это были поляки. А тут… А что, если они под пули и сабли полезут? Вновь кровь и очередные грехи брать на себя?

Мы выскочили на дорогу, когда бой уже заканчивался. Пять охранников моего двойника защищали тело Остапа, сражённого пулей. Было видно, что оставшиеся русские воины ранены, в большинстве огнестрельным оружием, но они стояли и своим существованием мешали забрать труп того, кого считали императором. Другие бойцы сгрудились кучкой над телом Остапки, так они в безнадёжном деле закрывали собой охраняемый объект. Славные воины… жаль…

— А-а-а-а, — закричали с опушки леса, по левой от меня стороны на дорогу устремились люди.

Мои подданные, мой народ, они вооружились палками и бежали навстречу своей смерти. Хотелось прокричать: «Стойте, не надо! Меня и так совесть грызёт!» Но я, прикусив губу до крови, молчал. Негоже рядовому воину кричать не по Уставу.

Нас заметили. Но мужиков, которые бежали к полякам, враг заметил раньше, потому и разрядил винтовки, нашего производства, между прочим, по бегущему меня спасать народу. Благо люди бежали врассыпную, а в стане врага были хорошие стрелки, но не лучшие. Однако, несколько бегущих мужиков упали, сражённые пулями. Я это заметил, когда пустил коня галопом.

Только что поляки хотели поглумиться над оставшимся уже единственным охранником тела Остапа, считая, что им мало что угрожает, а сейчас засуетились. Одиночный выстрел из пистоля прогремел отчего-то громче, чем до того винтовочный залп. Последний охранник свалился.

И тут в дело вступила моя сотня. Револьверы с унитарным патроном — великая вещь, если таковых по два на каждого телохранителя. Получалась убойная силища. Тем более, что до того сотня Ермолая максимально, насколько позволяла местность, выстроилась в линию и с наскоку разрядила конные винтовки, также с казённым заряжанием унитарным патроном.

Поляки, было дело, попытались выстроиться для конной атаки, их стрелки судорожно перезаряжали винтовки, благо не быстрой перезарядкой нашей пулей, но… Убийцы стали убегать. Да, их всё ещё больше в четыре раза, но на нашей стороне плотность огня и уже набранная скорость. Тем временем первая линия сотни Ермолая быстро выстрелила из револьверов и, невероятно для таких скоростей, но чуть замедлилась, пропуская вперёд уже вторую линию. Выученный конь с выученным всадником способны на диковинные трюки в бою. Снова выстрелы, и отряд ляхов стал убегать.

— Дать уйти! Десяток взять в плен! — кричал Ермолай.

Не более двадцати моих телохранителей устремились в погоню, иные остановились на месте побоища. Моментально тело моего двойника было окружено грозными мужчинами, которые выполняли не совсем ту работу, которую сейчас для себя хотели. С куда большим удовольствием мои самые верные телохранители догнали бы поляков и не оставили бы им шанса на долгую и счастливую жизнь. Но долг, он такой, часто мы его не выбираем, а он нас. И тот прав, и тот сильный, кто не пренебрегает долгом.

Часть телохранителей направилась отгонять мужиков, которые также рвались посмотреть на мёртвого или раненного царя. Не может же Божий помазанник так просто погибнуть! Нет, он жив! Что же с нами сирыми будет, коли помер? Наверное, так думали люди, мужчины, простой народ, который с палками в руках бросился меня защищать или мстить за меня, презрев страх перед смертью.

— Ну же, твоё величество! — не прошептал, а, скорее, прошипел Ермолай, когда оказался внутри плотного оцепления вместе со мной. — Переодевайся да ложись! А то и увидит кто из мужичья.

Отринув все мысли, переключаясь на какое-то автоматическое существование, я скидывал с себя облачения телохранителя, а Ермолай быстро снял монашеское одеяние с двойника. Ерёме, может, и сложнее было, так как исполняющий роль императора лежал под пятью телами телохранителей, прикрывавших его. Некоторых успели ранее откинуть ляхи-разбойники. Может, телохранители, закрывающие лжеимператора, и добили Остапку, удушая собственными телами. Через пять минут я лежал на месте двойника в пропитанной кровью рясе, а покойника Остапку Ермолай обрядил в монаха.

— Царь жив! — заорал Ерёма, а оцепление чуть расступилось, показывая людям государя.

Ермолай держал меня на руках, а я делал вид раннего человека, лишь чуть шевеля рукой и головой, чтобы сомнений у людей не было, что да — император жив, вона руками дёргает.

— А Фроську так подымешь? — пошутил я, намекая на то, что в последнее время жена Ермолая Ефросинья стала просто очень большой бабой, как родила троих деток, так и раздобрела.

Я не бесчувственная скотина, которая на этом алтаре с человеческими жертвоприношениями на благо Отечества будет веселиться. Нет, шутя, как и многие другие знакомые мне люди, что из прошлой жизни, что в настоящей, я прикрывал свои слабости. Более всего мне хочется расплакаться и попросить прощения у тех, кого я подставил под заклание, у их семей. Но я не стану этого делать, я закроюсь шутками, проявлением своего всевластия или чем угодно, что покажет мою силу, но не слабость.

— Дышит! Ещё двое подранены! — закричал один из телохранителей, у которого была специализация лекаря.

— Тут ещё один стонет! — закричал другой воин.

Чуть легче, не все убиты, немного меньше греха окажется на моей чёрной душе. Или не меньше? Одни мои воины смотрят раненных соплеменников, а другие перерезают глотки всем полякам, даже тем, кто явно не может быть раненым или притворятся. Контроль.

— Гос…а…рь, — прохрипел прямо рядом с Ермолаем со мной на руках кто-то из воинов.

Я узнал его, это тот, кто раненым оставался на ногах и пытался, пусть уже и бессмысленно, защитить то, что осталось от императора. Воин же считал, что там был я.

— Волков? Ты живой? — спросил Ермолай, вглядываясь в чуть шевелящегося бойца. — Рустам, тут ещё один раненный, этому окажи раньше других помощь!

Зачем всё это нужно? Для упрочнения власти, для большей сговорчивости Сигизмунда, для вычищения крамолы из России, чтобы, случить что со мной взаправду, не началась Смута с ещё большими последствиями, так как и оружие создали более убойное. Нужно…

А ещё сейчас люди видят чуть ли не моё воскрешение, а Ермолай уже призывает их нести благую весть, что царь выжил. Значит этого царя Бог хранит, он природный, он правильный, ему нужно подчиниться и принять все законы, которые он примет, так как сам Господь участвует в судьбе Димитрия Иоанновича, спасая его каждый раз, когда тати приходят убить, а следовательно, России.

Но ничего ещё не закончилось. Сейчас очень важно, чтобы сработали Захарий Ляпунов, Скопин-Шуйский, Пожарский, чтобы не поверили в мою смерть, хотя Ляпунов полностью в курсе событий, а Пожарский знает о существовании двойника. Нужно, чтобы эти люди правильно восприняли посланную мной записку. И чтобы они начали уничтожать отголоски былого, дабы продолжать строить империю будущего.

Глава 8

Глава 8

Москва

13 сентября 1618 года

Дмитрий Михайлович Пожарский находился в растерянности. В Москве начинался бунт. Насколько же расслабился и он и многие другие государевы люди, что четкого понимания о том, что делать не было. Инструкции, наряд, был, и по нему нужно объявлять военное положение в столице и это влекло много различных мероприятий, но…

Император приучил к тому, что все важные решения — это прерогатива именно его. Князь Пожарский и сам уже привык быть исполнителем воли, но отучился брать на себя серьезную ответственность. А еще он только вчера и прибыл в Москву, увидев ее волнующуюся. Тогда Пожарский не придал должного значения происходящему. Да и, как казалось еще позавчера, ничего не предвещает бунта. С чего народу гневаться и чего просить?

Газета рождала все новые и новые нарративы, что жить в Российской империи лучше, чем где бы то ни было. Приводились примеры, как плохо живут в иных странах, писалось об успехах в сельском хозяйстве и в производстве. Внешне все было красиво и кроме как гордости за свою страну, успехи не могли вызывать ничего иного. Создавалась иллюзия, что общество едино, а власть государя незыблема. Еда есть. Те, кто помнил Великий голод, ценили этот факт превыше всего. Земли в Российской империи так же много, государство ее раздает на очень льготных условиях. Так чего же не жить?

За красивым фасадом скрывались многие проблемы, которые оказались невидными, или не очевидными. Страна переживала эпоху перемен, и прав был китайский философ Конфуций, который назвал такое время сложнейшим. И пусть страна двигалась вперед, но на этом движении некоторые люди оказывались на обочине пути.

Любое решение государя влекло за собой логическое обоснование и только развитие. Дмитрий Михайлович Пожарский почти не замечал недовольства в Москве и в еще меньшей степени он не видел его в других городах. Может князь, Приказной Боярин Приказа Внутренних дел и воевода Москвы, и не хотел этого замечать, так как система управления казалась стройной, идеальной, могущей выдержать все.

Иллюзии рассыпались, как осколки от битого зеркала, как только в Москву пришли сведения, что государя убили. Как утверждали говоруны и листовки, разбросанные по всей столице, это сделали немцы. Может и поляки, но все равно не русские, не православные, так как люди истинной веры не могут покушаться на жизнь единственного православного царя. Грузинских правителей в этом отношении вообще никто не воспринимал, как стоящих внимания.

И вот, к вечеру двенадцатого сентября от Рождества Христова, народ начал волноваться.

— Царя, надежу нашего убили! — кричали по всем закоулкам столицы.

— То немцы и погубили, — находились те москвичи, или гости города, которые сразу же нашли виновных.

А утром следующего дня начались погромы. Православные собирались ватагами и шли бить немцев, которых в Москве было немало. К полудню толпа москвичей уже нацелилась на штурм Немецкой слободы и только инициатива некоторых военных командиров позволила если не вразумить толпу, то заставить их задуматься о возможных потерях. Все-таки у ряда командиров, которые были на побывке в городе имелось оружие. Часть Преображенских стражников-гвардейцев, оказавшихся в столице, встали между изготовившимися защищаться немцами и толпой, готовой лить кровь.

К вечеру газета разразилась статьей, в которой Козьма Минин взывал к тишине. Там писалось, что нужно разобраться, не происки ли это врагов, что распускают слухи о смерти царя. В этот раз не помогло. После Минин, по старинке, вышел к народу на Лобное место. Может и зря он это сделал…

— Боярин, до тебя Алябьев, — прервал размышления князя Пожарского его слуга.

— Зови! — потребовал Дмитрий Михайлович.

Пожарский, столичный воевода, понимал, что он уже упустил время, как и ситуацию в целом. И теперь думал, как же можно реабилитироваться. Если императора все-таки убили, и те люди сплошь и рядом кричащие по Москве о смерти Димитрия Иоанновича, правы и государя более нет на этом свете, то… Есть же наследник Иван Дмитриевич, есть Ксения Борисовна и нужно их защитить. Где семья императора? В Троице-Сергеевой лавре молится? Вроде бы. Но дорога туда, как сообщали Пожарскому, перекрыта ажно артиллерией и стрелками. Точно, в лавре находится семья. Но кто давал приказ на перекрытие дороги?

— Почему семью государя отправили в лавру? Я туда направил по воле государя цельный полк внутренней стражи еще месяц назад? Там же и так более ста стрелков… Рейтарский полк… Пушки? Кто отдал приказ перекрыть дороги? А в Москве в это время нет верных войск, как так произошло? — с каждым словом Пожарский говорил все более громко, а после резко замолчал и прошептал. — Император жив! Это…

Князь увидел стоящего у дверей Алябьева, личного помощника Головного воеводы Скопина-Шуйского. Пожарский замолчал, а его сердце забилось чуть быстрее. Именно сейчас многое выяснится. Если армия так же бунтует, или Скопин-Шуйский стал заговорщиком, то и ему, Пожарскому, не найдется, чем противостоять бунту. Слишком сильна стала армия, чтобы питать иллюзии пойти против ее мнения.

— Ну же, Андрей Семенович, с чем пожаловал? — почти что прорычал Пожарский, обращаясь к Алябьеву.

«Скажет, что против царя и его наследника, заколю, изрублю. Пусть проиграю, но никто не скажет, что князь Пожарский струсил», — решил для себя Пожарский.

Пауза затягивалась, а князь все более себя накручивал, поглаживал эфес сабли, но пока не обнажал клинок.

Алябьев молчал, у него были четкие инструкции от командира. Необходимо узнать, какую роль во всех событиях играет Пожарский. У Михаила Васильевича Скопина-Шуйского складывалось впечатление, что без столичного воеводы такие бунты не могут возникнуть. Для всех казалось незыблемым: московская стража столь сильна, что подавит любое инакомыслие; москвичи любят государя, и нет серьезных причин для бунта; Пожарский в городе всесильный и может многое сделать.

Странным же было то, что в Москве не оказалось войск, а внутренняя стража частью предала и бывшие стрельцы сейчас вливаются в банды мародеров. А еще кто-то отдал приказ некоторым полкам, что базировались у Москвы и они просто ушли, скорее всего к Троице-Сергеевой лавре. Но Скопин таких приказов не отдавал. Теоретически это мог сделать Пожарский, высвобождая столицу от лояльных государю сил.

И не верил Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, что государь умер. О том говорила и записка, которая попала в его руки. Мол, не верь тому, что могут говорить в трактирах.

Между тем, продолжалось психологическое противостояние между Алябьевым и Пожарским. Было важно, кто заговорит первым, ну и что именно скажет, потому как именно изначальные слова сразу покажут отношение к бунту.

— Молчать станем? Время терять? — нашел, что сказать Пожарский.

Сказанное было провокацией, так как слова можно расценить двояко. Князь и сам желал спровоцировать Алябьева и, может быть сыграть даже на том, если помощник Скопина-Шуйского окажется заговорщиком.

— А и то верно, приказной боярин, чего же ты время теряешь? Головной воевода послал меня прознать отчего же ты не действуешь, — не остался в долгу Алябьев.

— Говори, пес, за кого ты! — не выдержал игры князь Пожарский и все-таки обнажил клинок.

— Ты приказной боярин, да и князь с рюриковой кровью, но псом назвать меня может токмо государь, — вызверился Алябьев и так же извлек из ножен свою шпагу, которую в последнее время предпочитал сабле.

— Ты не ответил, Алябьев, — напомнил Пожарский, давя в себе удивление.

Вот так сразу? Бывший дьяк, всего-то выборный дворянин, пусть после государь и пожаловал в потомственные, и он обнажает против природного князя саблю? Как бы Дмитрий Михайлович Пожарский не был верен царю, не поддерживал все его начинания, но местничество было в его крови.

— Прости, князь, но время нынче такое, — Алябьев пошел на попятную и вложил саблю обратно в ножны, а сам поклонился.

— Будет тебе. Сказывай уже, что приказал Скопин-Шуйский. И хватит проверять меня. Я был и всегда буду за императора. Коли Головной воевода Михаил Васильевич иное умыслил, то врагами мы с ним будем, — сказал Пожарский.

— Вот… — Андрей Семенович Алябьев протянул бумагу.

Пожарский читал и смурнел. Нет, Скопин оказался верным присяге, а на еще большее ухудшение настроения Дмитрия Михайловича повлияло то, что князь начинал себя поедать поедом.

Михаил Васильевич Скопин-Шуйский писал, что он действует строго по тому тайному предписанию, которое оставлял государь на крайний случай. Головной воевода выражал непонимание того, почему Пожарский бездействует и не объявил о чрезвычайном состоянии, не вводит военное положение в Москве. Вход в столицу войск может еще больше внести смуту в головы людей, так как уже находятся те, кто кричит, что армия бунтует. И только выступление единым фронтом позволит встретить императора в несгоревшей или разграбленной Москве, а в приведенной к порядку столице. Ну а войска должны входить по плану и слажено, четко зная, куда идти. Так что, как на войне: нужна разведка, перегруппировка сил, сконцентрированный удар. Но что уже предлагал сделать Скопин-Шуйский и о чем он писал — послать конницу и взять под охрану все государственные учреждения, главное, школы и лекарни.

Через полчаса Пожарский уже читал старые наставления от государя, составленные вот на такие случаи. Дмитрий Михайлович, как только император уехал, перестал посещать свое рабочее место. Мало того, он отправился в Калугу, оттуда во Владимир. Пожарский решил, что настало время проверить свои поместья, которые некогда ему даровал император.

Именно поэтому, когда прибыл Прокопий Ляпунов, должный на словах объяснить роль и задачу, поставленную императором Пожарскому, князя просто не нашли. Впрочем, достаточно было руководствоваться наставлением, написанным почти десять лет назад. А там четко написано:

— Ввести военное положение, взять под охрану все государевы строения и школы…

Прочитав наставление, Пожарский вновь взял бумагу, которую ему давал Алябьев и еще раз зачитал часть из письма от государя Скопину-Шуйскому:

— В смерти мои не верить, будь случится бунт искать сих людей… Окромя того, следить, кто еще с ними и кто кричит в народе. Всех выявлять и после тихо, в их домах, хватать.

Далее прилагался список тех, кто участвует в заговоре. На первом месте был Михаил Борисович Шеин, там же и боярин Грамотин.

— Вот ты мне скажи, Алябьев, почему нельзя было взять всех разом и не доводить до всего этого? — спрашивал Пожарский, но его собеседник не отвечал на такие провокационные вопросы.

А князь искал виноватого, того, на кого можно было бы спихнуть, что случился такой вот апломб и государева бумага просто не дошла до столичного воеводы. Ведь подобное письмо должно было быть и у Пожарского.

А теперь… Все сложно. Отследить заговорщиков оказывалось почти невозможным, уже слишком массовым казался бунт. Много москвичей вышло на улицы, каждый по своей причине: кто спасать царя, кто охранять наследника, были те, кто решил спалить какую мануфактуру, которая забирает всех клиентов и не дает возможности работать ремесленникам; были и те, кто не нашел себя в новой системе отношений, или кто затаил давнюю обиду, потому решил подпалить соседский дом.

И в это время стрельцы…

— Второй и третий стрелецкие приказы взбунтовались, а так же есть оружные люди в Москве, кои люто дерутся и уже льют кровь. Кто это, не понять, но говорят, что среди них ляхи, — докладывали Пожарскому его подчиненные через два часа после разговора с Алябьевым.

Князь начал действовать, собирать верные присяге отряды. Поздно. Многие почувствовали безнаказанность и преступили все линии, после которых можно было бы спокойно вернуться в свой дом, или в расположение полка.

— Чего стрельцам-то хочется? — спрашивал уставшим голосом Пожарский.

*…………..*…………..*

(Интерлюдия)

Никифор Жданович оставил службу. Он дослужился до подполковника и уже мог получать под свое командование целый стрелецкий полк, но не срослось. Стрелецкие полки стали расформировывать. В первый раз пройдя переобучение на новый лад, Никифор решил уйти со службы, тем более, что император оставил содержание всем отставным командирам. Подполковнику в год причиталось пятьдесят рублей. Это немало, по крайней мере, для прокорма вполне достаточно.

Но что это за стрелец, если он живет только казенным довольствием? У каждого уважаемого служивого был приработок. У Никифора была своя мастерская по пошиву одежды для купцов средней руки, или успешных ремесленников. Уйдя со службы, Никифор выстроил мануфактуру и стал производить ткань, в основном из шерсти, но бывало, когда шерсть запаздывала и не хватало сырья, тогда в ход шел и лен.

В делах помог пасынок… Нет, все же не так, — сын жены Никифора, Марьяны Савишны, Матвей Авсеевич. Матвей получил уже титул барона, которые стали не так давно раздаваться императором за особый вклад в развитие Российской империи. Матвей Авсеевич, несмотря на свой все еще не зрелый возраст, стал одним из первых мануфактурщиков и занимался ранее обувью и другими изделиями из кожи.

Нынче же Матвей имеет много разных производств и не только производит обувь, одежду, ремни и много чего, молодой предприниматель смог обогатится на строительстве русского флота, быстро освоив производство канатов и парусины. Мало того, так Матвей Авсеевич смог заполучить разрешение на разработку двух железоделательных жил на Урале. Он нанял нужных людей из Европы и вложил все свои средства в это начинание. Теперь, Матвей с ухмылкой смотрит на тех людей, которые ранее считали его сумасшедшим, что отдает все свои средства, да еще и взаймы берет, чтобы начать дело, в котором ничего не понимал.

Так что Никифору Ждановичу, оказавшемуся после женитьбы на Марьяне, в семье русского крупного промышленника, а еще получившему дворянство за весомый вклад в развитие Российской империи, переживать было нечего. И никакие реформы для него, кроме блага, не несли.

Никифора устраивало все, но он видел, как многие из его сослуживцев не могли похвастаться такими же, или схожими успехами. Рядовые стрельцы, если не пошли на регулярную службу в полки нового строя, оказывались за чертой бедности. С каждым годом содержание стрельцов уменьшалось, их вынуждали пристраиваться к реалиями, но у части бывших элитных русских воинов, просто не получалось освоится.

Потому нынче можно увидеть человека, одетого в затертый стрелецкий кафтан, который подрабатывает грузчиком на рынке, или же работающим младшим рабочим человеком на московских мануфактурах. И вот такие люди жили прошлым, идеализировали его, частью оставались способны сражаться за то, былое.

Вот они и пришли к своему бывшему командиру. Но вот зачем? поговорить с подполковником, да вспомнить былое? Нет, они пришли спалить мануфактуры и так, чтобы наверняка сгорели те макины, что заменяют православных людей на производстве и вынуждают людей чуть ли не голодать. И не сделано это, не горят еще фабрики, потому что к людям вышел уважаемый Никифор, который лично немало кому из бывших стрельцов помог.

На самом деле, в России мог голодать только тот, кто лениться хоть что-то делать. Государство всем желающим предоставляло много вариантов построить свою жизнь. Первое — это отправится в Сибирь. Сложно было найти даже десять тысяч человек в год, чтобы направить людей осваивать огромнейшие просторы за Уральскими горами. Потому для всех переселенцев были большие льготы в последующем. И семья того, кто отправляется в Сибирь, получала немало денег или плату товарами.

Второе, когда каждый мог взять на льготных условиях до ста десятин земли на территории бывшего Дикого поля, или в ста верстах от русла Волги, как и других рек. Бери землю, год не плати никаких налогов, даже базовым инвентарем государство снабжает. Но… Не по чину стрельцу в крестьяне идти, на пахоту. Так же размышляли и разоряющиеся ремесленники. Они и вовсе мало чего понимали в сельском хозяйстве, тем более, что в этой сфере все становится сложнее и уже используется четырехполье.

И вот эти люди пришли к текстильной фабрике барона Матвея Авсеевича Московского. Такую фамилию даровал государь Матвею, когда наделял его титулом барона.

— Пошто люди пожаловали? Да гляжу, что с пищалей старинных пыль сдули. Али погубить меня решили? — Никифор посмотрел на одного из двух сотен мужиков. — Ты, Млад, ты был десятником. Я бился рядом с тобой под Киевом. Славно бились, не отступили. И нынче ты содержание имеешь в десять рублев. Чего же не доволен? Отчего за оружие взялся?Мало денег? Обратись к обществу ветеранов, там помогут.

— Уйди, Никифор Жданович, Христом Богом молю! Я проливал кровь за Отечество, а оно мной подтерлось, — голос, как и руки Млада дрожали.

Именно Млад, как только присоединился к бунтовщикам, быстро стал негласным лидером этого отряда неудачников, которые решили вместо того, чтобы работать, сразиться за свое будущее. А почему и нет, коли царя убили ляхи? Теперича можно все вернуть в зад, а для того, нужно спалить ненавистные макины, что людей ремесленных заменяют. Ну и деньги. Им уже заплатили за то, что они сделают. Хорошо заплатили, по десять рублей каждому.

— Ты, Млад, Бога вспомнил? Идя на грех не поминай Создателя! — прокричал Никифор.

— Старцы сказывают, что в Кремле, за стенами, не патриархи, да отцы святые сидят, а учат там детей Лукавого, кабы учинить обиды всем мирам весям. И в церквах нынче, опосля всех изменений, учат Лукавому молиться. Нет веры правильнее, чем вера дедов наших, не измененная, — сказал какой-то человек в монашеской рясе, который вышел вперед толпы.

Пока лжемонах говорил, стояла тишина. Пришедшие жечь фабрику люди с вниманием слушали старика, похоже, что веря в его расказни. А вот Никифор, стаявший на пути людей, вставших на разбойничью дорожку, просто пребывал в шоке. Такой глупости он еще не слышал. Но более всего удивляло, что этим глупостям верят люди.

Дело в том, что Никифор считался по нынешним меркам довольно образованным человеком, он не только умел читать-писать-считать, он умел анализировать ситуацию и думать не местечковыми категориями, а сильно большими. Для бывшего стрельца было понятно, что реформа в православии направлена на то, чтобы привести все службы в порядок, упразднить разное понимание одних и тех же моментов в христианстве. Ну и очень важно было, чтобы Православие стало единым для всех православных, чтобы в Александрии и Иерусалиме молились так, как в Москве, в Третьем Риме, главном христианском городе для всех православных. Подобным гордиться нужно, а тут обвинения. Да в чем? В том, что в Кремле Лукавому поклоняются?

— Я не оставлю хулу на церковь нашу православную, признанную всем миром христианским. Ты не меня обидел, старец, ты веру в Господа Бога презрел! — сказал Никифор и выступил вперед, перехватив пистоль в правую руку.

— Хех, — Млад, используя то, что Никифор отвлёкся на старца, всадил нож в живот своему бывшему командиру. — Хех! Хех! А-а-а!

Вновь и вновь Млад протыкал человеческую плоть своим ножом. Он впал в безумство, не мог остановится. И не было никого, кто бы остановил его.

— Да простятся прегрешения наши, ибо за веру стоим! — иступлено кричал старец, так же впадая в безумство.

Отец Иоанн был настоятелем храма под Серпуховым. Все было хорошо, даже лучше не придумать. Дом — полная чаша, уважение со стороны прихожан, матушка-жена, которую любил священник, все было. Правда Бог все не давал много деток, почти все умирали. Потому единственный сын, выросший здоровым и сильным был любимым без меры.

Сын священника пошел не по стопам отца, не принял сан, несмотря на то, что Иоанн нанимал для наследника учителя, ибо сам священник не умел читать или писать. И вот умница сын погибает в какой-то бессмысленной, по мнению отца Иоанна, схватке с горцами далеко от дома. Это был первый удар по мужчине, ставшего как-то иначе смотреть на веру в Бога.

А потом церковная реформа докатилась и до прихода отца Иоанна. Прибывшие священники из Академии проверили, как Иоанн проводит службы и признали, что это никуда не годится. Ладно все молитвы заучены наизусть, так многие неправильно, даже с добавлениями самого Иоанна. Более того, учет в приходе не ведется никакой, не понять вообще сколько тут проживает людей, потому что даже записей о крещении нет. Обнаружен и еще ряд нарушений. Это был второй удар по мужчине.

Но решение было — учеба. Таких, как Иоанн насчитывалось по Руси немало и постепенно, но их учили на специальных курсах. Учили и слову Божиему и тому, как вести учет населения и куда подавать данные по численности людей. А, чтобы православные не оставались без пастыря, выпускники Академии временно замещали в приходах таких священников. Вот и отец Иоанн отправился учиться. Два года он провел в Академии замест одного лета. Ну не давались ему науки, а заучивать молитвы сызнова сложно.

Вернулся домой… Очередной удар — жена преставилась.

Вот и пошел старец Иан, так он себя стал называть, по Руси, да не переставал сеять смуту. Старец и сам верил в то, что это его Господь покарал за то, что он пристрастился к бесовской вере, которая нынче в Московском Патриархате.

— Ждете чего? Лишь в огне избавление изыщите. Жгите бесовские макины, что людей губят. Они от Лукавого, да не будет его имя упомянуто, — продолжал кричать старец Иан.

В это время вновь ставшая вдовой, Марьяна рыдала и впадала в истерику. Ее сын, Матвей Авсеевич, тот самый барон, а так же невестка, дочь дворянина Ипатия Старосельского, отъезжали все дальше от фабрики. Невестка, Настасья была на сносях и того и гляди прямо здесь родит.

Еще недавно Матвей Авсеевич хотел биться за свое имущество. Тут было три фабрики, тут же лучшие макины, да и трудилось более ста человек, которые получали немалые, даже по меркам Москвы, деньги за свой труд. Охрана у фабрик была и даже оставался шанс на то, что получилось бы отбиться, тем более, что к фабрикам, как только узнали люди, что их предприятия собираются жечь, начинал стекаться народ. Людей, готовых стать грудью за то, что давало им достойную жизнь становилось сперва все больше и концентрировались они на окраине, вне поля зрения поджигателей.

Но… Матвей Авсеевич был слишком далек от военной стези, но, как истовый православный, он не мог допустить греха и кровопролития. Потому охранникам было дано распоряжение отправлять всех людей по домам, а так же быстро грузить часть имущества на все повозки, что только можно сейчас же нагружать. Нет, не ткани, или даже готовую продукцию спасал Матвей.

Фабрикант размышлял как: стены поставить недолга, сырье так же доставят, чай бунтовщики не пойдут по деревням, чтобы палить всю скотину. Но есть два обстоятельства, которые сложно будет восполнить: это умелые работники, которые у Матвея уже были, а так же макины, сделать которые было нелегко и нужно обождать большую очередь, чтобы оформить заказ на Императорской Каширской машиностроительной мануфактуре.

Матвей Авсеевич не хотел отпускать мужа своей матери Никифора Ждановича встречать бунтовщиков. Но партнер и просто уже близкий человек, в чем-то даже заменивший отца, настаивал на этом. Никифор убеждал, что знаком со многими из бунтовщиков, что это просто люди, которых можно купить, убедить, напугать. Матвей помнил, как еще во время становления царствования Димитрия Иоанновича, Никифор мог одним своим появлением решить многие проблемы и разогнать агрессивно настроенных людей. Вот и поверил, что отставному подполковнику-стрельцу удастся не допустить греха, кровопролития, и только на третьем месте Матвей ставил материальный ущерб.

Мать рыдала, Настасья, стараясь успокоить свекровь, вдруг стала тяжело дышать и не сразу обнаружила, что подол сарафана весь мокрый от отошедших околоплодных вод. Чуть позже схватки заставили женщину закричать.

— Один человек ушел из жизни, — сказал Матвей Авсеевич, наблюдая удаляющейся пожар на фабриках. — Иной приходит в этот мир. Никифором назову, коли сын родится.

Еще час назад, пока Матвей не увидел через зрительную трубу, как умирает Никифор, фабрикант хотел назвать своего первенца именем отца, Авсея, погибшего во время попытки государственного переворота, устроенного Василием Шуйским. А сейчас, кроме как дать сыну имя Никифор, не было вариантов. То, что родится дочь, Матвей не думал.

— Правь в лекарню в Новодевичьем монастыре. И быстрее! Поспеешь до рождения сына, сто рублев дам, — сказал Матвей, обращаясь к вознице.

*…………..*…………..*

Козьма Минич Минин был не жив ни мертв. Он и так в последнее время был болезненным и мало передвигался самостоятельно. Однако, после начала бурления в Москве, стал проявлять активность, как мог это делать раньше, но не сейчас.

Он говорил с людьми, выезжал в районы Москвы, от куда приходили сведения о волнениях и увещевал людей. Лишь только туда, где уже бушевали уличные бои, или пожары, он не ездил. И всех приглашал на разговор на Лобное место, чтобы решить все проблемы.

И его слушали.

— Где тело государя нашего? Ранее не бывало ли, что император отбывал на моления? И сейчас он отправился со старцами святыми монастырь закладывать. Так что же мы, дети его, нашего государя-императора, как неразумные чада… — кричал Минин с Лобного места.

Козьма уже видел, как к нему прислушиваются, что многие мужики, еще десять минут назад бывшие грозными и настроенными лить кровь, начинали понимать, что совершают ошибку.

— Государыня наша, с царевичем Иваном, такоже отбыла на моление. И будь с государем что случилось, а я в сие не верую, то есть наследник — Иоанн Димитриевич. Люди, вы Смуты захотели? Сытая жизнь уже не по нраву? Помните ли о Великом голоде, али старики рассказывали вам? С с той лютой годины не много время прошло, но уже сытно живем и детей не хороним, умершим от голода. Так не разрушайте построенного! — продолжал увещевать Минин и его слушали. — Разойдитесь по домам и ждите! Еще Патриарх свое слово не сказал, еще Боярская Дума не…

В груди Минина стало жарко. Он не принял лекарство, которое было прописано приставленным к нему лекарем, убежал на Лобное место Козьма, не задумываясь о своем здоровье.

— Мира… люди… — сказал величайший редактор и издатель Руси, а после упал.

Толпа безмолвствовала. Если не все, то многие любили Минина. Этого нескладного человека без руки, храмоватого, могущего говорить так, что каждое слово попадало в сердце и душу. Все знали, что Козьма показательно не выпячивал свои богатства. Казалось, что он был бессребреником. Это было не так, и Минин любил жить в роскоши, но никогда не показывал себя снобом, а на людях был скромен.

Великий человек умирал, а его личный медик, понимая, что Козьму еще можно спасти, что можно сделать ему непрямой массаж сердца, реанимировать Минина, а после лечить, Васильцов Никита сын Матвея, рвался через толпу к своему главному пациенту. Физически плохо развитый, лекарь Васильцов, в чем-то был похож на того человека, которого уже как пять лет опекает. Никита пытался протиснуться через людей, стоявших в безмолвии, он кричал, ругался, но толпа не расступалась. Ранее Минин ушел, не поставив лекаря в известность и теперь Васильцову только и оставалось, как щемиться между людьми.

Козьма Минич Минин приказал, чтобы Никиту придержали и не пускали к нему. Лекарь встал бы грудью, но остановил бы выход Минина к людям. На том у лекаря есть право, дарованное государем, но Минин повел себя в этот раз своевольно.

Сердце Козьмы уже давно было болезненным, оно могло не выдержать. Когда Никиту держал дюжий телохранитель Минина, чтобы лекарь не мешал делать задуманное Приказному Боярину, Васильцов кричал в след, чтобы Козьма Минин хотя бы выпил настойки для сердца. Тщетно.

— Убили! — в почти полной тишине прокричал кто-то из толпы. — Немцы и убили батюшку Козьму Минича.

Секунда, вторая…

— А и то дело, православные! Убили доброго человека. Православные, бей иноверцев! — еще один голос выкрикнул, после еще две глотки начали орать о подобном же.

Народ недоумевал, что происходит и принял бы любое объяснение случившемуся. А такое объяснение, что немцы загубили уважаемого человека очень даже ложилось в лишенные рассудка головы.

Уже назревало недовольство, которое часто связывали с пришлыми, более всего с немцами. Дело в том, что немалая часть Москвичей оказывалась лишенной возможности самореализовываться, в том понимании «доброй старины», которое было у народа и которое никак не получалось полностью выбить. И такие процессы все более углублялись. Появлялись те, кто выступал за все, как было «по старинке, как деды наши заведовали». А немцы — это те, кто привносит новое, значит… бей их!

Изменения, в которых обвиняли немцев, да и всех иностранцев, которых называли «палестинами», «греками» касались всего: прежде всего веры, после производственных процессов, создание регулярной армии и отказ от стрельцов, как от войска.

Как бы странно не звучало, то и некоторые крестьяне были недовольны своей участью. Немало было тех, кому вольготно жилось в крепости, а рыночные отношения, договоренности с помещиками — это пугало, или даже заставляло работать. Именно так, те ленивые, или неспособные к продуктивному труду крестьяне, пусть таких и было не много, но они стали теми, кто оказался недовольным реформами. А немало сельских жителей все еще не воспринимали новшества, внедряемые в последние десять лет. И это несмотря на то, что новое — это продуктивное.

— Что же вы православные творите! Не ведаете, как поступить, идите к патриарху, пусть укажет путь! — попытался увещевать народ заместитель Козьмы Минина Спиридон Миронович Соболь, решивший выйти к народу вместе со своим начальником.

Соболь был внешне полным антиподом Минина. Парень, а уже и мужчина, вымахал более многих даже императорских телохранителей, выглядел грозным воином, хотя был отличным печатником и редактором, даже литератором, так как сочинял стихи и писал книги. И вот такой образованный и творческий человек прошел обучение в Государевой школе телохранителей и после нее не переставал тренироваться.

Поэтому, когда на помост попытался взобраться один особо буйный мужик из толпы, Спиридон Соболь так ударил бунтовщика, что тот, пролетев шагов пять, упал в толпу. Было понятно, чего хотел сошедший с ума мужик, когда выскочил на помост — он стремился забрать тело Минина.

Среди людей, что располагались ближе к помосту на Лобном месте началось шевеление. Словно шакалы, они почуяли кровь. Акт насилия свершился. Народ, скорее волна из людей, ринулся к помосту, устраивая давку на Лобном месте. Хилых и немногочисленных женщин сразу же начали щемить и многие упали на мостовую, а люди, не взирая уже ни на что, часто просто вообще не соображая, что они делают, и что происходит, двигались вперед.

Никто не слушал сперва мольбы о помощи от упавшего на булыжную мостовую лекаря Васильцова, а после его хрипы. Люди шли вперед, толпа стала единым безумным организмом, где даже образованный человек становится бараном, где только животные инстинкты правят балом. Никита Васильцов, со сломленной грудной клеткой, так спешивший реанимировать Минина, умирал, растоптанный толпой.

— Дозволь, Спиридон Миронович, нынче мы отработаем, — сказал подоспевший к Лобному месту начальник службы кремлевских телохранителей, которые должны были обеспечивать безопасность всем священнослужителям из Вселенского Всеправославного Собора, ну из Академии так же.

Не стали они отсиживаться за стенами Кремля и вышли поддержать Минина, который, между прочим, считался старшим наставником в Академии и формально, но кремлевские телохранители должны и ему обеспечивать безопасность.

Пять десятков мужчин вклинились в толпу и начали… И не было понятно, что именно они делали. Там боец одному ретивому обывателю ударит в печень, тут руку подломит, или откинет в сторону смутьяна. Уже быстро телохранители стали отсекать группы людей, а другие растаскивали обезумевших. В этот момент, когда человека вытаскивали из толпы, рвалась невидимая цепь, которая сковывала людей, создавая из вполне разумных горожан стадо, толпу. Оставшись вне давки, обыватели быстро приходили в себя и чаще разбегались.

Спиридон Миронович Соболь с Мининым на руках, уже приближался к Спасским воротам в Кремль, чтобы укрыться в Академии, у святых отцов, как зазвучали колокола. Из ворот русской крепости, а нынче Академии — Главной семинарии всего православного мира, стали выходить священники. Четыре Крестных хода устремились в город, сразу же собирая в свои ряды рьяно крестящихся москвичей.

Представители Русской Православной Церкви не остались в стороне от творящегося и решили, что обязаны исполнить свой пастырский долг. Потому были организованы Крестные ходы, намечены маршруты и вот служители Церкви пошли по улицам, увещевать людей.

*…………*………..*

(Интерлюдия)

— Что получилось узнать? — спрашивал князь Пожарский, пришедший полностью в себя и ставший во главе оперативного штаба.

Пожарскому получилось покинуть Москву и прибыть в Преображенское. Сделал он это уже ночью и в преддверье скорого рассвета нужно было принимать решения. Сейчас в штабе были трое: Пожарский, Скопин-Шуйский и Прокопий Ляпунов, первоначально бывший в Преображенском.

Одновременно, с риском для жизни, начали работать службы, служивые собирали информацию с улиц. Стало известно, что центром, где собрались главные бунтовщики, ведомые Шеином, стала библиотека и музей. Не понятно, подвергаются ли они ограблению, но бунтовщики выбрали себе одни из самых красивых зданий столицы. Получены сведения и о том, что был штурм дворца императора, которым командовал сам Шеин. Кроме самого смоленского воеводы, приступ осуществляли неизвестные, скорее всего даже не москвичи, а пришедшие к Шеину отряды. Теперь эти организованные банды оттянулись чуть в сторону от Воробьевых гор и, видимо, готовятся повторить приступ. Там шесть сотен сабель и две пушки, захваченные уже в Москве. Именно по этим силам должен быть осуществлен главный удар.

— Вчера в Москву прибыли люди, которые стали распространять слухи о смерти государя. Их сперва мало кто слушал, но тут по всему стольному граду стали раскидывать вот это, — служащий Приказа Внутренних Дел показал листовку. — Такие подметные листы забрасывались на все подворья, или просто раскидывались на мостовых. Там написано про то, что Боярская Дума извела царя, и только верный присяге Михаил Борисович Шеин идет в город, чтобы либо умереть за верность государю, либо извести всех заговорщиков.

— Как можно за верность почившему императору биться, при этом ни слова ни сказать о наследнике? — спросил Пожарский.

— Меня иное волнует… — сказал Михаил Васильевич Скопин-Шуйский и повернулся к князю Пожарскому. — Шеин ли главный заговорщик? Не встретимся ли мы с целым войском Сигизмунда. Не проспали ли его?

— Выходит, что он. Ну и какой отряд, чтобы Сигизмунду польскому всегда можно было откреститься от подлости, — сказал задумчиво Дмитрий Михайлович Пожарский и пристально посмотрел на Прокопия Ляпунова. — Ты что знаешь? Говори уже! Мыслю я, что государь жив, но не доверят нам.

— К тебе, приказной боярин неверия нет, — после паузы начал говорить брат главы Тайного Приказа Захария Ляпунова. — На словах должно было многое рассказать. Я искал тебя, но где ты был до вчера?

— Не тебе с меня спрашивать! — вызверился Пожарский.

— Не мне, это да, — ответил Ляпунов.

— Ты меня в измене подозревал? — Скопин-Шуйский понял, на что намекает Прокопий и схватился за саблю.

— Не серчай, Головной воевода. Государь говорил, что ты верный присяге, но… Не натвори дел с горяча, князь Михаил Васильевич, а выслушай, — сказал Ляпунов и начал рубить правду-матку.

Скопин-Шуйский, бывший уязвленный до глубины души, что ему государь не доверял, с каждым словом Ляпунова багровел от ярости. Сперва он не верил, а после, когда стал сопоставлять факты, вспоминать разговоры жены, или же брата своей супруги, некоторых других людей, понял, что его хотели втянуть в заговор.

— Государь так сказал: «Коли лишь жена друга моего Головного воеводы Скопина-Шуйского в заговоре том, то слова не скажу, помилую, а за верность воеводу и пожалую. Пусчай в семье своей решат, как быть далее!» — Ляпунов процитировал по памяти слова императора.

— Убью змею! Нет, в монастырь Сузальский зашлю, кабы из горницы не выходила, — прошипел Скопин-Шуйский.

Остальные оставили без внимания слова Головного воеводы. Но все поняли мотивы императора, почему он не говорил ничего главному военному империи. Ну не может жена что-то делать, если муж ей на то дозволения не даст. Не по наряду сие. Ну а тот муж недостойный, у кого жена подобное позволяет. Так что император проявлял даже слишком много доверия. Скопина-Шуйского можно казнить даже за то, что только его жена участвовала в заговоре.

— Не кручинься, Михаил Васильевич, — Пожарский решил поддержать Скопина. — Давай думать, что делать далее. А уже опосля упадем в ноги Димитрию Иоанновичу и покаемся. Оба мы с тобой не оправдали возложенного доверия.

На самом деле, Пожарскому так же нужно было подумать о том, как бы не попасть на кол, или быть повешенным. Мало того, что его не было на службе, потому и не получилось передать инструкции от царя, так почти половина из всей городской стражи, подчиненной Пожарскому, в итоге перешла на сторону бунтовщиков. Видя импотенцию власти, люди входили в кураж и громили фабрики, мануфактуры. А этого не должно было произойти, начни Пожарский действовать ранее. И теперь… Все сложно.

— Карту! — потребовал Пожарский, стараясь не думать о своей судьбе.

Через пару минут принесли карту Москвы, где были обозначены районы, в которые даже невозможно сейчас зайти. Были места, где держали оборону или немцы, быстро кооперирующиеся, или же те москвичи, которые стояли за власть, ну и за свое имущество. Таких, на самом деле, было абсолютное большинство, но эти люди были менее энергичные, они предпочитали, либо закрыться в своих усадьбах, домах, или же, в лучшем случае, объединиться с соседями и выстроить охрану квартала.

Через час план вхождения войск в Москву был принят. Общее командование взял на себя, не без споров, Скопин-Шуйский. Пожарский так же хотел вести гвардейцев и полк кирасиров и очищать столицу, но, если армия занимается подавлением бунта, то командовать должен Головной воевода.

Ляпунов во время спора воздержался от претензий на главенство, несмотря на то, что основу тех, кто войдет в Москву составляет стража-гвардия, подчиненная ему. Прокопий понимал, что двум воеводам нужно как-то реабилитироваться за свои ошибки, или же за измену жены. Потому нужно быстрее решать вопрос с мятежными москвичами и вести следствие.

— Где может быть Шеин? Неужто на Воробьевых горах и останется. Сбежит же, гадина, — спросил Скопин-Шуйский, когда уже все приказы были отданы и оставалось полчаса до выхода из Преображенского полков.

— А у меня больше вопросов: где Захарий и его люди из Тайного Приказа, где большинство телохранителей государя, где особый стрелецкий городовой полк, который исчез из столицы? — сыпал вопросами князь Пожарский.

Дорого обходится ему посещение имений во время отъезда государя.

— Думаю, что все в Троицкой-Сергеевой лавре и готовятся входить в Москву. Но, если мы не будем в городе раньше, то сядем на кол, как заговорщики. И, что самое страшное для меня, что я буду считать подобное справедливым, — сказал Скопин-Шуйский и направился во двор, где уже были седланные лошади.

Пора наводить порядок в столице.

*……………*………….*

А в это время государь-император, прибывший к Троице-Сергеевой лавре, где находилась его семья, получал доклады. Лицо императора серело. Не так должна была развиваться операция, не так. Переоценил свои силы, сильно многое в последнее время получалось, вот и заигрался. Сколько же спалят производств? Скольких людей придется казнить? И какой кровью он оплачивает свои перемены и наведения полного порядка в стране перед большой войной.

Но царь выжидал. Он контролировал не столько ситуацию в Москве, сколько то, что именно делают его бояре. Но, как только пришли сведения о том, что Скопин и Пожарский придумали план по наведению порядка, когда стало ясно, сто они, несмотря на то, что совершили ошибки, остались верны присяге, Димитрий Иоаннович отдал приказ так же выдвигаться и сообщить боярам, что император возвращается домой, в столицу. Ну и начать распространение сведений, что никто из императорской семьи не умер.

— Захарий, ты же знаешь, где Шеин засел? — спросил государь.

— Да, твое величество, — отвечал глава Тайного Приказа.

— Убей его в бою. Не хочу, чтобы смоляне, их военная общность, пострадала от того, что тень бывший воевода бросит на смоленских дворян. Он же, коли сбежит в Смоленск, так и сдаст город ляхам. А мы ту крепость сами достраивали, она нынче лучшая может и в мире. А вот ляхов притащи! — сказал государь.

Захарий Ляпунов, Ермолай, глава телохранителей и младший воевода Игнат поклонились и пошли выполнять волю. Сил у них более чем достаточно, чтобы разгромить и частью пленить почти что шести сотенный отряд Шеина.

Глава 9

Глава 9

Москва

14 сентября 1618 года (Интерлюдия)

Михаил Борисович Шеин пребывал в смятении. Цель не достигнута, и теперь оставалось… А что оставалось делать? Нужно убить наследника и стервь Годунову, ну, и заодно… Короче, всех убить. Но, что это даст? Теперь ему не быть народным героем, который по дуновению ветра может стать кандидатом на престол.

Именно так. Была надежда, что Скопин-Шуйский, узнав о смерти Дмитрия Ивановича всё-таки решится встать во главе всего этого хаоса, в который окунулась Москва. По замыслу Шеина, его оптимистичному плану, Скопин должен был навести порядок, и тогда смоленского воеводу должен будет определить в ближние бояре. Польско-литовская магнатерия даже не требовала, чтобы поляки пришли в столицу Российской империи и стали править бал. Только одно — убрать Димитрия.

В Польше все успехи русских связывали именно с деятельностью последнего царя. И теперь, как считала шляхта, постепенно всё вернётся в то русло, когда Речь Посполитая сможет противостоять России. Заказчики государственного переворота были неглупыми людьми и понимали, что резкий разворот русской политики в сторону поддержки Польши невозможен. Дворянство не поддержит, военные также. Да и сам Скопин-Шуйский не станет плясать под шляхетскую дуду. Но курочка по зёрнышку клюёт, и Михаил Васильевич Скопин-Шуйский не бессмертный, как и его сын.

Шеин любил Россию, он не считал себя предателем, несмотря ни на что. Но он любил другую Россию, даже не так… Он хотел вернуть Московское Великое Княжество. То государство, где есть вотчины, в которых владелец — полный хозяин, где можно иметь своих боевых холопов и захватывать земли соседей. А ещё Шеин очень бы хотел, чтобы в России был свой сейм, нет, Боярская Дума, которая не совещалась при царе, а требовала с правителя.

— Воевода, мы готовы к новому приступу царского дворца, — размышления Шеина прервал Гаврила Проня, один из ближних людей Михаила Борисовича.

Шеин умел подбирать себе людей и убеждать их в том, во что и сам свято верил. Поэтому не стоило говорить, что бывшему смоленскому воеводе служили лишь за материальные выгоды. Проня верил своему воеводе и был готов за него постоять.

— Нет там никого. Наследника Ивана Дмитриевича, как и Ксении, вовсе нет в Москве. Во дворце только воины, — сказал Шеин и улыбнулся.

Эта была улыбка человека, который понял, что его обыграли. Человека сильного, не боящегося смерти, а плюющего ей на раскалённую косу. Вдруг Михаил Борисович осознал, что попал в ловушку. Его отряд вместе с остатками банды Сержпутовского пришёл к дворцу в надежде на то, что тут находится наследник престола.

То, что Ксения уехала молиться в Троице-Сергееву лавру, а детей оставила в Москве, было доподлинно известно. И теперь тот, кто был информатором Шеина и доложил об этом самом «доподлинно», сбежал. Такие вести принёс один из телохранителей императора, которого, как считал Шеин, удалось подкупить и вообще переманить на свою сторону.

И вот они совпадения, которые говорят, что Шеин ошибся и пригрел человека из Тайного Приказа: перед началом штурма царского дворца на Воробьёвых горах Михал Коласовский, тот самый телохранитель русского царя, но поляк по этнической принадлежности, сбежал. А ещё, когда Шеин дал Коласовскому немало серебра, рассчитывая на то, что у молодого человека случится помутнение рассудка от больших денег, Михал не купил себе ничего нового. И тогда Шеина ничего не смутило.

В голове человека эпохи просто не укладывалось, что император может участвовать хоть в каких операциях. То есть царь едет специально куда-то, чтобы вывести Шеина на чистую воду? Всё это глупо, невозможно. Не может правитель так поступать, он же ЦАРЬ! Но всё говорило о том, что ловушка готовилась загодя, следовательно, император не может быть убитым, так как он знал, всё знал. Оставалась надежда лишь на то, что Захарий Ляпунов сыграл свою партию, переиграл царя, и Дмитрий всё же убит. Но надежда таяла с каждой минутой.

— Мы должны уходить, — сказал на польском языке бывший смоленский воевода. — Если поспешим, то можем иного достигнуть — отдать Смоленск Сигизмунду. Сесть в городе и готовиться к осаде.

Сержпутовский молчал. Он уже тоже понял, что кроме как ещё пролить немного москальской крови, его отряд и русские предатели ничего не добьются. А промедление смерти подобно. Бежать, но в Речь Посполитую. Никакой Смоленск Сигизмунд брать не будет. Война с Россией Польше противопоказана. В нынешних условиях может случиться так, что такой страны просто не станет. А значит, нужно в дороге убить Шеина, и дело с концом. Он, шляхтич Сержпутовский — верный польский сармат, сделал своё дело — убил царя, устроил в Москве кровавую баню.

— Уходим, — сказал Сержпутовский и стал отдавать приказы.

Через полчаса отряд вышел на Владимирскую дорогу.

*…………..*…………..*

(интерлюдия)

Егор Игнатов, уже воевода, под командованием которого находится целый корпус из стрелков, артиллерии, конницы, розмыслов численностью до тридцати тысяч воинов, сегодня играл уже забытую роль. Он командовал всего полутысячей конных. Но чего только не сделаешь, когда тебя просит сам император.

Егор был одним из тех, кого посвятили в сущность предстоящей операции. И это взбудоражило сознание мужчины. Он был готов убивать, причём делал это хладнокровно, но врагов государства. А тут воевода Игнатов участвует в таком деле, где без крови обывателей не могло обойтись и не обошлось. Он, тот, кто защищает пахаря, торговца или мануфактурщика, бездействовал, когда в Москве зарделись огни пожаров, и когда беженцы рассказывали, что в столице начались практически уличные бои. Взбунтовались стрельцы. Вот их Егор готов был убивать, они предатели и смутьяны. Но многие москвичи, словно дети, они же ввяжутся в смертельные игры и многие полягут, может, и от клинка Егора. Долг он свой выполнит, он верит императору, но казачья вольная душа требует, чтобы всё было по справедливости, чтобы смерти людей имели перед собой сохранение ещё большего количества жизней. Хотя бы такое оправдание.

— Воевода, свет! — прокричал Глеб Сватов, личный помощник, можно сказать, ученик Егора.

— Чего орёшь, оглашенный? — спросил Игнатов и, улыбаясь, потёр ухо. — Раз с дерева светом мигают, след, кто-то едет. И нам нужно остановить супостата. А что мигают-то?

Глебка стал всматриваться в даль, где на взгорке, да ещё и на дереве был наблюдательный пункт. Это чуть дальше Владимирский тракт, словно цветок, распускается множеством дорог, а нынче только прямо к засаде.

— Конные до трёх сотен, спешат, оружные, — пересказал сообщение Глебка.

— Что делать нужно? — спросил Егор своего ученика.

— Стребуем, кабы остановились, коли… — начал отвечать Глебка.

— Дурень ты! Людей положишь. Кто ещё убегать из Москвы станет конным да оружным? Вот не будет на них опознавательных знаков, так стрелять всех, оставляя десяток для разговору, — сказал Егор, подавая знак связному.

Глеб Сватов был, как сказали бы в будущем, вундеркиндом. Парень в тринадцать лет освоил программу Государевой Воинской школы, одновременно посещал уроки телохранителей и был весьма физически развитым, с немалыми предпосылками в будущем стать мастером клинка и подлого боя. К пятнадцати годам Глеб уже мог наизусть процитировать любую книгу по тактике, выигрывал в настольных играх почти что у любого соперника. Но был у парня очень важный недостаток — он терялся в стрессовых обстоятельствах. При этом Глеб ни разу не был трусом, мог и за себя постоять, да хоть в пехотной линии в первых рядах воевать. А управлять боем — нет. По распределению этот гений-теоретик попал как раз в корпус Игнатова. Выиграл в штабных настольных играх у своего главного командира, после ещё раз выиграл. Вот воевода и взял к себе в порученцы парня, чтобы тот смотрел и учился управлению войсками, как у самого Игнатова, так и у других военачальников.

Между тем, сотня воинов Игнатова, оставив коней в лесополосе, заняла позиции стрелков и изготовилась отстреливать идущих рысью оружных людей. Складки местности не давали шанса почти никакому отряду вырваться из засады. Нет, если бы тысячи две конных пытались прорваться, то, да, это у них вышло, пару сотен ушли бы, не больше. Но триста воинов? Без шансов.

Выехав на поляну, где дорога казалась ровной линией, уходящей в небо, всадник, шедший первым, остановился. Он будто почуял что-то неладное. Глебка достал было зрительную трубу, чтобы рассмотреть воинов, но получил болезненный толчок от своего главного командира.

— Блеснёшь стеклом, сам побежишь догонять ворога, — прошипел Игнатов.

— А то ворог? — спросил Глеб и осёкся, начав всматриваться своим зрением в начинающих вновь двигаться воинов.

Игнатов наставлял своего выученика примечать то, что не является очевидным, но из чего можно сделать важные выводы. Определить в приближающимся подразделении врага было возможно по целому ряду признаков. Можно начать рассуждение с того, что воины идут отрядом, именно что воинским построением. При этом в воинском русском Уставе походная колона должна состоять из трёх всадников в ряд, с обязательным авангардом и арьергардом. Расстояние в колоне относительно впередиидущих должно быть в двадцать шагов. Такие нормы вбиваются в подкорку головного мозга, и любой конный воин не может их не исполнять.

Ещё немаловажным признаком было то, что люди вооружены неуставным оружием. При этом в русских городах не разрешается передвигаться с ружьями и даже с пистолетами, следовательно, они уже злостные нарушители. А ещё упряжь коней, даже техника верховой езды у некоторых из отряда сильно разнилась с тем, как обычно в последние годы передвигается русский всадник. Всадник управляет одной рукой, горделиво подбоченившись второй верхней конечностью. Так обычно ездят поляки, реже казаки. И это были точно не казаки, у тех свои отличия.

— Неужто ты, Глебка, ляхов не рассмотрел? — сказал Егор, наблюдая за работой стрелков.

Игнатову не нужно было участвовать в командовании боем. У него немного воинов, но это были такие бойцы, каждый из которых стоит и десяти других, даже русских. Лучшие стрелки с лучшими командирами.

— Тыщь-ты-тыщь, — прозвучали выстрелы, почти сразу ещё и ещё.

Десяток стрелков из сотни использовал секретное оружие с казённым заряжанием и ударным механизмом.

Не усмотрели за Софией Браге, гениальной женщиной, которой дали в России раскрыться полностью и создать столько, что вряд ли имена рождённых в будущем Ньютона или Эйнштейна смогут звучать громче её имени. Браге создала бертолетову соль, ставшую солью Браге или просто «брагой». Весёлое «спасибо» должно прозвучать от потомков ещё и за тысячи шуток по этому поводу. Ну, а после был «изобретён» капсюль. София Браге умерла от цинги. Исследовательница скрывала болезнь, занималась химией и физикой, вкладывая в научную деятельность всю свою энергию женщины, не нашедшей себя в семейных отношениях. Муж её ушёл к русской девушке и нынче живёт и «припивает», причём не поёт, а чаще пьёт.

Меж тем, после выстрелов из пролеска выскочила конница и зажала с двух сторон остатки отряда.

— Кто главный? — кричал один из всадников, баюкавший правую руку, но не выпавший из седла. — Кто головой сей ватаги значится? Посмел кто моих людей сгубить?

— А-ну, бросай пистоли, опосля все разговоры! — прокричал в ответ ротмистр сотни кирасир.

— Ты, хлопья морда! Ты не можешь мне, Приказному Боярину… — продолжал кричать на разрыв связок Михаил Борисович Шейн.

Бывший смоленский воевода, а нынче главный смутьян, не впал в истерику. Он играл свою роль, может быть и последнюю. Шеин стремился смутить командира отряда, который разгромил его банду. И это почти что получилось, так как ротмистр Федяй Митрохин стал искать глазами Егора Игнатова, мол, пусть разбирается начальство, а то «нам свои чубы дороги».

— Ты чего, Михаил Борисович, раскричался тут? — из укрытия вышел Егор.

— О, а я знаю тебя, казачок. В чинах вырос, вижу, погоны воеводские нацепил, — Шеин говорил несколько растеряно.

Погоны, кстати, только начали поступать в войска, и планировалось, что их начнут использовать во время войны с турками, но воеводы первыми оценили новшество. Теперь знатного военачальника видно не только по дорогому обмундированию, но и по погонам.

А этого «казачка», быстро растущего в чинах, бывшего личным другом императора, если у государя вообще могут быть друзья, знали многие. Считалось, что он лучший фехтовальщик империи. По крайней мере, на турнирах, что постоянно устраивают в Москве и Черкассах, именно Егор два раза в подряд выигрывал в категории «сабля». А в прошлом году, пусть и с большим трудом, но Игнатов смог одолеть Инрике де Ласкасаса, испанца на службе русского императора, считавшегося непревзойдённым мастером шпаги.

— Не дури, Михалка, ты сыграл, но проиграл, как говорит государь, — спокойным тоном сказал Егор.

На самом деле, воевода Игнатов поступал непрофессионально. Вместо того чтобы заставить противника спешиться или, на худой конец, отдать приказ на его ликвидацию, Егор подставлялся, а ещё оскорблял бывшего смоленского воеводу, называя «Михалкой». Остатки банды Шеина были окружены, но не разоружены. Посчитай они за честь умереть, так стали бы стрелять из пистолей, которые не успели разрядить ранее. И Егор был бы главной целью.

— Шеина, с коим я разговаривал, и того ляха, что с ним по левую руку, живым брать при любых раскладах, — улыбаясь, сквозь зубы процедил воевода Игнатов.

В это самое время Егор не разрывал визуальный контакт с Шеиным, кобура была расстёгнута, а там револьвер. Потому Игнатов увидел, как здоровой рукой бывший воевода потянулся к седельной сумке. Гадать, что именно он оттуда достанет, это уже абсолютный дилетантизм, потому Игнатов выстрелил, но сделал это не в предателя, а в его коня. Жеребец вздыбился, и Шеин не удержался и выпал из седла. Ушибся, не более.

— Всем стоять! — прокричал Егор, предупреждая опрометчивые поступки других бандитов, потом, когда увидел, что остальные скидывают оружие, уже произнёс с горечью. — Такого коня пришлось загубить. Ну, не скотина же ты, Михалка Шейн?

Егор сплюнул и, действительно огорчённым, пошёл прочь.

*……………*………….*

— Хль-сь, — звонкая пощечина прилетела мне по лицу.

— Сдурела, баба? В монастырь отошлю! — взъярился я.

— Сама уйду, чтобы и свои, и твои грехи замаливать. Мне докладывали, что в Москве более трёх сотен людей загубили, пожары были. То ты всё устроил. И для чего? Что столь важное было, что нужно души православные губить? — кричала Ксения.

Всё наше сопровождение я выгнал, потребовал, чтобы никто даже не стоял под массивной дверью царской кельи в Троице-Сергеевой лавре, то есть в комнате, которую я или Ксения занимали, когда приезжали сюда на моление. Главным условием использования именно этой кельи был не комфорт или роскошь, напротив, тут всё было в высшей степени аскетично, даже стола не было с кроватью, но двери и стены были толстыми и закрывались плотно. Нечего кому-то знать, о чём молится государь.

— Уймись, Ксения! И я переживаю. Грех тот на мне будет, но я своим грехом спасаю души от грехов иных, — сказал я, и жена задумалась.

Такое заявление звучало слишком двусмысленно, и меня можно было бы даже обвинить в обуявшей разум гордыни, что Христом себя возомнил, ну, или праведником.

— Я слово давала всегда тебя слушать, я перед Богом клялась быть послушной мужу своему, посему выслушаю, — сказала мать моих детишек и оглянулась вокруг.

— Привыкла, что во дворце повсюду стулья да кресла с диванами? — усмехнулся я, но быстро сменил настроение и начал объяснять свои мотивы. — Я не хочу оставлять своему наследнику державу, в коей будет борьба за власть. Убьют Ивана, коли не расчистить у трона место от подлецов. Такие законы у истории. А ещё нужно стать для народа всем, воспитать у них чувство вины, чтобы ни у кого не было и помыслов нашу династию Рюриковичей-Годуновых извести. Лекари пускают кровь, кабы в организме нашем свежая образовалась.

Я говорил и сам себе не всегда верил, что чувствовала и Ксения. Вот недавно была моя измена, а тут ещё и эта операция, которая пошла не совсем по плану, и уже понятно, что принесла больше смертей и материального ущерба, чем я мог позволить.

Однако, всё равно нужно было осуществить нечто подобное. Недовольство изменениями только нарастало бы. Это сейчас мы узнали о заговоре, а что, если бы оставили всё на самотёк? Каково жить в постоянном ожидании покушения? Нет, меня и так уже стреляли, и пытались травить. Срабатывала система охраны. Но тогда я хотя бы не знал, что обязательно будут покушения и в самое ближайшее время. Но я не хочу знать, что рядом находится тот же предатель Шеин, который не научен горьким опытом иных заговорщиков, казнённых ранее, а уверовал в свою неуязвимость. Он в конце концов решится на убийство. Нет, нужно было выжечь всё калёным железом.

— Кажная семья, где потеряли кормильца, получит сто рублей помощи, — продолжал я увещевать Ксению, которая не прекращала хмуриться.

— Сие много, но кто заменит любимого мужа? Али родителя, брата? — Ксения сыпала солью на мои гнойники.

— Я не говорил тебе никогда или уже забыл те слова. Но… — я замялся, накатила такая тоска, я вдруг почувствовал себя слабым. — Я люблю тебя, не оставляй меня, будь рядом! На какие-то вопросы я не смогу ответить, просто верь, как должна верить жена мужу своему.

Глаза предательски заблестели, увлажняясь. Да, устал, сильно устал. Двенадцать лет — сплошная гонка с прыжками через столетия. Много, очень много удалось сделать и ещё больше впереди. Сейчас тот самый час икс, когда нужно сработать мощно. А я устал.

— Ха-ха-ха, — с нотками истерики рассмеялся я.

— Всё хорошо? Ты не… — Ксения испугалась, приподняла мне подборок и всмотрелась в глаза.

— Я в своём уме, — догадался я о причинах переживаний жены.

Смеялся я от того, что на ум пришёл анекдот из будущего, когда жена в поте лица работает в поле, а муж лежит в стоге сена с соломкой во рту. Вот супруга и возмущается, почему благоверный не помогает. А он ей и отвечает: «Вдруг война, а я устал».

— У нас война, Ксюша, на дворе, а я устал, — сказал я, а после, как в омут окунулся, и начал выкладывать свои тревоги и терзания.

Так получалось, что война пришла в такой сложный для меня момент. Готовься к ней, планируй мощный рывок и захват новых территорий, а когда настает время, чувствую, что не смогу. Нужно было чаще лежать в стогу с соломкой во рту, а не бегать в бесконечном круговороте дел. Вот нужно было мне «изобретать» унитарный патрон? Разве мало было того, что уже налажено производство расширяющихся пуль для винтовок, и произведена унификация оружия? Нет, полез в это дело. Сейчас делаем пули и ударные замки. Это очень сложный оказался процесс. Даже наши станки, самые совершенные в мире, не готовы производить патроны в достаточном количестве, хотя бы для обеспечения одного батальона, не то что полка. Так зачем? Нет, захотелось, каприз такой попаданческий. Нынче тысячи рублей выкидываются, чтобы вообще не плюнуть на такую затею. Ведь, остановившись, можно упустить важный момент, потерять технологию.

И так во многом. Захотел давече я сделать железную дорогу. Отличная же вещь, пусть даже и без паровозов. Но… от Кремля до императорского дворца и проложили, потратив на это по нынешним меркам баснословные суммы. Зачем? А чтобы потомки видели и что-то в этом направлении делали, так как при моей жизни наладить такой уровень добычи железа, чтобы тратить его на рельсы, невозможно. А деревянные рельсы слишком ненадёжны, а ещё попробуй их сделать, вытесать. Тоже труд.

Мы много добываем, пять железоделательных заводов уже работают, ещё три могли бы запустить в ближайшее время, если бы было кому работать на них. Не хватает рабочих, розмыслов, рудознавцев, технологов и всяко-прочее.

— Где мне взять таковых? На один завод нужно более ста грамотных, а ещё не меньше двух десятков учёных мужей. Где мне столько взять? Всех, кого учим в школах, оставляем для обучения новых выучеников, лишь частью отправляем на заводы. Не хватает людей, а в земле много богатств, — сокрушался я, продолжая изливать наболевшее.

В год из всех учебных заведений выходит менее двух сотен специалистов. Цифра всё равно огромная, учитывая прирост таких выпускников за последние двенадцать лет почти в двести раз. Но нужны не только металлурги. Бюрократия, к примеру, достигла таких масштабов, что при каждом городском воеводе нужен штат писарей. И ничего же не убрать, так как нужна статистика, системная переписка и отчётность. Без этого качественно управлять не получится.

Или флот… Это отличная затея, безусловно, но сжирает огромные средства, а пока не так чтобы и зарабатывает деньги. Нужен ли был мне такой флот? Не знаю, нынешняя ситуация покажет. Я хотел иметь корабли, чтобы они частью перешли бы в Америку, и Россия начала бы осваивать Аляску и западное побережье американского континента. Пушнина как приносила бешенный доход, так и продолжает это делать. И получать мех морских бобров или морских коров более рентабельно, чем даже добывать золото. И что?

— Не дошли корабли, затонули, али кто их в дороге побил. А сколь людей там было? Сколько я принял греха на чёрную свою душу? Тысяча, даже поболе того, — изливал я свои переживания.

Слабый? Веду себя не по-мужски? Не думаю. Просто я — человек, который замахивается на такие дела, что приходится многим жертвовать. И я двенадцать лет живу и вида не показываю, как порой тяжело принимаются решения. Как непросто посылать людей умирать, пусть и во имя великой идеи. Но я делаю свою работу. И, видимо, пришло профессиональное выгорание.

— Спаси Христос! Я снова увидела своего человека, — сказала Ксения, которая прослезилась от моих эмоциональных эскапад.

— Иди сюда! — чуть успокоившись, сказал я.

Ксения подошла, а я схватил её и жадно впился губами в её сладкие уста. Сколько ж я уже не был со своей женой? Давно, слишком долго она сердилась и избегала со мной общения из-за того, что я лишь чуточку оступился. Руки действовали в отрыве от головы, задирая юбки.

— Ну, вот только человеком был, а нынче… — хотела было отчитать меня Ксения. — Не здесь же, не в обители.

Возражения не были приняты к сведению, а уже скоро любимая жена не могла говорить, а лишь тяжело дышала, переходя на крик. И всё-таки хорошо, что и стены толстые, и дверь массивная, а то святые отцы отчитали бы за такие дела в обители.

— Охальник, — сказала Ксения после того, как мы закончили.

— И как такой радостный лик на челе твоём слова-то похабные говорит? Сама же светишься от счастья, — отвечал я, поглаживая руку Ксюши.

— Ага, приучил меня к сопряжениям похабным, а тут сколь уже не было у нас? — спрашивала жена.

— Это я повинен в том, что ты пристрастилась к утехам плотским? — я рассмеялся.

— Охальник и есть, — поддержала меня смехом жена.

И всё… Более ничего и не нужно. Выговорился, решил свою личную проблему, наладил отношения в семье, теперь можно было и работать. Как-то разом сошло на нет профессиональное выгорание, а на смену пришло желание действовать дальше.

Неожиданно двери стали открываться, и я лишь успел подать Ксении её сарафан с юбками, чтобы даже не надела, а прикрылась ими. Сам же встал во всеоружии эрекции и встречал того самоубийцу, кто посмел врываться в келью, где император с императрицей изволят Богу молиться.

— Да что же вы делаете, грешники? — пробасил патриарх Матвей. — В святом месте!

И ведь взгляд свой не отводит, смотрит на нас, особливо на меня. Эрекция мигом спала. Патриарх для меня — пастырь, наставник, почти что без условностей, по душевной потребности. Я стал набожным. Время такое, общество такое, нельзя не уверовать в Бога. А патриарх — он всё равно наставник, словно отец, хоть и был со мной одного возраста, примерно одного, так как я так и не понял, сколько лет прожило тело, что я занял.

Голова понурилась, пришёл стыд и желание оправдываться, которые с большим трудом я давил в себе. Ксения вообще покрылась неестественной краснотой, что можно подумать, что у неё начались проблемы с сердцем. Но это был тот стыд, что испытывает дочь перед своим отцом, если сотворила что-то ужасное.

— Прости, владыка, не гневайся. Назначь епитимью, всё исполню, — сказал я, прикрывая собой съёжившуюся в клубок Ксению.

Матвей улыбнулся в бороду.

— Срам сие и епитимья буде превеликой. Но я рад, что чады мои помирилися. Нужно было давно закрыть вас в горнице и не выпускать, покуда не договоритесь, — Матвей вновь театрально нахмурился и пробасил. — Но не в келье!

Матвей стал патриархом четыре года назад. Герман многое сделал для Русской Православной Церкви, как и для всего Православия. И, как сказали бы в будущем, «сгорел на работе». Когда встал выбор, кому возглавить ставшую во главе всех православных церковь, то именно игумен Кирило-Белозёрского монастыря Матвей показался мне и многим иерархам церкви самой выгодной кандидатурой. Тем более, что он недавно блестяще закончил Академию и защитил труд по богословию, своего рода диссертацию. Так что нынче Россия имеет образованного патриарха, деятельного, принципиального во многом, но при этом смотрящего вперёд не консервативным взглядом, а умным и рациональным, насколько только может быть у истинно верующего человека.

— Не смотри, государь, люто, не уйду я далече. За тобой пришёл… и за царицей, — было видно, что Матвей несколько растерялся. — За дверьми жду, но кабы скоро вышли. Люди прибывают под стены лавры, пора идти.

— Прост… Прости, владыка, я отмолю грех сей, — чуть заикаясь, сказала Ксения, не подымая своих чарующих карих глаз.

— Ты, дочь моя, согрешила лишь в том, что не уняла плоть свою, а поддалась под нажимом мужа своего. Но сказано «Жёны, повинуйтесь мужьям своим прилично в Господе». Так что грех сей на муже твоём, — сказал патриарх и вышел.

— Ну вот, ещё один грех на мне, — со вздохом огорчения сказал я.

— Не убудет, — буркнула Ксения.

— Обряжайся, императрица, нас люди ждут! — сказал я, накидывая на себя рясу.

Начинался спектакль, но такой нужный.

Через два часа я, взяв с правой стороны руку наследника Ваньки, а левой рукой перехватив Ксению, выдвинулся из Троице-Сергеевой лавры. Меня встречала толпа людей, которые попадали на колени и плакали. Да, они рыдали, а кто-то рвал на себе рубаху. Меня такое поведение сперва даже пугало, оно казалось безумным. А что есть более страшное, чем безумная толпа? Но я также входил в кураж, в какое-то религиозное неистовство. Я верил в то, что прислан Богом в этот мир, что, раз до сих пор живу, то сделал или делаю то, что от меня ожидается. Рационализм, здравый рассудок, они убегали от меня, а я и не стремился догонять.

— Государь, поспешать нужно. Готовы телеги и карета. Всех людей посадим и быстрее доберёмся до Москвы. Коли идти станем, много времени потеряем, — настаивал Захарий Петрович Ляпунов.

Не сразу я прибёг к разуму, пришлось ещё десять вёрст пройти и сбить ноги в кровь, чтобы боль несколько погасила религиозный экстаз. Это был уже, наверное, десятый раз, когда Ляпунов взывал к логике и следованию плану.

Уже скоро мы расселись по каретам, а людей рассадили по телегам. Они дошли до лавры, когда прошёл слух сперва, что тут наследник, а после, что я чудесным образом выжил. Как бы не получилось, что меня обвинят в самозванстве, что тати всё-таки убили царя там, у Пскова. Хотя, вряд ли это будут делать. Я себя покажу, как и свою семью. Уже многие, даже обыватели, знают меня в лицо. Так что сомнений быть не должно. Я тот самый природный царь.

В нашей с Ксенией и Ваней карете соизволил поехать Матвей. Так, наверное, и правильно. Глава русской церкви — весомая фигура, и его слово многое значит. А ещё устроенные Крестные ходы, которые прошли через все важные улицы Москвы во время столичной смуты, сильно помогли в деле вразумления бунтующей паствы. Люди, опасаясь, чтобы священников не побили, особенно православных иностранцев, которых было немало, но о которых писали, что они важны для церкви, стали защищать святых отцов, и таких защитников становилось всё больше.

Перед въездом в Москву я увидел на кордонах, которые устроены были на дорогах, толпы людей. Их не пускали к лавре, обещая, что уже скоро сам император прибудет и покажется людям, что жив он. Потому за три версты до такого вот заслона для людей, которые своим счастьем могли меня на радостях и прибить, мы спешились. Пришлось подождать, пока конные и пешие телохранители возьмут меня и всю семью в кольцо. Ваня и Ксения оставались рядом, а также патриарх Матвей. А после, когда все приготовления были осуществлены, мы вышли.

И вновь стенания и плачь, вновь истерики и здравицы. Москвичи ликовали, а я шёл в потёртом монашеском одеянии, шёл к сцене, на которой стоило мне сыграть свою роль.

— Бунт учинили вы? Не гож я стал вам? Думаете, что легко мне быть помазанником Божьим и опекать вас, детей своих? — кричал я с трибуны.

Приходилось озвучивать свою пламенную речь рваными фразами, так как людей собралось уже не менее десяти тысяч, и слышать меня могли только ближайшие. Потому нашлись крикуны, которые, услышав фразу, выкрикивали её дальше, чтобы все люди поняли, что говорит император, то есть я.

— Что же вы, православные, шёпоту Лукавого поверили? Кто сказал, что я убит? Как поверили вы в это? Почему не пришли к сыну моему, к наследнику, спросить? Стали бить людей. Лях али иной немец, коли работает в России, то наш он, русский. И мы должны убедить принять православие, но не силой, а душой, — продолжал я.

Постепенно речь дошла до патриотичных воззваний, которые сегодня звучали менее пафосно, а даже правильно, уместно.

— В монастырь желаю уйти. Народ, коему я отцом был, неблагодарным сказался, — начиналась манипуляция людским сознанием.

— Прости нас, царь-надёжа, — посыпалась мольба.

Люди плакали. Я сам ощущал их страх, что мои подданные боятся остаться без царя. Я выждал минут десять стенаний и поддался на просьбы людей, сжалился.

— Для вас и для России живу, Богом направляемый, и верить вы должны: что бы ни случилось, всё ведет Отечество наше к лучшему, — сказал я, а к сцене уже поднесли царские регалии.

Меня облачили в царское платье под счастливые крики людей. А после сцена была поднята, и я, уже восседающий на ней на троне, а рядом сидели императрица с сыном, словно летел на Лобное место.

Скоро мы там и оказались, и тут толпы людей стояли на коленях и рыдали. Из Кремля вынесли тело Козьмы Минича Минина, и я склонился над старым другом, искренне пустив слезу.

— Прости, Козьма, начудил, видать, я, — прошептал я и встал решительно, излучая гнев свой.

Народ замолк, установилась тишина, и даже тот, кто плакал или смеялся, смог затушить в себе эмоции и замолчать.

— Не ищите виновных. Буду разбираться самолично и скажу, кто прислал людей, дабы смутить умы ваши и обмануть, что я преставился. Есть предатели, бунтовщики, ещё не со всеми покончено, но я запрещаю вам более вмешиваться. Есть войска, это их забота. Я опосля скажу, кто заплатил за смуту в Москве, — сказал я и резко, насколько позволяли тяжёлые царские одежды, развернулся и пошёл прочь.

Следом направились Ксения и Ваня.

— Скопина и Пожарского ко мне! — приказал я.

Уже была связь с ними, но оба боярина либо боялись предстать передо мной, либо действительно были заняты. Бунтовщики из состава стрельцов заняли три усадьбы в южной части Москвы и пытались отстреливаться. Кроме того, все воинские части, которые не были задействованы с осаде стрельцов и патрулировании улиц, занимались тушением пожаров. Нужно было эту работу координировать.

Слава Богу, что я настаивал на том, чтобы повсеместно были противопожарные места. Колодцы со специальным насосом, который качался сразу четырьмя людьми, а также песок, топор и багор — всё это было в каждом квартале. Учитывая, что было запрещено строить дома, в которых минимум первый этаж не был бы каменным, мощнейшего пожара удалось избежать. Иначе точно Москва сгорела бы дотла.

Я уже несколько понял, как действовали Скопин-Шуйский с Пожарским, и, конечно, выскажу им немало нелестных слов. Особенно должно достаться Дмитрию Михайловичу, который убыл со службы, чем сильно подпортил ситуацию, и она пошла вразнос.

А вот Головной Воевода повёл себя вполне грамотно, пусть и цинично или же рационально. Он не стал вводить малые силы в город, оставляя всё на самотёк. Воевода накапливал силы, чтобы входить в Москву, словно во вражеский населённый пункт. Кроме того, понадобилось время, чтобы хоть что-то в происходящем понять и определить силы вероятного противника. А ещё, что самое главное, Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, самый знатный из всех ныне живущих потомков Рюриковичей, сделал свой выбор, а ведь мог поступить иначе. Он же не знал, что рядом с ним есть человек, и даже не один, которому приказано было убить Скопина, реши он встать на сторону Шеина.

Предстояло пережить своё «утро стрелецкой казни». Правда, в отличие от Петра Великого, я не собираюсь самолично рубить головы.

А ещё я не назвал виновных, хотя мне уже докладывали, что Егорка, этот везучий сукин сын, смог захватить и Шеина, и некоторых поляков, вроде бы главарей банды, что участвовала в засаде на меня под Псковом. Грамотин также взят, некоторые заговорщики убиты.

Между тем, мне поляков пока не особо выгодно обвинять. Вот чуть позже, да. Но это, как договоримся с Сигизмундом. Если ляхи пойдут на уступки и отдадут, в случае масштабного наступления Османской империи, нам Белую Русь, пускай без Городни, то стоило бы в Московской Смуте обвинить турок, дабы оправдать полномасштабную войну с ними.

Всё равно с туркой воевать, но это можно делать по-разному: или сберегая Польшу, как государство, или же давать её на съедение шведам и османам, а уже позже бить турку на выходе из польских земель.

Глава 10

Болгария. София

14 сентября 1618 года (Интерлюдия)

Марашлы Халил-паша с отрешённым видом слушал все стенания и мольбы о помощи со стороны господаря Валахии Александра Ильяша. Визирь великого султана даже не удосуживался показать, что ему хоть насколько интересно всё то, что говорит этот мелкий господарь.

«Глупец, ты ещё не понял, что становишься разменной монетой, причём малого наминала, в той большой игре, что началась, в кровавой игре», — думал визирь Османской империи Халил-Паша.

— Светлейший, я исправно провожу политику моего падишаха, молю Господа о милости к султану. Но отчего столь великое войско, которое собрано на землях империи, не может вразумить поляков, как и казаков, которые творят бесчинства? Горе моему народу, терпящему боль, — стенал Ильяш.

Марашлы Халил-паша слушал его вполуха, отбывал должное, чтобы прикрыться просьбами мало что значащего подданного султана, этого валашского господаря. Ильяш — временщик, его задача просто быть и поплакаться султану, всё, остальное будут решать большие государства.

— Стефан Томша прислал мне… — продолжал говорить Ильяш, но был перебит.

— Об этом подробнее! — потребовал Марашлы Халил-Паша, резко оживившись и проявляя интерес к разговору.

Стефан Томша был владетелем Молдавии, и визирь предполагал, что этот мелкий правитель несколько недружественно относится к Османской империи, сговаривается за её спиной с поляками.

— Он согласен привести войска мне на помощь, но в его стране зреет бунт. Многие бояре начинают склоняться в сторону Польши. Происходит что-то непонятное, тех бояр, которые всегда были верны султану, режут, поднимают людей на бунт против таких бояр. Подобное происходит в Молдавии, у меня же, в Валахии, бесчинствуют польские отряды, — распылялся Александр Ильяш, почувствовав, что вот сейчас можно чего-то добиться от визиря, который прибыл в Болгарию для инспекции войск.

— Ты уверен, что это польские отряды бесчинствуют, и что именно они спалили мечеть? — просил визирь, прекрасно зная ответ на этот вопрос.

Халил-паша знал, что именно происходит. Русские бесчинствуют, даже не казаки, а специальные отряды из Тайного Приказа. И убивают верных султану людей, скорее всего, именно они. Уже начиналась резня и в Молдавии, и в Валахии. По сути, это гражданская война. Стоять в стороне от подобных событий нельзя, тут русские оказались правы. Правы они и в том, что напрашивается удар именно по Польше, она сильно слабее России, а объединившись с русскими, польско-русское войско может создать много проблем османскому.

Визирь удивлялся неведением Ильяша, что этот господарь не знает, какая угроза нависла над ним и над его землями. Польское войско уже приготовилось входить в Молдавию, а там заодно и в Валахию вторгнуться. Сигизмунд ещё год назад заручился поддержкой русского царя, что тот пошлёт не менее сорока тысяч казаков в помощь полякам, если что основательное начнётся в регионе. Шляхта укрепляет крепость Хотин, и там уже большой гарнизон с пушками, среди которых есть даже русские.

Но Халил-паша видел больше, для этого мудрого человека становилось очевидным, что русский царь подставляет Польшу под османов, значит, турецкая армия может и должна бить поляков, но ждать удара от России. Он, этот удар, будет. Как русский агент, визирь это знал наверняка. Он служил России, но оставался преданным Османской империи. Когда Марашлы думал о том, как это можно сочетать, у него начинала болеть голова. Но сознание всё равно отказывалось принимать реальность, что он предал султана.

Это большая война, и всё последнее десятилетие жизни Марашлы Халила-паши было направлено на то, чтобы бойня состоялась. Агент русских и в то же время подданный султана. Странное сочетание, но визирь верил, что османские войска способны выиграть войну даже с Россией. Поэтому не стал сдерживать события.

Главным вопросом во всех политических раскладах был тот, который связан с участием России во всех предстоящих событиях. И тот факт, что русские сконцентрировали свои силы по Днепру и в Буджацкой степи, говорил, что к войне русские готовы. Между тем, визирь сам передавал султану тайное послание от русского царя, где говорилось, что, дескать, «не хочу я воевать, но поляки и мне не друзья!» Странное сообщение, которое можно будет в будущем перевернуть в любую сторону.

В Стамбуле было принято решение, что нельзя не использовать армию именно сейчас, иначе в Османской империи скоро будет очень глубокий кризис. Большая армия очень дорого обходится султану. Приходилось даже замораживать строительство новых мечетей и развитие инфраструктуры, повышать налоги, чтобы изыскать средства на будущую войну. Так что просто стоять и проедать большие деньги — это уже поражение в не начатой войне. Обидное поражение. Хотя вряд ли бывают поражения, которым стоит радоваться.

Россию планировалось сдерживать восстанием крымских татар. Удалось даже наладить связь с крымским ханом Тохтамышем, ранее бывшим ярым пособником русских в Крыму и не только там, но и по всему Северному Причерноморью. Крымские воины отказываются воевать со своими единоверцами, а элиты с тоской вспоминают то время, когда ханство было самым значимым центром работорговли в Османской империи. Тогда же славяне-рабы занимались земледелием в Крыму, занятием, позорным для татар, но нужным для всех. Теперь земли или не обрабатывают вовсе или же делают это не в пользу татар, а для себя. А гяуры, ранее боявшиеся разогнуть в присутствии правоверного спину, то и дело бьют мусульман под молчание хана и русских представителей, набежавших в Крым в последнее время.

Недовольными засильем русских и тем, что царские чиновники прибыли в Крым и там наводят порядок, оказались армяне и греки. Многие из них, почитай единоверцев, были частью бизнеса, связанного с работорговлей. При изменении порядков они теряют деньги и вовсе выпадают из системы.

Так что России нужно будет акцентировать своё внимание на Крыме, в то время, как турецкое войско разобьёт поляков и выйдет в Подляшье и на Волынь. Там достаточно богатых людей и плодородных земель, чтобы немало пограбить и решить часть имеющихся проблем в экономике.

— Я выступаю на Валахию! — провозгласил Халил-паша, резко встал и ушёл, оставляя в недоумении валашского господаря.

Через три дня огромная масса войск, которые готовились десять лет, сразу после поражения османов под Эрзерумом, пришла в движение. Казалось, идёт сила, которую ещё не видели эти земли. Всё пограничье, а после вся Молдавия и Валахия были заполнены османскими войсками. Шла конница, шёл увеличенный корпус стрелков. Теперь численно у османов больше мушкетёров, чем в любой армии Европы. Даже у русских, если имела место быть правильная оценка состояния дела в русском войске, меньше мушкетёров. Но Халил-паша был почти уверен, что царь скрывает истинное положение дел, и стрелков в России сильно больше того, что демонстрируется всем шпионам и подданным султана.

Первые стычки с польскими отрядами состоялись в Молдавии. Именно польскими, так как визирь, возглавивший войска, приказывал пытать пленных максимально жестко, чтобы те сказали истинную свою родоплеменную принадлежность. Нет, польские. А русские отряды уже ушли, давно ушли.

Впереди был Хотин.

*……………*…………..*

Прага

18 сентября

Император Фердинанд плакал. Да, сильные люди тоже выражают свои эмоции и не только гневом. Он почти потерял войско. Из армии, которую привёл император Священной Римской империи под стены Праги, осталась только лишь треть. При этом Фридрих Пфальцский сбежал. С русскими сбежал.

Ох, как хотел мести Фердинанд, уже было собирался направить людей, чтобы те перерезали весь русский отряд, который оставался у императора. Но нашлись умные люди, вразумили, что подобный поступок может вообще поставить крест и на самом Фердинанде, и на его империи. Сейчас становится очевидным, что Россия может выступить той гирей, которая, упади она на одну из чаш весов, то перевесит в любую сторону.

Протерев глаза до красноты, император решился и пошёл на выход из своего шатра. Моментально Фердинанд оказался в совсем ином мире, где царит счастье и веселье. Люди праздновали и делали это, как в последний раз. Всюду пили, насиловали женщин, которых выловили в окрестностях Праги, и которых оказалось мало, кричали песни, прыгали, плясали. Это императору нужно думать наперёд, предугадывать дальнейшее развитие событий. У воина жизнь проста: если сегодня не он кормит червей, значит нужно взять от жизни всё и дальше больше, потому как уже завтра, ну, или через месяц, воин умрёт или станет калекой, и тогда не до радости.

Ещё до Праги армия Евангелической Лиги смогла дать бой имперцам в сражении под Белой Горой. Граф Турн не только устоял от первого напора имперских войск, но пушечными выстрелами расстроил две испанские терции, а после перешёл в контрнаступление. Казалось, что протестантам улыбнулась удача, или сам Господь Бог определился в том, кто правильно ему молится, оттого помогает именно Турну.

Однако, испанская пехота продемонстрировала превеликую стойкость и мужество. Испанцы сражались, будто за их спинами находится Мадрид. Протестанты не смогли воспользоваться первоначальным успехом, когда они продавили правый фланг имперцев, дали время командующему испанцами Спиноле, а тот организовал своих солдат и даже воодушевил речами.

А ещё у Турна в его разношёрстном войске были проблемы. Всё же времени для согласования тактики и боевого слаживания было недостаточно. Проблемы были и в элементарной дисциплине.

К примеру, некоторые отряды, задача которых была в том, чтобы держать центр, увидев, что их союзники имеют успех на правом фланге, срывались с мест и бежали то ли на помощь своим единоверцам, то ли для того, чтобы успеть пограбить имперцев раньше, чем это сделают союзники. То, чему русские инструктора учили чехов, забывалось, первый успех кружил голову. Вот и вышло так, что одни союзники не помогли, а, скорее, помешали организованно ударить справа по имперцам и продавить их настолько, чтобы можно было зайти в тыл центру войск Фердинанда, и тогда победа протестантов была бы неминуема.

Испанцы выстояли, а ещё роль героя в сражении, может не главную, но второго плана точно, сыграл отряд Валленштейна. Когда испанцам удалось сдержать атаку протестантов, и на правом фланге скопилось большое количество войск повстанцев, Валленштейн ударил в место, которое показалось ему наиболее уязвимым. Саксонский отряд протестантов несколько удалился от моравского отряда. Получилась брешь, в которую и ударил Альбрехт фон Валленштейн. И здесь также следовало бы указать на профессионализм испанцев, которые смогли организованно расступиться, создавая проходы для отряда Альбрехта.

Повстанцы, уставшие из-за интенсивности боя, уступали свежим силам дерзкого отряда во всём. Когда же на арену вышли русские стрелки, которых в отряде Валленштейна было больше, чем во всей остальной армии Фердинанда, сражение медленно, но неуклонно превращалось в избиение протестантов. И тогда полковник русской императорской армии Федяй Митрохин, советник при командовании войск Евангелической Лиги, уговорил графа Турна дать приказ об общем отступлении.

Так и получалось, что в обеих армиях одну из главных ролей играли русские.

Между тем, имперцы, окрылённые победой, быстрее обычного, даже не дожидаясь отставших обозов, устремились к мятежной Праге. Император Фердинанд жаждал крови Фридриха Пфальцского, успевшего к тому времени надеть корону Чешского королевства.

— Да здравствует наш император. Многие века славному монарху! — разгорячённые хмельными напитками солдаты приветствовали Фердинанда, когда он, надев личину радостного победителя, объезжал войска.

— Глупцы. Какие же они глупцы, — стараясь улыбаться, бормотал император.

— Вы что-то сказали, Ваше Величество? — спросил фельдмаршал Карл Бонавентура де Лонгваль, граф де Бюкуа.

— Вы же, граф, не пребываете в таком же заблуждении, как и наши солдаты. Я надеюсь, что мои полководцы смотрят на положение дел незамутнёнными глазами, — император развернул своего коня и подвёл его к фельдмаршалу, чтобы смотреть в глаза своему полководцу.

— Нет, Ваше Величество, я понимаю, что наша победа в Праге может быть сравнима с теми, о которых написано в древних книгах. Когда Македонский царь Пирр выиграл битву у римлян, но потерял большую часть войска, — отвечал фельдмаршал.

Де Бюкуа на самом деле так не думал, вернее, он не хотел думать о ситуации вовсе и высказывал императору лишь то, что в данный момент хотел слышать монарх. Бюкуа старался быть более чем угодливым, его карьера висела на волоске. Это именно его авангард имперских войск первым ворвался в Прагу. В любой другой ситуации подобное засчиталось бы полководцу как великий успех, но не сейчас.

Авангард графа де Бюкуа вошёл в Прагу организованными походными колоннами, так как разведка докладывала, что войска Йиндржиха Турна и Петера Эрнста фон Мансфельда отошли юго-западнее, в сторону Саксонии. Так что Бюкуа был уверен, что в Праге больше нет защитников, о чём он поспешил доложить императору.

Как только авангард имперцев вошёл в столицу Богемии, только что бывшие дисциплинированными воинами подданные императора Фердинанда сразу же начали растекаться по городу. Они не только теряли организованность, но и всякий моральный облик. Грабить и насиловать — что из этого первее? Многие могли бы подумать, что присвоить чужое — есть высшая цель солдата имперской армии. Это было не совсем так. Прежде всего, воины стремились утолить свою похоть. Найти женщину да ещё в богатом доме, где можно сразу после насилия поживиться серебром и просто домашней утварью… За подобное чудо насильники и воры даже обязательно поблагодарят Бога.

И тут имперцев ждал сюрприз. Вместо женщин войска Бюкуа встретили мужчин. И намерения у представителей чешского народа, сильной его половины, были отнюдь не дружеские и уж тем более не любовные. Имперцев стали вырезать и отстреливать по всему городу. Имперцев резали, а сами защитники отходили в заранее укреплённые части города.

Вся Прага была разделена на восемь укрепрайонов и отдельно Старый Замок. В этих оборудованных для обороны местах были установлены даже небольшие гаковницы и пушки. Эти районы отсекались баррикадами или рекой. Каждый укреп был небольшой крепостью, осаждать которую оказывалось нереально, а подвести неприятелю артиллерию было либо очень сложно, либо невозможно, потому имперцам в скором времени пришлось идти на «мясные» штурмы. Требовалось спешить со взятием всего города под контроль, так как евангелисты судорожно собирают все разрозненные отряды и готовятся к новому сопротивлению измельчавшей лавине имперских войск.

Один за одним укрепрайоны Праги утопали в крови. Сопротивление защитников было отчаянным. Уже скоро стало ясно, что обе стороны переступили те линии, за которыми нельзя рассчитывать будь на какой шанс остаться в живых. А когда к сильным духом людям приходит понимание, что они умрут, когда этот факт принимается и уже не так чтобы давит на сознание, тогда бойцы умирают со звериной злостью, стремясь забрать с собой в лучший мир хоть кого. Так что умылись кровью имперцы.

Среди защитников города была и русская сотня стрельцов, вооружённых теми самыми расширяющимися пулями. До начала штурма Праги русские штуцерники не светили своим оружием, стреляли по старинке, забивая молотком пулю. Но когда не получилось выйти из города, или даже командир русской сотни принял решение остаться и тем самым нарушил инструкцию, стрелки открыли железные кофры с пулями.

Три сотни защитников, среди которых была та самая сотня подданных русского императора, обороняли укреплённый район у Карлова моста, выставив две пушки у того самого каменного сооружения через реку. Мясо… очень много человеческого мяса унесла река Влтава, через которую и был перекинут мост, ставший красноватым с разными оттенками из-за обилия крови, которой пропитались камни.

До офицеров очень часто долго доходят новые реалии боя. Вот знает ротмистр, что пушки перезаряжаются более минуты, так почему же не получается их захватить сразу после залпа? Чтобы перебежать мост, достаточно и тридцати секунд, если только в солдат не стреляют. Так быть не должно, но ружейные выстрелы будто не прекращались. Стреляли далеко, наверняка это были мушкетёры. Так быстро перезаряжать и так далеко поражать цели? А ещё защитники бьют не залпами, а одиночными выстрелами, что производят стрелки, которые засели на крышах, укрылись за наваленным мусором или же стреляют из-за угла зданий. Это невозможно.

А если невозможно, следовательно, нужно ещё и ещё штурмовать. На пятом штурме какое-то прозрение у офицеров начало проступать, но тут из глубины укреплённого района ударили пушки. Навесом, как мортиры. Нет, точечных попаданий не было, да и не для этой цели стреляли. Били по домам. Ядра ударяли в строения, выбивая щепу или камень. Получалась такая вот шрапнель из дерева, камня и кирпича. Она устремлялась в разные стороны и не только мешала штурмовикам строиться для очередного выдвижения к мосту, но и поражала имперские войска, чаще не убивая сразу, а смертельно раня. Смертельно, это потому что при таком развитии медицины почти каждое ранение — это гарантированная смерть, только в мучениях.

На третий день бойни в Праге все организованные очаги сопротивления в городе были сломлены, кроме вот этого, у Карлова моста. Защитникам, которых осталось в строю всего семьдесят восемь человек, предложили сдаться, но они отвергли предложение. После такого обилия пролитой крови с двух сторон, у сильных людей не может возникнуть идеи о сдачи.

Всего защитниками Карлова Моста были отбиты девять штурмов, дважды доходило до рукопашной. После такого героизма, стольких смертей братов или чешских друзей… Было принято решение умирать с честью. Мало того, прозвучал чёткий приказ: расстрелять весь запас пуль, дабы не досталось вражине. Когда имперцы прорвались, прозвучала ещё и серия взрывов, которая уносила души и штурмовиков, и остатки защитников.

Вопрос только: какие души возвысятся и полетят в небо, а чьи уйдут в землю в поисках Ада. Наверно, те души, что стояли за правду, достойны Рая. А за кем правда? Она у каждой стороны своя, и праведников тут, в битве за Карлов мост, не было. Так что… Ждёт их Ад, но они там будут лучшими!

И вот сейчас Фердинанд принимает поздравления, ему кричат восторженные глотки, а ведь только у Карлова Моста его войска потеряли до двух с половиной тысяч солдат. Мало того, той добычи, на которую рассчитывал сам император и его приближённые, не случилось. Горожане вывезли свои богатства, оставляя лишь то, что сложно забрать. Эвакуация города была организована за неделю до прихода имперских сил.

Люди уехали, Прага очищалась от обывателей даже с зачатками организованности. Но при этом система эвакуации сработала только в городе, но не за пределами оного. Хорошо, если у кого были родственники в дальних городах, эти люди устремились туда, но большинство растерялись, не зная, что делать. Южнее Праги был даже организован Табор — гуляй-поле, куда стекались некоторые люди в надежде защититься или на то, что имперские войска не придут к ним. Пришли… Мало женщин оказалось в городе, и вся кавалерия была привлечена к тому, чтобы привести в город матерей и дочерей богемцев. Предпочтения отдавались второй категории.

Но не везде была неорганизованность. Восточнее Праги люди, бегущие из города, нарвались на большой отряд русских наёмников, при этом с ними было немалое количество повозок. Сразу же последовало предложение получить защиту, но отправиться жить и трудиться в Российскую империю. Однако, русские брали под свою защиту не всех. Шёл циничный и даже нечеловечный отбор. Спасители, а все знали, что с русскими наёмниками воевать себе дороже, потому и не станут этот отряд подвергать атаке, отбирали людей по профессиям.

Повезло ремесленникам, особенно, если это стекольщики или люди, умеющие работать с металлом. Им сразу предоставили дополнительно крепкие телеги, еду, особое учтивое отношение.

Многие пытались доказать, что также ремесленники, стремясь обмануть во имя спасения. Вот только среди русских были люди, которые задавали вопросы. Кого-то вывели на чистую воду и прогнали, некоторым обман удался.

А после всех отобранных людей поведут в далёкую Россию. Ну, и пусть ведут. Сейчас главное, что кормить обещали и убивать не станут. Русские даже поленились поиздеваться и изнасиловать дочерей богемских мастеровых. Такие вот странные они, эти русские. Так солдаты, тем более наёмники, себя не ведут. Правда, если какая дамочка сочтёт себя обделённой мужской лаской со стороны стрелков, то она получит желаемое сполна. Главное, чтобы было по обоюдному согласию.

— Прекратите радоваться! — потребовал император Фердинанд, когда закончилась поездка по городу, и был созван Военный Совет.

На самом деле, не все военачальники излучали радость и веселье. Особо императору нравилась реакция Валленштейна. Этот командир большого отряда, который смог переломить ход сражения у Белой горы, всё больше импонировал монарху. Он был сдержан в оценках, подходил к ситуации критически и при этом обладал неким авантюризмом, который помогал действовать не шаблонно и побеждать. Была проблема: его не принимали за своего в обществе военачальников империи.

— Ваше мнение, герр Валленштейн, — потребовал Фердинанд, предполагая, что чех, вставший на его сторону, а не ушедший к бунтовщикам, сможет сразу же задать правильный вектор в работе Военного Совета.

— Ваше Величество, — Альбрехт фон Валленштейн поклонился, вставая со стула. — Мы проиграли первый этап войны. Нам следует не допустить удара с севера, но есть все шансы проиграть и второй этап.

Офицеры загомонили, стали возмущаться такой вот постановкой вопроса. Даже император слегка опешил. Таких категорических заявлений не ожидал и он.

— Это трусость или неверие в своего императора? — спросил граф Карл де Бюкуа.

Валленштейн посмотрел на графа усталыми глазами и сделал это, словно тот пустое место. Действия де Бюкуа Альбрехт Валленштейн считал преступными и мысленно обвинял именно его в том, что Прага далась большой кровью. Валленштейн считал, теперь уже считал, когда пообщался с русскими командирами, что в каждый город нужно входить организованно, и словно он максимально враждебный. Лучше ошибиться в выводах, перестраховаться, но быть готовым к любым неожиданностям. Тем более, когда это столица мятежного региона Священной Римской империи.

— Вы не ответите? — удивлённо спросил у Валленштейна другой военачальник императорской армии, командующий испанцами Амброзио Спинола-Дория. — Это вопрос чести.

— Я запрещаю дуэли! — встрял император, понявший, к чему ведёт этот спор.

— Ваше Величество, если вопрос чести зайдёт до того, что не будет иной возможности, как бросить вызов, я буду просить вас не препятствовать тому, — сказал Валленштайн, продолжая смотреть презрительным взглядом в сторону де Бюкуа.

Альберт давал шанс завершить спор миром, извиниться графу и после заняться более нужными делами, чем искать, на ком сорвать злость.

— Я подчиняюсь воле своего монарха, — сказал Бюкуа и склонился.

Драться с относительно молодым и явно умелым Валленштейном де Бюкуа явно не желал. Впрочем, кроме горячего испанца Синолы, никто не хотел такого развлечения, как дуэль. Да и Валленштейн был фигурой слишком странной. Почему всё-таки у него столько много русских и, тем более, стрелков?

— Исчерпано! — провозгласил император. — Теперь, герр Валленштейн, объясните свои слова. Я не хотел бы иметь панические настроения в войсках!

И чешский аристократ, поддержавший императора, обстоятельно стал изъяснять свои выводы. Это было не только мнение самого Валленштейна, ему предоставили информацию, которая круто меняет все расклады в начавшейся войне.

Да, победа достигнута, но Богемия словно стала разменной монетой, той землёй, что пожертвовали ради будущих побед. Огромное войско императора, с которым можно было бы даже замахнуться на войну с Османской империей, сильно сточилось. Фердинанд, если следовать логике, не может теперь активно наступать. Правда, был определённый просчёт у военачальников Евангелической Лиги. Не учли они столь быстрой реакции католиков и скорого создания Католической Лиги, которая готовит войска.

— Они решатся? — перебил император Альбрехта.

— Они уже решились, мой император, — припечатал Валленштейн.

Речь шла о Швеции и её короле, молодом и жаждущем воинской славы Густаве Адольфе. Шведы уже отозвали все свои корабли, призвали даже свободных капитанов из других стран, чтобы подсобили в переброске войска. Куда? И тут было более-менее понятно — Померания.

— Да, мне докладывают, что Густав Адольф готовится воевать, датчане также. Потому я и спрашиваю вас: что делать далее? — задал главный вопрос император.

— Проводить новый набор воинов, заключить договор с Францией, пусть и уступить им в чём-то, — решительно сказал Альбрехт фон Валленштейн.

— Вы ещё и политик? — с усмешкой произнёс Максимилиан Баварский.

— Лишь озвучил очевидное, — парировал Валленштейн, всё же теряя терпение.

На один выпад де Бюкуа у Альбрехта хватило смирения и выдержки, но если ещё кто-то начнёт задирать его, то будет вызов или даже больше того. И плевать, что сейчас с ним разговаривает целый герцог. Положа руку на сердце, не так чтобы Валленштейн и был предан императору. Он уже получил немало богатств за свой героизм, прежде всего земли, так что некоторые цели достигнуты [в РИ Валленштейн колебался и в конце своей жизни склонялся чуть ли не переметнуться в иной лагерь].

— Частью я на вашей стороне, герр Валленштейн. Но позвольте заниматься политикой тем, кому по своему титулованию это должно делать, — сказал Максимилиан.

Император не прекратил этот, на грани вежливости, протест против Валленштейна. Вообще, Фердинанд посчитал, что приглашение этого командира большого отряда, но всё же лишь отряда, не самое правильное решение. Тем более, что Валленштейн ещё и чех, к которым отношение соответствующие, которое можно было бы свести в формулу: «чех не имеет право на жизнь».

А вот Максимилиан — он да, очень нужный человек. Герцог Баварии передал в войско императора некоторое количество воинов, а сейчас формируются более внушительные силы баварцев и не только их. Но не это главное, хотя численность войск сейчас — первостепенный фактор.

Ещё важнее то, что герцог занялся очень значимым, а по мнению Фердинанда, так и вовсе судьбоносным делом — он создал Католическую Лигу. И сейчас именно на территорию Баварии стекаются католики, которые готовы с оружием в руках защищать свою веру и своё доминирование в Европе. И среди таковых есть даже те же шведы-католики или же католическое дворянство из других регионов Священной Римской империи, есть люди из Франции. Папа Римский также призвал поддержать Католическую Лигу, к слову, ранее он не просил свою паству поддерживать императора Фердинанда.

Такую массу людей нужно ещё вооружить. Но Россия продала оружие и обещает доставить новые партии, причём в самое кратчайшее время, как только будут деньги у заказчика. И тут опять же обнаруживается большая роль главы Католической Лиги Максимилиана Баварского. Не все католики желают воевать, немало тех, кто хочет облегчить свою душу и совершить пожертвование в общее дело наказания протестантов. Так что деньги на новое оружие, как и на порох, который также у русских можно закупить, будут.

— Я предполагаю зачистить Богемию и уйти на зимовку. К весне у нас будет уже вдвое большее войско, чем сейчас. Я гарантирую! — сказал Максимилиан и горделиво поднял подбородок.

— Ещё я жду помощи со стороны Испании, — в подтверждение мнения герцога Баварского, что нужно уйти, сказал император. — Но не стоит ли разбить протестантов, пока они на границе с Саксонией?

Понурив головы, все, кроме герцога Баварского, высказались в пользу того, чтобы зимовать в Богемии, но вынуждено направить часть войска на север империи, чтобы не дать шведам до холодов пробиться к крупнейшим имперским городам.

Война между протестантами и католиками становится на паузу. Или нет?..

*……………*……………*

Париж

26 октября 1618 года

Человек в епископских одеяниях ехал в карете, которая более подходила бы герцогу или весьма состоятельному виконту. Такие кареты в Париже редкость, так как существует закон, по которому во Францию ввозятся не более десяти карет русского производства. Именно эти изделия считаются сейчас лучшими. Но у него, этого высокого человека с выдающимся носом и ещё более выдающимися внутренней силой и умом, такая карета была. Более того, не одна.

Всё дело в том, что закон о запрете на некоторые товары русского производства имел очень интересную лазейку, через которую верхушка французского общества всем, чем нужно, снабжалась. Кареты, как и русский хрусталь, русское же оружие и многое другое, разрешалось дарить. То есть торговец может привезти во Францию хоть сто карет и сто пудов хрусталя и всем «дарить», не забывая при этом брать, лишь в качестве ответной услуги, конечно, деньги. Оставалось только подписать немудрёную бумагу, мол «я подарил», и другую с подписью «а я принял в дар». И зачем только было вводить запрет на русские кареты, если все, или почти все, кто может их себе позволить, уже катаются по зловонным улицам Парижа?

Арман Жан дю Плесси де Ришелье, именно так звали этого епископа, был полон энергии и уже составлял планы на ещё больший взлёт, чем нынче. Оставаться государственным секретарём по иностранным делам Франции он не желал. Для кого-то подобное назначение будет пределом желаний, но Решелье хотел большего, даже слишком многого, чем то, на что может надеяться человек не королевской фамилии.

Епископ понимал, что его назначение — это не взвешенное решение показавшего в прошлом году норов и характер короля Людовика. Ришелье стал государственным секретарём лишь потому, что партия его покровительницы Марии Медичи, матери нынешнего короля, не так сильно ослабла после изгнания королевы-матери из Парижа. Король, а вернее его миньон Шарль д’Альбер, посчитали за нужное уступить королеве-матери хоть в чём-то. Вот этим «хоть чем-то» и был Ришелье, и оставаться в подобном унизительном статусе он не желал. Он знал, что может стать великим и сделать великой Францию. Но, прежде, чем делать великой страну, нужно было заполучить власть.

И все предпосылки для этого есть, уже есть. Шарль д’Альбер, развязавший маленькую, как ему казалось, обязательно победоносную войну, увяз в противостоянии с беарнскими кальвинистами. И король негодует, в то время как аристократия, даже колеблющаяся её часть, устремилась на поклон к королеве-матери. Нельзя упустить этот шанс. Он любимец Марии Медичи, ему суждено стать не тенью короля, а тем, кто сам создаёт тень, где может спрятаться монарх.

Арман Жан де Ришелье улыбнулся своим мыслям. Сегодня, именно сегодня он достигнет договорённостей с юным королём и добьётся от него обещания, что скоро Ришелье получит сан кардинала и власть, хотя бы часть от того, что было в руках Шарля д’Альбера.

Карета резко остановилась. Такое бывает, пусть и нечасто. Охране Ришелье обычно удаётся распугивать зевак с мостовых Парижа и расчищать дорогу. Но случаются такие эпизоды, что какой-нибудь барон, возомнивший себя герцогом, или того смешнее, дворянин, прибывший в столицу из захолустья, например, из Гаскони, застопорят движение и будут требовать пропустить уже их. Так что нужно время, пока охрана либо договорится, либо какого ретивого гасконца, горделиво восседающего на полудохлой кляче, опрокинут в навоз, чтобы не думал, что его титул в Париже может сравниться с таким же, но местного дворянина.

— Жюсак, что там? — выкрикнул Ришелье, открывая дверцу кареты.

Сразу три арбалетных болта устремились в то место, где была голова епископа. Один болт ударился о стенку кареты и упал, но два вонзились в голову государственного секретаря Франции.

Ришелье погиб на месте, а в его охрану полетели гренады и керамические горшки с зажигательной смесью. Охрана, разбираясь с каким-то графом, имя которого уже никогда не будет известно, прозевала, когда три дамы, оказавшиеся мужчинами в женских одеждах, достали массивные арбалеты и, почти не целясь, навскидку выпустили болты. Долгие годы тренировок, вначале в Преображенском под Москвой, после в лагере под Калугой, сделали из агентов русского Тайного Приказа, нынче работающих во Франции, лучших стрелков из арбалета. Ну, и граф, конечно, таковым не являлся, как и два человека его сопровождения. Всё было подстроено и не менее ста раз отработано на учениях. Так что движения всех диверсантов были автоматические, выверенные до секунды. Но система в действиях была только у тех, кто устраивал хаос. Все остальные метались и не понимали, что происходит. Дым, огонь, крики, стоны, взрывы, выстрелы…

Акция, точнее две акции, готовились уже как месяц на месте, а до того годы в России. При этом было крайне сложно синхронизировать покушения. И сегодня, когда Ришелье пригласили во дворец на аудиенцию к Людовику XIII, а Шарля д’Альбера напротив отослали из Парижа в имение, всё срослось. Где-то по дороге на Брест сейчас догорала карета ранее всесильного миньона короля. И тут, на всякий случай, так как свидетелей покушения было только два, оставили записку, где было написано то, что сейчас кричали убийцы на улице Сюльпис недалеко от перекрёстка с улицей Старой Голубятни.

— Да здравствует Евангелическая Лига! Смерть испанцам и французам! — кричали сеявшие хаос русские агенты.

Вокруг что-то взрывалось, пылал огонь, ржали кони, орали люди. Уже немало парижан было ранено или убито. Большое количество обывателей, которые попали в центр разгорающегося пожара, было вызвано тем, что сегодня проходила служба в церкви святого Сюльписа, и люди, проявив любопытство, потоком высыпали из церкви, сразу попадая в Ад. Хотя вот-вот и сама церковь начнёт гореть, так что ещё предстоит разобраться. Но будет ли кто думать о людях? Простых, нет. А вот о Ришелье точно подумают, слишком эта смерть политическая.

Скоро уже раздались выстрелы. Кто-то кого-то увидел и был уверен, что это и есть ненавистные протестанты, которые поджигают площадь перед католическим храмом. Иные обнажили шпаги и рапиры и начали схватки друг с другом. Где нервозность и уже пахнет кровью, где стоит старуха с косой, там опасно, и потоки алой жидкости из человеческой плоти могут вновь окроплять парижские мостовые. При этом русские агенты, выполнившие задание, уже уходили, скинув женские одеяния и оставшись в мужском дворянском платье.

— Мсье, что там происходит? Вы же с улицы Кассет? Это там стреляют? — спросил монах монастыря Дешо, который был ответственным за сдачу в найм жилья.

Этот брат-монах ответственно относился к своему делу и всегда знал, кто сейчас находится в комнатах, а кто уехал. И он всегда встречал постояльцев и держал окрестности под контролем.

— Нет, это на улице Старой Голубятни что-то происходит. Там призывают убивать испанцев и французов, а ещё все говорят, что это бандиты из Евангелической Лиги.

— И куда только смотрит французское дворянство, что позволяет грязным… — монах замялся, так как не знал, какого вероисповедания люди перед ним, потому была опасность оказаться заколотым.

— Грязным гугенотам, — сказал Жан Кортье, который ещё шесть лет назад превратился в Ивана Кортелева, православного воина Тайного Приказа.

— Да, мсье, именно так, — со вздохом облегчения промямлил монах.

— Возьмите за постой и пожертвование на монастырь! — сказал Жан и протянул пять увесистых серебряных монет.

— О! Мсье, — глаза монаха округлились. — Чем ещё могу быть полезным?

— Сущий пустяк, расскажите о нас, когда спросят, — сказал Жан Кортье, после махнул своим людям и пошёл в дом.

Именно здесь проживала вторая группа русской диверсионной миссии.

Как только трое мужчин зашли в дом, раздались приказы. Вся диверсионная группа, состоявшая из шестнадцати человек, сейчас должна была лететь во весь опор в сторону границы с Соединёнными Провинциями. Там они станут другими людьми, сменят конфигурации «борода-усы», снимут парики и уже спокойно доберутся до Риги.

Задача, для решения которой группа готовилась почти пять лет, выполнена. Теперь Франция не должна была встать на сторону протестантов. Такая акция не может не всколыхнуть французскую общественность. При расследовании происшествия французы обязательно выйдут на странных людей, которые жили в доходных домах монастыря Дешо. Там в комнатах будет найдено немало чего интересного, прежде всего свидетельств того, что именно Евангелическая Лига заказала убийства. Будут намёки и на то, что планировалось убить самого короля. Операция, как и намерения, будут представлены, как совместные планы англичан и голландцев.

Конечно, из-за такого происшествия вряд ли случится война. Хотя, Людовик XIII, только-только почувствовавший, что такое власть, может сорваться и начать действовать против протестантских государств. Лишённому главной своей поддержки в лице Шарля д’Альбера, столь ярого противника франко-испанского союза, королю ничего не останется, как искать прощения у королевы-матери, которая, несмотря на то, что недолюбливает невестку, испанскую инфанту, смотрит в сторону католических государств.

Баланс войны, который будет неизменно нарушен вступлением мощнейшей армии Швеции в конфликт, спасён. А нет, так найдутся ещё исполнители, которые вынудят Францию смотреть на Испанию, как на союзницу, даже вопреки тому, что они должны, даже исторически обречены, быть врагами.

Глава 11

Албазин

26 октября 1618 года

Пётр Албычев, заручившись поддержкой всех воевод Сибири, как и яицких казаков, стал готовиться к войне ещё перед зимой. Конечно, чтобы казаки из Яика добрались даже к лету к Енисейску, нужно не только поторопиться, но и обеспечить логистику. Поэтому одни вестовые поспешили, насколько только можно, на Яик, иные в Тобольск, ещё ранее к Енисейску выдвинулся отряд из Мангазеи. Ставились временные стоянки, где собиралась провизия, чтобы не задерживать в пути спешащих на войну служивых. Возможно, такие вот стоянки скоро станут ямскими станциями, но это когда на Востоке станет потише.

Собирались все силы русских и не только их, чтобы только создать серьёзнейший кулак, мощь, способную не только обороняться, но и стать тем фактором, что поставит точку в начавшейся маньчжурской экспансии. Ежегодные «государевы обозы» возымели действие, и в Сибири теперь русских людей немало. Мало того, что русская речь и русский воин на этих просторах не в новинку, так тут уже как десять лет развивается образование, и миссионерская деятельность среди местного люда налажена.

В отношении местного населения политика достаточно простая: иноверец, так ясак двойной, православный, соответственно, вдвое меньше. Создавались также и воинские подразделения из местных. Прежде всего, они использовались в нескончаемых войнах против киргизов. Но Албычев смог не только замириться с этим воинственным союзом племён, но и купить их войско.

Вот в чём не было у Петра стеснения, так в средствах. Почему-то государь выделил просто колоссальную сумму денег на войну, словно она была в европейской части Российской империи. Хотя, как сейчас видно, масштабы противостояния действительно огромные.

Ранее казалось, что отряд в три сотни казаков или служивых — это достойная сила в регионе. Но сейчас с каждым годом в Сибирь приходит до полка русских воинов. Многие из них оседали на Байкале и помогали яицким казакам не только отражать атаки киргизов и башкир, но даже совершать походы уже на их кочевья.

Всех воинов призывал к себе Албычев, формируя огромное войско. Выходило, действительно, внушительно. Главной ударной силой становились пушки, которые, наконец, на начало весны были доставлены в Енисейск. Шестьдесят три полевых орудия резко меняли расклады, к ним же добавлялись картечницы. Это такие маленькие пушки, которые стреляли только картечью и могли быть переносимы двумя воинами или же устанавливались по две на телегу. Более двух тысяч стрелков собрал под своими знамёнами Пётр Албычев, тысяча тунгуской конницы, полторы тысячи конных киргизов, ещё пять сотен яицких казаков и, как считал Албычев, главную роль среди конницы должны были играть аж два полка рейтаров. Прибавить сюда вольноопределяющегося люда, которого в Сибири уже также хватает, и получается почти девять тысяч воинов.

Маньчжуры отправились в Китай с армией численностью в восемь раз больше, чем выставляла Россия. Но тут, на Востоке, уже сложилась ситуация, когда воевать можно не числом, а умением. Русские технологии позволяют на полную мощность включать колонизацию. Но Албычев и прибывший к нему на помощь атаман Никита Верещага не спешили вступать в сражение. Как там у китайцев? Когда два тигра дерутся, мудрая обезьяна сидит на дереве? Албычев знал эту китайскую мудрость, а Верещагу жизнь научила поступать хитро и осмотрительно.

— Ждали обозу, дождалися навозу, — сказал Никита Верещага, рассматривая округу Албазина, полностью заполненную маньчжурскими воинами.

— Ну, ты чего, казак? — Албачев ухмылялся. — Много вражины? Аль не ведаешь, на что задумки наши справны, да пушки метки? Аль спужался?

— Страх силу отнимает. А я сильный! — решительно отвечал казачий наказной атаман. — А ещё раз скажешь, что пужаюсь я, будет ссора.

— Ты прости, атаман. Сам я страшусь. Уж больно выглядят они сильными, — признался Албачев. — Может, мы лихо разбудили?

— Не буди лихо, пока оно тихо… Всё, Пётр Иванович, буде нам сумневаться. Людям не показывай токмо своих страхов. А так… Только дурень и не боится, — сказал казак и зычно засмеялся. — А я как есть — дурень.

Албычев также рассмеялся, выплёскивая эмоции.

Цифры примерные знали все. Но одно дело слышать, что к тебе идут пятьдесят тысяч маньчжуров, иное — увидеть их. Казалось, что пришедшие тебя убивать воины повсюду, и не только в поле зрения, но и при усилении глаз зрительной трубой. И это давило на психику.

В мае состоялось крупное сражение между китайцами и маньчжурами. На удивление, минцы не проиграли бой всухую, несмотря на то, что до начала сражения не могли даже определиться с командующим и имели колоссальное число дезертиров. Но тут главное, что проиграли, в то время, когда могли и выиграть.

Маньчжуры потеряли в том сражении за Пекин половину своего войска, потому столицу минского Китая не разграбили, её практически уничтожили вместе с людьми, которые там жили, захватывая лишь самых привлекательных женщин. Но после маньчжуры, именуемые пока что чжурчжэнями, были вынуждены уйти из Китая, так как правитель корейского государства Чосон Кванхэ-гун выбрал сторону в конфликте и спешил на помощь императору Мин Чжу Ицузюню, сбежавшему на юг Китая.

Вот в этих событиях русские со своими вассалами и начали дёргать чжурджэньского тигра за усы. Русские отряды вместе с тунгусами и представителями других народов нападали на идущие в Чосон обозы маньчжуров, истребляли их малые отряды. Немало получилось обогатиться, собрать внушительный запас продовольствия, предметов роскоши и коней.

Вот и решил правитель маньчжуров Нурхаци покарать людей с далёкого Запада. А людям с того самого Запада нужны были земли Маньчжурии, нужен Амур и стабильный выход к Тихому океану. Тут или умирать русскому человеку, так как есть воля императора, и её нужно выполнить, или костьми лечь, но убить врага.

— Что наш гость? — поинтересовался Верещага.

— Ты про чосонца? А что ему? Сидит и смотрит, на что мы способны, поражается нашей наглости, — сказал Пётр Иванович Албычев.

— Лучше бы войска привёл, — пробурчал Никита Верещага. — Пошли что-ли послушаем, что нам скажут!

К укреплениям действительно подъехала делегация. Десять всадников и восемь человек, которые несли носилки с каким-то важным маньчжуром.

Албычев и Верещага, взяв с собой десяток рейтаров и ещё троих казаков из самых отчаянных рубак, неспешно подошли к парламентёру. Толстый маньчжур что-то долго рассказывал, часто перебиваясь с китайского на иные наречия. Такой вот полиглот, который не хотел всё объяснить на одном языке. Хотя всё было понятно и так. Он грозил всеми карами, и что его армия такая огромная, что… Ничего путного, короче, сказано не было.

Война с маньчжурами была предопределена, как только государь-император Димитрий Иоаннович озвучил планы по русской экспансии на Восток. Уже в Благовещенске живут корабелы, собраны запасы канатов и парусины, инструменты. Строить корабли нужно, и место, где это должно быть — некий Владивосток, город, которого ещё нет, но место, для которого уже разведано. И это земли, которые маньчжуры считают своими.

— Всё! Голова болит уже от этой тарабарщины. Пошли обратно, да воевать пора! — сказал Верещага после того, как он с умным видом, будто что-то понимал, более десяти минут прослушал отповедь маньчжура.

— Ты прав, — сказал Пётр Иванович и обратился на китайском языке к парламентёру. — Мы будем драться. Атакуйте!

С гиканьем лавина маньжурской конницы рванула на укрепления русских. Союзную конницу получилось оттянуть вглубь укрепрайона, и перед маньчжурами, по сути, и не было врагов. Пока не было.

Маньчжурские кони быстро стали спотыкаться, наездники вываливаться из сёдел. Их быстро затаптывали соплеменники. Мотки проволоки были протянуты в уровень травы, которая уже пожухла, но не сошла. Определить визуально препятствие было возможно, только когда знаешь, что искать. Вот и выходило, что часть коней смогли пройти препятствие, но часть спотыкалась. Проволока была прочная, а опоры, на которых она навязана, выполнены из железа и вкопаны основательно и часто.

— Ну? Как оно? — спросил Верещага.

— Только начало, — отвечал Албычев.

Общее командование осуществлял атаман. Пётр Албычев много с ним разговаривал и, как не хотелось ему самому командовать, понял, что казак более опытный, да и успел поучаствовать в войнах. Так что единоначалие было соблюдено, чему был рад и Никита Верещага, посчитавший своим долгом «преподать урок» перспективному военачальнику Албычеву.

Между тем, часть маньчжуров прорывалась через преграду, и изрядно поредевшие отряды воинов противника устремлялись вперёд. Раздались первые выстрелы. Пока стреляли только стрелки, на грани своих возможностей и часто наугад. Пушки также уже могли доставать даже дальней картечью, но Верещага планировал использовать артиллерию наверняка, чтобы просто смести первые ряды противника.

— Пора! — прокричал наказной атаман, но его не слышали.

Нужно посылать вестового. Артиллеристы промедлили, по мнению Верещаги. Но направлять никого не пришлось.

— Ба-баба-бах, — начали свою работу артиллеристы.

Не только первые ряды сметала картечь, но и тех маньчжуров, которые шли следом. Один стальной шарик забирал жизни у двух-трёх всадников, невзирая на доспехи. Такая картечина могла и не пробить доспех, если уже шарик пронзил плоть одного из маньчжуров и чуть потерял свою кинетическую силу, но мощнейший удар по броне сметал и второго наездника, тот падал и быстро получал новые удары уже от своих соплеменников.

Таких пушек тут не знали, как не знали и новаторских тактик применения артиллерии. Мощная маньчжурская армия в своём распоряжении имела крайне мало крайне устаревших пушек. Но, что самое главное, они не умели правильно их применять, надеялись на конницу. Не зря надеялись, и китайские войска всё же потерпели поражение. Но сейчас им противостояло русской войско.

К чести азиатов, они не остановились. Разобрав ловушку и обойдя завалы из своих соплеменников, маньчжуры снова и снова накатывали в сторону выдвинутых вперёд пяти флешей. Уже казалось вот-вот, и начнётся рукопашная схватка, которую так хотелось бы избежать. Стрелкам приходилось перенаправлять выстрелы всё ближе к небольшому рву и валу, на гребне которого начинались флеши.

Но не было паники. Сейчас занятые уничтожением врага русские воины отрабатывали все те психологические установки, что им вдалбливали во время обучения, и какие они уже сами зарабатывали во время боёв. Ещё не проявились три фактора, три неприятных для врага сюрприза, которые способны значительно уменьшить количество маньчжурских воинов.

Флеши, выдвинутые впереди основных фортеций русских, представляли собой отдельные крепостицы, лишь с тем главным отличием, что они были оборудованы для встречи врага по фронту. Обойди маньчжуры какую флешь, и они удивились бы, что там нет никаких ям, рытвин, а напротив, проложена дорога, чтобы иметь возможность уйти защитникам и увезти пушки, если в идеале сложится ситуации, что это будет возможно сделать.

И, казалось, что вот оно решение — обойти! Однако, перекрёстный шквальный огонь не позволял это сделать, и уже были мертвы те несколько сотен маньчжуров, которые ценой своих жизней совершили неудачную попытку охватить две флеши с флангов.

— Гранаты! — закричал истошно полковник, да, уже полковник, Черкасс Рукин.

Именно Рукин командовал флешами, как и всей передней линей обороны. Можно быстро расти в чинах на Дальнем Востоке и за полгода из сотника превратиться в полковника. Есть на то дозволение государя, давать чины до полковника на месте, так Албычев и воспользовался такой вот своей привилегией. Надо же ему иметь лично благодарных людей в своей команде.

Не всем дозволялось кидать гранаты, в каждом десятки таких было по два человека. И дело не только в том, что можно ошибиться и не туда бросить гранату, или что не разберёшься, как её подпаливать, а дело в дальности броска и его меткости. Закинуть чугунный ребристый мячик на пятьдесят-шестьдесят шагов — не такая уж и тривиальная задача, и она под силу лишь особым умельцам с силушкой в руках.

— Бух! Бух! Бух! — разрывались гранаты, закинутые в гущу уже спешившихся маньчжуров, которые пытались как-то организоваться для согласованного штурма флешей.

Не получилось организоваться ранее грозным, пока не встретились всерьёз с русскими, воинам. Пусть разрывная сила гранат не столь велика, чтобы считать это оружие могущим сломить любого противника, но ведь до сих пор не прекращали палить стрелки, уже выбив ближайших вражеских командиров и продолжавшие отстрел уже рядовых воинов противника. Всё ещё громыхали орудия, засыпая картечью-дробом врага, накатывающего в пятистах-четырехстах шагах от флешей.

— Побоище! — прокомментировал ситуацию Пётр Иванович Албычев.

У него было время подумать и даже дать оценку творящемуся, а вот у Рукина такой возможности не было. Он управлял боем непосредственно «на передке», и всеми поступками полковника руководствовала главная цель — уничтожить врага.

Гранаты возымели действие, не дали случиться приступу, но маньчжуры всё никак не отступали, продолжали концентрацию для очередного рывка.

— Нас не обойдут с фланга? — несколько суетливо спросил Албычев у Верещаги.

— С одной стороны река, по бокам наши кораблики с пушками, далее ров с водой… — Верещага задумался и нехотя добавил. — Не должны, но уж больно настырно они в лоб бьют. Разумение же должны имать, что сточат так войско.

Албычеву нравилась эта вот черта наказного атамана. Никита Верещага никогда не страдал излишним гонором и всегда оценивал противника, сравнивая с собой. Вот он, казачий атаман, не стал бы бить только в лоб. Так почему же это делают маньчжуры, уже потерявшие более тысячи своих воинов, если не больше, так как творящееся на флешах видно плохо из-за постоянного дыма. Хорошо ещё, что лёгкий ветерок присутствует, периодически приоткрывает завесу боя.

— Пойду я, — как-то буднично сказал Верещага и засобирался спускаться с крепостной башни, где и был главный наблюдательный пункт.

— Это куда? — спросил Албычев и сам понял, чего опасается казак.

— Туды, куды и ты! Пойдём супостата бить! — сказал Никита и стал спускаться.

Ходят слухи по войскам, да и среди люда обывательского, что есть у казаков какие-то характерники, что и колдуны, и вещуны, и ещё непонять кто. Но, нет, не было таких вот казаков, которые молниями кидают или ещё как колдуют. Просто у опытного казака, который живёт в постоянном ожидании засады, нападения, вырабатывается на подсознательном уровне то, что в будущем назвали бы интуицией. По ряду признаков их мозг может подать сигнал тревоги и заставить казака действовать предупредительно. Верещага видел бой, и он не до конца понял, что мог задумать враг, но уже чуял, что задумка эта есть.

Вдали, в версте от быстро отстроенной и укреплённой крепости Албазин, всё ещё раздавались взрывы, слышались звуки выстрелов из винтовок, а Верещага направил свои личные пять сотен казаков по правую руку, а четыре сотни стрелков под прямым командованием Петра Албычева отправились по левую руку. Там был ров, туда пустили воду от Амура, там же находились по пять орудий на гребнях вала. Узкое дефиле не дало бы противнику наступать широким фронтом. Несколько заболоченная местность и растительность позволяли не сильно беспокоиться об ударе с флангов, тем более, что с каждой стороны стояло по два корабля, ставших, скорее, стационарными батареями на реке. У кораблей в сумме было двадцать два орудия.

— Бах-ба-бах, — раздалось со стороны реки, как раз оттуда, где аж на четырёх якорях стоял один их кораблей.

— Вот же… — Албычев чуть не сказал «чёрт», характеризуя Верещагу, но сдержался и перекрестился, чтобы Бог не гневался об упоминании нечестивого даже в мыслях.

Маньчжуры действительно решили ударить с флангов, посчитав, что русским придётся бросить все силы на то, чтобы отразить атаку в лоб. Расчёт был не лишённым здравого смысла, если бы маньчжурские командиры имели понимание тактики ведения современной войны. Они не изучали опыт польских компаний, наверняка даже не знали о том, как именно удалось разбить огромное войско турок под Эрзерумом, потому для них всё в новинку.

Уже скоро показались бегущие маньчжурские пехотинцы и лучники. Луки у врага, да, были неплохими. Если бы пришлось опираться в бою только лишь на пищали, которые и стреляли-то на пятьдесят-шестьдесят шагов и «в ту степь», такая атака имела все шансы увенчаться успехом. Но русское воинство вооружено винтовками, лишь ополчение из вольных частью ещё пользовало пищали. Впрочем, в этом же ополчении было немало и хороших лучников. Поэтому вместе с залпом из винтовок, выстрелом всех пяти пушек картечью маньчжуры получали более полусотни стрел, летящих на их головы. Всё же выстрелы с превосходящей высоты из русского композитного лука — это и дальность, и мощь.

Албычеву особо и не пришлось командовать. Каждый воин, не говоря уже о командирах, знал свой манёвр и свои алгоритмы действий. Не происходило ничего сверх того, что потребовало бы от русских воинов выдумки новых тактик. Шёл отстрел врага.

— Тыщ, — Пётр Иванович не сдержался и присоединился к стрелкам, которые россыпью обосновались на валу рядом с пушкарями.

— Бах-Ба-Бах! — раздались выстрелы сразу семи крепостных орудий со стены Албазина.

— Бах-Ба-Бах! — разряжали орудия на кораблях.

Уже к обстрелу опешивших маньчжуров присоединился и второй корабль, который был на фланге у Албычева.

— Воеводя, меню прислать казкача воеводя Верещага, — к горделивому Албычеву подошёл один из командиров тунгусских конников Онгонча.

Вид у Петра был такой, словно он один нынче же разгромил своего супостата. Просто Албычев, наконец, взял свою жертву в бою. Да, он никому не признавался, что ранее не случалось убить человека с боя. Так вышло, что Албычев больше политик. С военным образованием, но опыта ему не доставало точно, как и своего счёта убитых врагов. Нынче же троих положил из винтовки.

— Ждём! Готовь своих славных воинов, Онгонча! — сказал Албычев, поняв, почему опытный наказной атаман прислал сразу два полка тунгусов.

Маньчжуры уже опешили от такого шквального огня, у них случился затор в узком дефиле. И это позволяло нещадно изнечтожать врага на большом расстоянии. Но, как только маньчжуры смогут разобраться в ситуации и побегут, нужно отправлять за ними тунгусскую конницу и добивать врага. Такой момент Албычыев не увидел, он почувствовал, что вот-вот, и нужно пускать конницу.

— Приготовить запретный стяг! — скомандовал Албычев.

Это означало для всех союзников, что нужно будет прекратить стрельбу, дабы не задеть своих. Ну, а о том, что командир на месте, был подан другой сигнал, поднят личный стяг Петра Ивановича. Зрительные трубы сильно облегчали такую вот работу, позволили, например, рассмотреть, что на кораблях приняли приказ.

— Вперёд! — прокричал Албычев вслед выходящим из укрытий тунгусам.

Уже были перекинуты мосты через ров, и конники, многие перекрестившись по-православному, устремились на врага. Маньчжуров всё ещё было численно больше тунгусов на этом участке сражения, но, сколько бы ни был многочислен враг, если он деморализован и лишён управления, это уже не соперник, а тренировочная кукла для отработки ударов.

Онгонча, старший сын уважаемого тунгусского вождя, был смелым и умелым воином, взявшим свою первую кровь у русских, о чём он никогда и никому не расскажет. Он воевал с тринадцати лет, а нынче ему уже двадцать шесть. В отряде Онгончи, взявшего православное имя Михаил, были только опытные воины, и они лучше всего умели догонять и истреблять противника. Тем более, что никто не отменял законы добычи. Вся одежда, всё имущество, что будет на тех воинов, которых убьют конники Онгончи, достанется тунгусам, это без общей доли в случае победы.

*…………….*……………*

(Интерлюдия)

Нурхаци наблюдал в зрительную трубу за происходящим и не верил в то, что видел. Он не хотел верить, так как вот прямо сейчас происходит крах его только вставшей во весь рост державы. Как же пафосно он предъявлял претензии к империи Мин, что они ущемляли веками чжурчжэней, как они были несправедливы. Под этими лозунгами он поднимал в походы даже тех соплеменников, которые не хотели воевать, а желали выращивать скот и заниматься ремеслом. И теперь, получается, он врал, не могут чжурчжэни захватить империю Мин, установить свою власть в Чосоне и выгнать русских.

Взятие Албазина всего-то незначительными силами ранее вселяло в Нурхаци уверенность, что подобное случится и сейчас. Почему тогда русские сдались, а сейчас, когда он привёл большое войско, кратно больше того, что входило в Албазин, они сопротивляются? Нет, даже не так, они играют главную роль в этом сражении.

Теперь становится понятно, почему русские так спешили и провоцировали. Чтобы он, Нурхаци, лично обратил на них внимание и привёл армию, которою только что пополнил новыми воинами взамен тех, что погибли под Пекином в битве с минцами. Этой армией Нурхаци собирался принудить правителя государства Чосон Кванхэ-гуна объявить себя вассалом и данником чжурчжэней. Кореец не хотел ранее встревать в войну на стороне императора Мин, но был вынужден под давлением своих подданных уступить и всё же проявить строптивость, заявив, что готов драться с ним, непобедимым Нурхаци. Ранее непобедимым.

— Это всё они, эти люди с запада, — сквозь зубы не говорил, а словно рычал правитель чжурчженей.

Он доподлино знал, что на решение Кванхэ-гуна повлиял фактор появления в регионе русских. Чосонцы посчитали, что именно эти пришлые могут склонить чашу весов в пользу династии Мин, с которыми русские уже проводили переговоры и даже заключили Благовещенский договор. Хитрый договор, по которому русским достаются маньчжурские земли.

Если раньше Нурхаци думал, что обленившиеся продажные чиновники императора Мин Чжу Ицузюня обманули русских, сталкивая их лбом с чжурчжэнями, то теперь, наблюдая, как идёт сражение, Нурхаци почти уверен, что русские шли на конфликт осознано. Следовательно, они были готовы к большой войне на выживание. То, что пришлые исследовали и продолжают исследовать Амур и его выход на Большую Воду, знали многие, но ранее это принималось с улыбкой, мол, ничего у них не выйдет. Всё выйдет.

— Мой повелитель! — к Нурхаци, восседающему на мягком кресле на холме, подскочил один из его военачальников. — Мы разгромлены. С двух боков крепости русские были готовы. Они расстреляли нас из своих ружей и пушек, а после пустили вслед конницу.

— И? Ты хоть конницу разбил, никчёмный мертвец? — взъярился Нурхаци.

Бай Фу хотел соврать, что, да разбил. Можно же приврать для сохранения собственной жизни и жизни своей семьи, которую также казнят за поражение, в котором правитель обязательно обвинит его, Бай Фу. Но военачальник вспомнил, что одним из трофеев, что был передан Нурхаци после взятия Албазина ранее, был прибор, смотря в который, можно видеть далеко и рассматривать то, что скрыто от глаз.

— Мы отогнали конницу врага, великий правитель, — нашёлся Бай Фу, как обтекаемо доложить повелителю.

— Подай сигнал к отходу. Я хочу говорить с русскими, — скомандовал Нурхаци.

Предыдущие переговоры правитель позволил провести своему советнику Шаоци Лину. Тогда русские выслушивали угрозы и кары, которые обрушатся на их головы, если не покорятся правителю Нурхаци. Но время угроз прошло вместе с тем, как закончился неудавшийся первый кровавый штурм Албазина. Теперь нужно попробовать договориться.

Чжурчжэни — великий народ. Если взять всех на войну, то получится войско и в двести тысяч воинов, даже чуть больше. Но была существенная проблема — вооружение. В Пекине Нурхаци взял большую добычу, он прямо сейчас с её частью, но оружия там не было или почти не было. [В РИ войско маньчжуров к концу 20-х годов XVII века состояло из трёхсот тысяч, но к тому времени многие китайские войска и чиновники перешли под их знамёна, а также много чосонцев-корейцев были забраны в армию. В АИ подобного не случилось, напротив, китайская армия проредила маньчжуров.]

Однако, Нурхаци понимал и другое. Если он начнёт проигрывать сражения, то воспрянут и минцы, где голоса тех, кто за покорность к чжурчжэням, затмят громкие речи других минцев, кто за сопротивление. Чосонцы, опять же, могут организовать поход к Мукдену. Поэтому переговоры.

*…………..*…………..*

Албычев вновь гарцевал на своём коне в сопровождении Верещаги и казаков со стрелками. Маньчжуры запросили переговоры. Это стихия Петра Ивановича, он учился подобному, даже имел природный дар переговорщика. Но все эти знания и умения сегодня не пригодятся. Он, как и все защитники Албазина, явственно увидел, что бить можно и вот такую огромную армию. Причём бить без большого ущерба для себя.

— У него зрительная труба, — сказал Верещага, когда приближалась делегация переговорщиков со стороны противника.

— Вот же стервь, этот Матвей Годунов. Подарил врагу трубу, — выругался Пётр.

Наличие подзорной трубы сильно усложняло исполнение задумки, которую предложил Никита Верещага. Казак планировал собрать всю конницу в кулак, вывести её через правую руку крепости и после ударить в бок наступающим маньчжурам. Да, количество конницы несоизмеримо, но такой удар обязательно и окончательно мог превратить армию неприятеля в стадо. Но для подобной задумки было важнейшим то, чтобы враг не заметил выдвижение конницы из крепости и тех мест возле неё, где стоят конники и ждут своего часа.

— Моя правьитал… — начал коверкать русские слова маленький тщедушный старичок, который, видимо, пробовал учить русский язык, но попытка была неудачной.

— Я говорю на языке империи Мин, — Албычев решил прекратить это издевательство над русским языком и перешёл на минский.

— Это хорошо, недостойный говорить со мной, что ты знаешь этот язык. Я его также знаю, — сказал тот, в ком, если верить описанию и побрякушкам на одежде, Пётр Иванович признал самого правителя маньчжуров Нурхаци.

Лишь мимолётное, словно порыв ветра, сомнение коснулось Албычева и сразу же улетучилось. Всё же он решил действовать по тому сценарию, который ранее был принят, как единственно верный. Обострять и вынуждать противника идти на новый штурм крепости. Иначе маньчжуры могут после переосмыслить всё происходящее и придумать тактику противостояния. Поэтому нужно здесь и сейчас нанести максимум урона, чтобы подкосить мощь государства Нурцахи.

— Ты спрашиваешь моих условий? — Албычев подал знак своим спутникам быть настороже. — Я скажу тебе. Первое, я хочу, чтобы твой сын прислуживал мне за столом…

Пётр Иванович не успел закончить подготовленную речь, как Нурцахи взъярился, начал кричать и грозить карами небесными, с упоением рассказывать, как он будет медленно с извращениями убивать не только дерзнувшего такое сказать русского, но и всех, кого он только встретит.

— Всё? — спросил Албычев, когда правитель выдохся.

— Уби… — Нурцахи начал выкрикивать свою волю, но осёкся.

В сторону парламентёров в одну долю секунды были направлены пять винтовок и ещё четыре револьвера. Не был бы и он на прицеле русских ружей, силу которых уже успел оценить Нурцахи, то обязательно бы отдал приказ своим воинам умереть за честь правителя. Но… жить хочется каждому нормальному существу в мире, такова природа.

— Приди и убей меня! — сказал Пётр Иванович и усилием воли развернулся спиной к правителю маньчжуров.

Это было нелегко, шагов пятьдесят в сторону крепости Албычев ожидал удара в спину, но стрелки, оставшиеся на месте переговоров, не убирали винтовок, а тройка казаков всё ещё играла саблями, то и дело, выписывая замысловатые кружева холодным оружием.

— А ты лихой, Пётр Иванович, ух, и лихой же! — восторгался Верещага, когда Албычев рассказал, о чём он говорил на минском наречии с Нурцахи.

Новый штурм не заставил себя ждать. И это было такое ожесточение со стороны маньчжуров, какое могло бы привести их к победе, если бы случилось с самого начала. Но сейчас уже многие подразделения были потрёпаны, немалое количество вражеских командиров выбиты. И потому решительность и напор со стороны маньчжуров постепенно, но неуклонно приводили к хаосу и безумству, где больше посадочных мест у бессмысленной смерти, чем у героической победы.

Тем не менее, невзирая на потери, маньчжуры уже начали взбираться на валы флешей. Верещаге пришлось отказаться от планов флангового удара конницей и вводить её между флешами, чтобы ударить по напирающим маньчжурам. Артиллерия била поверх голов русских защитников и никак не могла помочь в истреблении иноверцев на гребнях валов флешей.

Конница киргизов ударила лихо и смогла значительно вклиниться в наступающие толпы маньчжуров. Но постепенно уходил эффект таранного удара, постепенно киргизы теряли копья, а их лучники расходовали стрелы. Однако, подобный натиск на напирающего врага позволил выбить всех врагов, оказавшихся уже среди артиллерийской прислуги, и начать отход.

Русские отходили на следующие свои позиции, одновременно минируя все подходы и сами флеши. Как только тут появятся маньчжуры, должен прозвучать ошеломляющий взрыв, а из бочек с порохом начнут разлетаться во все стороны стальные шарики. И разлёт этот позволит собрать кровавую жатву ещё большую, чем ранее.

Трубили отход для киргизов, которые и так, прикрываемые русскими стрелками, начали откатываться, когда прогремела череда взрывов. Казалось, что дрожит земля, и даже некоторые маньчжуры растеряли свой боевой порыв. Тут бы ударить оставшейся конницей по временно деморализованному противнику, но и русские были заняты, они тянули пушки, занимали новые боевые позиции.

Загромыхало снова, но в стороне, с правого фланга вновь была предпринята попытка атаки. Теперь уже там шёл бой на валах, но менее ожесточённый, чем ранее на флешах. Всё же помощь с крепостных стен была существенной, а револьверы делали своё дело.

Маньжчуры уже не так прытко и с некоторой опаской стали проходить флеши, их конница ручьями потекла между оставленными русскими позициями, и тут прозвучал почти слаженный залп сорока орудий

— Ба-Бах-Бабах! — гремели взрывы, а за ними разрывы.

Вся местность была пристреляна, все манёвры отработаны, продолжался геноцид маньчжурского войска. Не смог сдержаться обычно мудрый Нурцахи, но его смертельно оскорбили, да ещё в присутствии подданных. Если не отвечать на подобное и вести себя дипломатично, то можно вскоре получить нож в спину от своих же.

— Передайте Албычеву, что я был рад с ним знаться! — прокричал Никита Верещага и стал выводить казаков и всех оставшихся тунгусов из крепости с левой руки от Албазинского мощного острога.

К нему присоединились некоторые части киргизов, у кого только кони были менее уставшие, ну, или кто успел пересесть на заводного коня. А впереди шли рейтары, им начинать атаку и отходить в сторону, давая простор для таранного удара тунгусов и последующего обстрела стрелами врага со стороны киргизов.

Маньчжуры уже подступали к основному валу крепости, спотыкаясь о тела своих соплеменников. Уже две русские пушки разорвало из-за частой стрельбы и ошибки пушкарей в размере подачи пороха. Рейтары, приблизившись к маньчжурскому заслону из копейщиков, разрядили свои короткоствольные ружья и сразу же ушли налево, в сторону от сражения, а вперёд выступили тунгусы. У этих воинов оружие и тактика были сильны даже для современного европейского боя, они могли прорывать почти любую оборону в поле. Это и случилось.

Град стрел обрушился на левый фланг маньчжуров. Нурцахи не ожидал, что при таком штурме, когда его воины вгрызались в русскую оборону, его противник, эти странные люди с Запада, решатся на вылазку всей конницей, что оставалась в наличии у защитников Албазина. Казалось, что русской коннице вообще не место в этом бою, она несравнимо меньше маньчжурской. Но это было раньше, теперь, когда Нурцахи лишился уже большей части своего воинства, всё казалось возможным, даже бегство.

Тунгусы прорвали оборону маньчжуров, но нарвались на встречный бой. Личная гвардия Нурцахи пошла в атаку, лучшие всадники, сыновья многих людей из маньчжурской элиты. Началась свалка, рядом с которой оказались казаки и вернувшиеся в сражение рейтары. Они расстреливали всех маньчжуров, выкашивая вражеских воинов и лишая чжурчжэней будущего. Погибали сильные воины, чтобы слабые или вовсе не боевые люди смирились со своей участью быть не властелинами, а оказаться подвластными.

Элита маньчжуров дрогнула, начала откатываться, пока не устремилась в бегство. В это время по центру сражения Албычев повёл стрелков в атаку и отбил флеши. Пушки вернулись на свои места, сильно изменённые после взрывов, и открыли огонь. В ход пошли и картечницы, которые били по скоплениям маньчжуров.

Враг дрогнул. Были те, кто побежал, иные оказались столь обессиленными, что предпочитали смириться и оставаться лежать. Что ж, Сибирь мало заселена, да и земли ещё много под обработку. Рабство… Может, лишь временное, до принятия православия всей душой, вполне сделает вчерашних маньчжуров лояльными России.

— Не убивать его! — кричал Верещага, когда увидел, как Нурцахи слез с носилок и лихо запрыгнул на коня, устремляясь в бега. — Не убивать!

Крик наказного атамана, будущего атамана казачьего войска Амурского, утонул к какофонии звуков. А сражённый казачьей пулей правитель маньчжуров свалился уже мёртвым кулём с лошади.

Через два дня представитель страны Чосон отправился к себе домой, чтобы сообщить о русских, об их мощи и о том, что они предлагают вполне нормальный договор, торговлю и взаимопомощь. А Пётр Иванович Албычев три дня не спал, пока не уснул в седле. Много было дел, но кроме дипломатии, нужно было оценить те сокровища, что были взяты в обозе маньчжуров. Китайские ценности пригодятся для торговли и с самими минцами, и с Чосоном.

Но сложнее всего было разделить женщин, которых в обозе было более двух тысяч. Многим захотелось взять себе в жёны одну из красоток.

Глава 12

Москва

28 октября 1618 года

Нельзя сомневаться в том, что уже сделано, даже если поступки явно жестокие. Сомневающийся правитель — это не просто слабый монарх, это человек, который монархом быть не может. Вот и я не сомневался, делал самое рациональное. А часто самое рациональное соответствует поговорке «нет человека — нет проблемы».

На самом деле казней было немного, и отсекали головы только тем, на ком была кровь. Причём отсечение головы было гуманным, насколько это понятие трактуется в нынешнее время. Мсье Гильон, или как там его, уже не создаст гильотину, так как это сделал я. Вот такой вот прогресс получается, когда вроде бы и изобретение, а не хочется, чтобы эту придумку приписывали моему имени.

Основную массу бунтовщиков ссылали в Сибирь, где они должны были жить вначале под надзором в специальных рабочих лагерях, а через три-пять лет, это по решению воеводы, их отпустят, но без права переезда в европейскую часть России. Туда же, на Дальний Восток, они могут вызвать и свои семьи.

Я начинаю создавать свой «Гулаг». На самом деле нет. Эти «лагеря», по сути, заменяют тюрьму, но лишь отчасти. Они без особого режима и с возможностью даже коллективной обработки земли. И лагеря не стационарные, скорее, мобильные. Создаются единые маршруты передвижения по Сибири, чтобы облегчить логистику. Строятся небольшие городки на реках, которые являются главной составляющей маршрутов, возводятся остроги-станции, чтобы можно было осуществить ремонт и получить пищу для путников. Частью вырубается лес, где никак не найти нормальный путь мимо лесных чащоб.

Сбегать из такого исправительного учреждения представляется глупой затеей. Да, местные племена, в основном, настроены дружелюбно, скорее всего, беглеца не убьют, но вернут обратно, тем более, что за это полагается награда. Впрочем, бегунков никто толком и не ищет. Задача состоит в том, чтобы в Сибири количество русских людей уже через лет шестьдесят было не меньше, чем местного населения. Безусловно, можно уже и через год сделать так, что русских за Уралом будет больше. Ведь достаточно начать геноцид туземцев. Но это не наши методы.

Наши методы — это сделать русского человека, то есть православного и любящего большую Родину, из тунгуса, эвенка. Или переселить народ в регион, могущий принять, а при грамотном подходе и прокормить большое количество людей. К примеру, рыбы в сибирских реках… Ну, очень много. Зверь также водится. Да и хватает землицы, которую можно возделывать.

Но я не собирался вот так, ни с того, ни с чего, брать и заменять массовые казни ссылкой. Нет, был разыгран спектакль, в ходе которого меня просил мой народ, то есть Земский Собор обратился о милости. Я проявил волю и отказал людям. Сделано это было намерено. Я показывал свою самодержавность и принципиальность. А вот когда меня стали просить все иерархи церкви, главным образом патриарх, вот тогда у меня после трёхдневной молитвы отлегло, и я явил свою волю и всех помиловал на один уровень. То есть те, кто был приговорён к четвертованию, теперь должны были быть казнены на гильотине, а те, кто ранее ожидал острого лезвия адской машинки, отправлялись в Сибирь. Я не жалел бунтовщиков, что меня несколько настораживало, я только мыслил рационально и решил, что не могу убивать большое число, как правило, грамотных и обученных людей. Тот же стрелец — он и воин, пусть и плохеньких, но он же и ремесленник. А у меня в Сибири народу не хватает.

Кроме того, я объявил о своём решении расширить «черту оседлости еврейского племени». Теперь им разрешалось селиться в Сибирских острогах и городах, но не более, чем по десять семей на тысячу местных жителей вкупе с русским населением. Таким образом, я хотел несколько оживить торговлю в регионе. Там всё-таки есть возможности для того, чтобы торговать с Бухарой и с Китаем, с киргизами, ойратами.

В отличие от иной реальности, где ведущую роль в освоении Сибири сыграли именно купцы и промысловики пушнины, в этом моём варианте развития событий государство приняло на себя систематическую работу по освоению сибирских просторов. Так что военные, чиновники, даже ремесленники — всего этого хватает, а вот частный бизнес оказался несколько в сторонке от событий. Но мера эта, скорее всего, временная, превращать Сибирь в еврейскую Землю Обетованную я не собирался.

На фоне расправы над бунтовщиками прибыло посольство из Речи Посполитой, которое возглавлял Николай Янович Глебович. Его заместителем был Ян Рыгорьевич Корсак. Обмельчала ли Посполита на государственных деятелей, но, как мне думается, выбор именно этих людей в посольство определяло то, что они оба были православными.

Вероисповедание и Глебовича, и Корсака — это почти ничего не значащий фактор. Один перешёл в православие из кальвинизма, другой из униатства. Понятно, что сделано это было в угоду мне и в целом России, и два главных делегата от короля Сигизмунда стали православными буквально полтора месяца назад. Уже этот факт говорил в пользу того, что меня хотят любыми способами уговорить не принимать в отношении Польше жёстких мер.

Плохи дела у поляков. Сигизмунда поставили перед фактом необходимости вступления в Католическую Лигу. Сейм это дело поддержал. Впрочем, оказаться в стороне от набирающего скорость европейского противостояния полякам не удалось бы. И теперь они пришли просить помощи. Ещё Густав Адольф не начал своё наступление на польские земли, ожидая хода со стороны цесарцев, но было понятно, что в случае побед шведского короля, он не преминет вторгнуться в ослабленную Речь Посполитую.

— Что, панове, пришли? — спросил я после того, как посла и его заместителя пустили в мой рабочий кабинет.

Я не принимал польское посольство согласно протоколу. Они уже могли бы развернуться и отбыть восвояси, так как подобное отношение к себе, которое они встретили в России, можно было расценивать как унижение. И вот прямо сейчас я унижаю не только послов, но и короля, всю Речь Посполитую. Зачем я это делаю? Да всё потому, что никак наши соседи не успокоятся и всё так и норовят подгадить России. В историческом плане я их понимаю. Именно сейчас Польша прощается со своей имперской идеей. Это очень болезненно, требует осмысления, возможно, не одним поколением. Но от этого понимания психологии соседа у меня не возникает желание идти на уступки Польше. Да, именно Польше и только ей, потому как Великое Княжество Литовское я намереваюсь отторгнуть. Безусловно, это большой кусок, но мы готовили Россию к тому, чтобы не поперхнуться.

— Твоё императорское величество, дозволь передать от моего короля тебе и твоим подданным пожелание… — Начал озвучивать явно подготовленную речь Глебович.

— Тебя ознакомили с бумагами расследования Московского бунта и покушения на мою жизнь? — перебивая посла, спросил я.

— Твоё величество, не король, никто иной, кто занимает высокое место при короле и его Совете, не имеет ниякого адносин к делу, — сказал явно нервничающий Глебович.

— Вот ты, посол… Ты же литвин? Знаю, что литвин из белорусских земель. Знаю, что православным был. Вот сейчас даже ты перешёл в разговоре, скорее, не на польский язык, а на местное белорусское наречие. Что тебя заставляет быть верным польскому королю Сигизмунду? Или в Литве уже забыли, что были некогда самостоятельным? — напирал я на посла.

Мне действительно это было интересно. С послом работали, причём это делали специалисты, которые завербовали не одного, да и не десяток высокопоставленных людей и в Османской империи, и в Молдавии, и в Европе. Он не пошёл навстречу, не был пойман и на какой-нибудь оплошности, чтобы можно было в дальнейшем шантажировать. Подсылали и женщин, воздержался. На исповеди его не удалось разговорить. И это несколько озадачивало. Пока у государства есть люди, готовые служить беззаветно, эта страна будет жить.

Мне не нужны все оставшиеся земли Речи Посполитой, напротив, хотелось бы избежать сепаратизма и постоянного ожидания бунтов. Поэтому только Литва, где великим князем будет мой старший сын. И всю эту магнатерию метлой выгнать в Польшу. Да, поворчат, не без этого, но перед опасностью со стороны Османской империи Сигизмунд, да и Сейм, должны на многое закрыть глаза. Нет? Так Густав Адольф тогда поспособствует закрытию глаз, причём у многих навечно.

— Я думаю о вире, какую спросить с твоих соплеменников. Взять того-самого Сержпутовского. Его семья лишилась тех трёх деревень, что были у этого врага Российской империи? Вы забрали его земли? — наседал я на послов.

Нажим с последующим откатом — вот тактика, которую я выбрал для разговора с послом. Как правило, подобное чаще всего наиболее действенно. Однако, можно было бы использовать только нажим. Двадцатидвухтысячная польско-молдавская армия буквально недавно проиграла сражение османам, которое я бы назвал Прутским, так как остатки польских воинов были сброшены именно в эту реку. Для нынешней Польши потерять двадцать тысяч воинов — это очень сильный удар, несмотря на то, что на сегодняшний день в Речи Посполитой даже магнаты и богатая шляхта выставляют воинов и дают деньги на формирование новых полков. Такое единение у поляко-литвинов, наверное, было в последний раз при Стефане Батории, которому удалось собрать большое войско и, считай, выиграть Ливонскую войну у России, ну, или не проиграть её точно.

Так что я пока ещё жду, не отдаю приказов ни помогать полякам, ни вредить им. Мало того, приказал Петру Сагайдачному не чинить препятствий тем запорожцам, которые захотят принять участие в войне на стороне Речи Посполитой ещё до того момента, как в конфликт войдёт Россия. Таким образом, я провожу очередную чистку, что прекрасно понимает и гетман Сагайдачный. Все те, кто хочет вступиться за поляков, ведущую священную войну против османов, они потенциальные смутьяны, расшатывающие основы русского государства и его отношения с вассалами.

— Король не может отчуждать землю. Взбунтуется посполитое общество, — сказал посол.

— Вы знаете, что из двадцати двух тысяч польско-молдавского войска, в котором молдаван было только чуть более тысячи, осталось не более трёх тысяч тех, кому повезло убежать? — спросил я и понял по выражению лица, что посол в курсе и очень хотел, чтобы этот факт не рассматривался в процессе переговоров.

О чём-то ещё говорить я не желал, не было смысла. Вода в котле ещё не закипела, только подогрелась. Вот когда состоится битва при Хотине, которая по логике вещей должна быть, тогда и поговорим. Я знаю, с чем идёт Марашлы-паша к полякам, турецкая армия неплохо модернизировалась, и, насколько только позволили ей технологии, усвоила предыдущие поражения.

Мы собираем информацию и о врагах, и о союзниках, делаем это постоянно и из многих источников. Очень важно было знать, с чем может столкнуться русская армия, и готовить своих бойцов только побеждать. Затяжные конфликты России не нужны.

У нас модернизация полным ходом идёт, нам бы наладить выпуск механических сеялок и косилок, испытали первую паровую машину, продолжаем открывать заводы на Урале. И большая часть денег должна идти именно туда, а не на войну. Нужно победить и часть войска направить на дальние участки русской экспансии.

Вот и сейчас я ожидал очередного доклада от разведки с целым ворохом сообщений от агентов. В приёмной уже ожидает встречи Захарий Петрович Ляпунов, и нет ни желания, ни резона заставлять ждать. Потому я выпроводил поляков, сказав им прийти ко мне без предварительного запроса после очередного сокрушительного поражения от турок.

— Проходи, садись! — сказал я и указал на кресло. — Докладывай!

— Двоих, — кратко доложил Ляпунов.

Я перекрестился, хотя на душе уже было столько грехов, что ничего не поможет мне избежать сковородки с чертями. Были убиты Василий Шуйский, который уже являлся игуменом Белозёрского монастыря. Он во время бунта всё-таки дёрнулся и не к алтарю, чтобы молиться. Точнее, не так, он дёрнулся уже тогда, как всё было кончено, но, гад такой, направился в Москву. Как сообщал мой агент, Шуйский намеривался, если меня действительно убили, стать рядом с властью. Сбросить рясу он не мог, но вот пролезть в патриархи и всё равно оставаться у руля управления Россией вполне. Вот разбойники и напали на него, да всех порешили. Так случается, на русских дорогах очень редко, но и нынче попадаются тати.

Второй человек, которого убили, как и его сына, был Михаил Фёдорович Романов. Ранее он был отправлен воеводой в Вятку, уже женился и даже родился сын. Не решался я до того их убивать, но сейчас понял, что для сына, для себя должен зачистить знатных бояр. Даже того, кто должен вначале выиграть мне войну.

— Что по Европе? — спросил я.

— Твоё величество, и там татей разбрелось, что уже некуда деваться. Вот некоего Ришелье убили, мало того, Кристиана Датского, доброго короля, убили. Ему всего-то и было пятнадцать лет. Нынче Фредерику Датскому править, но он одиннадцати годков отроду, Совет при короле будет, — рассказывал с улыбкой Ляпунов.

— А ты стал хорошо разбираться в европейских делах, друже. Но скажи, ведь так вышло, что Ришелье во Франции убил протестант, а датского короля католик? И все об этом знают? — поддерживал я такой вот изуверский тон общения.

Речь шла о жизнях людей, а мы чуть ли в голос не смеёмся. Впрочем… Слишком эта самая человечность, гуманизм — всё атрофировалось. Мы убиваем людей, сеем хаос, ловя в мутной воде рыбу.

— Да, твоё величество. Ненависть между католиками и протестантами только растёт, — отвечал Захарий Петрович Ляпунов.

— Что с Жижкой? — просил я.

— Могилу перенесли. Нынче он в Киевской лавре находится в саркофаге и под охраной, — сообщил Ляпунов.

Да, мы это сделали, так как были чёткие сведения, что император Священной Римской империи Фердинанд приказал достать останки героя Чехии и сжечь их. С одной стороны, подобное могло бы сильно помочь в деле сопротивления чехов оккупации и росту партизанской войны, но, в конечном счёте, было принято решение сохранить останки Яна Жижки и получить со стороны чехов благодарность. Может, через такие вот шаги не будет возмущений, что сотни богемцев сейчас на пути в Российскую империю, и Россия станет для богемцев пристанищем.

Мы ещё два часа работали с Ляпуновым, фиксируя количество беженцев и выстраивая прогнозы, куда должна далее двигаться война в Европе. Как по мне, то католики несколько всё же проигрывают протестантам, чего ещё очевидно не обнаруживается. Просто в Европе не столкнулись всерьёз со шведами. Армия Адольфа Густава на данный момент самая сильная из всех, что могут выставить европейские государства. И только если Франция заключит военный договор с Испанией, а не станет с ней воевать, вот тогда военные действия могут быть более-менее на равных, но всё же с превосходством Швеции.

— Так кто победит? — усмехаясь, спросил я.

— Как пожелаешь, твоё величество! — рассмеялся Ляпунов.

Ощущение, что я кукловод масштабных событий, пьянило.

*…………….*……………*

Мумбаи

24 ноября 1618 года

— А дома нынче уже и снежок высыпал, — с тоской сказал Иван Куцый.

— Да… Не думал, что могу так тосковать по холодам, — поддерживал своего друга и командира старший розмысл Ипатий Смольский.

Куцый, был адмиралом русского флота, и кое-что ему не нравилось в этом назначении. Нет, быть командующим русской флотилией в Индийском океане — это очень даже нравилось русскому моряку из поморов. А вот слово… оно турецкое, а турков Иван не любил. Даже ненавидел и не понимал почему. Часть своей жизни Куцый прожил под Архангельском, там и учился морскому делу и проходил практику на английском корабле, не встречался с османами ни разу, но не любил, и всё тут. Скорее всего, сыграло свою роль долгое пребывание в Иране, где ненависть к туркам сейчас вдалбливается в голову с самого измальства. А их газета, что издаётся с помощью русских редакторов, внушает животную неприязнь к османам, ну, и лояльное, даже дружественное, отношение к русским.

Но название своего чина уже как-нибудь переживёт. В русском языке и в русской практике нет похожего, а звание «морской воевода» не прижилось во флоте. Достаточно было государю несколько раз ошибиться и назвать командиров не «морскими воеводами», а «адмиралами» и «контр-адмиралами», как Табель о Рангах сразу же претерпел изменения.

Россия уже давно готовилась ворваться в индийские дела. И вот, когда были, наконец, построены корабли для Индийской эскадры, принято решение, что именно Иван Куцый должен быть назначен её командиром.

Большая ответственность легла на плечи тридцатипятилетнего мужчины. Есть в русском флоте другие более опытные моряки, но большая часть из них — это иностранцы, которых было принято решение не допускать в индийские дела. Ну, и имеющиеся русские командиры сейчас должны были готовиться к большой войне в Европе. Пусть Индийский проект и получил большое финансирование и внимание, он всё же был второстепенным.

В 1612 году мощным ударом по всем португальским базам в Персидском заливе, главным образом по острову Кешм, русско-персидские войска, поддержанные большим гребным флотом, выбили португальцев. При этом получилось захватить три португальских корабля, которые по нынешней классификации определяются, как фрегаты. Тогда часть португальцев была направлена на русский дальний Восток, иные остались в регионе и под строгим надзором составили костяк работников на двух верфях.

Сложно было строить корабли и создавать эскадру, сушка и доставка леса, набор моряков и их транспортировка из России через весь Иран — всё это создавало сложности и порой казалось, что дело не выгорит. Здесь же накладывалась необходимость иметь русский гарнизон в регионе и подготавливать воинов для действий на незнакомом театре военных действий, работа лекарей и даже подготовка особой, облегчённой для жарких условий формы. Добавить сюда накопление провизии, оружия, пороха, специалистов по строительству оборонительных укреплений…

За шесть лет была проделана огромная работа, чтобы вот прямо сейчас русские ворвались в Индию и сразу же выгнали отсюда португальцев.

— Есть паруса! — выкрикнул вперёдсмотрящий, контролирующий морское пространство вокруг.

— Тревога по всем кораблям! — буднично сказал Иван Куцый, и почти сразу же конфигурация флажков на головном корабле стала меняться.

Внешнее спокойствие адмирала было лишь маской. Под началом Ивана Куцего два линейных 64-пушечных корабля, пять 32-пушечных фрегатов, три брандера и сразу семь военно-транспортных судов. И адмирал не просто волновался, у него внутри бушевал ураган эмоций. Это была радость какая-то маниакальная, предвкушение боя, желание драться, не взирая ни на что, победить. Но вместе с тем Иван очень боялся, до дрожи в коленях. Это был страх не за себя и свою жизнь, а за то, что он может не оправдать возложенное доверие.

Между тем, стали поступать более чёткие сведения о противнике. Да, именно что о противнике, так как в этом уголке земного шара парусники со сложными парусными системами могут быть только у португальцев. Голландцы именно сюда не захаживают, они более к Малайскому архипелагу, испанцы сконцентрировались на Центральной и Южной Америке. Так что португальцы.

Впрочем, сейчас действует Иберийская уния, и португальцы подчинены испанскому королю. Но эта же уния действовала и во время захвата русско-персидскими силами португальских фортеций в Персидском заливе. Испанцы тогда сказали, что это, мол, португальское дело. И такой ответ выглядел несколько… нелепо что ли, так как и Португалия и Испания управлялись одним монархом. Но испанцы не хотели усиления давления на их колонии, если бы к Голландии и Англии присоединились ещё и русские, испанцам пришлось бы сложнее.

— Что скажешь, адмирал? — спросил капитан линейного корабля «Дмитрий Донской» Митрофан Шатунов.

— Строй «свиньёй» и прошиваем их, обстреливая, не останавливаясь. Полный парус, сегодня Бог точно с нами, раз дал почти наш ветер, — скомандовал адмирал Куцый.

Преимущество русских кораблей было почти во всём, кроме только опытных моряков. Русские пушки били мощнее, а новые медные картечницы, бившие на коротких дистанциях, вообще не оставляли шанса для противника. Сотни стальных шариков создавали сущий Армагеддон на вражеском корабле, круша доски в щепу, чем в разы увеличивалось количество поражающих элементов.

Ещё одним важнейшим преимуществом было то, что русский флот увидел неприятельский задолго до того, как это сделали враги. Зрительные трубы на каждом корабле — это та роскошь, которую может позволить себе пока только Россия уже потому, что именно тут не только были изобретены зрительные трубы, но что важнее, было налажено массовое их производство. А продавались такие приборы только странам-союзникам. Это Англия и Голландия, может, ещё только Швеция. И вот такое раннее обнаружение врага позволяет не только качественно подготовиться к бою, временем нивелируя недостаток опыта, но осмыслить план сражения, дать чёткие приказы.

— Бах-ба-бах-бах! — гремели пушечные залпы.

Русские корабли проходили на большой скорости мимо оппонентов. Все шесть португальских кораблей уже получили массовые попадания и почти утратили возможность к сопротивлению. Теперь нужно поменять паруса, развернуться и зигзагами, ловя ветер, вновь пойти на сближение. А после залпа состоится абордаж. Слаженные абордажные команды уже в предвкушении боя. И тут, как был уверен адмирал Куцый, также было преимущество у русских. Абордажников готовили государевы телохранители, которые преподали множество приёмов и уловок для боя в стеснённых условиях.

…

Адмирал Куцый стоял и смотрел, как начинается переоборудование португальской крепости в Мумбаи, захват которой произошёл достаточно буднично. Защитники цитадели, завидев, что к ним приближаются корабли, много кораблей, даже на двух бывших португальских вымпелах был русский морской Андреевский флаг, попробовали показать решимость. После взаимных обстрелов, которые не принесли ни одной из сторон решительного преимущества, начались переговоры.

Мумбаи в этот момент были практически в изоляции, имея сообщения только морем. Император Великих Моголов пусть и не атаковал Мумбаи, но демонстрировал свои возможности и взял крепость португальцев почти в осаду. Так что русские оказались несколько даже желанными не гостями, а хозяевами. Для приличия ещё постреляли, да и вошли в крепость.

После состоялись уже переговоры с индусами, закончившиеся нейтралитетом. Мол, посмотрим теперь на других европейцев, можно ли с ними иметь дело.

А товары в русскую факторию на полуострове Индостан стали поступать, причём сразу и много. Русские привезли зеркала, хрустальные изделия, орудия труда, часы и многое другое. И теперь на остров Кешм, арендованный у Персии, прибывают русские военно-торговые транспортники с тканями, специями и селитрой.

Глава 13

Полуостров Пелопоннес местность Мани

2 марта 1619 года

Европейские дела будто ушли в спячку. И причина не только в том, что воевать зимой крайне сложно, и подобные действия в морозы требуют дополнительных средств. Необходима ещё выдержка, абсолютная дисциплина и самоотверженность. Нельзя сказать, что такими качествами не обладали противоборствующие стороны, но пауза в войне нужна была также по другим причинам.

Чтобы стать единым фронтом в европейском конфликте, необходимо было и протестантам, и католикам решить немало междоусобных проблем. Необходимо договориться французам и испанцам о территориях, но главное, о разграничении сфер влияния. Людовику XIII нужно подобрать себе помощника, вернее того, кто будет за него править, пока король развлекается.

У протестантов свои проблемы, главная из которых — это датско-шведское противостояние. Вот это нужно было решить в первую очередь, чтобы Евангелическая Лига усилилась. При этом Густав Адольф выступал с наиболее сильных позиций, учитывая династическую чехарду в Дании и малолетство датского короля, регентский совет при котором не дотягивал в политическом весе до серьёзных европейских фигур, они все были временщиками и конъюнктурщиками.

Кроме того, после первого раута противостояния нужно ещё зализать раны, чем император Фердинанд активно занимался, тратя просто немыслимые деньги закупки оружие у Российской империи. Да! Он признал право за русским царём именоваться императором. За скидку на покупку оружия и признал Россию империей. Правда, о такой вот коммерческой договорённости знает очень узкий круг людей, чтобы не смущать умы подданных. Всё же такими вещами, как торговля политическим статусом, не козыряют. Что-то здесь от ростовщичества.

Но не так быстро можно сформировать новые армии для участия в конфликте. Даже с учётом спешки, в таких делах вопросы решаются месяцами. Это и связь, и логистика, сборы и учения войск.

Активнейшим образом к новому витку войны готовились протестанты, имея почти в каждом подконтрольном городе военно-полевые лагеря по принципам, как это заведено у русских. Там проходило обучение новобранцев и какое-никакое, но боевое слаживание. Много людей с обеих сторон противостояния пришли записываться в войска. Религиозных фанатиков хватало и у протестантов, и у католиков. А вот с опытными воинами было сложно. Но тут выручили русские, которые стали учить воевать и тех и других. Не так, как учат в России, для этого нужно было соблюсти много условий и иметь иной уровень обеспеченности армий, но инструктора не филонили и учили на совесть. Всё-таки России нужно затягивать войну ещё хотя бы на год, чтобы продолжать рыбку ловить в мутном европейском озере.

Замерли события даже в Польше. Казалось, что вот теперь турки просто разбредутся по всем польским селениям и городам и убьют или поработят весь польский народ, и османы разбрелись, но только по зимним квартирам. Впрочем, громадная османская армия нашла себе квартиры на польской земле.

Героическая, но проигранная Сигизмундом, битва при Хотине заставила османов всё же запросить подкреплений, и визирь Марашлы Халил-паша взял паузу и направил в Константинополь запрос на ещё один корпус янычар из резерва, а также чуть больше артиллерии, так как предстояло брать Краков. А ещё в планах визиря было взятие Варшавы. Каменец-Подольский уже был в осаде и, судя по всему, скоро полякам придётся сдать крепость. Османам удалось ещё до подхода основных сил к этой твердыне перехватить обоз с провизией. В крепости голод. Дополнительная причина, по которой визирь не спешил углубляться в польские земли, хотя и так уже находился далеко от Стамбула, — это русские. Он ждал удара в спину.

Да, Марашлы имел сношения с русской разведкой. Да, он ей помогал и даже сделал то, что просили русские — напал на Польшу. Но при этом визирь рассчитывал переиграть русского царя. Османы пойдут в польские земли, а у русских появится своя головная боль — восставшие татары. Мало того, велись разговоры даже с курдами, которые за очень немалые деньги согласились «пошуметь» на Кавказе, чтобы русско-персидский корпус, базирующийся в районе Эрзерума и Тифлиса, не пришёл в движение.

Вот только случилось то, чего не предполагал Марашлы Халил-паша. Его, искушённого интригана, который держал совет с ещё более искушёнными политиками, даже с самой валиде ранее имел разговоры, переиграли. Курды взяли деньги у османов, но не побрезговали взять серебро и у русских. Так что шума на Кавказе не будет. Но есть шанс и немалый, что османская армия, стоящая на границе Кавказа, сдержит русский корпус и персов.

Немыслимое количество средств было вложено в армию. Такого напряжения сил Османская империя уже давно не переживала, а может так быть, что и никогда. Собирались повышенные налоги, почти прекратилось строительство, заказы у оружейников были постоянными, и число мастерских и даже мануфактур росло. Мало того, получилось через посредников купить даже русское оружие. Визирь знал, что это старые ружья, но и такими были вооружены более пятнадцати тысяч турецких воинов. Была проведена даже ревизия наличия у населения коней, и часть отобрана в турецкую армию.

Росло недовольство, без этого не могло обойтись. Но работали муллы. По примеру русских, конечно, в крайне меньших объемах велась разъяснительная работа с населением. Печатные станки так и не были разрешены исламскими лидерами, но работали многие писцы, и огромное количество листовок и воззваний расходилось рукописями. Был объявлен джихад.

Но время идёт, и зима подошла к концу, стороны начинают новый виток противостояния.

— Ваша светлость! Ваша светлость! — кричал адъютант и личный помощник герцога де Невера [Шарль де Невер, известный также как Карло I Гонзага].

Андрастос Ианнидис, хозяин дома, в котором происходили переговоры, сразу же перехватил револьвер, подаренный ему только полчаса назад.

— У вас тут такая суровая жизнь, что быть в родном селении, в своём доме, замечу, выстроенным, словно крепость, опасно? За оружие хвататься нужно? — с некоторой иронией говорил герцог де Невера, которому не очень… да вообще не нравилось находиться за одним столом с язычником и русским ортодоксом.

Шарль де Невер был не просто католиком, он был из тех немногих верующих, для которого личное богатство — ничто перед борьбой за веру. Когда уже все смирились не просто с существованием Османской империи, но и начинали с этим государством разговаривать и считаться, в доме де Неверов нередко звучали призывы к тому, чтобы прогнать мусульман из Европы, а также из Палестины. А ещё его родственники не забывали упоминать, что именно они потомки последнего византийского императора из династии Палеологов. Так что два нарратива, вложенные в голову ещё не разменявшему четвёртый десяток лет мужчине, не давали покоя Шарлю, получившему второе имя Карл. Как только он стал распоряжаться наследством, к слову, просто огромным, так и начал действовать.

Кроме как у папы Римского, Гонзага ни у кого не получил поддержки. Но разве для истинного католика этого мало? И уже в 1612 году герцог строит корабли во французском Гавре. В планах было построить пять галеонов и ещё корабли поддержки. Герцог де Невер Гонзага вкладывал баснословные средства в дело строительства флота. Свои, кровные, не получая поддержки даже от родичей из семейства Гизов, влиятельных герцогов и поборников, как и он, Шарль, католицизма.

А после на него вышли русские и предложили… союз. Вот так целая империя заключала союз со всего-то герцогом. Да, русские поспешили заверить и французского короля, и его коллегу из Испании, что это не признание независимости герцогства или княжества Арша на границе Франции и Испании, которое собирался создавать Шарль не Невер.

Долго думал герцог о том, стоит ли сотрудничать с русскими, но Его Святейшество папа Римский убедил фанатичного католика, что русские помогут благому делу, и без них прогнать османов будет невозможно. И вот тогда подготовка к активным действиям пошла более бодрыми темпами. Русские нагнали своих инструкторов, которые готовили воинов к десантным операциям, герцог в это время нанимал, уже не только за свои деньги, моряков. Причём русские некоторых отправили к себе в Россию. Ну, да это не так сильно влияло на общую картину.

Герцог объездил всю Европу, был в Голландии, Англии, Дании, Польше, Австрии… Да почти везде. Он агитировал начать новый крестовый поход против османов, даже верил, что это дело поможет протестантам вернуться в лоно истинной церкви. Вот только время религиозных походов за пределы Европы прошло, наступило время религиозного противостояния внутри европейских государств. Хотя такие вот поездки не были вовсе бессмысленными. Встречались христиане, которые, ну так, на всякий случай, чтобы Бога не гневить, откупались серебром. Между тем, несколько тысяч человек удалось набрать для разных нужд.

После был переход на Мальту. Тут также не обошлось без влияния папы и без русских денег. Госпитальерам сполна оплатили пребывание у них на острове сразу десяти галеонов и ряда галер, а также наёмников из истинно верующих католиков. Был отряд и русских, но не более роты. И вот, усилившись ещё тремя мальтийскими кораблями, как и сотней рыцарей с ополчением, Шарь де Невер приплыл к… язычникам.

Да, именно так, потому что маниоты, к которым и прибыл флот, то и дело могли помянуть Зевса или какого иного божка, при этом крестясь на православный манер. Когда герцог такое увидел, его чуть не скрутило в судорогах от возмущения. Но сдержался. Папа римский говорил, что на пути можно сотрудничать хоть с кем из заблудших душ, главное — добиться цели.

— Что происходит? — спросил герцог, когда его помощник взобрался на третий этаж дома лидера маниотов Андрастоса Ианнидиса.

Дом был построен, как крепость, в виде башни-донжона. Крутая лестница, которая вела наверх, была способна даровать шанс на защиту своего хозяина от посягательств.

— Корабли. Турецкий флот! — в голосе помощника звучала паника.

— Сколько их? — первым успел задать напрашивающийся вопрос представитель русских полковник Мирон Смирнов.

— Много, — растерянно отвечал помощник.

Смирнов многозначительно посмотрел на герцога, словно с укором, что тот никак не воспитает своего помощника и не научит того правильно строить доклады. Ну как можно было не подсчитать вымпелы? Ведь именно от количества прибывшего флота османов нужно отталкиваться в том, как поступать.

Все трое мужчин, только что обсуждавших план удара на Афины и дальше на север, поднялись и направились в сторону гавани.

Турок было много, в шесть раз большее количество кораблей. И пусть среди них оказалось только пятнадцать парусников с артиллерийским вооружением, сила была такова, что вступать в морское сражение никак нельзя.

— Ветер не наш, — констатировал герцог де Невера.

Да, это была ещё одна проблема. Выйти из гавани парусным галеонам будет очень трудно, особенно при противодействии со стороны противника.

— Выставляйте корабли боками по фронту. В силе залпов мы не особо уступаем. Есть у нас ещё и двадцать русских береговых пушек. Они стреляют дальше и более точно, — начал раздавать даже не советы, а, скорее, приказы полковник Смирнов.

Именно русский командир отвечал за наземные операции. Его стрелки учили воевать по-новому французов и итальянцев, которые составляют большую часть войск герцога де Невера. Герцог-католик мог поспорить с ортодоксом-православным и выйти в море, он даже был в своём праве, по договорённости с русскими всё равно закреплялось лидерство Шарля Карла Гонзаги. Вот только, при всём своём фанатизме, герцог не был глупцом, он понимал, что может только героически погибнуть. А вот отбиться на суше вполне возможно, если только турки решатся на десантную операцию.

Турки сами решились атаковать. Али капудан-паша повёл свои корабли в атаку. Однако, сразу стало понятно, что под огнём корабельной артиллерии, как и под выстрелами береговых пушек, османы или лишатся всего флота, или же потеряют столько сил, что высаживаться будет не с чем. А как умеют отчаянно сражаться манилоты, османы знали с самого начала своего господства в Греции. Так что оставалось только заниматься блокадой.

— В этом был ваш план, господин Смирнов? — кричал герцог, когда понял, что попал в ловушку. — Выманить флот на меня? Вы, нет, ваш царь за глупца меня держит?

Русский полковник молчал. Он уже отвечал на этот вопрос и тогда, пусть и нечестный, но ответ прозвучал. Остальное — только сотрясание воздуха. Да, Россия использовала «Христианскую милицию» — ту организацию, которую иные называли и рыцарским орденом, а Карла Гонзагу его магистром. Но это было сделано лишь для того, чтобы совершить величайший бросок на Константинополь. И вот этот турецкий флот мог бы сильно подгадить во время русской десантной операции или же сделать её невозможной. А так, здесь собраны лучшие османские корабли, и это фатальная ошибка османов.

*…………….*……………*

Стамбул-Константинополь-Царьград

3 марта 1619 года

Когда пришли чёткие сведения, что турецкий флот формируется для отбытия куда-то, Иван Исаевич Болотников отдал приказ на выдвижение. Его заместитель в славном походе Пётр Сагайдачный также приказал своим казакам выдвигаться.

Шестьсот семь запорожских чаек и их же семь галер, семьсот пятнадцать донских чаек, кочев, ладей, а также семь фрегатов и тринадцать галер от императорского флота — вот те силы, которые шли в первой волне атаки на Константинополь. Именно так, потому что следом отправляются другие корабли.

Вторая волна не была столь внушительной, напротив, там всего-то было три фрегата сопровождения. Вот только за первой волной, скорее, шли не боевые корабли, а суда снабжения с конями, артиллерией, провизией, ну, и некоторыми сухопутными регулярными частями.

План был достаточно простой: войти в бухту «Золотой Рог», чайками блокировать выход двух турецких парусников и галер, после захватить стамбульские порты и уже оттуда двигаться на север города. Перед этим планировалось провести бомбардировку с кораблей и выбить часть береговых пушек османов.

Стамбул был наводнён русскими диверсантами и разведчиками. Уже получена информация о вражеских батареях, где даже пороха нет, или имеются другие проблемы, которые не способствуют эффективному отражению атаки с моря. Вот туда и устремятся десантные команды прежде всего запорожцев и донцов, которые уже нахватались опыта в подобных делах ранее.

Кроме того, ночью, перед рассветом второго марта, должны были быть подпалены и частью взорваны казармы столичных янычар, чтобы они не имели возможности оказать отпор. Вообще, планировалось навести в городе такую панику, чтобы исключить организованное сопротивление.

Первым к Константинополю подошли два русских фрегата «Лето 1453» и «Софья Палеолог». Символичные названия, чтобы начать именно этими кораблями масштабную операцию. В год 1453 турки захватили Константинополь, ну, а названием корабля в честь прабабушки нынешнего императора намекалось, что русские цари имеют право вернуть то, что когда-то принадлежало их предкам. Положа руку на сердце, более русского государя стать византийским императором имеет право Шарль де Невер, как потомок по прямой линии Палеологов, но… Как сказал бы один из деятелей далёкого будущего [И. В. Сталин]: «А сколько у этого Шарля-Карла дивизий?» То-то. Русские готовились вот к такой операции более шести лет, создавали мощнейшую армию. Так что… Быть Царьграду.

Уже разгорались пожары в Стамбуле, когда первые чайки лихо приблизились к пока ещё османскому берегу и, невзирая на огонь части турецких пушек и неслаженные выстрелы османских стрелков, запорожские казаки лихо сходили на берег, скопом подтягивали свои чайки на камни и устремлялись вперёд. Вначале это были несколько чаек, по сути, казаки-смертники, которые возьмут на себя задачу отвлечь врага. Но уже через пятнадцать минут у берегов в окрестностях Стамбула было не протолкнуться. Воины Петра Сагайдачного шли на приступ порта Арчиоку.

Похожая ситуация сложилась и неподалеку от запорожцев. Там донские и терские казаки, ведомые Иваном Болотниковым, шли на приступ порта Мизевна. Лихо шли. Обстреливаемые ракетами галеры, стоящие в порту, быстро зарделись пламенем, а береговые пушки даже не видели куда стрелять. Всё было в дыму.

Но такое положение дел влияло и на русских казаков. Донцы с собратами терцами под покровом дыма, приложив смоченные тряпки ко рту, неожиданно выскакивали на турок, которые также страдали от угарного газа. Завязывалась рукопашная схватка, в ходе которой чаще всего побеждали казаки, и потому, что тут, в порту, было не так много янычар, а иные казаку и не соперники, ну, и потому, что казаков было в разы больше.

Двадцать пять тысяч привёл с собой Болотников. Рядом были ещё восемнадцать тысяч запорожцев. Было бы и больше, но много воинов отправились на соединение с русским войском у Очакова, то есть пока ещё Очи-Кале. Оттуда армия двинется в сторону Аккермана и дальше на Измаил, чтобы перерезать пути османским войскам назад к Царьграду.

Не так, оказывается, и грозен был Стамбул, шли русские воины вперёд, почти не встречая сопротивления. Как правило, по городу растекались группы по двадцать два человека в подразделении. Это были стрелки, рядом же специалисты рукопашного боя, а впереди шли, прикрываемые стрелками, воины с картечницами. Это оружие — что-то между пушкой и ружьём. Несли два человека, и стоило только поставить пущёнки и дёрнуть за верёвку, как кремнёвый замок поджигал порох, и сразу пятнадцать стальных шариков устремлялись на врага. Уже бывало, когда успешно применяли картечницы, но случалось такое, что не успевали их изготовить. В этом случае спасали стрелки или же воины-рукопашники.

Проходя вперёд, такая группа оставляла мелом условный знак на стене. Так было удобнее ориентироваться другим группам. Задолго до начала операции был составлен подробный план Стамбула со всеми улочками и закутками. Каждой группе был нарезан свой участок ответственности. Кроме того, если подразделение проходило определённое расстояние, то вывешивался флаг на высоком здании. Таким образом, командующие и штаб, то есть командная изба, могли ориентироваться и, в случае необходимости, распоряжаться резервами.

*…………*…………*

Дворец Топканы

Семнадцатилетний султан Осман II провёл ночь с новой наложницей. Очередная русская красавица была изуродована. Да, именно так. Молодой правитель Османской империи, видя, как его государство и личное величие начинает затеняться величием русского императора, любил поиздеваться именно над наложницами из России. Тем более, что красавицы оттуда всё больше дорожают и представляются штучным товаром. Но как же оставить султана без такой радости жизни, как русская девственница?

И всё было хорошо, даже пришедшие вести с войны говорили о том, что скоро, очень скоро, османские войска пройдут огнём и мечом по польским землям, пополнят несколько пошатнувшееся экономическое положение. Ну, а следом произойдёт удар по России. Этой войны султан ждал с особым нетерпением и даже намеривался лично поехать посмотреть на разгромленных русских.

— Мой падишах, к вам с докладом Кара Давут-паша, — елейным голосом сообщил султану его евнух Керим.

— Прочь его гони! — повелел Осман.

— Как будет сказано, мой повелитель, — согнувшись в поклоне, демонстрируя необычайную гибкость, Керим вышел из покоев султана.

«Стервь, гад ползучий, скот», — думал Керим, бывший на самом деле Хасаном Керимовым, касимовским сотником.

Ох, какой спектакль был разыгран, когда Керима принимали, так сказать, на работу. Агенты русского влияния при дворце султана прямо обхаживали бывшего ещё тогда живым султана Ахмеда. И вот тут заключается важный момент. А как быть с… ну… с мужским началом. А так не было этого начала у Керима, отрезали когда-то.

Некогда он «развлёкся» с дочкой важного бея, ну да мало того, так эта красотка и заявила, когда Керим стал отнекиваться от свадьбы, что была кража и насилие. Лучше бы Керим сбежал тогда, а не пошёл искать правды… Оскопили его. Ну, а он после вырезал всю семью обидчиков, включая и ту самую, с кем его природная сущность принудила возлечь.

Потом суд и смертный приговор, заменённый царём на выселение в Сибирь. Именно царём, а не касимовским сообществом. Император потребовал права самостоятельного подписания каждого отдельного приговора. Последовали расспросы, разговоры, проверка на грамотность, обучаемость. И вот он, уже слегка полноватый, как и должно быть евнуху, в султанском дворце. При этом Керим служит уже третьему султану. И хорошо служит.

Керим только не так давно стал приписывать себя к русичам. Хочется многим быть причастным к великим идеям. Но с тех пор он всё больше начинает ощущать себя русским человеком, и вот здесь, во дворце султана, видит, какая ненависть царит к его народу. Русские девчонки часто после встречи с султаном умирают, это главный раздражитель для Керима, но он с трудом сдерживается. Султан не сопрягается с ними, как с остальными девками, но мучает.

— Что сказал падишах? — нетерпеливо спросил Кара Давут-паша, когда евнух Керим отправился исполнять поручение султана.

— Не гневайся, но он отчего-то зол на тебя, — дипломатично сказал Керим.

— Пустите меня к нему! Убит Ага янычар, невозможно найти иных вельмож. У меня есть сведения, что русские корабли прошли у Крыма и направились сюда. Много кораблей! — кричал Кара Давут-паша.

— Вразумите его палками! — повелел евнух.

Слуги уставились на Керима. Такой приказ можно было исполнить, но если повелел султан, ну, или в отношении кого иного, но не бить же палками капудан-пашу.

Керим задумался. Настало время, то, ради чего всё это и затевалось, почему он находится здесь. Теперь он может сослужить службу, в которой только и нашёл свое успокоение, смысл жизни.

Быть недомужчиной сперва сильно ударяло по психике. Но после, когда Керим понял, какое великое дело он может совершить, чтобы в память всех и каждого войти, как воин, а не как позорный калека, стал искать тот самый шанс умереть с честью. И тогда никто, вспоминая его, не скажет: «А это тот, у кого не было уд, словно у бабы.». Все будут говорить: «Это тот, кто… убил султана-извращенца.». При этом то, что Осман издевался над русскими девушками, станет известно, ему это обещали.

— Пошли, капудан-паша! Султан молод, не понимает тех опасностей, что нависли над нашей хранимой Аллахом страной, — Керим чуть ли не вытолкнул вперёд Кара Давут-пашу, самолично открывая перед ним двери.

Вместе с тем, евнух дал тайный знак убить тут всех. Никто не должен знать, что это евнух всё устроил. Нужно обвинить Кара Давута. Он любим во флоте и даже в армии. Так что любые посягательства на имя адмирала могут стоить волнений в войсках.

Керим шёл, как сказали бы в будущем, ва-банк. Медлить нельзя, нужно ещё больше сеять панику и неразбериху в городе, который ещё пока Истамбул, и не знает, что вот-вот может стать Царьградом. У Керима были во дворце свои люди, не все из них даже являлись агентами русской разведки. У одного он жену спас от смерти, другому дал денег, когда в них остро нуждался нужный человек. Постепенно, но неуклонно штат исполнителей ширился. На руку было Кериму и то, что Османа в качестве султана уже мало кто жаловал. Многие думали, что было даже лучше, когда на троне сидел умалишённый Мустафа. Осман вёл страну к погибели.

Керим шёл быстро, капудан-паша даже не успевал за ним, что сильно удивляло адмирала турецкого флота. Евнухи обычно ленивые, не любят физических нагрузок, а этот, пусть и полноват, но показывает неплохую физическую подготовку.

— Стой! — скомандовал офицер охраны султана. — Туда нельзя.

Три янычара и один офицер у дверей в покои султана. Они прекрасно знали Керима и, может так быть, даже пропустили бы его, но только одного.

— Прорывайся, я их задержу! Скажи падишаху, что заговор, и русские с казаками уже тут, у самого города, — сказал Керим и втолкнул силой капудан-пашу в покои султана.

Двери в опочивальню Османа открывались вперёд, так что Кара Давут-паша прямо ввалился к султану, который в это время принимал «подарок» от своей любимой наложницы.

— Ой! — завопил султан, когда девушка укусила его за то место, которого лишён Керим.

А в это время евнух, пользуясь тем, что охрана замешкалась, просто резал янычар своим ножом. Опомнился только офицер, который успел увернуться от выверенного удара ножом в горло.

— На! — Керим со всей силы ударил янычара в пах, отчего тот не мог не согнуться и практически нарваться на лезвие острого кинжала.

— Что происходит? — раздавался испуганный голос султана из комнаты.

Осман, посчитав, небезосновательно, что его пришли убивать, пятился назад. Капудан-паша в это время быстро и эмоционально рассказывал о том, что угроза нападения русских на Стамбул как никогда раньше велика. И это не будет, как шесть лет назад напали казаки и просто разграбили склады в портах и ушли. Нынешнее нападение вызвано стремлением русских забрать город.

— Бах! — прозвучал выстрел из пистолета и следом второй. — Бах!

Керим стоял с двумя пистолетами, которые ещё на входе в султанскую часть дворца забрали у Кара Давута. Эти пистолеты знал каждый на флоте и многие в армии. Там даже имя капудан-паши было написано.

— Ты? — Кара Давут развернулся к евнуху.

Глаза воина были выпученными. Он и до этого не понимал, что происходит, а сейчас так и вовсе растерялся.

Рывком Керим приблизился к воину, ударяя того кулаком в кадык и лишая возможности разговаривать. Уже доносился топот ног людей, бегущих к султану. Евнух быстро откинул в сторону один пистолет, после вложил в руки капудан-паши второй и свой окровавленный нож, лишь до того подрезав сонную артерию у османа, который скрутился, задыхаясь.

— Стоять, не двигаться! — кричал один из личных охранников султана.

Это был свой, русский человек, ну пусть не русский, но на службе у русского императора. Вот ему и подал сигнал Керим. Он больше не сделает в этой жизни ничего более существенного, чем совершил сейчас. Пусть он умрёт, ибо жить более так невмочно.

Незаметно для других Керим взял руку капудан-паши, в которой был нож, и сам нанёс рукой османа себе смертельную рану, ударив ножом в печень. В этот же момент рядом просвистел ятаган, и голова Кара Давут-паши скатилась на белоснежный, персидской выделки ковёр.

— Предатель! Кара Давут предатель! — провозгласил воин, который чуть с тоской смотрел на евнуха Керима.

Ни у кого не оставалось и тени сомнения в том, кто убил султана и других воинов. Все уверовали, что евнух Керим до конца защищал падишаха. Да, так будет лучше, чем кто иной узнает, что именно евнух устроил всё это побоище. А быть героем… Он станет героем на родине. Придёт время, и ему поставят памятник, как и многим другим теневым служителям государства.

А потом неподалёку разорвался один снаряд, потом ещё и ещё. Ракеты били точно во дворец Топканы, ещё бы сами боеприпасы были точными, а так… Пожар уже скоро начнётся. Дым, паника, горящий дворец и отсутствие желания сопротивляться, когда само сердце империи полыхает.

— Сохраните всё имущество! Несите всё в подвалы! — кричал янычар.

«Оно ещё пригодится мне и моему настоящему отечеству», — при этом думал янычар.

*…………*………….*

За день Константинополь не взяли. Нет, он не настолько огромен, чтобы, к примеру, за полдня не пройти весь город. Дело не в этом. Через часа два в городе началось сопротивление, не организованное, но настолько массовое и безумное, что можно было даже испугаться. Люди бежали на русские штыки, не страшились картечи, зубами вгрызались в шеи пришельцев, которые считают, что пришельцы, как раз те, кто чуть более ста шестидесяти лет назад вероломно захватил Константинополь. У каждого своя правда, и русская всё же побеждала.

Вечером, когда стало понятно, что не избежать ночных боёв, было принято решение остановится и закрепиться в тех кварталах, которые полностью освобождены. По закоулкам Царьграда стали расходиться розмыслы, которые руководили строительством баррикад, где именно жечь костры, где не делать этого вовсе. Ломали какие-то стены, закладывали фугасы.

Поэтому, когда некоторые оставшиеся в живых защитники Стамбула пошли на безумный ночной приступ позиций защитников Царьграда, то никак иначе назвать такое безумство, как «мясным штурмом», было нельзя. Раздались выстрелы, разорвались фугасы. Пожар, который удалось несколько локализовать или же вовсе потушить, разгорался вновь. Мусульмане пытались поджечь русские позиции, подкидывая дымящиеся доски и хворост в их сторону. Часто эта задача была провальной, так как розмыслы предусмотрели подобное развитие событий, и у каждой баррикады были вода и песок.

Сражение не прекращалось всю ночь, лишь в некоторых местах чуть затихая, чтобы разгореться в другом месте. Две русские баррикады были прорваны, но на стыке улиц дежурил резерв, и один прорыв получилось ликвидировать. Со вторым же пришлось повозиться, так как мусульмане заходили в тыл некоторым русским заслонам. Среди нападавших уже было даже меньшинство военных, русским казакам противостояли люди в простых одеждах, но с ятаганами или даже кинжалами.

Наутро ситуация стала меняться в лучшую сторону для Царьграда, закапывая в историческую пыль Стамбул. Сказали своё словно инородцы города. Армяне, греки, курды, болгары — все они суммарно лишь в малом уступали числом туркам. Ещё вчера многие просто боялись выходить на улицы, а сегодня целые кварталы переходили под контроль иноверцев, и туда впускали русских.

Когда же в пригороде Царьграда были сформированы три конных полка, в том числе с использованием захваченного оружия и коней, сопротивление вообще стало мизерным, лишь с отдельными эпизодами.

Константинополь, ставший Стамбулом, теперь оказывался Царьградом!

Глава 14

Москва

21 марта 1619 года

Рано утром 21 марта 1619 года по всей Москве были повышены меры безопасности. Городовая стража, значительно усиленная после известных событий, высыпала на улицы. Всё потому, что колокольный звон, должный начаться в шесть утра, москвичи могли счесть за что угодно. А мне не нужно было допускать хоть какого беспорядка.

Сам же не спал ночь. И не потому, что с женой, пост же… блин… А потому, что готовился к важному дню и к большому спектаклю. А в три ночи, или утра, пришла Ксения, и нас стали собирать.

— Готов? — спросила Ксения Борисовна Рюрикович.

— Тяжко мне, но готов, — отвечал я, Димитрий Иоаннович Рюрикович.

Вот так, теперь у нас есть официальные фамилии, которые были вписаны с анкету Всероссийской переписи населения. И эта фамилия — ещё одна, пусть и незначительная, скрепа, позволявшая усилить престол. Все вокруг могут быть потомками Рюрика, первого русского князя. Но никто не будет Рюриковичем, кроме как представитель венценосного семейства.

— Ты мечтала быть государыней такой державы? — спросил я жену.

Вопрос возник как-то вдруг. Наверное, он был спровоцирован сегодняшними событиями.

— Когда было время, и я мечтала, то и помыслить не могла, что подобное возможно, — отвечала Ксения.

— А ты всё такая же молодая и красивая чернобровка, — не удержался я от комплемента.

Наши взгляды встретились. Для настоящих мужа и жены, тех, которые живут в семье и жизнями друг друга, не нужны слова, чтобы понять желания. Нетерпеливыми жестами повелев прислуге пойти прочь, мы, не открывая взгляда, начали раздеваться. Не часто уже бывают такие вот моменты страсти, но определяющее слово тут «бывают».

— А что ты написала в строке «чем желал бы заниматься»? — спросил я, когда мы уже насладились друг другом и сейчас омывались в большой, наполненной водой ванной.

— Вышивкой, — ответила Ксения, и грациозно, несмотря на то, что в последнее время несколько набрала в весе, повернулась ко мне и отзеркалила вопрос. — А ты?

— Написал, что хотел бы колонию русскую в Америке возглавить, — сказал я.

Жена не удивилась. Она знала мои желания. Пусть мы периодически ссорились, но так уж вышло, что знали друг друга от и до. Только лишь одна тайна оставалась со мной. И, да, были моменты, когда я готовился уже рассказать, что… Но я сдержался, неверное, правильно сделал. Странно, конечно, звучат слова «наверное» и «правильно», когда они рядом. Это более чем объясняет моё отношение к тому, что я человек не этого мира. Немало сомнений во мне, но уверенность в том, что только я и прав.

— Твоё величество! Пора бы, — за дверью кричал мой несменный секретарь, а, скорее, уже помощник, Акинфий.

— Ну же, императрица ромейская, или правильно Василиса, вставай, пора явить себя народу, — сказал я, и мы стали спешно и уже самостоятельно одеваться.

Через некоторое время позвали слуг, без которых было невозможно правильно облачиться или же навести причёску императрице. Главное, успели ко времени, тут точность была во главе угла. Всё рассчитано до минуты, и это не фигура речи.

Двери распахнулись, и мы с супругой вышли из своих покоев. По двум сторонам в коридоре-анфиладе, в примыкающих друг к другу небольших комнатах, были собраны все приближённые к императорскому трону люди. Они приветствовали нас молчаливыми поклонами. Слова были лишними, за всех говорили церковные колокола.

Чувство патриотизма, фанатичной любви к родине, к своему долгу — вот что постепенно меня наполняло, пока я шёл во двор своего дворца, названного всё же Дмитровским. Те мои соратники и близкие люди, что оставались в Москве, присоединились к нам с Ксенией, постепенно образовывался неуклонно пополняемый ручей из людей, пристраивающихся в хвост процессии.

Пурпур и золото — вот два цвета, которые должны были присутствовать у всех людей, которые пойдут со мной в Кремль, к патриархам, где главную роль сегодня будет играть Константинопольский патриарх Леонтий, мой ставленник.

Уже на выходе из дворца к нам с Ксенией присоединился старший сын Иван Дмитриевич, и теперь уже таким трио мы возглавляли процессию. Предстояло пройти порядка шести вёрст до того момента, когда начнётся следующая часть большого спектакля, который будут помнить в веках. И пусть всё то, что сейчас будет происходить, ещё лучше смотрелось бы в Константинополе. Но там пока нет моего народа. Ни присягу не провели, ни полную лояльность общества не выразили. Всё впереди.

Может, кто-то бы сказал, что прямо сейчас идёт делёж шкуры неубитого османа, что рано праздновать победу, пока есть ещё у врага войско. Но я так не считал. Сотни тактических игр, сотни докладов об армии султана, русские разведчики и агенты прямо во дворце, их доклады… Разве этого не достаточно для того, чтобы быть уверенным в своей победе и в том, что план будет реализован?

Если недостаточно, то вспомним ещё и о другом. Пока не началась операция в Закавказье, между тем участь Трапезунда и Карса уже предрешена. Ну нет там таких сил, чтобы можно было противостоять русско-персидскому восьмидесятипятитысячному войску. Да, русских всего-то восемнадцать тысяч. Но можно ли говорить о русской армии, сколь мала бы она ни была, что слабая? Нет, в этом мире точно нет.

А ещё должно начаться восстание кудров. Греки-маниоты, поддержанные Орденом Христианской милиции и частью госпитальерами, также уже идут в свои атаки. А русская армия, численностью более ста пяти тысяч, сейчас занимает выгодные позиции южнее Днестра, с опорой на быстро захваченный Аккерман. На юге Днестра! То есть удалось отрезать османское войско, засевшее в Польше, от метрополии.

После Константинополя летучие казачьи полки, где по суше, а где и с рек, с моря, начнут захват всех крепостей севернее и северо-западнее Царьграда. Ну, и была надежда на то, что греческое и болгарское население присоединится к общей потехе. Прямо сейчас у них должны распространяться мои воззвания. Хотят хоть какой иллюзорной независимости, подконтрольной России, конечно, так пусть пошевелятся.

— Ух, Святы Боже! — послышались эмоциональные выкрики.

Все мысли после. Такие моменты могу проспать!

Пятнадцатиметровый двуглавый орёл сейчас был, словно Триумфальная арка, между лап которой могли идти люди. Это не просто произведение искусства, это изделие — венец и квинтэссенция всего того, что в моём понимании представляет собой искусство. Две головы орла венчали короны, они блестели частью хрусталём, а частью и драгоценными камнями. Обе короны объединялись в одну большую корону, более всего украшенную красными рубинами. Орёл держал в правой лапе православный крест, в левой — меч.

Всё правильно, по аналогии с гербом Российской Федерации или же Российской империи иного варианта реальности, я не использовал скипетр и державу. По моему мнению, более символично было бы обозначить, что русская держава — это главный центр христианства, ну, и меч также очень даже характеризует нынешнюю политику России и ту, которую страна обязана проводить в дальнейшем, если вообще будет желание у потомков сохранять государство.

Перья птицы были из серебра, головы из золота, остальные части бронзовые. Чтобы всё вот это можно было доставить, было принято решение, не без моей подсказки, конечно, использовать рельсы. Да, они не железные, а деревянные, лишь железом обшитые, но начинать можно и нужно с таких, чтобы понять пользу и возможности применения. А для того, чтобы вся конструкция не упала, были построены платформы с разными креплениями из канатов.

На самом деле, вот таким вот решением, чтобы огромный герб новой России двигался вместе с процессией на платформах, я добивался того, чтобы скептики посмотрели на перспективу железных дорог. Вновь я мечтаю про цельножелезные рельсы. Нет, такое роскошество мы пока ещё не потянем при всём напряжении экономики. Есть у нас железоделательные заводы, да только их продукция уже на год вперёд распределена, и не хватает мощностей для растущей экономики. Строим новые заводы, но появляются новые потребности. Тут нужно думать не о количестве предприятий, а о прогрессивном производстве, добыче металла. Ну, да ещё подумаем.

— Слава Великому, слава Димитрию Великому! — прокричали в толпе, и толпа приняла.

Вот и стал я Великим. Гордыня обуяла. Это же специально так выкрикнули, чтобы использовать психологию толпы. И вот сейчас мы подойдём к Кремлю и при этом все вокруг будут кричать, провозглашая меня Великим. Был велик мой отец, превратившийся из великого в Грозного. Был велик мой прадед, Иван III. А мне повезло быть Димитрием, чтобы не путаться во всех великих Иванах. И, да, я себя более всего осознаю, как истинный Рюрикович.

*…………*………..*

(Интерлюдия)

— Миланья Игнатовна, но как же? Кто же, коли не ты, кормилица? — причитала бабка Стешка, выказывая мнение большинства людей Второго Южного района Москвы.

— Пусчай брат мой Демьях сходит! Негоже бабе идти на такие собрания мужей, — отнекивалась Милка.

Именно так. Это та самая Милка, которая была некогда спасена молодым казаком Егором Игнатовым во время разорения деревни Демьяхи. Нынче она не перепуганная симпатичная девушка, но красивая женщина, пользующаяся уважением на Москве, особенно на трёх улицах, что примыкают к её усадьбе.

Тут было дело не только в том, что муж Милки, а ныне Миланьи, был грозным воителем и уже дорос до воеводского чина; даже не в том, что тринадцатилетний брат Миланьи Игнатовны Демьях — гроза всех трёх улиц и также собрался идти по стезе своего родственника на службу. Сама Милка превратилась в сущую барыню.

У семьи домом являлась богатая усадьба, даже по меркам столицы. Кроме того, Миланья была вхожа в императорский дворец. Некогда царица затеяла кружевное производство, а Милка, сколько себя знала, всегда шила, любила это дело. Вот только ранее не было достаточно средств, чтобы покупать красивые нитки. Но Миланья быстро научилась.

Это успехи мужа, за дурное словно в адрес которого Милка могла убить, сделали её той, кем была женщина. Она выучилась. При Государевой школе были открыты платные курсы для женщин, куда набирались всего двенадцать учениц. Милка пошла и освоила и письмо, и чтение, сама сейчас вела дела в оружейной мануфактуре, что была открыта в те недолгие периоды, когда любимый муж Егор был дома.

Дела вела сама, это да, но тщательно подобное обстоятельство скрывала. Было у Милки «лицо компании» — неглупый в целом мастеровой, мощный на вид мужик, с грозным взглядом и громким голосом. Вот он и служил ретранслятором всех идей и решений истинной хозяйки. Теперь, даже когда Егор временно возвращался на побывку домой, он был уверен, что его дело живёт.

И вот такую Миланью Игнатовну жители Второго Южного района Москвы выдвигали в представители от них на внеплановом общении с императором. Час назад по всем улицам проскакали вестовые с известием, что колокола бьют оттого, что государь торжественно идёт сказать своему народу какие-то вести.

Такое вот городское собрание было уже вполне отработано. В каждом районе Москвы местные жители должны были выбрать одного представителя, которому следовало бы прийти на Лобное место. Ну, а после, получив информацию, этот представитель должен был рассказать обо всём услышанном своим соседям. На самом деле, большая честь.

— Ты меня прости, Миланья Игнатовна, но коли бы все бабы были такими, как ты, характерными, то сложно бы нам, мужикам, пришлось бы, да и усадьба у тебя самая богатая, вона в дворянство вошла. Прими просьбу нашу, — сказал приказчик с гончарной мануфактуры Фома Тихой.

Толпа загомонила, подтверждая правильность всего сказанного.

— Сестра, ты сходи, ты достойна, — своё веское словно сказал Демьях.

Милка уже прислушивалась к мнению брата. Он же мужчина, его мнение в первую очередь идёт. Такое вот воспитание было у Милки, иначе на мир она и не смотрела. И это всё каким-то странным образом сочеталось с тем, что Меланья Игнатовна на мануфактуре была очень требовательным начальником, спрашивала с мужиков рабочих и с разных мастеровых сурово. Она даже научилась отличать качество стволов, проверять нарезку. Уже не обдуришь.

— Так, бабоньки. Пост нынче, но чую я, что случилось то, что и церковь дозволит… Далече не отходите от усадьбы. Коли отцы святые дозволят, то я ещё за новый чина мужа своего любимого столы не накрыла. Вот и накрою. А нет, так такоже накрою, но по-постному. Тогда замест песен иных, псалмы попоём, — сказала Миланья и спешно направилась в дом.

— Донька, Донька, — кричала Милка, как заправская барыня.

— Дась, Миланья Игнатьевна, — появилась личная служанка.

— Знаешь ли, что на торгах из тканей покупали более всего? — спросила Милка.

Донька, курва такая, закрутила роман с сыном одного из видных торговцев тканями. Теперь, несмотря на проблемы, в том числе и для Милки, Донька в курсе всех веяний моды. Какой фасон, какие ткани, но важнее, какой нынче цвет в моду вошёл.

А в чём проблемы? Так в том, что сынок тот, паразит, успел попользовать Доньку, да и открестился от неё. А эта дура поддалась на уговоры, что свадьбе быть, и можно уже обжиматься. Доигрались. Кто возьмёт такую? И всё бы так и осталось, если бы Милания не была однажды своей служанкой обколота иголками, случайно, конечно, из-за подавленного состояния Доньки. Милка влезла в дело, припугнула, лично влепила, не побрезговала, в глаз охальнику, который ещё и рассказывать всем стал о своих подвигах. А после договорилась о свадьбе, предлагая аж шесть сотен рублей в приданное за свою служанку. Вот такая сердобольная барыня получается.

— Знаю, все в пурпуре али в золотом. Приходили от Ромодановских, жонка Прокопия Ляпунова приходила, были иные, но всем пурпур подавай. А где ж его наберёшься? — горделиво с удовольствием, что оказалась полезной, отвечала Донька.

На самом деле, звали её Доната и была она не самого захудалого рода. Это одна из тех полонянок, которая ещё ребенком малым была захвачена в Речи Посполитой ещё более десяти лет назад. Таких, как Донька, у семейства Игнатовых было немало. Мужу Милки государь за службу даровал земли у Тушино, тогда это было по месту службы Егора. Несмотря на то, что земли располагались рядом с Москвой, они были мало обжиты. В двух деревеньках проживало всего шесть десятков человек. А земли было достаточно и для пяти сотен. Вот из беженцев и всяких переселенцев и набралось двести сорок жителей. И хозяйка, Миланья Игнатовна, была довольна своими рядовичами. Даже тот ряд, который она с ними заключала, был ещё менее кабальным, чем общепринятый на Руси.

— Ну, чего ждёшь, дурёха. Давай мне что-нибудь пурпурное или золотое? — тоном капризной барышни потребовала Меланья.

И вот она уже стоит у Лобного места, аккурат успев к тому моменту, как приближалась процессия со стороны царского дворца. Более всего собравшихся на площади шокировала та громадина, двуглавый орёл, сверкающий на солнце. Он казался живым, своим, родным, но монстром. Веяло от него силой, которую хотелось уважать, которой хотелось гордиться. Крылья сверкали и ослепляли, но люди не могли оторвать глаз от этого чуда.

— Глянь, Тимоха, вона царица сама. Сколько бабе ужо, а всё такая ничаго соби, — шёпотом, но отчётливо и громко сказал один мужик другому.

Миланье это было не совсем приятно. Она знала Ксению Борисовну и даже имела честь когда-то несколько месяцев жить в Кремле. Подругой для императрицы она не стала, наверное, и не могла стать, но вполне открыто общалась. Благо, более мужчины на свои сальные разговоры не отвлекались, иначе Милка могла бы и поставить мужиков на место.

Вопреки ожиданиям, Миланья Игнатьевна была не единственной женщиной в разношёрстной компании, встречающей процессию. Вообще, в последнее время женщин уже можно довольно часто увидеть на улицах без мужского сопровождения, что раньше считалось чуть ли не за пример грехопадения. Сейчас же всё меняется. Как-то незаметно, постепенно, но меняется. Открылись уже три школы повитух, в которых обучаются женщины, набираются отдельные женские группы в Академию. Нет запрета женщинам посещать музей и библиотеку. И это считалось за гранью возможного. Правда, до сих пор в присутствии гостей женщины устраивали застолья отдельно, если только формат встречи не требовал присутствия хозяйки или дочери хозяина, когда та на выданье, и её нужно показать.

— Слава великому Димитрию! Великий император! — начали кричать со стороны процессии, и не сразу, постепенно, но люди подхватывали слова и с воодушевлением их воспроизводили.

Когда нет внутреннего противоречия с тем, что ты говоришь или кричишь, тогда на душе спокойно, то хочется кричать всё громче и громче.

— Глянь, врата открываются, ажно патриархи идут, — прошептали в стороне.

Сложно было оторвать глаза от двуглавой птицы, медленно приближающейся к Лобному месту. Однако, именно с открытием Спасских ворот и выходом новой процессии, видимо, начиналось главное действо.

Двуглавого орла развернуло, и он остановился между кремлёвскими стенами и людьми, будто позволяя себя рассмотреть во всей красе. Коней, которые и двигали платформу, моментально распрягли и увели в сторону, чтобы дать больше места людям. Остановилась и процессия, только лишь расширилась, растекаясь в линию перпендикулярно Кремлю. Вперёд вышел Государь, император Российской империи, следом на отдалении двух-трёх шагов шла императрица и рядом с ней наследник российского престола. Императорская чета шла неспешно, мерным шагом, являя собой уверенность, величие и не гордыню, но гордость. Чуть быстрее навстречу императору шли все патриархи, возглавлял которых Константинопольский патриарх Леонтий.

Зная, что должно произойти, император Димитрий Иоаннович пригласил всех православных патриархов в Москву ещё два месяца назад. Нельзя было допустить, чтобы какая-нибудь толпа, разозлённая на коварство русских, что те начали войну против османов, убила полностью лояльного Москве патриарха.

— Что он говорит? — прошептал неприятный мужик, обсуждавший ранее императрицу.

— А кто ж его знает, видать — видно, а слыхать — не слышно, — отвечали ему.

* * *

От торжественности момента эмоции зашкаливали. То и дело я бросал косой взгляд на триста тысяч рублей. Примерно столько обошлось сооружение огромного двуглавого орла. И постоянно хотелось остановиться, рассмотреть исполина основательно, так, как заказчик принимает работу. До того я видел птицу лишь мимолётно, не было времени. Но долг вёл меня вперёд, навстречу патриархам. Сейчас должно произойти то, о чём будет написана обстоятельная записка на радость будущим историкам, чтобы они меньше спорили, а имели чёткие сведения, что же происходило в Москве в этот четверг.

Бросив взгляд на собравшихся людей, я сразу же выделили среди прочих одну молодую женщину. Красивую и статную, очень интересную и привлекательную, но без каких-либо претензий, лишь констатация факта. Это была Милка, которую я помню ещё с тех пор, когда она была запуганным мышонком. Сразу вспомнилась история про то, как бандиты, нанятые заговорщиками, пришли в дом к моему телохранителю Егорке, и как ценой своей жизни полуторагодовалого брата Милки защитила женщина, имя которой, к своему стыду… А, нет, вспомнил, её все звали Колотушей.

Вот он статус императора, его негативная сторона. Я бы с удовольствием задружился с такой семьёй, как Игнатовы, где муж постоянно на службе и сделал для империи столько, что государство должно было бы обеспечивать не только его, но и всё потомство от этого человека. Где жена руководит оборонным предприятием, успешно руководит, пусть и пытается это скрывать. А сейчас я даже не могу подойти к Милке и спросить, как у них дела, как её брат. Взрослый уже, может, и на службу пристроить куда парня. Такая элита — самая правильная, когда каждый член семьи — важный винтик в сложной системе великодержавности России. К сожалению, после первых славных представителей часто стачиваются рода, и потомки недостойны славы предков. Но тут больше шансов вырастить на собственных примерах нужных государству людей, любящих своё Отечество.

Между тем, оставалось только шагов двадцать до патриархов, и я остановился. Именно так, они ко мне должны подойти, склониться. Я — защитник православия, они живут и здравствуют, благодаря мне. Благодаря политике России, сейчас нет никакой необходимости обучаться у католиков. Наша православная Академия имеет высокий уровень образования. А ещё я нынче истинный наследник Византии, я владетель Царьграда, который и есть Византия.

Патриархи продолжили сближаться и остановились лишь в пяти шагах от меня. Площадь замерла, можно было бы услышать полёт мухи. Но был ещё один звук, который нарушал тишину — это шаги Константинопольского патриарха Леонтия.

— Государь мой, василевс мой, император мой, — произнёс Леонтий и поклонился. — Спаси Бог, что освободил ты Царьград, бывший колыбелью православной истинной веры.

Следом поклонились и другие патриархи.

Что происходит? Во-первых, новый шаг на пути самодержавия. Во-вторых, церковь ставит меня, светского государя, над собой. Не я кланяюсь патриарху, но он мне. Как и было в Византии. В храме, да, я склонюсь, но здесь и в любом ином месте — нет.

Я поднял за плечи Леонтия и троекратно облобызался с ним, после сделал то же самое с другими патриархами. Да, я над ними, моя воля первая.

— Что, владыки, скажете? Как можно людям нынче в пост праздновать али никак иначе? — спросил я.

Нужно, ой как нужно было дать людям понимание праздника. Ждать пасхи до седьмого апреля я не мог. Я отбывал на войну. Так было нужно, как и посещение Царьграда. Нельзя не «поторговать» лицом там и не сделать важные заявления.

— Мы не можем это разрешить, но мы будем молить Господа о прощении, ибо над Святой Софией вновь будет водружён крест, — отвечали мне патриархи.

А большего и не нужно было. Всё, что происходило далее, это были лишь последствия, так… антураж. Всё важное уже случилось.

Спиридон Миронович Соболь, молодой, но очень грамотный издатель, публицист, журналист, заменивший, насколько можно заменить, Кузьму Минина, уже начинал объяснять собравшимся всё произошедшее. Его слушали, мало кто понял, почему патриархи кланялись, что вообще произошло.

— Коли кто нынче застолье учинит, да мяса поест али чарку царской водки выпьет, али с женой возляжет, то за него патриархи нашей христианской церкви молиться будут, дабы душа не очернилась, — сообщил народу Соболь.

Все… Будут пить. И не важно, что разрешение только на один день, все пойдут в блуд. И пусть, мне нужны людишки, много людишек. Вот сегодня и настрогают будущих верноподданных.

По последней Всероссийской переписи населения выходит, что у меня восемнадцать миллионов подданных. И пусть в эти цифры входят все переселенцы, казаки, калмыки, как и башкиры прислали кое-какие данные, тунгусы и иные сибирские народы — всё равно это много. Ну, как много? Если сравнивать с цифрами в этом же году, но в иной реальности, то да. Но в целом, когда Россия способна разместить вольготно и триста миллионов, а в ней проживает, как во Франции, но меньше, чем у османов… Короче, стремиться есть куда. Вот и путь разочек побалуют себя и собой жену, авось через девять месяцев в России подданных прибудет.

А после я выступил перед народом. Рассказал благую весть о Царьграде, что не отдадим его более супостату. Что я, именно я добился того, о чём мечтала ещё моя прабабка — София Палеолог.

— Москва — Третий Рим, а четвёртому не бывать! — выкрикнул я завершающую фразу своей речи, которая завтра появится в газете.

Я улыбался, наверное, дурацкой улыбкой, направляясь в Грановитую палату. Её в Кремле использует для важных мероприятий и патриарх, иногда и я. Вот как сейчас. Если уж прибыл в свой «старый офис», так чего же бежать обратно в новый.

— Собрались? — спросил я у Акинфия, который встречал меня у ворот Кремля.

— Так токмо что и пошли. Ты, твоё величество, погодь, а то ещё вперёд кого зайдёшь, — отвечал Акишка.

— А не груб ли ты со мной? — спросил я.

— Твоё величество, ну, сам же говаривал, что все эти политесы мешают мне быстро докладывать. Вот и без политесов, — отвечал Акинфий вообще бесстрашно.

Знает, что мне общение с ним, как отдушина, и что это позволяет воспринимать реальность чуть более критически. А то могу и удариться в умиление от лести и притворства.

— А не подерутся латиняне с протестантами? И что с османским послом? — продолжал я спрашивать у Акинфия, который, среди прочего, порой неглупые мысли выдаёт.

Меня догнала Ксения.

— Я молиться! Грехи замаливать! — сказала, словно претензию предъявила, жена.

— Так-то насилия и не было! — парировал я, крича вслед.

Это она про то, что мы предались плотским утехам утром. Пост же, нельзя, вроде бы как.

— Могут и подраться. Но там князь Дмитрий Пожарский вразумит, коли что, — сказал Акинфий, когда жена удалилась. — Что до османского посла, то арестован, сидит у Захария Ляпунова, добро сидит, по-богатому. Охальник срамную девку даже вызывал до себя из Немецкой слободы.

Вот вроде бы Акишка и сказал слова осуждения, но сам чуть слюни не пустил. Но нужно будет спросить у Ляпунова, что же такого сказал османский посол, как угодил России, что ему такие блага, да ещё и в пост. Наверняка там пирует, что и девку вызвать дозволили.

Да, у нас Немецкая слобода — это рассадник разврата. Но народу нужна и отдушина. Тем более, что, как в Москве, так и в других городах, немцев становится ну очень много. Немало и литвинов, у которых также опыт использовать проституцию имеется. Позволить существовать такому делу в самой Москве никак нельзя, а вот вешать всех собак на немцев, может, тоже нельзя, но на кого ещё? Евреев только в Москве две семьи по моему личному распоряжению, остальные на черте оседлости.

— Можно идти! — сказал Акинфий.

— Выпорю, скотина! Он ещё мне указывать станет, — буркнул я и направился на встречу с иностранными послами.

— Прикажешь, твоё величество, я сам себя выпорю, — не полез в карман за ответом Акишка.

Я лишь улыбнулся. Этот может, он ещё тот извращуга. Нет, я не знаю, как именно у него с женой, надо, кстати, у Ляпунова спросить, но и без сексуальной подоплёки Акинфий вырос сильно отличным от многих людей. Возмутителем спокойствия и вроде бы как фанатично мне преданным. И мне это нравится. А его эксцентричность — часто лишь защитная личина, чтобы и от моего гнева уберечься, да и от наседающих на него со всех сторон просителей отбиться.

В Грановитой палате пылали страсти. Крики я слышал ещё в комнате, где облачался в царское.

— Вы уничтожили христиан в Богемии, — кричал… по голосу Мерик.

Да, несменный и, нельзя не отметить, весьма успешный английский посол. Он мог чувствовать себя в Москве, как дома. У него тут даже семья. Ну, а я замалчиваю информацию, что семья у него есть и в Лондоне. Посмотрим, такие данные нужно с умом употреблять.

— Кого ты христианином зовёшь? Еретиков-отступников? — тут сложнее, не узнал по голосу.

Пора и войти. Как только я встал, четыре телохранителя сразу стали по бокам, будто мы сейчас в клетку с бешенными животными входим. А что, может, оно так и есть?

— Его Величество Император Всероссийский, Василевс Ромейский… — начал читать мой новый титул царский дьяк.

Это значит камердинер. И да, я присвоил себе «василевса ромейского». По сути, всё, что нужно, послы уже услышали. По существу, мне им сказать более нечего. Так, покажусь, приму приветствия, посмотрю, кто более лебезит. Кстати, это немало скажет и о том, на чьей стороне сейчас преимущество в войне, ну, или кто так уверен в своих силах, что не приказывает своему послу унижаться передо мной.

Я вошёл в Грановитую палату, и сразу посыпались все эти «твои и ваши величества». Выдержал, смотрел с некоторым презрением, лишь персидский посол Абу Аддин удостоился моего приветственного кивка. С персами у нас всё хорошо, и вроде бы как готов должный уже начаться удар.

— Как вы услышали, господа, я принял титул василевса и нынче хотел бы услышать от вас возражения и принять их, — сказал я под всеобщее молчание.

Кто тот глупец, который в преддверье большой бойни будет выказывать России, мне, своё негодование? Есть такие?

— Если таковых не имеется, и у вас достаточно полномочий для принятия решения, то подпишите бумагу, — сказал я, и Акинфий положил на стоящий в углу столик большой лист бумаги.

Это было одновременно и поздравление с новым титулом, и подтверждение его. Тут же как, даже если у посла нет в должной мере полномочий, но он подписал, то подпись эта всё равно, что его монарха, пока тот не объявит иное. Ну, а объявит, тогда что? А тут дипломатический скандал.

Так что всегда вся политика определяется тем, насколько сильное государство. Если страна слабая, то какие бы ни были подписаны с ней договоры, сколько бы бумаги не замарали, всё в печку, если сильному не выгодно. Ну, а сильному государству порой и документы не нужны, его и так послушают. Россия сейчас очень мощная держава, меня послушают и примут всё, как данность.

— Твоё величество, мой шах благоволит нашим отношениям, которые принесли только пользу и процветание. Я подпишу, и позволь сделать это первому, — сказал Абу Аддин.

— Я чту своего брата и друга, ценю наш союз — это важнейшее для России. Рад, что могу это сказать, — отвечал я персидскому послу под всеобщее молчание.

Ни один посол не мог бы и мечтать получить такие вот слова, а хотели бы многие, даже Англия, тот же Джон Мерик. Пытались обыграть нас и всячески чинили препятствия бюрократического порядка в Лондоне, три года мешали нам самим торговать своими же товарами. Продолжалось это, пока я не начал тоже нервничать всерьёз и не лишил временно Англию права первых торгов в России. А больше некого называть даже товарищем. Торговые партнеры и всё.

— Я подпишу, — быстро сориентировался Ирвин ван Дайк, посол Соединённых Провинций.

Ну, а после все подписали, даже посол от Габсбургов. Правда, последний и выглядел так, как будто его сейчас вырвет. Ну, да мне на его внутренние переживания плевать.

Я император-василевс!

Глава 15

Буджак (область Бессарабии между Днестром и Дунаем)

26 марта 1619 года

Ещё не скоро будь у кого получится провести такую масштабную операцию, как это удалось русским. Три года планирования, два года нескончаемых учений, а ещё экономика десять лет надрывалась, чтобы случилось то, что произошло у устья Днестра. Русская флотилия из двух тысяч разных судов и кораблей устремилась к Аккерману. Именно этот город, всё же, скорее, крепость без многих пристроек, был выбран в качестве базы будущей русской Бессарабской Днестровской группировки армий.

Проводить почти что одновременно две большие десантные операции было чревато появлением дополнительных сложностей. Такому огромному количеству различного рода плавательных средств, что предполагалось задействовать, просто не хватало мест для базирования. Реки Дон и Днепр были перегружены кораблями и корабликами, что частью демаскировало приготовления. Но обошлось, и турки не ожидали ни удара прямо в своё сердце, на Истамбул, ни атаки на Аккерман через некоторое время. Часть из тех кораблей, что участвовали в десанте на Царьград, в итоге вернулись в устье Дона и были загружены военным инвентарём и личным составом для участия во второй десантной операции.

Аккерман превратился в Белгород-Днестровский довольно быстро. Правда, после военных действий сильно бурчал Димитрий Фёдорович Розум, головной военный розмысл и третий товарищ головы Войскового Приказа. Крепость, на горе военного инженера, была в руинах.

Так старались бить по крепости военные корабли со стороны Днестровского лимана, так стремилась не отставать от своих морских конкурентов войсковая артиллерия и лупила с южного и западного направлений, что цитадель частью разрушилась. Да, вот эта основательная крепость частично была сметена с лица земли! А как иначе, если на один квадратный метр крепостной стены или бастиона приходилось семь-восемь ядер⁈ Или на десять квадратов одна ракета.

Четырёхтысячный гарнизон, между тем, не сразу сдался, пришлось особым стрелкам идти в ночной штурм. Они подошли к крепости по болотистым местам в зарослях камыша, после вскарабкались на стены при помощи кошек, захватили плацдарм, а в это же время вновь началась канонада на противоположном участке Аккермана. Ошеломлённые защитники, рассудив, что русские войска уже в крепости, поспешили вывесить белый флаг. Впрочем, им особо ничего иного не оставалось. Не сегодня так завтра, но крепость пала бы. Слишком огромные силы пришли под её стены.

Первым на бессарабские земли сошёл с корабля командующий первой русской армией Григорий Петрович Ромодановский. Уже давно немолодой командующий, понимая, что эта война — его лебединая песня, то дело, благодаря которому воевода войдёт в историю, несмотря на свои болячки, развил бурную деятельность. Знатным родам в Российской империи нынче приходилось доказывать, что их особая кровь, традиции преемственности и потомственность действительно имеют место быть.

Были сразу же расставлены заставы в гористой местности севернее Днестровского лимана. Там большой армии сложно, но всё же, просачиваясь мелкими группами, можно пройти. Турки сейчас пребывали в Польше, они наверняка решат спешить вернуться и отбить Царьград. Оставаться же в Польше было никак нельзя. Армия теряла страну, находясь на чужой территории. И русская армия готовилась не только сдержать османов, но и разбить их.

*…………….*…………….*

Хелм

27 марта 1619 года (Интерлюдия)

Марашлы Халил-паша был в растерянности. Пришли не просто плохие новости, а ужасные. Только теперь далеко не глупый, а часто изворотливый и хитрый османский визирь, смог по достоинству оценить русскую комбинацию. Москва подставила Польшу, столкнула Османскую империю с ней. В то же самое время русские войска дерзновенно захватывают Истамбул, чуть позже, но немедля устраивают целую линию обороны по Днестру.

Обрывочные сведения поступали из Закавказья, где также в движение пришли союзные русско-персидские войска, огромная армия. В Крыму убит Тохтамыш. На его воинов можно было бы рассчитывать. А пятьдесят тысяч конных — это немалая сила, учитывая, сколько много воинов у самого Марашлы Халил-паши. Сейчас на полуострове просто хаос творится. Туда зашли некие калмыки при поддержки небольшого числа русских казаков. И… Кровь, простое уничтожение всех, кто против, порой и тех, кто «за».

— Снабжать нашу стопятидесятишеститысячную армию на месте мы не в состоянии, — докладывал визирю Али Ага. — Да и никакого смысла в этом нет. Если будем стоять тут, то русским удастся вооружить все народы, и нам ещё хуже будет, встретившись с тысячами греков, болгар, сербов. Маниоты на Пелопоннесе подняли восстание.

Большая часть командующего состава османской армии всё же оставалась в строю, не паниковала, не выказывала упаднические суждения. Но и не было замалчивания проблем. Они озвучивались. Но все командиры ещё верили, что можно вернуть столицу, разобраться с престолонаследием, ещё не всё потеряно, пока не разгромлена османская армия.

— Что польский Сигизмунд? — спросил Марашлы.

— На переговоры согласен, но будет их всячески затягивать. Поляки хотят посмотреть на итог нашего противостояния с русскими, — отвечал Диренч Яла Агасы, наместник земель между Бугом и Днестром, которому было доверено вести переговоры с поляками.

— Как ранее русские. И как так вышло, что все по очереди смотрят, пока мы во всех раскладах воюем? — заметил визирь, даже не предполагая в таком стечении обстоятельств собственную вину. — Чем располагают поляки? Они могут ударить в спину?

— Понять бы, где у нас спина, — позволил себе пробурчать Али Ага, но поспешил сказать и по сути вопроса. — Тридцать шесть тысяч поляки собрали. Это разношёрстная публика, в большей степени Посполитое Рушение, то есть ополчение. В меньшей степени неплохие воины магнатских армий. Войско короля мы разбили ещё осенью, оно сейчас очень ослаблено. Но это всё, что может из себя выжать Польша. Будут ли они рисковать последними своими силами?

— Считаю, что следует провести быстрые рейды на Варшаву и, возможно, на Лодзь, — решил высказаться Илкер Келыч Янычар-Агасы, командир над всеми янычарами, да и большей частью пехоты. — А после ударить по русским городам, может, на Киев.

Корпус янычар в последние годы сильно увеличили, что не могло не сказаться на том, что боеспособность ранее лучших воинов Европы несколько снизилась.

— Не тебе же проводить эти рейды, а моим воинам, — вызверился командующий сипахами, как и большей частью конницы, Кудрет Озтюрк Ага. — Как действовать в отрыве от снабжения? Рассчитывать на то, что на месте всё можно взять? Но тогда уменьшится скорость ударов.

— Крестьянин-тимурид! — пробурчал командир янычар.

— Я убью тебя! — закричал командир сипахов и извлёк ятаган из ножен.

— Сесть! — строго приказал визирь Марашлы Халил-паша. — Вам мало врагов и проблем? Вы ответьте мне только… Все ответьте! Убит султан, убиты все потомки Великого Османа, которые только были в Истамбуле, когда его брали русские казаки. Русские взяли Аккерман, в Крыму вообще не понять, что творится, там степные воины, пришедшие с русского Востока, просто вырезают всех, кто решил сопротивляться. Все, здесь собравшиеся, настроены сопротивляться?

Наступило молчание. На самом деле, и сам визирь не знал, как именно поступить. Ему были ранее обещаны русскими немалые преференции за всё, что он сделал в качестве русского шпиона. Но отчего-то Маршалы Халил-паша нынче рвался в бой. Он ощущал себя последним защитником великой империи. Очень даже вероятно, что так оно и было.

Уже второй час шёл Военный Совет, который не приводил к чётким решениям, а только обострял споры. Ещё раньше было установлено, что нужно идти в Истамбул и выгонять оттуда наглых казаков, а уже после идти на Гетманщину и вырезать там всех. Сплошные сотрясания воздуха без стратегии, приближённой к реальности.

— Тамраз? — вслух вопрошал визирь Марашлы Халил-паша.

Промелькнувшая тень в дверном проёме униатского храма, где проходил Совет, очень сильно напомнила визирю его куратора от русской Тайной службы, Тамраза Леряна, которого не было видно уже как два года.

Визирь замотал головой, а после начал растирать виски пальцами, прогоняя наваждение. Это переутомление. Что делать этому армянину здесь, в Хелме, в базилике Рождества Пресвятой Девы Марии, униатском храме, который стал ставкой визиря? Напрашивается только один ответ — нечего ему тут делать. Вот и нету, значит, его, Тамраза.

На самом деле, Марашлы Халил-паша не хотел себе в этом признаться, но он боялся Тамраза, ну, или огромной силы державы, которая стояла за этим агентом русской разведки. То, что его, визиря, оставили в покое, говорило лишь в пользу того, что он делал запланированное Москвой. И в какой-то момент визирь даже подумал, что закончился его ужас, когда приходилось предавать любимое османское государство. Мало ли, связной Тамраз погиб, или ещё что случилось. И тут визиря осенило…

— Он тут! Да, он тут! Найти его! — кричал Марашлы Халил-паша, размахивая руками.

Все собравшиеся военачальники стали переглядываться друг с другом, ища поддержку, но опасаясь высказываться. Уж очень всё происходящее было похоже на помешательство. Визирь сошёл с ума? Очень похоже.

— Ты чего, главный янычар, сидишь? Ищи его, ищи этого армянина! — требовал визирь.

Илкер Келыч Янычар-Агасы встал, он хотел подчиниться приказу и что-то делать. Но кого искать?

*…………..*………….*

Тамраз Лерян переживал. Впервые за годы службы армянин, прихожанин русской православной церкви, частью которой признал себя и Армянский Каталикос, сомневался. Нет, не потому он терзался в сомнениях, что предстояло убить не менее семи главных командиров османской армии, по другой причине. Храм жалко, очень жалко. И пусть церковь принадлежала униатам-отступникам, но она была новая, красивая, исполненная в новомодном архитектурном стиле барокко. Жалко. Когда сюда придут русские, в чём Тамраз не сомневался, храм стал бы православным и пополнил список красивейших русских храмов.

Три дня Тамраз со своей группой под видом то продуктов питания, то вина загружали подвалы храма порохом, оставляли бочонки на башнях. Заминирован и большой пороховой склад, размещённый в хозяйственных постройках при храме. Часть пороха и ядер складировались всего лишь под навесами.

— Полковник, всё готово! — возбуждённо доложил Прокопий Сырняжный, ротмистр роты особых стрельцов.

— По моей отмашке! — сказал Тамраз и направился к храму.

Он сейчас поступал непрофессионально, но не смог побороть желание увидеть в последний раз визиря Марашлы Халила-пашу, блудного сына армянского народа, который всё же принял сторону врага, османов.

Лерян внутренне передёрнулся, чуть подавил в себе желание бежать, когда усталые, но решительные глаза визиря уставились на полковника тайных дел. Казалось, провал, Марашлы даже начал кричать о том, чтобы его командиры схватили… Но кого? Разве мог визирь признаться в том, что только что увидел призрак, человека, который ранее побуждал Марашлы шпионить в пользу России. Когда визирь только начинал свой путь восхождения, русские ему помогли, когда он подвергался интригам при дворе султана, русские ему помогли. Но сейчас русские его собрались убивать. Ничего личного, только интересы государства.

Несколько нервозно Тамраз Лерян подал знак Сырняжному, и тот спешно зашёл за фасад храма. Уже через минуту раздалось лёгкое шипение, которое оповещало, что до взрыва, череды взрывов, остаётся не больше трёх минут.

— Ты кто? Что тут делаешь? — неожиданно раздались звуки со стороны, где ротмистр Сырняжный должен был поджечь трут.

Звон стали и ругательства на турецком языке говорили о начавшемся поединке, а может, ротмистр был даже в меньшинстве, и его увидел один из патрулей, которые прохаживались вокруг храма и его построек.

Левая рука Тамраза взмыла вверх. Этот знак говорил, что пора выходить из тени, и начал работать план Б. Не вышло тихо совершить громкую диверсию и убийство, придётся во всём шуметь. Раздались выстрелы, трое русских бойцов, бывших до того облачёнными в монашеские рясы и отыгрывающие соответствующие роли, устремились к дверям храма. У них были ключи, которыми воины спешно запирали двери. Да, были ещё окна, через которые могут выпрыгнуть люди, но там ещё ранее были придуманы загнутые гвозди, которые, если их провернуть, сильно затрудняли бы открытие окон. Впрочем, окна были столь малы и располагались на высоте выше человеческого роста.

В это же самое время двое бойцов направились в сторону кустов за фасадом храма, где всё ещё шёл бой. Раздались револьверные выстрелы, и русские бойцы, среди которых баюкающий раненую руку ротмистр Прокопий Сырняжный, выбежали во двор. Один из бойцов показал большой палец кверху. Всё, остаётся крайне мало времени, нужно…

— Бах, ба-бабах! — начали раздаваться мощнейшие взрывы.

Тамраз резко упал на землю и закрыл голову руками. Немного шансов у него выжить, не получилось убежать далеко, но у тех, кто внутри или рядом с храмом, и такого шанса не было.

Взрывы продолжались, уже послышались стоны и ржание коней, а полковник Леран начал медленно, ползком двигаться в сторону. Жаль парней, они точно не выжили. Но каждый в Тайной службе понимает, что может в любой момент отдать свою жизнь за дело, что не будет долго раскрыто. Русский император не признает, что это его служба взорвала визиря и всех высших командиров османской армии. Даже если обнаружатся хоть какие доказательство, нет, это не Россия. Да и какие доказательства? Трупы монахов, у которых в руках будут русские револьверы? Ну, так у некоторых османских командиров также есть русское оружие.

Тамраз полз, взрывы продолжались. Однако, полковник понимал, что выбраться ему может и не получиться. Кони, которыми можно было бы воспользоваться, привязаны в двух верстах от храма. Другие лошади, что были рядом, неминуемо погибли. Оказывается, ротмистр поджёг трут и только после был обнаружен.

— Смотри, кто это? Монах? — выкрикивали со стороны.

Прямо в эпицентр взрывов бежали турецкие воины, это были янычары.

— Схватить его, после разберёмся, — на ходу, не останавливаясь, приказал командир лучших вражеских воинов.

— Господи, прости меня грешного! — обратился к Богу Тамраз Лерян и раскусил капсулу с ядом, которая была прикреплена к воротнику его одежды священника-униата.

Яд моментально проник в организм и начал делать своё дело. Тамраз забился в конвульсиях, из его рта показалась пена, замешанная на крови. Уже через тридцать секунд полковник Тайной службы лежал мёртвым, а в двух метрах от него столпился с десяток янычар, которые с удивлением смотрели на человека, пока не догадываясь, почему именно он так страшно и мучительно умирал. Полковник не стал рисковать и попадать в плен. Он живой может быть быстро вычислен. А знаний в его русско-армянской голове было столько, что нельзя такую информацию давать врагу, даже если этот враг неминуемо терпит поражение.

*……………..*…………..*

В 35 верстах севернее Белгорода-Днестровского

24 апреля 1619 года (Интерлюдия)

Юрий Дмитриевич Хворостинин за последние годы растерял пылкость молодости, которой страдал даже уже не в столь юные годы. Эмоциональность, которая всегда только вредила сыну великого русского полководца Дмитрия Ивановича Хворостинина, сейчас уже не довлела на сознание старшего воеводы, командующего второй армии русской Днестровской группировки войск.

Если ещё лет шесть назад Юрий Дмитриевич просто жаждал бы увидеть главный удар противника именно на своём направлении, то сегодня он мыслит критически и понимает, что тут у врага есть шансы и прорваться. Очень много сил уходило на то, чтобы оборудовать каждую версту вдоль Днестра, немало было мест заболоченных, где и вовсе держать большие силы сложно. Пусть такие вот места были сложными и для противника, но это бреши в сплошной обороне.

— Боярин командующий, разведка с другого берега Днестра передала, что османы большим числом движутся в нашем направлении, — взволновано сообщал Хворостинину его помощник, ротмистр Фёдор Андреевич Телятевский.

Андрей Андреевич Телятевский преставился четыре года тому назад, оставив только одного сына, судьбой которого занялся сам император, своей волей определив тогда ещё отрока в Военную Государеву школу. Фёдор Андреевич закончил её с отличием и за два года замест трёх, сдавая экзамены экстерном. После два года стажировки в Преображенском полку государевой стражи, и вот он уже помощник, адъютант, у Хворостинина. Может, участие государя и продвигало парня по служебной лестнице, но как исполнитель Телятевский-сын нравился Хворостинину, толковый малый.

— Как думаешь, как они переправляться станут? — спросил у своего помощника командующий.

— А иного у них и нет. Станут на конях переходить и сразу на приступ. Уже после плоты вязать. И вовсе я не до конца понял, но разведка сообщала, что это толпа, они будто бы не организованы, — задумчиво говорил Фёдор.

Задумался и Хворостинин. Глубинная разведка, есть в войсках и такая, сообщала, что в ходе каких-то странных взрывов на складах османов были убиты и визирь, и командир янычар со своим заместителем, иные командующие. По сути, войско османов одномоментно было лишено головы. В османской армии иерархия войскового подчинение несколько иная, чем в русской, где первенство остаётся за тем, у кого чин выше. У османов много факторов играют роль, часто командиры просто назначаются. А что делать, если некому назначить? Если султан убит, визирь убит, весь Диван — правительство — убиты? Толпа, где в лучшем случае своим арты-полком командует полковник-чорбаджи, это всё равно не войско, а толпа вооружённых людей. Но столь ли она, толпа, безопасна? Нет, точно, нет.

— Прикажи, пусть врага на наш берег сперва пропустят, чинить только несильное препятствие. Изготовиться двум полкам рейтаров, ещё трём полкам кирасир и трём полкам крылатых гусар. Стрелкам изготовиться на своих укреплениях, — командовал Хворостинин. — Послать командующему Михаилу Васильевичу Скопин-Шуйскому в Белгород о том, что мы задумали, и вести о враге.

Что именно задумал Юрий Дмитриевич Хворостинин, он не прояснял Телятевскому. Его помощник, если бы не понял старшего воеводу, то переспросил бы обязательно. А так манёвры, которые следует проводить при активной обороне, уже обсуждались, на учениях их отрабатывали, так что Хворостинин предлагал лишь одну из наработанных схем.

Командующий Второй армии несколько рисковал, можно было бы обождать, получить новые сведения о противнике, перегруппироваться, заручиться поддержкой от Первой армии. Но Юрий Дмитриевич Хворостинин опасался, что враг получит время и узнает о некоторых брешах в обороне, где ещё не получилось закрепиться. И вот тогда придётся ещё сложнее.

Предполагалось всё же заманить противника на западный берег Днестра, дать ему осуществить переправу. А после, когда только начнётся накапливание неприятельских сил на полученном плацдарме, атакой тяжёлой конницы сбросить врага в воды Днестра. Не получится одной атакой, тогда приступят к работе стрелки и артиллерия.

Примерно через два часа показался противник, и, как от него и ожидалось, конные бросились в воды Днестра. Это не были сипахи или же они, но снявшие своё тяжёлое облачение. Вражеские всадники были либо одеты легко, либо вовсе раздеты до пояса, но с ятаганами в руках, чем сильно напоминали казаков, также большей частью идущих в бой бездоспешными.

Юрий Дмитриевич Хворостинин наблюдал в новомодный бинокль за действиям противника и старался отринуть сомнения, которые обуревали его мысли. Много, очень много врага, казалось, что нет конца и края подходящим силам османов. Они шли полками, без общей системы, но та масса, которая устремилась к участку обороны, к зоне ответственности Второй армии Хворостинина, впечатляла.

— Есть сведения о том, что происходит на иных участках? — спросил командующий у своих офицеров штаба.

— Нет, старший воевода. На десять вёрст южнее и севернее только единичные вражеские сотни, — сообщили Хворостинину.

— Перебросьте Пятый и Шестой гусарские полки, а также Первый и Третий казачьи. Начните наполнять вторую линию обороны артиллерией и стрелками, четыре линейных пехотных полка выделите из резерва, — командовал Юрий Дмитриевич Хворостинин.

Прорыв ко второй линии обороны, которая находилась в двух верстах от первой, что почти у реки, казался ранее невозможным. Первая линия была насыщена и перенасыщена артиллерией, однако, командующий счёл за лучшее перестраховаться. Илистая и частью каменистая, с затоками, местность не позволяла выстраивать сплошную линию оборонительных сооружений непосредственно у Днестра, потому главные силы и располагались на удалении от реки на версту. Между тем, река простреливалась ядрами, как и берег, потому последовал ещё один приказ изготовиться артиллерии. Пусть ядра по конному строю менее эффективны, чем дроб, но если стреляют сто сорок пушек, то и таким оружием можно и нужно нанести врагу ощутимый урон. А ещё ядра, как и разрывные фугасные бомбы — это воронки и трудности для вражеской конницы. Главное, оставлять пространство для манёвра собственных конных полков.

Османы проявляли упорство. Они начали входить в реку и сразу же ощущали сложности. Течение относило вражеских воинов в сторону, а некоторые из них и вовсе не справлялись с задачей и тонули. Но шли вперёд, уже умирали, но шли, часто мешая друг другу.

Через двадцать минут некоторые счастливчики, которым удалось переправиться через водную преграду, выстраивались на берегу, накапливая силы для удара. Русская артиллерия молчала. Вот уже в реке не протолкнуться, уже три верёвки соединяли берега, враг начал подтаскивать плоты, чтобы, перебирая веревку, поспешить оказаться на другом берегу. Первые янычары взобрались на плоты и оттолкнулись от восточного берега.

— Сигнал бить! — скомандовал Юрий Дмитриевич Хворостинин, и на выстроенных флагштоках начали появляться соответствующие стяги.

— Бах-ба-бах, — начала работать русская артиллерия.

Ядра устремлялись в сторону османов, сталь убивала, ранила, порой не одного воина или же коня. Неприятель старался рассредоточиться по берегу, чтобы, с одной стороны, дать пространство своим товарищей выйти на сушу, с другой же, затруднить прицельную стрельбу русским пушкарям.

— Что со второй линией? — спросил командующий.

— По штатному расписанию, согласно установленному времени, — отрапортовал штабной офицер.

— Можем не успеть, — чуть слышно сказал Фёдор Телятевский, но командующий услышал своего помощника и грозно посмотрел на него.

Юрий Дмитриевич Хворостинин и сам понимал, что может случиться всякое. Нужно ещё полчаса, чуть больше даже, чтобы вторая линия была насыщена войсками из резерва. Эти войска держались на случай, если где будет прорыв, никто же не мог показать с уверенностью то место, где будет главный удар османов.

Тем временем, противник решился на начало штурма первой линии обороны. Конные отряды, скорее всего, это были племенные иррегуляры, нацелились на русские ретраншементы. С криками, словно только при помощи громкости можно победить русского воина, конные приближались к оборонительным укреплениям.

— Бах! Бах! — новые выстрелы послышались с русских позиций.

Дальняя картечь сильно поубавила прыти у вражеских конных. Ну, а ближняя картечь уничтожила штурмующих османов вовсе. Была ли их смерть безумной и ненужной? Для общего дела врага, для переправы — вовсе нет. Минут десять относительного спокойствия были дарованы османам. Уже и янычары оказались на берегу и стали формировать свой строй. Вот эта самоубийственная атака увеличила шансы врага.

— Рейтаров и следом тяжёлую конницу, — скомандовал Юрий Дмитриевич Хворостинин.

Может быть, приказ был чуточку запоздалым. Всё же османские мушкеты уже стояли на сошках и были направлены в сторону возможной атаки русских воинов.

Облачённые в чёрные доспехи рейтары казались вестниками смерти. Они устремились вперёд, имея в кобурах по бокам лошадей два рейтарских тяжёлых двухзарядных пистолета. Можно было бы это оружие даже условно назвать «обрез». Русские воины приблизились к скоплению врага на западном берегу Днестра, рейтары разрядили свои пистолеты, успев сделать по два, некоторые и три выстрела, а после развернулись и стали удаляться, оставив пространство для манёвра гусарам.

Ошибка. Это была ошибка русского командующего или же полковника, руководившего атакой. Кони гусар вязли в илистой почве. Сами мокрые, как и их кони, османы непреднамеренно увлажнили почву у реки, а другие конные разбили место копытами своих животных. В том числе это сделали и русские рейтары.

Началась свалка, в которой русские командиры видели, как гибли русские крылатые гусары. В это побоище вклинились казаки, что не решило кардинально ничего. Развернулись рейтары и направились в сторону своих же соратников. Они стреляли прицельно, стремясь не задеть соплеменников, замедлялись и сами становились мишенью для мушкетных пуль, пускаемых османами.

Постепенно русские стачивались, не получая подмогу. Юрий Дмитриевич Хворостинин понимал, что только ударом стрелков можно было решить проблему и попробовать дать возможность вырваться хотя бы малой части гибнущих русских. Вот только это свалка и ещё большее количество потерь. Частью конницы приходилось жертвовать.

— Отход и удар ракетами, — скомандовал старший воевода, борясь с подступившим к горлу комом.

— Они своими жизнями дают возможность изготовить вторую линию, — выдал приемлемую версию происходящего Фёдор Телятевский.

Командующий посмотрел на него с благодарностью.

Ещё оставались в бою наиболее способные, наиболее удачливые русские гусары и казаки, когда в толпу с преобладанием османов полетели ракеты. Это было крайне неустойчивое оружие, чья полезность могла быть только при очень массовом применении. И эта массовость была достигнута. Три сотни ракет были выпущены за пять минут, сильно проредив численность переправившегося на другой берег Днестра врага.

Юрий Дмитриевич Хворостинин не думал о том, что вот так можно было поступить и без непродуманной атаки русской конницы. На самом деле, если бы не вязкая почва, то конная атака была бы куда как результативнее и смогла бы решить все задачи, скинуть врага в Днестр. Но…

— Линейные полки прибыли? — спросил командующий.

— Так точно, — отвечали ему.

— Колоннами с примкнутыми штыками, после артподготовки и второго залпа ракет. Рейтары поддерживают на флангах, — отдавал приказы старший воевода.

Уже скоро десять коробочек отправились вперёд, по направлению всё прибывающего и прибывающего врага. Русские воины остановились в трёхстах пятидесяти шагах от ближайших противников и стали производить залпы по врагам. Даже мушкеты османов не доставали до линейных стрелков русской армии. При этом прицельной стрельбы с такой позиции не выходило и у русских. Только с десяток воинов работали рядом, но не в коробочках. Это были лучшие стрелки, которые выбивали, не без помощи своих оптических прицелов, османских офицеров.

Османское воинство несколько растерялось. Сложно воевать с противником, которому ты почти ничего не можешь сделать. В любых иных условиях сражения такой отчаянной атаки османов, что случилась чуть позже, быть не могло. Это, действительно, самоубийство, но с тем, чтобы убить хоть кого из русских воинов. Не менее двух тысяч конных османов ломанулись на русские порядки. Срочно, споро и слажено русские стрелки создали пять каре. В этот момент они почти не стреляли по приближавшимся вражеским конным. А вслед конным бежали уже и янычары. Русские каре стали пятиться назад, ближе к защитной линии. Конную османскую лавину русские каре почти полностью смели, а вот бегущих следом янычар не останавливали русские пули. Нет, если стрелки попадали в османского воина, он неизменно либо умирал, либо получал ранение, не способствующее его прыти, но янычар было очень много. Тут же не только янычары были, уже все переправившиеся враги хлынули на русские позиции.

Трупы, трупы, кровь, стоны, крики и небывалая скорость стрельбы русских воинов. Линейные стрелки уже отошли за русские укрытия, потеряв безвозвратно два из пяти каре, но османские воины не останавливались, они уже умирали у русских оборонительных линий.

— Бах-ба-бах! — прозвучала серия взрывов в трёхстах шагах от первой линии русской обороны.

Заложенные фугасы позволили несколько дезориентировать противника, перестрелять замешкавшихся янычар и других вражеских воинов. Но накатывала новая волна, не меньше, чем предыдущая.

— Господи Исусе во Христе! — перекрестился один из командиров штаба Юрия Дмитриевича Хворостинина.

Картина действительно выглядела, как сказали бы в будущем, апокалиптично. Тысячи трупов, тысячи раненых людей, всё пространство было в телах. Конница тут никакая уже не пройдёт. Это видели и понимали османы, которые оставляли своих лошадей, хватали копьё, ятаган, пистолет и бежали на русские укрытия, стараясь лавировать между погибшими и ранеными. И они шли. Люди, лишённые командования, лишённые повелителя, столицы и, может быть, своей страны, решили умирать.

— Готовить вторую линию к контрудару, — приказал Юрий Дмитриевич Хворостинин.

Командующий видел, что сейчас остановить поток османов ему не под силу. Сколько тут врага? Сто тысяч? Больше? Во второй армии сорок тысяч воинов, которые только собираются в единый кулак в месте боя.

— Вестовой от главнокомандующего! — прокричал всадник, прибывший одвуконь.

— Ну же, помогите ему! — потребовал старший воевода, когда вестовой, явно обессиленный, спрыгнул с коня, но не удержался на ногах и упал.

Приказ звучал коротко, но ёмко.

— До 15 часов, — зачитал приказ Хворостинин и сразу же потребовал. — Время!

— 14:26, командующий, — сообщили старшему воеводе.

— Отход ко второй линии. Отставить контрудар. Всеми силами, с опорой на пушки, держаться. Остаткам конницы действовать на боках врага, — отдал приказы Юрий Дмитриевич Хворостинин.

Всё, от него теперь мало что зависит. Если в сообщении от Скопина-Шуйского указано чёткое время, значит помощь в пути, и она рассчитана прибыть именно к пятнадцати часам. Можно было бы указать ещё, где именно будет удар. Более всего напрашивался вариант, когда части Первой русской Днестровской армии придут на позиции Второй армии. Но Михаил Васильевич Скопин-Шуйский отличался некоторым неординарным взглядом на сражение. Он может поступить и нелинейно.

Летели ракеты, на разрыв стволов, благо они были прочными и перепроверенными, били пушки. Враг продолжал накатывать, его становилось всё больше, причём пока идущих на штурм более, чем тех, кого уже упокоили, но обстоятельства складывались так, что уже скоро преимущество в численности отойдёт к трупам и раненым. Дважды османы прорывались на брустверы, но их отбивали штыковыми атаками стрелки.

И тут послышались звуки пушечных выстрелов. Далеко, за рекой, на противоположном берегу. Время было ровно пятнадцать часов пополудни. Прибыл Скопин-Шуйский, но большая часть его войска зашла османам в тыл, переправившись на другой берег, и сейчас войска Ромодановского громят остатки врага там. Но прибыло и подкрепление к Хворостинину. Пять казачьих полков, три кирасирских, два гусарских. А ещё две тысячи башкир.

Началось избиение остатков турецкого войска. Были те воины Османской империи, которые подымали руки, стремились в плен. Но ожесточение боя оказалось таково, что сейчас никто никого в плен брать не собирался.

Сложно вспомнить хоть какую битву в истории до того, где с двух сторон было убито и ранено более ста тысяч воинов. Восемьдесят две тысячи османских бойцов нашли свою смерть на берегах Днестра. Огромные обозы достались русским. Много награбили османы в Польше и не успели увезти… Хотя куда они теперь могут везти награбленное?

Царьград русский, маниоты при поддержке Ордена Христианской милиции освобождают полуостров Пелопоннес, болгары, сербы, албанцы, получая поддержку от русских, как и вооружаясь турецким оружием, за которое расплачиваются продовольствием, громят дезориентированные турецкие гарнизоны. Все властители Валахии, Молдавии, Трансильвании устремляются в Царьград, чтобы выказать свою любовь и преданность русским хозяевам.

Османская империя стонала. Сложно, когда происходит обратная трансформация, когда империя опять превращается в маленький бейлик с центром в Бурсе. Среди тех оманских городов, которые подверглись ударам, устоял лишь Карс, который не смогли взять с наскока русско-персидские войска и сейчас обкладывали крепость по всем правилам войны.

Глава 16

Глава 16

Москва

14 марта 1621 года

— Как, Егор Иванович, вникаешь в дела? — спросил я наказного боярина Приказа Тайных дел.

— Тяжко, твое величество, Захарий Петрович все на себя брал, бумаг мало в Приказе, — отвечал бывший казак Егор Игнатов.

— А что его заместители? Не помогают? Нужно содействовать? — спросил я.

— Вот благодаря им и получается вникать в работу и не запускать иные операции. Не ведаю я, государь-император, сгожусь ли, — выказал сомнение Егор Иванович.

— Поздно, — решительно сказал я и встал с кресла. — Да и сгодился ты. Воно как в Царьграде разобрался со всеми.

Да, Захария Петровича Ляпунова не стало. Упал в реку и утонул. Так бывает, когда сильно много на себя берешь и начинаешь чувствовать, что можешь все, даже решать вопросы престолонаследия. Нет, как такового заговора не было. Но Ляпуновы, прежде всего, Захарий и Прокопий начали брать слишком много власти и уже решать своей волей. Один в Приказе Тайных дел стал царьком, а второй подмял под себя гвардию. Так что превентивный удар напрашивался. И пусть я ошибся, я принимаю это, и понимаю то, что лучше такая ошибка, ценой в две жизни, чем новая Смута.

Захарий получил дозу яда, который просто усыпил его, ну, а дальше почти что всесильного боярина столкнули в воду. Вот и утонул. А после Прокопий участвовал в приемке новой конструкции пушки и взорвался ствол. Выстрел из винтовки с бездымным порохом в переполненный порохом зарядник сделал свое дело. Между тем, Прокопия Петровича могли спасти, но не спасли…

Жестко? Да, не без этого. Но первоначальная моя команда, с которой я приходил к власти, слишком много этой власти забрала себе. Вот и приходится чуть подчищать. Кто-то умирал и своей смертью, иные казались неопасными. К примеру, Михаил Васильевич Скопин-Шуйский все еще занимается своим любимым делом — воюет. Вот, прибыл даже с докладом, чтобы перекрутиться, заделать, видимо, еще одного ребеночка и опять бежать, у него же поле непаханое — в следующем году Российская империя вступит в войну на стороне протестантов. Точнее так, Россия будет принуждать обе стороны к миру, при этом зарабатывая деньги.

— Как прошла операция с Густавом Адольфом? — спросил я.

— Без сложностей, — кратко отвечал Егор Иванович.

— А Дмитрий Михайлович освоился в Царьграде? Не мнит себя ромейским императором? — задал я очередной вопрос.

Егор представил обстоятельный доклад, несмотря на то, что в должности только четыре месяца. Но я не хотел слушать долгие рассказы. В последнее время подобные доклады предпочитаю читать в одиночестве и при свечах. А после сжигать все свидетельства. Кстати, одной из причин скоропостижной смерти Захария Ляпунова является еще и то, что он хранил целый архив всех тайных дел Российской империи. Как бы еще не дублировал бумаги, а то всплывут когда-нибудь.

Не дай Бог, что-то подобное попадет в руки современников, даже потомков, так имя мое вообще очернится и получится, что я более кровожадный, чем мой батюшка Грозный. На то они и тайные дела, чтобы таковыми оставаться.

Вот узнают французы, пусть и через пару поколений о том, что это мы убили Ришелье. Что будет? Как минимум, очень серьезный дипломатический скандал. Максимум — война! И так со всеми. Там даже о Китае хватает всякого. И про то, что мы способствовали смене императорской фамилии, про то, какой геноцид был устроен маньчжурам. Там же просто вырезали деревни и города. И пусть в этом более всего преуспели корейцы, воины государства Чосон, не важно, это мы подстроили. Гореть мне в Аду! Но это чуть позже, пока нужно сделать все, чтобы передать сыну сильное государство, чтобы даже некоторый вероятный спад не сильно повлиял на рост мощи России.

— Егор Иванович, ты еще присмотри за Скопиным все же, — сказал я и приказал принести мне чаю.

Уже через час будет Большой Императорский Совет, правда, в очень усеченном варианте. Впрочем, мне только важен доклад Луки Мартыновича. Есть у нас проблемы в экономике, нужно решать, как двигаться дальше. И это в то время, как только-только стали распространяться бумажные деньги. Как бы с введением новых денег не ассоциировались сложности в перепроизводстве и обесценивания серебра. Слишком много его нашли на Урале, забрали у маньчжуров, в Европе награбили.

— Чудо, какой укусный чай, твое величество, — сказал Егор.

— Не умеешь придворные беседы вести, так нечего и пробовать. Чай ему вкусный! Ты мне, России, нужен не для того, чтобы расхваливать дряной чай, а чтобы оборонять наше Отечество от тайных и явных врагов, — наставлял я боярина Игнатова.

А что до чая, так это грузинский. Ну, почему нормальные, даже хорошие саженцы, посаженные в подходящих климатических условиях, не дают тот самый чай, который произрастает в Китае? Но я иногда могу попить и такой, чтобы продавался. Все же пьют и нахваливают только потому, что я такой напиток употребляю. А что делать? Чая насадили много, не губить же плантации?

— На, взгляни! — я протянул папку с докладными.

Игнатов взял и стал бегло просматривать бумаги. Была у него такая система, когда Егор очень быстро ознакомлялся с документами, после прислушивался к своим ощущениям, первой реакции на прочитанное, но потом изучал бумаги скрупулёзно, часто с пометками.

— А, зачем это, твое величество? Вот тут написано о том, что зверя морского бить, прозванного каланом. Так что в Сибири пушной зверь перевелся, кабы через акиян в Америки плыть? — задавал правильные вопросы боярин Игнатов.

Вот и я думал, что освоение Аляски, как и остального западного побережья Северной Америки за государственный счет — это лишнее и пока что не своевременное. А вот частный бизнес тут поработать может. Нужно будет объявить конкурс товариществ или группы товариществ на освоение Аляски и Калифорнии. Нет, эти регионы будут называться Ново-Архангельское воеводство и Ново-Московское.

— Могу я спросить тебя, государь? Ты ждешь изменений работы Тайного Приказа? — спросил Егор.

— Да. Я желаю усилить работу внутри державы. Твое ведомство повинно усилить надзор внутри державы. Особливо среди дел купцов и промышленников. Поработай с Лукой Мартыновичем. Но тебе все держать под надзором. Важно работать так, кабы не было заметно иным, — давал я наставления Егору.

Не сказать, что я полностью уверен в компетенции боярина Игнатова, но вот в чем на данный момент он хорош, так в том, что честен, и до сего момента, за что не брался с упорством, настырно, но добивался нужных результатов.

— Ты здесь чаю попей, да бумаги обстоятельно почитай, — сказал я, оставляя Игнатова одного в комнате.

Пока было время решил навестить Ксению. Что-то она приболела и есть подозрение, что это пневмония. Рентгеновские лучи мы не изобрели, я об этом направлении физики знаю чуть больше, чем ничего. Можно только лишь по косвенным признакам.

— Ну как ты, родная? — спросил я, зайдя в спальню к жене.

Учитывая то, что чуть ранее похожим образом болел старший сын Ваня, консилиум лекарей постановил держаться на расстоянии от больной. Понятие о вирусах я распространил, хотя наука еще не доросла до их выявления эмпирическим путем. Между тем, пользуясь знаниями из будущего, нам удалось локализовать и избежать немало масштабных эпидемий.

— С Божией помощью, родной, — отвечала женушка, при этом подарив мне улыбку.

Значит, не все так плохо, раз улыбается. Мы некоторое время смотрели друг на друга. За время нашей совместной жизни мы научились не только смотреть друг на друга, но и смотреть в одну сторону. Удачный брак — полдела для успешного мужчины.

— Иди уже, — сказала Ксения и махнула рукой.

— Я после Совета зайду, — сказал я и направился в тронный зал, где уже собрались ближние бояре.

И все-таки кое-кто из нас изрядно постарел. А кто-то не собирается даже выглядеть по-взрослому. К примеру, Лука уже без трости не ходит. Причем, этот предмет у него не бутафорский. Что только не думали наши лекари над тем, как подправить варикозное расширение вен Луке Мартыновичу, так пока и не придумали, несмотря на обещанную премию в пять тысяч рублей за изобретение способа лечения. Здесь нужна операция, делать которую никто не умеет. Еще и сердечко у Луки уже прихватывает. А ведь ему лишь немного за пятьдесят. Много работал, сгорел на работе. И, может, есть уже и кем его заменить. Но как, например, заменить Ломоносова, Менделеева? У них могут быть достойные ученики, продолжатели, но второго Ломоносова уже не будет.

Другое дело Скопин-Шуйский. Еще кое-что из прошлой жизни вспоминается. И я сравнил бы молодость главного военного Российской империи с актером из будущего Дмитрием Харатьяном. Тот тоже очень долго оставался «вечно молодым». Если бы Михаил Васильевич еще не брил бороду, так мог казаться и постарше. А так — пацан пацаном. Вот только этот «пацан» дает жару всей Европе.

— Давай, Михаил Васильевич, с тебя начнем. Желаю сперва добрых вестей, сказал я, указывая Скопин-Шуйскому.

— Твое императорское величество, — Скопин-Шуйский степенно поклонился, обвел взглядом присутствующих и начал свой доклад.

По всему видно, что переброска русских войск в Сербию и на Пелопоннес закончилась. Через пару дней Михаил Васильевич Скопин-Шуйский отправится в русский город София, что расположен на болгарской земле. Именно там будет находиться Ставка Верховного командования. Есть уверенность, что ненадолго центр принятия военных решений будет в Софии, и уже скоро Ставка переместиться куда-нибудь в район сербско-русского города Белграда.

Герцог Гонзага явно что-то перепутал. Этот католический проходимец объявил себя императором Восточной Римской империи, апеллируя тем, что он, дескать, потомок последнего русского императора. Авантюрист взял вместе с маниотами Афины и объявил их временной столицей империи. При этом, паршивец подло вырезал всех русских, которые были до того при его войске. Весьма опрометчивый поступок. Важно то, что местное население начинает склоняться в нашу сторону. Являющиеся, по сути, бандитами маниоты грабят всех и каждого. А в Афинах так и вообще устроили языческие игрища, посвященные богу Посейдону [некоторые современники утверждали, что маниоты в тайне так и не отошли от язычества].

Подобное было допущено из-за того, что все русские силы были направлены на уничтожение, либо приведение к соглашениям осколков Османской империи. У этой державы был огромный потенциал. И, несмотря на то, что мы разбили их главные силы, взяли Карс, Трапезунд, Синоп, курды, армяне восстали, турки устроили сущую партизанскую войну. Даже в Царьграде и через полгода после его освобождения ночью ни армянину, ни греку, ни русскому тем более, на улицах города делать было нечего, убивали. Одной из причин, почему я назначил Егора Игнатова главой Тайного приказа было как раз то, что он очень качественно сработал в Царьграде, как и в других ранее османских городах.

— Цесарцы прислали посла. Готовы предложить многое, токмо кабы мы не встревали в войну, — сказал недавно назначенный главой Приказа Иноземных дел Юрий Игнатьевич Татищев.

Чуть менее года назад я его назначил главным по иностранцам. После неудавшегося покушения на меня и попытки государственного переворота даже не обвиненный в измене, Семен Васильевич Головин, попросился в отставку. Таких многоопытных государственных деятелей можно либо казнить, либо использовать по назначению. Так что Головин отправился на Балканский полуостров, где будет помогать Пожарскому налаживать взаимосвязь между этническими сообществами бывшей Османской империи.

— Что они предлагают? Ты же, Юрий Игнатьевич, переговорил с послом? — спросил я.

— А что еще они могут предложить? — Татищев усмехнулся. — Император Фердинанд говорит, кабы мы брали людей сколь пожелаем, а коли пришлем ему войска, так русские могут брать цесарские города и грабить их по своему усмотрению.

— Неча у них уже грабить, — по-стариковски бурчал Лука Мартынович.

Да, за почти два года войны, благодаря нам весьма интенсивной, мы награбили уже столько, что многое просто обесценилось.

— Вижу, что ты Лука Мартынович рвешься сказать. Ну, скажи! — я посмотрел, как болезненно и со скрипом встает со своего стула мой верный соратник и советник по всем экономическим вопросам и махнул ему рукой оставаться в положении сидя.

— Нельзя нам, государь, более людишек. Перегретые мы, а торговля сильно идет на спад. Кабы мы в упадок не вошли, суръезный… — начал возмущаться Лука.

В общей сложности разных народностей за последние полтора года в Россию перебралось более полутора миллиона. Это немцы, поляки, много чехов, даже греки, болгары и сербы. Есть среди переселенцев и англичане с французами, и голландцы с датчанами. Устроенный нами хаос перенасытил Россию людьми. Закончившаяся полгода назад перепись установила численность населения в двадцать девять миллионов человек. При этом некоторое народности восточной Сибири крайне сложно поддаются подсчету.

Безусловно, Российская империя в нынешних ее пределах может вместить намного больше людей. Вместить — да, прокормить… нет. Когда люди переселяются, чтобы они не померли с голоду, им нужно предоставлять продовольствие, инвентарь, помогать с обработкой земли. Если бы в год в Россию прибывало из-за рубежа по триста пятьдесят — четыреста тысяч человек, то была бы только польза. Но такой наплыв людей является проблемой. В том числе приходится сильно тратиться на обеспечение правопорядка.

— Таким образом, нужно придумать, как изымать серебро, токмо, чтобы повысить его стоимость. Если так дале будем расходовать, после обесценивания денег начнется их резкое удорожание. И никаких боле людей, окромя ценных розмыслов нам не нужно! — последние слова Лука чуть ли не прокричал.

Я посмотрел на Скопина-Шуйского, который был в задумчивости и что-то писал в свой нататник [блокнот].

— Михаил Васильевич, ты сразумел, что нужно от армии? — спросил я.

— Бить сильно и принуждать к миру, — кратко ответил головной воевода.

— Расповедай, Михаил Васильевич, что успел Густав Адольф натворить пока не погиб, — сказал я, вновь предоставляя слово Скопину-Шуйскому.

За год активных военных действий Густав Адольф смог трижды разбить имперские войска. А, когда подошли французы к Ганноверу, то объединенное голландско-шведское войско под командованием того же Густава Адольфа просто унизило «д’Артаньянов». А потом на эскорт шведского короля было совершено нападение неких католиков. Вот тогда и был убит Густав Адольф. Что это был за отряд, до сих пор ходят разные споры. Между тем, чтобы хоть как-то нивелировать свое грандиозное поражение, французы приписали убийство шведского монарха на свой счет. Мол, отомстили.

Теперь шведы контролируют просто неприличные территории: Померания, Бранденбург, Верхняя Силезия, часть Саксонии и ряд других областей. Наше иноземное ведомство уже предъявило регентскому совету при шведском короле Карле Х документ, по которому Густав Адольф обещал отдать все прибалтийские земли с городом Нарвой России за участие Русской империи в войне на стороне шведов.

Уже получен ответ. Шведы согласились. У них разброд и шатание после смерти Густава Адольфа, а в армии начинается дезертирство. Жесткая дисциплина и военные успехи у многих связывались с именем погибшего короля.

Участие России обусловлено еще тем, что испанцы сильно активизировались и направили в Центральную Европу просто неприличное количество войск. И пусть эта армия состоит из разного рода итальянцев, но и испанских войск там более, чем достаточно. Император Фердинанд также чуть ли ни продает фамильное серебро, чтобы оснащать очередную свою армию. При бездействии Англии, все же решившейся отсидеться на островах, дела у протестантов весьма плохи.

Вот мы и им и поможем, чтобы сохранить баланс сил. При этом мы не собираемся воевать в долгую, а только лишь принудим к миру, документ о котором уже готов, а город Рига может принять большую европейскую конференцию.

Еще два часа обсуждали разные мелочи, как и переход Альбрехта фон Валенштайна в русское подданство. А после я, уставший, но довольный, закрыл совещание, желая отправиться к любимой жене.

— Работайте, бояре. Все только начинается!

Эпилог

Эпилог

Москва

Наши дни (альтернативная реальность)

Пресс-конференция, посвященная изданию скандальной книги «Лжец на троне» длилась уже второй час. Историк и писатель, создающий свои провокационные книги под псевдонимом Рюрик Давний, отбивался от нападок отечественных журналистов, впрочем, как и отражал и критиковал всякую лесть и заигрывания со стороны зарубежной прессы. Не получилось у иностранцев создать из Рюрика символ борьбы с имперским режимом Рюриковичей.

Полтора года шло всякого рода согласование, чтобы выпустить эту книгу, до этого еще два года автор добивался разрешения на проведение теста ДНК, используя останки Ивана Грозного и Дмитрия Иоанновича. Рюриковичи никак не хотели позволять копаться в прошлом своей династии. Как все же удалось Рюрику Давнему провернуть задуманное, даже он умалчивает. Но категорически отрицает, что какие-либо иностранные агенты влияли хоть как-то на написание книги.

— Газета «Русская Америка», Джон Селиванов, — представился очередной журналист. — И все же, господин Давний, вы нанесли удар императорской семье, при этом утверждаете, что являетесь монархистом.

Автор нашумевшей книги улыбнулся и пристально посмотрел на гражданина Русско-Американских Земель.

— Уж большего удара по Рюриковичам, чем нанесли вы совей войной за независимость сто лет назад, для России придумать было сложно. Между тем, я напомню, что сын Дмитрия Великого, Иван V Дмитриевич женился на Марии Михайловне Скопин-Шуйской. Если мы возьмем в расчеты все те браки, которые были в последствии, с Бурбонами, Габсбургами, иными фамилиями, то нынешние Рюриковичи — самое родовитое семейство во всей Европе. Невозможно перечеркнуть все те брачные союзы, которые были после Дмитрия Великого.

— «Императорский вестник», Марина Вишенкова, — красивая эффектная женщина встала и, прежде, чем задать свой вопрос показала всем свою идеальную фигуру. — И все же вы называете Дмитрия Ивановича Великим, а книга называется «Лжец на троне». Не находите очевидное несоответствие в названии и в ваших словах.

— Мариночка, — ухмыляясь и чуть ли ни облизываясь на эффектную женщину, отвечал автор. — На первый взгляд и вы не совсем соответствуете профессии. При ваших шикарных внешних данных заниматься серьезной журналистикой кажется невозможным. Но вы здесь, и кроме привлекательной женщины я вижу в вас и грамотного журналиста. Так что же мешало Дмитрию Ивановичу быть одновременно лжецом и величайшим правителем в истории России, по сути, построившим современную Российскую империю?

— Газета «Лондон-сити», Уильям Карс, — представился очередной иностранный журналист. — В своей книге вы подробнейшим образом разбираете так называемый Тайный Архив Ляпунова. Императорская семья даже в общественном пространстве требовала признать эти документы подделкой. Как можно называть Дмитрия Великим, если он совершил столько грязных поступков? Франция негодует, как и не понимает, зачем было убивать простого епископа Ришелье, который только рвался к власти, но не был ею.

— Убийство императора Ивана XII — это поступок чистый? Напомнить, кто убил того русского государя? Пожалуй, следующая моя книга будет называться «Грязные делишки англичан», — усмехнулся Рюрик Давний.

— Паршивое название, словно дешевого детективчика, — не удержался и нарушил регламент английский журналист.

Возле возмущенного английского журналиста быстро обнаружился агент службы телохранителей и Ульям Карс замолчал. Никому и никогда не хочется связываться с этими церберами режима.

— РЕН-ТВ, Игорь Ставицкий, — представился журналист, вызвав у многих присутствующих улыбку. — Как вы относитесь к расследованию нашей телекомпании, посвященному теме попаданчества? На наш взгляд, все указывает на то, что Дмитрий Великий был человеком из далекого будущего.

— А также он был пришельцем с планеты Нибиру, и вовсе не человек, а аннунак, — писатель рассмеялся. — Простите, конечно же не аннунак, точно рептилоид.

Все присутствующие поддержали Рюрика улыбками и смехом, а некоторые даже поаплодировали его юмору.

— Господа и дамы, я намерен заканчивать пресс-конференцию и хотелось бы последним словом сказать следующее… Кем бы ни был Дмитрий Великий, он поистине велик. Его методы не всегда были белоперчаточными, но он вывел Россию из Марианской впадины на вершину Эвереста. Нынешней императорской семье, как и всем нам, русским людям, важно чтить этого человека, восхищаться им и, если бы в Российской империи такие лжецы рождались хотя раз в сто лет, то наше государство еще больше процветало и вы, — Рюрик Давний посмотрел в сторону русского американца. — Даже не подумали бы отделяться от великой Русской империи. Как говорил Дмитрий Великий «Работайте, бояре. Все только начинается!»

Конец шестой книги. Конец цикла «Лжец на троне».

Искренняя благодарность всем тем, кто прочитал все книги цикла.

За отдельную награду скажу отдельное «спасибо».

Обратите внимание на другие мои книги, буду рад заинтересовать вас иными историями.

22:20

03.10.2024

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Лжец на троне 6. Война

Content

Лжец на троне 6. Война

От автора

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог

Nota bene