Бро

Пролог

ПРОЛОГ

Пятница, 8 апреля 2022 года. Вечер

Нахабино, улица Институтская

Когда я учился в Питере, то не боялся. Вовсе не потому, что рос сильным и смелым. Просто не лез никто. Может, «город Ленина» и впрямь культурная столица?

А переехал в Москву, и началось…

С другой стороны, если подумать, сам виноват — надо было уступить тогда, не доводить до драки, но уж больно Жека с погонялом «Капо» выеживался, строил из себя мафиозного дона. Вот я и не сдержался, съездил по морде.

Я! Интеллигент вшивый, дрыщ конченный, опарыш розовый и прочая, и прочая, и прочая! Мог ли Женечка снести такое унижение от дрисливого задрота? Да еще на виду у всей шоблы?

Ответ отрицательный. И вот целую неделю «Капо» подкарауливает меня, чтобы отметелить или, хотя бы, поиздеваться вволю — сушит, так сказать, подмоченную репутацию.

А у рекомого задрота — особенная гордость. Он, видите ли, не желает домой возвращаться короткими перебежками, прячась и вздрагивая. Не-ет, как сойдет с электрички, так и шествует, будто на параде, всем гопам назло! И переезжать даже не думает. «Отступить? Ни за что!» Да ведь и в Нахабино я не просто так поселился — специально выбирал местечко, чтоб до работы быстрей. А в полицию заяву накатать? Ну, это же вообще моветон! Не по-пацански как-то…

Я кисло вздохнул. Пацан нашелся! Двадцать восемь придурку, а в нем всё детство играет. Инфантил…

Поежившись, я затянул «молнию» до самого ворота. Когда из редакции уходил, похолодало до плюс десяти. А вечереет уже, да и сыро. И ветерок зябкий порывами…

Темные призмы высоток, что выстроились вдоль Институтской, обсыпались желтыми искрами светящихся окон. Машины по улице шуровали сплошным потоком, то фарами слепя, то недобро калясь «стопами». А сверху наваливалась ночь...

— Эй! Ты чего так долго? — послышался глумливый басок «Капо». — Мы тебя уже заждались!

Я похолодел, ощущая тоскливую пустоту и липкие разливы страха. «Встречающие» вышли на свет, все четверо. Кряжистый, наголо бритый Борька. Тощий, жилистый Паха «Глузд» с ухмылкой типа «гы». Туповатый увалень по прозвищу «Слон», и мрачного вида «Дьяк». Эти двое ни разу ко мне не приставали, но и не вмешивались, курили в сторонке…

— Как же вы все достали! — неожиданно вырвалось у меня.

«Глузд» хихикнул, задирая брови, а «Капо», обминая губами сигаретину, лениво смазал кулаком, метя мне в челюсть. Я легко увел голову, и внезапно испытал некий внутренний взрыв — клокочущая ярость распирала изнутри, грозя разорвать в своем неистовстве. И тут же во мне родилось странное, пугающее ощущение чужого присутствия.

Описать это чувство вряд ли возможно. Мне вдруг показалось, что в мое тело вселился кто-то другой, сильный и умелый, а я просто мертвел от страха. Вскрикнул даже, но лишь задавленная хрипотца сорвалась с губ.

Сердце колотилось, как ненормальное, а меня всего, до отчаянья, до воя, захватывал накат безумия. Иное сознание теснило мое «Я», подавляя слабое трепыханье, но даже сквозь полуобморочный скулёж пробивалась ясность — чужой был добр.

И я, в момент наивысшего надрыва, перестал сопротивляться, мешать, метаться; притоптал ужас, как тлевшую траву. И мой кулак сжался, сокрушая челюсть «Капо». Сам хук прошел как бы мимо меня, уж слишком быстро изогнулась конечность. И тут же хлестко пробила нога, подсекая Женькино колено.

«Глузд» напал сзади. Мой локоть ударил за спину — грудину не проломил, но дыхание вышиб, а костяшки, продолжая движение, сломали Пахин нос.

«Слон», утробно мыча, решил вмешаться, и получил ногой в пах. Согнулся, болезный, хапая ртом воздух, а мое колено тут же расквасило ему губы. Могло бы и зубы в глотку вколотить, но зачем так-то, не пропорционально?

Я смутно помню жесткие подробности, моя трясущаяся натура жалась на грани потери себя. Лишь вспышки боли ошпаривали нервы. Нет, ответные удары не сыпались — это надрывались мои хлипкие мышцы, растягивались связки.

Всё схлынуло так же неожиданно, как и началось. Я — буквальным образом! — пришел в себя. Тяжело дыша, разминал дрожащие пальцы, слыша частые, удалявшиеся шаги — «Дьяк» счел, что пятый — лишний.

«Слон» трубно сморкался, стоя на карачках. «Капо» лежал на газоне, слабо водя разбитым лицом по бурой прошлогодней траве, а «Глузд» ворочался, сипло отпуская матерки. Да, кажется, я ему врезал ребром ладони по горлу — не сильно, а то так и убить можно…

«Я?!» — содрогнулось мое нутро.

Губы лишь вяло скривились — сил не было совершенно. Морщась и охая про себя, я заковылял домой. Идти было недалеко — за угол завернуть, и отсчитать три двери в парадные…

Лишь теперь до меня дошло, что у разборки хватало зрителей — с краю двора, где одинокий фонарь светил на коническую крышу беседки, разносился встревоженный девичий щебет. Студентки.

Они чуть ли не весь первый подъезд оккупировали, снимая квартиры втроем, а то и впятером. Мои губы раздраженно дернулись, но их тут же потянуло изогнуться улыбкой — в стайке второкурсниц я приметил Марину.

Она стояла вместе со всеми, и в то же время наособицу. Высокая, стройная, красивая до невозможности, девушка снилась мне. Я мечтал о ней, томился, но стеснялся даже смотреть в ее сторону. Может ли обычный смертный рассчитывать на благосклонность богини?

— Игнат! — окликнула Марина, и я обомлел.

Она позвала… меня?! Замерев, я растерянно смотрел, как девушка торопливо шла навстречу, чуть покачивая бедрами, как остановилась в каком-то шаге… Даже косой и резкий свет фонаря не портил изящные черты ее лица.

— Молодец! — с чувством вытолкнула Марина. — А то уже вконец обнаглели!

— Ну, да… — пролепетал я, растеряв все слова.

Издав еще парочку нечленораздельных фонем, побрел домой, кляня себя за позорную нерешительность и шипя от стыда.

«В кои веки Марина сама к тебе подошла! А ты, как последний дурак, изобразил то ли малую архитектурную форму, то ли бесформенный студень! Вот же ж идио-от…»

Застонав, я вошел в подъезд и утопил клавишу вызова лифта. Где-то в глубине шахты стронулась кабина, зашелестели, разматываясь, тросы. Грюкнув, откатилась дверь.

Я шагнул на пружинящий пол, и вжал кнопку «18». С деньгами туго было, пришлось покупать евродвушку на последнем этаже. Зато там потолки высокие, по три метра…

Ввалившись в прихожую, я угрюмо хлопнул дверью, и разулся. Тело болело по-прежнему, и мне пришло в голову залезть в ванну, напустив горяченькой. Попарюсь хоть…

Восьми еще нет. Ну, и что? Устал… Этот «чужой» вымотал меня до крайней степени. Высплюсь — и выходные. О-о! У меня же три отгула! Так что, извините, товарищи Стругацкие, понедельник начнется в четверг, и ни днем раньше!

Кряхтя, я погрузился в ванну по закону Архимеда. Шумная струя всё подливала и подливала парящей воды, отбирая у тела вес. А вот мысли мои отяжелели, помалу возвращая способность думать.

«Может, это полиментализм был? — рассуждал я «на чилле».[1]— А что? Вторглась в меня иная личность, откуда-нибудь из сопредельного пространства, чуть мою собственную не бортанула… Ну, не психопат же я! Ведь этот… чужой в самом деле умеет намять по организмам! А у меня, так только… Теоретическая подготовка…»

Постанывая, я вылез из ванны, и даже пробку не поленился вынуть.

«Всё, отбой…»

Оставив мокрое полотенце валяться на полу, поплелся в спальню. Чувствовал я себя, как игрушка, у которой кончился завод. Постанывая, вполз на диван-кровать, не сложенный с утра (а смысл его складывать? Вечером опять ложиться…), и замотался в одеяло.

«Не кантовать…»

* * *

Я бродил душой по спутанным сновидениям из тех, что впечатляют ночью, а утром забываются, утекая, как туман сквозь пальцы. Вернулся в явь, наверное, после двенадцати — организм ненавязчиво просился в санузел.

Я с удовольствием потянулся, зевнул от души, протирая глаза — и напрягся. Что-то не то… Да всё не то!

Откуда в моей спальне окно с допотопной форточкой? А это что глыбится в углу? Шкаф? Откуда у меня шкаф?! Все вещи в гардеробной! И постель…

Я принюхался. Да нет, пахнет приятно — накрахмаленным бельем. Лишь однажды довелось мне учуять эти нотки свежести — у бабули в Приозерном. Запахи детства…

Терпкий аромат растертого в пальцах смородинового листа… Волглый дух остывшей баньки…

«Да не морочь ты себе голову всеми этими нотками!» — накинулся я на себя в раздражении. И замер.

Тихий вздох донесся ясно и четко. Сглотнув, я медленно перекатил голову по подушке.

Рядом со мной, дразня крутым изгибом, лежала девушка «без ничего», как мы говорили на заре малолетства. Сонная, не раскрывая глаз, она заворочалась, ложась на спину. Лунный свет выбелил хорошенькое личико, протянул тени от высоких грудей, точеных, как опрокинутые чаши. И весьма глубоких посудин — размер четвертый, не иначе…

А мне, как зачарованному, оставалось следить за плоским девичьим животом, что еле заметно надувался и опадал. О, какие ножки…

Я отмер, и медленно-медленно, боясь разбудить «фею моих снов», встал, приятно упираясь босыми ступнями в мягкую дорожку, вязанную из лоскутков, и на цыпочках вышел в прихожку.

Не моя планировка! Не мой дом! Где я?!

Ощущая в самом себе некую странность, я шагнул в малогабаритную ванную. Теснотища какая… Не развернуться.

«Ч-черт… Куда я попал? И когда успел? И как?!»

Нащупав выключатель за узкой дверью, я крепко зажмурил глаза, и щелкнул. Желтоватый свет заполнил крохотное помещеньице с чугунной эмалированной ванной справа и крашенным полотеничником слева. А прямо, в большом овальном зеркале, отражался… Не я.

«Вот почему у меня тело не болит, — мелькнуло в опустевшей голове, — оно же не мое…»

На меня глядел высокий, моего роста парень, узкобедрый, но, в отличие от моих статей, широкоплечий и мускулистый. Не бугрящийся мышцами, как Шварценеггер, а просто атлетически сложенный. Вон, грудь какая… Две моих вместятся.

Глянул ниже пояса. Ну, хоть ноги ровные и гладкие, как у меня, чем я втайне гордился. Да и то, что покачивалось между, вполне себе ничегё… Жить можно.

«Кому жить, придурок?» — печально воззвало мое «Я».

Я поднял голову, уставившись на отражение. У того, кто выглядывал из зазеркалья, разлохматились черные жесткие волосы, падавшие на лоб косою челкой. Широковатый нос… Твердого очерка губы… Я ощерился. И зубы ничего так, сойдут для голливудской улыбки… Карие глаза смотрели в упор, не мигая. Мне даже неуютно стало. А вдруг это он и пялится?

«Да кто он?!»

Шмыгнув за соседнюю дверь, я оценил фаянсовые удобства и решил сходить на разведку. Хоть понять, куда меня занесло!

Версии толклись в голове, дико путаясь между собою, но я решительно отмахивался от них. Прежде всего, факты! А уже потом будем их интерпретировать.

Осторожно ступая босиком, я прокрался в соседнюю со спальней комнату, где хозяин устроил себе нечто вроде кабинета. На громоздком письменном столе топорщит рычажки старенькая пишущая машинка; из стены выглядывает квадратная дверца сейфа, а на верхних полках шкафов, набитых книгами, тускло поблескивают кубки. Ага… Самбо! Ого! Боевое! Так-так-так…

Я осторожно присел голой задницей на кожаную обивку стула, и выдвинул ящик стола.

— Угадал… — отпустил я шепоток.

Документы валялись небрежной россыпью, мешаясь с фотографиями, квитанциями и прочим бумажным отсевом. Мои пальцы выудили зеленую книжечку паспорта. Зеленую!

С маленького фото глянуло недавнее отражение.

Марлен Осокин. Тысяча девятьсот тридцать девятого года рождения… Какого-какого?! С ума сойти… Так на улице шестидесятые, что ли? А я сюда каким боком? Что, как этот… попаданец?

— Ну, ты и попал, Тик… — шепнул я.

«Военный билет». Бравый сержант Осокин отслужил три года в погранвойсках. Имеет благодарности от командования.

— Молодец…

На черно-белых фото он же. А вот и девушка. Серьезная, но глаза улыбаются. На обороте снимка шариковой ручкой начертано: «VIII/66 г.» Ниже размашисто черкнуто карандашом: «Алёна», а в самом низу приписано чернилами, бисерно: «Любименькая!»

Могу спорить, что почерк — девичий…

Захотелось помычать, мотая чумной головой. Это все-таки прошлое? Или розыгрыш? Ага… Взяли и перенесли твою тушку в чужой дом, еще и красотку рядом уложили…

Я перебрал ворох газет на столе. «Знамя труда». О, как… «Орган Приозерненского горкома КПСС»...

«К-как? Меня что, в Приозерный занесло?» — одурело покрутив головой, я зашуршал свежим номером — от него тянуло типографской краской.

Когда ж тебя напечатали, орган? Ответ на первой полосе…

В верхнем углу слева четко оттиснулось: «7 апреля 1967 года».

«Я попал…»

Мысли неслись вихрем. Меня даже как будто качало от дикой турбуленции. Думалось обо всем сразу, и вперемешку.

Вернуться? А как? И зачем? Тебе что, реально нравится лживый мир «воровского капитализма»? А что мне здесь делать?! В чужом теле? Но он же тебе помог, Арлен этот… или Марлен! Без него ты бы не отмахался. Ну, да, возможно, что это действительно был он. Но жить чужой жизнью… А у тебя что, своя жизнь была?

— Марик…

Голос прозвучал до того нежно и любовно, что даже моя трусоватая натура не вздрогнула. В дверях, изящно изогнув бедро, стояла давешняя девушка, нисколько не тая наготы.

«Шатенка… — мелькнуло у меня. — А я думал — брюнетка…»

Амфорная линия Алёнкиных стройных бедер западала в тоненькую талию, а груди круглились весомо и дерзко. Лобок девушка не брила, но редкие рыжеватые волосики даже вприглядку казались шелковистыми.

— Ты чего не спишь? — она продефилировала, и гибко присела ко мне на коленки, обняла за шею и уложила голову на мое плечо.

— Да вот… — затрудненно вымолвил я, проводя ладонью по узкой спине, вминая пальцы в туготу ягодиц. — Вспомнил тут…

— Думаешь, редактор тебя заругает? — смешливо фыркнула Алёна. — Завтра же выходной! Забыл?[2]

Касания гладкого и упругого сбивали с мысли, уводя в жаркую блаженную тьму. Я осмелился поцеловать девушку, и она пылко ответила, выдохнув:

— Пошли скорей! А хочешь… Давай, прямо здесь?

Задыхаясь, я легко подхватил Алёну на руки и унес в спальню.

* * *

Проснулся я засветло. Шевельнулся — и ощутил слабую тянущую боль. Муравчики пробежали по всему телу.

«Я вернулся?..»

Да… Вон мое пластиковое окно… И завешано не тюлем, а дурацкими еврожалюзи. Хм… И 1967 год мне приснился? Ага… Чтоб ты еще придумал! Забыл уже, как с Аленкой занимался тем, чего в СССР нет? Три раза, до самого утра…

«Неугомонная…» — мягко улыбнулся я, и меня тут же продрал морозец.

Если всё у нас было по правде, если ты реально угодил в прошлое, то сейчас Алёна — старуха. Время, время…

Погрузиться в философический омут мне не дали ласковые руки, огладившие мои шею и плечи. Я пристыл к дивану, совершенно ошалев, а мне в спину уткнулись две тугие округлости.

«Алёна… здесь?!»

Быстро перекатившись, и вовсе перестал дышать. На меня, игриво улыбаясь, смотрела Марина. Она откинула жаркое одеяло, и прильнула ко мне.

— Милый… милый Тик… — сбивчиво шептала девушка. — Знаешь… Я проснулась под утро — и перепугалась. Вдруг, думаю, всё было сном, вечерней грёзой, и ты вовсе не выходил вчера, не искал меня, не увел от глупых подружек… И мы не гуляли допоздна, и ты не целовал мне шею, да так, что мои ноги слабели, как у школьницы… А потом я открыла глаза — и увидела твою спину. Сама же ее всю исцарапала! И сразу такое счастье...

Я не разумел, чье время тянет мою мировую линию, и что за пространство вокруг. Да какая разница! Мы лежали в постели, я и Марина. Вместе! Так близко, как только могут быть мужчина и женщина.

У меня внутри всё сжималось и трепетало от детского или животного восторга. Остановись, мгновенье? О, нет! Пусть оно длится и длится, до бесконечности!

— Ты не представляешь, — выговорил я отрывисто, — как долго я мечтал исцеловать… Шейку? Да, и ее! Всю тебя, от ушек до пяток!

Девушка засмеялась, свободно и заливисто, а затем легла на спину, поджав ноги.

— Постучи! — хихикнула она.

Я сел, и постучал по ладной коленке.

— Войдите! — пискнула Марина, и раздвинула ножки.

* * *

Возлюбленная ускакала в универ, а я еще долго валялся, отходя от чудес последних суток. Моя жизнь завязала хитроумную временную петлю, угодив мне полностью — и через край.

Я медленно встал, глянул на измятые простыни, и засмеялся.

Мир оборотился ко мне своей прекрасной стороной — с влюбленными так бывает.

Напевая, я обошел квартиру, ища отгадки, и нашел их в кабинете. Монитор компа чернел в спящем режиме, а моя рабочая тетрадь лежала, раскрытая на середине. Страница выдавала нервный, но красивый почерк, не чета моему:

«Здравствуй, Игнат.

Меня зовут Марлен. Марлен Осокин. Я из 1967 года. Спасибо тебе! Всегда мечтал попасть в будущее, увидеть, как потомки живут при коммунизме! Я не знаю, как это у тебя получилось… Я вообще ничего не знаю, и не понимаю! Где ты? А я? Я тут навсегда или на время? Если ты читаешь мою записку, значит, второе верней.

Сначала я перепугался, ощутив себя сразу как бы в двух временах, но в драке разошелся, мало соображая, кто бьет, я или ты, или мы оба. И опять вернулся в свой мир. Расстроился страшно, хотя толком не понимал, что побывал в будущем. А потом опять! Вот сижу и думаю — вернусь или не вернусь? На всякий случай: можешь оставлять записки в сейфе. Код: В141. У Алены свой ключ, она может прочесть, а так нельзя. И объясни, как пользоваться твоей микроЭВМ! Ладно?

Что происходит — тайна. Хочется ее разгадать, но… Потом! Сначала просто насмотреться, пожить хоть денек в XXI веке!

Марлен.

P . S . За Марину прости, на всякий случай. Я как-то ощутил, что она тебе нравится. Но говорить ничего не буду, вообще — все слишком тонко, а пошлости не выношу».

Я медленно закрыл тетрадь. Улыбнулся будущему, улыбнулся прошлому. Я не ведал, что случится сегодня, и произойдет ли вообще что-нибудь? Может, полоса чудес миновала меня, и накатили обычные будни? Ну, и что? Марина обещала прийти сегодня вечером — и остаться до утра понедельника...

«Счастье, стой!» — как восклицала Диана де Бельфлор.

[1] От англ. chill out — расслабиться.

[2] Второй выходной (суббота) был введен в СССР в марте 1967 года.

Глава 1

Глава 1.

Понедельник, 11 апреля 2022 года. Утро

Москва, Ленинские горы

Намедни я провел лучшие выходные в моей безалаберной жизни — Марина пришла ко мне в субботу сразу после занятий, даже, по-моему, сбежала с последней пары.

Мы вцепились друг в дружку, как будто полжизни не виделись — то она пищит и меня мутузит шаловливо, то я хохочу и кружу ее, схватив в охапку. Потом мы как-то незаметно оказались в спальне, и беспутничали так истово, словно вот-вот грянет конец света, и надо во что бы то ни стало долюбить.

И, вроде бы, ничем особым уикэнд не отличался. Мы готовили поесть, смотрели телик, прибирались на кухне, ходили гулять, но вся эта текучка бытия засвечивалась величайшим смыслом — деяния сии совершались нами вдвоем.

Я неумеренно восхищался изяществом Марининых пальцев, ловко лепивших пирожки, а она ахала, следя, как быстро я чищу картошку, и «до чего ж тонкие очистки — как пленочки!»

А в понедельник напросился проводить мою любимую студентку до самого универа. Сам удивился, когда узнал, но Марина в самом деле училась на четвертом курсе Физфака. Куда мне до нее…

Возвращаясь к метро и облизывая расцелованные губы, ловя ускользающий аромат Маринкиного парфюма, я прикидывал, стоит ли посвящать девушку в тайны межвременных шараханий? И решил, что это излишне. Признаться, что не я привел ее к себе, а Марлен? Да ни за что.

Вообще говоря, создалась пикантная ситуация, и она мне очень не нравилась. Ведь получается, что Марина переспала как бы с другим? Нет, тело-то мое было, но вот засел в нем не я…

Тьфу, ты! Изврат какой-то… Да и ни к чему праведника из себя корчить! Прекрасно же помню, как Аленка извивалась подо мною, как стискивала руками и ногами, как кричала, протяжно и сладко…

А-а, не о том думаю, всё одно на уме!

Понять бы, что же произошло тогда с Осокиным и мною, почему, как в песне поется, «время выбрало нас»? Может, намек на разгадку надо искать в микромире? Вдруг, да мы с Марленом в суперпозиции, и между нами что-то вроде квантовой запутанности?

…Резкая боль оборвала мои высокоученые рассужденья — носком кроссовка я со всей дури врезал по пеньку, сойдя в задумчивости с тротуара.

— Ч-черт… — зашипел я, и в глазах потемнело от концентрированной злости… Нет, побагровело. Дрожащий багровый полусвет застил всё кругом.

Мне вдруг стало невыносимо тяжело, всё в мире сдвинулось — и растаяло в тяжелом красном сумраке.

Понедельник, 10 апреля 1967 года. Полдень

Приозерный, улица Ленина

Я ощутил себя сидящим в трясущемся «козлике» — тентованном джипе советской поры. Было неудобно и тесно на заднем сиденье. Моя левая рука бережно прижимала к груди кожаный футляр с фотоаппаратом, а правая крепко вцепилась в поручень. Попахивало бензином и пылью.

— Ты особо-то не спеши, — громко вещал водитель, добродушный дядька в кепке и потерханном пиджачке. В щель между сидений проглядывали его мятые штаны, будто коровой жеванные. — Сам же говорил, до четырех свет яркий, лица выйдут плоскими… как их… засвеченными. Ага… Давай, знаешь, как? Я в половине четвертого тебя заберу, и двинем! А пока в Дубки смотаюсь… Лады?

— Лады, — вытолкнул я, механически повторяя.

— Ну, выходь тогда! — обернулся водила, щеря зубастый рот. — Приехали! Э, э, планшет забыл!

Я подхватил командирский планшет на длинном ремне, и покинул болотного цвета ГАЗ-69 с трафаретной надписью на дверце: «Редакционная». Меня, надо полагать, на обеденный перерыв подбросили.

— Крепче хлопни!

Я хряснул дверцей от души, чуть белые буквы не посыпались.

— Во!

Зафырчав, «козлик» отъехал, подкидывая задком на выбоинах, а я повернулся к дому, у коего меня высадили. Надо полагать, тут Марлен Осокин и прописан. Знать бы еще, в какой квартире… Дом, крашенный бледно-розовой краской, воздвигся в два этажа. Восьмиквартирный. В таком баба Галя жила.

Помахивая «лейкой и блокнотом» я пошагал к подъезду, самому себе напоминая робота. Ноги переставляю, а мыслей нету.

Сказали ждать до полчетвертого — жду. Высадили у дома родного — топаю.

«О, письмена мне в помощь!» — плеснула первая думка в мутном потоке сознания.

Из аккуратной таблички в крашенной рамке, прибитой над дверью единственного подъезда, явствовало, что «М. Осокин» проживает в «кв. № 7». Ключ я налапал в кармане серых брюк, и отпер дверь. Как бы дома…

В воздухе витал слабый запашок хозяйственного мыла и одеколона. Я бережно выложил на тумбочку планшет и камеру, повесил потертую кожаную куртку на деревянный крючок. Скидывая пыльные туфли, поискал глазами тапки. Во-от они, войлочные, разношенные, с оттоптанными задниками…

Прошаркав в комнату, рухнул на диван — пружины взвизгнули.

Опять я попал…

Понедельник, 11 апреля 2022 года. Утро

Москва, Ленинские горы

Стоило рассеяться багровой мгле, как тупая боль сквозанула по нервам. Марлен поморщился — видать, «альтер эго» здорово саданул левой. И чего, спрашивается, на газон понесло? Задумался, видать, закручинился добрый молодец…

Морщась и одновременно улыбаясь, Осокин похромал к станции метро. Он снова в будущем!

Сориентироваться было легко — вон МГУ, а вон и новый цирк-долгострой. Сдать его должны были как раз в шестьдесят седьмом, да затянули, заволокитили… Ай, ладно!

Марлен с жадностью впитывал всё видимое — нездешних форм автомобили, сплошным лакированным потоком стекавшим к проспекту Вернадского; молоденьких девушек, одетых по странной моде, и ведущих себя довольно развязно; далекие силуэты высоток, мреющие в дымке, и схожие с синими тенями.

Досадуя на ноющие пальцы, Осокин прибавил шагу — надо спешить. «Домой!»

Что толку пялиться — и ничегошеньки не понимать? Маринка как-то обмолвилась насчет «зайти в Интернет»… «Междусеть»? И как это в нее заходить?

Ночью, в перерыве между «физиопроцедурами», девушка включала микроЭВМ на столе у Игната. Щелкала-щелкала, кликала-кликала… Еще какую-то сеть искала. Соцсеть. В глазах у Марлена рябило от разноцветных картинок, мелькавших на экране, а за ловкими пальцами красотки следить не поспевал…

В метро было очень людно, а вот привычные пятаки никто никуда не совал, все прикладывали маленькие карточки, похожие на визитки — и стеклянные воротца открывались, пропуская спешащий народ.

Осокин порылся в карманах куртки, и выцепил прямоугольный пластик с надписью «Мир». Присмотрелся к «москвичам и гостям столицы», выдохнул — и повторил их действия.

«Получилось! Ух, ты…»

Окошко мигнуло зеленым, и дверцы открылись. Фу-у…

…Поезд с воем вылетел из туннеля, нагнетая теплый воздух, как поршнем. Вагоны не совсем такие, какими Марлен их помнил, но узнаваемые. Вот только автомат говорил не приятным женским голосом, а деловитым мужским.

— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — «Воробьевы горы».

На переносице у Осокина пролегла складочка. Воробьевы? А почему не Ленинские? Неужто…

«Потом, все выводы — потом! Ты же ничего не знаешь толком!»

Метропоезд завыл, набирая скорость, и канул в черноту туннеля.

* * *

Больше всего Осокин боялся, что вернется в прошлое прямо из метро, так ни в чем и не разобравшись. Но до «Курской» он доехал безо всякой, там, багровой цветомузыки.

«Ну, ну… — подгонял себя Марлен. — Еще немного…»

На входе в Курский вокзал его ждало потрясение — внутрь пропускали через металлодетектор, а сумки просвечивали рентгеном. Осокин вошел с пустыми руками, но пухлощекий милиционер потребовал выложить сотовый.

«Путешественник во времени» не сразу сообразил, о чем речь, затем вспомнил милую болтовню Маринки, и торопливо достал увесистую плашку телефона. С ума сойти… Вот так, просто — радиостанция в кармане! Да если бы только радио, а то ведь и видео…

Миновав рамку, Марлен вернул телефон, и лишь теперь различил четкие надписи на куртках милиционеров: «ПОЛИЦИЯ».

От второго удара, нанесенного реальностью, Осокин едва не поплыл, словно в нокдауне, но вовремя собрался.

— Т-твою ж ма-ать… — выцедил он, и нахохлился, затаился в себе, ускоряя шаг.

Поплутав по вокзалу, пришелец из прошлого купил билет до Нахабино.

— Карточкой или кэшем? — подняла глаза кассирша.

— Карточкой! — быстро ответил умудренный пришелец.

Билет странный какой-то… Листочек белой гладкой бумаги с распечаткой. Несерьезно.

А вот с электричкой ему повезло — поезд как раз подтягивался к перрону. Сев у окна, Марлен выдохнул.

«Поехали…»

Словно дождавшись его мысли, вагон тронулся, покатился с изнанки огромного города. Мимо проползали стройки, пластмассовые заборы, разрисованные странными каракулями, а подальности плыли гигантские многоэтажки, настоящие небоскребы, отливавшие стеклянными стенами.

Нигде не пламенели красные флаги, но пару раз Осокин ловил глазами то ли царские, то ли белогвардейские триколоры. А, может, и вовсе власовские. Полоскались они открыто, нагло, и никто их не срывал.

«Ну, да… — насупился Марлен. — Если уж полицаев завели, то что там про знамена толковать!»

У него заныла шея, устав вертеться — надо было и в «свое» окно посмотреть, и в то, что напротив, глянуть. Действительность отдавалась в ощущениях…

Многие выходили в Нахабино, и Осокин со всеми вместе ступил на платформу, дозволяя людской толпе нести — и вести себя.

«Да! — спохватился он. — Надо же в магазин заскочить, продуктов хоть каких-нибудь купить, а то неудобно как-то… Приду и всё сожру!»

Марлен хмыкнул. Вообще-то, «сожрет всё» тело хозяина квартиры! Однако вбитые с детства заповеди пересилили. Оглядевшись, Осокин неуверенно направился к витринам с легкомысленной вывеской: «Пятерочка».

Вошел — и завис.

«Каждому — по потребностям?..»

Марлен долго ходил, будто в музее. Чая «со слоном» не было, но глаз терялся в мельтешении этикеток. Цейлонский! И этот оттуда… И этот… Какой брать?

«Подешевле который!»

Сосиски! В пачках и на развес. Фрукты! Ничего себе… Груши в апреле! Бананы… Ананасы… С ума сойти… Вот, просто так, подходи и бери! Без очереди…

— Пакет? — равнодушно спросила кассирша, как в универсаме.

— Что? — не понял Осокин, но решил ответить утвердительно.

И ловкие женские руки переложили покупки в цветастую сумку из пленки. Марлен с сомнением взялся за ручки, ожидая, что те растянутся и лопнут, но нет, держат…

До знакомого дома он доехал на маршрутке. Благо, что мелочь сыскалась в кармане. По дороге выяснилось, что шоферюга-кавказец и карточками брал, прикладывая те к крошечному кассовому аппарату. Будущее!

Заперев за собою дверь квартиры, Осокин обрадовался, что дома никого. Обессиленный, измочаленный, он чувствовал сильнейший позыв к одиночеству.

«Чайку бы… — ворохнулась мысль. — И поесть…»

Упрямо махнув головой, Марлен разулся, стащив носки. Ноготь посинел, но это мелочи жизни. А где его мохнатенькие, мяконькие тапочки?

«Его, главное…» — усмехнулся Осокин, и прошлепал в кабинет.

Ага! Не такой уж и разгильдяй Игнат Батькович! Вон, какую инструкцию накатал! Так, что тут… «Телефон»… Угу… «Микроволновка»… «Стиралка»… «Телик»… Угу, угу… «Компьютер»… В скобках: «ЭВМ». Вот!

— Ага…

Весь процесс Игнат расписал по пунктам — и сделал приписку красной пастой: «Марлен, Интернет — это большая, всемирная помойка, где полно дряни, гадостей и брехни. «Википедией» пользуйся осторожно, ее составляли, в основном, антисоветчики. Начни с моего блога. Зайди на сайт…»

Осокин лишь головой покачал. Сколько же тут всего… Голова и так уже от впечатлений пухнет, а ведь это только начало…

Тщательно сверяясь с инструкцией, Марлен дождался, пока «комп загрузится», и кликнул «мышкой» по нужной «иконке».

Высветился «сайт» с «блогом» Игната Вагина. Заголовки в длинном перечне надрывно вопрошали: «Генсек Горбачев — предатель или слабак?», «Кто развалил СССР?», «Перестройка — диверсия или буржуазная контрреволюция?»

Осокин с тоской и отчаяньем погружался в смрадные тайны грядущего. Мечты о бескрайних садах и миллиардах веселых, гордых коммунаров, населяющих прекрасный Мир Справедливости, развеивались зловонным дымом…

…Заиграл телефон, высвечивая смеющееся девичье лицо. Поглазев и не найдя кнопки, Марлен ткнул в зеленый кружочек. Угадал…

— Алло?

— Ти-ик… — расстроенно заныла Маринка. — Ты дома?

— Ага! У меня отгул… А что случилось? — встревожился он.

— Да тут… — на другом конце связи натужно засмеялись. — Еще одно желание исполнилось — наша группа едет в Новосибирск на целую неделю. В Академгородок! Там и токамак, и все…

— Мариночка, — мягко заговорил Осокин. — Мечта — прежде всего. Езжай, и не думай ни о чем! А я буду тебя ждать.

— Правда? — вздохнул телефон.

— Правда.

— Ты — моя мечта…

— А ты — моя. Видишь, как мы всё хорошо устроили? Обе мечты сбылись!

Марлен услышал нежный, переливчатый смех.

— Только дождись меня, ладно?

— Ладно.

— Ну… Пока, пока! Чмоки-чмоки!

Телефон смолк, и только фотка Марины продолжала зазывно улыбаться. Потом погасла и она.

Понедельник, 10 апреля 1967 года. День

Приозерный, улица Ленина

Ручки-крутилки на дверце сейфа напоминали те, что я видел однажды в командировке, на дальней станции, у ячеек камеры хранения. Проворачивались они туго, с отчетливыми щелчками, а в окошках менялись буквы и цифры. «В1410».

Дверца клацнула, поддаваясь. Ага… Тощая стопочка пятирублевок… И пакет!

— Вам письмо… — пробормотал я, надрывая плотную коричневую бумагу. Имею право, на конверте размашисто выведено: «Игнату Вагину».

На стол выпало письмо и фотки. Одна, которая побольше, изображала коллектив редакции газеты «Знамя труда». Толстячок с лысой круглой головой подписан сухо и кратко: «Главред Иван Трофимыч Коняхин. Отходчивый». Худенькая девушка с кукольным личиком и нелепым шиньоном: «Зиночка Ергина, ответсек. Глупая, но добрая». Ага… И водитель давешний, вот он — «Алик Стружков. Левачит, но надежен». Ну, пусть себе левачит. Главное, что надежный… А, кстати!

Я вернулся в прихожую, и порылся в планшете. Пухлый блокнот сам раскрылся на нужной странице.

«10.04.67. В 16.00. Хлебозавод. Заметка о передовике, водителе хлебовозки Селезневе П.С. Сделать к 13-му числу».

- Сделаем… — вздохнул я. — Чего ж не сделать…

Я взял со стола треугольный флакон одеколона «Бахчисарайский фонтан». Вон оно, чем воняло…

Меня потихоньку накрывала тоска по Маринке, и я не сопротивлялся. Хоть повздыхаю, коли не получается обнять…

Зря я не верил, что влюбиться — это не для меня. Ага… Природа не спрашивала, и не выкликала желающих. Вколола в миокард ту самую стрелу, насадила, как мотылька, и трепыхай крылышками, смертный…

А я счастлив! Даже сейчас, разлученный со своей половинкой непроходимым полувеком времени.

Не верю просто, что здесь и сейчас я навсегда! Так не должно быть, ибо слишком жестоко.

Раздумывая о тайнах «попаданства», я незаметно вышел к кухне — голодная утроба привела. В урчащем холодильнике обнаружилась холодная картошка в мундирчиках, и жирная селедина, порезанная на куски, усыпанная колечками лука и сбрызнутая «постным» маслом.

— Ух, ты… — порадовалось мое нутро. А хлеб?

Полбулки обнаружилось в белой эмалированной хлебнице. Что-то типа «Подольского». Вроде, и не свежий, а пахнет то как!

С удовольствием пообедав — амурные страдания вовсе не лишили меня аппетита — я заварил себе чаю. «Грузинского», II сорта. С подозрением заглянул в фольгированную пачку — опилок нет. Может, не разбаловались еще кавказские чаеводы, не гонят сверх плана три верхних листочка вместе с тремя сучьями?

Да нет, нормально… И пахнет. Электрочайника, правда, я не нашел, но кипятильник, сунутый в трехлитровую банку, подсказал принятый здесь метод. Сойдет. Даже пачка печенья нашлась — настоящего, без этой чертовой «пальмы».

Хрумкая печенюшки, я задумался. В лидеры никогда не рвался, но так уж вышло, что в нашей паре с Марленом роль ведущего выпала мне. И, получается, что всякий раз, когда происходит эта загадочная темпоральная рокировка… Сто-оп…

Невнятное наблюдение задело краем мысль, отложив любопытную особенность — всегда перед тем, как ухнуть в прошлое, меня одолевала сильная эмоциональная встряска.

Ярость — тогда, в потасовке. Отчаяннейшая, свербящая досада при встрече с Мариной. Страсть, когда вместо нее занимался любовью с Аленой. Наконец, сегодняшние боль и злость.

Хм… Корреляция как бы намекает на общую причину «забросов во времени»… Хотя тут наклевывается куда более захватывающий вывод — я же могу, в принципе, управлять этими самыми забросами! Не подчиняться тупо некоей силе, возможно, что разумной, не ожидать смиренно, когда меня забросит, а сдерживать эмоции или, наоборот, «подрывать» в себе чувства.

«Ага… Выбежать на улицу, спустив штаны, и от стыда угодить в шестьдесят седьмой. И подставить Марлена! Да ну, глупости…»

Но соображение весьма интересное. Надо бы обдумать — и проверить на опыте. Только без членовредительства…

Мои губы скривились. Все это, конечно, замечательно, но лишь при одном условии — если я попал сюда не навсегда.

«Ну, и что?»

Я с изумлением ощутил, как во мне, мямле и тюфяке, раскручивается жесткая решимость.

«Да хоть на всю жизнь, что с того? Чем здесь плохо? Не будет Марины? А ты уверен, что ваша любовь — надолго? Пусть даже взаимная!»

Да и что было между нами? Пара бурных ночей? И что? Признайся хоть себе, что Алена сексуальней! Цинично, да? Зато, вон как разозлился! Еще чуть-чуть, и умчит тебя в «прекрасное далёко»… А не умчит, и не надо. Обойдусь.

Буду поднимать целину «совковой» журналистики! Выведу Марлена в тутошние мэтры. Глядишь, и в спичрайтеры к Брежневу выйду… Чахнуть и киснуть точно не стану!

С улицы раздался гудок, и я подхватился. «Козлик» подан, товарищ Вагин. Вперед, славить людей труда!

Собравшись, я быстренько замкнул дверь и ссыпался по лестнице.

«Целинник нашелся…» — ударяла ехидца в голову.

Четверг, 14 апреля 2022 года. Утро

Москва, улица Правды

Три дня в будущем закалили Марлена. Я уже не стискивал зубы при виде двуглавых орлов или выслушивая тупой глум о «совке». Глядел недобро и насмешливо, да терпел.

По всей видимости, Игнат разделял его чувства. Осокин понял это, не только ознакомившись с блогом, но и читая вечерами книжки. У Вагина на полке в рядок стояла «старая» советская фантастика — и новые романы «про попаданцев». В РФ они пользовались такой же популярностью, как в СССР сочинения «про шпионов».

Значит, не все предали идеалы Октября!

"Гость из прошлого" усмехнулся. Тогда, в год 50-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, ему удавалось избегать «революционного» пафоса, не выставляя напоказ свое отношение к советскому образу жизни. Он мог критиковать Ленина, пенять Сталину, но стоило только какой-нибудь мелочи пузатой, вроде бесталанных Синявского с Даниэлем, потявкать на его страну, как у Марлена сразу же сжимались кулаки.

Это ему можно ворчать насчет дефицита или прочих неустройств, потому что он любит свою родину и желает ей блага! А всякая нечисть антисоветская пусть засунет гугнивую пасть себе в задницу!

И вот занесло его сюда, на «постсоветское пространство», где правят бал капиталисты, помещики и попы. Теперь он будет говорить вслух, со зла или назло, неважно. Как Маяковский: «Нате!»

…Оставив Белорусский вокзал за спиной, Марлен нырнул под мост и выбрался на Ленинградский проспект. Название есть, главное, и даже Ленинградская область осталась, а сам Ленинград переименовали. Уроды.

Место работы Вагина нашлось без труда. Ему самому Осокин расписал в прошлом, кто есть кто в редакции "Знамени труда", да и Тик не подкачал — озвучил видео с «корпоратива», наложив аудио с комментами. Всех Марлен не упомнил, но кого нужно, узнает.

Дверь с табличкой «ООО «Либереум» стояла распахнутой, вынося в коридор шум и гам. Коворкинг называется.

Осокин прошел в «офис», где за невысокими перегородками творили местные гиены клавиатуры, ваяя одноразовую нетленку. Клацанье, звонки, голоса полнили общий зал, создавая нервный неумолчный фон. Дурдом.

Марлен пробрался в закуток Игната, и первым делом завел комп. У него это лихо получилось.

И тут же неподалеку взвился хамоватый зов:

— Вагина!

Осокин сразу узнал местного «тиктокера», Вику Левицкого. Очень уж тот любил выворачивать фамилию Игната.

— Я здесь, писюнчик! — голос Марлена прозвучал громко, и почти без издевки.

Ему показалось, или галдеж реально попритих?

— Как-как ты меня назвал? — Виктор высунулся из-за полупрозрачного щита. Лицо у «тиктокера» выглядело породистым, но неприятно жеманным, словно у престарелой куртизанки.

— В масть, — невинно улыбнулся "попаданец", и картинно развел руками. — Ну, ты сам подумай, как еще тебе ответить? «Фаллос»? Да какой из тебя фаллос, сам же понимаешь. А звать «крючком» или «мальчиком-с-пальчиком»… Обидно, понимаешь?

Вика хрюкнул, и метнулся к выгородке. Марлен встал, любезно улыбаясь визитеру. Да и все тянулись, жадно высматривая утро стрелецкой казни.

Левицкий с ходу махнул ладонью, ребром рассекая кондиционированный воздух. Метился он в шею, но пришелец оказался быстрее туземца — перехватил руку, выкручивая и отжимая пальцы на излом.

Взвизгнув, Вика сунулся «фейсом об тейбл», а Марлен наставительно сказал:

— Меня зовут Вагин, Игнат Вагин. Ко мне можно обращаться по имени или по фамилии. Понял?

Осокин отпустил его сплошь татуированную конечность, но Левицкий не стал рыпаться. Наверное, потому что в последнем слове назидания отчетливо скрежетнула жесть.

— Не трогай Вику! — ржаво взвизгнула девица за стойкой, трясясь, как панночка.

Марлен холодно глянул на нее, и защитница пошла пятнами. Хорошо, хоть не зелеными, а то напомнила бы Геллу.

Левицкий же стартанул с места, будто побивая рекорд. «Офисный планктон» растерянно переглядывался, и лишь украдкой Осокин принимал сигналы одобрения. Ему подмигнул бородатый парниша, кажется, тутошний фотограф, и улыбнулась бледная девушка, одетая на редкость скромно. В этой раззолоченной клетке с попугаями она выглядела неприметным воробушком, трудяжкой среди манерных бездельников.

— Что стоим? — разнесся мощный начальственный глас. — Работы нет?

Все мигом попадали на кресла и уткнулись в дисплеи, а Марлен завладел вниманием жирноватого мужчины в годах, удивительно похожего на Спрутса из «Незнайки на Луне».

— У тебя вопрос, Игнат? — нахмурился главред.

— Тема, Владимир Кириллович, — хладнокровно ответил Осокин.

— Слушаю.

— Сейчас среди читателей мода на «попаданцев»… Я списался с одним из авторов, он как раз сегодня будет в Москве. Можно порасспросить его.

— Нужно, — ворчливо поправил меня Кириллыч. — А то у нас под рубрикой «Культура» сплошное бескультурье… Что за автор?

— Большаков. Валерий, кажется.

Главред наморщил лоб, и кивнул, качая брылями.

— Помню, помню… В Топ-10 не попадал, но… Займись!

Марлену оставалось энергично кивнуть, и мигом собраться. Минуты не прошло, а он уже вдыхал свежий воздух, не зараженный креативом.

Глава 2

Глава 2.

Вторник, 11 апреля. Утро

Приозерный, улица Горького

«Селезнев П.С.» оказался крепким мужиком в годах, и смотрел на меня с ироничным прищуром, как бы снисходя до моей срамной доли — фотать для «брехунка». Осаживая рефлексии, я потискал ему руку, он кивнул, докуривая папиросину «Север», и встал со вкопанной скамейки. Дескать, давай, корреспондент, играйся в фотосессию! Мне, вон, по такому случаю, и спецовку новенькую выдали…

— Становиться куда? — лениво вытолкнул Селезнев, щелчком отправляя окурок в урну.

— Обойдемся, Петр Семенович, — спокойно ответил я, следя за траекторией полета «бычка», — позировать мне не надо. Сейчас же, вроде, вечерняя выпечка?

— Ну… да, — насторожился водитель.

— Так вы грузите хлеб, а на меня не обращайте внимания!

Селезнев недоуменно пожал плечами, и натянул черный берет — не отличишь от Папанова в роли Лёлика.

А я расчехлил драгоценный «Киев-10». Камера стоила двести девяносто рэ, чуть ли не три моих зарплаты, и уж как она досталась редакции «Флажка», как ласково именовали «Знамя труда», не ясно.

Снимать я, в общем-то, умел. Хотя и был обделен тем тонким чутьем, что отличало истинных фотохудожников, но иногда получалось очень даже неплохо. За это надо сказать спасибо нашему соседу дяде Виле — научил мелкого меня обращаться с «Зенитом-6».

«Не кривись, — брюзжал он, — все эти ваши электронные мыльницы — полное дерьмо, лишь бы фотки-однодневки щелкать. «Джипеги»… «пэдээфы»… Да сотрутся они за годы, распадутся на пиксели, а вот нормальные, настоящие фотографии переживут века! Разве что пожелтеют чуток…»

На работе я «щелкал» японским «Никоном», а для души доставал «Зенит». В нем скрывалось нечто изначальное, родственное виниловым дискам. Вот, вроде бы, цифровая запись качественней, но, когда раскручивается «винил», а игла касается звуковой дорожки… Лично меня в этот момент потрясает подлинность грамзаписи — она гораздо человечней бездушных компьютерных программ. Кажется, что исполнители только что напели вживую, для меня одного.

Как-то раз взял с собой великую поклонницу «цифры» — завел ее в фотолабораторию, затеял рутинную магию с проявителем, фиксажем и прочим колдовством. Девчонка пищала от восторга, стоило изображению протаять на фотобумаге — фигуры медленно проступали из ничего, обретая «и плоть, и страсть»…

А иного в шестьдесят седьмом и нету!

Селезнев, как я и ожидал, преобразился, занятый привычной работой. Он ловко загружал буханками лотки, да относил их к «газону» с будкой, косо отмеченной надписью «ХЛЕБ».

Там я его и подловил — поймал в движении. Петр Семенович как раз примеривался уложить лоток, а тут я. Оживленный, водила расплылся в улыбке — так его пленка и запечатлела.

Заметку я настрочил вечером, а с утра отнес в редакцию, лично в руки Наташке, довольно миловидной машинистке, что печатала со скоростью пулемета.

«Знамя труда» устроилось на втором этаже новостройки, сложенной из силикатного кирпича — его тут все называли «белым». А ниже священнодействовали печатники. Два в одном.

Темноватый коридор тянулся от лестничной площадки до бухгалтерии, а по сторонам хлопали двери в кабинетики и кабинеты. Самый просторный принадлежал главному редактору, Марлену же достался тесный отнорок — бочком мимо шкафа к столу, который не влезал поперек. Зато стул рядом со щелкающей батареей — тепло… А свет из окна падает слева, как положено.

Сядешь — и любуешься подлинником, что висит на стене. Пейзаж кисти местного живописца. "Вид на озеро в летний день".

— Осокин! — Зиночка бегло оглядела мою суверенную территорию. — На планерку!

— Есть! — отозвался я с деланной бодростью.

«Только сел… Ладно, пересядешь!»

Кабинет главреда напоминал скучный музей. Вдоль стены — витрины с почетными грамотами, вымпелами и сувенирами, даже кубки в честь спортивных побед затесались. А посередине — типовой длинный стол для заседаний. Перпендикуляром к нему примыкал громоздкий агрегат с полированной столешницей. За нею гордо восседал Иван Трофимыч — лысина блестела ярче полировки — и кивками привечал личный состав.

Завидев меня, он всплеснул розовыми ладонями:

— Ну, Марлен, вы меня удивили!

— Надеюсь, в хорошем смысле? — отодвинув стул, я устроился, выкладывая блокнот и отточенный карандаш.

— Вполне! — заколыхался главред в беззвучном смехе. — Очень, знаете, душевно получилось с этим передовиком… Как бишь его… Селезневым. И заголовок… такой… с юмором. «Везёт людям»!

Ответсек Ергина, напускавшая на себя строгость, вскинула выщипанные бровки.

— Селезнев — водитель хлебовозки, — пояснил я.

Зиночка зависла, хлопая накрашенными ресницами, но вот до нее дошла тень смысла — протаяла улыбка, и словно искорки завились в глазах.

Старейший член редколлегии, товарищ Быков, отвечавший за идеологию, повел пышными, прокуренными усами.

— А мне больше понравился абзац о фронтовом прошлом этого передовика, — сказал он весомо. — Человек прошел всю войну, что само по себе — достойная характеристика! Фотография будет?

— Строго обязательно, Алексей Петрович! — пообещал я.

Не знаю, как Марлену, а лично мне Быков несимпатичен. Вальяжный — и прогибистый. Что спустят сверху, то и толкает в массы. При Хрущеве звал всех кукурузу сеять, да с неподдельным комсомольским задором, а досидит до Горбачева, станет перестройку славить.

Планерка, она же летучка, затянулась на добрых полчаса. Товарищ Коняхин долго и нудно обсуждал номер, выбирал картинку ко Дню космонавтики, и раздавал всем задания на ленинскую днюху. Мне достался репортаж о приеме в пионеры.

Партия сказала: «Надо!», комсомол ответил: «Есть!»

И всё было бы нормально, и мы бы с облегчением разошлись, но тут товарищу Быкову приспичило посклонять самую молоденькую из корреспонденток, Галю Горбункову. И не так она пишет, и не то, и чуть ли не подрывает устои…

Смотрю, у Галки глаза уже слезами набухли.

— Товарищ Быков, — говорю громко и четко, — а вы хоть читали заметки Горбунковой? Весьма, я бы сказал, бойкий репортаж о буднях школы получился. И насчет Дома пионеров… Что вам не нравится? Ничего ругательного в статье нет. Галина ставит вопрос перед руководством района, и правильно делает! Раньше тут жили-были в селе Приозерном, нынче мы в городе прописаны. Церковь снесли, выстроили школу и Дом культуры. и всё на этом? Пионеров у нас хватает, а к чему им руки приложить? Папироски смолить? Пивком баловаться? Или, может, макулатуру собирать на досуге? У комсомольцев хоть танцульки есть…

— Это… просипел Быков, и визгливо выкрикнул: — Это инсинуации!

— Это всего лишь правда, Алексей Петрович, — мягко сказал я. — Знаете, как нашу газету в народе зовут?

— «Флажок»? — робко предположила Зина.

— «Брехунок»! — мой голос прозвучал резко, как пощечина. — Так не пора ли вернуть людское доверие? Нет, я не имею в виду лить помои на советскую действительность, а всего лишь не лакировать ее! Вон, посмотрите, какая очередь с утра выстраивается к киоску «Союзпечати»! Гонцы с молочного завода, с сахарного, с автобазы закупают «Литературку», «Неделю», «Комсомолку», даже «Гудок». А наш «Флажок» не берут! Да и что там читать, кроме программы передач? «Кирпичи» на всю полосу? Так их можно отдельно продавать тем, кто страдает от бессоницы — уснут на втором абзаце!

— Это… Это переходит всякие границы, товарищ Осокин, — глухо выцедил Быков. С каменным лицом собрав бумаги, он покинул кабинет.

— Что ж вы так-то… — с укором промямлил Коняхин, платком промакивая лысину. — Обидели товарищей…

Я посмотрел на сиявшую Горбункову, на малость ошалевшую Ергину, на раскрасневшуюся от праведного гнева Татьяну Лысых, отрабатывавшую соцкультбыт в водянистых "лонгридах".

— Иван Трофимович, но ведь я прав! К тому же сказанное в полной мере относится и ко мне самому. Надо писать лучше!

Напряженную атмосферу разрядил наш фотограф Коля, белобрысое существо в сильнейших очках. Он вошел бочком, смущенно зарделся, и выложил на стол свежие снимки.

— Ага! — облегченно крякнул главред. — Слу-ушайте… А ведь здорово вышло!

Лысых потянулась к фотографиям, но Ергина перехватила верхнюю, с Селезневым. Водитель непринужденно улыбался с глянцевой бумаги. Держа в руках полный лоток, он не застыл, потея и стесняясь, а глядел весело, но с достоинством, и даже с тайной гордостью.

Я и сам малость загордился. Поймал-таки момент энтазиса!

Коняхин шумно выдохнул, и сказал, набавляя в голос строгости:

— За работу, товарищи!

Вечер того же дня

Приозерный, улица Ленина

Я вернулся «домой» пораньше, пользуясь тем, что день у меня ненормированный, и затеял что-то среднее между генеральной уборкой и обыском. Марлен не мог выложить мне все свои секретики, мы просто не помним о мелочах, настолько они сливаются с плоскостью буден.

Ну, со спальней и кухней я разобрался по-быстрому, а вот в «зале» пришлось повозиться. Если честно, то моей боязливой натуре смутно было, вот и схватился за веник со шваброй — когда выметаешь мусор или натираешь паркет, переживать некогда.

Может, я и зря выступил на планерке, и надо было скромно отсидеться, пока наш бесталанный идеолог в дерьмо Галку макал…

«Ну, не шмог!»

Забавно, что внимание и жалость я обычно проявляю к хорошеньким девушкам — мне так приятнее. А у Галины фигурка тонкая, хрупкая, как у Твигги, да и личико, хоть и свежее, но простенькое. А я все равно вступился.

Полредакции на свою сторону переманил. Даже Алик мне респект оказал, а Колян, неравнодушный к Горбунковой, долго тряс мою руку. Всё так, но врага я себе нажил… Ну, пусть волнует кровь.

Зато Колька расстарается, когда я ему кассету с фотопленкой занесу — он здесь бог фотолаборатории, и творит чудеса с проявителями и закрепителями. Умеет человек…

Выдвинув самый нижний ящик румынской «стенки», я с изумлением обнаружил невзрачную картонную коробку, а в ней — электрическую машинку для стрижки. Проводную, конечно, увесистую — и абсолютно новую. Включай в розетку — и стриги!

Я включил. Машинка в руке завибрировала, жужжа сердитым шмелем. А моя «Ровента» осталась далеко-далеко… Тоже, ведь, кое-что умею.

Это, наверное, от деда передалось. Старый всегда сам меня стриг, часто клацая механической машинкой. Под «канадку».

Первой жертвой моего парикмахерского хобби стала Ритка, соседка по парте. Во втором классе еще. Обкорнал я ее знатно, мне влетело, а вот девчонкам понравились мои опыты. В старших классах, и даже на выпускной, девушки стриглись только у меня — я же не деньгами брал, а поцелуями. Двадцать раз в губы за «каре» или «гарсон». А в институте цена выросла…

Да, вуз... Выучился, зачем-то, на журфаке, хотя мог устроиться дамским мастером. А что? Вон, некоторые рыцари ножниц и расчески даже в селебы вышли. Накачали губы в куриную гузку: «Звезда в шоке!»

Тихонечко залязгал ключ в замке, и входная отворилась.

— Ой, ты дома? — донесся оживленный голос Аленки. — А я думала, приду пораньше, приготовлю что-нибудь…

— А ты где это пропадала? — суровым тоном осведомился я, опершись на швабру.

— Ревнуешь? — мурлыкнула девушка, проходя в зал. — О, как чисто!

— Ты мне тут зубки не заговаривай…

Алена рассмеялась, и от души поцеловала меня.

— В командировке я была, в Липецке. Я разве не говорила?

— Не-а, — я с удовольствием обнял девушку. Так сочетать красоту и невинность, как она, умели только в этом времени. — Алён… — мои пальцы тронули пряди волос, не знавших ни перекиси, ни красок. — Что у тебя за прическа?

— Ну, здрасте! — воскликнула подруга, распуская уродливый моток волос. — «Бабетта»!

Я молчал, перебирая девичьи волосы, прямые и длинные. И лицо у Аленки — вытянутый овал…

— «Бабетта» — отстой! — в ответ на мое авторитетное заявление девичьи бровки вскинулись изумленным «домиком». — Давай, я сделаю тебе по-настоящему модную прическу? До такой еще и в Москве не дошли…

— Ты?!

— Я, — моя улыбка немного успокоила Алену. — Да не бойся, опыт есть. Я просто… м-м… стеснялся тебе рассказывать о хобби. Ну, одни любят рыбалку или носки вязать, а мне нравится делать красивые стрижки…

— А…

Я чмокнул девушку в губы, снимая вопрос.

— У тебя замечательные волосы, всё выйдет и-де-аль-но! — зажурчал я, и велел: — Ступай, помой голову.

— Слушаюсь, — вздохнула Алена.

Видимо, властное превосходство в моем голосе звучало достаточно уверенно — Алена вскоре заняла стул, оглаживая мокрые «сосульки», а я не пожалел простыни, укутав милую клиентку.

— Ты, главное, никому не рассказывай про мои таланты, — болтал я, собирая инструмент, — а то набегут желающие…

— А зеркало? — жалобно воззвала девушка.

— Я вместо него, — издал я ворчание, и щелкнул ножницами. Благо, нашлись острейшие…

— Хоть как называется твоя модная прическа? — забурчала Алена.

— Сэссун.

— Сосун?

— Не хихикай тут! Расхихикалась… «Сэ», а не «со». Сэс-сун.

«Так… Сосредоточиться… Отрешиться от земного…»

Прическу, изобретенную Видалом Сэссуном, далеко не всякий парикмахер осилит. Здесь же не просто пряди срезаешь под углом, а кропотливо и точно, буквально миллиметр за миллиметром, формируешь эффект подкручивания внутрь. Стрижка очень проста в уходе — помыла, причесала, и пленяй! Но попробуй, создай сей куафёрский шедевр!

Я основательно прочесал Аленкины волосы, от макушки во все стороны. Разделил шевелюру на две равные части, а те локоны, что не использовались, подколол зажимами. Выбрал центральную прядь, обрезал без оттяжки… Все срезы попрядно, слой за слоем… Окантовочка… Готово!

С удовольствием потянувшись, я удивился — за окнами стемнело.

— Всё, Аленка! — жестом фокусника я снял простыню.

— Ну, ну… — недоверчиво затянула девушка.

Зажмурив глаза, она ломким шагом прошла в прихожую, включила свет, и лишь затем повернулась к трюмо. И замерла.

Девушка стояла долго, приоткрыв губки в изумленном молчании.

— Это я? — пролепетала она.

— Ага! — с величайшим удовольствием подтвердил я.

— Ма-арик… Это же… Это же просто чудо какое-то… Марик!

Радостно взвизгнув, Алена ворвалась в зал и набросилась на меня, пища и целуя.

— Пошли скорей! — внезапно потребовала она.

— Куда? — улыбнулся я, догадываясь.

— Туда! — девушка махнула рукой в сторону спальни.

— Зачем?

— Ну, я же должна сказать тебе спасибо! — воскликнула Алена, обворожительно лучась. — Большущее-пребольшущее!

Алена схватила меня за руку, и увела.

Четверг, 14 апреля 2023 года. День

Москва, Ленинградский проспект

Встретиться с Большаковым он договорился на три, а «Шоколадница» вполне подходила для рандеву. Тихо, тепло, приватно…

Марлен занял столик у окна, а вскоре за огромным витринным стеклом замаячил автор — высокий, сухощавый мужчина моложавого обличья.

Осокин поднялся, встречая, и Большаков, улыбнувшись уголком рта, протянул руку:

— Валерий. Этого достаточно.

— Очень приятно. Ма… К-хм! Игнат. Закажете?

— Да можно… С чаем чего-нибудь.

Улыбчивая официантка подала Валерию пузатенький чайничек и ром-бабу, а перед Марленом выставила тирамису под кофе.

— Начнем? — нервно усмехнулся пришелец из прошлого.

— Пытайте!

Хлебнув капучино для храбрости, Осокин заговорил, тщательно подбирая слова:

— Как я посмотрю, вы делаете упор на перемещения во времени? На попаданцев?

— Люблю эту тему, — кивнул Большаков, кусая и прихлебывая. — Космос мне тоже нравится, но… Слишком много американщины. Сплошь и рядом герои-одиночки, «в крови и сперме по колено». Звездные войны, императоры всякие… Да ну их. Нашел для себя недавно отдушину — старую советскую фантастику, но достать ее — проблема. Приходится писать самому!

Марлену не терпелось перейти к сути дела, но у интервью свой формат. Посматривая на жующего визави, он задал ожидаемый вопрос:

— Слыхал, что многие причисляют фантастику к бросовой литературе, к тупому развлекалову…

— А вся литература — развлекательная! — улыбнулся писатель. — Просто люди — разные. Одних развлекает манга, а других — Достоевский. Знаете… Всякая удобоваримая книга замешана на человеческой психологии. Просто так называемый реализм исследует человека в обычных ситуациях. Ну, там, человек на войне… Человек в любви… Понимаете? А фантастика оперирует положениями необычайными! Человек в контакте с инопланетянами… Или человек, попавший в прошлое.

— Или в будущее, — кивнул Марлен, думая о своем.

— Совершенно верно. И вот как наш современник поведет себя, встретив гуманоида или, скажем, генсека ЦК КПСС? Интересно же, верно? Мне пеняют порой, что вот, мол, суете наших в античность! Разве нельзя писать о реальных римлянах или эллинах? Можно, почему нельзя… Только вот читателя будет раздражать тогдашняя психология. Люди были иными! Вокруг того же римлянина реяли незримые боги, целые батальоны божеств! Существовал бог дома, и бог двери, бог порога, бог форточки, даже, извините, бог туалета! И человеку в тоге нужно было учесть все их прихоти. Зато, правда, можно было и отлупить божка, ежели тот, приняв жертву, не исполнял желание.

— Как-то… м-м… инфантильно, — улыбнулся Осокин.

— Детство человечества! — пожал плечами Валерий, смакуя кусочек с помадкой.

— А вот… — Марлен закрутил кистью. — Не знаю даже, с чего начать… М-м… Как-то, знаете, сам собою возник сюжет… Только писать не буду, «художка» — не мое! М-м… Вот, представьте себе. Нашего современника подкараулили, чтобы отметелить, а он неожиданно ощущает в себе иное сознание. Сознание человека, знающего толк в драке. Наш отбивается, идет домой — и спать. Уж больно велик шок. Да, а за дракой следили девушки, причем в одну из них он влюблен… Мнэ-э… Ну, назовем его Полуэкт. И вот…

Осокин в подробностях изложил собственную историю.

— Интересно… — медленно выговорил Большаков, загораясь. — Очень интересно…

— А вот, что бы вы сделали на месте того же Полуэкта и его… м-м… ведомого? Я имею в виду, что бы написали?

— Знаете… — затянул писатель. — Рокировка во времени — это, конечно, занятно. Но лично меня захватил иной вопрос: а почему именно Полуэкт и его… напарник, что ли? Я не спрашиваю, каким образом, Сущность там постаралась, или Институт Времени, не важно. Важен выбор именно этих двоих. Осознанный он или случайный — это, опять-таки, вторично. Но почему они? Может, их что-нибудь связывает? Ну, не знаю… Я бы поискал некий единый параметр!

— А какой? — Осокин навалился грудью на стол, жадно ловя слова.

Большаков покусал губу, рассеянно глядя на улицу.

— Ну, вот представьте себе… — вымолвил он. — Тот, кто «прописан» в прошлом, срезает у себя клок волос, запечатывает его… Ну, скажем, в баночку от диафильма, потом в пакет, пакет засовывает в жестяную банку, и эту «капсулу времени» прячет где-нибудь в Москве. Скажем, на чердаке. А Полуэкт заранее оставляет ему записку, какой дом уцелел с шестидесятых. И находит этот «клад»! И сдает на анализ ДНК! И обнаруживает, что они — братья!

— Ух, ты… — растерялся Марлен.

— Здорово, правда? — ухмыльнулся Валерий. — Ну, это под конец, а для начала можно и родителями поинтересоваться, бабушками с дедушками… Правда… Хм. Не знаю, Игнат, куда такой сюжет вывезет, и что будет в финале… Но мне он по душе! Послушайте… Вы сказали, что не собираетесь писать. А подарите сюжет мне!

— Дарю! — засмеялся Осокин, и крепко пожал протянутую руку. — Может, еще по одной?

— Чайку поесть? — ухмыльнулся Большаков, и глянул на телефон. — Ну, в принципе, рано еще… А давайте! У меня самолет поздно вечером, — откинувшись на спинку, он мечтательно затянул: — Назову роман «Бро»…

Глава 3

Глава 3.

Пятница, 15 апреля. Вечер

Приозерный, улица Ленина

Алена Зимина жила с мамой на углу Профсоюзной и Гоголя, ходила в смену на АТС, а у меня… то есть, у Марлена, ночевала раза два или три в неделю. Разумеется, будущая теща товарища Осокина регулярно ныла на тему «Хочу внуков!», а его вероятная супруга вела разъяснительную работу.

Дескать, встречаться и заводить семью — вещи разные. Успею я еще нанянькаться, хлебну материнского счастья. Пока же твоей дочери всего двадцать два! Ей погулять хочется, и вообще…

В общем, сегодня я сплю один. А томный вечер — самое подходящее время для раздумий. В том числе, тяжких.

Неделя скоро, как я тут. В первый день, помню, рвался назад, к Марине, к Интернету, к имбирному рафу, а нынче угомонился. Конечно, скучаю. Бывает, тоскую. Но здешнее время ласково баюкает меня, приучая к реалу образца 67-го года. И я помаленьку привыкаю…

А вот тайны не оставляют меня в покое, зудят и зудят, как надоедливые мухи. Вот, например, временной поток, в который я окунулся здесь… Он тот же самый, что плескал в будущем? Назовем его первым или базовым. Вроде бы, тот же… Я как рассуждал?

Если бы, скажем, мою тушку забросило в прошлое с помощью какой-нибудь хронокамеры, то это обязательно скорректирует реальность — и от базового ответвится второй временной поток. Но ведь в тутошнем мире ничего не поменялось — никаких перемещений тел, никаких двойников! Следовательно, и парадоксов — йок. Подумаешь, сознание переместилось, душа перелетная…

Впрочем, меня сей въедливый вопрос занимал мало. Больше всего я терзался другим. Почему я? И причем тут Марлен? Понятно, что мое «Я» угодило в его несчастную башку, но почему?! Чем его башка отличается, скажем, от лысой головешки Коняхина? В чем тут секрет?

Может, существует-таки некое пересечение наших с Марленом судеб? На лицо мы с ним как инь-янь. Он — темный, а я — светлый. И отцы у нас разные. Марлен — Денисович, а я — Евгеньевич.

Правда, Аленка упомянула интересную деталь: ее «Марик» рос без отца, как и я. Более того, мать Марлена умерла или погибла, когда сыну едва исполнилось четыре годика. Было это в сорок третьем.

Но и моя мама скончалась в девяносто восьмом, не дожив до моего четвертого дня рождения! Совпадение? Или след?

И я безотцовщина, и Марлен… И его, и меня воспитывали дед с бабой. Кста-ати…

— Вот же ж дурак… — поразился я.

Старики, у которых жил Осокин, оба померли. Но мои-то живы! И прописаны они на той же улице, что и Марлен. Только здесь Центр, хватает домов в два этажа, полно цивилизации, даже настоящий небоскреб торчит — кирпичная пятиэтажка, а дед Семен с бабой Аней живут в Заречье, где сплошь частный сектор. Огороды, коровы, пустобрехи на привязи…

«Схожу!» — решил я, упруго вставая — и различая место, куда я со своей уборкой не добрался. На пыльном верху «стенки» вспухал толстый фотоальбом. Ага…

У меня даже пульс участился.

— Сейча-ас… — пропел я, доставая хранилище фамильных тайн. — Сейча-ас…

Смахнув пыль, перекинул скрипучую обложку.

— Порнография…

Голозадый Марлен беззубо улыбается в разных позах, или таращится, чмокая соской.

Дед да баба, понятно. Мои точно так же позировали — аж замерли от испуга. Деревня…

Я перелистнул картонную страницу, и замер, офигевая. Со старой фотокарточки улыбалась моя мама…

— Да нет же! — охнул я. — Ну, вот! Вот!

Внизу снимка вились белые цифры: «1938 г.» А на обороте: «Дениске на память! Лида». Мою Аллой звали…

Но лицо мамино! Глаза, нос, губы! Вон, даже родинка на щеке! И улыбка…

Решительно захлопнув альбом, я вышел из дома.

* * *

В будущем до Заречья станут ходить маршрутки, а пока — ножками. Хоть Приозерный и числится городом, но больше смахивает на поселок, каких тысячи по стране.

Ближе к речке улицу Ленина обступили аккуратные домики из «белого» кирпича, вперемежку с красным — фасады походили на рушники, вышитые оранжевым узором.

А за мостом прямая «городская артерия» заметалась будто, заюлила, зигзагом стелясь по застройке вразброс. Сузилась улица, словно сжалась, стесняясь голого вида — асфальт за мостом как обрезало. Рядом с бывшим сельпо дорога вздыбилась, забираясь на горку, и мне открылся голубой озерный простор.

Величиной водоем не поражал, лесополоса на том берегу виднелась четко, но местечко хорошее. Пляжей не водилось — песок до самой волны зарос травой, но скупнуться или позагорать — милое дело. Хоть все лето не вылезай.

И рыба водилась — сазаны, щучки… Ну, это если денька два подкармливать живность.

А вот и дедушкин дом… Веранда в мелкую расстекловку… Горбатая крыша, яблони в саду…

Я даже замедлил шаг. Деду Семену сейчас сколько? За сорок, наверное. Баба Аня и вовсе молодая, а моей маме годика три…

Слыша, как колотится сердце, я приблизился к калитке. Та самая! Кованая, с неуклюжими виньетками из крученого прутка. По двору ходила немолодая женщина, неся в обеих руках сито, полное яиц. Завидев меня, она подплыла к забору.

— Ищете кого? — спросила напевно.

— А Вагины здесь проживают? — мое нутро учуяло неприятный холодок и набегавшую растерянность.

— Вагины? — удивилась хозяйка.

— Семен и Анна Вагины, — растолковал я, — у них еще дочка маленькая, Алла!

— Не-е… — в голосе птичницы звучала спокойная уверенность. -Мы тут живем, Дорофеевы, лет уж двадцать, как. А Вагины… Не-е, не слыхала про таковских.

— А… Ну, извините…

Обратно я шагал, поминутно оглядываясь, будто ожидая, что вот-вот окликнет дед или баба. Нет, тихо. И пусто.

Но ведь дом — тот самый! В войну все Заречье сгорело напрочь, в золу, а дед Семен, гвардии старшина, лишь только с фронта вернулся, своими руками и стены ладил, и крышу! Что за…

«Может, все-таки, тут иной временной поток? Или… как ее… другая мировая линия? Черте что, и с боку бантик…»

Понедельник, 18 апреля. Утро

Приозерный, улица Горького

Аленка переночевала у меня в ночь на субботу. Выспаться не дала, зато уняла тревоги. И без того страстная, позавчера девушка отдавалась с темпераментом маленького вулканчика, а в перерывах ластилась и болтала без умолку. Как ее прическе все завидуют, и как девчонки на работе пытали, в какой парикмахерской являют этакое чудо, и до чего ж она красивая стала с этим «сосуном»…

Вот, не верю, что девичий щебет донимал меня просто так! Алена — умница и настоящий технарь. Это я в панику впадал, стоило моему «Рено» заглохнуть, а мадмуазель Зимина сказала бы: «Так. Спокойно! Ща разберемся…»

И в ту субботнюю ночевку она, надо полагать, оказывала мне скорую психологическую помощь. Молодчинка…

Право, я даже смущался немного. Нельзя мужчине проявлять свои слабости, но, видать, феминизация XXI века задела и мою натуру. Когда вернусь в будущее… Если вернусь, то обязательно разорюсь на абонемент в тренажерный зал. В здоровом теле — здоровый дух!

Быстренько сварганив яичницу, позавтракал, выхлебал целую кружку кофе со сгущенкой местного производства, и двинул на работу. Лишь на скрипучей деревянной лестнице я вспомнил, что сегодня ровно неделя моего пребывания на излете «оттепели». Первая неделя…

* * *

Редакция встретила меня сдержанным гулом — линотиписты набирали тексты, складывая отливки, а газетчики беспокойно жужжали, будто пчелы, углядевшие медведя.

Не успел я отпереть кабинет, как из «девичьей» выскочила Галка.

— Слышал? — округлила она глаза. — Опять власть меняется… К нам из райкома едут!

— Пущай едут, — легкомысленно откликнулся я, пряча ключ в задний карман. — Встретим цветами…

— Ты не понял! — обрадовалась Горбункова моему наиву. — Едет первый секретарь! И… Помнишь, как осенью комиссия из области нагрянула? Коняхин тогда быстренько оформил больничный. Пересидел! Так он и сегодня «мнимый больной». И кто его, по-твоему, замещает?

— Товарищ Быков… — протянул я.

— Именно! — горестно выдохнула девушка.

Тут же из приемной показалась Ергина, весьма всклокоченный ответсек.

— На планерку! — нервно обронила она, удаляясь. — Где все? Опять курят? Всю редакцию уже закоптили!

— Ох… — поникла Галка.

— Фигня! — отмахнулся я. — Не обращай внимания и следуй завету старика Аврелия: делай, что должна! Будет, что суждено.

Обождав, пока в кабинет ВРИО главреда грузно забежит Лысых, я предстал в поле зрения Алексея Петровича.

Быков плоховато скрывал довольство — усы его воинственно топорщились, а в глазах пылал мрачный огонь воздаяния.

«Ну-ну…»

«Временный» еле дождался, пока рассядется коллектив, до того его распирало нетерпение. Вон как пальцы поджимает… Словно закогтить жаждет.

— Переделать! — метнуло начальство мою распечатку.

Два листка, зажатые скрепкой, скользнули по столу ко мне. Я неторопливо глянул. Моя заметка ко Дню рождения Ленина — как принимали в пионеры.

Ну, галстуки ребятам и девчатам повяжут в субботу, но описать их чувства можно и загодя. Вон, какая замечательная фотка получилась! Хорошенькая Катя Воронина еще не пионерка, хоть и снялась в белой рубашечке и синей юбке. И пилотка — кокетливо на бочок. Красный галстук ей повязала старшая пионервожатая — временно, для съемки, но до чего ж счастливая мордашка у Катюшки! Сияет просто! Сам подивился, как черно-белая картинка способна испускать столько внутреннего света.

— А что вам не нравится? — спокойно поинтересовался я. — Нормальный текст. И на редкость удачное фото.

— Я сказал — переделать! — повысил Быков лязгающий голос.

— Ладно, — мой ответ звучал по-прежнему спокойно. — Я могу идти?

— Я вас не задерживаю!

ВРИО тут же вызверился на мою ироничную улыбку, но я уже шагал к дверям, не забыв подмигнуть испуганной Галинке. Разумеется, ничего переделывать я даже не собирался. Чай, «Флажок» — не единственная газета.

Пока искал пакет, пока надписывал адрес, летучка кончилась, и корреспонденты упорхнули, вдохновленные начальственными ЦУ. В мой закуток протиснулись сразу двое, Зина и Галя.

— Что будешь делать? — серьезно спросила Ергина.

— Уже, — улыбнулся я. — Отправлю почтой в «Комсомольскую правду».

— И правильно! — пылко воскликнула Горбункова.

— Может, в районку сначала? — засомневалась Зиночка. — Ну, или в областную?

— Не, — ухмыльнулся я, — мне «Комсомолка» больше нравится, хоть есть, чего почитать. А не примут, и не надо. Переживу!

Ободряюще улыбнувшись девушкам, я покинул редакцию, не подозревая даже, что тем самым приблизил целую череду событий.

* * *

На почте я пробыл недолго. Торжественно передал распаренной тетке мой пакет, оклеенный марками, получил квитанцию, и вышел налегке.

Первого секретаря ожидали ближе к обеду, да и что мне этот функционер? Пусть Быков потеет…

Выйдя на улицу, я даже глянул вдоль двух рядов домов, плавно спускавшихся к озеру. Вон там, справа, выглядывает шпиль лодочной станции, а утренний блеск воды рассекают байдарочники. Теплынь сегодня, но купаться… Нет уж, я не настолько морж…

И лишь теперь мне удалось различить запах, что обеспокоил меня. Накатывало гарью. Я повертел головой. Моим вниманием завладел дом наискосок — старый, в два этажа, обшитый вагонкой до самой крыши, уложенной шифером цвета осиного гнезда. Входные двери обрамлялись изрядным набором вывесок — там и заготконтора пристроилась, и гороно, и еще какие-то оплоты бюрократии. Одна из створок — нараспашку, и зловещие сизые ленты медленно струились, виясь и разрываясь.

Со звоном и дребезгом разлетелось окно на втором, вынесенное стулом, и отчаянный крик ударил по нервам:

— Помогите! Гори-им!

Соседнее окно лопнуло само — от жара, и наружу вырвалось целое полотнище огня.

— Пожар! Пожар! — заголосили почтовые работницы, толпясь на крылечке.

— Звоните «ноль один»! — рявкнул я на них. — Живо!

И бросился прямо в клубящийся дым. Он зверски щипал глаза, от чада першило в горле, а в голове прыгали строчки Маршака: «Ищут пожарные, ищет милиция, ищут фотографы в нашей столице…»

А то как же! Герой, все-таки…

Матерясь, я вломился в контору на первом этаже, где с визгом метались женщины, потеряв себя.

— Тихо! — гаркнул я. — На выход! Все!

— Тут документы…

— Да и хрен с ними, с документами!

Найдя, что искал — графин с водой, я намочил платок и кое-как увязал его, прикрыв рот. А глаза? Ничего, плакать полезно…

Ломанувшись на второй этаж со стулом наперевес, я вышиб окно на лестничной площадке — пусть хоть дым уйдет. Невозможно же! А со второго этажа на меня так дохнуло пламенем, что я даже присел — палящий накал был нестерпим.

— Твою ж ма-ать…

Прикрываясь локтем, я поднялся, и боком отворил дверь, натягивая на голову куртку. В дыму ничего не разглядеть, сквозь слезы отпечаталась чья-то тень — девушка стояла на четвереньках, кашляя и одурело мотая головой.

Я подхватил ее, и вытолкнул на лестницу.

— Вниз! Вниз!

— Там Лидия… — прохрипела девица. — Николаевна…

— Вниз!

Лидию Николаевну я отыскал на ощупь. Да что там — споткнулся о женское тело. Ничего, так, тело — крепкое, спортивное, хоть и не юное. Зато размер — четвертый, как минимум…

Занятый дурацкими мыслями, я поволок женщину к выходу, и тут меня едва не свалила дурнота — надышался всякого угара. Паника овладела мной, как огонь — иссохшими досками. Вокруг невыносимое пекло, а душу леденит ужас — я же здесь сдохну!

И вот именно тогда мне довелось ощутить мелкую гордость за себя — я не бросил Лидию Николаевну, спасая свою паленую тушку, а вцепился в женщину, как в родную, и потащил — мыча, жмурясь, ногой нащупывая дымящиеся доски.

За спиной с грохотом рухнули балки, и вихрь злых, больно жаливших искр ударил в спину, а я лишь вжимал голову в плечи, да сипел в сухой платок: «Ни хрена… Ни хрена…»

В голове мутилось от дыма и ревущего ада, я буквально вывалился в подъезд. Чувствую, как меня лапают сильные руки, как отбирают женщину, а я вцепился в нее, и ни в какую.

— Лида! — пробился сквозь серую мглу отчаянный крик. — Лидочка!

Я едва разглядел пожилого мужчину в черном костюме, с безумными глазами и трясущимися губами.

— Она? — еле вытолкнул я, уворачиваясь от деловитых пожарников, раскручивавших шланги.

— Лидочка! — возликовал человек в черном, и отнял у меня свое сокровище.

А я скинул тлевшую куртку, сорвал платок, и зашагал, нетвердо ступая. Мыслей — ни одной. Вообще. Просто иду — и дышу. Свежий воздух врывался в легкие, и муть покидала извилины.

Тут я углядел струю воды, пробившуюся из дырки в брезентовом шланге, и смыл копоть с лица. До левой щеки было больно дотрагиваться, да и руки я обжог.

— Молодой человек, молодой человек! — вокруг меня забегал пожилой доктор, смахивающий на Айболита. — Сюда, сюда… Леночка!

Вдвоем с медсестричкой они измазали мне пол-лица чем-то пахучим и жирным, подлечили руки. Я лишь тупо кивал — вслед за мыслями меня и силы покинули.

Краем глаза заметив суетившуюся Галку, машинально кивнул ей, и побрел домой. Забиться в нору, и отлежаться. Забыться…

Тот же день, позже

Приозерный, улица Ленина

Продышался… Если не гримасничать, щека не давала о себе знать. Да и руки… Ладони не пострадали. Так что не залег я, а засел.

За кухонный стол. И навернул, что бог в Аленкиной ипостаси послал. Силы помаленьку притекали, тонус молодого организма повышался. Голова, правда, раскалывалась, но это пройдет.

«Легко отделался, герой…»

Сейчас я не ощущал ничего особенного, кроме чувства сытости. Даже удовлетворения не испытал. Хотя… Я сдержанно улыбнулся, боясь побеспокоить обожженную щеку.

Как тот мужик обрадовался, обретя свою ненаглядную! Хоть бы жива осталась… Да нет, шевелилась вроде, стонала… Вот, тоже, натерпелась. Сгореть — не лучшая из смертей…

Покряхтывая, я перебазировался на диван — и выдохнул. Хорошо… Так бы и сидел. Незаметно задремав, проснулся от пронзительного звонка в дверь.

«Кого там принесло?»

Встряхнувшись, я поморщился — саднило. Часы показывали три. Ничего себе… Сиеста удалась.

Тяжело ступая, вышел в тесную прихожку, и открыл дверь.

«О-па!»

За порогом стояла Лидия Николаевна. Длинные рукава модного кардигана скрывали повязки, а обгоревшие волосы прятались под неизящной панамой. Брови с ресницами тоже пострадали, но тут помогли темные очки.

— Да, выгляжу ужасно! — зазвенел голос спасенной. — Сама знаю! А что делать? Ой, простите меня, ради бога! Говорю, что попало…

— Да вы проходите, — улыбнулся я. — Рад, что с вами всё в порядке…

— Если бы всё… — искренне вздохнула женщина. — Ох, опять я про себя! Вы… — из-под солнцезащитных очков блеснула слеза. — Ох…

— Это нормально, — мой голос смягчился. — Я сегодня тоже наревелся, дым все глаза выел!

— Спасибо вам огромное… Марлен, — с чувством вытолкнула Лидия Николаевна. — Если бы не вы, меня бы схоронили на этой неделе!

— Не скажу, что не за что, — улыбнулся. — А откуда вы меня знаете?

— Да там одна журналисточка… Так вас расписала! Мы с Кимом, вообще-то, планировали навестить вас вдвоем, но у него срочное совещание в горкоме…

— А-а! — осенило меня. — Так ваш муж — первый секретарь?

— Да-а, — с удовольствием подтвердила гостья. — Ким Вадимович Теплицкий! Он обещал скоро подъехать…

— Так… — задумался я. — А чем же угостить товарища Теплицкого? Сейчас, пороюсь в холодильнике…

— Ой, нет-нет, Марлен! — всполошилась Теплицкая. — Мы с Кимом просто так! Он вам очень, очень благодарен, и хочет… Ну… Как-то конвертировать свое «спасибо»…

— Лидия Николаевна… — начал я с ироничной улыбкой.

— Ой, только без «Николавны»! Отчество меня угнетает, намекая на возраст, а осенью — сорок пять!

— Лида — ягодка опять! — ухмыльнулся я. — Ладно, если Ким Вадимович проголодается, сварим пельмени. Лидия… Снимите-ка панамку.

Женщина слегка нахмурилась, но послушно, хотя и неохотно стянула ужасный головной убор. Поморщилась, и сняла очки, моргая покрасневшими веками, оставшихся без опуши ресниц.

— Реснички отрастут, — успокоил я Лидию, — а волосы… — мои пальцы перебрали «подгоревшие» локоны. — Хм… Да все не так плохо, как я думал. Давайте-ка, я вам заделаю другую причесочку!

Женские глаза, расширенные от моего нахальства, увеличились еще больше.

— Вы что, парикмахер?

— Визажист! — усмехнулся я. — Намочите волосы… Или мне помочь?

— Сама как-нибудь… — пробурчала Теплицкая, скрываясь в ванной. — А полотенцем каким?

— Любым! — я кровожадно щелкнул ножницами. — Всё стиранное…

Женщина вернулась, оставив кардиган на вешалке. Ее руки до локтей заматывали бинты с проступавшей мазью, а батничек с кружевами не слишком удерживал груди — приятные округлости увесисто поднимались и опускались при каждом шаге.

— Больно? — спросил я сочувственно, маскируя свой интерес.

— А-а! — махнула рукой Лидия Николаевна. — Стригите! Хуже уже не будет.

Подвинув стул, женщина уселась, и я расчесал уцелевшие пряди.

— «Бабетту», небось, накручивали?

— Ну, да!

— И что вы в ней нашли… Так. Волосы у вас прямые, густые… И лицо вполне себе молодое… — при этих словах Лидия заерзала, но смолчала. — Сделаем вам «каре»… Короткое, до подбородка. Лоб высокий, ага… Значит, с челкой.

Женщина только глазами хлопала.

Я расчесал волосы на две части, от уха до уха, а затем разделил передние пряди по пробору. Оставив тонкий свободный слой на затылке, выбрал «контрольную» прядь и остриг до нужной длины. Тут главное, чтобы каждый последующий слой был длиннее предыдущего — для пущего объема.

Пальцам было больновато стричь, но ничего, потерплю как-нибудь. Я иногда даже ухмылялся уголком рта — чтобы губы растягивались на здоровую сторону. Было смешно наблюдать за Лидией — ей порой становилось невмоготу молчать, но она терпела.

— Стрижка стильная, — весомо заговорил я, нарушая молчание, — только смотрите, ее надо регулярно обновлять и каждый день укладывать…

— Справлюсь, — буркнула женщина. — Долго еще?

— Сейчас… С филировочкой закончу, и… Так… Ага… — я внимательно оглядел прическу, делая вид, что не замечаю молний, бьющих из глаз Теплицкой. — Ну, всё. Зеркало в прихожей…

Женщина рванула с места, а я, прислонясь к косяку, расслабленно наблюдал за нею. Сначала Лидия застыла, затем повернулась боком. Другим боком… Снова уставилась на себя — и блаженная улыбка закачалась на изгибе губ.

— Да вы волшебник, Марлен! — радостно воскликнула женщина. — Нет, ну ты посмотри! Как будто и не я! Не-ет… Да чтоб я… еще хоть раз… эту «Бабетту»… О-о! — в порыве она притиснула меня, чмокая не слишком платонически. Да и, когда к тебе прижимаются столь выдающимися выпуклостями, невинный романтизм поневоле уступает место более горизонтальным желаниям.

— И тут входит Ким Вадимович… — пошутил я.

— А мы по-приятельски! — засмеялась Лидия.

Осторожный стук в дверь спугнул очарование, а Теплицкая отшагнула на «пионерскую дистанцию».

— Войдите!

Порог перешагнул давешний человек в черном. Правда, костюм он сменил на серый, но выражение, с которым «первый» смотрел на жену, осталось прежним.

— Ого! — воскликнул Ким Вадимович. — А это кто?

— Это я! — засветилась Лидия. — Правда, мне идет? — она крутанулась. — Это всё Марлен! Представляешь, он делает из-зумительные прически!

— Только никому! — поднял я руки. — Это просто мое хобби!

— Могила! — торжественно поклялся первый секретарь райкома.

— Прошу! — шаркнул я ножкой. — Пельмени будете? Домашние!

— Нет-нет! Марлен… м-м… Я пришел лично, потому что… Да что я мямлю! — поморщился Теплицкий. — Лично, не лично… Вы спасли мою жену, Марлен, а она мне очень, очень дорога… — его голос дрогнул. — И я бы хотел выразить свою благодарность… м-м… более предметно, что ли… Вы только не обижайтесь!

— Да я всё понимаю, Ким Вадимович, но… не надо ничего. Не то, что бы я мнил себя бессребреником, просто… — мои губы поплыли в улыбку. — Ну, вы сами посмотрите! Ну, на что можно обменять красивую женщину?

Я нисколько не кривил душой — Лидия, высокая и статная, сохранила великолепную фигуру. Возможно, она не рожала, иначе откуда столь заметная талия, но все равно… В будущем мне очень нравилась Екатерина Климова. Прелесть же!

— Да-а! — Теплицкий отзеркалил мою улыбку. — Ну-у… Тогда я ваш должник, Марлен! И… Кто-то тут упоминал пельмени…

— Бу-сде! — ухмыльнулся я.

Глава 4

Глава 4.

Вторник, 19 апреля. Утро

Приозерный, улица Горького

Сегодня планерки не было — товарищ Быков даже не заглядывал в кабинет главного, а сразу шмыгнул в свой, не шибко просторный, и не высовывался оттуда.

Вероятно, пропаже ВРИО с горизонта событий способствовала Галка, взорвав в редакции информационную бомбу:

«В бюро статистики — пожар! Весь второй этаж выгорел! А там чуть не погибла супруга первого секретаря райкома! А Марлен ее спас! В горкоме уже хлопочут о награждении медалью «За отвагу на пожаре»!»

Вот в таком духе, в таком разрезе. Надо полагать, Быков испугался оргвыводов, потому и затаился. Вдруг, и аз воздам?

«Обойдешься!» — с этой мыслью я юркнул в кабинет, самому себе напоминая Алексея Петровича.

Отсидеться мне не дали, в дверь ломанулись сразу трое — Галинка, Наташа и Зиночка. Улыбки до ушек.

— Привет, герой! — зазвенела Горбункова.

— Да я мимо проходил… — отыграть скромность не удалось.

— Ага! Ага! — загомонило всё трио.

— Пошли к нам! — затеребила меня Ергина. — Сюрпри-из!

— Девчонки, не пугайте…

Голоногая троица, хохоча, перетащила «героя» в «девичью» — комнату, куда вместительнее моей, и гораздо более уютную: на подоконнике — цветы, на полочках — сувенирчики… На столе — здоровенный торт «Киевский», а в «гостевом» кресле — первый секретарь лично.

— Доброе утро, Ким Вадимович, — поздоровался я с запинкой.

Ощутив растерянность в моем голосе, Теплицкий ухмыльнулся.

— Доброе, Марлен, доброе! — он прищурился. — Не сумел вас отблагодарить, так хоть за редакцию порадеете?

— Ну, если торта дадут, кусок побольше — и с розочкой! — хищно улыбнулся я, — то, чего ж не порадеть? Нам бы хорошие пишмашинки, Ким Вадимович. На старых устаешь долбить, пальцы болят!

— Ага! — поддакнула Наташа. — Даже в приемной, и то!

— Организуем, — энергично кивнул Ким Вадимович, и пошутил: — Прошу считать меня Дедом Морозом! Какие еще желания?

— Номеров бы побольше… — Зина неуверенно переглянулась с девочками. — Телефонных, я имею в виду. А то, у нас у редактора только, и один общий. Звонят мне или Лысых, а трубки поднимают все. И каждый раз такая неразбериха!

— Сделаем! — бодро откликнулся первый секретарь. — А чай где, красавицы?

— Греется! — резво доложила Галка. — У нас электросамовар. Большо-ой! Ведро воды влезет!

— Ким Вадимович, — улыбаясь девичьему хвастовству, я оседлал стул, — а где ваша Снегурочка?

— В Дубки подалась, — мягко вымолвил Теплицкий, и зарумянился. — Лидочка и сама деревенская, и мама ее там живет. До сих пор новой прическе радуется! Помолодела, говорит, лет на десять! Да я и сам рад… А у вас, Марлен, целых два таланта — и писать, и стричь! Э-э… — смутился он. — Кажется, я лишнего наговорил…

— Да ладно, — махнул я рукой, — все равно ж узнают…

Девушки переглянулись.

— Ой, Зин, да мы же видели Лидию Николаевну! — плеснула руками Галя. — Помнишь, ты еще удивлялась?

— Ну, да! — Ергина неверяще посмотрела на меня. — Думаю, и когда ж она успела голову в порядок привести… Так это ты?!

— Сдаюсь! — поднял я руки.

— А мне сделаешь?

— А мне?

— Чур, я первая!

Теплицкий глянул на меня сочувственно, и приложил руку к сердцу:

— Чем могу загладить вину, Марлен?

— Да вот, — усмехнулся я, — отправить бы их на курсы повышения квалификации… В Москву! Не столько даже на учебу… Пусть бы пообщались с коллегами, набрались бы идей новых.

— А что, — оживился первый секретарь, — можно! Кого? — он достал из кармана книжечку в кожаном переплете. — Я записываю!

— Зинаиду Ергину, Галину Горбункову, Татьяну Лысых, Наталью Свиридову…

— На-талью… — бормотал Теплицкий, строча.

И тут на пороге возник Быков, застыв, как статуя командора.

— К-ким… Ва-вадимович? — пролепетал он.

— Здравствуйте, здравствуйте… — рассеянно обронил первый секретарь.

— Проходите, присаживайтесь, — спокойно пригласил я незадачливого ВРИО. — Угощайтесь. Скоро самовар закипит…

— Сви-ридову… — вывел Ким Вадимович. — Еще кого?

— Быкова, Алексея Петровича, — дополнил я список, наблюдая, как на лицах девчонок крайнее изумление сменяется растерянностью. И вот в подведенных глазках всплывает уважение — за «милость к падшим»…

— Чай гото-ов! — глухо донесся голос Лысых.

Придя в себя, отдышавшись, Быков промямлил:

— М-может, в кабинете главреда? А то тесно тут…

— Пожалуй, — согласился Теплицкий, пряча записную книжку, и подмигнул «малиннику»: — Гулять будем!

Суббота, 16 апреля 2022 года. День

Москва, Сокольники

Марлен еще в четверг, сразу после встречи в «Шоколаднице», твердо выбрал путь деяний. Когда тебя мотает из прошлого в будущее, и обратно, нет особой мотивации «вживаться». Ты просто ждешь очередного перемещения во времени, отбывая житие.

Думаешь: «Что толку стремиться к чему-то, если тебя в любой момент окутает багровый туман?»

Но ведь наступит же когда-нибудь стабильность? А если ты в этом времени надолго? Что, так и будешь ждать? Так и собственных поминок дождешься. Может, лучше действовать? Хотя бы подтянуть тот организм, в который сунула тебя судьба!

И Осокин «отвел» Вагина в спортзал…

Найти фитнес-клуб в Москве не сложно, лишь бы по деньгам сошлось. Жадноватый, то есть экономный, Марлен отыскал подходящее место в Сокольниках — приличный спортзал с турниками, наборами штанг и гантелей, с самодельными приспособами. Видимо, отсутствие навороченных тренажеров и сказалось на цене.

Осокин зашел «накачаться» после работы, и часа два с удовольствием тягал тяжести. Разумеется, строго соблюдая элементарные законы ТБ, чтобы не покалечить организм, далекий от тренировок. А беговые дорожки «Кеттлер» совсем ни к чему — это здешний «пипл» с жиру бесится. Вон, парк рядом…

В пятницу, правда, все тело ныло и жаловалось, но Марлен лишь зубы сжал, и вечерком снова вышел на станции «Сокольники» — надо было всерьез заняться прессом Игната…

* * *

Осокин пробежался трусцой, наддавая иногда в манере спринта, и перешел на быструю ходьбу. Закалять тело надо последовательно, но постепенно. Организм пластичен, и примет ту форму, которой добивается человек. Захочешь — и развернешь могучие плечи. Не захочешь — будешь кисло смотреть в зеркало на дряблые мышцы и отвисшее пузо, которое не втянешь, как не пыхти.

Сопя носом, Марлен пружинисто шагал по аллее, когда вдруг расслышал негромкий плач. Не сразу, но он обнаружил источник негатива — за молодой порослью, на лавочке, сидела молодая девушка в спортивном костюме, и хныкала, сняв левую кроссовку.

— Накололись? — громко спросил Осокин, подходя.

Девушка вздрогнула, поднимая зареванное, но хорошенькое личико, и быстро заговорила по-французски:

— Простите, я вас не понимаю…

— Накололись? — повторил Марлен, перейдя на язык «нации прелюбодеев».

— Нет-нет, просто растянула! Сейчас, допрыгаю как-нибудь…

— Как-нибудь вы допрыгаетесь, — заворчал «попаданец». — Лучше я вас как-нибудь дотащу… Ну-ка, беритесь за шею!

Упершись коленом в скамью, чтобы поберечь спину, он подхватил девушку на руки. С виду она была легонькой, а вот плечи заныли, борясь с притяжением.

— Вы хорошо говорите по-французски, — оценила красотка, глядя недоверчиво, даже пугливо.

— Соседка обучила, — ответил Осокин, кряхтя. — Софья Павловна родилась в Кембридже, а когда началась война… задержалась в Париже — на двадцать лет. Так что тетя Софи и с английским мне помогла, и с французским…

— Наверное, она была советской шпионкой, — предположила ноша.

— Наверное… Уф-ф! Передохнем малость.

Марлен дошагал до очередной скамьи, уселся, а девушку устроил на коленях.

— Меня зовут Клод, — чопорно сказала француженка. — Я родилась в Сан-Тропе, хотя моя мама… она из Алжира.

— Это родство лишь придало вам прелести, — выдал Осокин приятную правду. — Как Изабель Аджани.

— Я тоже снимаюсь! — важно сказала Клод. — А вас как зовут?

— Игнат… Иньяс по-вашему.

— Иньяс… — вымолвила девушка, словно пробуя имя на вкус. — Моя машина… она рядом с воротами парка.

— Уже легче! — ухмыльнулся Марлен. — Ну, что, Диди? Пошли?

— Поехали! — захихикала Клод.

Сделав еще пару остановок, посидев и поболтав, они добрались до припаркованного «Мерседеса» — черного, коробчатого «Гелика», хотя и «поюзанного».

Бережно устроив девушку, Осокин забрался на водительское сиденье.

— Куда? — спросил он отрывисто, разбираясь с рычагами и педалями.

— Отель «Пекин»! Сначала я хотела остановиться в сталинском отеле «Москва», но мне сказали, что это новодел, — щебетала Клод. — Ну, так же не интересно!

— Да уж, — хмыкнул Марлен, выруливая.

Права у него были — там, в далеком-предалеком 67-м. И справиться с «мерсом» он сможет, хотя все равно боязно — в Москве будущего не движение, а какое-то стихийное бедствие! Лавина! Сель! Но не показывать свою трусость девушке.

И Осокин намертво вцепился в руль, напрягшись весь, да так, что задубела спина…

…Расцепить слипшиеся пальцы удалось только у подъезда гостиницы.

— Фу-у… — отчетливо выдохнул Марлен, и Клод нежно засмеялась.

— Ты давно не садился за руль?

— В Москве вообще ни разу! Я, как и ты, приезжий здесь, хоть и не из такого далека… Ну, что? Пошли?

— Поехали! — озорно засмеялась девушка.

Снова взяв на руки приятный груз, Осокин зашагал к шпилястой высотке. Мысли вертелись всякие, пробилась даже стыдная радость — не надо сегодня на тренировку идти! Натаскался уже…

Стоило Марлену с его ношей показаться в фойе, как к ним подкатился толстячок с обширной плешью и густыми усищами.

— Ах, мадмуазель Азани! — возопил он, шлепая в ладоши. — Почему вы не предупредили нас? Ах, что случилось?

— Пустяки… — просипел Осокин, опуская девушку на пухлый диван. — Мадмуазель подвернула ногу. Холодный компресс — и к понедельнику даже хромота пройдет.

— Ах, ах! — забегал толстячок. — Спасибо, мсье! Гастон!

Шагая вразвалочку, приблизился дюжий малый — видимо, телохранитель, — и легко, как куклу, поднял Клод Азани.

— Иньяс! — всполошилась она. — Твой телефон!

Марлен вложил в ее ладонь визитку, улыбнулся и помахал на прощанье.

«Приятная девочка… — мелькнуло у него в голове. — Но Аленка… К ней все равно тянет сильнее. Надо же… Соскучился как! А думал, что так, просто, побалуемся — и разбежимся…»

Вздохнув, Осокин вышел на улицу и побрел к метро.

Понедельник, 18 апреля 2022 года. Утро

Москва, улица Правды

Рабочий день у Марлена начался прямо в фойе, где крутился народ со всех этажей и бесчисленных офисов. В какой-то момент «манагеры» отхлынули, кучкуясь вокруг кофе-автоматов и напоминая стайки крикливых птиц, а вокруг Осокина образовалась пустота. Ее попытался заполнить пожилой человек, одетый дорого, но со вкусом.

Поозиравшись, он обратился к Марлену, старательно выговаривая по-русски, но с явным англосаксонским акцентом:

— Прошу простить… Не могли бы вы подсказать, как мне найти рекламное агентство «Либереум»?

— Считайте, что вы его нашли! — ответил на английском Марлен, цепляя голливудскую улыбку. — Я сотрудник «Либереума». А что вы хотели?

— О-о! — возрадовался гость, с облегчением переходя на родной язык. — Меня зовут Джеймс Карлайл, и я представляю интересы компании «Кока-Кола». В свете февральских событий мы… обязаны вывести бизнес из России, но… Нам не хочется терять прибыли. Мы… как это говорится… smenimvivesku — и продолжим свою деятельность, пусть и под другим брендом.

— Резонно, — согласился Осокин.

— Да! — вдохновился Карлайл. — И потому желательно развернуть рекламную кампанию. Свежие, нестандартные идеи приветствуются — и хорошо оплачиваются!

— Мистер Карлайл, вы обратились по адресу и очень вовремя, — улыбнулся Марлен, внушительно добавив: — Идеи есть. Пойдемте, я провожу вас…

Отдав рекламодателя на растерзание юристам, Осокин переступил порог общего зала, с ходу окунаясь в нервную, наэлектризованную атмосферу. Пока одни «творцы» выколачивали из клавиатур тексты слоганов, другие подскакивали, как ужаленные, вырывали у принтеров распечатки и мчались куда-то, словно ополоумев. А галдеж, звонки сотовых, треск и клацанье витали под потолком, закручиваясь в облако амока между грубых решетчатых балок из некрашеной стали.

— Опаздываем? — глумливо усмехнулся Вика Левицкий, появляясь ниоткуда. — Ай-я-яй, как можно… Придется сделать оргвыводы и принять меры, товарищ Вагин!

— Переживу, — рассеянно ответил Марлен.

— Ну, да! — растянул губы Вика. — Двадцать пять процентов тебе уже скостили, теперь еще вычтем. Полпремии — долой! А месткома у нас нет, жалиться некому!

— Вы меня утомили, господин Левицкий! — нетерпеливо высказался иновременец.

— Я тебя еще не так утомлю, — с угрозой вытолкнул визави. — Кстати, принимаю поздравления — меня назначили начальником отдела!

— Счастья в работе и успехов в личной жизни! — Осокин обошел Вику, и юркнул в свой загончик.

Левицкий замаячил неподалеку, томно переговариваясь с подпевалами по-английски:

— Эти пролетарии так несносны! Грязь из-под ногтей вычистить даже не догадаются, так и тюкают по клаве!

Две густо накрашенные девицы, пухлые от силикона, с готовностью захихикали, а Марлен сдержал улыбку.

В резюме Игната, в строке «Владение иностранными языками», стояло: «Читаю и перевожу со словарем». Ну, что ж, пусть эти мелкие вражинки и дальше принимают его за тварь бессловесную. Секретность — оружие пролетариата…

— Привет! — через оградку перевесился местный фотограф, Руслан Малеев. — Достают?

— Да фиг с ними, — философски выразился Осокин. — Вика — обычный мажор, избалованный мамсик. Но пишет, вроде, неплохо!

Лицо Руслана приняло растерянное выражение.

— Да ты что, не в курсах? — затянул он приглушенно. Оглянувшись, почти прошептал: — За Вику наша Дашка пишет! Тот ей двести евро, а она ему — заметку! Понял? У Дашки ребенок, два годика, и ни квартиры, ни связей, ничего. Вот и пишет — за себя и за того парня! Песня такая была раньше…

— Помню, — скривился Марлен. — Вот ведь… Куда я попа-ал…

— В гадюшник! — хохотнул фотограф, исчезая.

Осокин минут пять смотрел в мерцавший экран. Фоновым рисунком рабочего стола Игнат выбрал фото марсианской пустыни. Марлен водил глазами по оранжевым дюнам, по блеклому небу, и душу заполняла глухая тоска.

«Куда я попал? Светлое будущее… На Украине — фашисты, в России — капиталисты…»

Он вспомнил, как вчера вечером, проходя мимо ночного клуба, углядел двух парней, вылезших из приплюснутого «Ламборджини» — вихляя худыми задами, они двинулись в обнимку…

Осокин испытал приступ ноющей боли, словно от старой, незалеченной раны.

«Наш паровоз давно уж не летит вперед — его загнали в тупик, где он тихо ржавеет…»

* * *

Едва часики на компьютере свели стрелки на одиннадцати, как верезжащий голос секретарши разнесся по залу:

— На планерку! Вагин, тебя это тоже касается!

Пожав плечами, Марлен зашагал в кабинет Кириллыча, обширный, но уж очень светлый, прозрачный, как аквариум для единственной рыбы.

Шестеро созванных загремели стульями, подсаживаясь к длинному "заседательскому" столу. Осокин числился седьмым.

Мельком глянув на него, главред довольно проворчал:

— У Игната клюнула крупная рыба. Наша задача — постараться, чтобы она не сорвалась…

Как назло, заиграл телефон у Марлена, и все с осуждением уставились на нарушителя тишины.

— Извините, Владимир Кириллович, — поморщился Осокин, — это мистер Карлайл.

— Так ответь! — резко сказал редактор.

— На громкую связь поставь, — невинно улыбнулся Вика.

Марлен выложил сотовый на стол.

— Хэлло, Игнэйшес! — громко сказал Карлайл, растягивая звуки на южный манер.

— Хэллоу, Джеймс! — Осокин легко подхватил простодушную фамильярность американца. — Мы как раз собрались обсудить ваш заказ… — уловив жест Кириллыча, он быстро добавил: — Может, присоединитесь он-лайн?

— О, да-да!

Глянув на перекошенное лицо Левицкого, Марлен поймал момент чистого детского удовольствия. Вскоре брыластое лицо рекламодателя вспухло на экране «плазмы».

— Добрый день, господа! — церемонно поздоровался Джеймс. — Чем порадуете?

— Виктор? — главред бросил взгляд из-под набрякших век.

— Мы разработали креативный ролик для целевых аудиторий…

Вика говорил уверенно, хорошо поставленным голосом, пересыпая свою речь массой заумных терминов, вроде «кейса», «нативки» или «сторителлинга», а на экране круглилась, плавно вертясь, бутылка, блестевшая росистым конденсатом. Хлопнула крышечка, выпуская влажный «дымок», и отчетливое шипение воззвало к чувству жажды.

— М-м… Неплохо… — промычал Карлайл, сохраняя постный вид, и неожиданно спросил: — Игнэйшес, ваше мнение?

— Не хочу никого обидеть, — вздохнул Марлен, — но подобных кадров я насмотрелся вдоволь. И пиво шипело, и кола, и капли стекали… Повторение пройденного.

— Предложи лучше! — дернул губами Левицкий.

— Ну, не знаю, лучше ли, — спокойно договорил Осокин, — но иначе — точно. Тут упоминали целевые аудитории… Я как-то думал над этим. Мы постоянно втюхиваем колу или пепси молодежи! А если перевернуть ситуацию?

— Излагайте, Игнэйшес!

Поймав заинтересованный прищур Владимира Кирилловича, Марлен кивнул.

— Представьте себе комнату в стиле хай-тек, полупустую, чистую — и неуютную. Тусклые краски, блеклые лица… Мать, отец и дочь — вялые, бледные и серьезные. Они цедят из прозрачных бутылочек бесцветную жидкость, ибо заняты фитнесом и почитают ЗОЖ… Можно и музыку пустить по их подобию, что-нибудь унылое и тягучее. И тут врывается бабушка! Очень живая и яркая леди, седая, но знающая толк в чувственных удовольствиях. «Что-то пить захотелось!» — говорит она мимоходом, шествуя к холодильнику. Внучка протягивает ей свою воду, но бабка морщится: «Не вкусно!» Открывает холодильник, где увядают салат со шпинатом, и достает сосуд с колой. «Бабушка! — говорит с негодованием девочка. — Это же не полезно!» «Зато вкусно!» — с чувством парирует старушка, и цедит колу…

— Интере-есно… — затянул Карлайл. — К этому сюжету так и просится продолжение!

— Совершенно верно, и даже не одно! Внучка захочет попробовать колу, а бабушка не жадина, и вот уже они обе — яркие образы. И так, постепенно, чередуя смешные случаи, бабушка перетянет на свою сторону всю семейку. Преобразится и родня, и дом!

— О`кей! Мне это нравится! — решительно заявил американец. — Детали обговорим после обеда.

— Тогда мы приступаем, — мигом вклинился Кириллыч.

— Да-да! Время — деньги!

— Мы готовы… — внушительно начал Вика, но главред сделал нетерпеливый жест в его сторону.

— Игнат, проект на тебе, — сказал он веско. — Бери, кого нужно!

— Руслана нужно, Дашу… — перечислил Марлен. — И хорошего… м-м… айтишника.

— Валдис подойдет? — деловито спросил Кириллыч, торопливо делая пометки.

— Вполне.

— Бери — и за работу!

* * *

«Мобильная группа» Осокина собралась у Руслана, в его маленькой студии. Робкая Даша, миниатюрная шатенка, понемногу отошла, уяснив, что шеф в лице Марлена вовсе не собирается ее гнобить.

А Валдис Смирновс, с самого рожденья заторможенный, смахивавший на добродушного, неуклюжего викинга, совершенно преобразился за компьютером, успевая следить сразу за тремя дисплеями.

— Даш, — Осокин отвалился на спинку кресла, и потянулся, — на тебя мы взвалим кастинг. Подберешь и семейку, и бабуську.

— Сделаю, — тряхнула челкой девушка.

— Я еще и сам толком не знаю, какая нам нужна старушка. Что-то вроде Шапокляк, но не такая вредина… Хотя хулиганистость нашей героине должна быть присуща.

— Да есть варианты… Пошукаю!

— Давай… Ну, что? «Цели ясны, задачи поставлены, — как говорил кто-то из генсеков. — За работу, товарищи!»

Марлен последним вернулся в общий зал. Надо было доделать интервью с Большаковым, избегая малейших намеков на тему «Бро», но забираться в загон, погружаться в текучку не хотелось до тошноты.

Это раньше «Либереум» представлялся ему ульем. Однако, бытие живо скорректировало образ, опустив его до реального уровня. Копия — серпентарий…

Осокин зажмурился и покачал головой. Бывал он во всяких коллективах, дружных и не очень, но даже представить себе не мог, что в небольшом объеме редакции сконцентрируется столько воинствующего мещанства, беспринципного эгоизма и лютой злобы.

Даже мелкий успех коллеги вызывал ненависть и плохо контролируемое желание сподличать, напакостить! А вот если Марлена постигнет неудача… О-о! С каким наслаждением они втопчут его в дерьмо!

«Не дождетесь!» — криво усмехнулся «попаданец», и шагнул в общий зал.

— Иньяс! — звонкий, заливистый голос Клод мигом покрыл раздраженный говор.

Смеясь, девушка подбежала к нему, слегка припадая на левую ногу. Шкафообразный Гастон скромно тулился у дверей.

— Привет, Иньяс! — воскликнула Азани, сияя.

— Привет, Диди! Нашла все-таки?

— Ага! Ты плохо прятался!

Коллектив «Либереума» высунулся над загородками, с неуёмным любопытством и запредельным изумлением наблюдая, как старлетка «лижется с этим несносным Вагиной».

Привычный гомон стих, и акустика доносила оживленное перешептыванье:

— Азани… И-и-и! Это Клод Азани, девчонки!

— Ни-ичего себе…

— Да как ты не помнишь?! Она еще герцогиню играла в «Мятежниках»! И девушку Бонда!

— Клод Азани — живьем! С ума сойти…

И вот уже блеснула вспышка — секретарша исподтишка запечатлела нежную встречу сотрудника с «самой Азани».

— Пошли отсюда, Диди, — заулыбался Марлен, — а то эти папарацци ославят нас на весь Интернет!

— Пошли! — радостно откликнулась девушка. — А куда?

— А тут кафе есть неподалеку, «Шоколадница» называется…

— О, какое вкусное название!

Парочка вышла, и общий зал забурлил, переваривая вторую сенсацию за день.

Глава 5

Глава 5.

Пятница, 22 апреля 2022 года. Вечер

Нахабино, улица Институтская

Смутно было Марлену.

Рекламный клип со старушкой-попрыгушкой вовсю крутили по ТВ, а Кириллыч каждому из «мобгруппы» выдал премию — по шестьдесят тысяч в одни руки. Нет, деньги — это хорошо, они лишними не бывают, вот только… Как-то не до них.

Азани улетела в Париж, но память о ее гибком и горячем теле жила в Марлене, угрызая совесть. Хотя тут любой детектив с ума сойдет, разбираясь, кто кому изменил.

Игнат — Марине? Его же организм тискал сладко стонавшую Диди! Только вот товарища Вагина на месте нет, ты вместо него, товарищ Осокин. И каково будет Аленке, если узнает, что ты переспал с другой?

«А это не я! — криво усмехнулся Марлен. — Ну и… Ну, не обижать же Клод!»

Да, да, конечно… А больше всего ему понравился иной довод рассудка, изрядно взбаламученного гормонами — дескать, стоит ли себе отказывать? Марина — девушка Игната, а ты… Вдруг ты здесь навсегда? И никогда больше не увидишь Алёну? А тут — Диди…

Всё равно, гадостно как-то, извратно… Хотя маленькое оправдание, даже так — объяснение, имеется. Губастенькая и глазастенькая Клод походила на Аленку.

А вообще, Азани смахивает на Монику Белуччи. И на Изабель Аджани. И на Софи Марсо. Или на Милен Демонжо.

Вот так вот, выстроишь всех этих красавиц в неверном свете — перепутать можно запросто. В их красоте много общего.

Может, его чувство прекрасного зациклено на некоем едином образе, подходящем и Монике, и Алене, и Диди? Потому он и влюбился?

Марлен крякнул. Бежал он любви. Пока встречаешься с девушкой, всё хорошо, даже прекрасно, но ведь любая раскрасавица, рано или поздно, захочет иных отношений — тех, которые положено регистрировать.

И вроде не скажешь, что он боится ответственности. Просто… Хм. Как раз всё не просто. По сути, выходило, что в паре с Аленой ведомый — он. Как бычок на веревочке…

Пущай, мол, всё идет, как идет! А там видно будет. Мужская позиция, нечего сказать…

— Да что толку рассуждать? — вслух высказался Марлен. — Ты здесь, а она — там!

«О-хо-хонюшки, — как бабка говорила…»

Неожиданно из прихожей поплыл звон электронного колокольчика. Шлепая тапками, Осокин заспешил к двери.

«Кого там…»

В воображении крутила попой Аленка, игриво, маняще улыбаясь через плечо.

«Ага! — тускло улыбнулся Марлен. — Что бы ты еще придумал…»

Клацнула тяжелая стальная дверь и, пища от радости, порог переступила Марина.

Пятница, 21 апреля 1967 года. День

Приозерный, улица Ленина

Капотный автобус «ГАЗ» доезжал до конечной, но я чуял, что засиделся, и вышел на окраине, где огороды частного сектора выходили к речушке с почти недвижной водой. Гладкое влажное зеркало невинно отражало небо — и строй сосен на другом берегу.

Я мягко спрыгнул на обочину, и водила широким движением крутнул рычаг, запирая дверцу. «Газон» завыл, и тронулся, радостно пофыркивая, как лошадь, завидевшая конюшню.

Автобусная духота и пыль оставили меня, а от леса повеяло прохладой. Хотя за речкой Темнушкой, за кривобоким мостиком из шпал, вырастал вовсе не бор, а суборь.

«Суборь, Тик, это как сурожь, — растолковал мне однажды дед. — Сеяли раньше так, рожь вместе с пшеницей. У ржи колосья крепкие, вот она и поддерживала хлипкое жито. А тут — суборь. Видал? И дубы между соснами, и березы… Лесов в нашем краю не сыщешь, сплошные лесополосы. Зато — суборь…»

Придерживая у груди кофр с увесистым фотоаппаратом, чтобы ремешок не слишком давил на шею, я неторопливо зашагал к редакции. Улица Ленина тут единственная, укатанная асфальтом, и вовсе не в память Ильича. Просто она — отрезок дороги между райцентром и деревней Дубки, вот и покрыли.

В район я ездил по личному делу — упросил сонных работниц архива при дровненском райисполкоме выискать хоть какие-то сведения о бабе с дедом. Архивариусы, похожие на живых окаменелостей, поворчали, но зарылись-таки в пухлые папки. Результат — нулевой.

Семен и Анна Вагины, с дочерью Аллой, никогда, по крайней мере, с тыща девятьсот двадцатого года, не проживали в районе. Дед не числился в военкомате, он не зарабатывал трудовой стаж в автоколонне и на Ремзаводе, где чинили дизели, а бабушка никогда не устраивалась в местную аптеку.

Сказать, что итог обескуражил меня, значит, ничего не сказать. Нет, ясное дело, помнить шестидесятые я не мог, бабушка увезла внука сюда сразу после маминых похорон, оставивших в моей памяти весьма туманный след. Четыре годика!

Но потом-то я рос здесь! Ладно, там, детские воспоминания. А бумаги? Дед родился в селе Приозерное, в двадцать пятом году. И баба Аня тоже, только пять лет спустя. Здесь дед Семен окончил восьмилетку, поступил в ФЗУ, отсюда ушел на фронт. Анна Терентьевна, правда, доучивалась в эвакуации, но уже в сорок четвертом, вместе со своей тетей, вернулась в родное село, ставшее городом за год до смерти Сталина. В сорок восьмом она вышла замуж за моего деда. У них долго не было детей, пока, где-то в пятидесятых, не родился сын Павел, застреленный в девяностые. А в шестьдесят третьем дед Семен забирал из дровненского роддома дочку Аллу…

И вся эта долгая жизнь — мимо архива?! Да быть того не может! Такое впечатление, что моих родных взяли, да и вычеркнули. Стерли резинкой, как бледный карандашный росчерк…

Или… Я замер, нервно передергивая плечами. Или не было никакой жизни. А всё мое счастливое детство — сплошной розыгрыш.

«Бред!» — подумал я, отмирая.

Да кто ты такой, чтобы вокруг тебя плелись интриги, а два пожилых человека годами исполняли роли бабушки с дедушкой? Тоже мне, принц в изгнании! Гарри Поттер недоделанный…

«Ну, а как, как всё это объяснить?! Просто мистика какая-то…»

Э, не-ет… Кривя губы, я покачал головой. Мистикой тут и не пахнет. Фантастикой — да. Оглянись, и убедишься. Вокруг тебя вьются, вьюжат секунды шестьдесят седьмого года. Еще живы Королев и Гагарин, американцы не ступали на Луну… Да много чего пока не накатило из будущего! И вот тебя занесло сюда…

Что занесло? Или, может, кто занес? А для чего? Смысл какой во всей этой «временной» суете?

Вздохнув понуро, я поплелся дальше. Вот уже и тротуар потянулся с чахлыми саженцами… В моем будущем они разрастутся в могучие дерева, корнями взломавшие ветхие пласты асфальта.

«А ведь я, по сути, ничегошеньки не знаю о своей родне, — мысль прошла скользом, холодя до дрожи. — Что — бумаги? Были бы деньги, а нужные документы найдутся. А вот так, чтобы глаза в глаза? Сесть за обеденный стол напротив мамы, да поговорить ладком? Или деду расспрос учинить? Не было же такого, не довелось. А так… Вот сиди, и думай. Иди, и думай. Голова уже пухнет от этих дум…»

А ведь есть же еще родные Марлена… Хотя, нет. Он писал для меня, но скупо — отец неведом, а мать померла, когда малолетний Марик в детсад пошел. И его тоже дед с бабкой воспитывали, обоих на кладбище за суборью похоронили… Кого тут искать?»

Уж больно у нас биографии схожи, перепутать можно…

Дед помер, когда я в Москве учился, на втором курсе. Не забуду, как баба Аня суетилась, поминки устраивала, а глаза у нее пустые-пустые… Через год и бабушки не стало. Уже я сам устраивал печальный ритуал — и столовую автобазы снимал на «спецобслуживание», и вечно пьяным лабухам водку раздавал, крест сварщику с Ремзавода заказывал…

«Но самое пугающее — одно лицо у наших мам. Так не бывает. Что-то здесь не то… Знать бы, что именно. А если…»

Наверное, жители окраины вволю нахихикались, следя за траекторией моего движения. То плетется по волнистой, то застынет, будто осаженный, и глазами лупает…

Я сглотнул всухую.

«А если у нас с Марленом одна и та же мать?»

— Да что за дурость?! — зашипел я вслух. — Осокин родился в тридцать девятом. Меня мама родила в тридцать. Если представить, что и Марлена родили в том же возрасте… Господи, да о чем я думаю?! Моей маме было под девяносто? Совсем уже, что ли?!

Озлившись на собственную глупость, я резво зашагал, и вскоре вдоль улицы потянулись магазины — «Продукты», «Промтовары», «Овощи», «Хлеб»…

Но одна цепкая мысль засела в голове накрепко.

— Марлен!

Галку в новом синем платье сразу и не узнать.

— Привет! — изобразил я радушие. — Что, «Волгу» в лотерею выиграла?

— Нет! — засмеялась Горбункова. — Вот!

Она торжественно сунула мне газету.

— «Комсомолка», что ли? — пробормотал я.

— Свежая! — подтвердила девушка, приплясывая от возбуждения. — На четвертой! На четвертой!

Я глянул на четвертую. Моя статейка заняла строк сто, зато фото Катюшки раскатали на четверть страницы. Смотришь на девчонку, и губы сами растягиваются в улыбке.

— Напечатали все-таки, — вывел я глубокомысленно.

— Да! Да! — восторженно запищала Галинка.

Я по-дружески притиснул ее за худенькие плечики.

— Ну, и ладно! — обычный благодушный настрой возвращался ко мне, залечивая ссадины памяти. — Пошли, обмоем!

— Чаем? — утвердительно произнесла девушка.

— А чем же еще? — комически изумился я. — Не коньяк же хлестать!

Галя весело засмеялась, а вот мне пришло в голову, что хряпнуть грамм сто — идея очень даже здравая…

* * *

Ближе к вечеру я расстелил на кухне несколько газет, и достал ножницы. Стричь самого себя я умел, но пользовался при этом машинкой. Пора бы уж… Зарос.

Но сначала удалим вот эти пряди, закрывающие уши. Косить под рокеров не будем, у нас иная мода…

Черные клочья упали на вчерашнюю «Правду» с «Известиями». Для ДНК-анализа хватит. Не знаю уж, когда меня снова забросит в будущее. Может, и никогда. Ну, а вдруг?

Я улыбнулся. Все эти разговорчики — пустопорожние, лишь бы успокоить трусливую натуру. Но вот в глубине души кристаллизовалась твердая уверенность — вернусь обязательно. Иначе просто не может быть.

Ладонью сметя волосы, я собрал их в баночку из-под диафильма. Закрыл крышечкой и замотал в кусок полиэтилена. Подварим концы утюжком… Через бумагу, чтобы не налипла горячая пластмасса… Вот так. Вполне герметичная упаковка…

Капсула времени.

Понедельник, 1 мая 1967 года. Утро

Приозерный, улица Ленина

Живучи в «постсоветскую» эпоху, родившись после развала отчей сверхдержавы, я связывал Первомай с огородом. Праздник же! Стало быть, пора картошку сажать. Самое время в наших-то черноземных краях.

В лето пятидесятое от Великой Революции тоже об этом не забывали. Но первым делом — демонстрация трудящихся.

Перед скромным зданием горкома, без фронтонов и пафосных колоннад, выставили трибуну, по-простому обтянутую красным кумачом. Повсюду полоскали знамена, трепетали пучки флажков, а с каждого столба гремели серебристые раструбы динамиков, заряжая население бодрой, жизнеутверждающей музыкой. И народ радовался — глубинка, не избалованная зрелищами, охотно встречала Первомай.

На улице было людно, лишь часам к десяти разобрались, где колонны, а где зрители. Малышня радовалась больше всех — скакала, кричала «ура!» или горько плакала, когда лопался воздушный шарик.

Первыми промаршировали заводчане — от улицы Горького до улицы Гоголя. Ремонтный, сахарный, молококонсервный… Автобаза, труженики полей, школьники…

С трибуны кричали здравицы, да призывы, а демонстранты дружно ревели алаверды. Праздник же!

Один я вкалывал в поте лица — бегал с фотоаппаратом, запечатлевая для истории и газеты международную солидарность трудящихся.

— Ма-арик!

Мои губы поневоле сложились в улыбку — Аленка летела навстречу с детской непосредственностью, размахивая сумочкой. На каждом шагу ее крепкие груди подлетали мячиками, почти не удерживаемые ни тонким платьем, ни силой притяжения.

— Привет! — подружка вцепилась в меня, лишь бы затормозить. Я не удержался, поцеловал, и девичьи щеки тут же зарделись. — Ты что? Люди ж кругом!

— Аленка, ты прелесть!

— Смеется еще! — девушка попыталась надуться, но ничего у нее не получилось. — Марик, у тебя когда отпуск?

— С сегодняшнего дня, — ухмыльнулся я. — Видишь, отдыхаю вовсю!

— Да?! Значит, я правильно рассчитала! У меня тоже, аж до двадцатого. А, давай, съездим куда-нибудь? Давай?

— Давай! А куда ты хочешь? В Крым?

— Не-не-не! В Москву! Поехали? Я там никогда не была!

— Вообще?

— Ни разу!

Я в сомнении потер щеку.

— Да я не против, только… Хм… Места в гостинице там фиг найдешь…

— А вот и не-ет! — запела Алена. — Нам забронировали номер, как делегатам всесоюзной конференции… не помню уже, какой! В гостинице «Россия»! Знаешь, где это? Найдешь?

— Ух, ты… — я даже растерялся. — Ну, ничего себе… Это ж лучшая гостиница в Москве! Нет, правда, что ли?

— Правда, правда! — засмеялась девушка.

Я притянул ее к себе. Аленка стрельнула глазками в сторону — никто не видит? — и быстро чмокнула меня в губы.

— Это была моя мечта — съездить в Москву… — тихонько забормотала она, взглядывая на меня из-под ресниц. — Только я с тобой хочу! А ты? Хочешь?

— Очень! — честно признался я.

Среда, 3 мая 1967 года. Утро

Москва, Курский вокзал

Я еле убедил Алену не таскать с собой громадные чемоданы, а обойтись минимумом ручной клади. Дескать, надо не в столицу багаж волочить, а оттуда! Уговорил. С условием, что куплю ей новое платье в ГУМе. Видимо, ГУМ служил для девушки олицетворением всего модного и жутко импортного.

Выехали мы во вторник, с самого утра. Три часа тряслись по ямистому шоссе, добираясь до райцентра. Сразу рванули на вокзал, купили билеты. Правда, на плацкартный, так до Москвы каких-то одиннадцать часов езды, стоит ли тратиться на купе?

«Перебьемся!» — решили мы с Аленкой и, довольные и безмятежные, сбавили шаг, чинно прогуливаясь по Дровне. Девушку тут поджидали мелкие соблазны, она так и рвалась спустить отпускные на дефицит, но я стойко выдерживал умоляющие взгляды, обещая, как ребенку, что в Москве нас ждет истинное изобилие…

Скорый до Москвы останавливался в Дровне ровно на одну минуту, но нам этого хватило с лихвой. Мигом залезли в тамбур, протиснулись тесным коридорчиком, плюхнулись на деревянные диванчики. Поезд тронулся совершенно незаметно, покатил, глухо звеня по рельсам, и вот уже за окнами сплошь пашни, да лесополосы, тракторы, да воронье.

Алена блаженствовала. Она радовалась всему — гомону пассажиров, верхним полкам, согласно купленным билетам, даже подстаканникам. Так и заснула — с улыбкой. А вот мне не спалось.

Где-то в кармашке огромной спортивной сумки, тоже, кстати, весьма дефицитной, лежала «капсула времени». Давеча я мечтал хотя бы о краткой побывке в будущем, а вот сейчас тревожился и переживал. Попозже бы!

Знаю я, где устроить схрон, есть местечко… Вот только ото всей этой суеты толк будет лишь в одном случае — если странная судьба забросит меня обратно. В ужасный, извратный, привычный и понятный XXI век…

Мне снилась Марина.

* * *

Из-под волнистой крыши Курского вокзала мы вывалились на площадь. Здесь пофыркивали автобусы, наособицу выстроились такси.

— А нам куда? — вытолкнула Аленка, жадно оглядываясь, вбирая глазами каждую мелочь.

— В метро. Тут рядом…

— Метро… — восторженно пискнула девушка.

На станции «Курская» народу было мало, еще не понаехали, а меня просто умилили старые турникеты — я их разве что в кино видел.

Сунул в щелку пятикопеечную монету, и Алена, ойкнув, проскочила. Еще один пятак — и юркнул я сам, с замиранием ожидая удар по коленкам. Кто их знает, эти суровые механизмы…

Эскалатор стёк под землю, вынося нас на платформу, и вскоре из туннеля подуло теплым воздухом, загуляло воющее эхо. Мелькая окнами, осаживая бег, пронеслись вагоны… Замерли. Плавно, словно без охоты разъехались двери.

Поезд старого дизайна подходил станции куда лучше, чем навороченные составы в будущем. Добротная классика пятидесятых ложилась без зазоров в убранство подземного дворца, сочетаясь с лепниной, мозаиками, бронзовым литьем.

— Осторожно, двери закрываются, — произнес ламповый женский голос. — Следующая станция — «Проспект Мира».

— Здорово… — Алена откинулась на спинку дивана, и прильнула ко мне. — Москвичи совершенно не понимают, где живут! Они привыкли к чудесному!

Поезд канул во тьму туннеля, а я молча погладил руку подруги. Обитатели столицы не ведают, где живут. В их родном городе не обязательно даже ходить по музеям и театрам, достаточно просто слоняться по улицам, любуясь домами, выискивая в толпе и находя массу приятных лиц. Праздник, который всегда с тобой! Неужто его можно обесцветить до скучного будня?

Пересев на «Проспекте Мира» с кольцевой, мы доехали до «Площади Ногина», и вышли. Громада гостиницы «Россия» подавляла, и в то же время возвышала — ведь мы будем здесь жить! Целую неделю!

* * *

Я получал огромное удовольствие, водя Аленку по Москве. Мы прогулялись по всему проспекту Калинина, и вернулись обратно по Арбату. Доехали до «Маяковской» — и спустились по улице Горького. Пересекли Красную площадь, еле доковыляв до гостиницы. Лифт поднял нас на нужный этаж, и вот за нами закрылась дверь.

— О-ох! — Алена упала на кровать, раскидывая руки. — Ну, я и находила-ась…

— Всё, завтра никуда, — сказал я с нарочитым сочувствием.

— Фигушки! Я на ВДНХ хочу! И в Мавзолей! И в Третьяковку! И…

— Ладно, ладно! — капитулировал я. — Иди мойся… В ресторан пойдем?

— Да ну… — задержалась девушка в дверях ванной. — Мама там столько всего насовала — на три дня хватит! Надо съесть, а то пропадет.

Я усмехнулся — вероятная теща подкармливает кандидата в зятья. Торит путь к сердцу…

…Розовая, распаренная, Аленка выползла полчаса спустя, зябко кутаясь в махровый халат и вставая на носочки.

— Твоя очередь! — еле выговорила она, пальцами растряхивая «сэссун». — Марик! Свет включи, а то темно…

— Бу-сде!

Душ мне сил не придал, но омыл и расслабил. Подумав, я обернул чресла банным полотенцем.

Свет в комнате снова угас, зато в широкое окно лезли закатные краски. Вид из номера открывался державный — Красная площадь, Кремль…

Впрочем, я не замечал достопримечательности. Моим вниманием завладела девушка — Алена стояла у подоконника, обсыхая без сброшенного халатика. Мне оставалось лишь отбросить на кресло влажное полотенце, и прижаться к горячей девичьей спине.

— Давай, потом поедим? — невинно предложила Аленка, и сдвинула мои ладони на груди, скользившие под пальцами атласной гладью. — Целуй меня…

— А куда? — шепнул я.

— Сюда… И сюда… Везде, везде…

Четверг, 4 мая. Раннее утро

Москва, улица Кировская

Я встал пораньше, и оставил Аленку досыпать. Девчонка до того уморилась, что всю ночь продрыхла, изменив обычной своей неутомимости.

Май вступал в права наследования, и радовал свежестью, а не зябким, сырым холодком. Еще не лето, до ночной теплыни дожить надо, но мне и так хорошо.

Чтобы быстрей обернуться, проехал пару остановок на автобусе, и вышел на Кировской. Тут, в одном из узеньких переулков, я снимал комнату — давно уже, еще когда учился на первом курсе — в общаге не позанимаешься. И тот самый дом избежал капремонтов и перестроек — полтора века простоял, и еще столько же простоит.

Войдя в гулкое парадное, поднялся на последний, третий этаж, шагая через две ступеньки. За дверьми — тишина…

На цыпочках я взбежал по узкой лесенке к неприметной двери.

«Открыто!»

Перешагнув высокий порог, очутился на чердаке. Вход сюда не запирали — бесполезно. Жильцы упорно прорывались на «четвертый» этаж, чтобы развешивать белье на веревках между стропил. Вон, сохнут чьи-то простыни и пододеяльники…

Лучи солнца протыкали полумрак, высвечивая дощатые мостки и шуршащий завал шлака. Когда я впервые проник сюда, то был разочарован — дореволюционные клады тут точно не отроешь, керамзит засыпался уже после войны.

Да и я не буду зарывать… Пройдя до громадной печной трубы, ощупал, пошатал кладку. Выложена плотно, прадеды строить умели. Но время не щадит ничье искусство… Вот!

Поскрипывая и шурша, кирпич с угла поддавался пальцам. Ага… Да он еще и треснул… Замечательно…

Доломав стройматериал, я упрятал в крошечную нишу «капсулу времени» и заложил ее половинкой кирпича. Остаток в керамзит, а швы…

Я размял оконную замазку, похожую на серый пластилин, и заделал щели. Надеюсь, мой биоматериал никто не тронет пятьдесят пять лет…

Тот же день, позже

Москва, улица Разина

— Ты где был?

— Да вот… — вздохнул я с притворной грустью. — Искал тепла и ласки…

— Нашел? — в девичьем голосе зазвучала угроза.

— Не-а.

— Ну, тогда ладно…

Алена сбросила одеяло, и закинула руки за голову, делая вид, что рассеянно озирает потолок. Мог ли я упустить минутки человечьего счастья? Ответ отрицательный…

…После второго разу мы просто лежали в обнимку, всем телом впитывая тепло друг друга. Шевельнусь изредка, оглажу Аленкину спину или шикарный изгиб бедра, и замираю снова.

Дремотно улыбаясь, девушка поцеловала меня, куда дотянулась — в подбородок.

— Какой у меня хороший отпуск… — пробормотала она. — А это правда, что тут… ну, в гостинице, есть концертный зал?

— Правда…

— Ага… А ты знаешь, кто сегодня будет выступать? Вольф Мессинг!

— Да ну?

— Да-а! Давай, сходим?

— А давай! — загорелся я. — Надо только билеты купить… Ну, что? Подъем?

— М-м… Поцелуй меня…

— Везде, везде? — деловито поинтересовался я.

Девушка хихикнула, и я начал с ее губ.

* * *

Сначала мне очень не повезло. Прибежав за билетами на «Психологические опыты», я с огорчением узнал, что выступление знаменитого гипнотизера перенесено. Однако, покрутившись, дождался того, что касса неожиданно открылась, и я первым подскочил к окошку.

— Два билета на Мессинга! — выпалил в упор.

— Ряд? — невозмутимо поинтересовалась кассирша.

— Первый!

Выдохнув, я уложил в карман две вожделенных бумаженции. Мне реально было интересно, ведь Вольф Мессинг умер за двадцать лет до моего рождения, а тут такой шанс — увидеть легенду! Вживую!

Ровное до этого настроение приподнялось. Вечером у нас с Аленкой культурная программа, а сейчас позавтракаем, наконец, и двинем на ВДНХ. Огромный павильон с монреальской «Экспо» там пока не отгрохали, зато и будущего запустения не видать.

Заглянем в «Космос»… В Ботанический сад пока рано… Да просто погуляем, на фонтаны поглядим, мороженое полопаем!

Все, что нужно — сделано. Остается вкушать новые впечатления — и чувственные удовольствия…

…Зал был полон, и людской говор ходил волнами. Я почти физически ощущал трепетную надежду на волшебство и упрямое, чуточку боязливое отторжение «небывальщины».

— Марик, ты такой молодец! — жарко прошептала Аленка. — У самой-самой сцены!

— А то! — горделиво ухмыльнулся я.

Внезапно ропот зала усилился, и грянули аплодисменты. Пожилой человек невеликого росту, с лохматой шевелюрой, улыбаясь скромно и даже как будто смущенно, вышел на сцену вдвоем с молодой ассистенткой. Поклонившись публике, он сразу взял ее в оборот:

— Мы начинаем психологические опыты! — голос Вольфа Григорьевича звучал обычно, безо всякого властного превосходства. — Мы просим точно исполнять наши условия их проведения. В наших опытах нет ничего чудесного, но они удивительны и показывают скрытые возможности нашего мозга. Опыт первый. Моя ассистентка даст любому по его желанию обыкновенный карандаш. Он его прячет у себя. Я должен найти человека с карандашом и показать вам, где карандаш спрятан. Начнем!

Улыбаясь, девушка на сцене надела Мессингу плотную черную повязку, и передала карандаш в зал.

Я, как записной циник из будущего, сразу засомневался, «раскусив» фокус. Вот ассистентка ведет гипнотизера и телепата… Помогла ему сойти по лестнице… Держа за руку, шагает между рядов…

Ага! Да ведь она служит глазами Вольфу Георгиевичу — через телесный контакт! Или просто пожимает руку, указывая ряд и место… Ну, вот! Мессинг находит карандаш в портфеле какого-то важного товарища, а тот вовсю изображает удивление…

— Перейдем к другом эксперименту, — непринужденно заявил артист, снимая повязку. — Пусть кто-либо напишет мне записку со своим желанием и положит ее в этот черный пакет. Затем отдаст конверт моей ассистентке… ну, или сам принесет его мне. Я прочту записку, не вынимая ее из конверта!

— Можно мне? — вдруг крикнула Алена, привставая и вскидывая руку, будто на уроке. — Я уже написала!

По залу прокатился смех, а ассистентка, дружелюбно улыбаясь, приняла Аленкину записку и, медленно, на виду у всех, бросила ее в пакет из черной бумаги.

— Спасибо! — поклонился артист.

— Когда ж ты успела? — отчетливо удивился я.

— Еще в номере! — оживленно хихикнула разрумянившаяся девушка. — Читала про такой номер у Мессинга!

— А что в записке?

— Вот пусть он и скажет! — лукаво улыбнулась Алена.

Ассистентка приблизилась к Вольфу Георгиевичу на дистанцию вытянутой руки, и замерла, держа в руках конверт. Мессинг плавно повел рукой, то ли сосредотачиваясь, то ли играя, и громко зачитал скрытое:

— «Я всегда хочу быть вместе со своим любимым!»

Аленка мило покраснела, прикрывая щеки ладошками, зал одобрительно захлопал, а я…

Вокруг меня сгущалась багровая мгла, затмевая яркий свет люстр. Навалилась тяжесть, и весь мир канул в сумрачную красноту.

Глава 6

Глава 6.

Четверг, 4 мая 1967 года. Вечер

Москва, улица Разина

Как только сияние дня померкло, заместившись багровой мутью, Марлен вздохнул, ожидая приход «родного» времени.

И оказался совершенно не готов.

Он ощутил себя сидящим в партере огромного зала, перед самой сценой. Рукоплесканья накатывались со всех сторон, а рядом гибко вставала Алена. Она улыбалась, мелко приседая в изящной и кокетливой версии книксена, а пожилой человек с копной волос отзеркалил ее улыбку, и передал листочек.

— Ваша записка, барышня, — слегка поклонился он. — Я всё верно прочел?

— Да! — выдохнула девушка.

Лишь теперь Осокин узнал Вольфа Мессинга. Они на концерте, что ли? И где? О, это же концертный зал «Россия» — в той, новой гостинице! Так он в Москве?

Порывшись в кармане, Марлен нащупал билет. Да, точно… «Россия»! Май, четвертое число. Четверг. Все правильно, две тыщи двадцать второй на день отстает, там сейчас среда…

«У меня же отпуск с первого! — озарило «гостя из будущего». — А это что? Карточка гостя? Ого… В прошлом не успел на гостиницу глянуть, а в будущем ее снесли…»

— Я так переволновалась! — Аленка прижалась к Осокину плечом, робко и немножко виновато заглядывая в глаза. — До сих пор сердце колотится, как сумасшедшее…

Осокин отобрал у нее записку, прочитав следом за Мессингом — и нежное тепло разлилось по венам, по всем жилочкам. Не думая, он взял в руки узкие девичьи ладони, и стал перебирать тонкие пальцы.

— Алён… — вытолкнул он, волнуясь. — Я тоже хочу всегда быть с тобой! Я… Я тебя люблю.

Девушка всхлипнула, и порывисто поцеловала его, не стесняясь бурных аплодисментов.

Среда, 4 мая 2022 года. День

Москва, Ленинградский проспект

Оглушенный переносом, даже так — пришибленный, я сидел за столиком в кафе «Шоколадница». Как-то забегал сюда, потому и распознал. Да еще вид из окна. Узнаваемо — этой дорогой хожу на работу пять дней в неделю.

Я мазнул пальцем по экрану «Хонора». И тут четвертое. Шестой час…

А Марлен, видать, здесь столовается… Счет? Ладно, не разорил, «гость из прошлого»… Оставив пятисотку, я покинул заведение. Надо поторапливаться.

Меня сильно тянуло к Маринке, так и подмывало набрать ее номерок… Но нет. Первым делом самолеты.

Выйдя к Белорусскому вокзалу, я спустился в метро и доехал до «Дзержинской», ныне обозванной «Лубянкой». Придурки…

Не вы строили, не вам и переименовывать! Ур-роды…

А Кировскую в Мясницкую перекрестить — это как? Ну, и боятся же здесь «совка»! «Совок»… Ага. Я оттуда, вообще-то. И там, пока что, сверхдержава, не позволяющая америкашкам наглеть. А тут… Ладно, посмотрим. Если не сольют СВО, тогда… Ладно.

А вот и знакомый домина, рустированный в лучших традициях, а внутри малость обшарпанный. И лифт воткнули, коего тут отродясь не было… Внутри и одному тесно, зато не пешком.

На чердак я поднялся, никем не замеченный, и осторожно прошел к трубе, ступая по дощатым мосткам. Облезла моя замазка…

Без особого труда изъяв половинку кирпича, я достал «капсулу времени». Как будто вчера положил.

— Порядок…

Напряжение разом спало, хотя и радоваться особо нечему. Ну, узнаю я новую тайну, и что? Одной проблемой станет больше. А у меня их и так — вагон и маленькая тележка!

Прокрутив «Вацап», я обнаружил несколько новых адресов. Ого! Клод Азани! Да-а… А фоточки! Голенькая и прехорошенькая звездочка-полукровка делала селфи в моей постели! Ну, да, вон и окно, и компьютерный стол… А чью это костлявую руку Клод зажала своими стройными ножками? Чью же еще… Мою. Ну, Марлен… Не дай бог, Маринка увидит…

Добравшись до нужного адреска, я коснулся телефонной трубочки на экране. После третьего звонка ответили.

— Алё! Ты, Игнат?

— Я. Привет, светило!

— Здорово! Мы после нового года, как в море корабли! Разошлись, в смысле.

— Ну, не развелись же!

— А, ну да! Чего звонишь?

— По делу, Паха. Тут моя родня со мной спорит. Потрясает конвертиком с якобы моими волосиками, срезанными в сопливом детстве. Я им доказываю, что, вообще-то, светленький, а волосы из конверта — темненькие… Сможешь ДНК-анализ сделать?

— Да легко! Кстати, так бывает. Маман клянется, что родился я голубоглазым блондином! А нынче — бр-рунет! И глаза карие. Так что… Тащи, пороемся в твоих генах! Сегодня мне до восьми колупаться…

— Мчусь!

Ссыпавшись по лестнице, я выскочил на улицу и резво зашагал к метро.

«Успеваю… — крутилось в голове. — Отдам волосья — и сразу домой! Сделаю запись для Осокина — и звоню Маринке…»

Вечер того же дня

Нахабино, улица Институтская

— У них там, оказывается, не Токамак вовсе, — оживленно щебетала Марина, покачиваясь на моих бедрах и шлепая меня по животу, — а линейный ускоритель. В токамаке плазму удерживают тороидальные магнитные ловушки, а тут — линейные. И плазма не кольцом, а прямым шнуром. Там закавыка была такая — термояд же в торцы упирается, и нужна теплоизоляция, а температура-то ого-го! Десятки миллионов градусов! Но новосибирцы — молодцы, справились. Так плазма охлаждаться стала! Но они и тут вывернулись — соорудили систему дополнительного высокочастотного нагрева…

Я разморено улыбался, гладя девичьи коленки, а потом облапил подружку и повалил на себя.

— Раздавлю же… — прошептала Марина.

— Всю бы жизнь так давили…

— Всю жизнь? — голос девушки стал бархатным.

Мои руки рассеянно скользили по ее спине, перебирали волосы, спадавшие на шею, а мысли, вырываясь из прелюбодейского хаоса, складывались четко и ладно.

— Я люблю тебя, Мариночка.

Красивое лицо напротив дрогнуло. Глаза, раскрытые настежь, до самого донышка души, заблестели.

— Я тоже… — вытолкнула девушка. — Очень…

Всхлипнув, она уложила голову мне на грудь, и горячо задышала в шею.

— Никогда не верила, что можно вот так, с первого взгляда… — невнятный шепот осаждался во мне прекрасной сутью, высшей, драгоценной правдой. — Но вот же… Ты позвонил, и я сразу, бегом к тебе. Мне очень, очень хорошо с тобой! Я не про то, что приятно… Просто… О-ох… Я такая счастливая!

— И я, — мои ладони дотянулись до тугих ягодиц. — Только…

— М-м?

— Есть одна тайна… — мое настроение стало падать. — Я боюсь ее раскрывать тебе…

— Тик, я же все-все свои секретики открыла! — заворковала Марина. — Чего ты боишься?

Я огладил девушку от попы до плеч, ощущая не вожделение, а подступающую печаль.

«Она бросит меня, когда узнает, — всплыли в сознании горестные мысли. — Но и молчать… Умалчивать… Не хочу».

— Помнишь ту разборку? — мой голос охрип от волнения, и самому казался чужим. — Тогда дрался не я…

Помаленьку, со скрипом, будто раскручивая заржавевший механизм, я излагал события последних недель.

Мне становилось легче с каждым словом — откровенность будто снимала некую вину. Не торопясь, обдумывая, я сознавался в своих приключениях, в путешествиях во времени, прекрасно сознавая, что Марина, со своим научным складом ума, ни за что не поверит моим россказням. Но иначе — никак.

Выговорившись, я смолк, чувствуя опустошенность. Девушка осторожно привстала, с кратким полустоном размыкая пленительное сопряжение, и… Нет, не прилегла рядом, а замерла в неловкой позе, напряженная и растерянная.

— Игнат…

«О, уже Игнат… — мелькнуло в голове. — Даже не Тик…»

— Ты мне не веришь, — выдохнул обреченно. — Вот этого я и боялся…

— Игнат! — взмолилась Марина. — Пойми, я…

А меня всего обдало таким отчаянием, что даже слезы выступили. Упруго сев среди смятых и скрученных простыней, я глухо выдавил:

— Да понимаю я всё, Мариночка. Ну, не могу я так! Молчу, будто обманываю, притворяюсь будто! Думаешь, про «попаданцев» начитался, болезный?

— Нет, я…

— Да ладно… Обиды нет, Марин, правда. — моя речь впадала в сумбур. — Просто… Тошно мне, ох, и тошно… И кляну себя: зачем рассказал? И… Безнадега полнейшая! Я же вижу, как тебе трудно — ты же хочешь поверить, мучаешься, а никак!

Вокруг, как всегда, неожиданно проступил знакомый багрец, и мой голос задребезжал:

— Ну вот, опять… Как же мне это всё надоело…

Четверг, 4 мая 1967 года. Вечер

Москва, улица Разина

Я лежал в развороченной постели, равнодушно глядя в окно, где сияли рубиновые звезды Кремля. Люстра в комнате была погашена, но свет из прихожей разбавлял темноту в полумрак.

Алена сидела рядом, подвернув ноги под себя, и дико озиралась.

— Чего ты? — буркнул я.

— К-кто? — вскрикнула девушка, отшатываясь. Рванув подушку на себя, она прикрылась ею, с ужасом глядя на меня.

— Да что с тобой? — повысил я голос, садясь и протягивая руку жестом успокоения.

— Не трогай меня! — взвизгнула Алена, соскакивая с кровати. — Где я? Да что же это такое!

Доходило до меня медленно.

— Марина?! Это ты? О, боже…

— Кто ты? — вытолкнула девушка, отступая к окну. — Что происходит?

— Марина! Это я, Тик!

— Нет!

— Да! Мы были у меня дома, а теперь здесь, в гостинице «Россия»!

— Что за бред! — рассердилась девушка. — Да ее снесли давно!

— Оглянись! В окно посмотри!

— Ч-что? Как?!

— Да вот так! Сейчас шестьдесят седьмой год! И не некай! Ты хоть на себя глянь!

Марина вытянула руки, разглядывая их, подцепила ладонями груди, приподнимая.

— Они не мои! — охнула она. — И руки! Да что же это… Как? Ну, как? О-о…

Живо встав на колени, я молитвенно сложил руки:

— Мариночка! Не знаю, как, но мы оба в прошлом! И я, и ты! Твое сознание переместилось в тело той самой Алены. Ну, честно! Я тебе рассказывал, помнишь? А меня опять в Марлена!

Марина уронила подушку, охватывая голову руками.

— Так не бывает… — заскулила она.

— Только не плачь, маленькая! Не бойся! Ты обязательно вернешься обратно! Вернешься — и сразу беги от меня, чтобы опять не утащил с собой… Можно, я подойду? Я — Игнат, правда! Я помню каждую секундочку нашего свидания — и что ты сказала: «Соскучился?», когда бросила сумочку на полку, и как ты попросила расстегнуть пуговки на платье — квадратные, такие, и вправду неудобные…

Я сделал еще шаг, и бережно, словно хрупкий сосуд, обнял девушку за плечи. А в ней будто завод кончился — обмякнув, Марина позволила себя гладить по голове, по спине, но все еще вздрагивала пугливо.

— Ты взаправду Игнат? — пролепетала она.

— Да, маленькая, да! — ласково ворковал я. — Это всего лишь тела, организмы, а в них сидим мы… Думаешь, мне легко? Я до того отчаялся, когда ты не поверила мне, что… Такие эмоции поперли, что нас обоих в прошлое забросило! И вот, глажу тебя по головке, а у самого боязливые мысли проскальзывают. Вдруг, думаю, это все-таки Алена? И я только личную жизнь Марлену испорчу?

— Не-ет, — простонала девушка, — это я…

— Не переживай! Только не переживай! Всё будет хорошо, вот увидишь. Ложись, и постарайся уснуть. И ничего не бойся! Меня — тем более. Приставать не буду…

— Не надо…

— Ложись, вот так… «Глазки закрывай, баю-бай…»

Я так и сыпал ласковостями без разбору, хотя мозги вскипали, а вопросы грозили взорвать черепушку.

«Да-а… Привел я доказательство, нечего сказать… Зато теперь точно поверит. Всё, всё, спать! Как там в сказке говорили? Утро вечера мудренее…»

Среда, 4 мая 2022 года. Вечер

Нахабино, улица Институтская

Марлен ощутил себя лежащим в постели. Марина дурашливо шлепала его по животу, все еще сжимая бока бедрами в позе наездницы — любила она вот так восседать, ощущая мужчину в себе, ловя угасающие смещения вздыбленной плоти.

Вдруг девушка отдернула руки, и суетливо высвободилась.

— Чего ты? — ласково затянул Осокин, но Марина напряглась еще больше.

— Это что еще за фокусы? — прошипела она рассерженной кошкой. — Ты кто такой, вообще? И где Марлен?

Тут Осокин, по меткому выражению потомков, завис.

— Т-ты… — вытолкнул он, запинаясь. — Ты — Алена?!

— Нет, царица Саввская! — зло обронила девушка. — А кто ж еще? Где Марлен, я спрашиваю?

— Я, я Марлен! — затараторил мужчина, стремясь перехватить инициативу. — Просто в чужом теле, бывает так, ага… Его звать Игнат Вагин, а девушку, в которой… Ну-у… Ну, ты в которой! Она — Марина Грушина. Зато мы с тобой… — он еле выдержал паузу. — В будущем! Вот, смотри! — он подскочил к телевизору, висящему на стенке, и подхватил пульт. — Видала? На жидких кристаллах!

Плоский экран расцвел яркими красками, и Алена охнула.

— Видишь? — возликовал Осокин. — А вот компьютер! Это такая микроЭВМ. Или вот… Телефон!

Комп проиграл мелодию «винды», расплываясь привычным фоном по дисплею.

— Сейчас я вызову робота… Алиса!

— Слушаю, — отозвался комп. — Есть вопросы?

— Спрашивай! — зашипел Марлен.

— Что? — вытаращилась Алена Зимина.

— Что хочешь!

— Алиса… а какой сейчас год?

— Сегодня в Москве четвертое мая две тысячи двадцать второго года, — вежливо отозвался робот.

— Ничего себе… — Алена не выглядела потрясенной, наоборот, она успокоилась. — Это точно ты, Марлен?

— Уж больно ты холодна, Аленка, — отважился Осокин на колкость. — Марлен… Почему не Марик?

Вместо ответа девушка нагнула голову, оглядела ноги, помяла груди, даже извернулась, чтобы увидеть попу.

— Красивая… — заценила она, и прищурилась. — И сколько раз ты с нею спал?

— А сколько раз ты спала с Игнатом? — дерзко парировал Марлен.

— Я?! — изумилась Алена, и нахмурила бровки. — Посто-ой… Значит, пока ты здесь, он — там, у нас?

— Ну, да! — немного раздраженно сказал Осокин. — Только не думай, что я в восторге от этих дурацких рокировок! Тут всё от Игната зависит… Правда, он и сам не может ничего толком контролировать. Думаешь, мне приятно было валяться тут с этой красоткой?

— Думаю, да, — язвительно ухмыльнулась Зимина.

— Физически — да! — признался Марлен. — А морально? Лежишь, и думаешь, что он там, с тобой…

— Ну, это же не измена, — хихикнула Алена. — Меня тискали твои руки, и кое-что еще… м-м… тоже было твоим.

— Да ну тебя, — пробурчал Марлен. Посопев, он все-таки сказал: — Хотя… Знаешь, как бы там не выходило, а я рад, что со мной случилось… всё это. Я видел будущее! Оно совсем не такое, как мы мечтали, но… Завтра, если нас не унесет раньше, я покажу тебе Москву XXI века!

— А вдруг унесет? — забеспокоилась девушка. — Нет уж, давай сейчас!

— Сейчас? — Осокин потер щеку. — Ну-у, можно и сейчас, десяти еще нету…

Алена с размаху обняла его, ловя губами торопливый поцелуй, и оба повалились на пухлый, упругий матрас.

— «Аскона», — зазывно обронил телевизор. — «Спите, чтобы жить».

Тот же день, позже

Москва, Манежная площадь

Марлен испытал легкое беспокойство — не надо было заводить Алену в «Охотный ряд». Девушка, подобно лунатичке, бродила по всем уровням подземного комплекса, и насмотреться не могла.

Она замирала у каждого бутика, теряясь перед завалами одежд, обувок и прочего ширпотреба.

— Я, как тот астронавт… — пробормотала девушка зачарованно. — Помнишь, у Лема? «Возвращение со звезд»! Тот тоже, бедный, бродил, бродил, мало что понимая, блуждал по бесконечному Стратотерминалу… А я — тут…

— Может, поедим? — неуверенно предложил Осокин. — Там, дальше, целая куча всяких кафешек. Давай?

— Давай! — обрадовалась Алена. — А как тут едят?

— Вилками! — прыснул Марлен. — Из тарелочек. До прума и бонса пока еще не докатились. Вон! Рекомендую! Кей-Эф-Си.

— Как-как? — поразилась девушка. — Так это же американское… Ну, вроде «Макдональдса»!

— А «Макдональдс» рядышком! — расплылся Осокин. — Называется по-русски: «Вкусно — и точка».

— Не, лучше этот… Кей… Как там дальше?

— Кей-Эф-Си!

Марлен заказал стрипсы, два пакетика с картошкой-фри, пару пирожков с вишней и чай.

— Сейчас нас позовут, — небрежно сообщил он, приседая за столик Алены, и выложил плашку пейджера. — Тут всё свежее и горячее…

— Не люблю суеты, — вымолвила Зимина, вертя головой. — Но мне здесь нравится!

Осокин покачал головой.

— Тут не всё так красиво, Аленка, — негромко сказал он. — Советского Союза давно нет. Вокруг — Российская Федерация, а с февраля идет война с Украиной.

— К-как с Украиной? — ошалела девушка.

— А вот так, — хладнокровно ответил Марлен. — Власть в Киеве захватили фашисты. Они обстреливают Донбасс, а наши их бьют…

— Все-таки, наши, — взбодрилась Алена.

— Наши.

Пейджер замигал, запиликал, и Осокин подхватился.

— Сейчас принесу!

— Давай…

Зимина впала в задумчивость, и Марлен, поглядывая на нее, кивнул своим мыслям. Девчонка она, что надо. Настоящая, своя. Такая не разменяется на тряпки «от кутюр».

«Надо колечко купить, когда вернемся, — подумал он, лавируя с подносом между столиков. — Обручальное!»

Глава 7

Глава 7.

Пятница, 5 мая 1967 года. День

Москва, Измайловский парк

Парку еще далеко было до летнего буйства, однако деревья зеленели вовсю — тем неповторимым весенним цветом, что свойственен лишь молодой, едва распустившейся листве.

Воздух дрожал, недвижим, и флора нежилась под солнцем, впитывая животворящий свет. Когда же задувал ветерок, легонько тормоша ветви, доносился терпкий запах трепещущих древесных одеяний.

А вот травяного духа я не улавливал — то ли стелился он низенько, то ли забивали его испарения земли.

Я покосился на Марину в образе Алены. Мы неторопливо шагали по Первомайской аллее, и весь путь от метро девушка сохраняла рассеянный вид. Понять бы, что деется в переселенной душе!

На всякий случай, я легонько приобнял Грушину-Зимину за плечи. Девушка вздрогнула, но не воспротивилась, а мило улыбнулась, разгадав мой позыв.

— Да нет, — заговорила она, прижимаясь бедром, — я не грущу. Задумалась просто. И, ты знаешь…

— М-м?

— Хронофизики, к сожалению, не существует, и мои выводы не слишком научны… Может быть, даже смешны, но они логичны. Помнишь, ты рассказывал, как пытался найти родню в этом времени? Я имею в виду шестьдесят седьмой год.

— Ну, еще бы! — вдохновился я, испытывая облегчение. — Я и в будущем искал!

— Расскажи!

— М-м… Сначала прошлое. Я, когда своих не нашел, стал копать родословную Марлена. Так вот, у него тут полный порядок. Родился в тридцать девятом. Ну, это ты знаешь… В сорок третьем его мать умерла…

— Умерла или погибла? — перебила меня спутница.

— Умерла, уже в эвакуации. Аневризма головного мозга. Кстати, моя мама, оказывается, скончалась по той же причине. Я это выяснил буквально на днях — там, в будущем.

— Это важно, — серьезно кивнула Марина.

«Все-таки, Марина… — успокоился я. — Алена думает по-другому».

— А дальше в биографии Марлена ничего особенного не происходило. Бабушка с внуком вернулась в Приозерное. Дед расписался на рейхстаге, в сорок пятом все встретились и стали жить-поживать, да добра наживать. Деда с бабой Марлен похоронил в начале шестидесятых… м-м… несколько лет назад, получается. Но самое интересное я нарыл в будущем. Во-первых, никого Осокин не хоронил… М-м… Нет, не с того начал. В общем, тут какая-то закавыка. Я не нашел никаких следов Марлена! Вообще! Помнишь, я тебе рассказывал про редакцию? Так вот, в Интернете я наткнулся на интереснейший сайт. Та самая Галка Горбункова стала главным редактором в семидесятых, а когда вышла на пенсию, оцифровала все номера «Флажка», начиная с тридцать второго года. Я просмотрел часть — нигде никакого Марлена! Ни заметки, ни подписи! Как будто и не было его!

— Очень, очень интересно… — затянула девушка.

— Да уж… Но самое любопытное я обнаружил в одном из номеров за тридцать девятый год. Случайно! Там, на последней странице, поместили маленькое объявление… Знаешь, о чем? О том, что Лидия Владимировна Осокина, тысяча девятьсот девятнадцатого года рождения, на пятом месяце беременности… пропала без вести!

— Вот оно что… — прошептала Марина.

— Да! — с жаром вступил я. — И на этом парадокс не исчерпался. Баба с дедом, внук которых то ли родился, то ли нет, с горя уехали на Донбасс. Пару лет спустя началась война, деда призвали на фронт, и он погиб в Белоруссии — это я вычитал на сайте Минобороны. А бабушку Марлена расстреляли гестаповцы… Каково?!

— Это не парадокс, Тик, всё куда круче, — негромко молвила девушка. — А про свою маму ты узнавал?

— Ну, да… — настроение мое стало не то, что бы портиться, но упало точно. — Там, в будущем. Он-лайн, — выговорил я без охоты. — Выискал того самого доктора, что принимал роды у мамы. По телефону он разговаривать не захотел, и мы связались по скайпу. Он поглядел на меня, и кивнул: «Копия! Весь в маму…» Ну, и рассказал. Хоть мелодраму снимай…

— Тебе неприятно об этом говорить? — осторожно спросила Марина.

— Да не то, что бы неприятно…

— Тик, — девушка сжала мою руку и добавила голосу настойчивости. — Это очень, очень важно! Я всё объясню. Чуть позже…

Я повел плечами, словно сбрасывая раздражение.

— В общем… Моя мама — потеряшка. В ноябре девяносто четвертого она, в легкой одежде, замерзшая, постучалась к деду Семену. Старики, конечно, пустили ее, отогрели, даже баньку растопили. И одели, и всё… А мама ничего не помнила! Ни имени, ни фамилии! И с собой ни одного доумента! То есть, мои дед с бабой — вовсе не мои…

— Твои! — с чувством сказала Марина. — Не родные? Пустяки! Они тебя растили, как родного!

— Да понимаю я всё… — голос обрел тусклость. — Просто… Столько тайн на мою голову, и… Я уже ничему не удивлюсь! — помолчав, я продолжил: — Не знаю, как… наверное, дед взятку сунул, но мама получила паспорт на имя как бы его дочери — Аллы Семеновны Вагиной. А чуть позже в мое свидетельство о рождении вписали придуманное отчество — «Евгеньевич»…

— Хочешь узнать, как звали настоящего отца? — спросила девушка со странной интонацией. — Ты — Денисович.

— Как Марлен? — замер я.

Моя подруга тоже остановилась, и стеснительно обняла меня.

— Всё сложней, Тик… Пусть я не хронофизик, но по логике у меня «пять с плюсом». Да ведь и всяких разработок в ранге гипотез тоже хватает. По одной из них, время — вовсе не какое-то, там, четвертое измерение, а вселенская субстанция, способная изменяться и ветвиться. То есть, никаких парадоксов, выдуманных изворотливыми теоретиками, в реале не происходит. Ну, вот, представь себе, что изобрели машину времени. Человек отправляется в прошлое и убивает Гитлера. Парадокс? Нет! Временной поток тут же разветвляется — в одном из них фюрер застрелен, а в другом — жив. Понимаешь? И я думаю... больше того, уверена, что в тридцать девятом году от нашего временного потока — назовем его базовым или потоком номер один — ответвился другой поток, номер два. Какое именно изменение реальности произошло тогда, уже не выяснить, но причина кроется в чем-то, связанном либо с тобой и Марленом, либо с вашей мамой. Понимаешь? В базовом всё шло, как надо — и Марлен родился, и его баба с дедом живы остались, а вот во втором временном потоке…

— Родился я, — мне пережало горло, а глаза зажмурились, будто сами по себе. — Господи, что ж я за тупица такой… Я же сам, помню, читал про Мультиверсум Эверетта! Та-ак… Значит, та самая Лидия, которая пропала без вести во втором временном потоке — моя мать?! Стоп-стоп-стоп! Это невозможно! Тридцать девятый год — и девяносто четвертый!

— Ну, и что? — нежно улыбнулась Марина, и поцеловала меня в уголок рта. — Значит, переместилась во времени.

— Вот так просто, да? — криво усмехнулся я, и тут же смутился. — Извини… Сам же туда и обратно скачу.

— Да ладно! — отмахнулась девушка. — Ты скачешь из одного потока в другой, а твоя мама перенеслась в будущее потока номер два. Ох, Тик… Всё это лишь мои домыслы, но… Но смотри. Когда ты ощутил присутствие чужого сознания, помнишь? В той драке?

— Еще бы! Чуть не чокнулся…

— Вероятно, в апреле оба ответвления начали сходиться, понимаешь? — Марина сложила ладони. — И какой-то, там, локальный барьер между двумя временными потоками истончился до минимума. Причем, смотри — в тот же день, после драки, твое сознание переместилось в сопредельный шестьдесят седьмой. Всего на несколько часов, но потом — на целых две недели! А теперь и вовсе — вы с Марленом прихватили с собой, так сказать, души ваших подруг! Понимаешь? Растет некая напряженность, темпорального поля, что ли… И почему бы, в таком случае, не предположить, что в следующий раз между потоками переместится уже не информация, то есть сознание, а материя, носитель информации — твое тело? Ну, и мое заодно…

— Перспективочка… — слегка ошалел я.

Несколько минут мы шагали в молчании, а когда свернули к Главной аллее, меня опять посетил давний вопрос:

— Если твои выводы верны, всё становится понятным. Даже спрашивать не буду, что стало причиной развилки в тридцать девятом, да и неинтересно это. Но почему я? Ладно, почему мы с Марленом? Почему это чертово… этот чертов Гомеостазис Мироздания избрал для опытов именно нас?

— Гомеостазис Мироздания… — со вкусом повторила Марина. — Да, я тоже читала «За миллиард лет до конца света»… Почему вы? Ох, Тик… Я чувствую себя невежественной фантазеркой, но… Ладно. Что ж делать, когда сплошная фантастика кругом… Вот, смотри. Мы говорили, что напряженность поля или чего-то там растет, что первый и второй временные потоки сближаются. Допустим. А почему? И знаешь, что мне за отгадка пришла на ум? Я подумала: «Но ведь заброска Лидии в будущее — тоже парадокс. Тогда почему не возник временной поток номер три?» Перебираю варианты, и тут мне приходит в голову: «А если тогда случился сбой?» Некий футуросдвиг! Понимаешь? Из-за него ответвление не произошло в прошлом, а в будущем и вовсе нет причин для образования развилки! Но ведь действуют же какие-то законы природы, из-за чего время разветвляется! И наверняка для этого копится некая энергия. Попробуй-ка, отпочкуй целую Вселенную!

И я подумала: «А если из-за этого сдвига пошел обратный процесс? Не ответвления, а слияния?» Понимаешь? Два временных потока, два мира соединятся — в той самой точке, где вы с Марленом! Крупные парадоксы тут же аннигилируются, а мелкие… А мелкие постепенно затухнут. Понял?

— Ты не поверишь, — усмехнулся я, — но до меня, кажется, дошло.

— Дошло до него… — проворчала спутница. — Схемка какая-то «левая»… Не схемка, а «схематозик». Любой может спросить… суровым, таким, голосом Шварценеггера: «Какие ваши доказательства?» А где мне их взять? Вот, если бы подтвердилось, что вы с Марленом — двойники, тогда — да…

— Первым делом — самолеты, — торжествующая улыбка изогнула мои губы. — Я отдал одному хорошему знакомому образцы волос — моих и Марлена. На ДНК-экспертизу!

Марина молча обняла меня и поцеловала, долго не отнимая губ…

…В гостиницу мы вернулись поздно, уже вечерело. Откушали в ресторане «Звездный», и завалились спать. Но заснули далеко не сразу…

Четверг, 5 мая 2022 года. День

Нахабино, улица Институтская

С самого утра Марлен с Аленой окунулись в московскую жизнь. Осокин, на правах бывалого, водил девушку повсюду, перегружая впечатлениями, пока та не устала.

Вернувшись в Нахабино, решили отдохнуть, а ближе к вечеру — съездить снова, поглядеть на жизнь ночного города.

Контрастный душ взбодрил Марлена. Взвешивая в руке махровое полотенце, он задумался: обмотаться или явиться голяком? Марины он не стеснялся, но вот Алена… Надо ли подавать ей пример для сравнения? Игнат и ростом повыше, и постройней… Правда, шириной плеч похвастаться не может, не говоря уже о мышечном рельефе, но…

Крякнув, Осокин обвязался полотенцем в манере саронга.

Аленка, поджав под себя ноги, сидела в кресле, листая глянцевый журнал. Банный халат плоховато скрывал длинные, стройные ноги, и Марлен порадовался, что спрятался за махровой тканью.

Вожделение правит мужчиной до старости, а ему всего-то двадцать восемь годиков. Или не в этом дело? Просто Маринка сложена идеально…

Насупясь, Осокин приблизился к окну. В своем времени он никогда не видел город с восемнадцатого этажа… Всё, что копошится внизу, люди и машины, выглядит с высоты игрушечным, несерьезным…

Заиграла знакомая мелодия. Марлен быстро отшагнул к столику, цепляя пальцами телефон.

— Алё?

— Привет, Игнатий! — ответил веселый мужской голос. — Твой заказ исполнен!

Осокин не сразу вспомнил о записке Вагина, и «затупил»:

— Э-э… М-м… А-а!

— Бэ! — рассмеялась трубка. — В общем, права твоя родня! Оба образца — твои. Ну-у… Или у тебя есть близнец, с которым тебя коварно разлучили в детстве!

— Ага! — фыркнул Марлен. — Мне только индийских страстей не хватало. С танцами!

— И я о том же! — хохотнули на том конце провода. — Короче, я тебе скинул результаты на почту. Пока!

— Пока… — обронил Осокин, и торопливо добавил: — Спасибо!

— Сочтемся!

Марлен медленно положил увесистую плашку телефона на столик.

— Что там? — выпрямилась Алена-Марина.

— Пришли результаты ДНК-экспертизы… Сейчас, я распечатаю.

Клик-клик. Войти в почту. Клик-клик. Выделить письмо. «Скачать». Клик. «Загрузки». Клик-клик. «Печать»…

Принтер ожил. Загудел, взвизгивая, и выкатил несколько листков с убористым текстом.

— «Биологические образцы идентичны на 99,99 процента», — забубнил Осокин, вчитываясь в генетическую заумь.

— Так вы с ним двойники! — охнула Алена, и захлопала в ладоши. — Нет, лучше так — братья! Да?

Марлен молча кивнул, шагнул к зеркалу, шлепая босыми ногами. Глянув на растерянное отражение, он перетянул рот кривой усмешкой:

— Привет, бро!

Там же, позже

Я покачнулся, ловя краем глаза гаснущие багровые сполохи, мотнул головой, и утвердился на ослабших ногах. Мой длинный и худой организм стоял перед зеркалом, стыдливо повязанный полотенцем, а Марина вставала с кресла, запахивая халат.

— Марина? — мой голос звучал неуверенно.

Девушка нежно засмеялась, и подбежала ко мне, обнимая и тиская.

— Я это, я!

Принтер коротко брякнул, и моим вниманием завладели распечатки, белевшие на ворсистом коврике. Подняв один из листков, я вздрогнул, и похватал их все, суетливо водя глазами, выискивая нужный ответ.

— Вот! — крикнул я. — ДНК-экспертиза! Доказательство, которого тебе не хватало! Маринка, мы с ним совершенно одинаковые!

Марина мигом отобрала у меня бумаги, а я скалился, наблюдая за движением ее зрачков — слабая улыбка всё больше смягчала пухлые губки.

— Ничего себе… — пробормотала девушка. — Это что же… Я права, что ли? И всё то скопище дурацких идей и логических подвыповывертов, что взбрело в мою голову — истинно?

— Истинно, истинно говорю вам! — заплясал я, хватая за руки Марину.

Халатик распахнулся, да и полотенце мое свалилось, но подружка словно и не замечала житейских пустяков.

— Но если всё сходится, тогда… — соображала она, прижимаясь ко мне и машинально поглаживая по плечам. — Тогда надо действовать! Понимаешь?

— Понимаю, — заулыбался я.

— Ты не улыбайся, давай, — строго сказала Марина. — Нам нужно быть готовыми к перемещению во времени! И не инфы, а материальных объектов!

— Наших тушек, — перевел я с серьезным выражением лица.

— Нужно завершить все дела, тебе — уволиться, а мне забрать документы из универа… — тем же озабоченным тоном продолжала девушка, словно не слыша меня. — Ну, или взять академку, хотя бы… Я продам тетину дачу, а ты — квартиру. Накупим советских рублей…

— …Ноутбуков, флешек, запчастей… — подхватил я. — Закачаем кучу инфы…

— Да-да-да! Терпеть не могу твоих «попаданцев», но я просто не представляю, как мы докажем свое иновременное происхождение безо всех этих гаджетов!

— Ну, и гад же ты! — произнес я раздельно, глядя на комп, а затем подхватил Марину на руки. — Прости, конечно, но сейчас я больше всего хочу лапать и целовать один хорошенький материальный объект!

Я уложил девушку на разложенный диван, и она стала красиво извиваться, высвобождаясь из халата.

— Ты бессовестный и безответственный тип, — Марина раскинула руки и ноги, изображая витрувианского человека, — но я все равно тебя люблю!

Суббота, 14 мая 2022 года. День

Москва, Ленинградский проспект

Сумасшедшая неделя!

Хоть Марина и ворчала на меня порой, виня в безалаберности, по натуре я человек хозяйственный и домовитый, лишенный легкомыслия. Девушки считали эту черту скучной — им подавай лихого, готового на безумства! Ага, щаз-з…

И вот настали дни, когда я испытал ужас и восторг, пьянящую свободу и блаженство на краю. С легкой улыбкой расставаясь с тем, что старательно копил годами, я тратил деньги, и вовсе смеясь.

Новейшие, навороченные «буки» с ворохом запчастей и прибамбасов сутками жужжали, впитывая инфу из Сети. История, техника, чертежи и карты, научные труды и документальные фильмы — все просачивалось в блоки памяти, складывая гиги «послезнания».

Ну, это еще ладно. А советские дензнаки? Я за день скупил тысячи две у коллекционеров, здорово переплатив, пока мне не шепнули адресок некоего Старьевщика. Это был пьяненький дедок, плешивый и вечно хихикавший, словно окружающее постоянно веселило его.

Когда Гайдар и прочие бестолочи курочили народное хозяйство СССР, дедку поручили уничтожить конфискованные финансы — три огромные фанерные ящика, набитые пачками денег.

Ящики он добросовестно спалил, вместе с парой миллиардов рублей, но мешочек НЗ припас. Деньги этому Плюшкину так и не пригодились, а тут я! Купил оптом тысяч триста советских сотенных, пятидесяток, четвертных и червонцев.

Рассчитываюсь с дедком — и ёжусь. А вдруг не угадала Маринка? Закинет нас в этот самый временной поток номер один, а всё, что нажито непосильным трудом, всё останется в номере втором!

Ёжусь, главное, а в душе, пусть и нервическая, но бесшабашность. Когда еще испытаешь такую великолепную распущенность в мыслях?

* * *

…Огромные сумки казались мне двухпудовыми гирями. Хоть и подкачал меня Марлен, но за пару недель мясо не нарастет. Вниз я сунул литературу, вроде справочников по Бэйсику и Турбо-Паскалю, на книжную продукцию уложил ноутбуки, лэптопы и прочие вершины технологии, а сверху втиснул всякий дефицит. Вроде джинсов или кросовок.

Мне не улыбалось ходить в спортзал в обтянутых трениках с пузырями на коленях, или бегать в резиновых кедах «два мяча».

— Тяжело? — заволновалась Марина. — Давай, помогу!

— Еще чего, — пропыхтел я.

— А ты точно знаешь, что это случится сегодня? — тревожно спросила девушка.

— Чую! — вытолкнул я. — Кроме шуток. У этого времени какие-то приливы и отливы. По чуть-чуть прибавляется тяжести, потом спадает. А такой, багровый свет замечала? Тусклый, такой?

— Не-ет…

— Да я тоже не сразу углядел… Позавчера что-то красное, будто туман, завиднелось. Я испугался, вот, думаю, ничего ж не готово еще! А сполохи всё слабее, слабее — и угасли. И вчера полыхнуло, и ночью, и с утра… И тяжесть наваливается, как перегрузка…

— А вдруг все эти мои догадки — ерунда? Игнатик, — запричитала Марина, — что же я натворила? И тебе всё попортила, и себе…

— Ти-хо! — вздрогнул я. — Начинается…

Мы стояли напротив той самой «Шоколадницы», ближе к автобусной остановке. Темная, мутная краснота плавно, со скоростью накатывающейся волны, окаймила здания напротив, обрисовала пурпурной опушью.

— Обними меня! — каркнул я срывающимся голосом, и вцепился в сумки.

Ойкая, девушка закалачила руки, тискаясь ко мне, и багровый сумрак нахлынул, утапливая всё кругом, смыкая времена и пространства.

Воскресенье, 14 мая 1967 года. День

Приозерный, улица Ленина

Я покачнулся и еле устоял. Маринкино ойканье привело меня в чувство, как будильник выводит изо сна в явь.

— Приехали, — сипло сообщил я, и опустил проклятые сумки.

— Г-где мы? — нервно спросила девушка, оглядываясь.

Перед нами стелилась улица, за ней зеленела травка и чернел побитый дождями забор. Из-за плотно сбитых досок выглядывали окна с резными наличниками, а еще дальше, на заднем плане, пошумливала суборь.

— Город из моих детских воспоминаний, — хмыкнул я, и радостно улыбнулся — вильнув, к нам направился автобус. Новенький округлый «ЛиАЗ-158» — такой мы только в кино видели.

Двери визгливо сложились, и я ввалился в полупустой салон, выдыхая:

— Спасибо!

— Кирпичи, что ли, тащишь? — хохотнул небритый шофер в ковбойке.

— Хуже, — без сил я плюхнулся на сиденье, — книги!

Марина порылась в кармане, выуживая советскую мелочь.

— А почем проезд? — шепнула девушка.

— По пять копеек!

Сонная кондукторша обилетила нас и вернулась на свой престол.

— Это Приозерный? — шепчущие губы Марины щекотали мне ухо.

— Ага!

Сейчас, когда натруженные плечи ныли, а девушка жалась ко мне, я полностью оклемался от перехода. Происходило даже не погружение в окружающую реальность, а растворение в ней. Звуки и цвета доходили до меня с пронзительной ясностью, я находился здесь и сейчас, отмахиваясь от расплывчатых видений будущего.

— Горького! — величественно объявила кондукторша.

— Нам выходить!

— Ага!

Мы вышли на остановке с монументальным навесом из «белого» кирпича, и вот они, знакомые двухэтажные хоромы. Сумки легче не стали, но близость последнего порога придавала сил.

Взобравшись на второй этаж, я вытолкнул:

— Стучи!

Марина боязливо постучала в дверь с цифрой «семь», до конца не веря, что всё по правде.

— Открыто! — донесся мелодичный Аленкин голос, и я вломился в прихожку, пихая дверь своими чувалами.

Опустил их рядом с вешалкой, выпрямился, разминая слипшиеся пальцы и слыша, как глухо колотится сердце. А из кухни шагнул Марлен — в мятых полотняных штанах и майке-«алкоголичке». Осокин не удивился и не растерялся, он гулко захохотал.

— Аленка! — крикнул мой «дубль». — Иди быстрей сюда!

Девушка выглянула из комнаты, запахивая халатик, и охнула, запищала, захлопала в ладоши. А Марлен протянул руку:

— Ну, здравствуй, бро!

Глава 8

Глава 8.

Воскресенье, 14 мая 1967 года. День

Приозерный, улица Набережная

Улочка больше всего походила на первую линию, где-нибудь на морском курорте, только с поправкой на «глубинную» суть — она пролегала вдоль домов и огородов, тянулась этаким лукоморьем, оставляя нетронутой широкую полосу травянистого пляжа.

Порой в зеленом покрове расступались песчаные проплешины, и то были «коронные» места — куда приятней, выйдя из воды, бухнуться на горячий песок, чем на мягкую, нежную, но прохладную муравку.

Кое-где от берега отходили в озеро дощатые мостки — пацаны с удочками с утра облюбовали их. Лишь у одного такого «пирса» качалась моторка, а лодки попроще сохли на берегу кверху плоским просмоленным дном.

Озеро простиралось вширь и вдаль, окаймленное густыми рощами там, где к нему не подступала застройка. По сверкающей глади медленно тащился рыбак на резиновой лодке.

— Фигней мается, — лениво прокомментировал Марлен. — Клюет у берега, вон там, где тень. Да и то, надо за сутки, а лучше за двое прикормить рыбу…

— Теоретик! — фыркнула Алена с ехидцей. — Что-то не видала я пока твоего улова.

— Рыбку жалко, — ухмыльнулся Осокин.

Я разморено перевернулся на спину, и нацепил черные очки. Водичка в озере прогреется лишь в июне, а пока пусть в ней моржи резвятся. Зато солнце шпарит… Так и обдает всего ультрафиолетом.

Рядом, вытянувшись на покрывале, млела Марина, чей наряд мог перевозбудить любого хранителя нравов — купальник из двух полосочек голубой ткани был чересчур моден для этих времен.

Разумеется, она и с Аленой поделилась — черный бикини шикарно раздел невесту Марлена.

— Девчонки, — томно измолвил я, — вам лучше затаиться и не отсвечивать своими прелестями. Сюда скоро все особи мужеска пола сбегутся…

— А вы их отгоняйте! — присоветовала Марина.

Алена решительно села и шлепнула жениха.

— Пошли, окунемся!

— Хо-олодно! — заныл Марлен.

— Пошли-и! Не позорься, вода как парное молоко!

— О-ох… — испустил Осокин страдающий вздох, и неохотно встал на четвереньки. — Игнат!

— Не-е… Я лучше попозорюсь…

Смеясь, Аленка ухватила Марлена за руку, и они побежали к воде. Марина тут же подкатилась ко мне.

— Мы похожи на семейку свингеров, правда? Я заметила — ты не часто поглядывал на Алену…

— А я ее и так помню, — ухмыльнулся я, — без купальника… Ай! Ты чего щипаешься? Больно же!

— Развратник! — гвоздила меня «гостья из будущего». -Твое похотливое сознание не однажды овладевало бедной Аленкой, а та и не знала, кто за нею подглядывает — в знакомые-то глаза!

— Но руки, ведь, не мои были! И все остальное — тоже…

— Ну-у, да… М-м… А опыт все равно ценный, — промурлыкала Марина. — Тогда я не знала, конечно, об этих… ментальных рокировках, но различала вас. Марик горяч и нетерпелив, а вот ты — очень нежный… — она поцеловала меня в сухие губы, и глянула с некоей милой серьезностью. — Я очень рада, что встретила тебя, пусть и не совсем обычным способом, — ее губы изломились в лукавой улыбке. — И спасибо тебе за все. И за будущее, и за прошлое…

Я огладил ее плечо, смахивая налипший песок, и залучился:

— Не за что!

— Милуетесь? — Аленка, мокрая и холодная, выстелилась на прогретом песке.

— Немножко, — Марина села на пятки, и поправила соломенную шляпу, нагонявшую тень на лицо. — Алён, надо что-то решать с нами. Не будем же мы вечно вас стеснять!

— Ну, привет! Да чего б вы нас стесняли? — расфыркалась Зимина.

— Квартира трехкомнатная, — пропыхтел Марлен, падая рядом. — У-у, лягушка…

— Сам лягух!

— Жилплощади хватает, — продолжил Осокин, мимоходом чмокнув Алену, — так что не майтесь дурью. А вот насчет работы надо подумать. Самый простой вариант, Тик — устроить тебя к нам в редакцию. Репортером. Будешь мотаться по всему району, а я сознаюсь перед всем коллективом, что в «Комсомолку» писал ты, и фотка тоже твоя! Не спорь, — сделал он останавливающий жест. — Из меня фотограф, как из тебя балерина! А ты в съемке соображаешь. Нет, правда, главред на каждой планерке зудит, что репортажей нехватка. Вот и заткнешь собой узкое место!

— Ну-у… — завел я, соображая. — Годится, для начала.

— А я тогда попробую в школу устроиться, учителем физики, — несмело предложила Марина. — Тик мне диплом выдал — о незаконченном высшем! Я, типа, в Новосибирском универе недоучилась…

— Только сначала мы тебе нормальное платье купим, — заворчал я. — Такое… как чехол. Если ты придешь в класс в джинсах, подрастающее поколение будет смотреть не на доску, а на твою попу!

— Это да-а! — забылся Марлен. — Есть, на что посмотреть со вкусом… Ик! Ты чего пихаешься?

Грушина захихикала, а Зимина подпустила яду в голос:

— А ты догадайся!

— О, все хотел спросить, — Осокин торопливо уводил разговор на иную тему. — А где ты документы достал? Я их даже под лупой разглядывал — это не копии с принтера!

— Места надо знать… Купил чистые бланки через Интернет. Дескать, нам для ролевой игры понадобились. Заполняла своей рукой одна старенькая учительница русского — почерк у нее просто каллиграфический! А печати заказал… Вроде, и обман, но ведь все по-честному! Маринка в самом деле четвертый курс догрызала, я окончил журфак… И в армии, кстати, отслужил! Так что всё по правде. Конечно, если засветимся, как иновременцы, КГБ живо разберется с «липой». А мы тихонечко…

— Нельзя нам тихонечко, — сказала Марина очень серьезно. — Я понятия не имею, произошло ли слияние первого и второго потоков, или вовсе ответвился третий. Но! Вспомни, Марлен, когда устоялась реальность? В те две недели апреля. А почему? А потому, что вы оба, и в этом времени, и в будущем активно меняли реальность! Тик спас человека и подружился с первым секретарем, Марик дал по сопатке Вике и реализовал проект. А стоило съездить в отпуск — и вас снова вернуло в родные времена!

— Может, и так… — потянул я, и сел, складывая ноги в падмасане.

— Ты, как йог! — восхитилась Алена.

— А то! — загордился я. — Если честно, мне страшно не хочется повторять подвиги попаданцев и рваться в гости к Брежневу, Андропову или Шелепину…

— А ноутбуки ты тогда зачем припас? — смешливо сощурился Марлен.

— Ну, мало ли… Вдруг пригодятся! Но ради стабилизации…

Содержательный разговор попаданцев нарушили аборигены. Три плотных загорелых парниши в одних холщовых штанах, выгоревших на солнце и закатанных до колен, подошли к нам, хлябая разношенными сандалиями.

От троицы тянуло опасностью, и чувствовался намек на иерархию — двое типичных сельских парубков шагали пристяжными, на полкорпуса позади старшака, широкомордого и плохо выбритого. На его некогда мускулистом, а нынче порядком оплывшем торсе синели татушки, набитые на зоне. И мордатый гордо разворачивал покатые плечи, красуясь наколками, как орденами.

Мастерски сплюнув, он заговорил с той нагловатой развязностью, услыша которую, всякий фраер должен был поджать хвост и, жалобно поскуливая, забиться под лавку:

— Мы имеем интерес познакомиться с лялечками и активно отдохнуть, так что давайте — двое уходят, трое остаются!

— Гы-гы! — подпели парубки.

Марлен напружился, но я ему подмигнул, осаживая резкого бро.

— Слышь, ты, чмо приблудное, — мой голос звучал спокойно, растягивая слова в «чисто конкретной» манере. — Прежде чем светить орлом и тигром, ты бы осмотрелся сначала. Вдруг кто авторитетный заметит, и спросит ласково, какую ты зону держал, ушлепок, и за какие такие подвиги помечен? Будем считать, что я тебя не видел. Свободен!

В глазах старшака мелькнул испуг, но глупый гонор перевесил.

— Ты чё, в натуре?! — засипел он, напуская неаппетитные запахи перегара и чеснока, и в пальцах, разрисованных перстнями, ловко завертелся нож-бабочка.

Марлен не стерпел. Подсечка… Бросок… Ножик в траву, широкая морда — в песок. Один из подтанцовки кинулся на помощь. Моя очередь.

Пристяжной мигом встал в боксерскую стойку, а я не мудрил — саданул ему ногой между широких штанин. Противника скрючило, я вздернул его голову, схватясь за кудри, и врезал локтем в челюсть. Отбой тревоги.

Матерясь шепотом и постанывая, оба поверженных поползли прочь. Третий хотел счесть себя лишним, но не успел — схватился с дюжим спасателем, буквально слетевшим со своей вышки. Утопающих нет, а тут такая возможность размяться!

Пять минут, и пыль осела. Конфликт исчерпан.

— Вот что бикини животворящее делает с необузданными натурами! — поднял палец Марлен, успокаивая девушек.

— В натуре! — поддакнул я, и решил, что перебарщиваю — даже Маринка не шибко забоялась гопы.

— Интересно получается в этой жизни… — Алена изящно присела на корточки. — Еще в марте, даже в апреле… никто из нас понятия не имел друг о друге! И я очень, очень рада, что все мы встретились, и подружились, и что вместе теперь. Иногда так бывает, что вот, читаешь интересную книгу, и думаешь: «Эх, мне бы туда!» А у нас, как в настоящем романе всё! Прошлое, будущее… Ничего, разберемся! У нас даже свой физик есть!

— Ребята и девчата! — уныло тряхнула головой Марина. — Я ничего толком не знаю! И что там творится с этими временами — понятия не имею. Ни приборов, ничего… Да и что измерять? Сплошь догадки, да интуиция!

— Ну, пока что ты верно догадывалась, — улыбнулась Зимина, распаковывая сумку. — У меня тут где-то бутылочка завалялась… Мы из Москвы привезли. «Хванчкара»! Только посуды нет, придется по кругу…

— Как трубку мира! — хихикнула Марина, принимая сосуд. — Ну, за минимально необходимые воздействия! — и сделала большой глоток.

Я сначала отпил, а затем выдал:

— За стабильность!

Марлен опрокинул в себя добрых полстакана, крякнул и торжественно провозгласил:

— За СССР!

Ополовиненная бутылка вернулась к Алене, и девушка белозубо улыбнулась:

— За любовь!

Пятница, 25 мая. Утро

Приозерный, улица Ленина

В поселке, который упорно именовался городом, имелась всего одна школа — двухэтажное белое здание, окруженное старыми грушевыми деревьями.

Обычно начало перемен узнавалось с улицы по нараставшему топоту и воинственным кличам, но сегодня особенная дата в учебном году — последний звонок.

Ученический состав выстроился во дворе нестройным каре — школьницы стояли чинно, мальчишки баловались, а педагогический коллектив даже не шикал на озорников, пребывая в релаксе. Лето пришло!

Экзамены никого не напрягали, ведь советская школа — самая гуманная в мире. Учителя даже распоследнего двоечника за уши вытянут, и аттестат вручат. За восьмой класс, разумеется — и марш в дровненское СПТУ, неуч! Пополняй ряды механизаторов — сельское хозяйство ждет тебя.

Но вот что странно — образование вроде бестолковое, а школу оканчивали умницы…

Я тихонько подкрался к Марине. Алена ушила для нее свое строгое белое платье, длиной до колена, но укрыть стройные ножки, спрятать узкую талию и высокую грудь оно не смогло.

— Паранджу надо носить, — проговорил я, став за спиной девушки. Марина живо обернулась, и погрозила мне пальчиком.

— А ты чего не на работе?

— Я-то как раз на работе, — мой голос звучал весьма внушительно. — Буду снимать голоногих выпускниц… Нет, какая, все-таки, чудесная мода — платья до середины бедра!

— Получишь!

Марина украдкой поцеловала меня, но не для всех старшеклассников наша ласка прошла незамеченной. Пара-тройка ревнивых взглядов мальчишей затлела жгучими огоньками, а на их гладкие дитячьи лица легла печоринская мрачность.

— Сегодня для вас прозвенит последний звонок в этом году! — грянула капитальная директриса. Ее могучим связкам не требовался микрофон. — Для десятого класса он действительно станет последним, и я желаю вам, дорогие мои выпускники, не забывать родную школу. А остальных прошу помнить, что лето коротко, и первого сентября мы встретимся снова!

«Хорошо, хоть не по бумажке чешет», — подумал я, протискиваясь сквозь строй. Подмигнув моим юным соперникам, я щелкнул линейку крупным планом. Запечатлел директрису. Педагоги на заднем плане мигом прихорошились, дабы «красивше» выйти на фото. А вот и мои красули…

Стайка выпускниц заулыбалась вразнобой, захихикала. Белые переднички, бантики, гольфики… Лепота!

— Девушки, улыбочку…

— А мы не девушки, — вылетел задорный голосок, — мы еще девочки!

— Это лишь прибавляет вам прелести… — нашелся я. — Снято!

И надо бы еще одну фоточку, символическую… Вот! Добродушный здоровяк, не влезавший в школьный пиджачок, легко, как котенка, усадил на плечо первоклашку.

Девчонка с двумя огромными бантами походила на Чебурашку, и сияла от восторга. Ей вручили начищенный медный колокольчик, и увалень из выпускного зашагал вдоль строя.

Радостный, заливистый звон поплыл над школьным двором. Мамы осторожно, чтобы не размазалась тушь, утирали глаза. Папы сдержанно гордились отпрысками.

Я глянул на счетчик. Пленки на два кадра осталось…

Смачно клацнул затвор. И еще разок — Марина как раз изящно наклонила голову. Должно хорошо получиться. Главред будет счастлив, как первоклашка-звонарь…

Суббота, 26 мая. Утро

Приозерный, улица Ленина

— Привезите чего-нибудь вкусненького! — заныла Алена, собирая нас с Марленом в дорогу.

— Вкусненькое остается тут, — внушительно сказал Осокин, застегивая ремень на джинсах. — Ну, вот, опять не три дырочки, а две! Наверное, сели…

— Наверное, кое-кто набрал лишний килограммчик, — хихикнула Марина, и добавила в назидание: — Много есть вредно!

— Вредно вкусно готовить, — парировал Марлен. — А я падок на искушения — вкушаю, пока дышать могу… Ну, ладно. Марш вперед, труба зовет…

Девушки расцеловали меня по очереди, и я спустился вниз налегке, предусмотрительно захватив «тревожный» несессер. Мало ли, вдруг с Лидией Николаевной пересечемся — нас товарищ Коняхин в творческую командировку отправил. С нас — серия репортажей о жизни райцентра, с него — по два отгула. Каждому.

Главред даже «козлика» дал на выходные, а мы обязались оправдать высокое доверие.

Щелкнув пальцем, Марлен подбросил монетку.

— Орел!

— Решка, — выбрал я.

Шлеп.

— Решка! Ты выиграл, садись за руль.

— И в кого ты такой хитро… э-э… задый пошел? — заворчал я, тискаясь на водительское сиденье.

— В тебя, бро! — жизнерадостно ответил «разлученный близнец».

Стартер крутнулся, но не стал портить мне настроения, завел-таки двигун, бодро фырча.

— Фотоаппарат взял? — спросил я противным голосом.

— Так точно! — браво ответил Марлен.

— Зубы почистил?

— Забыл!

— Поехали!

Тот же день, позже

Дровня, улица Карла Маркса

Первые километров десять шоссе выглядели вполне сносно. Серый асфальт мрел на солнце, слоясь в нагретом воздухе. Ямки попадались, но несерьезные. А потом под колеса легла грейдерованная дорога, похожая на стиральную доску, только каменистую и очень пыльную.

Каждую пятилетку ее обещали заасфальтировать, но все руки не доходили. Наверное, не из того места росли. Хорошо, хоть перед Дровней «уазик» снова покатил по твердому, не трясясь, как на вибростенде.

С окраины Дровня выглядела, как и все уездные города — зеленый пояс частного сектора, где нравы просты, а удобства минимальны, а за ним вставали пятиэтажки.

Наш «козлик», запыленный, как боевой конь, въехал на улицу, обогнав рейсовый автобус. Мы гнали сквозь строй высоких пирамидальных тополей, чьи узкие тени полосатили дорогу, а по сторонам мелькали полузабытые названия: «Гастроном», «Универмаг», «Кинотеатр»…

— Цивилизация! — ухмылялся Марлен.

Я вывернул на обширную площадь, посреди которой розовел гранитный Ленин, и подогнал машину поближе к компании «Москвичей» и «Волг», выстроившихся напротив райкома. Серое здание с обязательной колоннадой и шпилем делило площадь с кинотеатром «Знамя», почтамтом и гостиницей «Октябрь».

Выйти и размяться было удовольствием. «Уазик» — истинный джип. Такой, где угодно вывезет, но комфорта, как у «паркетника», ожидать не стоит.

— Предлагаю начать с обеда, — бодро заговорил Осокин. — Тут неподалеку есть замечательная столовка! Они там пельмени… в горшочках… М-м…

— Судьба сулит иной вариант, — меланхолично заметил я. — Она уже приближается… Ее зовут Лидия Николаевна.

— О, мой юный герой! — воскликнула Теплицкая, завидя Марлена. — Как вы вовремя!

— Здравствуйте! — засмущался Осокин. — А мы тут… по работе, как бы…

— Работа подождет, — строго сказала женщина, — мне нужно срочно обновить прическу. Видите, что у меня на голове творится?!

— О-о! Лидия Николаевна! — запел бро. — Вы даже не представляете, насколько вовремя наша случайная встреча! Позвольте вам представить: Игнат Вагин, мой коллега — и истинный гуру в дамских прическах! Я лишь бледная тень его великого таланта! Кое-чему он меня, правда, научил, но разве настоящий мастер раскроет все свои секреты?

Теплицкая с интересом поглядела на меня.

— Неужели, правда, Игнат? И этот дамский угодник не зря завел хвалебную песнь?

— Этот дамский угодник — то еще трепло, — улыбнулся я, взглядывая на растрепавшиеся женские волосы. За месяц они отросли, испортив прическу. — Он вам каре делал? Ну-у… Инструменты у меня с собой, а вот стула и простынки не захватил…

— За мной! — велела Лидия, шагая к бежевой «Волге». — Мы живем тут неподалеку. Ким на работе до вечера, а вот мама должна быть уже дома. Кстати, вы обедали? Вижу, что нет! Вот, заодно испробуете мамин борщ!

— Я — за! — торопливо поднял руку Марлен.

* * *

— Как это у вас получается? — пробормотала Теплицкая, глядя в зеркало. Она сидела перед трюмо в своем «будуаре», и любовалась отражением, а я порхал вокруг, высматривая малейший непорядок в укладке. Ни единый волосок не должен нарушать общую гармонию.

— Опыт, — продекламировал я Александра Сергеевича, — сын ошибок трудных…

— И гений! — весомо добавил Марлен, деливший широкий дверной проем с тещей Кима Вадимовича, весьма властной пожилой дамой, настоящей фрекен Бок.

— Лидочка! — всплеснула руками «фрекен Бок». — Да с тебя будто годы состригли! Ну, девчонка!

— Просто Лидии идет именно такая прическа, — рассеянно говорил я, доводя каре до совершенства. — Тут надо брать во внимание и сами волосы, и форму лица, и рост, и возраст — всё… Ну… вот, более или менее.

Я осторожно снял простыню, и взялся за веник.

— Нет-нет-нет! — всполошилась теща. — Сама, сама… Лидочка, угости молодых людей обедом!

Покрутившись перед зеркалом, Теплицкая проворковала:

— Большое вам спасибо, Игнат! Прошу на кухню! Или лучше в зале?

— На кухне уютней, — улыбнулся я. — Впрочем, Марлену всё равно, лишь бы побольше!

— Ой, а сам-то?

И вот наступил долгожданный момент — перед нами поставили тарелки с наваристым, багрово-янтарным борщом. Всё, как полагается в лучших домах — с фасолькой, со сметанкой… Пампушки с чесночком… А запах какой… О-о…

Я опомнился, лишь навернув половину посудины, и перестал жадно глотать чудное яство. Впрочем, Лидия смотрела на нас с умилением. Это у женщин в крови — кормить оголодавших мужчин, и получать удовольствие от процесса.

— Да-а… — затянул Марлен, еле дыша. — Это что-то с чем-то…

— Это борщ с курицей, проглот, — хмыкнул я, наклоняя тарелку, чтобы ложка собрала всё до капли.

— Добавочки? — улыбнулась Теплицкая.

— Если я съем еще чуть-чуть, — вздохнул я, — то смогу лишь лежать, как тюлень, и лениво обмахиваться ластами.

Лидия задумалась, и спросила, тая некий интерес:

— Игнат, а вы надолго к нам?

— Завтра обратно. Фоток нащелкаем, фактуру запишем, и домой.

— Игнат… — женский голос принял обволакивающую форму. — А вы не могли бы заехать сюда завтра? На пару часиков? Я бы пригласила подруг, Риту и Симу… Они совершенно не следят за собой! Волосы у обеих роскошные, мне б такие, но приче-ески… Вариации на тему «Я у мамы дурочка»!

— Да за такой-то борщ… — с чувством начал Марлен, и осекся.

— Заедем, Лидия, — мягко сказал я. — Строго обязательно!

Воскресенье, 27 мая. День

Дровня, улица Карла Маркса

Сидя на заднем сиденье «уазика», я перебирал свои сокровища.

— Две пленки по тридцать шесть кадров и, смотри, сколько мы исписали! Блокнота еле хватило. Комсомольская бригада… Новый сборочный конвейер…

— И те студенточки в теплицах, — напомнил Марлен.

— И студенточки, и мост через Мухинку…

— Да тут на три номера хватит!

— Ну, ладно… Береги социалистическую собственность, а я пошел налаживать связи.

— А стричь когда? — ухмыльнулся бро.

— А между делом! Ты в гастроном заедь, присмотри девчонкам что-нибудь вкусненького.

— Ладно, топай, визажист…

Подхватив несессер, я вошел в подъезд кирпичной девятиэтажки, своего рода элитного дома с эксклюзивными апартаментами. Селили тут не всех подряд, хотя особой величиной квартиры не отличались. Но все же планировка была продуманна и удобна. Да и тепло в кирпичных-то стенах.

У Теплицких меня уже ждали.

— Проходите, Игнат, проходите! — суетилась Лидия. — Ким с утра на рыбалку умотал, велел привет вам передать… Знакомьтесь: Маргарита Александровна, директор нашего универмага.

Мне чопорно улыбнулась дама в стадии увядания.

— А это — Серафима Андреевна.

— Просто Сима, — томно вытолкнула румяная деваха, немного за тридцать, и добавила, как бы между прочим: — Выходила замуж за лейтенанта милиции, а сейчас он полковник. Но сколько же я сил положила, вытягивая этого тюху-матюху к высоким чинам! Я не я буду, но генеральских лампасов для Вити все равно добьюсь!

— Верю, — ухмыльнулся я. — С вас начнем?

— Нет, давайте с Риты! А я посмотрю…

Час спустя Маргарита Александровна растеряла всю свою чопорность, вертясь у зеркала и восторженно ахая. Я сделал ей каре, только подлиннее.

— Чудо, просто чудо! — стонала Рита. — Ах, вы просто волшебник, Игнат!

— Ну, что вы, я только учусь.

— Моя очередь! — воскликнула будущая генеральша явно деревенских корней, и с ходу пошла командовать: — Сделайте мне, как у них, только челки не надо, а вот здесь…

— Стоп! — твердо сказал я. — Сима, так дело не пойдет. Если вы хотите, чтобы вашу голову опять изуродовали, сходите в парикмахерскую, вас там обязательно послушают.

— Но… — вякнула Серафима Андреевна.

— Никаких «но»! — мне пришлось добавить резкости в голос. — Я лучше знаю, что и как вам идет.

Сима покраснела, но сдержалась, а Лидия за ее спиной показала мне большой палец: люкс!

Защелкали ножницы…

— Сделаю вам «гарсон»… — отрывисто заговорил я, чтобы клиентка не сильно дулась. — У вас вытянутое овальное лицо и выраженные скулы — такая прическа подойдет вам идеально… Лучше всего «гарсон» смотрится на энергичных девушках с черными или каштановыми, как у вас, волосами… А то, что вы энергичны, не требует доказательств… К тому же короткие пряди визуально омолаживают и открывают линию шеи…

Сима затихла.

Филировочка… Пусть волосы плотнее прилягут… Вот так.

— Готово.

Генеральша кинулась к зеркалу, замотанная в простыню, осыпая волосы на паркет — Лидия только отмахнулась: чем бы дитя…

Сима долго смотрела на себя в зеркало, молча хлопая ресницами. Но вот слабенькая улыбка забрезжила на ее губах.

— Игнат! — выдохнула генеральша. — Простите меня, ради бога, я была дурой… Это же, это же…

Щелкнула дверь, и в прихожую вошла молоденькая девушка лет семнадцати, с внешностью обычной, хотя и свежей. Впрочем, великолепная фигура искупала простоту лица.

— Мама! — восхитилась она. — Ну, ничего себе!

— Нравится? — зарделась Маргарита Александровна.

— Очень!

— Юль, тебе бы тоже прическу сделать помодней… — радостно озаботилась мать. — На выпускной!

— Да-да-да! — захлопала дочь в ладоши, и поразилась: — Тетя Сима?! Так это вы?!

«Тетя Сима» плющилась от счастья…

Глава 9

Глава 9.

Четверг, 31 мая. Вечер

Приозерный, улица Ленина

Такое впечатление, что дневные тревоги и заботы остались за порогом — я, как в теплую воду, погрузился в тишину и покой. Лишь из кухни доносится неразборчивый щебет девушек, звякают ложки и бубнит радио.

На улице теплынь, но старый дом хранит прохладу. Хорошо…

Шаркая тапками, вошел Марлен со стеклянным кувшином, полным чего-то прозрачного, разбавленного малинового цвета.

— Будешь?

— А чего это?

— Морс.

— Лей…

Ухватив холодный стакан, я выцедил вкусную, в меру сладкую влагу.

— Кайфуешь? — ухмыльнулся бро.

— Ага. Развалился, и думаю… О королях и капусте… Ну, это я так, к слову. Вообще-то, размышлял о гармонии, которой нет. Взять меня, к примеру. Вот, какой у меня талант? Модно подстригать дам… не дам и дам, но не вам.

Осокин хихикнул.

— Это ты опять к слову?

— Ну, что-то вроде. Получается, у меня склонности и способности делать причесоны, а я в журналистику подался!

Марлен покачал головой.

— Читывал твою заметку в «Комсомолке», читывал, — сказал он серьезно. — И видел фото. Пишешь ты бойко, живо, легко, а снимок вообще класс!

— Да, удачно вышло… — согласился я не без удовольствия. — Всё равно… Я не знаю, чего хочу по-настоящему! Помнишь, в «Пикнике на обочине»? Там Золотой шар исполнял самые сокровенные желания, вот только люди не осознавали, чего именно жаждут. Крадется сталкер в Зону, твердит про себя: «Хочу, чтоб дочка выздоровела… Хочу, чтоб дочка выздоровела…» Возвращается домой… Его истинное желание исполнено — на крыльце лежит мешок золота. Вот, и я маюсь.

— Интеллегузия… — хмыкнул Осокин, доцеживая морс. — Думаешь, ты один такой? Вон, Аленка электротехникум окончила, по связи пошла, а, знаешь, что она больше всего любит? С макияжем возиться! Да-а! Всем телефонисткам, всем подружкам бровки сделала соболиные! А как возьмется за кремы, помады, тени с лаками — из любой выдры красотку сделает!

— О, так мы с ней коллеги! — развеселился я.

— Ну, да, общее есть… А меня самого взять? Знаешь, как я журналистом стал? В армии стенгазету делал. А что? Закроешься в Ленинской комнате, и портишь ватман потихоньку — заметку накалякаешь про бдительность, намалюешь, чего посмешнее… А служба идет. Так меня один раз комполка придержал, и говорит: «Чтоб написал о нас в «Красную звезду»! Понял?» «Так точно!» — тянусь. Ну, и накатал… о высоком уровне боевой и политической подготовки. Напечатали! И пошло-поехало… После дембеля подал документы на журфак, взяли без разговоров. А приехал сюда на практику, на четвертом курсе, и увидел одну весьма заносчивую и вздорную личность…

— Но-но! — немедленно донеслось из кухни. — Я все слышу!

— Понял? — преувеличенно горько вздохнул Марлен. — Так и живу… Под колпаком и каблуком…

— Тоже мне, угнетенный нашелся! — фыркнула Алена, выглядывая в зал. — Кушать подано! Пойдем, Тик, покормлю…

— А меня? — глянул с надеждой Осокин.

— А тебе, что останется. За недозволенные речи! Да ладно, пошли уж, жрун…

На ужин подавали пюре с котлетками, а для пущего ублажения жрунов Зимина откупорила прошлогоднюю баночку с помидорчиками, в томатном же соку.

Я и раньше не отличался отсутствием аппетита, а нынче мой желудочно-кишечный тракт стабильно обеспечивал привес. И первое слопаю, и второе умолочу, еще и место останется для кружки чая — с пирогом, разумеется, да не с кусочком, а с ха-арошим ломтем.

Поэтому я так увлекся, что лишь под конец трапезы заметил рассеянность Маринки. Нет, то, что она переоделась в сарафанчик на бретельках, выказывающий приятные округлости, и что волосы заплетены в две забавные косички — это я углядел. Основной инстинкт, как-никак.

— О чем задумалась? — спросил напрямки, вилкой ковыряя шарлотку. — О тщете всего сущего? М-м?

— Да нет, — мимолетно улыбнулась девушка. — Помнишь, ты рассказывал, что во время заброса в прошлое ощущается как бы перегрузка?

— Помню, — насторожился я, — было такое.

— Так вот, это не перегрузка. Это сила тяжести меняется! Не везде, конечно. Только у нас, в Приозерном… М-м… В школе нашлась целая куча приборов — и динамометр, и точные весы… А еще я маятник запускала. В общем, тяготение реально колеблется, да еще в обе стороны от истинного «же» — то слабеет, то усиливается. Причем, амплитуда снижается, но очень, очень медленно…

— Давай сразу выводы, — навалился на стол Марлен.

— Я тут посчитала немного… — опустила ресницы Грушина. — Происходит не слияние, иначе… м-м… назовем это явление ретроаннигиляцией… в общем, она давно бы все уравняла и обнулила. А раз нестабильность сохраняется… Вывод один — это ответвился третий временной поток!

— Ну, хоть какая-то определенность, — проворчала Алена. — И что теперь?

— Ничего, — беспомощно развела руками Марина. — Никто пока не замечает аномалии… Вернее, замечает, но… Вот, наша соседка, например, жалуется, что ей стало тяжелей подниматься на этаж. Уставать, мол, стала, старость — не радость… А тут не возраст виноват, это вес порой увеличивается.

— Выводы ясны, — кивнул Осокин, — теперь давай рекомендации. Что делать?

— Ты бы еще спросил, кто виноват! — не утерпела Алена.

— Да знаю я, — лицо Марлена приобрело постное выражение. — Я и виноват.

— Никто ни в чем не виноват, — раздельно проговорила Марина. — Ни Марлен, ни Игнат. Вы просто родились не в то время, и оказались не в той точке пространства.

— Закон природы суров, но это закон, — усмехнулся я. — Предложения есть?

— Есть, но… — моя красавица и умница задумалась. — Знаешь, когда ты на выходных общался с «нужными людьми», то есть, получается, воздействовал на реальность, амплитуда резко упала, сразу на несколько сотых, и держалась до вторника. А потом опять…

— До меня, кажется, дошло… — медленно проговорил я. — Нам нужно круче менять реал! Вот, мы взяли интервью у молодого бригадира… А если расспросить Эдиту Пьеху, скажем? Или предложить Брежневу… написать за него мемуары о Малой земле, послевоенных стройках и целине? Хотя… Нет, высовываться — это лишнее. Я, знаете, что придумал? Еще там, в будущем? Людей обзванивать! Известных, и не очень. Дескать, мы из будущего! И знаем твою судьбу, товарищ… Да хоть кто, лишь бы в Интернете засветился. К Брежневу я с буком точно не пойду, но можно же до людей донести правду, да так себя распиарить, чтобы все убедились — мы сверхинформированные! И тогда генсек сам станет искать с нами встречи, уверившись, что мы действительно оттуда.

— Здоровски! — прониклась Алена. — А не словят?

— А фиг им… Я полсумки всяких шпионских девайсов приволок — Джеймс Бонд иззавидуется!

— Подожди, подожди… Ты что, хочешь делиться послезнанием?

— Ну, да! Дозированно, и так, чтобы власти не злить. О засухе сообщать, или о наводнении. Или… не знаю… катастрофу какую-нибудь предотвратить!

— Круто, — заценила Марина.

— Джаст уан момент, пли-из… — обронил Марлен, выходя.

Вскоре он вернулся с ноутбуком. Разложил его, подключил… Немудреный аккорд «винды» — и зацвела яркая картинка.

— Сейчас… Где-то здесь было… А, вот! Из «Википедии» — события этого года. Глядите. Ну, тут, в основном, политика…

— Да что ты за март смотришь, — не выдержала Алена, — лето уже!

— Да вижу я! Во… Шестидневная война! Так… Хунвэйбины шалят… Во! Девятого октября убьют Че Гевару! А, ну да…

— Это все не то, Марлен… — медленно выговорил я. — Ничего особенного. Так, мировая текучка. А вот следующий год… Ни тебе, ни мне еще не довелось его прожить, но я прекрасно знаю, как выл Запад и как подвывала наша вшивая интеллигенция, стоило ввести в Чехословакию войска.

— «Пражская весна»! — выпалила Алена, подскакивая. — Я читала! Сволочи такие эти чехи! Немцев цветами встречали, а потом всю войну на них работали! И ни разу даже не вякнули, наоборот — перевыполняли план, гнали вермахту танки… Премии получали! Каждый третий снаряд, убивавший наших, сделали чехи!

— Помню, помню… что-то такое… — Осокин повертел кистью. — Наши все надеялись на Дубчека, а тот оказался слабаком и сволочью. Надо было тогда не в гуманизм играться, а действовать жестко!

— Да нет, — мотнул я головой, — ГРУ сработало на «пять», и КГБ, и десантники наши. А вот информационную войну мы позорно продули.

— Я бы этого Дубчека… — сжала кулачки Аленка.

— Да там и прочей мразоты хватало — Рихта, Шик, Ауэсперг, Гольдштюкер, Свитак, Пеликан, Млынарж… Я их почему помню — написал однажды правду про те дела. А толку? Демократическая гопота забанила… Но это там, в будущем, и вообще на иной мировой линии! А здесь… Нам никак нельзя допустить «пражскую весну»!

— Тик… — охнула Марина, распахивая глаза. — Ты что? Да как нам… — она побледнела, словно прочитав мои мысли, и залепетала: — Тик… Ты хочешь в них… стреля-ять?

— Не хочу, — вытолкнул я. — Но, если надо, буду убивать. Пойми, тогда, в Праге, мы проиграли империалистам… — усмешка тронула мои губы. — Вернее, проиграем, если забоимся испачкаться. А нам нельзя уступить! Это как точка бифуркации. После Праги всё посыпалось — Брежнев подсел на барбитураты, потом откололась Польша… Запад поставил на Горбачева, а «Меченый» такой же дурак и слабак, как Дубчек! Яковлев выполнил свое задание — поддержал «Рух», подмог «Саюдису»… Занялось в Вильнюсе, полыхнуло в Тбилиси, в Баку… Последней пала Москва. А я так не хочу!

— Тик! — взмолилась Марина. — Ты только не подумай плохого! Просто мне очень страшно, нас же всего четверо!

— Но мы в тельняшках, — вставил Осокин без улыбки. — Как те десантники. Знаешь, какой девиз у ВДВ? «Никто, кроме нас!» И не надо бояться, Маришка. Нас мало, да. Но у нас есть то, чего нет ни у кого во всем этом мире — послезнание. Я тут полистал… Вон, даже фамилии попадаются! Ну, тех, кому агенты ЦРУ и БНД передавали деньги и оружие. В Праге, в Брно, в Пльзене…

— Тик… — заныла Маришка, пересаживаясь ко мне на колени. — Я, правда, боюсь… Нас четверо, но ты у меня — единственный!

— Да жив я, жив! — смущенно бормотал я, тиская свое сокровище. — Чего ты? И не собираюсь я помирать, вот еще…

Алена вздохнула прерывисто, и сказала ясным голосом:

— Если вы соберетесь туда… в Чехословакию, я поеду с вами!

— И я! — воскликнула Грушина. — Одна я тут не останусь!

Марлен облапил свою, я — свою, и мы смолкли. За окнами темнело, словно предвещая мрачное будущее.

«Ничего, — усмехнулся я, зарываясь лицом в Маринкины волосы, — прорвемся!»

Понедельник, 4 июня. Вечер

Приозерный, улица Гоголя

АТС разместили в длинном, приземистом доме из кирпича, похожем на барак. Крыша, выложенная шифером, получилась невысокой, с пологими скатами, и здание будто присело, вжало голову в плечи, прячась за строем потрепанных елей.

К центральному входу я не совался — чтобы попасть на телефонную станцию, надо было пройти через телеграф, а светиться не хотелось. Зашел со двора, и постучался в дверь, обитую оцинковкой.

Аленка в строгом белом халате открыла почти сразу, будто ждала.

— Заходи! — громко шепнула она, словно героиня боевика, и добавила, входя в роль: — Хвоста нет?

— Отпал в процессе эволюции, — пробурчал я. — Веди, Вергилия!

Девушка неслышно зашагала, ступая в рабочих тапочках и засунув руки в карманы.

— Мне сразу понравилась твоя идея, про обзвоны, — сказала она, не оборачиваясь. — Только я не поняла — ты хочешь звонить, как бы из будущего, на самый верх?

— Да нет, сначала надо набирать номера «посередине». Высоцкому звякну, Гайдаю, Стругацкому… Ну, там у меня целый список. Хочу, чтобы слухи пошли! Пусть на каждой кухне о нас шепчутся! А начну, все-таки, с министра обороны, тут ждать нельзя…

— А тебя не узнают? — боязливо спросила Алена.

— Ни за что. Я тут такие штучки-дрючки притащил… Буду говорить через преобразователь. Там специальная программа стоит — абонент услышит… Да что включу, то и услышит. Хоть девчоночий писклявый голосишко! Ого, как тут у тебя… винтажно!

Декадно-шаговая АТС меня реально впечатлила — металлические стойки от пола до потолка щетинились контактами и проводами, мигали лампочками, зудели и щелкали. Понятно, что доцифровая эпоха, зато внушительно.

— Ты одна на дежурстве? — поинтересовался я, выкладывая ноут и приспособы.

— Ну, да, — кивнула Алена. Она засеменила спиной вперед, разматывая хлещущие по полу провода. — Моя смена.

Пятнадцать минут спустя все было готово, и я запустил программу. Голос выбрал, очень схожий с левитановским басом. Сверяясь с экраном, набрал номер Гречко.

Недовольный маршал отозвался после второго гудка.

— Да! Слушаю.

— Здравствуйте, Андрей Антонович, — спокойно, хотя и с холодком, заговорил я. — Постарайтесь выслушать до конца всё, что будет сказано. Нам кажется, что та информация, которую мы вам передадим, заслуживает внимания. Итак, Ближний Восток. Египет и Сирия с Иорданией обложили Израиль войсками, танками и авиацией, готовясь к тотальной войне против евреев. Но Тель-Авив начнет первым. Завтра, в семь сорок пять утра, израильские ВВС нанесут авиаудар по одиннадцати аэродромам Египта. Позже тот же фокус[1] проделают с боевой авиацией Сирии и Иордании. Несмотря на численный перевес, арабы проиграют, и война, продлившись шесть дней, закончится победой Израиля…

— Откуда вам это известно? — рявкнула трубка. — Кто вы такие, вообще?

— Мы из будущего, — ровным голосом сообщил я. — И мы не враги Советскому Союзу. Наоборот, наша цель — помочь СССР в борьбе с мировым империализмом. Наша группа обладает мощным оружием — знанием о том, что случится в ближайшие двадцать или сорок лет, ведь эти годы — прошлое для нас… Спасибо, что не бросили трубку, мы бы не стали перезванивать. Кстати, израильтяне настолько засекретили подготовку к превентивному удару, что даже сломали антенну на посольстве США — боятся, что американцы предупредят арабов. И у меня к вам большая просьба: пожалуйста, не озвучивайте услышанное до утра. Мы бы не хотели неприятностей для Тель-Авива…

— Не понял! — раздраженно буркнула трубка. — Так вы что — за сионистов?

— Нет, мы за Советский Союз, — терпеливо объяснил я. — Вам же выгодно поддерживать хорошие отношения и с арабами, и с иудеями. К сожалению, после Шестидневной войны — справедливой войны, замечу! — СССР разорвет дипотношения с Израилем. А зачем? Чтобы поддерживать палестинских террористов? Советский Союз станет помогать Египту оружием и военспецами. А стоит ли? Через несколько лет хитрозадого Насера, которому вы от щедрот своих подарили Асуанскую плотину, сменит иной лидер, Анвар Садат. Он мигом предаст СССР, прогнувшись перед Америкой, а вы, уж извините, окажетесь в заднице. Ибо арабам доверять нельзя.

— Тогда зачем, вообще, этот разговор? — провод донес бурчание Гречко.

— Чтобы вы поверили в наши возможности, Андрей Антонович, и в нашу правдивость.

— Ладно… Как с вами связаться?

— Пока никак. Мы сами позвоним… м-м… завтра. По ВЧ. До свиданья.

Я выдохнул. Первый блин спекся…

* * *

— Ты на Маринку не обижайся, — Алена налила мне крепкого чаю, хоть и грузинского, второго сорта. — Ей же страшно…

— Да я не обижаюсь… Спасибо.

— Сушки будешь?

— Ага… — пропеченная, будто лакированная сушка треснула под сжатыми пальцами. — А сама не боишься?

Девушка сосредоточенно звенела ложечкой в стакане. Редкие чаинки вихрились, а тающий сахар вращался опрокинутой вороночкой, скручиваясь на донышке.

— Боюсь, — призналась она. — Только полный дурак не боится умереть. Но… Понимаешь, я вижу всё немного иначе. Маринка думает слишком общо, что ли. О стране, о народе… А мои мысли куда как приземленней. Насмотрелась я на будущее, и поняла — такое завтра мне и даром не нужно. Фашисты… Наркоманы… Бандиты… Буржуи… Попы… Педофилы… А как можно было Ленинград, где столько народу погибло, в дурацкий Петербург перекрестить?

— Да уж… — мои губы повело в кривую усмешку. — Видел одну карту СССР, только американскую — они там отмечали, какие из наших городов бомбить. Так под городом на Неве стояло: «Petrograd», а в скобках — «formaly Leningrad». Вот и наша интеллегузия того же мнения. Дерьмо нации…

— Да уроды просто! Ну, что? Будешь еще звонить?

— Да надо… Кто там у меня? О, Аркадий Натанович!

Я набрал номер. Четвертый гудок оборвался сочным баритоном:

— Да-а?

— Здравствуйте, Аркадий Натанович! Вам удобно разговаривать?

— Вполне, отужинал-с, — добродушно пробурчал Стругацкий. — А кто это?

— Только, пожалуйста, не бросайте трубку, — улыбнулся я. — А то мы тут до одного товарища лишь на третий раз дозвонились, убедили с трудом…

— …Что вы пришельцы из космоса? — шутливо перебил писатель.

— Нет, мы из будущего, — будничным тоном отрекомендовался я за всю группу. — Вот, звоним разным людям… Сообщили одной бабусе, что в универмаге дефицит выбросили, она и кинулась очередь занимать. А то бы пошла в другую сторону, и ее бы сбила машина. А Высоцкому мы посоветовали не выеживаться и завязать с водкой, иначе помрет в сорок два…

Провод донес озадаченное молчание, а затем послышался серьезный голос:

— Ну, допустим, я вам верю. А зачем вы вообще звоните? Ведь не для того только, чтобы кого-то уберечь?

— Нет, конечно. Наша цель — спасти СССР.

— А Союзу что-то грозит? Война?..

— Нет. Просто страна развалится в девяносто первом. Последний генсек предаст идеалы Октября, развалит КПСС, пойдет на поклон к буржуинам, вернет помещиков и капиталистов… Печального конца еще можно избежать, время есть. Вот мы и будоражим народ. Создаем, так сказать, общественное мнение. Да вы спрашивайте, спрашивайте!

— А проверочный вопрос можно?

— Задавайте!

— Над какой повестью мы сейчас работаем? — вымолвила трубка и затаила дыхание.

— Пишете «Гадких лебедей», — усмехнулся я. — Вещь выйдет замечательная, хотя, конечно, на любителя, как «Улитка на склоне». О, кстати! Вы мне подали прекрасную идею! А то у нашей группы до сих пор нет названия. Вот и назовемся «Мокрецами»! Ведь ваши, так сказать, первородные «мокрецы» тоже прибыли из будущего!

— Невероятно… — выдохнул фантаст. — Просто невероятно… Никогда не предполагал, что сам… Послушайте! — заспешил он. — А когда умру я?

— Ах, Аркадий Натанович, Аркадий Натанович… Ну, что ж вы сразу за негатив!

— И все-таки… — трубка была настойчива.

— Вы ненадолго переживете распад СССР, — вздохнул я, подбирая слова. — Ваш черед наступит в декабре того же печального года — тысяча девятьсот девяносто первого, а от Великой революции семьдесят четвертого. Но! Я очень надеюсь, что всё начнет меняться к лучшему. И ваше здоровье поправится, и всей страны.

— Спасибо, — дрогнул голос на том конце провода. — А вы еще позвоните?

— Обязательно!

Под частые гудки я отключил ноутбук, и почувствовал озноб. Я слил инфу… Теперь о нас узнали, мы вышли из тени под слепящий свет прожекторов. Группа «Мокрецы»…

Уже заходят разговоры, люди делятся с друзьями, кто-то сообщает, кому положено… Если перестать подпитывать интерес, всё медленно угаснет. Нет уж! Шоу должно продолжаться…

[1] Эта военная операция так и называлась — «Мокед». В переводе с иврита — «Фокус».

Глава 10

Глава 10.

Воскресенье, 10 июня. День

Воронежская область, Георгиу-Деж

Досюда от Дворни — часа четыре на поезде. Поля, поля… Зеленая пшеница колышется широкими разливами. Сады, сады… Зреют яблочки, тянут соки из земли, наливаются помаленьку сладостью… Города, города… Чуть было не сошел в Воронеже, чтобы время не терять зря, но уговорил себя придерживаться плана. А «схематозик» был не сложен — подключиться к телефонным проводам, да поговорить, с кем нужно. Главное, конспирацию соблюсти. Вот и кочую по области, заглядывая в соседние. Марлен недавно в командировку мотался, так и вовсе из Горького звонил — с Романовым о возвышении толковал, с Андроповым…

Жалко, что выходной опять пропадет. Воронеж, конечно, поближе, до трех можно обернуться, но в областном центре и глаз побольше. А народ у нас бдительный. Вдруг, да заметит мое подозрительное поведение?

Поселок, вроде Георгиу-Деж, подходил лучше, хотя тут же начинались иные проблемы. Это в Воронеже чужаку легко затеряться, а в мелком населенном пункте ты будешь, как пугало на балу — мигом углядят постороннего. Все ж друг друга знают, даже если незнакомы — за годы жизни лица в толпе примелькались.

Но я проявил чудеса смекалки, обрядившись в новенькую спецовку (Аленка притащила). В одной руке — потертый фанерный чемоданчик с инструментами, в другой — моток провода. Работник АТС выехал устранить повреждение на линии. Еще вопросы есть?

Перебирая эти и прочие мысли, я шагал прочь от станции, где бодро гудел маневровый тепловоз, а на перроне маялись в ожидании пассажиры.

Петлявшая, словно пьяная, улица вывела меня к маленькому запущенному скверику, где торчал бетонный монумент, изображавший знамя. Воинственная поросль давно взломала трещинноватый асфальт, да и могучие сиреневые кусты разрослись, сплетаясь в дебри, но серый телефонный шкаф я увидал сразу.

И сам он покосился, и рыжие потеки выдавали дряхлость, да и дверца гнута. Видать, кому-то было интересно поглядеть, что там за нею, а ключом служила монтировка.

Я оглянулся, прислушиваясь. Где-то на улице заводили мотоцикл, но пока безуспешно. Глухо взлаивала собака, заполошно кудахтали куры, а тоненький мальчишечий голос вопил: «Пах! Пах! Ты убит!»

Спецключ подошел. Замок скрежетнул, и перекошенная дверца отворилась, ржаво заскрипев. Куда какие провода совать, Алена объяснила в подробностях, так что я не сплоховал.

Солидно откинул крышку чемоданчика. Включил ноутбук, слинковал и, поглядывая в блокнотик, набрал номер Шелепина.

Трубка важно тянула длинный гудок, и вдруг будто поперхнулась. Резковатый голос влился в ухо:

— Алло!

— Александр Николаевич, здравствуйте, — начал я невозмутимо. — С вами говорит представитель группы «Мокрецы». Слыхали про нас?

— Слыхал… — Шелепин сбавил тон. — Хм… И как же это я сподобился?

— Знаете, Александр Николаевич, нам близка ваша позиция по многим вопросам, — зажурчал я. — Да, необходимо очистить имя Сталина от хулы всяких недоносков, и обратить самое пристальное внимание на благосостояние трудящихся… Пересечений с вашими взглядами у нас хватает, хотя и не со всеми. В любом случае, считаем, что вы нужны Советскому Союзу и его народу. Потому и звоним.

— Что-то намечается? — в голосе Шелепина мешались и опаска, и злость, и понятное волнение.

— Будем кратки, — солидно молвил я. — Двадцатого июня на Пленуме ЦК выступит ваш соратник, Егорычев, человек честный, но излишне прямой. Будет резкая критика и министра обороны, и всего ЦК. Брежнев верно оценит его речь — как переход в наступление группы «комсомольцев» в ЦК, с вами во главе. И контратакует — при полной поддержке «стариков». Егорычева сошлют послом в Данию, Месяцева — в Австралию. Семичастного отправят на партработу в Сумскую область, а вас снимут из секретарей ЦК и «посадят» председателем ВЦСПС. Лишат власти, лишат влияния, а через несколько лет выведут из Политбюро и отправят на пенсию.

Трубка молчала, донося лишь прерывистое дыхание.

— Нам бы не хотелось подобного конца, — мягко сказал я.

— И… Что посоветуете?

Да… Не зря Шелепина прозвали «Железным Шуриком» — хорошо держит удар. Лишь пережатое горло выдавало нервный натяг. Так, еще бы! Речь-то о крушении всей жизни.

— Вашим уделом, Александр Николаевич, должна стать, если можно так выразиться, подпольная работа. Да, она займет несколько лет, возможно, десятилетие, но лишь такая стратегия сулит победу. А переть напролом, как сейчас — это полный провал. И для вас, и для народа. Вам необходимо действовать тайно — убирать с доски ненужные фигуры или хотя бы нейтрализовать их. Расставлять нужных людей, привлекать на свою сторону нынешних противников из числа значимых. Например, Суслова.

— О-о… — завел Шелепин.

— Зря сомневаетесь. Михаил Андреевич записал себя в хранители марксизма-ленинизма, и тут вам есть, на чем сойтись. Возврат к линии на мировую революцию и отказ от принципа мирного сосуществования, как и от формулы мирного перехода к социализму в капиталистических странах. Возобновление прежних характеристик Союза коммунистов Югославии, как «рассадника ревизионизма и реформизма». Это же ваши взгляды, верно? И это вы против уступчивости в отношении империализма и недостатка классовости. Мы назвали всего несколько позиций, но разве этого мало, чтобы сойтись с главным идеологом? Впрочем, это задача на завтра. А сегодня у нас — и у вас — вопросы полегче. Во-первых, ни в коем случае нельзя допустить выступления Егорычева, к тому же, сумбурного. Мало того, что Николая Григорьевича самого уберут, так еще на его место пролезет пройдошливый Гришин! А во-вторых… Вы уже порулили КГБ, побудьте теперь в шкуре нелегала! Засуньте гордыню в… в одно место, и верните доверие Брежнева. Леонид Ильич не годится в вожди, он скорее арбитр, хитрый и тщеславный. В недалеком будущем он захочет стать главнокомандующим, но Гречко упрется: «Через мой труп!» И умрет при невыясненных обстоятельствах.

— Даже та-ак… — затянул «Железный Шурик».

— Именно. Гречко по характеру своему — надменный самодур. Ему нравится обращаться к Брежневу, как к своему подчиненному, которым тот и был в войну, а Ильич бесится! Вот и предложите Лёне поднять статус. И не просто, а вдвое! Пусть станет и Главнокомандующим, и Председателем Президиума Верховного Совета, заодно убрав Подгорного, который чванливо именует себя «Президентом СССР»…

Я говорил и говорил, посматривая по сторонам, но никто не заглядывал в скверик, кроме козы, мирно хрупавшей травку.

Минут через пять «подвел черту», собрал чемоданчик и удалился, не забыв запереть телефонный шкаф.

Суббота, 16 июня. День

Дровненский район, стрельбище ДОСААФ

Инструктор наш отзывался на «Макарыча», и выглядел дачником-пенсионером, лысоватым и располневшим, но армейская выправка в нем чувствовалась.

— Если решили зверя бить, — сказал Макарыч с убеждением, — то начните со «светки»!

И вручил нам с Марленом винтовки СВТ, потертые, но справные. Мои губы дернулись в усмешке. Знал бы ты, товарищ инструктор, на какого зверя мы собрались охотиться…

Стрельбу я любил, даже второй юношеский заработал в старших классах. А бро и вовсе в погранцах служил, там кого хочешь научат метко попадать.

Но мы стойко держались легенды: хотим, мол, в отпуске поохотиться всласть, да не в нашей лесостепи, а в северных лесах.

— К барьеру! — ухмыльнулся Марлен, и лег на подстилку. Поерзал, устраиваясь, глянул в ПСО-1. — Оптика — так себе, но это фигня. Главное — навык!

Я кивнул, укладываясь рядом на брезентуху. Было мягко, а вот мишени еле виднелись вдалеке, белыми мазочками выделяясь на фоне земляного вала, поросшего травой. Сто метров, однако.

Прицел резко приблизил расчерченный окружностями лист.

СВТ — оружие простое, хоть бойцы перед войной и ворчали, жалуясь на капризную «светку». Не примитивное, как ППШ, а именно простое, без наворотов. Орудие убийства.

Лишь бы правильно выставить — и хорошо вычистить! — газовый регулятор, да чтоб магазин нормально работал. И — огонь по врагам рабочего класса!

Выстрел меня оглушил — в ушах звенело, но мощный патрон услал пулю, куда положено — во-он, вроде, дырочка на «восьмерке»... И отдача совсем слабенькая!

Марлен выстрелил дважды.

— Я один раз по воде из такой попал! — громко заговорил он, тоже, видать, оглохнув. — Пуля фонтан подняла метра на три!

Мы отстрелялись в упоре лежа, с колена и стоя, по обычным и ростовым мишеням.

— Надо наушники выпросить на Ремзаводе, — сказал Марлен, разбирая винтовку на столе под навесом. — А то весь день звенеть будет.

— Убойная штука, — согласился я, оглянувшись на инструктора, неспешно топавшего к мишеням. — Ты как, вообще? Готов?

— Убивать? — спокойно уточнил Осокин. — Готов. Не ради всяких чехов, знаешь, даже не наших ради. Я про Аленку думаю, про Маришку твою. Да и про тебя, бро интеллигентное!

— Ой, а сам-то! Тоже мне, нашелся пролетарий! — беззлобно поехидничал я. — Но ты прав. Закала во мне маловато. Да и у тебя он откуда? Три года службы — это, конечно, плюс, но не войны же. Я понятия не имею, что почувствую, когда в прицеле увижу живую, мыслящую мишень… Может, заставлю себя нажать на спуск. Или всё выйдет проще? Начинаешь представлять себе ситуацию в целом — всё ясно и понятно. Дубчек и вся его гопа — враги. Враги того будущего, которого достойны и мы, и наши деды, и наши дети. Тоже будущие. А врагов надо уничтожать.

— Все верно… — усмехнулся Марлен. — Но ты заметь, Тик — мы уже не рассуждаем о принципиальной возможности ликвидации, а перешли на детали! Еще бы решить вопрос с путевками…

— Есть у меня одна мыслишка… — затянул я. — Попробую на днях разобраться с этим вопросом. Ты мне лучше скажи — предложение Алене делал?

— Да! — заулыбался Марлен.

— И она согласилась?! — я изобразил удивление.

— Понюхай, чем пахнет! — бро показал кулак.

— Фу! — мои губы манерно скривились. — Буду я еще нюхать немытые грабки!

— А Марина?

Пришел мой черед лыбиться.

— На колено не вставал, но коробочку с колечком преподнес. Я его еще в той, будущей Москве купил. С ма-аленьким брюликом.

— И Маришка сказала: «Да»?

— А то! Еще и попрыгала немного, и чмокнула разов пять…

— Не разов, а раз! Жур-рналист…

— Цыц! Идет…

Инструктор приволок пробитые мишени, и «застелил» ими стол.

— Недурно, очень даже недурно, — оценил он наши успехи. — В следующие выходные попробуем с упреждением…

Воскресенье, 24 июня. Утро

Дровня, улица Карла Маркса

— Не вертись! — строго сказал я Юльке, расчесывая ее богатые волосы, не порченые перекисью и даже хной.

— Ну, я же глянуть хочу-у… — заныла девушка, ерзая.

— Успеешь! — улыбнулась Лидия Николаевна. — Сюрприз будет.

Юля надула губки и тяжко вздохнула. А я усмехнулся — всё, как в будущем… Девушки всегда ценили мои потуги визажиста, а я, по младости лет, пользовался этим. Первой прелестницей, которую мне удалось затащить в постель, стала Наташа — я сделал ей прическу на выпускной. Вот, как Юльке сейчас. Только с Наташкой я учился в одном классе…

— Всё, всё… — заворчал я. — Можешь глянуть. Да подожди ж ты! Дай хоть простыню снять!

Вывернувшись из материи, обсыпанной волосами, девушка скакнула к зеркалу. Похлопала накрашенными глазами. Неуверенно поднесла руки к голове, но побоялась касаться.

— Это правда? — пролепетала она. — Я такая красивая?

— Правда, — улыбнулся я, любуясь выпускницей.

Платье, что хорошо подчеркивало Юлькину фигурку, вряд ли можно было назвать роскошным или богатым. По сравнению с нарядами грядущих лет оно выглядело простеньким. Разве что сшитым у хорошего портного.

Но идеальный «сэссун» совершенно преображал девушку, делая ее взрослее и загадочней. Нездешний образ парижанки. Хотя, честно говоря, красота жительниц Парижа — миф. Обыкновенные тетки. Или худые девки, подцепившие феминизм. Смотреть не на что. А тут…

— Спасибо! — воскликнула абсолютно счастливая девушка, и набросилась на меня, целуя и приговаривая: — Спасибо! Спасибо!

Устыдившись своего порыва, она зарделась, и я честно признался:

— Жаль, что фотик не прихватил. Юля, ты выпускница, спортсменка, комсомолка — и просто красавица!

Признаться, я порядком устал, делая прически и укладки Лидии, ее подругам, дочерям ее подруг, но Юлька — просто прелесть!

Крутнув «солнце» на прощанье, девушка выпорхнула за двери, смеясь и напевая, а Лидия, словно на контрасте, вздохнула, впадая в печаль и меланхолию.

— Завидую ей… Всё впереди у девочки…

— Завидовать дурно, — молвил я в назидание. — И это грубая ошибка — считать, что у тебя всё позади.

— Думаете? — кокетливо улыбнулась Теплицкая.

— Уверен. По расчетам ученых, старость наступает в семьдесят четыре. Да ведь и стариться можно красиво.

— Попробую! О, Игнат, забыла спросить, а как ваши матримониальные успехи?

Я даже обрадовался, что не надо самому подводить разговор к нужной теме.

— Дело к свадьбе, — моя улыбка была самой натуральной. — Мы с Марленом решили устроить двойную свадьбу — в один день снимем банкетный зал в ресторане «Суборь»!

— О! Как здорово! — обрадовалась Лидия. — А когда?

— В конце июля, двадцать второго или двадцать третьего числа. Уточняем сейчас с Марленом. Там просто сложность одна возникла…

— Какая? — полюбопытничала Теплицкая. — Большая?

— Решаемая, — улыбнулся я. — Съездим в область, может, и в Москву придется, где «Спутник», бюро молодежного туризма. В общем, невесты отказываются от подарков! Никакого белья, заявили нам дуэтом, и никакой посуды! Хотим в Чехословакию, и всё тут.

Лидия Николаевна расхохоталась.

— Молодцы, девчонки! Правильно! Еда — на день, платье — на сезон, а впечатления — на всю жизнь. Ездили мы с Кимом в Карловы Вары, и в Будапеште побывали… Не скажу, что Прага стоит мессы — не Париж, чай, но… — она задумалась. — Вот что, Игнат… Дайте мне неделю сроку. Я попробую организовать поездку на вас четверых. Пусть у ваших женушек будет хоть половинка медового месяца!

— Ух, ты… — растерялся я, нисколько не играя. — Но…

— Никаких «но»! — отрезала Теплицкая. — Меняю две турпутевки на два пригласительных. Махнемся?

— Махнемся! — мой смех точно не звучал искусственно…

Понедельник, 2 июля. Ближе к вечеру

Приозерный, улица Профсоюзная

С работы мы вернулись рано — изрядно притомились. Весь день шныряли по городку, собирая мелкие «информашки» под рубрику «Коротко».

На Ремзаводе запустили новый пресс… Труженики совхоза завезли племенных телят… Дорожники провели латочный ремонт улицы Первомайской…

Дома было тихо. Алена на смене, а у Маринки сегодня «продлёнка». Ничего, обошлись без женского гнета.

Я подогрел вчерашнее жаркое, а Марлен настрогал помидоры, сочинив немудреный салат.

— Готов ли ты к семейной жизни? — бодро спросил бро, отхватывая от буханки «Орловского» здоровенные ломти.

— Всегда готов, — вздохнул я.

— Отставить негатив!

— Не отставляется… Лидия звонила сегодня. Она достала-таки путевки в Чехословакию. С восьмого по двадцать четвертое августа…

Осокин со стуком отложил нож, и сел.

— Так, здорово же… — вытолкнул он неуверенно.

— Вот и я о том же… Самое поганое, знаешь, в чем? Не в том вовсе, что нам придется совершить задуманное. А в том, что мы не можем не совершить его! Да, можно всё бросить, оставить, как есть, и не думать ни о чем. Но!

— Со стыда ж сдохнем… — пробормотал Марлен, стискивая пальцы.

— Вот-вот… Ладно, ешь, давай, а то остынет.

Аппетита я не потерял. Да и не расстраивался особо, стоило Теплицкой озвучить «радостную» весть. Просто занятно было наблюдать за собой — за своим испугом, ленью, трусливым позывом объявить свою хату расположенной с краю. Но и решимость твердела в душе.

Я точно знал, что мы, молодожены, вылетим в Прагу и проведем в ЧССР две незабываемые недели. Будем прятаться, раскулачивать местных наймитов — отбирать оружие и пускать в расход самих агентов империализма. Будем убегать и догонять — по узким мощеным улочкам или по склонам Татр, это уж как придется. Будем брать на мушку и жать на спуск.

«Будем!» — подумал я с ожесточением, а вслух сказал:

— У тебя нету какой-нибудь старой книжки? Чтоб сидеть у торшера, читать и не думать о всякой тошной фигне?

Марлен заглотил последние дольки помидоров, выбеленные сметаной, и призадумался.

— Слу-ушай… А ты меня натолкнул на хорошую мысль! Дед, знаешь, где старые книги хранил? Собрал однажды тома с книжной полки — и в мешок! А мешок — на чердак. Все равно ж, говорит, трижды читано! А выбрасывать — грех. Пошли, глянем?

— А нас пустят? — засомневался я.

— И он еще спорил, что не интеллегузия! — фыркнул Осокин. Пошли! Будешь тут…

И мы пошли.

* * *

Дом на Профсоюзной, где жили дед и баба Марлена, стоял в ряду других, но казался выморочным. Ни звука, ни огонька. Двор травой зарос, и забор обветшал…

— За мной, — сказал Марлен, и храбро отворил калитку на разболтанных ржавых петлях.

Громко постучав в дребезжащее окно, он даже эха не вызвал в ответ — звуки просто канули в пустоту.

— Да пошли… — сдался я.

— Цыц!

Неожиданно скрипнула дверь на веранде, и на крыльцо выбралась древняя старушенция.

— А-а, Марлен… — проскрипела она. — Заходи, хоть человечьим духом запахнет…

— Некогда нам, теть Даш! Надо еще девчонкам ужин готовить. Теть Даш, можно, я дедушкины книжки возьму?

— А? Да бери, конечно… Привет Алене передавай…

Бабуся убрела в затхлое тепло пятистенка, а мы с Марленом взобрались по узкой деревянной лестнице на чердак. Оструганные балки, да стропила казались совсем свежими, отсвечивая желтой древесиной. Пахло пылью и кошками.

— На месте! — довольно воскликнул бро, заглядывая в дерюжный мешок. — Выбирай!

— Ух, ты! Как на книжном развале!

Я сунул под мышку «Атомную крепость» Цацулина и «Властелин мира» Дашкиева.

— Порядок! А это что?

На дне мешка обнаружилась старая сумочка из заскорузлой, растрескавшейся кожи. Внутри лежала толстая пачка писем, перевязанная лохматым шпагатом.

— Ни фига себе… — пробормотал Марлен, разглядывая находку. — Это ж мамины письма! Ох, ты… За тридцать шестой, тридцать седьмой… Вот за сороковой — она в том году вернулась в Приозерное… А вот за тридцать девятый! Мама сюда писала из Дровни, бабушке… Моей бабушке…

— Можно? — голос у меня осип, а сердце забухало.

Чудилось, что истоки тайны совсем близки.

— На! — бро сунул мне в руки стопочку серых конвертов.

Облизав губы, я перебрал их. Марлен родился в сентябре, а Лида Осокина была на пятом месяце, когда разошлись временные потоки. Отнимаем… Вот нужный штемпель! Отправлено в последние дни апреля. Я осторожно вынул письмо — обычный шершавый листок из тетрадки в линеечку, загнутый по краю, чтобы влез в конверт.

«Здравствуй, мама!

Во первых строках своего письма хочу сообщить, что все у меня хорошо, я здорова. И тетя Таня тоже. Она сказала, что хочет съездить тебя навестить…»

Не то, не то… Я лихорадочно перебирал глазами корявые строчки, выписанные чернилами. Вот!

«…Только врач какой-то странный был, и медсестра тоже. Не в белых халатах, как раньше, а в чем-то непонятном и блестящем, словно их ртутью вымазали. Помнишь, когда я градусник разбила, и папкину гильзу ртутью намазюкала? Вот так и эти. Срамота! Стоят оба, будто совсем раздетые, и машинки у них какие-то с лампочками. «Не бойтесь, говорят, Лидия. Мы, говорят, хотим, чтобы ваши сыночки здоровенькими родились, потому как у них предназначение!»

Какое, говорю, еще назначение? А они мне по животу той штукой с лампочками водят, серьезные такие, и молчат. Я опять: «Двойняшки у меня, что ли?» А они: «Можно и так выразиться…»

Я потом весь день сама не своя была. А сегодня пришла, а там опять все в белых халатах, и никаких этих штук с фонариками…»

Дальше Лида передавала приветы многочисленной родне, и я передал письмо Марлену.

— Читай.

Глаза у бро нетерпеливо заскользили, и вдруг замерли. Мои губы сложились в усмешку. Дошел до нужных строк!

Осокин медленно, шевеля губами, перечел послание из прошлого, и поднял взгляд на меня.

— И кто это был? — его голос просел хрипотцей. — Инопланетяне?

— Бро, пришельцы не изъясняются по-русски. У них в ходу, знаешь, линкос всякий или, там, космолингва.

— Да ну тебя… Или это наши были? Только из далекого будущего?

— Может, и так, — усмехнулся я. — Правды все равно не узнаем. Пошли, хоть картошки поджарим девчонкам. Голодные же придут…

Глава 11

Глава 11.

Пятница, 6 июля. День

Ленинград, улица 5-я Советская

Уговорить Коняхина было несложно, главред и сам загорелся — человеком он был, хоть и боязливым, но увлекающимся. Нет, поначалу идею мою — взять интервью у Эдиты Пьехи — он встретил кисло. Опять, мол, для «Комсомолки» стараешься?

Да нет, говорю, для «Флажка»! Москвичи пусть сами информацию добывают, а вот женщинам Приозерного, да и Дровни, приятно будет, если знаменитая певица расскажет о своей жизни не для всех, а именно для них.

И отправился я в командировку…

Ну, на те грошики, что выдали в бухгалтерии, рассчитывал не особо — и свои капиталы имелись. Тех деньжищ, что я приволок из будущего, должно хватить надолго.

Так что корреспондент районки вылетел ранним утром в Ленинград, а днем уже шагал по Лиговскому проспекту. Солнце пригревало, и желтые бочки с квасом, расставленные в стратегических точках, умиляли — жаждущий, да не минует. Не сказать, что меня так уж одолевала жара, но я-таки соблазнился маленьким бокальчиком холодненького, сладенького кваску.

Полная фигня ваша «Пепси-кола»! Фирменных ларьков, разрисованных в цвета американского «дринка», тоже хватало, и к ним толпились наивные очереди. Советский народ желал причаститься буржуинских радостей, а вот бывалый дед, сдувая квасную пену с гигантского бокала, ворчал, косясь на внука, смакующего «Пепси» из гладкой бутылочки: «Сплошная химия…»

Устаканив водный баланс в организме, я закрылся в будке телефона-автомата. Меня не покидала полная уверенность в том, что Пьеха не откажет во встрече.

Попахивает инфантилизмом, согласен, но не моя ли твердая убежденность помогла уговорить звезду? Или моя наглость? Газетчик из забытой всеми глубинки «хотел бы взять интервью»… Каково? Эдита Станиславовна согласилась сразу, выставив лишь одно условие — я должен был успеть до обеда «запытать ее вопросами и вытрепать все нервы».

Старый дом на углу 5-й Советской встретил меня тишиной, хотя нашествия поклонников оставили следы — вон, кто-то заботливо, веничком, смел в уголок внушительную кучку цветочных лепестков.

Дверь открыла чопорная домработница, и провела в гостиную. Сказать откровенно, квартира Пьехи не слишком впечатлила. Конечно, по сравнению с малогабаритными однушками — палаты, но я-то видал жилье и пороскошней. Акулы капитализма такие «аквариумы» на Рублевке отгрохали, что Людовики под всеми номерами иззавидовались бы.

Хозяйка вышла в элегантном спортивном костюме. Я встал и непринужденно поклонился:

— Здравствуйте, Эдита Станиславовна. Вы потрясающая женщина!

Пьеха заулыбалась, одновременно отмахиваясь:

— Только без отчеств! Они старят!

Знакомый акцент поразил меня тем, что слышался рядом, вживую.

— Скажите, Эдита, а как вы сами назвали бы жанр, в котором поете?

— Только не «советской песней»! — засмеялась певица. — Советское кино — это понятно, но песня… Нельзя же мешать в кучу и попсу, и фольклор, и всё на свете! А те вещи, которые исполняю я, ближе к романсам, наверное… — Она положила ногу на ногу, и сцепила пальцы на колене, задумчиво клоня голову. — Думаю, у настоящих артистов как бы свой собственный жанр. У Вертинского, Утесова… У Шульженко или Ирмы Яузем. И у меня!

Пьеха кокетливо улыбнулась, и мне подумалось: а ведь она совсем молода еще, ей всего тридцать!

— Когда вы вышли на эстраду в пятидесятых, то никому не подражали, что я, кстати, особо ценю. Напротив, подражать стали вам! Стилю, манерам… Даже акценту!

— О, да! — рассмеялась Эдита. — Мне, наверное, повезло с местом рождения. Полячка, появившаяся на свет во французской глубинке… Да и самая первая моя песня… Я почему и питаю до сих пор особую склонность к Новому году! Спела в канун пятьдесят шестого композицию Шпильмана «Красный автобус» — на польском языке. А ведь я тогда была никем! Обычная студентка универа. Но ту песню я исполняла четыре раза на «бис»! Представляете, какое это было счастье?!

— Представляю… — кивнул я, думая о своих моментах ослепительной радости бытия. — А название тогдашнему студенческому ансамблю, случайно, не вы придумали?

— Случайно, я, — улыбнулась Пьеха. — «Дружба»! Тогда это слово для меня очень много значило. Да и сейчас тоже.

— Эдита, вы гастролировали по всей Европе с этим ВИА, и могу поспорить, что именно благодаря вам, как солистке, «Дружба» стала профессиональным коллективом «Ленконцерта». А вы не задумывались о сольной карьере?

— Пока нет, — мотнула головой женщина, тут же неуловимыми движениями поправляя прическу.

На секундочку меня посетило пронзительное ощущение радостной небывальщины, я еле унял его, а улыбку как бы утончил, сопровождая каверзный вопрос:

— И подстраиваться под желания публики тоже не думали?

— Ну, уж нет! — воскликнула Эдита — Я всегда работала на свою аудиторию, а моя любимая поговорка: «Не солнышко, всех не обогреешь!» Лучше петь для меньшего числа слушателей, но для своих.

— Скажите, а легко ли всегда быть на публике?

— Трудно, — призналась певица. — Я, как актриса, всегда играю какие-то роли, даже сейчас. А самой собою становлюсь, наверное, вечером, в ванной у зеркала. И для меня не существует более строгого судьи, чем фотоаппарат. Ну, а если плохой фотограф попадется, то тем лучше — снимок сразу укажет на недостатки!

— Ну, если я даже и сниму вас, как попало, на фото не заметишь изъянов — Эдита Пьеха лишена их!

Женщина шутливо погрозила мне пальцем.

— Скажите, Эдита, а что у вас заложено от природы?

— О! В родном шахтерском поселке меня называли «Артисткой». Я была худая, большие такие глазищи, и пела я всегда так много, что мама иногда даже веником меня останавливала: «Хватит, артистка!»

— А если бы вы смогли вернуться в прошлое, хотя бы в пятьдесят шестой год, вы бы изменили что-нибудь в своей жизни?

— Пожалуй, да… Я бы сразу научилась ходить на каблуках и грим наносить, и работать с модельерами, чтобы так долго не искать свой сценический образ. И консерваторию заканчивать бы не стала. Ну, какая из меня оперная певица? Только массу времени потеряла… — она задумалась. — А, может, и не потеряла вовсе, а так было суждено. И я, незаметно для себя самой, обрела нечто, составившее мою нынешнюю суть.

— Эдита, — улыбнулся я, — самый сложный вопрос. Что вы любите на завтрак?

Пьеха, чуть напрягшись, рассмеялась.

— Очень кофе люблю! И кашу обожаю — и вкусно, и полезно.

— Эдита, вы добились многого. Но всё ли вышло так, как хотелось, как задумывалось?

— О, нет, конечно! Мечтаешь об одном, а получаешь другое, куда лучшее. Или худшее, это уж… Но я даже довольна тем, что судьба непредсказуема — так интереснее жить!

— Скажите, Эдита…

— Зовите меня Дита, — улыбнулась Пьеха.

— Спасибо, Дита. Скажите, вы жадная?

— Я ужасная транжира! — рассмеялась певица.

— А вы счастливы?

— Можно сказать, что да… Я молода, очень живуча, не коплю обид… Нравится, что мы много ездим. Правда, после концертов чувствуешь огромную усталость. Очень мало времени на то, чтобы заниматься собой! О личной жизни вообще речи нет. Некогда! Но… Понимаете, я настолько привыкла работать, что, когда вдруг появляется свободное время, то просто не знаю, куда себя деть. Хоть носки штопай!

…Мы проболтали до самого обеда. Фотография Диты в спортивном костюме вполне удалась, но модель потребовала снять ее и в платье. Я был не против. Пускай, думаю, стройные ножки попадут в кадр!

Еще часом позже, переполненный впечатлениями, записями и фото, я покинул гостеприимный дом. Шел и думал, как бы впихнуть материал на полстраницы, ибо «кирпичи» не читаемы. А фото куда девать? Парочку надо тиснуть обязательно!

Я миновал Большой концертный зал «Октябрьский», когда навалилась до тошноты знакомая тяжесть, и мглистый багрец застил белый свет.

«Опять! — застонало всё мое существо. — Опять! Да сколько ж можно…»

* * *

Красный сумрак развеялся так быстро, что я покачнулся, словно теряя равновесие, и ощутил себя стоявшим на том же месте. Отбой тревоги? Э, нет…

За моей спиной распахивалась огромная витрина агентства «Аэрофлота». Среди красочных плакатов с видами бананово-лимонных пляжей висел изрядно выгоревший календарь, со стюардессой, поздравлявшей «С новым 2022 годом!»

Попал…

Пятница, 8 июля 2022 года. День

Ленинград, Лиговский проспект

Вся эта дурацкая цветомузыка вызвала во мне прилив раздражения и отчаянной тоски. А если я не вернусь обратно в шестьдесят седьмой? Так и буду скитаться по треклятому будущему, без любимой, без Аленки, без бро… Господи, как же меня достала вся эта темпоральная хрень!

Замычав, я ткнулся лбом в холодное стекло витрины. Опять! Опять! Да сколько ж можно…

Наверное, не увлекись я рефлексиями, заметил бы странности раньше. Мои глаза равнодушно скользили по глянцу, вбирая деловой шрифт: «Летайте самолетами «Аэрофлота»! Ленинград — Москва, Ленинград — Свердловск…»

Жарко было, а у меня — мороз по коже. Какой Ленинград в XXI веке? А Свердловск откуда?

Взгляд метнулся выше, минуя прелестное личико стюардессы. Да нет, все правильно, календарь на 2022 год!

— Ничего не понимаю… — забормотал я вслух, теряясь.

«Это что, — просочилась робкая мысль, — иное будущее?»

Совершенно сбитый с толку, я повернулся спиной к агентству, и оглядел проспект. Как будто дождавшись моего внимания, неподалеку притормозила машина нездешних форм, но с узнаваемой решеткой радиатора. Да и на багажнике блеснули буквы: «Волга». Но поразило меня не это, а цветной герб СССР на передней дверце, и простенькая надпись: «МИЛИЦИЯ».

Из авто выпрыгнул бойкий лейтенантик в форме стального цвета, весело попрощался с водителем, да и зашагал по своим делам. Наверное, сменился с дежурства.

Из каких-то неведомых глубин моего естества стала притекать надежда. А, может, я остался на том же временном потоке, что и был? Только махнул в будущее, как мама?

«И что в этом хорошего? — накатила мрачность. — Страна уцелела? Да, это здорово. А мне-то как быть?»

Неуверенно оглянувшись назад, на Большой концертный зал, я направил стопы к площади Восстания. А, завидев киоск «Союзпечати», прибавил шагу. Информация нужна, как воздух, как квас…

Пыхтящий пенсионер передо мной разжился свежим номером «Ленинградской правды» — цветной, кстати, и расплатился привычной для меня трешкой. Меня это вдохновило.

— «Комсомолку», пожалуйста, — вытолкнул я, пряча страх, и протянул рубль. — А сегодняшняя есть?

— Да, вот.

Солидная женщина протянула мне газету, и отсчитала сдачу, семьдесят копеек. Я сразу успокоился. Работают мои дензнаки! Да и цены не шибко повысились. Ладно, ладно… Дата какая?!

Первая полоса «Комсомольской правды» распахивала шикарную панораму цветущей степи, а вдали, венчая титанический конус огня и светящегося дыма, взмывал треугольный космолет, за выпуклую спину которого цеплялся знакомый по фото челнок. Только не «Буран», а «Байкал». Аршинные буквы вещали, не скрывая торжества: «Курс на Марс!» И ниже: «Экипаж ТМК «Гагарин» на орбите. Старт намечен на 10 июля».

Дата, дата! «Пятница, 8 июля 2022 года»…

«Уже легче!» — усмехнулся я. Сделал пару шагов и на солнце забликовала прозрачная будка с надписью «Малый информарий». Ага… Типа, инфомат?

Дверца бесшумно закрылась за мной, отсекая уличные шумы.

— Добрый день. Я — софтбот Алиса, — послышался приятный женский голос, и темный экран терминала осветился. — Слушаю ваш запрос.

— А… — затруднился я. — А сколько это будет стоить?

— Справка из Малого информария стоит пятьдесят копеек. Если потребуется выход в Мировую Сеть — один рубль.

— Понятно.

Сдачу я так и держал в ладони, поэтому легко расстался с полтинником.

— Слушаю.

— Меня интересует история СССР, — медленно и осторожно выговорил я. — М-м… Начиная с тыща девятьсот шестьдесят седьмого.

— Вывести на экран с озвучкой? — деловито осведомилась Алиса.

— Да, пожалуйста. И… — я суматошно порылся в сумке, вытягивая лэптоп. — А можно заодно и сюда скачать?

— Услуга будет стоить двадцать копеек.

Монета канула в щель.

— Положите ваше устройство на столик, и включите.

Я опустил планшет на плавно откинувшуюся панель.

— Спасибо, я сконнектилась. С чего начать?

— С событий в Чехословакии осенью шестьдесят седьмого! — затараторил я.

— Принято.

На экране замельтешила старая хроника — толпы на улицах Праги, орущие рты, сжатые кулаки…

— В сентябре одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года ситуация в Чехословакии резко осложнилась, — взяла Алиса лекторский тон. — Прервалась длительная подготовка к антисоветским выступлениям, а каналы западных спецслужб, по которым заговорщики получали оружие и деньги, оказались перекрыты. Общепризнанной версии тогдашних событий не выработано, но многие историки связывают их с деятельностью так называемой группы «Мокрецы». Известные аналитики утверждают, что члены группы, занимавшие коммунистические и прокремлевские позиции, покинули СССР, чтобы оказать противодействие чехословацкой оппозиции и ее вооруженному подполью. Утверждается, что якобы «Мокрецы», в период с начала августа по середину сентября ликвидировали более двадцати или тридцати заговорщиков, лидеров буржуазной контрреволюции — Дубчека, Рихту, Шика, Свитака и других. Эти акции «Мокрецов» спровоцировали оппозицию — на улицы вышли боевики, начались погромы, грабежи и убийства.

Наведением порядка занялся тандем Антонина Новотного и Людвика Свободы. Однако сил Народной милиции и Службы госбезопасности не хватало. И тогда Свобода обратился к СССР. Буквально на другой день аэродром «Рузине» в Праге принимал «Антеи» — это высаживались бойцы 7-й воздушно-десантной дивизии и оперативники КГБ. Затем из Польши, ГДР и Венгрии в ЧССР были введены группировки войск Варшавского договора. Натерпевшиеся беспредела, чехи и словаки встречали советские танки цветами. В течении недели беспорядки в Праге, Брно, Братиславе, Пльзене были прекращены. Боевиков и мародеров, которых западная пресса упорно называла борцами за свободу, расстреливала на месте. Как отмечал в своих мемуарах Леонид Брежнев, события «Пражской осени» послужили мощным стимулом для ускоренного формирования общего рынка социалистических стран и создания собственной финансовой системы. Превращение советского рубля в единую валюту всего мирового социалистического содружества позволило не только потягаться с финансовыми гигантами Запада, но и выйти на большие региональные рынки Латинской Америки, Африки, Юго-Восточной Азии с согласованной, внушительной, а главное реалистичной экономической программой. А это позволило СССР и в политическом пространстве действовать намного увереннее…

Продолжать? Скачивание завершено.

— Спасибо, — вздрогнул я, мысленно унесшись в заоблачные дали. — Алиса, а что известно о группе «Мокрецы»?

— Ничего. Предполагается, что группа обладала так называемым послезнанием, которым дозированно делилась с целым рядом представителей интеллигенции и политических деятелей СССР. Со времени «Пражской осени» о группе ничего не слышно. Предполагается, что ее члены погибли в боестолкновениях.

Мне стало неуютно.

— Алиса… — затянул я. — А можно получить информацию об отдельном человеке?

— Спрашивайте.

— Игнат Евгеньевич Вагин, журналист.

Мурашки прошли по телу — с экрана глянул я сам, только постаревший, седой… Ну, хоть не лысый. И пуза нет.

— Игнат Евгеньевич Вагин, спецкорр, — с выражением вещала Алиса. — В восьмидесятых и девяностых годах занимал должность главреда «Комсомольской правды», затем руководил Центральным телевидением. В настоящее время находится на пенсии. Проживает в городе Москве.

— Супруга Вагина… — голос меня подвел, осипнув.

— Марина Вагина, доктор физико-математических наук, профессор МГУ. Автор многих научных работ, в том числе в области хронофизики и физики пространства.

Я выдохнул, беспричинно улыбаясь — Маришка на экране выглядела восхитительно даже в возрасте за семьдесят. Спереди хоть и пенсионерка, зато сзади — пионерка…

— Марлен Денисович Осокин, — вытолкнули мои губы.

— Журналист, член КПСС с тысячи девятьсот шестьдесят восьмого года. Первый секретарь Приозерненского горкома партии. Первый секретарь Дровненского райкома. Первый секретарь Липецкого обкома. Секретарь ЦК КПСС, кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС. Член Политбюро…

Мелькали фотки — Марлен с Брежневым в Крыму, оба в рубашках с коротким рукавом, и в солнцезащитных очках… Шелепин подписывает некий важный документ за одним столом с Рейганом, а за спиной «Железного Шурика» мягко улыбается Марик… Марлен и Алена, оба седые, прогуливаются по аллее среди сосен…

— …В настоящее время находится на пенсии. Вместе с женой, детьми и внуками проживает на госдаче «Заречье-6». Еще запросы будут? Лимит вашего времени истекает.

— У меня всё, спасибо!

— Пожалуйста. Не забудьте ваше устройство! До свидания, была рада вам помочь…

Неловко поклонившись экрану, я подхватил планшет, и вывалился на проспект. Мысли и эмоции настолько одолевали, что голова моя малость одурела.

«В Москву! — мелькало в ней. — В Москву! А потом — в Приозерный! Только бы не встретить самого себя, а то еще один поток забулькает…»

К площади Восстания я вышел с твердым ощущением, что угодил в будущее не зря. И что это вовсе не природная аномалия.

Меня вели. Осторожно, уважительно, рассчитывая на мои совесть и ум. Может быть, те самые «врачи» в ртутно-блестящих одеяниях, что смутили маму Марлена? Да кто ж их знает…

Главное, я истово верил в это, мне очень хотелось верить, что всё неспроста. А значит, я обязательно вернусь к своим. Пусть узнают, что все наши страхи, тревоги, боли — не зря! Что мы обязательно победим. И заживем, как люди…

Глава 12

Глава 12.

Пятница, 8 июля 2022 года. День

Около границы Новгородской и Калининской областей

Суперэкспресс «Красная стрела» шуршал и слегка покачивался. Цифры на зеркальной перегородке нарастали: 210 км в час… 220… 225… 230…

Я вспоминал «Сапсан», и находил общее — те же продолговатые окна, вежливые проводницы, больше похожие на стюардесс. Да и пассажиры такие же.

Семейка, обсевшая столик впереди меня, систематически насыщалась, распробовав все изыски вагона-ресторана, от азу по-татарски до соблазнительно тающего пломбира в креманках.

А напротив, выложив плоский ноутбук на откидной столик, клацала и кликала хорошенькая молодая женщина, набирая текст, полный цифр.

Мне удалось устроиться у окна. Место рядом пустовало, чему я был рад — близкое соседство лишь помешало бы унять хоровод, в коем кружили мои мысли.

Прислушался — студентки сзади поколачивали клаву, перешептываясь. Вероятно, готовили какой-нибудь реферат по дороге. Тогда и я расхрабрился — вытащил свой планшет.

Слишком много неразгаданного накопилось, а пялиться за окно… Какой смысл? Те же леса и перелески, речки, мосты и попутные станции. И только два отличия от той картины, что открывалась передо мной из «Сапсана».

Во-первых, не попадались запущенные, всеми забытые поселки, и руины брошенных предприятий не выглядывали жалко из неопрятных зарослей бурьяна. Во-вторых, не лезла в глаза назойливая реклама. Привычные мантры, вроде «Слава КПСС!», смотрелись гармонично, как примета советской эпохи.

Снова вспомнилась Марина, но я упрямо сжал зубы. Если меня реально ведут те, кто в тридцать девятом устроил разветвление времен, то какой им смысл оставлять меня в будущем «гармонизированного» потока? Чтобы я пересекся с самим собой, и тогда пришлось бы опять раздваивать мировую линию?

Насупившись, я слинковался с местным «интернетом» — Мировой Сетью, и набрал запрос: «100-летняя годовщина Великой Октябрьской социалистической революции».

Крохотный наушничек донес величественные ноты гимна, и на экране раскрылась Красная площадь. Колонны демонстрантов… Не то, не то… Круглые щиты с гербами союзных республик на стенах Кремля… Хм. Что-то новенькое… Лев в венке из ветвей. Ага… «Финская ССР, столица — Хельсинки». Правильно! Все равно, не то… Вот! Мавзолей не загорожен стыдливо декорациями, а на его трибуне… Кто там приветствует советский народ?

«Ничего себе…»

Гвардии генерал-лейтенант Лебедь и в штатском был орел. Каламбур-с. Та-ак… Прошвырнемся по истории.

Тысяча девятьсот восемьдесят второй год. Товарищ Шелепин выходит на пенсию, товарищ Андропов пересаживается на место Генерального секретаря, Председателя Президиума Верховного Совета и Главнокомандующего. И царствует до девяносто четвертого — урна с прахом в кремлевской стене. Регалии генсека и прочая, и прочая, и прочая достаются товарищу Лебедю…

Товарищ Лебедь воевал в Анголе и Эфиопии. Когда на эфиопов напали сомалийцы, гнал тех до самого Могадишо. Освободил весь Африканский Рог… Участвовал в войне с саудитами — как раз объединялись Северный и Южный Йемен. Война в Дарфуре… В Хиджазе… В Польше… О, теплее! Карпатские события… Горячо, горячо… Украинская ССР делится на две автономии, причем Западно-Украинская АССР передается Белоруссии. Правильно… Тамошние партизаны живо перевоспитают «западенцев»!

Я заходил на сайты и внимал откровениям…

Из воспоминаний Ю.С. Плеханова, генерал-лейтенанта КГБ СССР:

«Серьезные подозрения вызывали доктор Чазов и другие специалисты. До такой степени, что я опасался, как бы они не «залечили» Юрия Владимировича. Он всю жизнь, по крайней мере, с войны, маялся болезнью почек, но справлялся как-то, терпел, лечился. Но, как только тов. Андропов был избран Генеральным секретарем партии, сразу начались проблемы со здоровьем (дошло до того, что 7 ноября 1983 года Юрий Владимирович не смог занять свое место на трибуне Мавзолея).

Знающие люди рассказывали мне, что подобная история приключилась в 1953 году, когда Хрущев, Маленков и Булганин «помогли» Сталину скоропостижно скончаться. Я не имел права допустить подобного в отношении Юрия Владимировича, и передал письмо председателю КГБ Чебрикову, чтобы тот разобрался. Это было моей ошибкой.

Не сразу, но я понял, что зреет заговор.

Когда Андропов снял Щёлокова, и завел «узбекское дело», многие в ЦК забеспокоились и, видимо, решили пойти на крайние меры, лишь бы сохранить свое положение.

Конечно же, никто бы мне не позволил, скажем, завести дела оперативной разработки на членов Политбюро, поэтому я занимался чистой аналитикой, наблюдая, как натурфилософ, за жизнью в ЦК. А там все вышло из равновесия.

Андропов посадил за решетку множество взяточников, поснимал кучу министров. Теперь же дело дошло и до партийной верхушки. Меня поразило, что давний фаворит Юрия Владимировича, Михаил Горбачев, внезапно оказался в опале. И наоборот, Николай Рыжков, ставленник Косыгина, неявного врага Андропова, неожиданно был приближен. Я связываю это с появлением «темной лошадки» — тов. Лебедя, которого Юрий Владимирович, вместе с другими деятелями, вроде Алиева или Романова, подтянул в ЦК.

Именно к Александру Ивановичу Лебедю я и обратился, когда понял, что Чебриков, после разговора с Чазовым, не дал хода моему письму. Мне трудно сказать, что именно предпринял Лебедь, молодой боевой генерал, но кремлевские врачи больше не лечили Юрия Владимировича. Зато были приглашены хорошие специалисты из Австрии, и здоровье Андропова значительно улучшилось.

Если, скажем, в январе 1984 года Андропову проводили гемодиализ дважды в неделю, то уже в феврале перешли на один раз в неделю, а в марте стали еще реже обращаться к этому методу. К майским праздникам здоровье Юрия Владимировича нормализовалось…»

Из предисловия А.Н. Яковлева к парижскому изданию «Черной книги коммунизма»:

«Когда летом 1984 года Андропов снял меня с поста директора ИМЭМО, я поначалу растерялся, но позже, ближе к осени, начал понимать, что происходит.

Генсек, можно сказать, готовил облаву на всех инакомыслящих, он объявил войну либералам, и первой его жертвой пал Горбачев, которого Андропов прочил в свои преемники.

Да, тот год для меня был временем отчаяния. Я понял, что моя цель — разрушение советского тоталитарного режима — стала недостижимой.

В узком кругу единомышленников мы часто обсуждали проблемы демократизации страны и общества. Избрали простой, как кувалда, метод «идей» позднего Ленина. Авторитетом Ленина ударить по Сталину, по сталинизму! А затем, в случае успеха, Плехановым и социал-демократией бить по Ленину, либерализмом и «нравственным социализмом» — по советскому строю.

Да, нам приходилась лгать, лицемерить, лукавить — другого пути для свободы и демократии не было. Мы, к примеру, причисляли к жертвам сталинских репрессий всех подряд, включая уголовников и расхитителей соцсобственности, но чего их разбирать-то? Мы должны были — и в этом специфика перестройки тоталитарного строя — сломать тоталитарную коммунистическую партию!

И, если бы Михаил Сергеевич стал ее генсеком, нам бы все удалось…»

Из «Записок» академика В.А. Кириллина:

«Экономическая реформа, предложенная Юрием Андроповым на XVII съезде КПСС, вызвала бурю критики в номенклатурных и министерских кругах.

Если возвращение к многоукладности народного хозяйства, как это было, скажем, в 30-х годах, даже приветствовалось, то наделение предприятий правом самим заключать договора, назначать цену на свою продукцию или устанавливать заработную плату, было встречено в штыки.

Начался тихий саботаж, но КГБ не дремал — тысячи чиновников всех рангов были арестованы. Интересно, что советский народ с энтузиазмом встретил рыночную реформу, поскольку помнил слова, сказанные советским лидером: «Плохому рабочему не место на заводе, а вот хороший рабочий, умелый, знающий, трудолюбивый, должен получать в десять, в двадцать раз больше, чем плохой!»

Газета «Известия» за 15 ноября 1993 года:

«Ровно пять лет назад, 15 ноября 1988 года, совершил свой первый полет многоразовый транспортный космический корабль «Буран». Уже в апреле следующего года с космодрома «Байконур» стартовал МТКК «Буря» с экипажем на борту — ракетоплан пилотировали Игорь Волк, командир корабля, и Римантас Станкявичюс, 2-й пилот.

«Буран» предназначен для выведения на орбиту и возвращения на Землю космонавтов и грузов, для решения целого ряда целевых задач в интересах народного хозяйства, науки и обороны.

Имея просторный грузовой отсек, МТКК способен доставлять на орбиту 30 тонн груза и спускать на Землю 20 тонн.

И корабль полностью оправдал надежды ученых и инженеров — именно благодаря системе «Энергия — Буран» был осуществлен запуск боевой лазерной орбитальной платформы «Скиф», здорово остудившей горячие головы американских «ястребов», ратовавших за программу СОИ.

И вот уже второй год корабли «Буран», «Байкал», «Буря» и «Бора» работают на благо мирного космоса, собирая орбитальные станции «Мир-1» и «Мир-2».

«Мир-2» стал истинным прорывом. Основа станции — решетчатая ферма, на одном конце которой размещены солнечные концентраторы, а на другой — панели солнечных батарей. К центральной части фермы пристыкованы шесть больших технологических модулей и целый ряд вспомогательных. По сути, это орбитальный завод!

В тот самый день, когда вы читаете эти строки, командир корабля «Бора» Николай Садовников и 2-й пилот Магомед Толбоев, должны доставить на аэродром «Юбилейный» 20 тонн грузов с орбиты — «вечные» подшипники из монокристаллического металла, сверхчистые биологически активные вещества, вроде фактора роста, и многое, многое другое».

Из Указа Президиума Верховного Совета СССР от 5 мая 1995 года:

«В ознаменование 50-й годовщины победы в Великой Отечественной войне, признавая большие заслуги И.В. Сталина в деле построения социализма, вернуть городу Волгограду название — Сталинград».

Газета «Красная звезда», декабрь 1995 года:

«20 декабря введен в эксплуатацию атомный тяжелый авианесущий крейсер «Ульяновск». Корабелы Черноморского судостроительного завода в Николаеве сдали корабль в срок.

АТАВКР «Ульяновск» станет флагманом ВМФ СССР.

Этот громадный авианосец вытягивается в длину более чем на триста метров, а четыре атомных реактора разгоняют его до тридцати узлов — при этом дальность плавания не ограничена.

«Ульяновск» способен нести порядка восьмидесяти боевых самолетов и вертолетов, в том числе двадцать четыре «Су-27К», двадцать четыре «МиГ-29К», четыре самолета ДРЛО «Як-44», шестнадцать противолодочных вертолетов «Ка-27ПЛО».

На борту советского гиганта имеются три бортовых самолетоподъемника, а ангарная палуба оборудована разворотными кругами. Корабль оснащен двумя паровыми катапультами, созданными на Пролетарском заводе, трамплином и четырьмя аэрофинишерами.

Стоит отметить, что, в отличие от американских авианосцев, требующих обязательного сопровождения, «Ульяновск» и сам может постоять за себя — АТАВКР вооружен подпалубными пусковыми установками ракетного комплекса «Гранит», шестиствольными 30-мм пушками, а также многоканальным ЗРК С-300 «Форт».

Всего наш флот получит четыре атомных тяжелых авианесущих крейсера типа «Ульяновск». Два из них будут служить на Тихоокеанском флоте, и два — на Северном»

— Мужчина-а… — смущенный женский голос не сразу проник в сознание.

Вынув наушник-функ, я посмотрел на соседку, сидевшую напротив. В глаза опять бросилось сходство с Мариной — неуловимые черты милого лица, глаза, даже прическа.

— Извините, ради бога… — застеснялась женщина, а я в ответ убрал сумку с свободного места, как бы приглашая в гости.

Попутчица пересела, мило зардевшись.

— Никогда не знакомлюсь в поездах и самолетах, — сказала она, улыбаясь, — но вы очень похожи на моего деда. Я имею в виду, когда он был молодым!

— А вашего деда случайно не Игнатом Евгеньевичем кличут? — напряглось мое бедное сознание.

— Да! — выдохнула женщина, и протянула руку: — Наташа!

— Зовите меня Игнатом, — тонко улыбнулся я. — Мне уже говорили, что я похож на вашего деда. А бабушку вашу как зовут?

— Марина! Мама говорит, я в нее пошла.

— Хорошо пошла, — ухмыльнулся я.

Удивительное дело — меня вовсе не колбасило в компании с внучкой. Восприятие невероятного тоже имеет свои пределы. И бояться нечего. Вот если бы Наташа знала, с кем она познакомилась, тогда Гомеостазис Мироздания мог и не выдержать. А так…

Ну, встретила человека, похожего на деда в молодости. И что? Мало ли кто на кого смахивает…

— А вы где работаете? — стал допытываться я.

— На «Кировском заводе», — оживилась Наташа. — У нас договор с канадцами на поставку тракторов, а смежники тормозят. Мы софт получаем от калининского «Центрпрограммсервис», так что мне скоро сходить — буду им самим нервы трепать, как они нам!

Тут включились мониторы, подвешенные к потолку. На экранах темнело небо, усыпанное звездами, а на первом плане переливались решетчатые фермы космического корабля. Что-то вроде будущего «Зевса». Раскинув радиаторы, как крылья, он парил в черноте, хотя снизу дисплея пробивалось голубое сияние Земли.

— О, старт, старт! — заерзала внучка. — Сейчас они стартуют!

— Внимание! — властно вымолвил диктор. — Говорит и показывает станция «Мир-2»! Истекают последние минуты перед запуском тяжелого межпланетного корабля «Гагарин» к Марсу… Объявлена пятиминутная готовность.

Я смотрел, как околдованный. То, о чем читал или видел в кино, транслировалось в прямом эфире. Внучечка взволнованно переплетала пальцы. Картинка на экране дрогнула.

— ТМК расстыковался с орбитальным доком станции… — прокомментировал голос за кадром. — Запущены двигатели… Вспышки, вспышки такие идут… Да-а, товарищи, ни грохота, ни дыма, ни огня! Ионные или плазменные двигатели не поражают мощью, зато создают постоянное ускорение, потихоньку подталкивая корабль. И до того разгонят, что ТМК выйдет на орбиту вокруг Марса менее, чем за месяц! А сейчас мы услышим командира корабля «Гагарин».

— Приготовиться! — скомандовал голос с жестяным призвуком. — Старт!

Тот же день, позже

Москва, далее везде

С внучкой я общался недолго, а сознание всё трепыхалось, попав в ловушку неверояти. Воспринимать нечаянную спутницу, хорошенькую женщину, как дочь твоей дочери… Это было на грани безумия, и уже за гранью простейшего здравого смысла.

Хорошо еще, что Наташа вышла в Калинине. Я пожал ее теплую ладонь, помахал, цепляя голливудскую улыбку, и вернулся на место, чтобы помаленьку приходить в себя.

В общем-то, двойственность бытия сопровождала меня с самых первых секунд после нежданного «попадоса» в будущее. Вон, подмосковные просторы за окном. Сильно ли они отличаются от тех, что я видывал в утраченном временном потоке? Если особо не приглядываться, то разница почти незаметна. Нету заброшенности, вроде не паханных полей, заросших травой и кустарником.

Да и за МКАДом то же самое — столица не выворачивалась к путям неубранной изнанкой. Недострои, кучи мусора или грунта, заборы, расписанные граффити… Ничего подобного, всё ухожено и нарядно. И на Ленинградском чистенько, хотя озвучка прибытия знакомая — десятки чемоданов скреблись по перрону на пластиковых колесиках, путаясь с торопливыми шагами и отрывистыми голосами.

Я сразу спустился в метро, и доехал до «Курской». Рядом с вокзалом не глыбился уродливый торговый центр, прибежище новорусского купечества, и мне вздохнулось спокойней.

Купить билет до Дровни удалось без проблем, и я, хоть и не со спокойной душой, отправился гулять по Москве.

Бродил бездумно и бесцельно, снимая короткие «видосики» на планшет. У меня их набралось столько, что хоть фильм монтируй. «Как я провел лето в будущем».

Вообще же, мои прогулки по хаотичным траекториям напоминали давешние рыскания по сайтам. В итоге голова забилась впечатлениями, и я отупел, всё добавляя и добавляя составляющих в информационный винегрет.

Попал по дороге в веселую кутерьму — настоящие пионеры и пионерки в красных галстуках отбывали на смену в «Артек» или в «Орленок». Из окон «Икарусов» доносилось хоровое: «Взвейтесь кострами, синие ночи…»

А на проспекте Калинина загляделся: гигантский экран блистал изумрудными волнами и лазурным небом. На этом тропическом фоне выдвигался громадный серо-синий авианосец «Ленинград». Рядки блестящих остроносых «сушек» на палубе, надстройка-«остров», как сбоку припека, а подальности — корабли охранения, хищные длиннотелые крейсера.

…Через всю Красную площадь, наискосок, тянулась очередь к Мавзолею. За ГУМом по-прежнему высится гостиница «Россия», а за кремлевской стеной, над знакомым куполом полощется алый флаг. «С чего начинается Родина? С картинки в твоем букваре…»

…Заглянул в супермаркет сети «Универсам». Особого дефицита не обнаружил. Не знаю, может, на витринах лежало и не сто сортов колбасы, как мечтали демократы, но уж точно из мяса, по ГОСТу.

…И никаких Остоженок с Маросейками, а уж тем более проспекта Сахарова. Я спускался по улице Горького; на Кировской, где знаменитый чайный магазин, заглянул в столовую. Полюбовался Железным Феликсом на площади Дзержинского, покосился на здание КГБ.

Уже начинало темнеть, когда я вернулся на вокзал. Ноги гудели, зато сумка раздулась от подарков. Да, я упрямо и отчаянно верил, что меня обязательно вернут. Поэтому и сел в поезд, наивно полагая, что в Приозерном для меня сойдется и пространство, и время.

Купе я делил с лысоватым мужичком, по виду — бухгалтером или директором сельпо. Мы с ним разговорились, да и поужинали на сон грядущий. Иван Митрофанович уделил мне яйцо, вареное «в мешочек», я отдарился куском «Краковской» из московского гастронома. Сырок «Дружба» мы разломили пополам, а проводница принесла нам чаю душистого — стаканы вызванивали в подстаканниках песнь командированного.

Сытый и почти довольный, я уснул, укачанный вагоном, чтобы утром сойти в Дровне. Разросся райцентр… За старыми девятиэтажками, не виданными в шестьдесят седьмом, поднималась парочка белых призм, рассеченных полосками этажей. Я насчитал двадцать, и сбился.

Ожидания мои оказались тщетными — ни одного багрового отблеска. СССР двадцать первого века удерживал меня по-прежнему. Господи, да я был бы счастлив даже, окажись здесь Маришка, Аленка, Марлен! А одному — невмоготу.

С нового автовокзала до Приозерного ходил электробус «ЛАЗ», смахивавший на обтекаемый аквариум. Гулять меня не тянуло, я закуклился в полном унынии. И зачем, спрашивается, вообще куда-то ехать? Смысл? Пройтись по местам боевой и трудовой славы? Чтобы нарваться на Горбункову, ныне бабу Галю?

Я занял свое место, будучи в самом мрачном расположении духа. Низко урча, «ЛАЗ» покатил по Карла Маркса. Выехал на удивительно ровную трассу, и ускорился, погнал меж полей и садов.

«Не понимаю, — думал я, равнодушно пялясь в стекло. — Зачем тогда, вообще, было засылать меня сюда? Самая непротиворечивая версия проста, как ложка — эти, которые в блестящих одеждах, забросили товарища из группы «Мокрецы» на полста лет тому вперед, дабы тот убедился, что избранный ими путь ведет к победе. «Верным путем идете, товарищи!»

Готовьтесь, «мокрецы»! Езжайте по турпутевке, устройте предателям-чехам веселую жизнь! Не промахивайтесь только! И будет всем счастье!»

Подголовник мягко надавил на затылок, я смежил веки. Наверное, задремал — ночи в поезде не хватило. «ЛАЗ» сотрясся на ухабе, и я спросонок ругнул дорожников. Даже в будущем не научились асфальт класть, как положено!

Однако качка продолжалась. Я разлепил глаза, затем выпучил их. Изящный салон электробуса растаял, будто сновидение — мой организм трясся в обычном «ПАЗике», подвывавшем на высоких оборотах, а вдали, за пыльным ветровым стеклом, маячила околица Приозерного.

Первым делом я ухватился за сумку. Нет-нет, все на месте! Вот и фирменный пакет «Универсама» с модными батничками для девчонок, и покупка из «Дома книги»…

Громадное облегчение лишило меня сил. Я вернулся!

И тут же сумасшедшая радость затопила всё мое естество, перетягивая лицо глуповатой улыбкой. Дома.

Суббота, 7 июля 1967 года. День

Приозерный, улица Ленина

Ощущая некую оглушенность, я медленно поднялся к седьмой квартире. Моя феерическая командировка наполнила память столькими подробностями будущего жития, что они начисто вымели прошлые. А теперь всё возвращалось, ум и душа заново привыкали к былому.

Створка, обитая дерматином, была не заперта. Я вошел, скинул обувку, и шагнул к прикрытой двери на кухню. Знаю такую Аленкину привычку. Вытяжки-то нет, а когда лук жарится или рыба, запахи разносятся по всей квартире. Девушки морщат носики — воняет, мол…

Толкнув дверь, я переступил стертый порожек. Все на месте. Маринка изображает стряпуху, Алена чистит картошку, а Марлен крутит ручку мясорубки — чавкающий фарш вылезает в тарелку розовым месивом.

— Привет, — вытолкнул я.

— Ой, привет! — воскликнула Марина, живо оборачиваясь.

— Ты уже? — удивилась Алена.

А Марлен нахмурился:

— Случилось что?

— Случилось, — спокойно признал я, и улыбнулся. — Да нет, все в порядке. Просто… Нет, давайте я вам лучше покажу. Тут у меня гиги и гиги инфы… Я и подарочки привез!

— Это мы любим! — засмеялась Зимина. — Давай, одаряй!

— Мариш…

Девушка живо вытерла изящные руки полотенцем, и я протянул ей небольшую брошюру.

— Я подумал… Вдруг тебе пригодится. Читай.

— «Перемещение материальных объектов в псевдовремени», — прочитала Марина, вздергивая бровь. — Я и не знала, что такие исследования ведутся…

— Внимательней читай.

— Где? А-а… «Типография МГУ. 1979 год»… Какой-какой?

— Там автор указан, — вздохнул я.

— «Марина Вагина, — запинаясь, прочла девушка, — доктор физико-математических наук»… Как это? Ты… Это откуда, вообще?

— Оттуда, — серьезно ответил я.

Глава 13

Пятница, 11 августа. Ночь

СССР, Чоп

Вагон страждуще застонал всеми своими стальными членами, и замер. Но шумы и голоса извне прорезались еще четче. Зажмуриваясь и морщась, я выглянул на режущий свет станционных прожекторов. Да это Чоп, граница!

Наш фирменный поезд «Влтава» отогнали на специальный путь. Европа рядом, а там всё пожиже да поуже, в том числе и железнодорожная колея…

— Что там? — сонно спросила Марина, свешиваясь с верхней полки.

— Колесные пары меняют, — сообщил я.

— Зачем? — удивилась молодая жена.

— Сдулись, — вздумалось мне пошутить.

— Как сдулись? Они ведь железные!

Я встал, и чмокнул Маришку в приоткрытые губки.

— Спи…

Вагон обступили чумазые и развеселые железнодорожники. Они что-то бойко откручивали, отвинчивали, ритмично лязгая ключами, весело матерясь и переговариваясь на неописуемом суржике, мешая мову с русским, словацким и венгерским. Бамбарбия кергуду.

Четыре массивных домкрата ме-е-едленно приподняли вагон со спящими пассажирами, отсоединяя от колесных тележек. Наверное, под нами тянутся сразу два рельсовых пути — нормальный советский и ненормальный европейский. Пока вагон висит в двух метрах над полотном, «правильные» колеса укатываются, а «неправильные» прикатываются… Логично же?

Опуска-аемся… Снова лязг, грюканье, мат… Проверка тормозов…

Я прилег. Алена сидела напротив, закутавшись в одеяло, и зевала дивным ртом. Один Марлен дрых — прямо надо мной, отвернувшись к тонкой стенке. Моргнув на лучи фар, скользящие по потолку, я вернулся душою в прошедшее…

…— Горько! Горько! — радостно орали гости.

Мы с Мариной опять встали, и начали целоваться, долго не разнимая губ. Пусть считают…

— Тридцать! — исполнял хор. — Тридцать один! Тридцать два…

Задохнувшись, я отстранился, любуясь нежным овалом лица любимой девушки… Невесты… Нет, уже жены.

Исцелованные губы напротив дрогнули в слабой просветленной улыбке, а трепещущие ресницы вспорхнули, отпуская счастливый блеск глаз.

За ресторанным шумом девичий шепот прозвучал неслышно, но мой ответ был верным:

— Я тоже тебя люблю!

Упомнить всю свадьбу, в суматошной ее целокупности, мне не удалось, лишь какие-то отрывки задержались на долгую память. Наш первый танец — Марина в роскошном белом платье сияла, как Золушка на балу… И первая брачная ночь в «люксовом» номере гостиницы…

Ну да, ночь у нас случилась далеко не первая, так ведь брачная! Признаться, я с трудом привыкал к новому статусу мужа, пока до меня не дошло, что ничего нового не случилось в принципе — заботиться о Маринке и баловать ее буду по-прежнему. Привык же я как-то к зависимости, к «лишению свободы»? Еще и радовался пожизненному сроку! И что в наших отношениях способно изменить обручальное кольцо? Ничего. Просто красивый обычай…

Ох, до чего ж мы устали в тот день… Даже любовью не занимались — разделись, обнялись и уснули. Аленка потом рассказывала, что их пара повела себя точно так же — они с Марленом ночевали в соседнем номере.

Надо отдать должное Теплицким — они не стали пиариться, оповещая гостей о своем подарке, да и вообще, вручили путевки лишь на второй день, в узком дружеском кругу.

А Киму Вадимовичу отдельное спасибо — помог избежать волокиты. Ведь уехать из СССР ох, как непросто!

Сначала мы накатали на себя хвалебные характеристики — их подписывали парторг, председатель месткома и чуткое руководство. Мою и Марлена — главред, Аленкину — начальник АТС, а Маринкину — директор школы. Читали мы те характеристики, и диву давались — до чего ж мы положительны! Стопроцентные строители коммунизма!

Теплицкий, как первый секретарь райкома, подмахнул все четыре бумаженции. Их утвердили в областном Управлении КГБ, и передали в комиссию по выезду за границу при обкоме… Вот уж где нам нервы потрепали! Чем заняться партийцам на пенсии? Вот они и развлекались, устраивая допрос с пристрастием всяким потенциальным «невозвращенцам».

Мы зверели, но держались. И выстояли!

Собеседование… Медсправка с кучей анализов… Сдаем паспорта, а взамен получаем «общегражданские заграничные» — так на обложках и впечатано.

Ну, дальше уже пустяки, обычные дорожные хлопоты. Путевка каждому обошлась в сто десять рублей, плюс билет до Праги — еще шестьдесят. Обменять на чехословацкие кроны мы смогли лишь двадцать семь целковых, но это официально. У наших подруг в сумочках лежали пачки американских долларов и советских червонцев — банки в Чехословакии меняли рубли только такого достоинства.

Короче говоря, на Киевский вокзал мы явились спокойные, как пятьсот тысяч индейцев, и закаленные, как сталь. Там, на перроне, и познакомились с тургруппой. Выбрали старосту, весьма энергичную даму, пергидрольную блондинку, а руководитель группы, пожилой режиссер провинциального театра, стойкий, не имевший, не сидевший, не состоявший и так далее, оказался вполне адекватным дядькой.

Марлен угостил его армянским коньяком, и дядька по секрету разболтал, что в группе нету ни единого оперативного работника КГБ. И даже без «доверенных лиц» обошлось. Все ж таки, в ЧССР едем, а не в капстрану…

…Поезд вздрогнул, передавая громыханье сцепок по эстафете, от вагона к вагону, и тронулся. Граница промелькнула незаметно.

Ничего не изменилось. Те же отроги Карпат терялись в темноте, и колеса отстукивали прежним манером. Но мы одолевали километры чужой земли. Той самой, которую должны поднять на дыбы.

Суббота, 12 августа. Вечер

Прага, Опатовицка

Мы всем нашим туристическим табором заселились в гостиницу «Коруна», что рассекала острый угол улиц подобно форштевню. Ну, не «Амбассадор», конечно, но звездочки на три тянет. Главное, что в самом центре, всё близко.

Разумеется, с первого дня нарушать правила мы не собирались. И отправились вместе с группой на обзорную экскурсию.

Карлов мост… Старо Място… Градчаны… Обычный набор.

Вернулись часов в шесть, и сразу поднялись к себе.

— Режиссер охладел к своей труппе, — желчно прокомментировал Марлен. — Закрылся в номере, чтобы с толком, с чувством, с расстановкой продегустировать пару бутылочек «Пльзеньского»…

— …С колбасками и сыром гермелин, — дополнил я список мелкобуржуазных радостей руководителя группы. Убрал ухмылку, и сказал серьезным тоном: — Пора, товарищи. Марлен, я, хоть и служил, но рядовым, и каких-то полтора года, а ты — три. Так что, товарищ сержант, принимайте командование.

Осокин усмехнулся.

— Ладно. Как там запасный выход поживает?

— Нормально поживает. Открывается хоть шпилькой, хоть чем.

— Ну, тогда… Давайте-ка поужинаем, чтобы время не терять. А как стемнеет, наведаемся в гости к пану Вондрачеку!

* * *

Мирек Вондрачек верно и преданно служил фюреру, еще юнцом придя на завод «Ческа збройовка». Влившись в коллектив таких же «оружейных гномов Гитлера», он трудился на закалке снарядов и никогда не допускал брака, ведь творения его рук должны были уходить на Восточный фронт, где доблестный вермахт сокрушал орды русских варваров.

Разгром Германии стал катастрофой для Мирека, и с тех пор он затаил лютую злобу на все русское и советское. И каково же было счастье, когда на него вышли мутные личности из «пятой колонны». Они предложили, да еще за щедрую плату, стать посредником между благородными заокеанскими «рыцарями свободы» и местными борцами — националистами всякого пошиба, буржуями-недобитками и прочей шушерой.

Мирек едва не сболтнул, что он-то и даром готов служить, лишь бы покончить с проклятыми русскими, но разве деньги бывают лишними? И вот, уже лет десять подряд, он привечал у себя дома шустрых курьеров, тягавших из ФРГ, из Австрии антисоветские брошюрки, да ходкий контрабандный товар.

Западные спонсоры убедились в преданности Вондрачека, и как-то переправили через него партию оружия — автоматов МП-40, залежавшихся с войны. Мирек пух от счастья, гордясь оказанным доверием, и тайный канал заработал, как конвейер, перебрасывая подполью оружие, деньги, документы — фальшивые, но выделанные лучшими спецами ЦРУ. Не придерешься.

А в «Пражскую весну» он и вовсе совершил «геройский поступок». Огрел ломом заплутавшего советского солдатика. «Оккупант» упал со сломанной рукой, и Мирек вколол в него лом, просаживая живот, гвоздя к сырой земле.

Вондрачек жил наособицу, не женился и друзей не заводил. Да и зачем? Его жизнь и без того была полна. Он творил историю, приближая священный день освобождения от советской оккупации, от социалистических порядков и власти коммуняк…

…Обо всем этом я прочитал еще в будущем — пан Вондрачек накатал мемуары, назвав их простенько и со вкусом: «Моя борьба». Так что найти эту злобную зверушку и ее норку было не сложно.

Марек проживал на окраине Праги, в старинном каменном доме, с виду невзрачном, просевшим на склоне холма. Рядом никакого жилья, одни лишь фабрички, да серые унылые склады. Близость города доказывали лишь рельсы, по которым каждый час прокатывался желто-красный трамвай, тяжко громыхая и позванивая.

На трамвае мы и доехали, переодевшись в джинсы и куртки-ветровки. Дом Вондрачека окружал запущенный яблоневый сад и солидная кованая ограда, доставшаяся от сбежавших хозяев. Как и «глыбокий» погреб, где лет пятьсот хранили вино или подвешивали к потолку окорока. Весь первый этаж, по сути, и представлял из себя подвал, прохладный даже в августовскую жару.

Занимал пан Вондрачек «бельэтаж», где еле светилась пара окон, задернутых плотными шторами.

Пройдя крошечным двориком, я приблизился к двери первым. Выдохнул — и резко постучал условным стуком. Тук-тук. Тук. Тук. Тук. Тук-тук-тук.

Толстая дверь не пропускала звуков, но вот грюкнул засов, и за порогом нарисовался плохо выбритый толстяк в мешковатой одежде. Жирные пальцы тискали фонарик.

— Мы по объявлению, — с запинкой выговорил я по-чешски, сдабривая пароль английским акцентом.

— К сожалению, — облегченно заулыбался Марек, — мы ничего не продаем… О, проходите, господа, проходите!

Он суетливо зашаркал к лестнице на второй этаж, и Осокин кивнул девчонкам: ваш выход. Аленке с Маришкой мы поручили отыскать схрон.

Числа в календаре совпадали — несколько ящиков с оружием уже должны лежать на месте, дожидаясь местных ренегатов. А мы их немного опередим. Самим нужно…

— Праве так, йе то в порядку… — пыхтел Вондрачек, одолевая крутые ступеньки.

Я сунул руки в нитяные перчатки. Снизу свистнула Марина, оповещая, что «заначку» нашли. А вот наши с Марленом полдела куда гадостней девчачьих.

— Йе то в порядку… — кряхтел хозяин.

Пружинисто отшагнув, Марлен ухватил его за голову, и резко крутанул. Я услышал мокрый хруст. Содрогнулся, но на войне, как на войне — стащил тушу на лестницу, и спустил вниз. Труп скатился мягко, переваливаясь, как тюк с тряпьем.

— Держи, — изрядно побледневший Марлен протянул мне бутылку бехеровки, — для полноты картины.

Я молча кивнул, делая вид, что не замечаю, как вздрагивает голос бро, и залил спиртное в раззявленный рот Вондрачека. Обтер бутылку, а затем, брезгливо кривясь, приложил к ней пальцы мертвяка.

— Напился. Свалился. Сломал шею, — забубнил я диагноз.

В этот вялотекущий момент мне было всё ясно и понятно — по закону мы совершили преступление. Но мы еще и не то совершим…

Сам поражался собственному хладнокровию. Правда, я еще никого не лишал жизни, у меня всё впереди. Так себе перспективка.

— Марик! — тихонько позвала Алена. — Тик! Смотрите, тут целый арсенал!

Вслед за Марленом я шагнул под низкие своды. На грубо сколоченных стеллажах увядали овощи в корзинах, а в больших картонных ящиках лежали чешские автоматы, смахивавшие на «калаши». Отдельно навалены полные «рожки», а в коробке из-под обуви маслянисто поблескивают пистолеты CZ-52.

— Неплохо… — затянул Осокин. — Хватит на взвод.

И в этот момент в дверь постучали. У меня даже ноги потерпли, но я вовремя уловил знакомые сигналы. Тук-тук. Тук. Тук. Тук. Тук-тук-тук.

— Девочки, побудьте здесь, — отрывисто велел Марлен, и посмотрел на меня. — Откроем?

— Надо, — я криво усмехнулся, пряча страх: — Свои же.

Сунув за пояс пистолет, зашагал за бро.

— Если что, — храбро уведомил его, — этот — мой.

Серьезно кивнув, Марлен сдвинул засов, впуская невысокого, хиппующего парня — его немытые волосы стягивала резинка, распуская по плечам сосульчатый «хвост».

— Ми по обиявлению… — вытолкнул он по-чешски с различимым акцентом.

— К сожалению, мы ничего не продаем, — перешел на инглиш Осокин, и ухмыльнулся: — Так полегче?

— О, да! — осклабился хиппи. — Хай!

— Хай! — махнул я ему рукой, и заговорщицки подмигнул. — Что привезли? Что-нибудь… м-м… для самой интересной охоты?

Мой английский звучал ужасно, не то, что у бро, но курьер меня понял.

— О, нет! — захихикал он. — Для самого интересного фейерверка! Си-четыре, взрыватели, динамитные шашки…

— Отлично! — изобразил радость Марлен. — Ты один? — уловив кивок хиппи, он внимательно глянул на меня. — Тогда мой брат поможет разгрузить.

— О`кей! — бодро улыбнулся я, а сердце забухало, вспугнутое адреналином. Моя очередь…

Тихонько насвистывая что-то из «Пинков» и по привычке оглядываясь, хиппи шагнул за порог. Впереди белел угловатый кузов старенького «Лендровера», занявшего половину дворика.

«Сейчас… Сейчас…», — колотилось в голове.

Открыв дверцу, хиппи наклонился, чтобы сподручней ухватиться за плоский ящик. Мои пальцы живо легли на рукоятку «ЧЗ-52». Пистолет весил чуть больше килограмма, но перевозчику этого хватило — я со всей дури треснул его рукояткой в висок.

Курьер беззвучно пал на колени, и мягко перекатился на спину, пачкая волосы в пыли.

— Готов? — голос Марлена звучал напряженно. Бро тоже не привык убивать.

— Вроде, да… — хрипло выдавил я. — Башку проломил…

— Давай его в дом!

— А мой «ЧЗ» сунем хозяину! Рукоятка в крови…

— Потащили!

Я ухватился за ноги, Марлен — за руки.

— Бросаем? — Осокин притормозил перед лестницей.

— Давай, лучше наверх.

— Давай…

Пыхтя, мы затащили мертвяка на второй этаж, и бросили там.

— Всё! — выдохнул Осокин. — Девчонки, грузимся и едем!

— У нас машина? — вымучила улыбку Марина.

— «Лендровер»!

Перетаскать оружие из подвала было несложно. Пяти автоматов нам хватит, магазины мы забрали все, и еще каждому по пистолету. Я с облегчением взял себе другой, чистый «ЧЗ». Смазка — пустяки…

В машине обнаружился ящик пластида, еще один, поменьше, со взрывателями, и увесистая упаковка динамитных шашек.

— Ого! Смотрите! — Алена откинула скатку одеял, и в тусклом свете фонарика блеснули знакомые обводы.

— «Светка»! — вырвалось у меня.

— Какая еще Светка? — ревниво затянула Марина, хмуря бровки.

— Снайперская винтовка Токарева, — усмехнулся бро. — Только прицел не наш… Ого, мощный какой… Пригодится в хозяйстве!

Я сел за руль, и сдал задом — в лучах фар слепо темнели окна второго этажа. Хотелось гнать и гнать отсюда. Подальше…

— Куда, товарищ командир? — спросил я отрывисто.

— В гостиницу! — скомандовал Марлен. — Оставим машину на стоянке. На ней австрийские номера, трогать не будут — у чехов к немцам давнее почтение. А завтра затаримся продуктами, одеялами, рюкзаками, и…

— На охоту! — выпалила Маринка, сжимая кулачки.

Я развернулся, и поехал вдоль трамвайной колеи…

Мы начали свою войну, осталось только победить. Тогда я стану хорошим дедом, буду подстригать хорошенькую внучку… А сначала заделаю модную прическу дочери на выпускной… Баба Марина напишет заумную книгу по хронодинамике, а баба Лена закормит пирогами члена Политбюро…

«Счастье для всех, — мелькнуло в голове. — Даром. И пусть никто не уйдет обиженным!»

Глава 14

Воскресенье, 13 августа. Раннее утро

Прага, улица Хлумецка

Встали мы в серых предрассветных сумерках, но самое удивительное — выспались. Вчера прокрались в гостиницу, закусили, как следует, и баиньки.

Согласно плану, надо было навестить подпольную типографию на восточной окраине Праги — полгода спустя отсюда разлетятся поганые листовки: «Смерть оккупантам!», «Русские пьяницы, убирайтесь в свою Сибирь!»

И почему-то ни одна сволочь не покаялась за беспредел белочехов в Гражданскую, убивавших, насиловавших, грабивших! Они выдали красным Колчака, но стяжали две тыщи золотых слитков. Адмирал сказал тогда чехословакам, верно переиначив: «Прощайте, чехособаки!»

Кстати, в июле мы с бро позвонили-таки товарищу Брежневу, рассказали всё, как есть, про «пражскую весну», и пообещали выдать координаты складов, где копилось оружие, рации, взрывчатка. Заодно о стыренном драгметалле высказались: пусть, дескать, положат на место! Да и не худо припомнить тем чехам, как они добросовестно ковали победу Гитлера, а после сорок пятого подло расстреливали мирных немцев, не щадя ни женщин, ни детей. Было такое? Было! Не отвертятся.

Леонид Ильич кряхтел, бурчал, и всё же вырвалось у него: «Да вы что думаете, я не помню чешского скотства?! Воевал, видел! Только зря вы считаете нас этакими раздавахами, что качают в Восточную Европу копеечную нефть в обмен на лояльность! Это буфер, товарищи «Мокрецы»! Понимаете? Мы отгородились от Запада всякими польшами, венгриями и чехословакиями, чтобы задержать новый «дранг нах остен»! Даже ракетам до нас лишние десять минут лететь. Значит, успеем дать сдачи империалистам!» — «Да мы всё это понимаем, — уверил я его, — просто хочется остеречь от лишней мягкости. Пожестче надо с чехами, пожестче! Не выйдет золотишко стребовать, можно и заводами взять! А мы всё стесняемся! В Чехословакии стоит Центральная группа войск? А почему просто стоит? Пусть хозяйничает! Вон, как американцы в Германии или в Японии. Ведь не из Бонна правят, не из Токио, а из Вашингтона! Бедный канцлер вякнуть лишний раз боится, а нам, видите ли, неловко! А с чего вдруг нам-то неловничать? В Венгрии — Южная группа, в Польше — Северная, в ГДР — Западная. Всё! И Прага, и Будапешт, и Варшава с Берлином должны слушать, что им скажет Москва, отвечать: «Есть!», и бегом исполнять!» — «Эк вы, по-армейски-то, — крякнул генсек. — Все ж таки, братские страны, братские партии…» — «Видали мы таких! — фыркнул я. — Эти братушки языки сотрут, задницы америкосам вылизывая! Знаете, что чехи по-настоящему уважали? Не буржуазную демократию Бенеша или Масарика, и не социализм Готвальда, а протекторат Гитлера! Ведь ни один не пикнул даже! Вот и нам с ними надо покруче. Нельзя чехов одними пряниками закармливать, от кнута тоже польза бывает, если охаживать им за дело! Надулись? Обиженных из себя корчат? Снять к такой-то матери, и поставить других, покладистых! — разбушевался я. — Плевать на их тонкую нервную организацию! На кону существование самих ЧССР и СССР! Вы даже не представляете себе, Леонид Ильич, до чего же гадко утратить свою страну… До чего же мерзко смотреть по телевизору, как пьяный президент России лобзается с врагами!» — «А вот этого не будет, — серьезно пообещал генсек, — буржуазной контрреволюции мы не допустим…»

Мы потом еще разок звякнули генсеку — Марлен поименно зачитал список тех, кто предаст и скурвится, кто сожжет партбилет. Не знаю уж, можно ли надеяться на Брежнева. Ну, так мы и с Шелепиным «провели собеседование», и с Андроповым…

А я в те дни еще и Гагарину позвонил. Юрий Алексеевич уже наслышан был про нашу группу.

Я попросил его не летать больше, чтобы не упокоится в кремлевской стене. А то беда случится, уже в будущем году.

Ну-у… Не знаю. Человек не может избежать того, что ему суждено, если не ведает своего будущего. Но, вот, если будет в курсе, то обманет судьбу. Правда, увильнув от одной опасности, можно не разглядеть иных угроз. Ну, тут уж…

— Тормози, — тихо сказал Марлен, обрывая спутанные нити мыслей. — Прибыли.

«Лендровер» заехал под деревья, и мотор смолк. Вокруг глыбились знакомые пятиэтажки. Тишина и покой. Лишь кое-где в окнах зажигался свет, разгоняя полумрак и полусон.

— Хорошо, что выходной, — вывел я. — Мало кого увидишь в такую рань.

— И мало кто увидит нас, — дополнила Аленка сзади.

— Вот именно… Выходим.

Типографию устроили в полуподвале, под вывеской обувной мастерской. Легально чинили сапоги с ботинками, а за перегородкой работали линотипы — листовки и плакаты печатали понемногу, складывая про запас. К «Пражской весне» готовились основательно, загодя, накапливая оружие и боеприпасы, тренируя отряды бойцов, обеспечивая информационные сражения. Брехне легче победить, чем правде. Уж так устроен человек — плохому скорее поверит.

«Обувницку дилну» заперли на висячий замок, а для таких у нас был универсальный ключ. Монтировка называется.

Ржаво взвизгнув, гвозди вылезли из косяка вместе с дужкой.

— Прошу! — церемонно обронил Марлен, и мы вошли. Свет включать не стали, и так всё было видно. Первой за шторку, в «служебное помещение», проникла Алена.

Секунду спустя она вскрикнула, и тут же ударил сухой, хлесткий выстрел из «ЧЗ». Я рванулся первым, обрывая штору.

Алена стояла посреди просторной комнаты, бледная, с трясущимися губами, а напротив, выпуская из пальцев револьвер, оседал здоровенный мужик в мятой синей спецовке. Он клекотал, зажимая рану свободной ладонью-лопатой, и повторял:

— Русска прасата… Русска прасата…

— Чехособака! — выкрикнула Осокина.

Мужик икнул — и выстелился, распуская сфинктеры.

— Он бросился, — оправдывалась девушка, — и я…

— Аленка, ты всё сделала правильно, — прервала ее Марина.

— Это я сплоховал, — зло вытолкнул Марлен. — Не проверил!

— Кто ж знал, что они тут сторожа держат?

— Надо было знать! Игнат!

Я молча вытащил пластид — брусочки размером с шоколадный батончик, упакованные в целлофан — засунул внутрь линотипов и прочих типографских агрегатов, повтыкал взрыватели…

Страшно было. Вдруг рванет? И выйдет расчлененка моей тушке…

— Уходим! — вытолкнул я. — У нас три минуты!

— Стойте! — всполошилась Марина. — Смотрите! У них тут документы всякие! — девушка показала нам коробку из-под обуви, полную разнообразных корочек. — Она под полом была, ее этот достал!

Я глянул на убитого, на аккуратно убранные доски, прикрывавшие тайник, и выхватил коробку из рук жены.

— Бегом отсюда! По дороге разберемся!

Во дворе по-прежнему мрела тишина. Мотор «Лендровера» сыто заурчал, я вывернул руль, сдавая назад, но взрыв все равно прозвучал сильней.

Ударило резко и вразнобой. С коротким грохотом вынесло маленькие окошки у самой земли, из них дохнуло дымом и отблеском пламени.

— Йе то в порядку!

Тот же день, позже

Пльзень, улица Карловарска

— Немецкие паспорта… Один французский, шведский есть, больше всего американских… — бубнила Алена с заднего сиденья, перебирая добычу.

— Их и возьмем, — кивнул Марлен с переднего. — Не советскими же светить!

— Фотки наклены… м-м… — затянула Марина. — Усредненные будто… Вот эта блондинистая дура на меня похожа!

— Бери! — хихикнула Аленка. — Будешь… — она пригляделась: — Рейчел!

— Смотри, смотри! Вылитый Тик!

Я обернулся. Маришка протянула мне синюю паспортину. Хм… Узкое длинное лицо, светлая челка, тонкие губы и нос…

— А что? Похож…

— Будешь Томом!

— О`кей…

Марлен, перекрещенный в Шона, фыркнул, пряча паспорт, и обернулся ко мне.

— Куда дальше? Сразу в Татры, или…

— Или! — мотнул я головой. — А то упустим. В Яхимове соберется целая кодла — человек пять из нашего списка. Съедутся на толковище, к ним парочка эмиссаров пожалует из ФРГ, торговаться начнут, чтобы родину продать подороже…

— Яхимов? — Осокин свел брови, и у него на переносице прорезалась складочка. — Что-то знакомое…

— Там раньше уран добывали. Лет пять назад рудник закрыли. А еще раньше, до Первой мировой, там курорт был.

— А-а! Радоновые ванны!

— Они самые. Скоро там всё по новой раскрутится, а пока в Яхимове туристов не видать, одна элитка тусуется.

Марлен развернул карту.

— Это по дороге в Карловы Вары?

— Сразу за ними. Километров пятнадцать. Вот так вот… И сюда. Часа за два доберемся.

— И устроим концерт по заявкам...

— По сути, первый концерт. Всё, что до него — так, репетиции…

— Ну, что, товарищи артисты? — Марлен сложил карту, и усмехнулся. — Пошумим?

— Выступим! — дуэтом сказали девушки. Бодро сказали. Хоть и отчаянно…

Вечер того же дня

Яхимов, замок Фредерштейн

Остановиться мы решили на руинах цитадели. Раньше это был замок, как замок — оборонял серебряные рудники. Шведам фортеция не понравилась, и они ее развалили, чтоб не мешала грабить.

Развалины, впрочем, выглядели весьма живописно, а уж вид на горы окрест и вовсе — лепота! Когда стемнело, мы разглядели огни Яхимова — городишко растянулся по узине долины, кое-где карабкаясь на уступы. Помпезный «Радиум Палас» сверкал со склона горы, представляясь королевским дворцом — Марлен как раз отъехал, чтобы понаблюдать за брошенным отелем.

Месторождение урана истощилось буквально четыре года назад, и Яхимов не поспевал вернуть славу курорта. Ну, и ладно. Меньше народу — больше кислороду.

— Будем стелиться? — неуверенно спросила Алена.

— Потихоньку, — улыбнулся я. — Сейчас веток нарублю…

Лагерь мы устроили возле обрушенной башни. Прочный свод уберегал от дождя, а щербатая каменная стена укрывала любой костер.

Три вороха еловых лап стали нам периной. Сверху я набросил новенький брезент, и разложил в рядок четыре спальника. Даже кочевая жизнь не отменяет удобств, хотя бы по минимуму.

Аленка тревожилась за Марлена, но я не стал окружать ее заботой и вниманием. Таков уж удел боевой подруги.

Выбрав под седалище нагретую на солнце глыбу, я сел и развздыхался.

Загадывать наперед не хотелось. Да, меня занесло в будущее, и я видел инфу о том, как добро победило зло. Ну, и что с того? Вдруг мы, «посвященные в тайны грядущего», начнем своевольничать? Вытворять не то, что суждено? Возьмем, да и сгинем? Умереть легко…

— Едет! — встрепенулась Осокина.

Взревывая двигателем, «Лендровер» миновал воротные башни, похожие на останцы скал, выглядывающие из осыпей тесаного камня. Ворча, джип сдал задом, и затих. Алена радостно улыбнулась. Живой!

Марлен вылез из кабины, вешая на шею бинокль.

— Гости съезжаются на дачу, как по мхатовской пьесе! — объявил он. — Нагнали обслугу, та расчищают теннисный корт — похоже, ждут вертолет с ОВП.

— А мы их из СВТ! — кровожадно буркнул я, и встал, по-стариковски упирая руки в колени. — Пойду, костерчик запалю. Война-войной, а ужин по расписанию…

Понедельник, 14 августа. Утро

Яхимов, окрестности «Радиум Палас»

— Чехи, может, и не виноваты, — рассуждал Марлен, устраивая лёжку в кустах. — Их здорово онемечили. Считай, лет триста или четыреста под германскими императорами жили. Дошло до того, что чешский язык пришлось восстанавливать, как иврит! Спасибо Яну Гусу, хоть грамматику составил…

— Да уж… — отпустил я, взглядывая в бинокль.

Величественный «Радиум Палас» раскидывал оба крыла на противоположном склоне — «светка» достанет… Посреди теннисного корта свешивал лопасти «Ми-6», высадив дорогих гостей.

Мы с бро хотели вначале пошуметь в самом отеле — из автоматов в упор, но потом заметили суету на террасе. Там расставляли столики под тентами, а официанты носились, как заведенные, перетаскивая закуски, вина и чего покрепче.

Мы покумекали, и решили, что лучше пострелять, как в тире, нежели носиться по этажам. Да еще хорошо, если догоняя. А ежели убегая?

— Ох, уж эти онемеченные… — пробурчал я. — Чего далеко ходить, возьми наших прибалтов. Тевтоны их так нагнули, что горячим эстонским парням… в скобочках: латышским и литовским… легче теперь прогибаться до уровня еврозадниц, чем держаться прямо… Бро, кажется, выходят!

Марлен приподнял винтовку, глянув в прицел. Я последовал его примеру. В перекрестье попала голова Йозефа Павела, будущего главы МВД. Этот предатель велит разбирать укрепления на границе с ФРГ — милости просим, товарищи немцы! А где-то в Татрах по его приказу уже создан концлагерь, куда сгоняют честных людей. Что ж, такие были даже в войну, особенно в Словакии — тысячи словаков перешли в Белоруссию, партизанили или вступали в Красную Армию.

А это кто? О, сам Ота Шик пожаловал, правая рука Дубчека, реформатор хренов… А с ним Олдржих Черник, лучший друг диссидентов и прочей местной сволочи. Рядом жмутся двое — Иван Свитак, ботан-террорист, звавший стрелять коммунистов, и Зденек Млынарж, идеолог и здешней, и горбачевской «перестройки», закадычный приятель «Меченого».

— Множим на ноль! — вытолкнул Осокин.

В прицеле качнулся Млынарж. Я прицелился в голову, набитую левацким пафосом герильи, и плавно выжал спуск. Винтовка грохнула. Мгновение спустя пуля вошла Зденеку в левое ухо и вышла из правого, забрызгав мозгами Свитака.

Даже в оптику было видно, как тот побелел. Я поспешил выстрелить, пока ботана не скрючило в рвотном позыве. Успел! Пуля пробила плешь на макушке.

Упал Черник с простреленным сердцем. Ото Шику разорвало шею, пуская кровь из сонной артерии.

Йозеф Павел оказался самым шустрым — он развернулся, и кинулся бежать к отелю. Марлен ранил его в ногу, Павел упал, но тут же пополз на карачках к дверям. Я целился тщательней бро. Добил.

Немецкие эмиссары метались по террасе, не зная, где укрыться. На чернявого «гостя» Марлен истратил два патрона, но так и не пристрелил, а «мой», который блондин, «истинный ариец», залег под самой балюстрадой.

Лишь теперь охранники открыли огонь, стреляя с перепугу во все стороны. Я их не трогал, хотя пара пуль и прозудела в нескольких шагах, сбривая ветки.

— Уходим! — скомандовал Марлен, и мы перебежали мимо скалы, прямо на поляну, где дожидался «Лендровер». Бросив оружие в багажник, я плюхнулся за руль — и не забыл подмигнуть Маринке.

Двигатель заворчал, выгоняя машину на убитую дорогу, заросшую травой и кустарником, и покатил к шоссе.

* * *

Незаметно уйти не удалось. На подступах к Карловым Варам за нами припустились оранжевые «Жигули» с синим «ведерком» на крыше. А на белых дверцах и капоте были намалеваны огромные черные буквы «VB».

— «Общественная безопасность», — небрежно перевел Марлен. — Она тут вроде полиции.

— Сигналят… — сообщил я, поглядывая в зеркальце заднего вида. — Останавливаться нельзя. Эти… которые вроде полицаев, очень удивятся арсеналу в багажнике.

— Что предлагаешь? — напрягся Осокин.

Я объяснил. И выжал газ.

Само собой, у «Жигулей» тоже прыгнула стрелка спидометра. Погоню мы не заказывали… Углядев ближайший поворот, я свернул, пересекая осевую, и затормозил.

— Давай, бро!

Я выскочил из «Лендровера», подхватив чешский автомат с длинным названием, оканчивавшимся на «…vzor», и присел на колено. Марлен повторил тот же фокус со своей стороны.

«Вежейна безпечност» в оранжевом исполнении вылетела из-за поворота, визжа тормозами, и я выпустил короткую очередь, целясь в бензобак. Марлен добавил в движок — фары брызнули, радиатор запарил струей, как вскипевший чайник.

Мы не хотели убивать деятелей «VB», те сами виноваты — резко сдали вправо, слетев с обочины, и «Жигули» закувыркались по каменистому склону, разваливаясь и кутаясь в полотнище огня. Бак все-таки рванул.

— Уходим! — выдавил Марлен, дергая губами.

Я его понимал прекрасно. Мы уже заработали расстрельную статью, и девчонкам нашим тоже не поздоровится. Если словят.

Шаркнули шины по гравию, разгоняя джип. Хорошо, хоть дорога пуста, обошлось без свидетелей. Я покривился, вспомнив заключительные кадры «Бриллиантовой руки», где «Москвич» контрабандистов летит над лесом, а Лёлик рявкает: «Сядем усе!»

А вот мы не сядем. Мы станем — у стенки. И — в расход…

Я сбавил скорость. «Лендровер» подъезжал к Карловым Варам.

Суббота, 2 сентября. День

ЧССР, Низкие Татры

Две недели мы кочевали по горам и долам. Не доезжая Брно, заправились, до кучи набрав бензину в пять огромных канистр. Туристов из Америки встречали с почтением, особенно в Чехии, да и в Словакии очень любили доллары.

Затарились в «Тузике» — так прозывали магазины «Тузекс», аналоги нашей «Березки», но с чехословацким колоритом. Просто так, за валюту, покупать не рекомендовалось, могли и задержать. Надо было менять рубли и доллары у «вакслаков», полузаконных менял цыганской наружности, на боны. Вот этими самыми бонами мы и расплачивались.

Накупили колбасы… Марина еще негодовала на чехов — даже в обычных государственных магазинах лежало одиннадцать сортов сосисок, а им всё мало!

Овощей набрали — мешок и пару ящиков. В общем, ушли в автономное плавание, внимательно поглядывая по сторонам.

Ситуация сделалась зыбкой, допуская разброд с шатанием — расстрел «реформаторов» в Яхимове ударил рикошетом по верхушке, и пошла грызня. Кто-то спешил занять места «невинно убиенных», кто-то азартно толкался в массовке, не в силах влиять на события.

«Жигули» и «Волги» с надписями «VB» колесили по всей стране, отряды рабочей милиции рыскали по Праге и Братиславе, не зная толком, что же они ищут. А изо всех щелей уже лезли микрогитлеры и чегевары, чуя предвестия смуты.

Нам удалось передать адреса нескольких подпольных складов чекистам в советском посольстве. Те доверили шмон коллегам из туземной Службы госбезопасности.

В принципе, многие местные агенты стояли на правильных позициях, хотя раскол прошел везде, становясь все глубже, накаляя обстановку. Служаки из «Статни безпечност» нагрянули к схрону одновременно с подпольщиками — и завязался настоящий бой. Очереди так и хлестали, в том числе пулеметные. Из Праги послали броневичок ОТ-66, и борцуны подбили его из гранатомета.

Все эти вести доходили до нас с опозданием в два-три дня. Пару раз в неделю мы спускались с гор в ближайшие поселки пополнить запасы, и снова пропадали в лесах.

Мы искали концлагерь Йозефа Павела. В реале «зону» обнаружат лишь в шестьдесят девятом, но вот где именно, Интернет подсказки не дал.

«Здесь где-то!» — обвел Марлен карандашом на карте область Низких Татр. И мы шарили где-то здесь.

* * *

В наших поисках была строгая система. Зная начальный пункт, мы определили узенькое шоссе, по которому доставляли узников — другого пути просто не было — и тщательно осматривали обочины.

Съездов насчитывалось немного, но попробуй-ка, проедь по каждому! А там еще и разъезды всякие. Времени на проверку маршрутов уходила уйма.

Один раз мы чуть не попали в гости к местному леснику, потом наткнулись на дом смотрителя заповедника. Выезжали, бывало, к просеке с аккуратными кучами валежника. Но лагерь нам не попадался…

…«Лендровер» тихонько катился ближе к осевой, чтобы видеть обе стороны шоссе.

— Вон там, вроде спуск, — встрепенулась Алена.

— Ага, — буркнул я, — вижу.

С обочины уводил вправо глинистый съезд, покрывший бетонную трубу в заросшем травой кювете. Грунтовка уводила за деревья, и не казалась наезженной. Джип с рычанием взял пологий подъем — дорога, врезанная бульдозером в склон, вильнула в сторону, а затем круто завернула в гору. Похоже, серпантин.

«Неужто нашли?» — порадовался я про себя.

Все шляхи, что мы проверяли раньше, устраивались в распадках, шли по уступам — короче, приспосабливались к местности. А здесь иначе — серьезные дорожные работы заметны без доказательств.

За следующим поворотом показался шлагбаум из погнутой трубы, выкрашенной в красный и белый. Посередине торчал круг из жести с грозной надписью: «Запретная зона».

— Верным путем едем, товарищи! — ухмыльнулся Марлен, открывая дверцу. — Сейчас, нарушу запрет…

— Осторожно там, — бросил я вдогон, и выругал себя, углядев в зеркальце напряженный взгляд Алены.

Осокин, оглядываясь, размотал ржавый тросик, и трубчатый шлагбаум, отягощенный наковальней, качнулся вверх.

— Тихо вокруг, — сообщил бро, забираясь в машину.

— Ехать опасно, — качнул я головой. — Звук движка может выдать нас, переполошит вертухаев.

— Да, — согласился Марлен, — подойти надо на пуантах.

— Ищите место…

Я направил «Лендровер» в колею, стараясь не газовать.

— А вон тупичок, вроде, — встрепенулась Марина.

Мои руки будто сами вывернули руль, загоняя машину в узкий проезд. Заросли напирали с обеих сторон.

Поворот… Еще один… Полянка. Всё. Выход там же, где и вход.

Покрутившись, я развернул «Лендровер», и заглушил мотор.

— Девчонки, стерегите машину, — голос у меня был очень убедительным.

— Еще чего, — воспротивилась Марина.

— Слушайте дядю Игната, — строго сказал бро, натягивая на голову самодельную балаклаву.

— Ладно, ладно… — забурчала девушка.

Я повесил на плечо «светку», сунул за пояс «ЧЗ», и подхватил «взор». Пара запасных «рожков» будет нелишней…

— Держи, — Осокин протянул мне легонькую, не жаркую шапочку с дырами, прорезанными для глаз и рта.

— Ага…

— Не «ага», а надень. Светиться нам незачем.

— Слушаюсь, товарищ командир…

— Не «слушаюсь», а «есть».

— Ну, ты и зануда!

— Разговорчики в строю!

Старательно помахав девушкам, я зашагал к дороге. Марлен догнал меня, пристраиваясь рядом.

— На разведку?

— Как получится, — хмыкнул я. — Может, там пусто. Или «рабочая милиция» всех уже «сократила»…

— Посмотрим…

Идти пришлось долго, но карабкаться по склону, тискаясь среди деревьев, не хотелось. Во-первых, устанем. Во-вторых, наделаем шуму. Люди мы с Марленом не лесные, ходить без шума и пыли не приучены…

— Вроде, звякнуло что-то… — замер бро. — Вот, опять!

Я прислушался. Так могла удариться пустая кастрюля или бак… Нет-нет, молочный бидон! Сейчас такие в ходу — если полный, только вдвоем и поднимешь.

К лагерю мы не вышли, а напоролись на него. Подъездная дорога, присыпанная щебенкой, втоптанной в суглинок, как-то уж слишком круто заворачивала. И я с бро полез в заросли.

Шагов десять одолел, поглядывая под ноги, чтобы на сухую ветку не наступить — и резко остановился. Прямо передо мной натягивалась колючая проволока.

Слева торчал врытый столб, к которому «колючка» крепилась ржавыми гвоздями, а справа здешние деятели приспособили засохшее дерево с обрубленной верхушкой. Причем, за шипастой изгородью заросли не были вырублены, прорежены только.

Я разглядел два или три щитовых барака и добротное здание комендатуры с высоким крыльцом. На ступеньках сидел скучный человек в грязном колпаке и драил песком мятую алюминиевую кастрюлю. На лице его в такт вздрагивали щетинистые брыли. Неподалеку от повара согнулся «поваренок» — мужичок в мешковатых синих штанах и в куртке того же цвета, явно не по размеру, мыл очищенные клубни картошки и швырял их в эмалированное ведро.

Еще двое таких же «синих» пилили дрова поодаль, а третий неловко колол чурки. К нему подошел крепкий молодчик в военной форме без шевронов, погон и прочих петлиц. Постоял, посмотрел — и лениво пнул сапогом.

Роняя колун, дровосек упал, а добрый молодец добавил ему по ребрам. Видать, наставлял.

Теряясь за верхушками деревьев, торчала наблюдательная вышка — кто-то там бдел, выдавая пронзительные трели на губной гармошке.

Не знаю, наверное, мы с Марленом еще долго бы высматривали лагерное бытие, прикидывая варианты — чтобы и управиться, и в живых задержаться. Однако, как это часто бывает, случай определил наши планы сам, без долгих разговоров и гаданий.

Из дальнего от нас барака донеслись вдруг истошные вопли. Я замер, вглядываясь. В барак вели не двери, а ворота, как в конюшне. Одна створка настежь.

Двое в синем, сникшие, ссутулившиеся, вышли с носилками. Их занимал еще один зэк. Но кричал не он.

Из ворот показался охранник. Колыша изрядным брюхом, он отмахивался от «синего», наседавшего с криками, грозившего костлявыми кулачками. Двое товарищей по несчастью удерживали крикуна, но тот разошелся, весь страх потеряв.

Вышел еще один страж, поправляя автомат, висевший на плече. Был он высок и худ. Толстый отдал ему неслышную команду, худой кивнул, и с разворота ударил ногой в живот орущему узнику. Тот аж сложился вдвое, и рухнул, корчась. А брюхастый спокойно вытащил пистолет и выстрелил в зэка, слабо ворочавшегося на носилках. Тот дернулся — и худая рука свесилась, качнувшись останавливающимся маятником.

— Толстый на мне, — выцедил я. — Сними того, на вышке!

— О`кей, — кивнул командир.

Ствол винтовки я уложил на оцинкованную проволоку, прижав к сухому дереву для надежности. «Светка» грохнула так, что повар выронил кастрюлю, зато пуля попала в цель — провертела объемистое чрево вертухая.

Резкий выстрел сбоку — и часовой беззвучно кувыркнулся, ломая хлипкие перильца. Два — ноль.

Второй патрон я хотел истратить на высокого и худого, но узники и сами справились, набросившись втроем. Видать, мой выстрел прозвучал сигналом.

«Ишь, взбодрились…»

«Синие» повалили толпой, и тут же по ступенькам, пиная повара, ссыпалось полдесятка охранников с огнестрелами наперевес. Марлен сообразил быстрей меня — освободив руки от винтовки, он взялся за автомат.

Короткая очередь скосила охрану, порой выщелкивая искры из провисшей проволоки, а я добил двоих, подававших признаки жизни в обойме у «светки» еще водились патроны.

Рев освобождения и жажды возмездия разошелся по всему лагерю, глуша редкие выстрелы и жалкие мольбы.

Мы с Марленом переглянулись, и зашли в лагерь с «парадного» входа — в покосившихся воротах имелась калитка. Толпа узников притормозила, углядев освободителей, а я торопливо достал из кармана листочек с «речью».

— Вы свободны, товарищи! — грянул по-чешски. — Йозефа Павела мы прикончили, как и других иуд! Они хотели вернуть капиталистов, а мы — за социализм! Там, — я махнул куда-то в сторону Праги, — еще много работы! Предатели вооружают боевиков, расклеивают брехливые листовки…

— А кому верить? — заголосил тот самый крикун. — Дубчеку? Так он дурак!

— Доверьтесь хотя бы Людвигу Свободе! — вывернулся я. — Он, хоть и с закидонами, но честный! Или Вильяму Шалговичу! Этот тоже не подведет!

— А вы-то кто такие будете? — донесся вопрос из гомонившей толпы.

— Да вот, проезжали мимо, решили завернуть! Хватит болтать! Мы что сюда, митинговать пришли? Собирайте оружие, вон грузовик — и за дело!

Наверное, привычка к послушанию сработала — тут ведь дисциплина вбивалась сапогами и прикладами. Освобожденные разбежались, исступленно крича и хохоча. Иные даже подпрыгивали, как в детстве.

Послышался звон разбитого стекла, сухо треснул одиночный выстрел. А вот уже над крышей барака завился дымок…

Заворчала бортовая «Татра». Развернулась и вынесла ворота. «Синие», набившиеся в кузов, вопили, потрясая трофейными «взорами». Второй грузовик выкатился следом.

Мы проводили его глазами, и шлепнули ладонь в ладонь.

Вся операция по освобождению «невольников чести» заняла меньше часа. Нам, конечно, в плюс, а вот будет ли толк отинициативы, не мог сказать никто.

Ведь в лагерь сгоняли всех подряд — тех, кто был против антисоветчины, как Хноупек, и ярых националистов; тех, кто возражал против частной собственности, и кто был «за», но стоял за сотрудничество с Советским Союзом. Сборная солянка. Может, и разберутся… Или разбегутся.

— Пошли скорее, — заторопил меня бро. — Девчонки же волнуются!

— Пошли, пошли…

Пылали уже два барака, занимался третий. Огонь трещал и выл, поедая высушенную древесину, а толь с крыш стекал пламенными струями. Глухо рванула бочка из-под бензина, разорванная парами. Хрустнуло и колко осыпалось стекло в окне комендатуры, не выдержав накала.

«Пражская осень»! — вспомнил я. — Ух, и жаркая осень выдалась. Горячая пора!»

Глава 15

Воскресенье, 10 сентября. День

Прага, набережная Масарика

Зрительный зал Народного театра гудел взволнованно и зло, ропот толпы то нарастал, то слабел. Голоса сливались в общий заполошный гвалт, но его частенько прорезали людские крики, словно спицы, прокалывавшие клубок пряжи.

В ложе я сидел один, вернее, вдвоем со «светкой», и ждал. Марлен занял ложу на том же ярусе, только ближе к середине, а вот мне больше нравилось тулиться в сторонке. Вся сцена, ярко освещенная софитами, лежала передо мной. Ее суматошно пересекали функционеры, испуганные и озабоченные, а по оркестровой яме бродил пьяный дирижер в рваном фраке.

«А народу-то…»

Горожан набилось, как селедок в бочку, но видно сразу — люди забрели сюда не за театральными восторгами, а за ответами. Измученные смутным временем, они искали хоть какую-то твердь под ногами, поэтому и пришли на спектакль одного актера, желая услышать монолог Дубчека. Остальные — так, подтанцовка.

Я усмехнулся. Обмочившиеся со страху либералы хватались за привычные спасательные круги. Наверное, болтунишек успокаивали народные массы, внимавшие их речам. А вот Людвиг Свобода оказался умнее — генерал мотается по всей стране, собирая своих, зачищая чужих, и чехословаки, натерпевшиеся бесчинств, обеими руками голосовали за безопасность. Не за обещанную свободу, а за реального Свободу. Гопа Дубчека мешает генералу? Тем хуже для гопы…

Я раздраженно почесал шею — серая форма бойца рабочей милиции оказалась не слишком удобной, зато скрывала, как мантия-невидимка. На нас с Марленом смотрели с опаской, старались обойти и прошмыгнуть мимо, но ни малейших подозрений никто не испытывал. Мы с бро являлись частью тревожного фона…

Галдеж кратно усилился — на сцену выбралась жалкая стайка реформаторов. К трибуне, обтянутой трехцветным флагом, зашагал Дубчек — и хорошо смазанный механизм легонько клацнул, досылая патрон. Мементо мори…

«Перестройщик» залопотал по-чешски, и его глуповатое, некрасивое лицо вплыло в перекрестье прицела. В этот момент я был единственным в мире, кто знал — пан Дубчек доживает последние секунды. В моей памяти пронеслись кадры минувших дней, словно быстро прокрученное кино…

…Татры всё понижались, пока не сгладились в низину.

— Разбежались, попрятались… — беззлобно бурчал Марлен. — «Моя хата с краю, ничего не знаю!» Узнаете…

Мы проезжали через какой-то мелкий поселок, нанизанный на шоссе, как шашлык на шампур. Никого. Народ, как вымело. Двери заперты, шторы в окнах задернуты…

Ближе к Брно угроза, витавшая в воздухе, материализовалась полнее. Стеклянные витрины придорожного «Тузика» рассыпались сверкающим крошевом, туда-сюда шныряли неясные личности с набитыми мешками. Напротив разгромленной заправки чадно дымила «Волга», с едва различимыми буквами «VB» на искореженной, обгорелой дверце.

— Девчонки, — обронил я, — пистолеты держите при себе. А то…

— Понятно, — перебила меня Маришка. — У нас и автомат под рукой, не волнуйся!

— Скоро всё кончится, — пробормотал я. — Надеюсь…

— Неужели это мы заварили такую кашу… — раздумчиво вымолвил бро.

— Знаешь, почему в «Пражскую весну» всё прошло более-менее тихо? Наши загодя вызнали все склады и схроны, не дали боевикам вооружиться, как следует. А тут… Тут же ничего не готово!

— Если полыхнет гражданская… — помрачнел Марлен.

— Не полыхнет, — буркнул я. — Генерал Свобода наших тоже не очень-то любит, но ему деваться некуда. Думаешь, он сам не понимает, куда всё идет? Придется ему спрятать свой гонор… в одно место, и звать русских на подмогу, чтобы не пролить большой крови. — Покусав губу, я добавил: — Нужно ему помочь, хоть немного.

— Убрать недобитков? — уловил мою идею бро.

— Ну, да! Конкурентов, вроде Дубчека или Новотного! Лишим чехов выбора. Оппозиция грызется — отлично! Лидеров у нее, считай, нет. Так только, провокаторы мелкие, вроде Навального. Немного дурачья за такими пойдет, конечно, да и хрен с ними…

— Я по радио слышала, — неуверенно вступила Алена. — Дубчек в Праге сейчас, призывает на митинг в воскресенье. Ну, там, все свободолюбивые силы… продемонстрируем народное единство…

— Мы обязательно выступим на митинге! — хищно улыбнулся Марлен.

— Переодеться нам надо… — задумался я. — В силовиков!

— «ВБ»? «Вежейна безпечност»?

— Лучше «ЛМ», «Людова милице»! Никто не прицепится!

— Действуем по вновь утвержденному плану! — воскликнул Осокин, пародируя Лёлика…

…Я плавно надавил на спуск. Винтовка дернулась в руках, но резкий грохот выстрела показался мне не таким уж и громким. Пуля вошла Дубчеку между правым глазом и ухом, окатывая приближенных малоприятным фонтанчиком крови и серого вещества.

«Мозги не отстирываются…» — мелькнуло в голове.

Марлен тут же открыл огонь, положив Рихту и еще какого-то пузана.

Мы с бро распределили роли заранее. Главная мишень — моя; Марлен ликвидирует, кого успеет, лишь бы напугать «зрителей». Под людскую панику проще всего уйти.

Я отступил к дверям ложи, забросив винтовку на плечо, и спокойно вышел в коридор. Зал за спиной взрывался воплями, аж позолота слезала. Народ ломился в двери, а однопартийцы Дубчека порскнули в стороны, словно тараканы, когда входишь в загаженную кухню и включаешь свет.

Какой-то дурак, видимо, пытаясь образумить толпу, пустил очередь в потолок, сбивая хрустальные висюльки с люстр, и люди вовсе обезумели. Двери затрещали под напором воющей биомассы, ползучей человечьей икры…

Что творилось в фойе, не знаю — я строевым шагом проследовал к запасному выходу, где нас с Марленом поджидал «Лендровер». За рулем сидела Аленка.

Она радостно улыбнулась мне, но все еще с тревогой в глазах. Марлен не заставил себя ждать — бросил «светку» в открытый багажник, и юркнул на переднее сиденье. Мне оставалось захлопнуть заднюю дверцу, да присоседиться к Марине. Девушка прижалась — и стало хорошо.

— Трогай! — велел бро, и джип рванул с места.

Там же, позже

Поплутав вкругаля по переулкам, Алена снова вывернула на берег Влтавы, и как будто подгадала — на углу, где устроилось агентство «Интурист», бесновалась молодежная банда, скандируя: «Русска просата! Русска просата!»

— Тормози, Аленка… — обронил я, нащупывая автомат. Это каких же «русских свиней» приметала юная мразота?

У троих в руках ружья или винтовки, не разобрать, а двое будто позируют для журнала — приняв академические позы с автоматами наперевес. Витрина, как водится, сверкала «стразами» на асфальте. За расколоченной дверью виднелись чьи-то ноги, судя по всему, убитого мужчины — один из «модельных» полуботинок слетел, демонстрируя носок в красно-белую полоску.

— Выйет по едном! — сурово, хоть и срываясь на фальцет, скомандовал лохматый автоматчик, и грозно нахмурил брови.

В проеме стальной рамы, оскаленной шипастыми стеклами, показалась девушка в синем платье, бледная и растрепанная.

— Руце нагору!

Интуристовская агентесса подняла руки, словно демонстрируя изящную фигурку, и второй чмошник с «калашом», по контрасту с первым — коротко стриженный, приказал, отчетливо чмокнув:

— Шаты задари![1]

Девушка мучительно покраснела, и тут показалась ее подруга. Тоже бледная, но решительная, она тискала обеими руками маленький дамский «браунинг».

— Вон отсюда! — тонко прокричала она по-русски. — Вы уже двоих убили, вам мало?! — ствол задрожал, как и голос: — Сволочи! Какие же вы сволочи!

Я не стал дожидаться неминуемого, и вышел из джипа, подхватывая «взор».

— Отходьте збране![2] — рявкнул, вздергивая автомат.

Надо было стрелять без предупреждения, но интеллигентская натура подвела. От смерти меня уберегла неопытность «хунвэйбинов» — лохматый извернулся, с перепугу полоснув очередью поверх моей глупой головы.

А вот я не промазал — пули вколачивались в куртки и стеганки, выбивая пыль. Треснул выстрел из «браунинга», сыпанула очередь из автомата бро.

— Залезайте! — крикнул я, махнув девушкам.

— Наши! — возликовала агентесса в синем. — Ура!

Мне достался жаркий поцелуй, я ухмыльнулся сияющим глазам, и галантно открыл дверцу.

— Аленка…

— Поняла, поняла!

Пани Осокина живо освободила место водителя, и втиснулась на заднее сиденье.

— Все влезли?

— Все!

Я разогнал машину и повел ее прочь из города. В каменных теснинах слишком много ловушек. Нам повезло, что схлестнулись с юнцами, а будь на их месте настоящие бандосы?

— Урок выучил? — наметил усмешку Марлен.

— Выучил… — проворчал я. — Сначала стрелять, а уже потом разговаривать.

— До чего ж ты мудр! — восхитился бро. — Садись, «пять»!

* * *

Высадить Катю и Риту у советского посольства не удалось — здание опустело. Над выбитыми окнами чернели полосы сажи, а стены были разрисованы звездами, свастиками и матерными откровениями. И, как привет из Будапешта времен бунта — повешенный за ноги посольский. Его истерзанное, залитое кровью тело мерно покачивалось под ударами палок — туземное студенчество развлекалось, играя в «пиньяту».

Я выпустил короткую очередь прямо с места, опустив стекло, и перебил ноги игрунам. Те заверещали, падая и корчась.

— Это был салют! — вытолкнул я, трогаясь.

— Правильно! — вызвенела Марина.

— Так им и надо! — гневно сузила глаза Катя. — Фашисты какие-то!

Я прибавил скорости.

Не знаю, разбежались ли власти Праги, или это у них стратегия такая, а только ни одного блюстителя порядка нам не встретилось. Военные тоже не показывались. Иногда маячили вдалеке серые взводы рабочей милиции, охраняя особо важные объекты, вроде посольств (советское представительство как бы не в счет).

Зато мародерам раздолье! Обносили и магазины, и квартиры, тащили все подряд, доказывая, что халява и европейцам мила. А как же орднунг? Порядок важен, конечно. И закон тоже.

Когда есть кому следить за соблюдением того и другого…

— Кажется, за нами гонятся, — сказал Марлен напряженным голосом.

— Вижу, — обронил я.

В зеркальце отражалась «Шкода», прозванная «Толстушкой» за объемистый кузов. Кто именно догонял нас, было неясно, но орущие головы, выглядывавшие из окон, и вороненые стволы не требовали долгих объяснений.

— Может, это не за нами? — робко предположила Рита.

— Проверим!

На окраине улица влилась в пустынное шоссе, а минутой позже нас ждала развилка. Я свернул вправо, на дорогу поуже, но и «Шкода» рванула за нами.

— Они стреляют! — охнула Марина, зажатая у окна.

— Слышу!

— Там еще одна! — воскликнула Катя.

— Кто?

— Машина!

— А в ней такие же придурки, — дополнил Марлен.

— Фиг оторвемся, — выронил я. — Ищи место!

— Вон, за поворотом, на пригорке! Давай туда!

«Лендровер» бодро вкатился на возвышенность, покидая асфальт. Травянистый вал за кюветом хоть как-то мог защитить, а машину я и вовсе загнал в промоину — с дороги только крышу увидишь.

— Выходим! Бегом! Девчонки — к машине!

Я похватал сразу ворох оружия — СВТ и пару автоматов. Бросил их на траву, и сбегал за «рожками». А патронов-то… Мало патронов.

Отпустив матерок сквозь зубы, сгреб всё, что было, а заодно и динамитные шашки.

«Я вам устрою…»

Сказать по правде, была у меня надежда, что обе «Толстушки» проследуют дальше, избавляя нас от своего присутствия. Но нет, чехи оказались упорными преследователями.

Не знаю даже, чьими дружками их считать, за кого они мстили. Скорее всего, за тех, кто колотил замученного дипломата. Они же нас видели — и остались живы.

«Урок второй: от свидетелей надо избавляться!»

Насилуя движок, водитель «Шкоды», гнавшей впереди, ринулся в гору. Стрелки, высунувшись из окон, дружно балаболили, высматривая мишени. Углядели нас — и заорали:

— Русска просата! Вздаватсе!

Марлен привстал на колено, и выпустил очередь — круглые серые вмятинки с дырками усеяли борт косым пунктиром. Бро почти не рисковал — мстителей в машину набилось столько, что они лишь мешали друг другу, а стрелять могли разве что вверх, в чистое синее небо. Там как раз пролетал самолет с разнесенными килями, гулко сверля воздух могучими винтами. Неужто «Антей»?

Недодумав, я запалил фитиль, и швырнул шашку. Она рванула, закатившись под «Шкоду» — желтоватый дым пыхнул, шурша гравием, машина качнулась, и всё.

А мстители, явно под градусом, не напугались, а наоборот, бросились в атаку.

— Тик! Вторая! Я сам!

Как ни странно, я понял. Перекатился к винтовке, и послал две пули во вторую «Шкоду». Ветровое стекло осыпалось, водитель обвис, истекая красной жижицей. А пассажиры, пригибаясь или прячась за кузовом, открыли частый, но бестолковый огонь. Прозудела пуля, прошуршала дробь… Мимо!

Короткой очередью из «взора» я отсек особо прыткого борцуна — тот чуть не зашел к нам в тыл. И тут же левую руку резануло болью — будто кто раскаленный железный прут приложил.

— А-а… Т-твою ж ма-ать…

Я даже не заметил, как рядом оказалась Аленка.

— Уходи! — застонал я.

— Ага, щаз-з! — буркнула девушка в ответ. Ловко орудуя ножом, она распорола рукав моей рубашки и оголила задетое плечо.

— Сквозная! Нормально, кость не задета… Потерпи, Игнатик…

Щедро плеснув виски на рану — я зашипел, как шкварка на сковородке, — Алена ловко намотала бинт.

— Жить будешь!

— Мотай отсюда…

— Вам двоим не отбиться! Держи! — она сунула мне динамитную шашку, и подожгла фитилек. Я послушно швырнул правой, и попал — взрывчатка залетела в салон «Шкоды» через битое стекло, грохнув внутри. Тут же рванул второй взрыв, замещая дым пламенем. То ли в бензобак угодило, то ли в канистру. Взвился долгий крик, и оборвался.

Я глянул в сторону Марлена. За ним ухаживала Маришка — бро досталось куда серьезней, пуля угодила в бочину. Рана не смертельная, но дюже болезненная.

На Осокина полезло сразу четверо. Мне удалось вскинуть автомат одной рукой. «Взор» старательно выплюнул две пули, и щелкнул бойком.

— А-а, черт…

— Что? — Аленка, стоявшая на четвереньках, выглядела восхитительно, но было не до того.

— Патроны — йок!

Я расстрелял последнюю обойму «светки», со скулежом удерживая цевье левой, и отбросил бесполезное оружие.

— Алён! Шашки давай!

Сбоку подползла Катя, привстала, и открыла огонь с двух рук. С правой — прицельно, с левой — для пущего шуму.

«Пистолет же еще», — вспомнилось мне.

Я перевернулся на спину, доставая «ЧЗ», и вытряхнул обойму на живот. Полная. Кое-как воткнув ее обратно, привстал на одно колено — и очень вовремя. Юный мститель, хотя и со шкиперской бородкой, выскочил на верхушку вала, наводя обрез. Радостная улыбка уже гнула его пухлые губы, однако выпущенная мной пуля оборвала и торжество, и жизнь. Взвизгнув, юнец скатился в кювет.

— Ритка! Сзади!

— Молодец!

— Вон, еще один!

— Да сколько же их тут…

А меня настигал некий могильный холод. Не так уж много патронов в обойме, и надо оставить хотя бы пяток… На себя. На девчонок…

Ведь «мстители» не оставят в покое, и жить не дадут. Страшно подумать, до какого изврата способны додуматься победившие «борцуны», как неумелые палачи-энтузиасты станут пытать нас с Марленом, а уж что они с девчонками сделают…

Всё мое существо яростно противилось спасительному суициду, но что же делать, если придется выбирать между быстрой смертью — и долгой, мучительной, страшной?

А если просто встать — и пойти? Расстреливая мстящих тварей? Наверняка ж убьют, пусть даже попадут случайно…

Бухали помповые ружья, трещали винтовки — это вражье. Дважды треснуло справа — это «ЧЗ» Марлена или Маришки…

И вдруг послышался совсем иной калибр — загоготал пулемет. Он не частил на манер «ручника» Калашникова, и не ревел, как ДШК. Каждый выстрел в очереди звучал основательно, как сильный удар молотка. КПВТ!

Я изогнулся, опираясь на локоть здоровой руки. Ломая подлесок и взрыкивая мотором, выехал БТР. Его маленькая башенка развернулась в сторону «Шкоды», чей экипаж штурмовал высотку Марлена, и расколотил ее короткой очередью. Тут же заговорил ПКТ, расстреливая мстителей. И тишина…

Я расслышал свое хриплое дыхание, и ошалело потряс головой. Всё, что ли? И не надо стреляться?

Из люков выпрыгнуло несколько десантников в голубых беретах, куртки нараспашку, чтоб все видели полосатые «тельники».

— Кто йесте? — прокричал на чешском молоденький летёха.

— Свои! — завопила Аленка. — Свои!

— Наши-и! — заголосила Катя, плача навзрыд. — Н-наши…

Понедельник, 11 сентября. День

Прага, аэропорт «Рузине»

— Повезло вам, товарищи туристы! — фыркнул пожилой полковник в полевой форме.

— Зато хоть поездили по стране пребывания, — усмехнулся Марлен. Он сидел, скособочившись на табурете, в одних джинсах, изгвазданных в траве, а молоденькая медсестричка хлопотливо меняла ему повязку. — У-у…

— Потерпите чуточек… — ворковала медичка. — До свадьбы заживет!

— Так я уже…

— Нам путевки на свадьбу подарили! — нервно хихикнула Марина.

— Отдохнули! — засмеялась Алена, и все, кто заглянул в зал ожидания, подхватили. Настроение было бодрое — операция «Дунай» развивалась успешно.

Отдельные очаги сопротивления жестко подавлялись — в паре районов Праги, в Пльзене, в Судетах… Забавно, что в Словакии не случилось ни одного боестолкновения. Не потому ли, что при Гитлере существовал протекторат Чехии и Моравии, а словаки шли за второй сорт?

Баюкая руку на перевязи, я приблизился к стеклянной стене. Как раз садился самолет с опознавательными знаками ГДР. Только что прибывший «Антей», еще ворочавший лопастями винтов, выпускал из гулкого чрева бравую десантуру.

Однако ощущения парада не возникало. В отдалении застыла пара танков с намалеванными «полосами вторжения», а в высоте кружил «Ми-24», высматривая противника — бандформирований хватало. И не все из них проявляли себя, как судетские «Легионеры». Многие затаились. Не показываясь днем, готовились подло ударить ночью. Или устроить провокации — катить на машине «скорой помощи», да стрелять по гражданским из пулемета. А когда русские угробят пулеметчиков, визжать на весь мир о зверствах оккупантов, убивающих мирных врачей…

И все же «пражская осень» удалась. Мы никогда и никому не скажем, что первыми начали. Промолчим, загадочно улыбаясь.

Но получилось же! Спровоцировали оппозицию, убрали сильные фигуры с доски — и пошло, поехало. Свары, стычки, раздрай…

Я скупо улыбнулся, вспомнив утренние новости. Наши — молодцы, рискнули-таки послушать «Мокрецов» — и выложили кровавую кашу в прямом эфире. Глядите, мол, что империалисты задумали, что их подлые наймиты творят!

Грабежи, убийства, погромы! Мелкобуржуазные реформаторы едва не запалили гражданскую войну. Но, благодаря патриотическим силам и братской помощи Советского Союза, путч удалось подавить…

Вот в таком духе, в таком разрезе.

Правда, я замечал, что видеосъемки тщательно монтируются. Но это как раз верный подход — на информационной войне, как на информационной войне. Хорошо, хоть на Западе не докатились до тотальной медиабрехни, и тамошнему зрителю перепадала истина, а не сплошной фейк.

Но самые замечательные кадры — это, конечно же, встреча наших танков в Братиславе и Праге. Чешки не орали: «Русска просата!», они лезли на броню целоваться с освободителями.

Вот в этом и заключалась победа…

— Скоро уже, — неверно поняв меня, сказал полковник. — Первый самолет «Аэрофлота» за все эти недели… М-да. Кстати, командованию приспичило вашу дружную четверку к наградам представить. За героизм!

— Да он вынужденный был, — кисло улыбнулся я. — Не погибать же… Лучше пусть враг сдохнет!

Тут мерный шум в зале резко усилился, и я напрягся по привычке. К нам приближалась невеликая делегация, а впереди печатал шаг Вильям Шалгович, глава Службы госбезопасности.

Он крепко пожал руку Марлену и мне, галантно поцеловал изящные пальчики Алены с Маришкой.

— Еле успел! — широко улыбнулся он, и тут же посерьезнел. — Хочу лично поблагодарить вас за освобождение узников. Поверьте, в том концлагере удерживали лишь достойных людей — и моих друзей, в том числе.

Отдав честь, Шалгович удалился, уводя за собой свиту, а полковник, натягивая голубой берет, ухмыльнулся:

— Вертите дырочки и под орден Клемента Готвальда!

Военные потянулись к выходу, и мы остались одни.

— А Рита где? — оглянулся я.

— Тебе ж больше Катя нравилась, — лукаво улыбнулась жена.

— Ну, больше всего мне Марина нравится! Просто… Мы же в ответе за тех, кого приручили…

— Ритка с Катькой у своих сейчас, — поведала Алена. — Их тут человек десять, наверное, «интуристовских». Вот только вылет у них задерживается… Месяца на три! Надо ж кому-то работать.

— А я, знаете, что подумал, — заулыбался Марлен, осторожно покидая табурет. — Сейчас, конечно, сумбур в мыслях, и все такое. Но ведь пройдет время, и мы будем вспоминать наш «медовый месяц» чуть ли не с ностальгией!

— Ты знаешь, да! — оживилась Маришка. — Всё поганое забудется, а все хорошее запомнится. Как соберемся, как начнем вспоминать!

— А ведь это была хорошая проверка наших отношений, ребята и девчата, — сказал я, наблюдая за белым «Ил-62», бегущим по ВПП и плавно опускающим нос. — Мы с Марленом выдюжили — и будем хвастаться своими боевыми подругами!

Смеясь, Марина обняла меня, и тут же ожили громкоговорители, разнося объявление на чистом русском:

— Объявляется регистрация на рейс Прага — Москва!

[1] Платье задери! (чешск.)

[2] Бросить оружие!

Глава 16

Пятница, 29 декабря. День

Приозерный, улица Горького

«Пражская осень» долго нам икалась, до самой зимы, как минимум. Чаще всего она прорывалась в кошмарах. Попытки лечиться коньяком облегчения не приносили, разве что сны делались мутными. Да и разве пьянка — выход? Всего лишь слабость. И я последовал совету одного фронтовика: «А ты живи, да терпи. Само пройдет…»

Прошло. Здорово мешала интеллигентская сущность, все эти прекраснодушные рефлексии о жизни, как высшей ценности. Ну, и до какой гнусности довели нас в «прошлом будущем» все эти сопливые измышления? Расстрелял ублюдок сотню людей — в тюрьму. Не казнить же его, в самом-то деле…

Гуманность по отношению к мразоте — преступна. Мы с Марленом наскоро обучились ремеслу справедливости, и не жалеем о содеянном. Нам удалось навести сносный порядок в головах у чехов, вот и славно. Звучит, конечно, не скромно…

Лучше сказать, что мы с бро запустили «курковую реакцию», когда жали на спуск. Достаточно вспомнить Гаврилу Принципа…

А самую жирную точку в моих переживаниях поставил областной военком. Не поленился приехать к нам в глубинку, и торжественно вручил нам с Марленом ордена Красной Звезды. Это случилось перед самыми ноябрьскими, а на праздники нас вызвали в Москву — посол Чехословакии лично прикрепил на наши гражданские пиджаки ордена Клемента Готвальда.

Редколлегия «Комсомолки» тут же вцепилась в меня мертвой хваткой, требуя серию очерков о приключениях «руссо туристо», не растерявшихся в сложных обстоятельствах.

Ну, что делать… Накатал. Само собой, о ликвидациях я умолчал, напирая на освобождение «честных людей» из концлагеря или спасение девчонок из поганых рук мародеров. А для пущей подстраховки показал свои опусы начальнику областного Управления КГБ. Дядька показался мне умным — тогда еще, в августе, на собеседовании. Мы с ним разговорились, и он дал добро, даже присоветовал добавить жесткости. Я последовал его совету.

И как же мне помогла Маринка! Помню, удивлялся в Праге — чего она сумку с собой таскает? «ЧЗ» лучше в кобуру совать…

А моя девонька фотоаппаратом разжилась, немецкой «Лейкой»! Вернулись мы домой, и она торжественно вручила мне целый патронташ с фотопленками. Хватало и брака, но попадались просто роскошные снимки, великое и ужасное в одном флаконе.

Подонки, околачивающие битами повешенного посольского… Сатанинские усмешечки на мордах выродков, стреляющих в толпу… Распятая девушка с табличкой на шее: «Подстилка для оккупантов»…

И радостные пражанки, лезущие на броню советских танков — целоваться с «оккупантами»!

«Комсомольскую правду» расхватывали, как горячие пирожки в обеденный перерыв. А я все лучше понимал, почему да как выбьюсь в главреды «органа ЦК ВЛКСМ»…

Кстати, ведать свою судьбу оказалось не так уж тягостно, как мне представлялось ранее. Я отчего-то полагал, что знать свое будущее — скучно. Да куда там…

Я жил так, как хотел, не имея ни малейшего представления о том, что случится завтра или послезавтра. Всегда говорил — про себя, и в свое же оправдание: отказаться от знания того, что суждено, выше человеческих сил!

Не узнаешь, проявишь силу воли? И будешь потом всю жизнь каяться. Вот, чего ж не пролистал книгу судеб? Знал бы, как поступить в грядущем. Не для себя, так хотя бы для Маринки!

Да и чего особенного я выведал? Самое главное, что и полвека спустя буду жив-здоров. Ну, о каких-то вехах имею понятие, о событиях, что влияли на житие мое, и что с того? Основное-то время в тумане! Как мы жили с Маринкой? А когда дочка родилась? А каково нам приходилось? Разве вычитаешь об этом на сайтах Мировой Сети? Или там не сайты вовсе? Ну, не важно.

И потом, у меня всегда оставался железобетонный довод: если ты знаешь будущее, то волен изменить его. Раскапризничаешься, надуешься на судьбу? Или из принципа самости возжелаешь поступить? Да ради бога! Живи наперекор!

Пригласят тебя в Москву, а ты возьми, да откажись! И пойдет у тебя, вернее, потянется совсем иная жизнь, далекая от предсказанной. Только вот, если Маринка бросит тебя, дурака, то правильно сделает…

…Усмехнувшись своим мыслям, я шагнул в гулкий, темный коридор редакции, и отпер бывший кабинет бро. Нынче Марлен Владимирович обитает в иных краях, и витает в нездешних сферах.

Теплицкий подтянул его к себе в райком. Мне показалось, что Ким Вадимович чуял некую вину — вот, дескать, одарил новобрачных! Бедняги еле выжили!

Марлен с месяцок ходил в помощниках у второго секретаря — вживался, или, как он сам говорил, внедрялся. Инфильтрация прошла успешно — уже к ноябрю Осокин «подсидел» начальство. Заделался ВРИО. Главное же, идеологическая работа, которой и полагалось заниматься второму секретарю, при Марлене развернулась по-настоящему, ожила как бы. ВРИО отринул циркуляры — и пошел в народ.

Ким Вадимович нарадоваться не мог, да и в области благоволили молодому коммунисту. Случится пленум в феврале, пожилого и вялого вторсека «уйдут» на пенсию, а молодого и рьяного усадят на его место. Чую, так оно и будет.

А в области тоже кадровый голод… Отучится Марлен в партшколе, и перетянут его, перспективного, в обком. Вот и хорошо, нам такие люди нужны…

— Игна-ат! — загуляло по коридору, и в дверях нарисовалась Галка. Всё такая же, худая и звонкая, она понемногу закалялась в боях местного значения, вырабатывая стойкость. Мудрость придет потом…

— Слушаю вас внимательно, Галина Сергеевна, — отозвался я церемонно.

— Ох… — девушка плюхнулась на стул, и шлепнула ладонями по столешнице. — По-моему, ты один еще не в курсе!

— Да что случилось-то? К нам едет ревизор?

— К нам едет Эдита Пьеха! — воскликнула Галина. — Представляешь?!

— Нет! — рассмеялся я. — Да что ты так распереживалась? Радоваться надо! В кои-то веки со сцены нашего ДК настоящий вокал услышим, а не хор безголосых старушек. Это отделу культуры горкома переживать надо, суетиться и пить валерьянку литрами! Дита же не одна приедет, а со всем ансамблем. И где им встать на постой? В местной гостинице, смахивающей на двухэтажный барак? А какая аппаратура в ДК, ты видела? Времен раннего Хрущева! Вот, пусть и бегают… Дворец культуры! Позорники! Послезавтра Новый год, а у них до сих пор елки нет! М-м… А Дита когда приедет?

— Сразу после новогодних праздников, — Галка успокоилась немного. — Тик, это тебе надо спасибо сказать. Если бы ты не съездил тогда, она бы и не знала, что есть на свете такой Приозерный…

— Работа у меня такая! — ухмыльнулся я.

— И еще одно спасибо…

— Да за что еще-то?

— Ну, тебя же звали в районку… — застеснялась девушка. — А ты не пошел.

— Районка! — фыркнул я. — Тоже мне, уровень! «Флажок» куда интересней. Коняхин, конечно, трусоват, но не зажимает креатив… Гал, — мой голос набрался серьезности. — Твои сплетнявые товарищи уже судачат, как я место Ивана Трофимыча займу…

— А ты метишь выше? — оживилась Горбункова.

— Возможно, — смутно улыбнулся я. — Только речь не обо мне. А о тебе. Почему бы на двери к главреду не висеть табличке с твоей фамилией?

Галка растерялась настолько, что даже рот раскрыла.

— Моей? — пролепетала она.

— Твоей, твоей! Секундочку, — поднял я руку, — не торопись отбрыкиваться. Я в курсе, что Лысых старше, но она совершенно не способна руководить. У Ергиной опыт есть, согласен, но нет и не будет желания брать на себя ответственность.

— А-а… Быков?

— Чует мое сердце, что наш доблестный ветеран и до весны не продержится. У его второй жены дом в Евпатории. Вот туда он и умотает со всем семейством, будет старые кости греть у теплого моря. Так что… — я развел руками. — Вся надёжа на тебя.

— И… что мне делать? — промямлила Гала. — Я же… Мы же…

— Ты же… Они же… — продолжил я ряд, тонко улыбаясь. — Работать, что ж тут делать еще. Работать! Пробовать себя в очерках, фельетонах, да хоть в поэзии. Не сочинишь чего путного? Да и ладно, зато узнаешь свой предел. А вдруг в тебе дремлет Ахмадуллина? Да и, потом, Коняхин никуда пока не ушел, времени у тебя полно. Годика три-четыре, как минимум. А ты за это время и опыта наберешься, и связями обрастешь…

— Ох, ну, не знаю… — затянула Горбункова, и улыбнулась. — Но я подумаю!

Тот же день, позже

Приозерный, улица Ленина

На работе я не задержался, но пришлось и очередь отстоять в новеньком гастрономе (взял два кило мандарин!), и в хозяйственный забежать, лампочки купить, а потом еще возвращаться в булочную за хлебом.

И вот иду я домой, и размышляю. Обо всем сразу. О том, кем я был, и кем стал. И кем стану.

Острая радость перемен давно схлынула, осталась лишь сдержанная ясность. Редко кому удается самому выбрать жизнь по вкусу, и уж точно никому из смертных не было дано выбрать время, в котором ему суждено жить и умереть.

Ну, о печальном конце лучше промолчать — он скрыт за тьмой десятилетий. Я молод, я в самом расцвете сил. О чем вы?

Уже стемнело, под ногами крахмально хрустел снег, невысокие дома светились желтыми квадратами окон. Улица почти обезлюдела, лишь припоздавшие селяне поспешали, волоча обмотанные шпагатом елочки. Праздник надвигался — еще пара оборотов вокруг оси, и Земля замкнет очередной виток…

Неожиданно опала странная, глухая тишина, сковавшая движения, и откуда-то, то ли из окна напротив, то ли из космоса, донесся четкий голос:

— Хронокоррекция успешно завершена.

Тут же ворвались звуки, закружили вокруг — отдаленным женским смехом, фырчаньем проехавшего автобуса, визгливым лаем соседской псины.

Покачав головой, унимая смятение в душе, я вошел в знакомый подъезд. Лязгнул ключ, отворяя дверь, и я окунулся в уютное тепло.

Прочь, куртка… Долой «прощайки»… Уф-ф…

Из кухни выглянула Маринка — теперь она здесь хозяйка. Алена нынче обживает новую квартиру в Дровне.

— Ты слышал? — беспокойно спросила жена. — Только что…

— Про хронокоррекцию? — я размотал шарф, и забросил его на полку.

— Да, да! — обрадовалась Маришка. — Ох… Хорошо как… А то я уже испугалась! Глюки, думаю, что ли?

Я пошел ее обнимать.

— Ну, наверное, устаканился Гомеостазис Мироздания!

— Наверное… — девушка приникла ко мне. — Тик…

— М-м?

— Я беременна…

Чуток отстранившись, оглядел тревожное, одновременно испуганное и смущенное, но такое родное лицо.

— Девочка будет? — ляпнул я.

— Рано еще знать! — засмеялась Марина.

— А, ну да… Просто я девочек люблю. Вот тебя, например.

— А я люблю одного мальчика, большого уже…

Жена прижалась ко мне, я рассеянно гладил ее отросшие волосы, и думал, что уж моей-то раскрасавице точно пойдет «сэссун».

ЭПИЛОГ

Пятница, 8 июля 2022 года. День

Москва, улица Горького

В просторных комнатах стыла тишина. Мягкими, невесомыми лапами она ступала по старинной, вычурной мебели, спрыгивала на паркет, гуляя под большим овальным столом, застеленным белоснежной камчатной скатертью, или витала под высокими потолками.

Я прошаркал к балконной двери, и приоткрыл ее. Сегодня не слишком жарко. Пусть хоть вопли детворы спугнут безмолвие огромной квартиры.

Маринка ворчит иногда, шумно ей, видите ли. А мне нормально. У нас и спальни, и зал во двор выходят, только кухня на улицу глядит. Шумно…

Было шумно, усмехнулся я. Когда тут Юлька бегала, осваивая новую жилплощадь. Затем подружек к себе водила. А после баба Марина внучку нянчила. Ух, как та закричит, бывало, чуть что не по ней! Мелочь голосистая…

Мне вздохнулось.

Наташка с самых майских не заглядывала. Всё работа, работа, работа… Маринка не выдержала в июне, сама съездила в Ленинград. Правнучек проведать. Говорит, как накинулись на нее все трое: «Малина, Малина плиехала!»

Лизаветке шесть уже, а онавсе еще «р» не выговаривает. Надо к логопеду ребенка сводить, а родителям всё некогда. Работа, работа, работа…

«Ой, а сам-то?» — усмехнулся я. Еле уступил дорогу молодым, старый пень…

А глаза опять метнулись на часы. Всё… «Красная стрела» проехала Калинин. Наташка сошла, а я дальше поехал…

Усмешка искривила мои губы. Ох, до чего ж мне хотелось глянуть на себя самого, молодого и дурного! Но нельзя.

Марина убеждала меня, что посмотреть на двойника, в принципе, можно, ничего серьезного не случится. Но нет, лучше не стоит. Практика показала, что время — штука хрупкая…

А мне теперь весь день майся! Я уже с трудом помню, где же меня носило тогда, «командированного в будущее». Скорей бы всё кончилось…

Вечером «Я-молодой» уеду, а «Я-старый» останусь.

Ерунду говорят, будто деды, вроде меня, устают от жизни. Брешут. Чем меньше времени в запасе, тем оно ценней. Только вот, когда тебе стукнуло восемьдесят три, возможности скукоживаются будто.

Не отправится мерзкий старикашка в турпоход по карельским лесам. И не станет тягать такелаж на прогулочной яхте. Не сдюжит.

Я хрипло рассмеялся, припомнив, как ждал прямую трансляцию со старта ТМК «Гагарин». И вот, на тебе — пропустил!

А всё он… То есть, я. Не этот, тот…

— Включись! — скомандовал, осторожно присаживаясь на диван. О-хо-хо… Радикулит замучил.

Черный экран, вписавшийся на мраморную полку купеческого серванта, выдал тот же кромешный цвет, только усеянный брызгами звезд. Фермы космического корабля ослепительно блестели, отражая Солнце. Именно так, с большой буквы. Там — космос.

Несерьезные вспышки плазменных двигателей потихоньку-полегоньку разгоняли ТМК.

— На борту корабля — два посадочных модуля, — с выражением заговорил диктор. — Оба исследуют каньон Маринер, в том числе используя марсоходы-краулеры. Основать долговременную базу планируется во время второй экспедиции к Красной планете, а пока необходимо выбрать подходящее место. Планетологи голосуют за местность в той части каньона, что соседствует с Лабиринтом Ночи и вулканом Олимп…

Я лишь головой покачал. Марс… Бож-же мой…

Мы, недавно совсем, ахали, восхищаясь обитаемой станцией на лунном полюсе, а тут — Маринер, Никс Олимпика… И как тут помирать? Сейчас только и жить!

Зазвонил радиофон. Кряхтя, я дотянулся до него. Марлен, кто же еще…

— Алло! — грянул голос бро. — Сидишь? Ждешь?

— Жду, — буркнул я. — Чувствую себя по-дурацки!

— Хе-хе… А я тебе говорил, приезжай к нам! Аленка уже соскучилась…

Мне привиделась другая Аленка — та, что требовала ласки в далеком шестьдесят седьмом, когда меня первый раз втиснуло в бро…

— Что я у вас забыл? — забрюзжал старый Я. — Развели детсад…

Марлен захохотал.

— Ладно, старикашка! Звони, если что.

— Сам такой…

Я отмахнулся от телика, и тот огорченно выключился. Но уже щелкал ключ в замке…

— Ты дома?

Удивительно, но Маринкин голос совершенно не изменился.

— Дома…

Потяжелела моя девочка, постарела… И талия ушла, а ножки нынче выбирают неизящные, зато удобные туфли без каблучков… Лишь седые волосы она упрямо красит в блонд. Вот же ж…

Предлагал же ей омоложение вне очереди! Бесполезно…

— Переживаешь? — жена присела рядом.

— Да так… — я неопределенно повертел кистью.

— А я видела его… — тихо призналась Марина. — Тебя…

— Где? — вздрогнул я.

— На проспекте Калинина. Да ты не бойся, никакой хронокорректировки не будет, это исключено! Вот, если бы мы встретились… Я следила за ним… ох… за тобой через витрину «Новоарбатского». Идешь, головой вертишь, как интурист… Молоденький совсем…

Я притиснул свою половинку. Сказал, не утешая:

— Всему свое время.

— А хорошее мы время выбрали, правда? — оживилась Марина.

— Правда, — согласился я.

Content

Бро

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16