Евгений Шалашов

Воспитанник орков

Книга первая

Пролог

Поэты любят сравнивать цвет предрассветной воды моря Вотрон со цветом стали, олова и, даже с отблеском ломаного чугуна. Словом — чего-то холодного и металлического. Звучит красиво, но знающий человек лишь ухмыльнется, прочитав подобный эпитет, поняв, что художник слова ни разу в жизни не был на море Вотрон, почерпнув сведения, наблюдая теплый Петронелл, а потом перенес действо на берега северного моря. На самом-то деле, на рассвете никто не разглядит цвет воды из-за густого тумана, давившего на поверхность и прикрывавшего собой все выступающие скалы, прячущий под серым покровом отмели и прибрежные косы.

Никто толком не может объяснить — откуда берется прибрежный туман? Не то от самого моря, не то от ядовитых болот на Западе, где живут ликантры, странные существа — полуоборотни, полумаги. Явление ли это природы, или злой умысел коварного колдуна?

Ни один рыбак не выйдет в море на рассвете, ни один лоцман не возьмется провести купеческие корабли вдоль берегов Вотрона. В густой дымке не помогает ни опыт, ни карты, ни подробнейшие лоции. А если какой-то дурак (а им, как правило, везет!) умудрится остаться в живых, не пропоров днище судна о скалы, не сев на мель, он может оказаться совсем у других берегов, гадая — куда пропали недели, а то и месяцы. В открытом море туман не страшен и, потому, если кого-то угораздило подплыть к берегам моря ночью, лучше залечь в дрейф и подождать, пока новое солнце не прогонит старый туман.

Даже чайка в предрассветной мгле предпочитает отсидеться на бережку, чтобы дождавшись слабых лучей восходящего солнца, набивать прожорливый зоб свежей рыбой.

Не боится тумана только косатка, умело лавирующая между скал, выискивая добычу — будь то косяки рыбы, или рыбак, посмевший выйти в туманное море.

Но кроме косаток в загадочный морок не боятся выходить корабли норгов. Отребье, живущее на Одиноких островах, в самом сердце моря Вотрон, не боится ни ураганного бализарда, способного отправить на дно целый флот, ни вихрей вайрги, переносившего с места на место дюны, ни туманов. Норги, атакуя купеческие корабли и нападая на прибрежные поселки, не брезгуют никакой добычей — будь то драгоценные ткани, сотканные дворфами из снов и тончайших золотых нитей или обрывки рыбачьих сетей, сплетенные из водорослей; волшебное стекло гномов Скаллена или плошки поморов, выдолбленные из дерева; звонкая сталь, откованная в Волкане или рыболовные снасти, выточенные камнем из ракушки. Все имеет свою цену и свой спрос!

Никто и никогда не видел живого норга (впрочем, мертвого тоже). Попадались счастливцы, узревшие вдалеке хищные контуры их судов, напоминающие тела стремительных косаток и, сумевшие уцелеть. Капитаны, завидев вдали черно-белые паруса, ложились в дрейф и смиренно ждали, а при удаче, если норги не проявляли к ним интереса, икали от счастья. Пираты никогда не оставляли живых свидетелей.

Глава 1

Пепелище

Последняя борть оказалась пустой — только сухая пчелиная шелуха с паутиной. Может, померзли пчелы за зиму, а может, умерли от какой — нибудь болезни или завелся у них паразит, поедающий тельца изнутри? Был бы отец, сказал бы точно. Данут вздохнул — зря только костер разводил и напрасно лазал на дерево, хотя в глубине души парень и был рад — за две недели, что провел в лесу, удалось набрать столько меда и воска, что дай — то Единый дотащить все до дома.

В это лето отец отправил парня в лес одного, решив, что сын сам должен справиться. И, чего не справиться? Лось здоровый, семнадцать лет стукнуло. Столько раз ходил вместе с отцом на охоту, за медом, знал и свои борти, и чужие и, вроде бы, научился отличать собственных пчел от диких. В этом году даже не пришлось обматывать лицо тряпками — не то привык, не то пчелы стали кусать не так больно. Людей в лесу тоже не стоило опасаться. Свои не страшны, а чужие сюда не заходят. В самом начале, когда они только — только начали собирать мед, отец опасался, что их борти может кто — то «почистить». Но за все годы такого ни разу не случалось. Не принято было брать чужое — ни борти, ни сети, ни ловушки. Были, конечно, иные любители дикого меда — медведи, но они к ставленым бортям не подходили, предпочитая добывать сладости в дуплах. А коли, придется пересечься с лесным хозяином, так можно рогатиной отмахаться (а не поймет, так можно на ту рогатину косолапого и насадить), а волки по летнему времени добрые. Был слух, что где — то живет великан — не то тролль, не то огр — переросток, но одиночка не станет пакостить в дне пути селения поморов, привычных к битью китов. Было не так давно — забежали в поселок не то пять, не то шесть одичавших гоблинов. Уйти сумел лишь один. Остальные же были быстро опутаны сетями и скинуты в море. Треске, ей все равно, кого жрать — хоть селедку с килькой, хоть гоблинов.

Парень легко соскользнул по стволу вниз, старательно затоптал тлеющие угли и, убедившись, что все потушено, зашагал в сторону зимовки — небольшого домика, построенного отцом много лет назад. За то время, что он провел в лесу, снимая медовые рамки с собственных бортей, отыскивая дикие, юноше порядком поднадоел и лес, и запах меда. Но теперь дело близится к концу. Осталось всего ничего — увязать, как следует, мед и воск, припрятать медогонку и нарубить кустов для волокуши. Да, еще надо снять с себя заскорузлые от меда и сосновой смолы рабочие штаны и рубаху. Поначалу Данут хотел выбросить старую одежду, но передумал. Не так уж много у него барахла, чтобы выбрасывать. Если не в носку, так для чего иного сгодится. Очистив, насколько смог, спрятал в ухоронку.

Переночевав, Данут начал собираться. Подумав, решил оставить половину воска в лесу — вернется за ним потом, можно не одному, а с Антюшкой, малолетним приятелем, приходившимся ему… (да, а кем приходится ему пацаненок, родившийся от родного отца, но считавшимся сыном другого?). Ну да какая разница. Своего неназванного братишку Данут очень любил, всегда заступался за него и старался чем — нибудь побаловать — сделать игрушку, отыскать замысловатый сучок в лесу или выловить красивую раковину. А уж сам Антюшка ходил за Данутом словно собачонка. Он и в лес порывался идти со старшим другом, только незадача — упал с валуна и зашиб ногу.

Данут шел по едва уловимой тропке, пробитой кабанами в густом подлеске, рассчитывая, что вечером, как выйдет в поселок, успеет еще повидаться с Ластей — первой деревенской красавицей. Для нее был припасен самый — самый вкусный мед, (пчелы его собрали с цветов акации!) залитый не в кожаные меха, а в стеклянную — не зеленоватого стекла, а прозрачного — очень дорогую посудину. Эту скляницу Данут в прошлом году выменял у заезжих купцов на пригоршню речного жемчуга. Отец посмеялся, говоря, что за жемчуг в городе можно выменять десять таких посудин. Ну, так то в городе, до которого пять дней пути лесом. Да и жемчуг не стоил ничего. Подумаешь, два дня нырял. Для Ласти, например, он нырял целую неделю. Захоти — девушка могла бы увешаться бусами с ног до головы, вот только ее матушка Кастуня, по прозвищу Бельчиха, отобрала у дочери половину жемчуга и поменяла его на всякую дребедень — кувшины, горшки и, кажется, пуховую перину. Данут даже обиделся, но Ластя шепнула, что Кастуня старается не для себя, а для них — собирает приданное. Вот об этом — то Данут еще не думал. Нет, он собирался жениться на девушке — сколько можно таскаться по кустам, пора бы по — человечески, на постели, но семейная жизнь — это не только красивая женщина рядом, а еще и свой дом, хозяйство. Понадобятся и ложки, и плошки, и поварешки. А там, глядишь, дети пойдут, нужно о них заботиться. А стоит ли заводить собственный дом? Может, лучше остаться с отцом? Места хватит и Ласте, и будущим внукам, да и отцу будет легче. Милуд Таггерт, хотя и заткнет за пояс любого из рыбаков и охотников за китами, не молодеет.

Мысли перешли к отцу. Как он там? Не беспокоят ли раны? Данут очень гордился отцом, считая его героем. Еще бы! Милуд сражался в Аркалльской битве под знаменами самого Бельтрана, порубив несметное количество орков и еще больше ходячих мертвяков. В детстве Данут играл в собственного отца, врубаясь в заросли крапивы, представляя себе полчища Шенны — армии орков и мертвяков! Эх, сколько деревянных мечей было переломано в боях с лебедой… А как — то на рассвете мальчишка чуть не утащил настоящий — отцовский меч, чтобы разделаться с коварной Миррой Банши, предводительницей Холодного воинства! Клинок был так тяжел, что Данут уронил его на дощатый пол, разбудив отца.

Кто другой бы выпорол сына, но Милуд лишь покачал головой и принялся учить отпрыска боевому искусству.

Учеба была странная. Данут думал, что все сведется к маханию клинками, когда при ударах сыплются искры (красиво!), но отец заставлял его вставать спозаранок, бегать, таскать тяжелые камни и купаться в море при любой погоде. А уже после всего этого начинались тренировки. Поначалу бились на деревянных мечах (отец скидок не делал, царапин, синяков и заноз было вдоволь), потом Милуд заказал у кузнеца два тяжеленных клинка, которые Данут поначалу и поднять — то не мог. И снова — синяки — кровь, сбитые от ударов руки. И это при том, что жизнь в рыбачьем поселке была нелегкой и времени оставалось мало. Зато Данут стал лучшим в поселке гарпунером, умеющим поразить кита не на поверхности, а в глубине, отлично стрелял из арбалета, а в драке на кулаках с ним не рисковали связываться самые здоровые рыбаки. Однажды парень сцепился с выпившим моряком, из числа тех, кто привозит купцов — тому приглянулась Ластя. И, ладно бы только приглянулась. Так ведь нет — ухватил девчонку за руку, потащил. Данут, памятуя наставления отца, пытался решить дело миром, но пьяный мерзавец только хохотал. Ну, пришлось ему объяснить, что с девушками следует обращаться вежливо. Авось, когда нос встанет на место, а вместо выбитых зубов вырастут новые, скажет спасибо за науку.

Но наглецы, вроде этого, попадались нечасто. Обычно, от таких избавлялись сами торговые гости. Купцов, желающих получить редкостные товары (особенно шкуры китов, из которых в городе делают векши — кожаные лоскутки с печатями, на которые можно менять любые товары) много, а поселков вокруг моря, где жили отважные люди, не боящиеся бить китов, мало.

Данут любил, когда в поселок приплывали корабли купцов. Нравилось многолюдье, созданное на короткий срок, многоголосица, издалека похожая на птичьи крики, странные люди в незнакомых одеждах, нравились товары, привозимые издалека — оружие и посуда, тонкие ткани и вина, серебряные украшения и войлочные шляпы, благовония и зеркала. И книги! Было на что поглазеть, а что — то и прикупить.

Вначале шел крупный обмен, который вели старейшины и главный купец. Все, что было добыто поморами сообща — китовые шкуры и рыбий жир, клыки моржей, соленая и сушеная рыба — менялось на зерно, соль и железо. Зерно и соль позже делилось поровну, по числу едоков, не разбирая, кто стар, а кто мал, а железо целиком уходило кузнецу. Потом уже начинался сам торг, когда каждый житель поселка мог обменять собственные товары на городские изделия. Они с отцом степенно притаскивали куски коричневого воска, мед, шкурки соболя и выдры, речной жемчуг. В большом спросе у купцов были корни, похожие на смешных человечков. Отец как — то нашел пару хороших мест, где этих «человечков» было видимо — невидимо. Можно бы сразу их вырыть, но Милуд предпочитал носить понемногу. Как он выражался — чтобы не сбивать цену! Обычно, после того, как были закуплены самые необходимые товары — бочонок растительного масла, мешки с крупой и мешок белой муки, немного сахара, что — то там еще из провизии, запас одежды, обуви и белья (отец предпочитал покупать готовое, а не шить самому), решали, что бы еще такого купить. Иногда это было оружие или наконечники для стрел, иногда что — то другое. Отец не возражал, когда маленький Данут просил сладких фруктов и орехов, а сам иногда покупал книги. Раньше, когда их писали от руки, приобрести манускрипт было невозможно (на него ушла бы вся добыча отца и сына), но после того, как гномы из Скаллена придумали печатную машину, книги стали гораздо дешевле. Милуд любил читать и пристрастил к чтению сына, хотя кое — кто из поселка и смотрел на это неодобрительно. Но грамотеев уважали, а в долгие зимние вечера в их дом обязательно набивались земляки и просили почитать вслух.

В последнее время купцы принялись привозить книги, написанные участниками Аркалльской битвы. И, удивительное дело — чем больше проходило времени со времени сражения, тем больше появлялось участников, а то и героев. Милуд ради интереса купил одну, написанную неким Савом Ромом, а потом долго смеялся, пояснив, что автор путает аркебуз с аркебузой, а огнестрельным оружием были вооружены не орки, а люди и, он напрочь не помнит, чтобы был у них такой командир, наставляющий главнокомандующего. С тех пор Милуд заказывал купцам только книги по истории Фаркрайна, да романы, в которых главные герои — рыцари без страха и упрека сражаются со звероящерами и спасают невинных дев из лап злых магов. Иной раз купцы привозили работы по военному искусству. Милуд с удовольствием штудировал толстый том, под заумным названием «Фортификация», качал головой над «Стратегией и тактикой конного боя в условиях пересеченной и болотистой местности», определив ее автора в штабные крысы. Данут, по примеру отца, тоже ознакомился с трудами. Запомнил почти все, но понял мало. Что такое «контрфорсы» и «куртины», уяснил после того, как отец нарисовал довольно сносный чертеж крепости.

Проку от прочитанных книг было мало. Ну, зачем жителю побережья знать, как определить, не ведет ли противник подкоп? Крепости ставить не от кого, разве что, от белых медведей. Или, напротив, к чему Дануту знание того, как правильно вести тихую сапу? Ну, если только моржи или тюлени понаставят себе фортов. Они, может быть, и хотели бы, только ласты для строительных работ не годятся.

Чем ближе Данут подходил к родному поселку, тем больше его что — то смущало. Грызло какое — то странное беспокойство. Оно началось еще в полдень, когда парень проделал половину пути. Ноздри, отвыкшие от человеческих запахов, уловили запахи странного дыма. Не того, что идет из очагов (и ему бы спозаранку идти, а не в полдень). Так не пахнет ни костер путника, ни печка. Скорее, лесной пожар, куда по неосторожности попало зверье. Только, в отличие от лесного пала, этот был куда тише и меньше. Уж не горит ли поселок? Однажды в селении сгорела избушка, где проживала слепая Хигерда. Отчего случился пожар, никто не понял, но полыхнуло так, что старуха не успела выскочить, а никто из мужчин не отважился прыгнуть в огонь. Так вот, тогда пахло именно так. А еще… Из леса, призывно каркая, в сторону поселка летели вороны. Очень много ворон!

Невольно парень ускорил шаги, а выйдя к опушке, бросил волокушу и побежал…

Глава 2

Пепелище — продолжение

Поселка не было. Вместо него валялись обугленные бревна, головяшки, еще исходившие чахлым дымком, а кое — где пробивались слабые языки пламени. Верно, пожар начался вчера вечером, а долго ли гореть пересушенным и выветренным жестокими ветрами домам?

А еще были трупы… Было заметно, что жителей застали врасплох. Мужчины выскакивали из домов в одном белье, сжимая в руках первое, что подвернулось под руку — полено или засов, но почти сразу же были убиты. Женских тел почему — то меньше, но видно, что и они пытались драться с неведомым врагом.

Данут шел по бывшему поселку, разгоняя обнаглевших ворон, уже устроивших пиршество, пытаясь не наступать на изрезанные, изрубленные тела земляков. Он не раз вступал в лужи крови, не успевшие высохнуть, но уже не обращал на это внимания, постепенно холодея изнутри.

Наверное, следовало искать Ластю, но в тот момент он не думал о девушке. Данут, с какой — то надеждой и тайным ужасом, искал отца.

Искать пришлось недолго. На самом берегу Вотрона, где суша сменяется морем, высился крест, наскоро собранный из старых жердей, на котором висел распятый Милуд. Из многочисленных ран еще струилась кровь, лицо, словно один кровоподтек.

Глотая холодный дым вперемежку с радостью — жив! — юноша принялся снимать тело. Осторожно вытащив Милуда на сушу, уложил на холодную гальку, стащил с себя куртку, подложил отцу под голову. Не найдя ничего подходящего, побежал к кромке набегавших волн, принявшись прямо в ладонях таскать соленую воду, осторожно омывая лицо отца от запекшейся крови.

— Дождался, — прошептал Милуд, пытаясь пошевелить изрезанными губами, открывая единственный глаз. — Сынок…

Отец никогда в жизни не говорил так. Милуд, никогда не повышал голос на сына, но никогда не нежничал с ним, не сюсюкал, предоставляя это женщинам.

— Бать, ты молчи, тебе нельзя говорить, — захлебываясь от навалившегося счастья, попросил Данут, разрывая на полосы нижнюю рубаху. — Сейчас перевяжу.

— Поздно, — совершенно спокойно отозвался Милуд. — Я бы уже умер, но тебя ждал. — Перехватив руку сына, пытавшуюся подлезть под спину с куском холста, попросил: — Пить дай. — Останавливая Данута, потянул к себе и, уже еле слышно прошептал: — Иди в Тангейн. Там у тебя дядя, мой брат. Купец он, звать Силудом. Силуд Таггерт. Еще. Шкатулку отыщи материнскую и мой меч. Я меч не успел взять, не дома был… — Приподняв голову, старый воин усмехнулся: — Норги мне почетную казнь устроили. Топор только был, а если бы у меня меч… Ладно, сходи за водой. Запомни — шкатулка, мой брат Силуд…

Оставив отца, Данут побежал к поселку. В первом колодце ведра не оказалось. Во втором… Во втором, вместо воды плавали трупы… С трудом отыскав битый горшок, наполнил его водой, Данут вернулся к отцу.

— Батя, вот… — радостно сунулся парень к отцу, поднеся к его губам край горшка. Потом закричал, что есть сил: — Отец!

Плохо соображая, парень пытался разомкнуть зубы отца, а поняв, что это уже не удастся, уткнулся в мертвое тело и зарыдал…

Всю ночь Данут просидел рядом с телом отца в полудреме, в полузабытьи, не замечая ни пронизывающего ветра с моря, ни криков чаек, которые вместе с воронами делили погибших.

Ночью к нему пришла Ластя. Девушка была в длинном свадебном платье, белоснежную красоту которого портило ярко — красное пятно напротив сердца и в венке из ярко — желтых купальниц. Шею закрывали бусы, намотанные по всей длине. Но жемчужины были не светлыми, а багровыми.

— Милый, я по тебе скучала! — улыбнулась девушка странной, какой — то жеманной, так не похожей на нее, улыбкой. Скривив родные и, в то же время чужие губки, попеняла: — Я так долго тебя ждала, а ты все не шел. — Протянув парню руку, позвала: — Пойдем.

Данут встал и, словно во сне, взял руку девушки в свою. Рука Ласти была не горячей, и не холодной, но липкой, словно бы вымазанной в меду.

— Пойдем, — нетерпеливо повторила девушка, потянув парня к морю.

Данут, до которого плохо доходило — спит он или бодрствует, начал нелепо переставлять ноги, двигаясь, словно бычок на веревке. Когда набежавшая волна омочила подошвы, остановился.

— Ластя, там море! — попытался образумить он девушку.

— Не бойся, глупый, — улыбнулась девушка. — Пойдем со мной. Ну же!

Ластя легко взошла на кромку воды и пошла по ней, придерживая жениха за руку. Данут, немного поколебавшись, двинулся следом.

— Пойдем, милый, — шептали губы девушки. — Ты сам поймешь, что умирать не страшно…

— Стой! — раздался за спиной окрик отца и, крепкая рука потащила парня назад, выволакивая из водоворота, как это было много — много лет назад, когда он, будучи совсем маленьким, решил подойти поближе к воде, чтобы посмотреть на волны во время шторма. Если бы не отец, ринувшийся спасать сына, он бы не выбрался.

Данут пришел в себя в море. Не понимая, как он там оказался, парень в несколько гребков вернулся на берег. Отдышавшись, посмотрел вокруг. Никакой Ласти не было и в помине, а Милуд лежал так же, как и был положен — с руками, сведенными крест — накрест на груди, с застывшей улыбкой, едва уловимой в лунном свете. А кромку воды окутывал страшный туман!

Утром, как засветило солнце, парень принялся собирать мертвецов и искать живых. Мужчин и молодых парней — своих недавних товарищей по играм, по ловле рыбы и охоте на морского зверя, удалось собрать всех. Кого целиком, а кого и… Женщин было мало, а девок и детей не отыскалось вовсе.

Не нашел Данут и Ласти. Разобрал почти до земли останки старого дома, где девушка жила с матерью и двумя младшими братьями, но удалось выгрести лишь обугленное тело Кастуни.

Данут очень надеялся, что хоть кто — то успел убежать и теперь отсиживается в лесу.

Собирать трупы и разбирать завалы пришлось несколько дней. Сколько именно, он уже и сам бы не мог сосчитать. От сладкого трупного запаха кружилась голова, черная сажа впиталась в лицо и одежду, он ничего не ел, но не обращал на это внимание. Что себе мог позволить Данут, так это подкрепиться водой.

Хуже всего довелось доставать тела из колодца. Приходилось спускаться, обвязывать тела веревкой, а потом выволакивать их наверх.

Норги выгребли из поселка все, что могло представлять хоть какую — то ценность. Ни лопаты, ни даже мотыги не нашлось. Отыскав на развалинах кузницы кусок уцелевшего железа, с грехом пополам приладил его к доске, начал копать братскую могилу. Копать землю, перемешанную с камнями, нелегко даже обычной лопатой, а здесь работа превратилась в сущий ад. Но все — таки, к утру он закончил.

Укладывая в глубокую яму тела земляков, Данут старался не думать, что вот этот мужчина, с полуотрубленной головой их сосед, дядька Мартфуд, когда — то учивший его находить рыбу по следу, а этот труп парня, с развороченным животом, был когда — то живым и веселым Кричем, близким другом, с которым они вместе ходили ловить рыбу и, вместе же постигали нелегкое мастерство любви с разбитной вдовушкой, обучившей этому искусству целый выводок молодых парней…

С Кричем они как — то отважились выйти в утреннее море. Хорошо, что хватило ума привязать к лодке веревку, за которую рыбаки вытянули лодку. Данут надолго запомнил огромную пасть касатки, а потом взбешенные глаза отца.

Отец Крича избил сына так, что тот неделю не выходил из дома, а с Данутом собственный отец поступил суровей — не разговаривал целую неделю! Уж лучше бы побил. Но Милуд ни разу в жизни не тронул сына и пальцем.

Уложив с краю тело отца, Данут уже собирался засыпать могилу землей, но на всякий случай, еще раз, решил проверить окрестности. Если изначально была надежда, что дети и девушки успели скрыться в лесу, теперь она ослабела — за это время они должны бы вернуться в поселок.

Выйдя за околицу, юноша остановился. Как же он раньше не вспомнил? У окраины поселка начинается небольшой овражек, ведущий в лес!

В этом овраге он и нашел всех — и молодых женщин, и девушек, и совсем еще девчонок. Кажется, норги заранее знали, куда побегут жители.

Обнаженные, изувеченные тела, уже успевшие почернеть. Что с ними делали перед смертью, не хотелось даже и думать. Там же была и Ласти. Из левой груди девушки торчал кол, а голова, отделенная от тела, лежала поодаль.

Данут собрал трупы женщин, перенес их к родственникам и соседям, а тело Ласти положил рядом с отцом. Подумав — куда же пропали мальчишки — принялся насыпать над покойниками землю, прекращая могилу в курган.

Пока юноша ходил, собирая тела, в сознании четко сложилась картинка происшедшего: норги высадились не все сразу. Вначале послали разведчиков, причаливших слева от поселка, где устье реки Ошты впадает в море. Вырезали наблюдателей (каждую ночь поселок выставлял двух — трех мальчишек смотреть за морем), обошли селение, отрезая путь убегавшим. Ну, а потом уже с кораблей вышла и основная масса.

Почему — то не нашлось ни одного тела норга. Верно, пираты уносили убитых и раненых с собой, или же просто скидывали их в море, на радость крабам.

После похорон стало немного легче. Мороз, разливавшийся по всему телу, отступил, оставаясь лишь в сердце. Данут осознал вдруг, что он не ел несколько дней, а вспомнив, на него навалился жгучий голод. В самом поселке ничего съедобного не нашлось. Дома сожжены, ямы, где хранились остатки зерна, ограблены, а уцелевшие погреба очищены до самого льда, куда складывался выловленный улов. Можно бы сделать острогу из ножа, сходить на море, поймать какую — нибудь рыбину, но сил почти не осталось. Данут вспомнил о своей волокуше. С трудом добрел до нее и вытащил ту самую скляницу с самым — самым вкусным медом, что собирался подарить невесте. Мед показался горьким, но силы восстанавливал.

Данут уже не надеялся отыскать в развалинах собственного дома отцовский меч и шкатулку, но к собственному удивлению, обнаружил тайник нетронутым. Отец как — то сказал, что лучшие тайники те, которые не выглядят тайниками. Прямо во дворе, рядом с дверями, торчал столбик, вкопанный в землю. Вроде бы, чтобы дверь не стукалась о стенку. Если его потянуть, внутри будет тайник с двумя кожаными свертками.

Столбик остался на месте, почти не обгорел. Меч вышел легко, а вот со шкатулкой пришлось повозиться — начавшаяся обваливаться земля плотно закупорила вход. Странно, что отец решил положить меч в тайник, если обычно он вешал его на стену. (Хотя, почему странно? Он же говорил, что дома не ночевал…)

Присев у пепелища своего дома, Данут осторожно развернулся сверток с мечом. Не удержавшись, вытянул клинок из ножен, крутанул, сделав «восьмерку». Эх, придти бы ему дня на два раньше, да будь у него меч, он бы…

Но здравый смысл подсказывал, что будь он здесь, то скорее всего, с норгами бы ему не совладать. Лежал бы рядом с земляками и, хорошо, если бы кто — то похоронил их останки.

Бережно отложив в сторону меч, развернул сверток поменьше. Плоская деревянная шкатулка, обитая по углам не то медью, не то еще чем — то, длиной с вершок, а шириной в пядь. Данут знал, что там хранятся нехитрые драгоценности, оставшиеся после матери, но все — таки открыл крышку. Сверху лежало несколько кожаных лоскутков, с выжженным (или вытравленным?) клеймом. Клейма потерты, но угадывался герб Тангейна — кормовая часть галеры с флагом. Данут всегда изумлялся, что городские купцы готовы давать за никчемные кусочки так много товаров! Ладно, авось и ему они на что сгодятся.

Под векшами примостились пара серебряных колечек с какими — то камушками и серебряный же медальон, с изображением странной бабы с толстым пузом.

Рассматривая немудреное богатство, Данут вдруг подумал, что он ничего не знает о своем отце. Знал только, что тот был воином, сражался в Аркалльской битве. Но про саму битву он знал лишь со слов других рыбаков, да купцов, привозивших товары. Отец никогда ни о чем не рассказывал.

А у отца — то, оказывается, есть брат, да не простой, а купец, в самом Тангейне. Раньше отец о нем не говорил. Ничего Милуд не рассказывал и о матери Данута, а сам юноша этим никогда не интересовался. Знал лишь, что отец появился в рыбацком поселке лет пятнадцать назад, когда ему было всего два года. Но с того самого момента, как он себя помнил, парень считал поморский поселок своей родиной, а себя — его коренным жителем. Кто была его мать, что с ней случилось? Но вблизи моря, где жизнь каждодневно преподносит загадки для дня сегодняшнего, днями прошлыми не принято интересоваться. И даже сверстники ни разу не спросили — а где, мол, твоя мать? Мало ли кого нет. Может, медведь в лесу задрал, или на промысле утонула. Все бывает.

Жители приняли бывшего воина и его сына радушно. Отсыпали им зерна, по первому времени поделились рыбой и мясом, определили на постой. То есть, помогли человеку встать на ноги, а дальше уже он сам должен делать шаги, помощников здесь нет.

Жить вблизи моря, и не ходить на промысел невозможно, а море Вотрана быстро покажет, кто на что годен. Рыбу Милуд не очень любил ловить, зато в охоте на морского зверя ему не было равных. Гарпун в твердой руке мало чем отличается от копья, а острый глаз позволяет пробить насквозь не только врага, но и моржа на льдине, или поразить кашалота в самое сердце. Года не прошло, как пришлого воина стали считать своим, а вскоре избрали в число старейшин — рассудителен, опытен, да еще и грамотный, что было редкостью. С появлением Милуда даже обмен с городскими купцами пошел бойчее, потому что тот хорошо знал, что и сколько стоит и не позволял теперь менять песцовую шкурку на пару наконечников для стрел, а целую китовью шкуру на топор. Купцы поворчали, но стали менять по — иному, чуточку честнее. Ну, чтобы совсем честно, как все понимали, такого просто не может быть. Не родился еще тот купец, что не обманывал бы покупателя.

То, что Милуд пришел без жены, так это совсем прекрасно. Нелегкий промысел и море Вотрана постоянно вырывал мужчин из женских объятий, а тои из самой жизни. Вдовых женщин и девок, желающих скрасить остаток жизни немолодого, но еще сильного воина, было немало. Но Милуд так и не сделал свой выбор. Построил собственный дом и жил один, воспитывая сына. Впрочем, так оно было и лучше. В поселке поговаривали, что ушлые молодухи договаривались между собой — кто сегодня зовет славного молодца на постой. Ну, или самой прийти, чтобы по хозяйству помочь. И приходили, и пытались помочь, хотя отец и сам хорошо справлялся с делами, а потом и сына научил не только мечом и кулаками махать, книжки читать, а еще варить, и стирать. Ну и бегали по поселку дети, как две капли воды похожие на Милуда, которым он помогал, чем мог. За это не осуждали ни вдов, ни тем паче, «доброго молодца». С одинокого мужика, какой спрос? А то, что по бабам ходит, так правильно делает. В поселке бывало, что и сами жены отпускали мужей «в гости». А что делать? Чтобы жить дальше, нужны дети. А где их брать, если отцы постоянно уходят в море, гибнут там? Тот же Антюшка появился на свет, потому что его родной отец (фу, что и сказал — то? Ну, пусть будет муж его матери, так правильнее.) ушел в море и не вернулся. А спустя два года, когда Лексу сыскался живой и здоровый (оказывается, занесла нелегкая в Тангейн, где рыбаку поначалу даже понравилось, но потом домой потянуло) у него уже бегал по двору сынок. И что теперь делать? Гнать бабу из дому, идти разбираться с Милудом Таггертом? Винить некого, кроме себя. Подумав немного и, почесав затылок, Лекса лишь хмыкнул и взял ребятенка на руки. Потом, чтобы первенцу было не скучно, заделал ему пару братьев и сестренку.

Где же они теперь, сводные братья?

Рука Данута снова потянулась к рукоятке меча. Подумалось, что герои книг обязательно бы поклялись на могиле отомстить норгам страшной местью. Представив, как он стоит около могилы, криво ухмыльнулся. Милуд (пока ни язык, ни мозг не могут осознать, что отец покойный!) точно бы посмеялся. Чего не любил старый воин, так это лишних слов. «Никогда никого не пугай, — наставлял он. — Не сотрясай воздух. Хочешь убить — убей!». Нет, он не станет клясться. И мстить не станет. Просто, в один прекрасный день, он доберется до норгов и перебьет их всех.

Глава 3

Дорога в город

Человек создан слабым. Бегает медленно, скачет плохо. У него нет теплой шкуры, позволяющей спать на голой земле, острых когтей, которыми можно добывать пищу. И избалован донельзя. Не хочет кушать свежее сырое мясо, пить воду прямо из речки. Посему, люди строят дома, ставят в них очаги, а на воздух выходят, намотав на себя побольше тряпок. На охоте человек предпочитает бить зверя из лука, или протыкать копьем, чтобы потом жарить сочные куски над огнем, а еще лучше — варить на мясе вкусную похлебку. Стало быть, везде и всюду нас сопровождают орудия и оружие, вещи и предметы.

Но в дороге, особенно если идешь пешком, следует обходиться лишь тем, что способен нести на себе. А иначе, далеко не уйдешь.

Так, или примерно так рассуждал Данут, собираясь в путь. В зимовке, куда юноша ушел от сожженного жилья, было немного полезных вещей, но они были. Но все, что может пригодиться в дороге, вовсе не означает, что это «всё» можно тащить с собой.

Юноша устроил смотр нехитрому скарбу, прикидывая — что взять, а что оставить. Крупы и соли оставалось совсем чуть — чуть (собирался пополнить припасы), но немного, это лучше, чем ничего. Надо брать. То, что не обсуждается — отцовский меч, собственный нож и топор. Два копья. Одно насажено на длинное древко, с которым хорошо ходить на оленя, а второе, которое на медведя — короткое и толстое. Сейчас бы он предпочел что — то среднее, но вырезать новое древко было не из чего, а ждать, когда просохнет, не было времени. Поразмыслив, Данут снял наконечник с длинного древка и уложил его в дорожный мешок. На оленей он точно охотиться не станет, а для дороги (буде, встретиться какое — нибудь чудище) нужнее оружие покрепче. Котелков тоже две штуки. Но с ними проще — чугунный, что побольше, оставить, а медный, маленький, можно взять. Или все — таки взять оба? Выбросить посуду никогда не поздно.

Нельзя сказать, что Данут был чрезмерно хозяйственным, или жадным. Отнюдь. За хозяйством присматривал отец, а жадность… Ну, откуда ей взяться в рыбачьем поселке, где главное богатство — зерно и рыба делились строго поровну, а чтобы заполучить в собственность лишнюю расписную кружку, оловянную ложку, следовало немало побегать за зверьем, или нырять в холодную воду? Здесь другое. Кем не был парень, так это наивным. Дядя в городе, это хорошо. Вопрос лишь, примет ли дядя? Живи дядя… как там его? — Силуд, не в Тангейне, а в каком — нибудь селении, наподобие их поселка, Данут бы даже не задумывался — пришел бы, в полной уверенности заполучить крышу над головой и толику родственного тепла. А вот как там в городе? Юноша немало общался с купцами и их приказчиками, приплывавшими за товарами, чтобы понять — они совсем другие. Не впустят в дом незнакомого человека, двери жилища запирают на огромный замок. А ради ценного товара, готовы на все. Видел, как купец, чье богатство было больше, чем имущество десяти их поселков, ползал на пузе, чтобы заполучить рог морского единорога.

Если в рыбацком селении сильный и неглупый (а он точно не дурак!) молодой мужчина будет принят с радушием (хворого и слабого тоже приютят, с голоду пропасть не дадут, но здоровому будут рады гораздо больше!), то непонятно, как его встретит огромный город? Захочет ли брат отца приютить беглеца? Не решит ли, что на его голову сваливается нахлебник? В любом случае — примет его дядюшка, или нет, но чем — то надо жить. Бездельником Данут быть не хотел, да и не умел. Вряд ли в Тангейне нужны рыбаки или охотники. И точно не требуются ловцы речного жемчуга. Если бы в городах ловили рыбу и били зверя, так не посылали бы огромные корабли вдоль берегов, не устраивали бы торжища. Конечно, рано или поздно он себе работу отыщет — мешки таскать, тех же купцов охранять от мертвяков и орков, но когда это будет? А до тех пор, он должен рассчитывать лишь на себя, да на свое имущество. Впрочем, не лучше ли вместо тяжелого котелка взять в город побольше воска? Лучше бы взять мед, он дороже, но пока несешь, половина впитается в меха, а вторая загустеет и пропахнет кожей.

В сборах Данут провел целый день, хотя, по правде говоря, хватило бы и пары часов. Поймал себя на том, что он просто оттягивает уход. Как бы то ни было, но отцовская зимовка — это что — то домашнее и привычно, родное. Порадовался, что не стал выбрасывать старую одежду. Та, в которой он хоронил односельчан, превратилась в лохмотья, пропитанные сажей и трупным запахом. Да и он сам, как ни купался в море, а потом не мылся в реке, но так и не отбил от себя запахи гари, горя и смерти…

Был и еще один важный вопрос — куда идти? Вернее, как выбрать путь и дойти до города, не заблудившись, не утонув в болоте или, что еще хуже, не забредя в земли орков. Если бы норги оставили хоть одну лодку, рискнул бы пойти вдоль побережья. Если выходить ночью на берег, можно добраться за два — три дня. Ну, за неделю, так точно. А по лесу? Данут помнил карту, составленную отцом — в Вотрон впадает три реки, что означает, что их надо как — то переходить. Вряд ли кто — то приготовил ему лодки или мосты. Но обойти реки тоже не удастся, да и мест он не знает. Решено — он пойдет вдоль берега моря, а переправа… Ну, как — нибудь…

Первые два дня пути прошли без всяких приключений. Правда, крупу приходилось экономить, позволяя себе варить кашу один раз в день, а есть хотелось чаще. Ни птица, ни зверь по дороге не попадались, а мед уже не лез ни в одно место. Посетовав на себя, что не запасся рыбой, Данут хмыкнул. Как всегда, полезная мысль приходит в голову поздно.

Через первую реку Данут переправился просто. Нашел пару сухих бревен, связал их между собой. Уложив на плот — недомерок одежду и вещи, шутя переплыл преграду. Выйдя на берег, юноша мысленно похвалил себя, разглядев следы старого кострища, почти заросшего одуванчиками, но еще узнаваемого. Значит, кто — то когда — то здесь делал привал и выбор дороги был правильным.

Рыба в реке оказалась непуганой, она бродила едва ли не по поверхности, лениво охотилась друг на друга и также лениво удирала. Скоро самодельная острога Данута прибила к дну небольшую щучку и пару окуней. С готовкой парень особо не заморачивался — выпотрошив тушки, обложил их лопухами, обмазал глиной и сунул в костер. А скоро Данут наслаждался печеным окунем. После однообразия последних дней, горячая рыба, источавшая соком, показалась лучшей едой в мире. К ней бы еще кусочек хлеба — был бы княжеский пир!

Перекусив, юноша уложил оставшуюся рыбу в мешок и двинулся дальше. По его расчетам, где — то должен был оказаться ручей, у которого можно переночевать.

Когда Данут осилил еще один ручей, лес начинает редеть. Может опушка, но скорее всего, очередная полянка. Парень ускорил шаг, рассчитывая устроить привал, но шум, крики, лязг железа, заставили его остановиться. Укрываясь за деревьями, Данут подошел ближе.

На поляне кипел настоящий бой. Невесть сколько гномов — из — за постоянного мельтешения толком не разобрать — не то пять, не то двадцать пять, в отчаянном остервенении нападали на тролля — человекообразное существо, прикрытое только седой шерстью, лениво отмахивающегося дубиной. Но, несмотря на численный перевес, сомнений в исходе схватки не оставалось. Гномы были храбры, но бестолковы и, вместо того, чтобы окружить противника, изматывая его уколами и ударами, лезли кучей, мешая друг другу. Деревянная палица тролля, обитая железом, величиной едва ли не с самого хозяина, хотя и казалась медлительной, действовала уверенно и четко. Великан держал на расстоянии чужие мечи и топоры и, время от времени наносил смертоносные удары. Иногда гигант подпускал гномов ближе, словно бы раскрывался, а потом, от всей силы бил ногой в грудь самого храброго.

Гномов становилось все меньше. На истоптанной до земли траве, среди растерзанных палаток, затоптанных очагов тут и там лежали маленькие, словно бы детские тела. Вот, опять дубина угодила в плечо одного из гномов, отбрасывая того в сторону. Малыш, в суматохе боя не ощутивший боли, вскочил, сделал несколько шагов в сторону врага и, только потом упал и замер.

Данут, цепким взглядом оценил обстановку, торопливо, но без суеты скинул мешок, шагнул вперед, глядя в сторону великана. Короткое тяжелое копье привычно легло в правую руку, левая вытянулась по направлению удара. Словно на промысле, парень прицелился и, «поймав» взглядом огромную волосатую грудь, метнул копье, как когда — то метал гарпун…

Крик умирающего гиганта разметал в стороны гномов, сбросил с веток любопытных лесных птиц. Великан, с недоумением поглядел на копье, впившееся ему прямо в сердце. В его мощном теле еще оставалась жизнь, и, подобно тому, как смертельно раненый кашалот бьется в агонии, пытаясь вырвать из тела иззубренное жало гарпуна, сокрушая в щепу лодки китобоев, гигант попытался вытащить из груди смертоносный металл и, замахнувшись дубиной, сделал мощный прыжок в сторону своего убийцы. Чуть — чуть не допрыгнув до Данута, уже выхватившего отцовский меч, наткнулся на одного из малоросликов и рухнул лицом вниз, насаживая себя на копье и увлекая за собой гнома.

Не убирая меча, осторожно, мелкими — мелкими шажками, Данут начал подходить к поверженному великану, а приблизившись, осторожно дотронулся до огромной волосатой ноги — вначале клинком, а потом и рукой: расслабленная, еще не начавшая остывать, как оно бывает в первые мгновения после смерти. Гигант был мертв.

Гномы, оставшиеся на ногах, настороженно переглядываясь, не убирая оружия, приблизились к победителю.

— Благодарю вас, — на вполне человеческом языке сказал тот, что постарше — с опрятной, несмотря на схватку, бородой, заткнутой за золотой пояс, с маленьким, словно бы игрушечным клинком. Подавая пример, старший гном убрал свой меч. Остальные, выглядевшие моложе — бороды едва достигали груди, с серебряными и бронзовыми поясами, благодарно закивали, пряча оружие.

Данут сухим щелчком отправил клинок в ножны, вежливо склонил голову. Решив, что приветственная часть закончена, юноша с огромным трудом сдвинул с места мертвого тролля. Увы, придавленный тушей гном был мертв.

Малорослики разбрелись по поляне, пытаясь определить — кому из соратников нужна помощь, а кто в ней уже не нуждается. Убитых складывали в одну сторону, раненых в другую. Кажется, мертвых было гораздо больше.

Данут попытался освободить свое копье. Ухватив окровавленное древко под самым жалом, торчавшим из спины, потянул на себя. Похоже, сломалось. Найдя подходящую ветку и, орудуя ей как рычагом, повернул великана на бок. Так и есть — древко, вырубленное из прочного ствола черемухи, толщиной с руку, оказалось надломанным не то от удара о землю, не то от усилий тролля. Подивившись невероятной мощи чудовища, Данут, стараясь не испачкаться (хотя, терять уже нечего), вытащил — таки оружие. Как мог, очистил копье от бурой крови, пошел помогать гномам.

Мертвых набралось с десяток, а раненых всего пятеро. У Данута был кое — какой опыт — не один раз ходил на промысел, видел, как это бывает, если охотник попал под удар хвоста кашалота, или попался под тушу моржа. Здесь было что — то похожее — словно взбесившийся кит разломал лодку, а потом долго лупил хвостом по барахтающимся в море беспомощным людям. Достаточно было глянуть на несчастных, чтобы понять — с такими увечьями они проживут недолго. Ну, разве что тот парнишка, попавший под удар дубины, прямо на глазах Данута, имел хоть какой — то шанс. И то, судя по всему, руку придется отрезать у самого плеча. От стонов несчастного у Данута пошли мурашки по коже. И что теперь делать? Слышал, что гномы и дворфы мастера по части всяких лечебных зелий, только нет таких лекарств, чтобы собрать раздробленные косточки и сложить их в нужном порядке.

Кажется, это понимали и сами гномы. Оставив в покое тех, кто был без сознания, старший из малоросликов сделал какое — то странное движение ладонью — похоже, осенил себя кругом, вытащил из кармана блестящую фляжку и поднес ее к губам изувеченного.

Данут отвернулся, чтобы не видеть. Умом он понимал, что старший гном прав и, лучше, умирающему уйти в мир иной без лишних мук, побыстрее. Но это умом. Сердцем же не понимал и не принимал. Помнил, как однажды привезли с моря старого Никитора, неудачно попавшего между острых льдин (напарник, вместо того, чтобы сразу кинуть старику веревку, растерялся). Может, следовало добить старика, чтобы не мучился, но ни у кого из поморов не нашлось храбрости, чтобы это сделать. Мужики посматривали на отца, но Милуд молча покачал головой. Отец как — то обмолвился, что однажды, будучи в дальней разведке на землях орков, они добивали своих раненых. Но то была война, где раненые могли бы задержать разведчиков. Оставлять их оркам было нельзя.

Никитор умирал долго и страшно, проклиная тех, кто был виноват в его увечьях, и тех, кто не отважился его добить и тех, кто просто был жив и здоров. Будь Данут суеверным, решил бы, что гибель поселка — это кара за муки старого рыбака.

«Может быть, гномы тоже в разведке?» — мелькнула у парня мысль. Но мелькнув, так же исчезла. Он прошелся вокруг поляны, удивляясь — это надо же так бездарно разбить свой лагерь! Палатки расставлены там и сем, без всякой системы. Если будет срочный подъем, станут мешать друг другу. Еще парня смущал запах, идущий с подветренной стороны. Пахло экскрементами, сырым теплом нечеловеческого тела. Так не пахнет ни из волчьей норы, ни из медвежьей берлоги. Лесная живность, скотина чистоплотная, в собственных норах никогда не гадит. Не иначе, гномы разбили лагерь у логова тролля. Если малорослики шли в разведку, таких разведчиков следует топить…

Чтобы не мешать малоросликам, Данут занялся делом — отыскал подходящую рябинку, срубил и принялся вытесывать из нее новое древко для копья. Не то, конечно же, но об оружии нужно позаботиться в первую очередь.

— Кхе, кхе, — услышал юноша за спиной нарочито громкий кашель.

Обернувшись, Данут увидел старшего гнома.

— Я еще раз хотел бы выразить вам свою благодарность, — чопорно заявил гном.

— Не за что, — хмыкнул Данут, занимавшийся важным делом — насаживанием наконечника на древко. Подумав, хмыкнул еще раз: — Мне все равно пришлось бы пройти через этого тролля.

— Это йотун, — сухо поправил его гном. — Если бы вы посмотрели внимательнее, то обратили бы внимание на его рога.

— Рога? — удивился Данут. На рога он не обратил внимание.

— Небольшие наросты выше ушей, — пояснил гном. — Примерно, на полдюйма.

— А — а, — протянул Данут. Усмехнулся: — От того, что у него рога, что — то меняется? Пусть он и йотун, а дубиной махал, как настоящий тролль.

— У него была не дубина, а буздыган, — снова поправил его гном. — Дубина — это то, что просто вырублено из дерева. Буздыган — дубина, окованная железом. А если уж совсем правильно, то йотун был вооружен палицей…

Гном прикрыл глаза, открыл рот и, кажется, собрался прочитать целую речь об отличиях обычной дубины от палицы. Данут, которого занудство бородача изрядно отвлекало от дела, выругался про себя, но перебивать не стал. Невежливо.

— Простите, молодой человек, — опомнился гном. — Это у меня нервное. Да и привычка — сто лет тружусь наставником у юных наладчиков.

— У кого? — переспросил юноша.

— У юных наладчиков, — любезно повторил гном. — Вы разве не слышали про Скалленский металлургический колледж?

— Про Скаллен слышал, а про колледж… А что это такое?

Гном вытаращился, словно увидел колючую жабу. Возможно, хотел спросить — из какой берлоги вылез парень, но из уважения к спасителю сдержался.

— Колледж, — нарочито медленно, растягивая слова, начал объяснять гном, — это учебное заведение, в котором учат молодое поколение. Разве у фолков нет такого? Ну, школ там, училищ.

— Наверное, где — то есть, — пожал Данут плечами, пропустив мимо ушей слово «фолк». — У нас, в поселке, был мастер грамоты, но потом его белая акула съела. Меня самого грамоте отец учил. Читать — писать умею, мне хватает.

— Да как же так! — вскинулся гном. — Разве может хоть гворн, хоть фолк не получить достойного образования? Скалленский колледж существует почти пятьсот лет! У нас множество интереснейших специальностей, у нас лучшие преподаватели! Четыре факультета обучают добыче металлов! И не только обучают, но и находят новые методы горнорудной добычи! А обработка? Есть обработка металлов давлением, есть обработка металлов кислотой, обработка металлов резанием. А сварка и пайка? А ведь мы работаем не только с холодным железом, но и с цветными металлами. У нас лучшая кафедра по изучению и переработке золота! А недавно, впервые в истории Фаркрайна, мы открыли факультет магической обработки металлов!

— Даже магической? — заинтересовался юноша, для которого слово обработка, означала только полутемную кузницу, в которой дядька Лафкрайт лупил молотом по наковальне. Ну, не по самой наковальне, а по той штуке, которая на ней лежала.

— Разумеется, — горделиво хохотнул гном. — Гворны не очень сведущи в магии, зато мы различаем вмешательство извне. Металл — очень тонкая и капризная материя. Любое вмешательство извне — механическое, термическое или магическое меняет структуру металлов. Разрешите взглянуть на наконечник вашего копья?

Данут без слов протянул гному свою недоделку.

Профессор повертел перед глазами оружие, поцокал языком:

— Судя по всему — болотная руда, железо чрезвычайно низкого качества, большое содержание шлаков, слабая термическая обработка, ковка. Как я могу заметить — по сбитому краю, — прищелкнул ногтем по кромке наконечника, — это копье долгое время служило гарпуном.

Юноша с невольным уважением посмотрел на гнома. И впрямь, копье перековали из сломавшегося гарпуна. Подтянув к себе ножны с отцовским мечом, молча протянул их собеседнику.

— А это гораздо интереснее, — проговорил гном, слегка выдвигая клинок. — Меч выкован в Скаллене, высококачественная сталь с добавлением… — тут эксперт замялся, — с добавлением кое — каких сложных компонентов. Магического воздействия не чувствую. Были бы под рукой приборы, сказал бы точно, а так — нет.

Далее гном выдал целую руладу непонятных слов — не то гномьих, не то ученых, в которых Данут не понял ровным счетом ничего. Кроме, пожалуй, вывода.

— В целом могу сказать, что это хороший, но не самый уникальный клинок. Таким были вооружены пехотинцы. Впрочем, его мог себе позволить человек выше среднего достатка. Сотник. Возможно — командующий тысячи.

Выше среднего? Хм… Сотник, а то и тысячник?

Гном, вернув оружие владельцу, вернулся к прерванному рассказу о любимом колледже.

— Кафедру прикладной магии у нас возглавляет сам мэтр Гвейн Периверт — родственник механика Деина Периверта и мой тоже. Кстати, — вспомнил вдруг гном. — Я до сих пор не представился. Мэтр Байн Периверт, профессор кафедры Прикладной магии и заведующий лабораторией оружия.

— Данут Таггерт, сын Милуда, — скромно отозвался юноша. Подумав, добавил: — Рыбак.

— Милуд… — призадумался гном. — Где — то я слышал это имя. Ваш отец не участвовал в Аркалльской битве?

— Участвовал, — скромно потупился юноша.

Данут с замиранием сердце ждал, что гном скажет — вот, мол, ваш отец был героем, в одиночку разгромившим главные силы орков, но маленький профессор все испортил:

— Впрочем, кто из фолков не участвовал в ней?… возможно, слышал еще где — то. Нет, не вспомню.

Юноша был разочарован, но не показал виду. Что поделать? Если профессор, как он говорит, целых семьдесят лет преподает в этом… как его? Колледже металлургов, то с памятью у него должно быть совсем плохо. Решил спросить о другом.

— Скажите, мэтр Байн…

— Можете меня называть просто — профессор, — любезно разрешил гном. Склонив голову набок, словно на экзамене, мэтр покровительственно поинтересовался: — Что вы хотели узнать?

— Профессор, а чем отличается йотун от тролля, ну, кроме рогов?

На сей раз мэтр Байн не разродился тирадой, а грустно сказал:

— Йотуны, помимо всего прочего — рогов, обладают еще и магией. Когда вы проткнули копьем этого монстра, с моих глаз словно упала пелена. Он же нас просто околдовал. Ну, как мы могли так бездарно попасться в ловушку? Ну ладно, слишком доверились академическим картам! Там же нигде не указано, что в двух днях пути от Тангейна обитает йотун! Но разбить лагерь у самого логова тролля… тьфу ты — йотуна! К тому же, он создал защитный барьер, не подпускавший нас к нему и близко. Мои лучшие студенты погибли. Что я скажу их родителям?

Данут порадовался, что не высказал гному все то, что он думал об их поведении. Поди ж ты, оказывается, что тролль с рогами был не простым, а волшебным. Тогда все ясно. Ясно — понятно, как говаривал отец. Покойный отец.

— Откуда вы могли знать, — попытался успокоить парень старика, но тот лишь прикусил губу и вытер глаза кончиком бороды.

Утешать гнома, или, как он себя назвал — гворна, Данут не стал. Какое утешение? Наставник потерял пятнадцать учеников… По его вине, нет ли, неважно. Случись такое у поморов, ему бы не жить. Но профессору нужно еще вернуть живых обратно.

— Господин Данут, сын Милуда, — начал гном, но теперь уже юноша его поправил: — Просто Данут. Можно без господина.

— Господин Данут… — слегка запнулся гном, но поправился: — Данут, вы идете из Ошта? Как я полагаю, в Тангейн?

Ошт? Данут поначалу и не понял, что речь идет о его поселке. Ну, скажите, кто именует собственную деревню или город? Обычно, говорят просто — поселок. Даже про море, что его называют «море Вотрана» поморы узнали от приезжих. А так, море и море…

— Ошта больше нет, — глухо сказал парень, пряча глаза.

— Бализард? Или вайрг? — с сочувствием поинтересовался профессор. — Да, эти ветры…

— Норги.

— Норги? — изумился гном, оглядывая парня с ног до головы. — А вы?…

— Меня в тот день не было.

Прозвучало, словно бы в оправдание. Да оно и было оправданием. Дануту до сих пор было стыдно, что все его близкие погибли, а он, почему — то жив.

Гном не стал говорить прочувственных слов о том, что он все понимает — сам только что потерял близких ему людей. Он встал на ноги и, молча прижал голову Данута к своей груди, слегка приобняв юношу за плечи.

Данут напрягся, мышцы словно бы одеревенели. За всю жизнь он не помнил, чтобы отец хоть когда — то обнимал его. Может, когда он был таким маленьким, что и сам не помнил? Он знал, что отец его очень любит, но Милуд никогда не выражал своих чувств к сыну более, чем улыбкой. А сейчас… Уклоняться или вырываться не стал. Ему даже показалось, что уткнувшись в широкую грудь маленького профессора, он словно бы передал часть своей боли. Захотелось заплакать, но беда в том, что Данут этого не умел.

Мэтр Байн не зря много лет был наставником юных гворнов. Он прекрасно знал меру — удерживал юношу ровно столько, сколько это было нужно, чтобы объятия не показались в тягость ни ему, ни юноше.

— Я иду в Тангейн, к своему дяде, — кашлянул Данут, прочищая горло от набежавшего комка. Пояснять — кто такой дядя, он не стал. Какая разница?

— Вы не возьметесь проводить нас до города? Нас осталось семеро, а на руках пять раненых. Мы не сможем дотащить всех.

— Раненых? — удивился Данут, посмотрев на молодых гномов, бродивших по полю боя и, вероятно, пытавшихся собрать что — нибудь из имущества. Кто из них раненый? Если такие и есть, они вполне могут дойти самостоятельно.

— Десять моих учеников погибло, их уже не вернуть, — печально произнес гном. — Вечером их следует похоронить. Но пятерым юным гворнам можно помочь. Трое без чувств, а двоим я дал сильное обезболивающее. Дня два они продержатся, но потом требуется немедленная операция. В Тангейте у нас свой постоялый двор, есть госпиталь, опытные хирурги. Поможете? Я хорошо заплачу.

— Конечно, я вам помогу. И безо всякой платы, — поспешно ответил Данут.

А про себя еще раз подумал, что не следует спешить думать о гномах плохо.

Глава 4

Родственные чувства

— Вам, любезный брат, никто раньше не говорил, что вы похожи на орка?

Старший из двоюродных братьев — пятнадцатилетний Казистер, с презрением оттопыривал нижнюю губу, посматривая, как работает его обретенный родич. Разумеется, Казистер тоже не бездельничал. Он, как и Данут, числился в младших приказчиках Торгового дома «Силуд Таггерт и сыновья». Но в отличие от «дикого» найденыша, занятого сугубо физическим трудом, Казистер ведал учетом деревянных, глиняных и, даже железных емкостей, в которых хранилось земляной масло, или, как тут его называли — петрол. Данут же, целый день, за исключением перерыва на обед, таскал злосчастные бочки и горшки — выносил наполненные, стаскивал в глубину склада пустые. Часа не проходило, чтобы к складу не подъезжала либо подвода, либо вонючая самобеглая повозка гномов. И каждая либо привозила пустые емкости, либо забирала полные. Иной раз и то и другое сразу. Впрочем, как уверял дядя, жалованье ему шло точно такое же, как и брату. Да и не мог родственник главы компании считаться простым грузчиком.

Дяде принадлежал оптовый склад по продаже петрола, несколько небольших лавок, доходные дома. А вся семья — дядя с тетей и двое детей, жила в огромном доме, где могла бы уместиться деревня рыбаков. Зачем иметь такую домину на четверых, Данут не понимал, но у горожан свои причуды. Даже по меркам небедного Тангейна, Силуд Таггерт считался одним из самых богатых негоциантов. Ничего удивительного — петрол пользовался спросом у гномов, заправлявших продуктами его перегонки тепловики, у судовладельцев, пропитывавших им борта кораблей и шлюпок и, даже у простых людей, в последнее время приохотившихся освещать дома не свечами или лучинами, а масляными лампами.

Данут не роптал, считая справедливым, что он занимается физическим трудом, а не «умственным», как Казистер. Как — никак, наследник Торгового дома пять лет обучался в Коммерческом училище Тангейна, где его учили быть настоящим купцом. Правда, однажды юноша бросил взгляд в амбарную книгу, куда братец вносил подсчеты — страница была испещрена четырехугольниками, перечеркнутыми по диагонали. Все ясно. Именно так отмечали улов и мешки с зерном старейшины в поморской деревне — четыре точки, объединенные шестью палочками — десяток.

Данут был немного удивлен, что дядюшка принял его сразу. Возможно, сыграло свою роль то, что он явился в дом дяди не в образе оборванца, пропахшего сосновой хвоей и кровью, а чистый, одетый в новенькую одежду и блестящие сапоги, сшитые по последней моде. Но здесь не его заслуга, а гномов. После того, как он вместе с уцелевшими гворнами доставил раненых до постоялого двора гномов (как тащили упитанных малышей, лучше не вспоминать), добрый профессор не знал, как рассчитаться со спасителем и помощником. От векшей Данут отказался наотрез, но от новой одежды не стал. Кроме того, гном лично проводил юношу до дома дяди, представив его, как своего спасителя.

А дальше были ахи и вздохи, одинокая слеза, скатившаяся из — под правого века дядюшки и растворившаяся в его морщинках.

Дядя был добр. Но он почему — то ни разу не ответил на простые вопросы — почему он стал купцом, а его брат воином? Что такое случилось с Милудом Таггертом, если он ушел жить в поселок рыбаков? И, наконец, кто была мать Данута?

На все вопросы Силуд пожимал плечами, улыбался, приговаривая — мол, всему свое время. В общем, вырастешь, мальчик, узнаешь!

Если дядя отнесся к появлению родственника нарочито доброжелательно — принял в дом, выделил комнату и назначил в приказчики, то с остальными родственниками отношения не сложились. Тетушка Пайэнира — дородная дядюшкина супруга, просто игнорировала родственника, а если и хотела что — то сказать, обращалась к мужу, говоря о Дануте в третьем лице, никогда не называя по имени. И говорила примерно так: «скажи этому…» или «пусть этот…». Двоюродные братья — старший Казистер и десятилетний Томис, старались сделать брату какую — нибудь подлянку. Однажды Данут обнаружил в своей постели дохлую крысу. Крысу он просто выбросил, решив поначалу, что животное не нашло лучшего места, чтобы умереть. Но в следующий вечер, вернувшись с работы, обнаружил в углу комнаты зловонную лужу, с характерным запахом. Пришлось брать ведро и мыть пол. Утром дядюшка разразился пространными рассуждениями о том, что в его доме есть прекрасная уборная, но «некоторые, недостаточно культурные люди, привыкшие гадить там же, где живут, не хотят пользоваться благами цивилизации». Братья злорадно смеялись, а тетушка смотрела на племянника, словно на дохлую собаку. А на следующий вечер, помимо лужи, Данут обнаружил еще и кучу дерьма. Не сказав никому не слова — а смысл? — убрал нечистоты, взял из поленницы пару деревяшек и за ночь смастерил небольшой капкан (про капкан, конечно, сильно сказано — скорее силок с утяжелителем).

Вечером младший братец не вышел к ужину. Тетушка, поджимая губы сообщила, что бедный мальчик свалился с лестницы, ушиб ногу и разбил нос. На приемыша — дикаря она смотрела с плохо скрытой злобой. Дерьма в комнате больше не появлялось, но хорошего отношения не добавилось.

Казистер — стройный, изящный юноша, считавший себя исключительным красавцем, поминутно любовался на себя в зеркальце. Он полагал, что дикари, не умеющие обращаться с вилкой и ложкой, не могут быть ему родственниками, а уж тем более, считаться братьями. По примеру матушки, души не чаявшей в старшем сыночке, подросток обдавал двоюродного брата волной презрения, считая, что разговаривать с неотесанным болваном, ниже его достоинства.

Но в один прекрасный день Казистер окончательно возненавидел Данута, а брат помладше, напротив, начал уважать обретенного родственника.

Вечером, после работы братья возвращались домой. Первым, как и положено, важно вышагивал Казистер, давно заявивший родичу, что не желает, чтобы его видели рядом с дикарем. Вместе со старшим братом чинно семенил Томис, которого прислали на склад по какой — то домашней надобности: не то, хозяйка желала знать, что хочет скушать ее старшенький на ужин, не то, еще за чем — то. Не суть важно.

Данут, усмехнувшись про себя, шел не торопясь, отстав от братьев шагов на двадцать. Ну, не хотят братья знаться с ним, так и он не желает навязываться в родственники. Переживет, как — нибудь. И, вообще, юноше уже изрядно надоел и склад, и родственники. Даже если он выбьется из «младших приказчиков» в настоящие приказчики, что изменится? Будет все тот же склад, те же самые бочки. Скучно. Он уже начал подумывать, а не устроиться ли в охрану какого — нибудь каравана, идущего из Тангейна в Скаллен, или еще куда, но пока решил подождать. Скоро наступит осень, потом зима, а зимой, как всем известно, лучше сидеть дома, а не искать приключений. А самое главное, что Данут еще не насмотрелся на прелести Тангейна.

По воскресеньям Данут ходил гулять. Город, хотя и ошеломил поначалу своим многолюдством, имел и привлекательные стороны, радующие глаз — массивные крепостные стены с обветшавшими, но не утратившими силу и красоту башнями; центральная площадь, где располагался городской магистрат — самое высокое здание города, с громадными часами; ажурный, уходивший ввысь дворец с тонким шпилем, пропарывающим небеса, построенный, как гласила легенды, еще эльфами; парк, где под пристальным вниманием дюжины садовников, произрастали тысяча и одно растение, а еще оранжерея под ненастоящим и хрупким небом, где тянулись к людям странные цветы, похожие на бабочек и летали не менее странные бабочки, похожие на цветы; рынки и торжища, где смешивались товары и расы всего Фаркрайна. Но самым замечательным был порт, куда причаливали корабли, ходившие по неласковому Вотрану, плавающие в теплый и ласковый Петронелл по Шейне — великой реке, соединяющей два моря. Тяжелые рыбачьи шхуны и легкие прогулочные яхты, галеры из Хандванга и чадящие копотью «тепловики» гномов.

Да, еще о гномах. Данут несколько раз приходил в гости к профессору, на огромное подворье гномов. Гворны не любят чужаков, но кое — что они показывают всем. Например — как варится знаменитое скалленское стекло. Разумеется, что добавляется в песок и соду, расплавляемые в огромном котле, они не говорят, но увидеть, как мастера выдувают из жидкого стекла изумительные вазы, диковинных животных и хрупкие цветы может каждый, за скромную плату. Данут, получивший статус «друга всех гворнов», деньги за погляд не платил. Кстати, он узнал, что неудачная экспедиция студентов во главе с мэтром Байном Перивертом именовалась «полевой практикой», на которой молодые гномы должны были отыскать следы неких «редкоземельных металлов». Редкоземельный металл… Ну, придумают же такое. Это как понимать? В металле мало земли, или, в земле мало подобных металлов?

Была у Данута и еще одна слабость, о которой он не признался бы никому. Дело в том, что помимо продуктовых, обувных и хозяйственных, в Тангейне имелись еще и магазины игрушек. Зайдешь в такой и увидишь множество самых разнообразных кукол — вязаных из соломы, вырезанных из дерева, сшитых из материи, сплетенных из коры или кожи, вылепленных из глины. Конечно, Данут не видел подобного разнообразия раньше (в поселке кукол делали из старых тряпок), но главное удивление он пережил, обнаружив, что все куклы имеют глаза. Он — то, как и все земляки, считал, что если нарисуешь глаза кукле, то подаришь ей душу, а этого делать никак нельзя! Впрочем, расспрашивать продавцов, или, паче чаяния, высказывать собственные соображения, парень не стал. Кукла с глазами была гораздо красивее и интереснее, нежели кукла без глаз. Данут даже пофантазировал, как подобная кукла сбежит в мир живых, займет чье — то место, заменив собой настоящего человека… Как знать, как знать…

Но самыми интересными игрушками, которые обнаружил Данут, были фигурки оловянных воинов. Посему, когда на улице лил дождь, юноша заходил в лавку и пристально рассматривал фигурки — верхового мечника — человека и орка, оседлавшего дикого зверя, волшебника с ярким жезлом и злого колдуна, с посохом, похожим на черную кочергу, тролля, вооруженного палицей и остальных обитателей земель Фаркрайн, вооруженных в соответствии с их нравами и обычаями. Или, в соответствии с тем, как считают люди? Ну, не помнил Данут, чтобы отец, рассказывая об орках, упоминал, что они сплошь вооружены ятаганами. Нет, покойный Милуд говорил, что и оружие и доспехи извечных врагов были точно такими же, как у людей, но орки предпочитали использовать лабрисы — двусторонние секиры.

Просто рассматривать фигурки было неудобно, потому Данут начал потихонечку прикупать маленьких воинов, составив себе небольшую коллекцию. Приобрел, например, воина, в полном доспехе, верхом на вздыбленном коне; арбалетчика, с круглым щитом, заброшенном за спину; сержанта — мечника. Ну и, не удержавшись, купил еще и парочку орков. Должны же его воины с кем — нибудь воевать?

Все это, вместе взятое, помноженное на любопытство и мешало Дануту прямо сейчас послать к Ящеру и дядю, и его Торговый дом и сбежать на какой — нибудь корабль.

— Эй, приказчик! Я тебе говорил, что за проход по нашей улице нужно платить?! — услышал вдруг Данут. — Что, уши заложило? Щас прочищу!

Дорогу двоюродным братьям перегородила ватага парней от четырнадцати до двадцати лет. Навскидку — человек пять — шесть. Похоже, у его родственников назревали неприятности. Данут слегка замедлил шаг, с интересом наблюдая — что будет дальше. А дальше было совсем интересно.

— Я же в прошлый раз заплатил, за целый месяц, — дрожащим голосом произнес Казистер. — Целую векшу тебе отдал.

— Ха, — хохотнул самый здоровый из уличных бандитов. — Та векша уже закончилась. Сам понимаешь — пиво да девки, долго ли просадить? Гони еще две векши.

— Как две? — обомлел Казистер. — Ты же всегда одну брал.

— Мало ли, что одну, — откровенно издевался вожак. — Сейчас говорю — гони две. А будешь много гавкать, да хорохориться, поставлю тебе блямбу на красивой мордочке. Хочешь блямбу, приказчик — чик — чик?

— У меня нет с собой двух, — окончательно стушевался Казистер. — Вот, возьми…

Данут стоял и с накипающей злостью смотрел, как его двоюродный братец суетливо вытаскивает из кармана кожаную векшу, на которую можно купить хлеба на месяц, или хороший охотничий нож. Дядя платил ему одну векшу в неделю!

— Ну, так и быть, возьму, — выхватывая из рук Казистера векшу, сказал главарь. — Но за вторую ты мне вылижешь сапоги. Не вылижешь — под обоими глазками блямбы будут! Ну, долго я ждать буду?

Уличная стая хохотала, а Казистер, похоже, был готов сделать все, что угодно, лишь бы не получить в глаз. Вон, уже начал сгибать колени…

Неожиданно, вперед выступил младший брат.

— Ты чего, Аристун, совсем опупел? — звонким голоском прокричал Томис. — Где это видано, сапоги лизать?

— Брысь, — щелкнул вожак мальчишку по лбу. — А не то и ты мне сапог вылижешь!

— Данут! — завопил Томис, оборачиваясь к ненавистному двоюродному брату. — Помоги!

А Данут уже и сам шел на помощь. Как бы то ни было, они его братья…

Не говоря ни слова, он в полсилы двинул в живот Аристуну. Тот еще не успел сложиться пополам, а Данут уже пнул правой ногой ближайшего из парней, а кулаком левой двинул в грудь того, кто был за спиной вожака. Еще два смазанных для постороннего глаза движения — и двое из шайки получили по удару.

Шестой, самый быстрый, успел убежать. Недалеко. Сапог, сорванный с вожака — едва не со ступней! — догнал и припечатал шустрика в затылок, отчего тот перевернулся кубарем и притих.

Кажется, братья не успели опомниться, как все шестеро обидчиков оказались на земле — двое тихо поскуливали, двое плакали, атаман, согнувшийся в три погибели, высвобождал из желудка все, что он съел в этот день. Самый шустрый, как хитрый жук, притих, делая вид, что он уже умер, а падаль клевать нельзя.

— Что, скотина, вылизал я тебе сапоги? Вылизал?! — радостно заорал Казистер, пиная поверженного в бок. — Ну — ка, лижи мой сапог! Лижи, урод!

Казистер не понял, почему в голове вдруг раздался звон, а он сам едва не влетел в лужу блевотины, но был пойман за шиворот братцем — дикарем.

— Идем домой, — хмуро сказал Данут, отвесивший братцу затрещину.

— Почему? — влез с вопросом младший брат. — Он же хотел, чтобы мы ему сапоги лизали. Пусть нам теперь лижет!

— Мы — это не он, — веско произнес дикарь. — Нельзя унижать людей.

— Даже таких?

— Даже таких. Иначе, чем мы будем от них отличаться?

Всю дорогу до дома младший двоюродный брат держал Данута за руку, а тот лишь улыбался, но руку держал. А вот старший…

У Казистера был определенный талант — он умело находил слабое место своего собеседника.

Данут, пока жил в поселке, никогда не задумывался о своей внешности. Он был высоким даже по меркам поморов — немаленьких, в общем — то, мужиков, имел загорелую кожу. В поселке внешний вид парня никого не удивлял. Ну, вымахал, ну, кожа темновата, так что такого? Если постоянно ходишь под солнцем, лазаешь по канатам на соленом морском ветру, быстро становишься смуглокожим. Но в Тангейне он выделялся из общей массы — бледнокожих и худощавых северян, не любивших вылезать из дома. Опять — таки, силы у парня было столько, что когда дядюшка устроил его в «приказчики», то уволил двоих грузчиков.

— Вы орк, — продолжал глумиться Казистер.

Дануту хотелось врезать в ухмыляющуюся физиономию брата. Не было ничего, чтобы он ненавидел так, как орков. Ну, разве что, норгов, но это особый счет. К тому же, парень считал, что норги — это никакие не пираты, а те же орки. Не зря же, слова созвучны — «норги» — «орки».

Но Казистер имел еще один талант — он понимал, что двоюродный брат, это не хулиган, способный с удовольствием попортить его смазливую мордочку, которой он так дорожил, и бить не станет. Это он осознал после затрещины, за которую Дануту было до сих пор стыдно. Поднять руку на родственника — последнее дело! Как это сумел понять смазливый родич — непонятно.

— Тупой, грязный орк, — не унимался Казистер. Позабыв, что хотел соблюсти высокомерие, братец перешел на «ты». — Ты ничего не умеешь, кроме того, чтобы распускать кулаки!

Когда — то отец учил — если не хочешь вспылить, мысленно сосчитай от одного до дюжины, потом обратно, а заодно подумай, чем можно вывести противника из себя, не прибегая к кулакам? Если тебя задели за «живое», ответь тем же. А что там у братца?

— Вы правы, дорогой брат, — виновато потупился Данут, еще минуту назад хотевший уронить на родственничка бочку с «земляным маслом». — Я был неправ.

— Что? — вытаращился Казистер.

— Я был неправ, что побил этих… хороших юношей. Сегодня же извинюсь перед ними и скажу, что отныне я не вмешиваюсь в ваши дела.

Данут, старательно пряча усмешку, наблюдал, как с хорошенького личика сползла улыбочка, сменившаяся гримасой испуга.

— Хотя, — в раздумье добавил он. — Извиняться придется вам. Я решил сегодня заменить сторожа на складе.

— Данут, — впервые за месяц «вспомнил» двоюродный брат его имя. — Ты не можешь этого сделать!

— Почему? — удивленно похлопал ресницами Данут. — Сторож вчера попросил дать ему свободную ночь. Вот я и решил, что посижу ночку. Что в этом плохого? Сторож отдохнет.

— Я не про сторожа, — выдохнул братец. — Вы не можете остаться здесь и бросить меня одного. Меня, своего брата.

— Вы же сами только что сказали, что я орк. Как у орка могут быть братья среди фолков?

— Но меня изобьют! — с надрывом выкрикнул Казистер. — Аристун, со своей бандой, ходит за нами по пятам. При тебе они боятся к нам подходить. Но если ты не пойдешь, меня измордуют!

Данут ободряюще похлопал родича по плечу:

— Если и измордуют, то не до смерти. Подумаешь, попортят мордочку. Мне твою морду не жалко.

— А — а — а! — заверещал вдруг Казистер, падая на грязный, покрытый разводами масла пол и принялся кататься по нему, причитая: — Ты такой же, как мой отчим! Все вы, Таггерты, одинаковы! Ты только и ждешь, чтобы меня избили. Тебе мало отобрать у меня наследство, ты хочешь, чтобы меня изуродовали!

Отчим? Это ж получается, Казистер, не родной сын дяди, а пасынок? Теперь Дануту становилась понятным и поведение тетушки, и ненависть братца. Стало быть, они воспринимают его как соперника.

Одним рывком Данут поднял двоюродного брата с пола, хорошенько встряхнул и хмуро бросил:

— Не позорься. Пока я с тобой — никто тебя пальцем не тронет.

Глава 4

Родственные чувства — продолжение

Следующий день был выходным. Данут бродил по порту, увертываясь от докеров, таскающих какие — то мешки, корзины, бочки, пару раз чуть не подрался с матросами, которые не могли терпеть праздношатающегося юнца, норовя «припахать» его для каких — то там дел и, едва не завербовался на судно, идущее за китами. Наконец, вдоволь налюбовавшись на красивые и не очень корабли (хотя, на взгляд Данута, все корабли были наикрасивейшими), парень зашел в таверну промочить горло.

Взяв себе кружку пива, юноша отыскал свободный столик, где восседала пара сравнительно трезвых морских бродяг, неспешно цедящих крепкое вино. Один из моряков — немолодой, с рыжими, изрядно тронутыми сединой усами, усмехнулся, наблюдая, как парень неаккуратно роняет пену на стол. Второй — помоложе, со шрамом через все лицо, даже приподнял локоть, чтобы его не замочило.

— Прощения прошу, — извинился Данут, отхлебывая глоток.

Пиво он не слишком жаловал, предпочитая что — нибудь другое, вроде кваса, но кто в морской таверне будет пить квас?

— Где — то я тебя видел парень, — раздумчиво проговорил рыжеусый.

Дануту не нужно было вспоминать, где он сам видел этого моряка.

— В прошлом году, в Оште. Ты у меня шкурку черного соболя торговал.

— О, точно, — обрадовался моряк. — А ты, жмот такой, шкурку сменять отказался!

— Было дело, — не стал спорить Данут. — Ты мне за нее хотел ломаный нож всучить. А на кой он мне? За такую шкурку можно десять ножей добыть.

— А то я сам не знаю? — слегка обиделся рыжий. — Только у меня к тому времени ни векши, ни менового товара не было. Думал — вот, юнца облапошу, откуда дурачок о ценах знает?

Все трое заулыбались. Данут не обижался, что моряк пытался его надуть — дело привычное.

— Слышал я, что на Ошт норги напали? — спросил второй, со шрамом.

За месяц, проведенный в Тангейне, боль слегка притупилась. Но рассказывать в очередной раз о том, как ему посчастливилось уцелеть, парню не хотелось. Но моряки, похоже, сами слышали эту историю.

— Значит, на западном побережье теперь лишь орки остались, — изрек рыжеусый. — Придется нам на восток ходить. А там и кит не тот, и шкурки хуже.

— Киты — они везде одинаковые, — вступил с ним в спор второй. — Зато товару теперь меньше стало, на шкуры да на остальное цены вырастут, прибыли больше.

— А нам — то, не один ли хрен? — перебил его рыжий. — Наше дело купцов туда — сюда доставить, а прибыль… Какая у нас прибыль? Теперь только хуже будет, — посулил он. — Ошта нет, купцов много. Будем теперь друг друга за глотки брать, чтобы товары заполучить.

— Точно, — взгрустнул тот, что со шрамом. Выпив, сплюнул на пол. — А все норги проклятые.

— А кто они такие? — осторожно поинтересовался Данут. — Почему о них никто ничего не знает?

— Кто норга хоть раз видел — морских крабов кормит, — засмеялся рыжий. — Живут они где — то посреди моря, никто не знает.

— Почему с ними никто справиться не может? Тангейн — город огромный. Кораблей столько, что не счесть! Собраться, найти эти клятые острова, да и разделать всех норгов под гребенку, — предложил парень.

Моряки как — то странно переглянулись, дружно допили и, не заказав новой выпивки, вышли.

Вечером в доме дяди парня ждал крупный разговор наедине.

— Как ты можешь вести такие разговоры! — бушевал дядя. — И, ладно бы, ты их вел в городе. Но в порту, где столько глаз и ушей!

— А что здесь такого? — не понял Данут. — Норги — это пираты, которых все ненавидят. Их надо уничтожить.

— Я прекрасно понимаю, что ты хочешь отомстить за смерть своего отца и моего брата, — слегка успокоился дядя. — Но в любом порту у норгов есть свои глаза и уши. Если я через час узнал, что мой племянник ведет разговоры с матросами об уничтожении норгов, то, как ты думаешь, узнают ли об этом сами пираты?

— Пусть узнают, — усмехнулся Данут. — Они и так знают, что их ненавидят. И что теперь — они нас будут убивать, грабить, а мы помалкивать?

— Да какой ты болван! — заорал дядя так, что на шум прибежала тетушка, попыталась выяснить, в чем тут дело, а дядя, впервые на памяти племянника, прикрикнул на жену: — Закрой дверь, дура!

Тетушка выскочила, как ошпаренная, а дядя, видимо выдохнувшись, закашлялся, а потом нервно произнес:

— Торговый дом «Силуд Таггерт и сыновья» — один из самых богатых в городе. Если я захочу — могу нанять дюжину кораблей, набрать наемников. А если мой племянник — уточняю, для дураков, — снова повысил дядюшка голос, — племянник хозяина торгового дома, говорит, что норгов нужно уничтожить, то не проще ли уничтожить торговый дом? Сжечь мои склады, лавки и дома несложно, зарезать меня, мою семью — тоже. А если нас прирежут, кровь будет на твоих руках.

— Не на руках норгов, а на моих? — угрюмо переспросил Данут.

— На твоих, — уверенно подтвердил дядя. — Мы ничего не сможем сделать против норгов. Ты уже потерял отца. Хочешь, чтобы убили всех нас? Ты этого хочешь?

— Не хочу.

— Ну, а раз не хочешь, то я тебе запрещаю вести разговоры о норгах. И уж тем более о том, что их надо уничтожать.

Как всегда, на работу уходили с рассветом. Тетушка предпочитала в это время понежиться в кровати, а хмурые, не до конца проснувшиеся мужчины, завтракали. Одна лишь кухарка — пожилая и добродушная Трени была бодра и свежа. Неожиданно, застучал дверной молоток.

— Кого там Ящер несет? — буркнул дядя.

Из — за больного желудка Силуд ел лишь молочное, вареное и пареное. Вот и сейчас, он давился овсяной кашей, сваренной на молоке, с завистью наблюдая, как Данут наворачивает яичницу с салом, а пасынок неспешно поглощает бутерброд с ветчиной, запивая его слабым настоем трав (крепкий Казистер не употреблял, опасаясь испортить цвет лица).

— Трени, — приказал хозяин служанке. — Посмотри, кого там несет. Скажи, чтобы по всем вопросам ехали на склад. Я сейчас буду. Еще не хватало, чтобы я начал обсуждать деловые вопросы дома, — горделиво добавил дядюшка.

Данут, покончивший с яичницей, уже пил собственный травяной настой — крепкий и сладкий, как ему и положено, сделал вид, что поверил. Дядюшка, если потребует дело, будет разговаривать о нем не то, что в собственном доме, а в собственной спальне, даже если рядом будет лежать супруга.

— Ну, кто там? — нетерпеливо спросил дядя, с отвращением отхлебывая кипяченое молоко.

— Там этот, как его… мэтр какой — то, гном, — путано пыталась изложить кухарка.

— Гном? — насторожился дядя. Гномы — главные потребители петрола, существа аккуратные и педантичные. Если они являются не на склад, а прямо домой, значит, они чем — то недовольны!

— Это Данутовский гном, — сообщила Трени. — С которым он великана убивал.

Мэтр Байн Периверт, профессор кафедры Прикладной магии и заведующий лабораторией оружия, скромно стоял у входа. Гворн был не в расшитом золотом камзоле, приличествующем его положению, а в сером дорожном плаще. Кажется, в том самом, в котором был в походе.

— Здравствуйте, профессор, — поздоровался Данут. — Что-то случилось?

— Увы, мой юный друг, ничего не случилось, и я уже не профессор. Просто, пришел попрощаться с вами. Возвращаюсь в Скаллен.

— В Скаллен? — протянул Данут, а потом спохватился: — А почему не профессор?

— Может ли человек, погубивший учеников, быть профессором? Профессор — это прежде всего наставник, а уж потом ученый, — грустно отозвался старый гном. — Я подал в отставку сразу по возвращению из экспедиции, а вчера получил сообщение, что Колледж мою отставку принял. Спасибо коллегам, что позволили мне уйти, сохранив лицо.

Данут лишь вздохнул. Что тут сказать, если гном прав. Неважно, что вины в гибели студентов у старого профессора нет. И маршрут «полевой практики» был утвержден, и никто не мог знать, что на их пути окажется йотун. Это как кормчий, вернувшийся в порт с половиной команды. И, неважно, что его вины в гибели нет, что он умудрился спасти вторую половину. На нем, как на кормчем, можно ставить крест, потому что во второй раз его уже не выберут.

— И куда вы теперь?

— Вначале в Скаллен. Ну, а потом, куда — нибудь на восток. Как я буду смотреть в глаза тем, чьи дети погибли? Когда — то я был неплохим рудокопом. Силы уже не те, но что-нибудь да смогу делать.

Тоже верно. Хоть гномы, хоть люди, но все будут смотреть на выжившего с немым укором. Мол, почему ты жив, если мой сын погиб? Дануту и самому до сих пор кажется, что окружающие смотрят на него именно так.

— Да, можешь передать своему дядюшке, что скоро ему дадут очень крупный заказ. Половина нашей колонии возвращается в Скаллен. Так что, для транспорта потребуется много горючего. Еще. Может быть, тебе понадобится какая — то помощь. Имей в виду, что все мои сородичи не откажут.

Гном на прощание попытался обнять юношу, но дотянулся лишь до живота. Пришлось Дануту наклоняться и самому обнимать старого гнома.

Когда старик ушел, Данут загрустил. Кажется, он только что потерял единственного друга.

Пока Данут смотрел вслед мэтру Байну, из дома вышел дядюшка и братец.

— Что ему от тебя нужно? — поинтересовался дядя, не одобрявший дружбы племянника с гномами.

— Ничего, — отозвался Данут. — Просто, мэтр пришел попрощаться. Да, он еще просил сообщить, что будет большой заказ на петрол.

— Вот как? — заинтересовался дядюшка. — А насколько большой?

— Точно не знаю, — пожал плечами Данут. — Но мэтр сказал, что половина гномов возвращается в Скаллен.

Вместо того, чтобы обрадоваться, дядюшка расстроился.

— Это что же получается, гномы уедут, а кто у меня петрол покупать станет? Так мне и разориться недолго.

Глава 5

Подсчеты и расчеты

Дануту было скучно. Плохо, когда работы много, но еще хуже, когда нечего делать. Два полубочонка петрола, выданные приказчику судостроителей, не в счет. В конторе — небольшой комнатушке с узкими застекленными оконцами, куда юноше разрешалось входить по причине его статуса, заседали дядя и братец. Судя по всему, родичи пытались подсчитать, сколько понадобится петрола, чтобы выполнить будущий заказ гномов. В его же разумении, смысла в этом не было — сколько петрола спросят, столько и продать. Но у дядюшки были свои соображения. Он уже успел нанять грузчиков в помощь племяннику, отправить людей на дальние склады. Упускать выгодный заказ было никак нельзя.

— Значит, так — записывай, — глубокомысленно изрекал дядя, — на один «тепловик» мы продаем сорок бочек в год. Так? Но это здесь, в Тангейне. Сколько тепловиков у гномов?

Казистер обратился к своим тетрадям, принявшись неспешно листать. Даже потряс ими, будто надеясь, что цифры спрятались где — то между страниц. Не найдя ничего, только пожал плечами.

— Где записи? — вытаращился дядя на пасынка. — Тебе еще в прошлом году было сказано — узнать обо всех водных и сухопутных тепловиках, все записать. Ну, что ты там возишься, давай, — требовательно протянул дядюшка руку.

— Не успел, — равнодушно пожал плечами Казистер. — У меня и так дел очень много. Вон сколько, — кивнул парень на окошечко, из которого были видны бесконечные стеллажи. — Каждый день учет надобно вести.

— Тебе что, сложно было? И всего-то сосчитать — сколько тепловиков, — начал перечислять глава Торгового дома, загибая пальцы. — Какие тепловики, сколько петрола уходит на сто стадий! Вот! — потряс он кулаком.

— Я… — начал спорить пасынок.

— Ты болван, каких свет не видывал, — презрительно усмехнулся глава Торгового дома. — Зачем я тебе в младшие приказчики взял? Чтобы ты точки ставил? Настоящий приказчик должен смекалку проявлять. А тебе, придурку, даже смекалки не надо — исполняй, что хозяин скажет, вот и все. Что, трудно было сходить к недомеркам, да посмотреть? Ну, в порт еще, народ расспросить? Знаешь, сколько на это место толковых парней просилось? — Повернувшись к племяннику, Милуд с горечью произнес: — Дражайшая супруга не хотела, чтобы ее первенец в подмастерьях ходил. Видите ли — несолидно. Мол, что люди скажут, если ее сыночек будет горшки ворочать? Дескать — Силуд собственного пасынка в грузчики отрядил, злодей этакий! А он, Ящер его возьми, только на собственную морду любуется. Ах ты, тварь ленивая…

Данут первый раз видел, чтобы дядюшка демонстрировал недовольство Казистером, да еще прилюдно. Но это было не все — с неожиданным проворством Силуд вскочил с места и принялся таскать пасынка за волосы, отвешивая звонкие затрещины. Устав, отшвырнул парня в угол. Тот, глотая слезы и сопли, проскулил:

— Я матушке пожалуюсь!

— Молчать идиот! — рявкнул дядюшка, замахиваясь, отчего пятнадцатилетний красавчик присел, закрывая голову руками. — Скажешь еще хоть слово, пойдешь улицу подметать, вместе с этой старой гусыней.

Куда девалось показное благодушие Силуда, его демонстративное подчинение супруге…

— Ты еще здесь? — грозно рыкнул дядя. — В порт! Бегом!

Пасынок, скуля и размазывая слезы, принялся вытаскивать из угла красивое тельце. Поднявшись, Казистер поплелся к двери, сгорбившись и, еле — еле переставляя ноги, словно старик. Чувствовалось, что выходить на улицу и брести в далекий и страшный порт, ему не хотелось. Данут, посмотрев на обреченную спину, пожалел братца:

— У гворнов пять тепловиков для перевозки, десять грузовых. Те, что для гворнов — гномов, то есть, петрола жрут в полтора раза больше, чем грузовые, — сообщил Данут к удивлению дядюшки и радости, перемешанной с тайной завистью, братца.

— Откуда знаешь? — недоверчиво прищурился дядюшка, но сам же себе ответил: — А, не зря, значит, с недомерками дружил. И то польза.

— Может, ты еще знаешь, сколько петрола расходуется на день пути? — слегка надменно поинтересовался Казистер, уже начавший оправляться от своего позора.

— Петрола нисколько, — в тон ему усмехнулся двоюродный брат.

— И на чем же они плавают? — хохотнул начавший оправляться от унижения братец. — На дровах? Или, — попытался уколоть дикаря Казистер, — петрол покупают, чтобы мазать мостовые?

— Казистер, — резко оборвал его отчим. — Не выставляй себя полным дураком.

— А что такое? — возмутился пасынок. — Разве тепловики плавают не на петроле?

— Плавает дерьмо в бочке, а тепловики ходят. И ходят они не на самом петроле, а на его производных. Как, то бишь, его?

— Газолин, — подсказал Данут, слегка удивленный, что смазливый братец не удосужился узнать настолько простые вещи. И чему его в училище обучали? — На их подворье перегонные кубы стоят. Из полубочки петрола выходит около четверти газолина. После перегонки мутная жижа остается, которой они котлы топят.

— Это я знаю, — отмахнулся дядя. — Вони от этих котлов… — хозяин брезгливо передернул плечом. — Так как ты думаешь, сколько они петрола покупать станут? Прикинуть бы… Может, стоит еще прикупить?

— Слышал, что четверти бочки газолина хватает на сто стадий, — начал вспоминать Данут. — Это у грузовых, а у пассажирских — чуть больше. Надо посчитать, сколько стадий от Тангейна до Скаллена.

— Ну, это не сложно, — уже в который раз махнул дланью дядюшка. — Путь по Шейне я хорошо знаю.

— А, вот еще что, — вспомнил вдруг Данут. — По Шейне, если вниз по реке, расход горючего будет меньше.

— Стало быть, будем считать, что по реке они станут тратить… ну, скажем, четверть бочки на сто пятьдесят стадий. Подсчитал? — неожиданно бросил Силуд застывшему пасынку.

— Что подсчитал? — подскочил от неожиданности Казистер.

— Все то, болван, о чем мы только что говорили, — раздраженно бросил Силуд.

— А мне не приказывали…

— Полный идиот, — выдохнул Силуд. — Значит так, — побарабанил дядюшка пальцами по столу. Повернувшись к Дануту, сказал: — Хотел я этому болвану серьезное дело доверить, но не судьба. Мы сейчас попытаемся подсчитать — как и сколько, а ты сходишь к моему ростовщику, Альц — Ром — Гейму и возьмешь у него сто… нет, двести векшей. Знаешь, как ростовщика найти?

— В доме под жабой, — кивнул Данут. — Только не знаю, под какой именно.

— Как, под какой? — удивился дядюшка. — Под красной, под какой же еще? Не может же мой банкир под зеленой сидеть.

Чем был хорош Тангейн, так это тем, что над мастерскими и лавками висели вывески. Некоторые из них — сапоги, крендели с калачами, иголка с ниткой, циферблаты и кружки, были понятны сразу. Но почему некоторые цирюльни (им бы, положены, лишь ножницы или бритвы) украшались полосатыми столбиками, в белую и красную краску, Данут понял не сразу. Оказывается, это означало, что оный цирюльник, помимо стрижки и бритья, обучен драть зубы и пускать кровь. Раньше у подобных заведений висели окровавленные тряпки, но магистрат решил, что так некрасиво. Ростовщики и менялы обитали под разноцветными жабами, нисколько не стесняясь неказистого земноводного. И, чем богаче ростовщик, тем темнее была его «жаба». В Тангейне было до дюжины белых жаб, восемь желтых, штуки три синих жаб, две оранжевые и лишь одна красная. В Силлуме, говорят, есть даже коричневая. Но существует ли дом под «черной» жабой, не знал никто.

— И что стоишь? — с напускной строгостью спросил дядя.

— Жду, когда вы мне расписку напишете, или что там положено? Запрос, заявку?

— Молодец, — похвалил Силуд племянника. — Вон, этот дармоед, не догадался бы, так бы и пошел за векшами…

Дядя быстро набросал записку, заверил ее печатью и вручил племяннику.

— Когда Альц — Ром — Гейм тебе векши отдаст, он с тобой двух парней пошлет, — сказал дядя. Не слушая возражений, заметил: — Знаю, что парень ты сильный, но с охраной надежнее. Свои векши заработаешь, таскай, как хошь.

Говорят, что когда — то банком именовали массивную скамейку, внутри которой прятались потайные ящики. В воскресные дни на ней сидел меняла-ростовщик. Теперь ростовщики обитали в домах, похожих на крепости — узкие высокие окна, толстые стены. И все это обнесено ажурным кованым забором, сверху утыканным остриями, словно пиками. Возможно, имелся и потайной ход и запас продуктов, на случай осады. От серьезного приступа такой дом не спасет, а вот от обманутых клиентов, расставшихся с деньгами — очень даже поможет.

Чтобы попасть к банкиру, Дануту пришлось преодолевать два входа. Первый — будка привратника на воротах, а второй — уже в самом доме. И, каждый раз парню пришлось пояснять, что младший приказчик господина Силуда Таггерта (вона, даже фамилию пришлось вспомнить!) к господину Альц — Ром — Гейму по важному делу.

Поднявшись по винтовой лестнице, где единственное крошечное окно едва отбрасывало свет на ступени, подумав, что это тоже защита, наткнулся еще на одну дверь, открывшуюся словно сама собой.

— Садитесь, господин Данут, сын Милуда.

Глаза парня еще не привыкли к свету — пусть и неяркому, потому нашел предназначенный ему стул на ощупь. Проморгавшись, осмотрел помещение. Скудные лучи солнца, проникающие через бойницы, словно бы скрещивались между собой, освещая, как следует, один только стол, затеняя огромный шкаф с полками, забитыми какими — то папками и свитками, шкаф поменьше, зато закрытый и железный.

На столе господствовал идеальный порядок. Серебряная подставка, на ней две серебряных же чернильницы, бокальчик с крышкой, видимо, для песка, тоже серебряный. Связка остро заточенных перьев (они, к счастью, гусиные). Стопка дорогой глянцевой бумаги в серебряном держателе. Серебряный колокольчик. Часы в серебряном корпусе, с двусторонним циферблатом — видимо, чтобы посетители ценили свое и чужое время. Все аккуратно, ни пылинки. И руки, лежавшие на столе. Руки?! М — да… Посмотрев на огромные, поросшие густой шерстью пальцы с ногтями, напоминавшими когти, Данут перевел взгляд на хозяина. Узкое — донельзя хитрое, вытянутое лицо, длинные остроконечные уши, торчавшие в стороны, седые волосы и… зеленоватый цвет кожи, оттененный белоснежными кружевами воротника. Вот так да… Данут до сих пор не встречал подобных существ, но судя по описаниям, ростовщик Альц — Ром — Гейм был гоблином.

— Хвоста у меня нет, — сухо произнес ростовщик, поправляя на носу когтистой лапой (или рукой?) два стеклянных кругляшика, соединенных перемычкой — новейшее изобретение гномов для тех, у кого слабое зрение. Штука недешевая. Дядюшка — человек очень даже не бедный, мог себе позволить лишь одно подобное стеклышко, оправленное в медь и снабженное изящной ручкой.

— Прошу прощения, — виновато потупился Данут и впрямь, принявшийся смотреть за спину гоблина.

— Ничего страшного, — оттаял Альц — Ром — Гейм. — Не вы первый, юноша, — вздохнул ростовщик, — и не вы последний. Мы, пууккины, по — прежнему считаемся у многих людей врагами.

При слове «пууккины» Данут едва сумел подавить улыбку. Но сумел. Кто его знает, как воспринимает ухо гоблина (виноват — пууккина) простые человеческие слова? Может, для него они тоже звучат смешно?

— Мой дядя, господин Силуд Таггерт, поручил мне получить двести векшей. Вот, он выписал мне расписку, — солидно проговорил Данут, вытаскивая письмо.

Он уже протягивал документ ростовщику, как скрипнула дверь, в комнату стремительно вкатилось какое — то маленькое животное — что — то рыжее, похожее на бегущий меховой шарик на ножках, с черной полоской поперек тельца, с пушистым хвостом, поднятым, словно жезл. Данут, в первую минуту решил, что это какая — то неправильная белка. Нет, не белка.

Зверушка, между тем, заскочила на стол, пробежалась по нему, превращая идеальный порядок в небольшой беспорядок — бокальчик опрокинулся, рассыпая песок (угадал!), перья полетели на пол. Чернильница, от которой зверек оттолкнулся лапками, устояла. Соскочив со стола, меховичок еще раз пробежался по комнате, подбежал к юноше и, деловито перебирая лапками с острыми коготками, начал взбираться по его штанам, чувствительно царапая кожу даже сквозь плотную ткань, а потом полез выше.

Данут осторожно скосил взгляд на зверька, пытавшегося устроиться на жестком плече. Ох, ты, так это же настоящая рысь! Но только совсем маленькая и без кисточек на кончиках ушей.

— Мр — рр, — певуче проговорила маленькая рысь, посмотрев на человека голубыми глазенками и, словно бы извиняясь, потерлась влажным мокрым носиком о щеку. Ощущения были немножко странными. Казалось, что от присутствия рядом этой крохи, его напевного мурканья, куда уходят беды и напасти…

— Пчелка, как тебе не стыдно! — услышал Данут возмущенный девичий голосок.

Парню показалось, что в темной комнате вспыхнул яркий солнечный свет, когда следом за удивительной зверюшкой туда ворвалась высокая тоненькая девушка — почти девочка, со слегка вздернутым носиком и белоснежными волосами, спадающими с плеч, будто свежий осенний снег на лесную полянку.

— Тина! — строго сверкнул очками гоблин.

— Ох, батюшка, извините, — прижала руку к груди девушка. — Я не знала, что у вас клиент… Пчелка сбежал… Извините, сударь, позвольте я заберу этого непоседу.

Сидевший на стуле Данут, едва не упал. Девчонка — красавица, с белоснежной кожей, называет старого гоблина батюшкой? Получается, что она гоблинша? Ну, ни хрена себе!

Девушка протянула руки за зверьком, но тот, уже угнездившийся на плече у парня, вскочил, уперся лапкамии, смешно открывая пастенку, недовольно запищал.

— Ишь ты, какой сердитый! — рассмеялась девушка, отдернув, тем не менее, руку. — Думаешь, что ты тигр? Ну-ка, тигрище, слезь с человека.

— Тина, ты совсем замучила котенка, — укорил гоблин дочку, пряча улыбку. — Он, бедолага, уже не знает, куда от тебя сбежать.

Данут начал спешно приподниматься, чтобы помочь девушке, а та, напротив, слишком быстро наклонилась. Бах! От столкновения своего лба со лбом девушки у парня перехватило дух, а перед глазами запрыгали звезды. А Тина от удара упала на пол, на попу и, потирая лоб, плакала и смеялась одновременно.

— Извините, — принялся извиняться парень, неуклюже пытаясь приподнять девушку с пола. Она ухватила протянутую руку и посмотрела на него карими глазами, в которых уже не было боли — а лишь лукавинка. Юноша и девушка так бы и смотрели друг на друга, но все испортил Альц — Ром — Гейм.

— Тина, девочка моя, ты не ушиблась?! — запричитал гоблин, соскакивая со своего места. Открыв дверь настежь, ростовщик заорал: — Ну — ка, кто — нибудь, быстро тащите сюда что — то холодное — воду, лед!

Отпихнув Данута от девушки, гоблин усадил ее на стул и принялся осматривать лоб:

— Ну, куколка моя, где болит? Ох, какая здесь шишка! Бедняжечка…

— Батюшка, нигде ничего не болит, — попыталась успокоить разбушевавшегося родителя Тина. — Все уже прошло. А где моя киска?

А виновник всей суматохи, странный пушистый зверь по имени Пчелка, сидел на столе, безо всякого уважения устроившись на бумаге, ценностью в двести векшей, старательно вылизывая шубку!

— Вы очень неуклюжи, молодой человек, — принялся выговаривать гоблин, наступая на Данута. Он был на целую голову ниже и, со стороны это выглядело смешно, но опешившему от такого натиска юноше так не показалось. — Вы едва не искалечили мою дочь! Вот, возьмите свои векши и убирайтесь!

В комнату ворвалась целая толпа — люди это были, или гоблины, в суматохе не разобрать — с кувшинами, чистыми тряпками и кусками льда. Все бегали, ахали и охали, мешая друг другу.

— Да отстаньте вы от меня! — Вскинулась девушка. — Котика отдайте…

Окончательно растерявшийся парень не стал ни спорить, ни оправдываться, молча взял довольно большой мешок и вышел, позабыв обо всем на свете — в том числе, и об охране, которую должен был дать гоблин. А помнил он лишь лукавые карие глаза и вздернутый носик… Так, в раздумьях о глазках и носике (Спроси его, а что было надето на девушке, какого цвета платье — он бы и не ответил…), не спеша, дошел до склада. Никто по дороге на него не напал, не ограбил, хотя сейчас он был сама беззащитность.

Глава 5

Подсчеты и расчеты — продолжение

Дядюшка и братец сидели, любуясь на выдранный тетрадный лист, испещренный цифрами. Судя по всему, Казистер получил прощение. Видимо, не зря отпрыска учили целых пять лет.

— И что так долго? — с подозрением поинтересовался господин Силуд. — Принес?

Данут плюхнул на стол мешок с векшами и только тут спохватился:

— Разве я долго ходил?

— Еще как, — хмыкнул Силуд, переводя взгляд с племянника на мешок.

— И сколько тут?

— Не считал, — улыбнулся Данут непонятной и, чуточку виноватой улыбкой. Ему сейчас не было дела ни до склада, ни до дядюшки.

— Ты что, пьян? — нахмурился Силуд, а Казистер тоненько захихикал. Не поленившись, дядюшка встал, подошел к племяннику и старательно его обнюхал.

— Хм, вроде не пахнет, — констатировал глава Торгового дома, развязывая тесемки. Перебирая пачки кожаных квадратиков, перевязанных суровыми нитками, изрек: — Ты зачем столько взял? Я же всего две сотни просил, а здесь тысяча!

— Сколько ростовщик дал, столько и взял.

— Подожди — ка, — усмехнулся дядюшка, принявшись пересчитывать пачки. — Старый сквалыга дал тебе тысячу векшей, получив расписку на двести?

Силуд Таггерт, глава Торгового дома, развалившись на стуле, захохотал. Отсмеявшись, вытерев обильную слезу, дядюшка изрек:

— Не иначе, наш ростовщик умом тронулся.

— Нет, он просто отвлекся, — решил вступиться за отца прекрасной девушки — пусть она сто раз гоблинша. — Когда ростовщик деньги достал, дочка зашла.

— Дочка? — удивился Силуд. — Откуда у него взялась?

— Ну, девушка, которую Тиной звать.

— А, так это воспитанница, а не дочка. Опекун он, — пояснил дядька. Подняв глаза от обрезков, расплылся в улыбке: — Понятно, почему ты так долго шел. На красивую девку засмотрелся?

— Она просто зашла, — словно оправдываясь, пробормотал Данут. — Зверек у нее сбежал, она за ним и погналась. А ее батюшка — ну, который опекун, видимо, мешки перепутал.

— Ну, это его трудности, — в который раз усмехнулся дядюшка. — Восемьсот векшей — сумма приличная, но для ростовщика не слишком большая. Не разорится.

— Нет, так нельзя, — решительно заявил Данут, сдвигая к себе пачки с обрезками. Считал он гораздо хуже, чем двоюродный брат, но здесь особого счета не требовалось. Успел понять, что в одной связке ровно пятьдесят векшей. Придвинув к дядюшке четыре стопки, остальные скидал обратно в мешок.

— Постой — ка, племянник, — попытался вразумить парня дядюшка. — Ты думаешь, если бы я сам лишние векши ростовщику передал, он бы мне их вернул?

Дядюшка протянул руку к мешку, но она оказалась коротковата. Вставать и отбирать векши у племянника Силуд посчитал ниже своего достоинства или осознавал, что по — хорошему их не получит, а сумеет ли справится с племянником — это ворона надвое каркнула.

— Прости, дядя, но если я напортачил, мне самому это и исправлять. Ошибся Альц — Ром — Гейм, с кем не бывает? Не хочу, чтобы обо мне плохо думали.

— Э, ты чё делаешь? — перегородил дорогу осмелевший Казистер.

Данут отодвинул в сторону родича, словно ветку, попавшуюся на пути, торопливо вышел, не услышав брошенный в спину вздох дядюшки:

— Весь в братца покойного. Такой же дурак.

На сей раз в дом ростовщика парня пропустили без всяких задержек. Привратник выскочил, открывая не маленькую дверцу, а ворота для экипажей, а навстречу, из дома бежал сам господин ростовщик. Забирая у юноши мешок, гоблин, первым делом сунул острый нос внутрь, провел когтем по упаковкам.

— Шестнадцать… — перевел дух банкир, прижимая к себе мешок, словно любящая мамаша младенца.

— Угу, — буркнул парень.

— Может, отобедаете со мной? — ласково предложил Альц — Ром — Гейм, лучась стеклышками.

Дануту ужас, как хотелось пообедать с гоблином (понятное дело, не с самим ростовщиком, а с его воспитанницей), но было страшновато — вдруг возьмет вилку в правую, а нож в левую руку? Или перепутает рыбный нож с закусочным? В доме дядюшки над этим постоянно потешались.

— Извините, некогда, — пробормотал юноша, косясь глазами по сторонам — а не покажется ли Тина?

Но девушки не было видно. Возможно, повтори ростовщик свою просьбу во второй раз, он бы пошел, но тот, не в пример землякам, не стал настаивать.

— Приятно, что современные молодые люди заняты полезным трудом, — важно изрек Альц — Ром — Гейм, пытаясь одновременно поправить стеклышки и удержать мешок.

— Да, а как там ваша воспитанница? — поинтересовался Данут. — Передайте ей… — замялся юноша, не зная, что бы такое сказать. Наконец, нашелся: — В общем, мне очень стыдно…

— С ней все в порядке, — погасил улыбку гоблин. Придерживая за плечо гостя, он повел его к воротам, не то, провожая, не то, выпроваживая. — Простите меня за мою несдержанность. И, до свидания…

Оказавшись за пределами владений ростовщика, вместо того, чтобы идти на склад, Данут начал обходить забор — вначале прошел по одному кругу, потом по второму, по солнышку, против. А вдруг Тина выйдет во двор выгулять своего чудесного зверька, так похожего на маленькую рысь, только без кисточек на кончиках ушей?

Но во двор девушка не вышла. Так, проболтавшись до самого вечера (даже не задумался — а что скажет дядюшка), Данут побрел домой, выбрав, отчего — то, самый замысловатый и длинный путь, идущий по каким — то руинам.

Удивительно, что юноша не запутался в сорняке и не убился, упав в какую-нибудь яму, скрытую травой и мусором. Из раздумий (или, как правильно обозвать его состояние, если на самом — то деле он ни о чем не думал? Мы бы сказали — «в прострации», но юноша, воспитанный в поморском поселке, таких слов не знал.) Данута вывела тень, мелькнувшая за углом покосившегося каменного сарая. Остановившись, боковым зрением парень увидел, как за спиной шевельнулось несколько темных силуэтов, неумело прячущихся среди развалин. Как же это он? Преследователи, хотя и стараются изображать из себя неслышных и невидных существ, на самом — то деле видны хорошо, да и битый кирпич хрустит под тяжелыми башмаками. Выругав самого себя — давным — давно мог бы увидеть и услышать, а вот, поди же ты… Грабители? Вполне возможно. Места, в которые его занесло, пользовались в городе дурной славой. Так, что там у нас впереди? Засада. Сзади загонщики, а спереди охотники. Грамотные, сволочи!

Не сказать, что парень особо испугался, но ему все — таки стало не по себе. Высматривая — что бы такое ухватить, нащупал ногой какую — то палку, быстро нагнулся. Ощущая в руке некую тяжесть, слегка успокоился — оружие неважное, но и с таким можно натворить дел. Сойдя с дороги, Данут прислонился спиной к стене, ожидая противника. В рассуждении, что на это уйдет время, присел на корточки, чем расстроил планы неизвестных, потерявших в сумерках жертву.

Данут сидел. Терпения, выработанного на промысле, на рыбной ловле, ему было не занимать, чего нельзя было сказать о злоумышленниках. Первыми не выдержали «загонщики».

— И куда он делся? — озираясь по сторонам, спросил первый, словно в надежде услышать подсказку из темноты. Потом, уже в голос, крикнул: — Эй, Аристун, дикарь пропал!

Из — за сарая донесся недовольный глас атамана:

— Куда он мог деться? Мимо нас он не проходил. Упустили, суки!

— Кто упустил? Он мимо нас тоже не проходил! — принялся отругиваться «загонщик».

О, да это старые знакомые. Атаман уличной своры Аристун и его шайка. Подождав, когда из — за сараев проявится еще три силуэта и, вся шайка соберется вместе, Данут встал.

— Ну, здесь я.

Кажется, появление Данута удивило и, даже слегка напугало малолетних бандитов. Но хозяевам улицы надо было держать фасон. Да и поквитаться хотелось за прежнее унижение. Первым, как и положено, вперед выдвинулся атаман:

— Ну что, дикарь, смелый говоришь, да? Силушка, говоришь, так из тебя и прет!

— Ничего, мы ее сейчас всю выпустим! — хохотнул еще один бандит, вытаскивая нож.

Кажется, у всех было оружие. Данут, который в этот момент вовсе не жаждал крови, а любил всех на свете, миролюбиво прокрутил палку, на краткий миг превратив деревяшку в крылышки стрекозы. Прекращая вращение, доброжелательно предложил:

— Парни, мне от вас ничего не нужно. Идите — ка вы…

Он бы сказал, куда именно им идти, но произносить вслух это слово, после встречи с прекрасной девушкой, язык не поворачивался. Благо, парни сами догадались.

Луна, когда она нужна, обязательно прячется в тучки и юные бандиты не смогли, как следует, оценить искусство намеченной жертвы, но по звуку догадались, что жертвой — то станут сами. Они уже приготовились тихонько раствориться в сумерках, но тут на Данута вместо доброжелательности накатила злость. Не то на самого себя — ишь ты, распустился из — за какой — то смазливой девчонки, не то на гоблина — мог бы и во второй раз предложить пообедать.

— Э, ножи — то свои мне оставьте. Что, не хотите?

Визг рассекаемого воздуха смешался с глухими ударами и визгом тех, кто не успел побросать оружие. Крики и стоны отрезвили парня и он невольно попридержал палку, не стал бить ни по голове, ни по другим уязвимым местам. Ну, не убивать же дураков из — за собственного плохого настроения?

Тех же, кто догадался скинуть клинки на землю, Данут трогать не стал. Пусть бегут. Провожая взглядом бывших бандитов, превращающихся в ревущих подростков, парень собрал «трофеи» и, насколько позволяла луна, вынырнувшая так же внезапно — хоть такая от нее, от крутобокой, польза — осмотрел добычу. А ножи — то дрянь. Выкинуть, что ли? Подумав, Данут решил прихватить их с собой — лежат, хлеба не просят…

Немного повеселев, юноша выбрался из руин и быстрым шагом отправился домой. Он уже почти дошел, когда услышал свист распоротого воздуха, но уже не успел ни присесть, ни увернуться от арбалетного болта. Единственное, что смог — немного уклониться и, короткая деревянная стрела с увесистым наконечником пробила плечо, а не сердце. Еще не замечая боли, Данут выхватил один из прихваченных ножей и запустил его в человека, ловко орудующего «козьей ножкой». С такого расстояния — шагов двадцать пять — нечего и стараться попасть. Злодей лишь повел рукой, отбивая клинок, потерявший скорость. Но хотя бы отвлекся. Выхватывая второй нож, парень побежал навстречу, надеясь, что тот не успеет взвести. Как же… Неизвестный не только успел натянуть тугую тетиву, но даже вскинул оружие, направляя его прямо в лоб Данута.

Юноша понимал, что уже не успеет стереть ухмылку с лица мерзавца, едва различимую при бледном свете луны (опять появившейся некстати!) как вдруг, улыбка сменилась недоумением. Арбалетный болт, вместо того, чтобы продырявить тело парня, улетел прочь, а несостоявшийся убийца повалился на колени, давясь беззвучным криком. А за его спиной возник человек невысокого роста, в сером плаще, хладнокровно вытирающий об одежду арбалетчика — уже мертвого! — короткий меч.

— Можешь спрятать, — сказал незнакомец, кивая на нож, зажатый в руке Данута.

Но парень, дважды за один вечер, встретившийся со смертью, не торопился. Как знать, а что сейчас выкинет спаситель? Хотя, если бы тот собирался убить, разве не проще ему было дождаться выстрела?

— Впрочем, можешь оставить, если тебе с ним спокойнее. Пойдем.

Незнакомец повернулся и пошел, не заботясь о собственной спине, ни о том, последует ли за ним молодой человек. Последует. Куда же он денется?

Глава 6

Слухи и домыслы

— Так ты говоришь, норги прошли сквозь туман, высадили разведку, а уже потом напали на Ошт? — в который раз спрашивал спаситель, неспешно потягивая из кружки пиво.

Данут, удивляясь самому себе — он до сих пор не вспылил, не выругался, уже не в первый раз пересказывал странному человеку историю, начиная с того момента, как он ушел проверять отцовские борти.

Гилберт, как звали нежданного спасителя, завел его в какой — то неказистый дом на окраине города и, первым делом, осмотрел рану, порадовав, что кость не задета, промыл ее жгучим бальзамом с запахом крапивы и тмина, наложил повязку. Судя по тому, как мастерски незнакомец наматывал бинт, ловко завязал узелок, дело для него было сплошь и рядом знакомое. Ну, а потом, спаситель предложил скромный ужин — сыр и черствый хлеб, присовокупив к этому немного пива. Откупоривая бочонок, Гилберт с сомнением принюхался к его содержимому, нацедил немного, попробовал и, только потом налил гостю.

— Неделю стоит, но пить еще можно.

Убранство комнаты, где они были, выглядело нежилым. Вроде бы, все на месте — стол, два табурета, кровать, но был какой — то налет запустения и безликости. Изрядное количество пыли и, ничего примечательного — ни безделушек, ни ярких ковриков, способных дать представление о хозяине. Комната напоминала номер гостиницы (в которых Данут, по правде говоря, был всего один раз, когда надо было получить плату с приезжего купца, но и этого вполне достаточно) или, внутреннее «убранство» лесной зимовки, где люди живут по неделе, а то и по месяцу, но домом не считают.

Пиво, хотя и простояло неделю, не горчило. Данут, вспомнивший вдруг, что за весь минувший день почти ничего не ел, бодро размалывал молодыми зубами хлеб, превратившийся в сухари, сыр, покрывшийся твердой коркой, запивая его вполне сносным пивом.

Гилберт, с сомнением ковырявший хлеб и сыр, ел мало, говорил еще меньше, зато много спрашивал. Некоторые вопросы заводили в тупик, иные казались глупыми, а за кое — какие хотелось треснуть по морде. Возможно. Данут так бы и сделал, но останавливали два обстоятельства — во — первых, чувство благодарности к спасителю, а во — вторых, левая рука, для которой Гилберт приспособил повязку. Но в конце— концов, когда все вопросы иссякли, парень и сам решил поспрашивать.

— Как вы около нашего дома оказались?

Гилберт называл его по имени, и на «ты», но Данут обращался к мужчине на «вы». И дело было не только в возрасте. Гилберт чем — то напомнил отца. Не то — внутренней силой, не то — уверенностью движений, выдававшего бывалого воина. Ну, разве что, был поменьше ростом, да имел седины побольше.

Прежде чем ответить, спаситель неопределенно улыбнулся.

— Да вот, понимаешь ли, иду я себе по улице, иду. Вижу — парня убивать собираются. А дай — ка, думаю, его спасу. Ничего, что я тебя спас не по благородному? — притворно озаботился Гилберт. — Подошел, да сзади пырнул. Надо было убийцу на поединок вызвать?

— За спасение, конечно, огромное спасибо, — хмыкнул Данут. — Может, когда — нибудь и я вам тем же отплачу. Но если меня на поединок никто не вызывал, так и вам можно было попросту, без затей. Но все — таки, что вы там делали? Думается, не просто так около дядькиного дома околачивались. Следили за мной?

— А ты не дурак, — похвалил его Гилберт. Вздохнув, перевел взгляд на угол, изрядно заросший паутиной. Данут, проследив за его взглядом, понятливо кивнул:

— Вижу, лишнего не скажете. Но хоть намекните. Вы же, как тот паучок, муху ждете. Кто вас послал — Городской магистрат?

Гилберт слегка скривился. Верно, сравнение не понравилось. Может, стоило назвать его «пауком»? Паучок — как — то несолидно. Или не понравилась фраза «Кто послал»?

— Так о чем тут намекать? — пожал плечами спаситель. — Ты уже и сам обо всем догадался, без всяких намеков. Я же тебе сказал — ты, парень, хоть и глуповат иногда, но не дурак.

Да уж, да уж… Кем — кем, а дураком Данут точно не был. Прожил семнадцать лет не в лесной глуши, не на острове, а среди людей. Опять — таки, книжки читал, отца слушал. Считать, что город Тангейн оставит без внимания появление парня, странным образом спасшегося после набега норгов, было бы странно. Вот, скажите, а сам Данут, будь он на месте членов Городского магистрата, поверил бы в такое? Разумеется, нет. Представим себе — в городе появляется некто, называет себя племянником богатого купца. Мол, примите меня, сирого и убогого! А кто этого племянника в лицо знает? Купцы да мореманы, ходившие торговать? Как же, упомнят они тех, кого облапошивали. Ну, тот морячок, что признал его в таверне, не в счет. Случайно вышло. Какие доказательства, кроме старой шкатулки и меча он может предъявить? И, доказательства, надо сказать, сомнительные. Может, не случись на его пути гномы, то сидел бы Данут не в доме дяди, а в каком — нибудь подвале под магистратом и отвечал бы на вопросы. Так что, спасибо и на том, что на воле оставили. И было бы уж совсем глупо считать, что городские купцы и ремесленники, чья жизнь целиком зависела от Вотрана, не озаботились бы клятыми норгами и не создали бы какую — нибудь службу, инспекцию. Ну, как там ее правильно обозвать? Подобрать толковых мужчин — таких вот, вроде Гилберта, которые будут искать шпионов. А к появившемуся, невесть как, парню следует приставить слежку. Если он лазутчик, то должен что — то делать для своих хозяев. Обидно, конечно, если тебя принимают за лазутчика, но лучше эти обиды засунуть куда — нибудь э — э… подальше. Если бы не слежка, был бы он сейчас вместе с земляками, в чертогах Единого.

— Гилберт, а вы этого… арбалетчика знаете?

— Знаешь, давай — ка на «ты», — предложил Гилберт.

— Давай, — согласился парень.

— Так вот, арбалетчика я не знаю. Можно бы, конечно, поискать да поспрашивать, но смысла не вижу. Ночная стража его утром подберет, тогда и личность выясним. Но, скорее всего, из пришлых.

— Слушай, а кому могло понадобиться меня убивать? Неужели норгам? Зачем?

— Все может быть, — пожал плечами Гилберт. — Может, хотят ошибку исправить?

Данут хотел спросить — какую, но догадался. Норги не оставляют свидетелей.

— Может, пираты здесь и вовсе не при чем, а ты кому— то другому хвост прищемил. Кому?

Юноша, как не ломал голову, не мог вспомнить, кому он мог так насолить, чтобы прислали убийцу с арбалетом. Во всяком случае, не уличные хулиганы. И кто мог желать его смерти? Если только Казистер. Но считать двоюродного братца виновником нападения — это даже не смешно. Наемный убийца не одной векши стоит, это точно.

— А ты сам меня шпионом считаешь? — задал парень прямой вопрос, от которого Гилберт тоже сумел увернуться:

— Что я считаю, это не так и важно. Важно, кто ты на самом деле, — улыбнулся спаситель и поднялся с места: — Ну, чего попусту языками молоть. Не волнуйся, рано или поздно узнаешь, кому ты дорогу перешел. А теперь, давай — ка я тебя к дяде провожу. Он, небось, волноваться начал. И, вот еще что. Ты ему пока ни о чем не говори. И обо мне не говори, и о нападении. Скажешь, что заблудился ночью, да на какой — то штырь в темноте напоролся.

Пока шли к дому дядюшки, Данут мысленно перебирал свой разговор с Гилбертом и только диву давался. Спаситель не сказал ему ровным счетом ничего. Сплошные намеки. А все, что можно додумать, он додумал и сам.

Как ни странно, но дядька не ворчал и не кричал. Он даже не стал выяснять, где болтался племянник половину рабочего дня и почти всю ночь. Наоборот, глава Торгового дома долго охал и ахал, поворачивал парня так и этак, ругался, что по дорогам разбрасывают штыри, на которые может напороться порядочный человек. И, слава Единому, что любимый племянник остался жив и здоров. Хотел даже отправить кого — нибудь к доктору, чтобы тот осмотрел рану племянника. На неуверенное меканье Данута, мол, он не уйдет болеть, останется на рабочем месте — бочонки можно катить и ногами, а закинуть на полку можно одной рукой — дядюшка лишь отмахнулся, заявив, что на складе справятся и без него. А если нет — так сидит у него в конторе здоровый лоботряс, погремушками промеж ног стучит. Пусть хоть раз в жизни поработает. А на попытку женушки открыть рот, чтобы заступиться за любимца, дядюшка ответил таким выразительным взглядом, что та побоялась спорить.

Дануту было и стыдно, и приятно. Стыдно, что пришлось врать. Он даже почувствовал легкие угрызения совести из-за Казистера. Как этот белоручка станет таскать глиняные горшки, которые нельзя катать? Утешил себя, что особых тяжестей на дядькином складе нет. Вот, если бы Казистер потаскал разделанные туши кита, или тянул сеть с уловом — тогда да. Но самое главное, что было приятно беспокойство дядюшки. Стало быть, для отцова брата он не чужой человек. Данут дал себе слово, что он обязательно выйдет на работу и будет трудиться даже одной рукой. Подумаешь, пробита мякоть. От этого еще никто не умирал.

К некому удивлению Данута, домочадцы ни словом не обмолвились о человеке, убитом ночью напротив их собственного дома. Верно, покойника подобрали до того, как семейство проснулось, а ночная стража не сочла нужным искать свидетелей. Или же, семейному спокойствию поспособствовало вмешательство Гилберта. Все — таки, кто он такой, этот Гилберт, если к его слову прислушивается стража?

Следующий день был воскресным. Гномы, даже если они очень сильно хотели заполучить петрол и дядя, стремившийся заработать, не могли нарушить неписанное правило — по воскресным дням никто не должен работать! Не то, что это впрямую запрещалось (у кого хватит ума запретить торговлю в городе, выросшем и окрепшем благодаря торговцам?), но считалось дурным тоном. Дескать, по воскресеньям трудятся лишь неудачники и хапуги! Рыбаки в этот день не выходили в море, ремесленники отставляли в сторону инструменты, ростовщики запирали сундуки и шкафы, а купцы закрывали плотными ставнями широкие витрины с яркими товарами. Порт замирал и надоедливые чайки, привыкшие таскать все, что плохо лежит, лишь прохаживались по берегу, не охотясь на рыбу у торговок. Даже булочные и лавки в этот день бывали закрыты. Ну, конечно же, это не касалось гостиниц и трактиров, куда люди приходили выпить — закусить. Единственное место, где разрешалась торговля — главная площадь перед магистратом. И то, если в этот день проходил какой — нибудь праздник и бургомистры официально объявляли о городских гуляньях. А какие гулянья без продажи сдобных булочек, сладостей или сладкой воды?

Нынешний день был воскресным, да еще и праздничным. Тангейн отмечал не то тысяча четыреста пятнадцатую, не то — тысяча четыреста шестнадцатую годовщину своего рождения. Говорят, основатель города Тан Гейн пришел в этот день на берег моря и решил, что здесь он отдохнет от сутолоки и суеты. По другой версии, более романтической, но менее правдоподобной, отца — основателя проглотил кит и тот две недели провел в желудке морского зверя. В один прекрасный день кит выплюнул Тан Гейна на сушу и тот так обрадовался обретенной свободе, что решил никуда отсюда не уходить. Но суть даже не в этом. Тангейцы очень гордились, что их город, в отличие от других, не имел в собственном основании ни эльфийских, ни гномьих, ни (тьфу — тьфу!) оркских корней. Впрочем, кое — кто из историков поговаривал, что на самом — то деле здесь было селение эльфов, куда и прибыл отряд людей, желающих основать собственную базу на северном море. А Тангейн — это не имя первопоселенца, а искаженный перевод с эльфийского слова «кайен», означающий на наречии альвов число «десять». Правда, чего там было десять — не то холмов, на которых утвердился город, не то рукавов Шейны, впадающих в Вотран, никто не знал. В доказательстве эльфийского происхождения города приводили тот самый ажурный дворец, не уступавший по высоте магистрату. Но с этим зданием были сплошные неясности. Издалека он и вправду напоминал творение, созданное чьими — то руками, но если подойти ближе, то было заметно, что это всего — навсего скала, превращенная в чудо морскими ветрами (а может, еще и течениями, если верить тем умникам, которые говорили, что некогда берега Вотрона были залиты морской водой!). Местные «эльфийцы» же возражали, что альвы строили свои дворцы так умело, что те не отличались от природных объектов.

Но жителей города, особенно молодежи, не было особого дела до древней истории. Они просто радовались очередному празднику. (Заметим, что праздников было немало. Обычай побездельничать — дело хорошее, но нужно кому — то и векши зарабатывать, чтобы вносить налоги в казну Городского магистрата.)

Глава 6

Слухи и домыслы — продолжение

Обычно Данут любил праздники. Он с удовольствием слушал гул толпы, с любопытством рассматривал механические часы, прозрачные фигурки и оружие из Скаллена, чудесные статуи, созданные скульпторами в ледяной пустыне Юдель, так похожие на ледяные фигуры, серебряные и бронзовые украшения далекого Морна. На праздниках можно заглянуть в балаган циркачей, посмотреть, как они ловко жонглируют факелами, метают ножи и ходят по проволоке под самым куполом.

Приезжали в Тангейн и бродячие артисты, показывавшие интересные представления. Что — нибудь, о похищении драконом прекрасной девы. Или о мальчике, выросшем среди орков, но в тяжелый час для людей перешедшем на сторону своих соплеменников.

Не меньше, чем гулять по окрестностям и любоваться достопримечательностями, Дануту нравилось ходить по лавкам оружейников, рассматривая причудливые доспехи, выкованные для богачей и простенькие кольчуги, сплетенные для простых воинов, поглазеть на изобилие мечей — от короткого гладиуса до огромного эспадона, потрогать кинжалы — от прямых даг до бебутов. Мастера — оружейники, первое время неодобрительно косившиеся на здорового парня, глазеющего на их сокровища, скоро привыкли к нему и даже, порой, использовали его как живой манекен. Особенно, если заказчик был крупным мужчиной и не мог явиться на очередную примерку — подгонку доспехов.

Но во время праздников на площадях Тангейна открывались совсем особые лавки и мастерские, привыкшие удивлять не только приезжих, но и самих жителей. Кого удивишь мастерской оружейника, где продают доспехи и оружие, лавкой часовщика или гончара? А вот что вы скажете о павильоне, где на ваших глазах соткут дивный ковер из разноцветного шелка, украсив его именно тем узором, который вам нужен? Или о галерее, где художник напишет картину для спальни — будь то трубящие олени, или пейзаж? (Можно, разумеется, заказать и собственный портрет, но за этим лучше обращаться к тем живописцам, которые работают медленнее, зато изобразят вас похожими.) Или типография, где бодрые гномы отпечатают ко дню рождения любимой тещи шикарный альбом, заполненный гравюрами, живописующими важнейшие этапы ее жизни? Конечно, это будет стоить недешево, но ведь важна не цена, а изделие?

Но вот чего не любил Данут, так это некоторых развлечений, которые обожали жители города. Скажем, чего хорошего, пялиться на драку двух петухов? Смотреть, как они долбят друг друга шпорами, пытаются клювами выбить друг другу глаза? А зрители кричат, делают ставки и одобрительно верещат, когда один из двух красавцев превращается в кучу окровавленных перьев, а второй — еле живой, встанет над ним и, косясь уцелевшим глазом, попытается спеть торжественно — траурную песнь победителя… А бои баранов? Два рогатых, от всей дури бьют друг друга рогами, которым позавидует бывалый муж. В природе, как прекрасно знали все, драки между самцами имеют какой — то смысл. А здесь? Нет уж, нет уж… Данут не уважал и драки между людьми. Хоть единоличные, хоть те, когда сходятся стенка на стенку. Отец еще говорил, что в драке на потеху толпы ничего хорошего нет. И не надо никому ничего доказывать. Драться нужно только тогда, когда иного выхода нет. И то… Если нет выхода, лучше не драться, а убивать.

Хотя, пару раз Данут не сумел удержаться и показал — таки свою силу и мощь. В первый раз, когда нужно было залезть на высокий и гладкий столб (очень уж ему приглянулся один из призов — охотничий нож в красивых ножнах), а во второй встал вместе с парнями со склада (очень просили) на перетягивание каната. Ну, свой конец они, разумеется, перетянули, но когда кто — то из команды соперников неожиданно ослабил хватку, так все наземь и полетели. Смеху было!

Но сегодня парень был не в том настроении, чтобы отправиться гулять. Нет, дело даже не во вчерашнем происшествии и не в ноющей руке (в поселке бывало и хуже). Все было немного проще — ему нечего было на себя надеть! После недавних злоключений парадные (они же выходные) штаны приобрели такой вид, словно их владелец разгружал мешки в порту или таскал кирпичи, а куртка была разорвана в двух, а, нет — в трех местах. Самое любопытное, что Данут не мог вспомнить — как же так получилось, что его одежда пришла в негодность? Ну, ладно, была бы дырка на левом рукаве… Вроде, по земле не валялся, не дрался, а лишь помахал палкой и немного побегал. Можно, разумеется, все отстирать и заштопать, но теперь эту одежду можно носить только на работе, а для выхода в город купить новое. Векши у Данута были, но купить одежду сегодня невозможно. Стало быть, придется провести весь день в доме дяди, умирая от скуки.

Но все — таки, природная аккуратность взяла свое. К тому же, какое — никакое занятие. Как мог, парень отчистил штаны, скрепив на «живую» нитку лохмотья. По крайней мере, завтра не так стыдно идти в лавку за новой одеждой. Случись это на пару дней раньше, Данут вышел бы в город и пошел бы на праздник в той одежде, какая есть. Подумаешь. Но не сейчас. А вдруг на площадь придет Тина? Увидит его и, что подумает? Нет уж, надо покупать новое. Да, а векшей — то хватит? Подсчитав кожаные обрезки, повеселел. Должно хватить и на новые штаны, и на куртку. Пожалуй, следует купить одежды и на запас. Кто знает, не случится ли подобная ситуация в будущем?

Размышления Данута были прерваны стуком в дверь.

«Кого это там Ящер несет?» — в раздражении подумал парень, спускаясь вниз.

Данут резко распахнул дверь, едва не угодив по лбу… Тине. Смутившись — вот был бы казус, если бы он снова ее ударил, парень замер с раскрытым ртом. А барышня, оглядывая его с ног до головы, хмыкнула:

— И чего это вы такой грубый?

— Почему грубый? — удивился Данут.

— Чуть что — Ящера поминаете, — пояснила девушка.

— Ящера? — не сразу и понял парень. Выходит, про Ящера он не про себя подумал, а сказал вслух. — Извините…

Тина, довольная его растерянностью, хихикнула, но потом стала серьезной.

— Я к вам по поручению господина Альц — Ром — Гейма, — сообщила девушка вполне деловым тоном. — Мой воспитатель просит у вас прощения за грубость.

— Это ничего, — отмахнулся юноша. — Вы сами — то как?

— А что со мной сделается? Подумаешь, шишка, — засмеялась девушка, потерев зачем — то лоб.

— Я, это, — замялся парень. — Очень, конечно, извиняюсь…

Девушка звонко расхохоталась.

— Ох, как хорошо, что вас не слышит мой учитель, — пояснила она. — Он бы вам сразу сказал, что говорить «извиняюсь» — это все равно, что сказать — извиняю себя. И что так говорят только малообразованные люди.

— Так я тоже, малообразованный, — обиделся Данут.

— Ох, не говорите глупости, — наморщила носик девушка. — Уж мой учитель — он уж такой образованный, такой важный, что я целый год понять не могла — чему он меня учит? А вам и не нужно быть образованным. Вы и так умный.

— Да? — оторопело захлопал глазами Данут.

— Ну, а как же? — удивилась девушка. — Вон, как с Пчелкой сумели поладить. Он сразу к вам пришел, а вы все правильно сделали — котенок запел.

Данут зарделся. Он первый раз в жизни видел этого зверя, а вот, поди ж ты, все правильно сделал. Да, а что он такое сделал — то?

— А как ваша рука? — неожиданно поинтересовалась девушка.

— А вы откуда знаете? — опять удивился Данут.

— Про что, про руку? — невинно поинтересовалась Тина. — Или про то, что на вашей улице сегодня случилось?

— А что случилось? Ничего особенного и не случилось. А руку я вчера повредил. На штырь впотьмах наткнулся, — улыбнулся Данут.

— Ну вот, — надулась девушка. — Что вы, что мой батюшка — то есть, опекун, ни слова правды. К батюшке сегодня с утра начальник городской стражи зашел. Сказал, что у вашего дома труп нашли. Меня увидел, сразу замолчал. А дядя меня взял и выгнал. Я вот и решила посмотреть, как вы…

— Спасибо, — обомлел от радости Данут. Подумав, вздохнул: — Вы, извините, но я ничего не могу сказать. — Посмотрев девушке в глаза, выпалил: — Я слово дал.

— Тайна? — разочарованно протянула девушка. — Ну, если тайна, тогда… Что же поделать, одни тайны кругом.

Тут Данут вспомнил, что они до сих пор стоят на пороге дома. Вроде, как и не полагалось.

— Может, вы в гости зайдете? — робко поинтересовался парень, пугаясь — а вдруг согласится? Куда он тогда приведет девушку? В свою комнату? В обеденный зал дядюшки? Чем станет угощать, развлекать?

— Да уж, какие гости! — еще звонче расхохоталась девушка. — Мне сейчас и так достанется. Вон, — кивнула она куда — то за спину, — мои телохранители бегут.

И впрямь, к молодым людям во всю прыть бежала какая — то тетка и два здоровенных мужика.

— Тинушка, голубица моя! — рокотала тетка, едва переведя дух. — Это где же такое видано, чтобы девица на выданье к парню сама шла? Что люди — то скажут?

Тетка, словно наседка, спасающая цыпленка от вороны, накинула на плечи девушки собственную шаль, одарила Данута и его рваную курткузлобным взглядом, а мужики сразу же отсекли парня от Тины, будто он представлял какую — то угрозу.

— Я скажу батюшке, чтобы он вас в гости позвал, — крикнула на прощание Тина, а тетка, уволакивая девушку, приговаривала: — Тина, детонька, да что ж ты меня позоришь — то? Случись что, мне же господин Альц — Ром — Гейм голову оторвет. Кого ты в гости хочешь позвать? Еще ладно бы, приличный бы парень был, а то ведь весь в лохмотьях.

Глава 7

Жениться или не жениться?

Если вы не хотите, чтобы ваша дочь (или воспитанница) встречалась с молодыми людьми, следует запереть двери дома на внутренний засов (замкам доверять опасно), приставить к ним надежную охрану (двух мордоворотов, а то и трех), во двор запустить злого пса (а лучше парочку). Но и этого мало! Следует наглухо затворить комнату девушки, навесить на окна решетки, а к комнатной двери приставить еще один пост! Общение с внешним миром свести к нулю (разве что, выводить в туалет). Ах, про что мы еще забыли? Вероятно, про высокий забор.

Но что мы получим в итоге? Бледное, немощное существо, шарахающееся не только от молодых людей, но и от собственной тени. Кто возьмет замуж девушку — виденье, похожую на привидение? Да и какой отец способен стать тюремщиком собственной дочери?

Господин Альц — Ром — Гейм, души не чаявший в воспитаннице, позволял ей очень много. Скажем, свободно гулять по городу, делать покупки в лавках (нужные или ненужные, гоблин не разбирался, а просто оплачивал счета), общаться с людьми. Однако же, будучи неглупым человеком (виноват, гоблином!), понимал, что правильный метод воспитания лежит посередине между тюремным заключением и предоставлением полной свободы. Посему, не мешая барышне порхать и наслаждаться радостями жизни, приставил к ней тетушку (не в смысле родственных отношений, а в смысле возраста, комплекции и вредности), наказав следить за любым шагом подопечной и двух охранников, следующих за женщинами, словно две приземистые тени. Однако, как это часто бывает, если молодой человек захочет сблизиться с девушкой (имею в виду, в самом хорошем смысле!), а та делает шаги навстречу, то его не остановят ни тетушки, ни охранники. Нет — нет, они, разумеется, пресекут возможные объятия и поцелуи, коли до этого дойдет, но помешать общаться молодым людям не смогут.

Так и у наших героев. По вечерам Тина, в сопровождении дуэньи и охраны, выходила гулять, выбирая места, где мог оказаться Данут. Собственно, подобных мест оказалось не так уж и много. Вернее — всего одно. Парень, ранее любивший гулять по окрестностям, теперь, по большей части, прогуливался возле дома господина Альц — Ром — Гейма и, не заметить его было бы странно. А дальше, все просто. Тина приглашала молодого человека составить ей компанию, а тот, естественно, соглашался. Тетушка первое время пыталась отгонять парня от девушки, но это было также действенно, как отогнать осу от тазика с вареньем — улетит, конечно, но потом все равно вернется (правильнее было бы назвать Данута назойливой мухой, но на такое сравнение автор не отважится, чтобы не обижать главного героя). К тому же, подопечная сразу же начинала требовать, чтобы молодой человек шел рядом — мол, хотя бы свежее лицо в ее окружении. Гораздо проще смириться, чем слышать нытье капризной девицы. Посему, тетушка смирялась. К тому же, молодой человек ничего дурного не делал. Он даже ни разу не попытался взять девушку за руку, не говоря ни о чем другом. Шел себе рядышком и просто слушал болтовню девчонки, а на ворчание дуэньи отвечал улыбкой и поддакиванием. То есть, вел себя вполне благовоспитанно. Что тут могла сказать немолодая женщина, которой няньканье со взрослой девицей уже и самой надоело? Ну и потом, тетушка тоже человек — идет мальчик рядышком с девочкой, воркуют, как голубь с голубкой, так и пусть себе… Все мы когда — то были молоды и влюблялись. Посему, дуэнья просто плюнула и уже не ходила хвостиком за племянницей, а лишь держала ее в поле зрения. Конечно же, иной раз молодежь могла и выпасть из оного поля. Не очень надолго, но вполне достаточно, чтобы чмокнуть друг друга в щечку, а потом и в губки…

Ну, а охране особого дела не было. На честь и здоровье их подопечной парень не покушается, а за все остальное они ответственности не несут. И вообще, существует еще и мужская солидарность. На что — то можно и глаза закрыть.

Только вот, времени на гулянки и ухаживания было мало. Данут, вместе с тремя грузчиками, едва успел поворачиваться, а несчастный Казистер не успевал ставить свои точки и крестики, отмечая продажи. Братец так уставал, словно сам перетаскивал бочонки.

Как и предполагал дядюшка, гворны скупили весь петрол, имеющийся на складе и просили еще. Силуд, успевший не только подвезти земляное масло из собственных складов, но и скупить его у коллег, был на коне. Сколько векшей упало в его кубышку, никто не знал. Ну, разве что Данут, исправно таскавший гоблину очередной мешок с выручкой. Остальные купцы, люто завидовавшие удачнику, скрежетали зубами и помалкивали, мечтая как — нибудь отыграться. Но дядюшке было мало получить обычную прибыль. Гворны, покупавшие петрол вместе с тарой, переливали масло в свои перегонные кубы (вони было столько, что Городской магистрат задумался — а не переместить ли селение гномов куда подальше?), а бочки просто выбрасывали за ненадобностью. Чтобы добро не пропадало, господин Силуд отправлял грузчиков и приказчиков собирать опорожненные емкости. Гномам все равно, а купец преумножил и так изрядно разбухший кошелек. Он еще и ворчал, что покупатели относились к таре без должной аккуратности — некоторые глиняные горшки оказались побиты, а деревянные бочонки смяты в щепу.

На свалке, где Данут и прочие служащие и служители Торгового дома «Силуд Таггерт и сыновья» собирали пустые емкости, было много чего интересного. Гномы, в течение многих лет, стаскивали сюда самые разные машины и механизмы, отслужившие свое. Были тут и огромные монстры, высившиеся, словно башни. Старший приказчик Инвудас — мрачноватый толстяк с залысинами, отправленный дядюшкой присматривать, чтобы молодежь не решилась мошенничать (расколют горшки, чтобы не везти, а сами скажут — мол, одни черепки!), нехотя пояснил, что это были самые первые «тепловики» гномов, ходившие не на газолине, а на дровах! Хитрые недомерки сооружали огромный котел с трубой, доводили воду до кипения, а пар, выходивший из трубы, вращал лопасти и колеса. На суше такие штуки постоянно застревали в колеях и канавах, а вот на воде они использовались более успешно. Правда, скоро коротышки соорудили небольшие тепловики и теперь гоняют их туда — сюда.

Свалка, куда гномы стаскивали старые механизмы (так сами гворны называли свои чудеса) было похоже на огромное кладбище. Одну из его частей занимали тепловики с крыльями, похожими на поверженные кресты. Крылья деревянные и стальные, кожаные и пергаментные. На некоторых рамах вообще топорщилась бумага. Тут были одинарные и двойные, треугольные и круглые. Один тепловик был вставлен аж в шесть крыльев! Были совсем непонятные, закрученные в штопор. А может, в винт? Не надо было кого — то спрашивать, чтобы понять — гномы пытались создать агрегат, способный подняться в небо. Но судя по тому, что над Тангейном летали лишь чайки, вороны и прочая пернатая братия, тепловиков с крыльями маленькие мастера не создали. Пока не создали. Таланта и упорства, вкупе с умом, гворнам было не занимать. Стало быть, в не очень далеком времени в небо взлетят рукотворные драконы. Глядя на ржавые останки, почему — то до сих пор не отправленные на переплавку (может, руки у гномов не дошли?) Данут подумал — а как хорошо, что гномы воюют на стороне Фаркрайна, а не Шенка! И отец как — то обронил, что если бы орки и гоблины в Аркалльской битве были поддержаны артиллерийским огнем, то исход битвы был бы совсем иной…

Жаль, но лишнего времени, чтобы рассмотреть драконов, у Данута не было. Надо было таскать пустые бочонки, стараясь сохранить их в целости и сохранности, чтобы добавить десяток — другой векшей в дядюшкин кошелек.

Дядюшка ходил довольный, словно ласка, обчистившая курятник. Еще чуть — чуть, и он станет самым богатым из продавцов петрола. И вот тогда свершится самая главная мечта господина Таггерта — он сможет выставить свою кандидатуру на пост члена Городского Совета, куда входили представители всех гильдий города Тангейна. Выборы — штука хлопотная и очень затратная. Но теперь, с увеличением прибыли, можно пустить толику капитала и на предвыборную компанию. А там, чем Ящер не шутит? — можно помечтать и о должности одного из трех бургомистров — выборных правителей города.

Но Дануту было не до карьерных вожделений своего хозяина и родственника. Его волновало другое…

— Жениться, говоришь? — раздумчиво проговорил дядя, оттопырив нижнюю губу. — Женитьба — дело серьезно. А на что ты семью содержать станешь?

Данут удивленно посмотрел на дядю. Разве не ясно, на что? По меркам Тангейна его жалованья вполне хватит, чтобы снять если не дом, то хотя бы комнату. На еду и все прочее тоже останется. Он уже спрашивал и в порту и в городе. Даже простой подмастерье, получавший не три векши в месяц, как он, а лишь одну, умудряется сводить концы с концами.

— Ты считаешь, что такую девушку, как Тина, можно засунуть в какую — нибудь халупу, где она будет готовить тебе обед, подметать дом и одеваться в дешевые платья? — насмешливо продолжил глава Торгового дома.

Данут слегка набычился. А что тут такого? Ну, станет она жить поживать, мужа с работы ждать. Он уже не один раз слышал, что женщине для настоящего счастья нужно ждать мужа, готовить ему ужин и, чтобы рядом с ней бегали дети. Вот он и даст Тине такое счастье! А чтобы не скучать, возьмет себе какую — нибудь работу. Чем именно станет заниматься его будущая жена юноша не думал, но предполагал, что какую — нибудь да возьмет. Ну, шить там, салфеточки вышивать. Не станет же просто так дома сидеть? Ладно, дети пойдут, дел хватит, но пока — то?

Парню, прожившему семнадцать лет в рыбачьем поселке, где женщины работали наравне с мужчинами (ну, почти наравне, потому что на китобойный промысел, или там, на лов рыбы, женщин никто не пошлет) казалось странным, что тетушка Пайэнира целыми днями смотрит в окно, прихорашивается, а все работы по дому делают две служанки. Даже на кухню дядюшкина супруга носа не кажет, передоверив все поварихе. Неужто его Тина станет такой же бездельницей? Без дела сидеть — это ж со скуки можно умереть.

— Эх, молодость — молодость, — с чувством легкого превосходства произнес дядя Силуд. — Вам — то все кажется, что с милым рай и в шалаше. Беда только, что шалаш начинает быстро протекать, а вместо любви остаются сопли да простуда. Или ты рассчитываешь на приданое невесты? Если да, то похвально. — Увидев возмущение в глазах племянника, дядя махнул рукой. — Ну, с этим ладно. Допустим, девушка согласится сменить хоромы на лачугу, научится варить похлебку, будет штопать свое единственное платьице и каждый год рожать тебе детей. А ты поинтересовался, захочет ли господин Альц— Ром — Гейм отдать свою воспитанницу замуж за человека, у которого нет ничего за душой?

— Почему нет? — удивился Данут. — Придет время, я тоже стану богатым.

Дядя покачал головой.

— И как, позволь спросить, ты станешь богатым? Я плачу тебе жалованье младшего приказчика, хотя на самом деле ты работаешь грузчиком. А знаешь, сколько получает грузчик? К твоему сведению — одну векшу в месяц. Если я уволю тебя, на что ты станешь содержать семью?

— Я могу наняться матросом на судно, могу пойти охранником в обоз, — принялся перечислять Данут, уже успевший узнать, сколько получают моряки на торговых судах и охранники в дальних купеческих караванах. Толковый человек, при должной удаче, за два — три года, а то и за год, мог сколотить вполне приличное состояние. Ну, если не пропить его в порту, или не проиграть в кости, как это делали большинство моряков.

— Охотно верю, — не стал спорить дядюшка. — Да, ты не глупый парень, сильный. Лет за десять — не возражай, мне лучше знать… так вот, в первые пять лет ты будешь получать не больше, чем сейчас, именно через десять ты вполне сможешь твердо встать на ноги, создать собственное дело. Но согласится ли господин Альц— Ром — Гейм отдать свою воспитанницу замуж, зная, что десять лет ей придется прожить в бедности? И, потом, за десять лет может произойти все, что угодно. Корабли тонут, караваны грабят. А матросы и охранники гибнут в первую очередь. Как тебе перспектива оставить вдову с ребенком, без средств к существованию? Гоблин вряд ли захочет такого будущего для Тины.

— Но ведь, замуж выходит не он, а его воспитанница, — резонно возразил юноша. — Тина сама должна решать, как ей жить! Она хочет выйти за меня замуж. Разве гоблин — будь он трижды ее опекуном, имеет право запретить?

— Имеет, — кивнул дядя, чем вверг парня в шок. — Возможно, в тех краях, где ты вырос, никто никому не запрещает, но у нас это не так. Если опекун не захочет — а он, точно могу сказать, не захочет отдать девушку бедняку, то городской магистрат не подпишет свидетельство о браке, а жрецы не станут освещать ваш союз. Ни один домовладелец не сдаст вам в аренду дом. Да что там дом — даже комнаты. Ты же не станешь вместе с Тиной сбегать из города, скрываться в лесу и становиться изгоем? Нет, ты сможешь прожить в лесу, не сомневаюсь, а вот она?

Данут был вынужден признать правоту дядьки. В глухом лесу его жена точно не проживет. Он, при всем желании, не сможет оградить ее от бед и хлопот лесной жизни. Но дядюшке этого было мало.

— А еще тебе потребуется не только согласие гоблина, но и мое.

— Зачем? — захлопал глазами юноша.

— Затем, что по законам свободного города Тангейна, молодой человек принимает самостоятельные решения лишь с двадцати одного года. До этого все важные действия, включая брак, осуществляются с разрешения старшего члена семьи. А кто у тебя старший в семье? И ты думаешь, я дам тебе согласие? — видя, что Данут уже готов вспылить, глава фамилии поднял руку в примирительном жесте. — Подожди, не возражай. Ты считаешь, что я должен содержать твою семью?

Разумеется, Данут так не считал. С какой стати его семью должен содержать чужой человек, пусть и приходившийся дядей?

— Вот видишь. Но теперь посмотрим на дело с другой стороны. Итак, ты женился, средств у тебя нет, а я, как старший член семьи, глава нашего клана, позволяю тебе и твоей семье бедствовать. Что скажут люди? Если тебе все равно, то мне нет. Ты же не хочешь, чтобы брат твоего отца чувствовал себя неловко?

Да уж, да уж. Подводить дядю — а он хочет стать членом городского Совета — Дануту не хотелось.

— Получается, у меня нет выхода? — вздохнул парень. А смогут ли они с Тиной дождаться этих клятых двадцати одного года? С одной стороны — не так и много, а с другой — пропасть.

— Выход всегда есть, — хмыкнул дядюшка, а когда Данут вскинул поникшую, было, голову, предложил: — Ты хочешь принять участие в очень опасном, но в очень прибыльном деле?

Данут лишь руками развел. Ну, какой же дурак откажется? А Силуд продолжил:

— Ты обратил внимание, что на нашем складе почти не осталось петрола?

Младший приказчик, выполнявший обязанности грузчика, в удивлении вскинул брови — несмотря на бурную торговлю, склад был забит земляным маслом на четверть, если не на треть. Силуд, словно бы уловил его мысли, пренебрежительно махнул рукой.

— Недомерки у нас купили очень много петрола, не спорю. Но помимо их, у нас имеются и другие покупатели. Я заключил три контракта с судостроителями и два договора с Городским магистратом.

— А зачем магистрату петрол? — удивился Данут. — Он что, собирается что — то смолить?

— Отнюдь, — с важностью покачал головой дядюшка. — Магистрат Тангейна предложил установить в городе фонари для освещения улиц, а городской Совет одобрил решение.

Городской магистрат вольного города Тангейна вечно придумывал какие — то новшества. Например, два года назад принял решение об учреждении в городе «Дома скорби», куда свозили умалишенных и помешанных. На заседании городского Совета разыгралась настоящая битва, потому что члены Совета, от которых зависело давать или не давать векши из городской казны на очередной проект бургомистров, долго не могли понять — зачем городу иметь дом для дураков? Но бургомистры сумели доказать, что «Дом скорби» обойдется дешевле, нежели существование умалишенных среди здоровых людей, тем более, что город финансировал лишь само здание, а все остальное ляжет на плечи родственников. Словом, «Дом скорби» существует в Тангейне уже целый год, а глядя на него, подобные учреждения завели и другие города Фаркрайна.

— Разумеется, для города это лишние расходы, — рассуждал дядюшка, словно бы примерив на себя мантию члена Совета. — Зато по ночам горожане смогут ходить по улицам безбоязненно, а я получу подряд из городской казны и, если не будет нареканий на поставку и качество масла, стану постоянным поставщиком города, — горделиво повел дядюшка плечами— А это, как сам понимаешь, не только векши, но и престиж.

Данут старательно спрятал улыбку. Он, разумеется, в цивилизации человек новый, неопытный, но трех месяцев в Тангейне вполне хватит, чтобы понять — векши и престиж ходят рука об руку. Заполучить подряд из городской казны, а уж тем более, стать постоянным поставщиком — предел мечтаний многих коммерсантов города. Престиж для того и нужен, чтобы грести векши. Членам городского Совета не возбранялось получать заказы из городской казны, чем они старательно пользовались.

— Так вот, о чем это я? — наморщил дядюшка лоб, словно и взаправду забыл о цели разговора. — А, ну да… Я отправляю людей за петролом. Поедешь?

— Конечно, поеду, — пожал плечами Данут.

Парень не очень понял — к чему такие долгие разговоры? Поездка за петролом — самое обычное дело. Два дня пути по Шейне до Хандварка на туерном буксире, день — два на закупку и погрузку, потом обратно. Обратный путь будет потяжелее, но все равно — дня три. Все про все — неделя. Он сам в Хандварк пока не ездил, но на его памяти приказчики два раза туда мотались. Ничего сложного. А ему любопытно было бы посмотреть на незнакомый город, да и на цепном буксире еще ни разу не катался. Но где тут возможность разбогатеть?

— Так вот, я к чему разговор веду, — продолжал дядя. — Я веду разговор к тому, что нынче караван не в Хандварк пошлю, а в Бегенч. Дорога туда дальняя, трудная. Зато мы там петрол возьмем раз в пять дешевле. Да что там в пять, в десять раз!

Данут стал понимать замысел дяди. Отправить караван в Бегенч, около Саравакской гряды… Не сказать, что он хорошо знал географию, но кое — что помнил. Бегенч — пограничный город земель Фаркрайн на Западе. После него начинаются земли, заселенные всякими тварями — орками, гоблинами и мертвяками. Половина Бегенча состояла из воинов, вторая — из маслодобытчиков. Пока добытчики качают масло из земли, воины их защищают. В Бегенч по суше приходят оптовики из Хандварка, которые перепродают петрол и в Тангейн, и в Воензан. Да что там, даже гномы Скаллена, живущие поблизости от теплого Петронелла, закупают земляное масло в Хандварке, хотя, если судить по картам, от Скаллена до Бегенча путь гораздо короче, чем от того же Скалленадо Хандварка. Беда лишь в том, что от Скаллена до Бегенча дороги нет. Конечно, может кто — то и попытается проложить дорогу через болото, но гномам проще воспользоваться рекой — путь, хоть и дальний, зато надежный.

Дядюшка замыслил дело, сулившее хорошую прибыль. Но, опять — таки, несмотря на возраст и неопытность, Данут кое — что соображал в торговых делах.

— Дядя, а кто — нибудь из купцов Тангейна посылал караваны прямо в Бегенч? — поинтересовался Данут, хотя и знал ответ. Все перекупщики петрола закупали товар в Хандварке. И дело не только в далеком пути, опасностях, но и в купцах Хандварка. Кто из них захочет пустить чужаков в собственные владения и потерять на этом прибыль?

— Правильно мыслишь! — воздел дядюшка указательный палец ввысь, словно полководец, сообщающий на военном совете гениальную мысль о предстоящем сражении. — Все наши негоцианты предпочитают перекупать петрол в Хандварке. Это дороже выходит, зато надежнее. Ну, а цены уже здесь можно устанавливать и все затраты отбить. Был у нас один ловкий малый, решил сам петрол привозить. И что ты думаешь? Хандварские купцы позволили ему до Бегенча дойти, петрол купить. А на обратной дороге спалили его караван, к Ящеровой матери. Вроде, сам жив остался, но в Тангейн носа не кажет. Твой будущий, хе — хе… тесть дал ему взаймы сто векшей, да и другие ростовщики тоже. Но у меня, дружище, свои секреты.

Данту начал прикидывать — какие— такие секреты есть у его дядюшки? Ну, разве что…

— Дядя, ты не про филиал ли Торгового дома?

— Ишь ты, какой умный, — уже в который раз хмыкнул дядюшка. — Именно про него. Запомнил, стало быть?

Действительно, как — то раз, за ужином, дядюшка обронил, что неплохо бы ему организовать свой филиал Торгового дома. Где будет филиал, торговец не сказал, но сейчас догадаться несложно.

— Вы хотите открыть филиал в Хандварке, чтобы прямо на месте скупать земляное масло, чтобы обойтись без посредников?

— Это не главное, — возразил дядя, посмотрев на племянника сверху вниз. — К тому же, у меня уже есть подворье в Хандварке и там уже давно скупают масло. Выгода есть, но…Мне нужно получать масло из самого Бегенча. Точнее — ну, тебе я скажу правду — мне нужен человек, который будет считаться хандварским купцов, но на самом деле он будет моим приказчиком. Понимаешь, к чему я клоню?

И чего тут не понимать? Так называемый «хандварский купец» будет покупать петрол у добытчиков, везти его в Хандварк и, якобы, перепродавать Торговому дому Силуда. Данут даже начал догадываться, что он и станет тем самым «купцом». Впрочем, он не видел в этом ничего страшного. Наоборот, новая должность как раз и позволила бы ему завести семью. Ведь одно дело быть младшим приказчиком здесь и, совсем другое, в другом городе. Но дядюшка быстро испортил его мечту.

— Ты бы годился, но кто поверит, что племянник Силуда Таггерта действует самостоятельно? Откуда взял деньги?

— А кто об этом узнает? — удивился Данут.

— Господи, ты как дитя малое! — рассмеялся дядюшка. — В нашем деле все друг о друге знают. В Тангейте все купцы тебя знают. А если знают у нас, то узнают и в Хандварке. Ну ладно, — махнул рукой дядюшка. — Это дело может и подождать. Да и время понадобиться, чтобы среди тамошних купцов своим стать. А это, сам понимаешь, не год и не два. А покамест, хочу я тебя послать в Бегенч, за земляным маслом. Пойдешь туда не один, с Инвудасасом, он старшим среди будет. Вернетесь — будут у тебя векши, сможешь дом нанять и жизнь семейную наладить. А если удачно — тьфу — тьфу, так может, на собственный домик хватит. И с гоблином я сам говорить стану. Ну, а кроме, того, назначу тебя помощником Инвудасаса. Тебе в старшие приказчики рановато, а вот в помощники — самое то. И жалованье будет не четыре векши, а десять. Риск, конечно же, сам понимаешь. Ну, ты ведь и отказаться можешь, неволить не стану. Откажешься?

Дядюшка брал на «слабо», как когда — то в детстве — а не слабо тебе полизать на морозе вон тот засов? Как это ни странно, но в детстве, на подобные подначки Данут не велся. Улыбался и говорил — не, не слабо, но ты первый пример покажи! Но теперь, уж слишком много пообещал дядюшка. Как отказаться?

Глава 8

Такие разные ночи

Данут сидел на носу старой развалины, по недоразумению именуемой «речным судном», пытаясь углядеть на берегу хоть что — нибудь интересное. Увы и ах. Если достопримечательности и были, то хорошо спрятались. Взгляду совершенно не за что зацепиться — плоский берег, заросший еловой стеной. Хотя бы холм, какой, горка, крепость или башня — все было бы интереснее. Самоходная баржа, куда были сложены пустые емкости из — под петрола, тащилась еле — еле. Рыболовные кочи, на которых Дануту доводилось ловить рыбу, бить зверя, были куда быстрее. А если судно идет быстро, то и на скуку остается гораздо меньше времени.

А тут еще навалилась такая тоска, что захотелось либо завыть, либо погрызть старые палубные доски. Поддавшись порыву, Данут от всей души врезал кулаком по ни в чем неповинному планширу — заболела рука, отлетела щепка, но легче не стало. Как бы медленно не двигалось судно, но оно шло вперед, унося все дальше и дальше от той, с кем хотелось бы остаться навсегда. Парень едва сдержался, чтобы не спрыгнуть с корабля за борт, плыть обратно в Тангейн. И в тоже время, хотелось быстрее идти вперед, чтобы заполучить — таки пресловутое земляное масло и вернуться обратно.

Мысли, мысли, мысли… И память о сегодняшней ночи.

Дануту не спалось. Ворочался с боку на бок, мысли путались, в голову лезла всякая чушь. Завтра, с рассветом, он должен отплыть в Хандварк.

Сегодня он целый день мотался по городу, выполняя дядюшкины поручения, готовился к длинному пути. Упаковывали бочки и увязывали товары (дядюшка чего — то там прикупил, чтобы расторговаться в Хандварке), проверяли провизию (лучше взять с собой, чтобы не тратиться), выбирали из дядюшкиных подвалов доспехи (даже и не думал, что там у него целый арсенал!). То— сё, пятое — десятое и, потому, сумел явиться к дому ростовщика лишь поздно вечером. Но как он не крутился вокруг ограды, как не пытался привлечь к себе внимание, все было бесполезно. Тина, будто бы забыла о его существовании. Ну, может она уже спать легла. Хотя, могла хотя бы в окно выглянуть.

Парень лежал без сна, накручивая сам себя, рассчитывая, что сможет выспаться на борту корабля. А может, еще успеет вздремнуть до рассвета. Надо лишь прогнать все лишние мысли. Если Тина не пришла, значит, либо не любит — и, чего тогда переживать? Либо не смогла. Тогда, тем более незачем переживать. Все. Спать. Но планам поспать было не суждено сбыться.

Дверь тихонько заскрипела и в открытый проем просунулся нос младшего братца.

— Эй, ты спишь? — поинтересовался Томис.

Он хотел сказать младшему двоюродному братцу какую — нибудь гадость, но передумал. Малец не виноват в его злоключениях.

— Ну, чего тебе?

— Тут, это… — замялся мальчишка. — Я к тебе гостью привел.

— Гостью? — переспросил Данут и подлетел на кровати.

Рядом с Томисом стояла Тина, одетая в мужскую одежду.

— Ну, вы тут сами разберетесь, а я спать пошел, — хмыкнул братец, закрывая за собой дверь.

— Ну, как я? — кокетливо и, чуточку смущенно спросила девушка.

Данут ничего не смог сказать. Он просто стоял и пытался открыть рот. «Щелкал клювом», — как сказал бы кто — нибудь. Ага, защелкаешь тут. Тина была изумительна в обтягивающих штанишках, в белоснежной рубашке. Мужская одежда лишь добавляла девушке обаятельности и красоты. Вместо того, чтобы сказать какой — нибудь комплимент, похвалить наряд, парень лишь выдавил из себя:

— Как ты здесь очутилась?

— Ногами, — совершенно серьезно ответила девушка. — Вот так вот — топ — топ — топ… — Потом прыснула: — Я сегодня к тебе раза три приходила, а ты где — то бегал. А подождать мне моя наставница не разрешила. Мол — неприлично. Ну, потом я братика твоего увидела, записку ему передала. Попросила, чтобы он мне мужскую одежду принес.

— А он? — зачем — то задал глупый вопрос Данут.

— А что он? Я ему десять векшей пообещала, если принесет. Он мне свою лучшую одежду принес. И векши не взял…

— А стража твоя? Ну, не твоя, — поправился юноша, — а господина Альц — Ром — Гейма?

— И что стража? Ну, кто мальчишку остановит, если он говорит, что его к юной госпоже прислали? Ко мне каждый день да через день посыльные приходят — такие же сопляки, как твой брат. Наставница даже смотреть не стала, что принесли. Решила — платье какое — нибудь. А я в мальчика переоделась и вышла. Охрана решила, наверное, что это мальчик — посыльный пошел. А когда еще один мальчик вышел, решила, что померещилось…

— Ты — чудо, — пробормотал Данут, прижимая к себе девушку.

— Зато ты полный дурак, — вздохнула Тина. — Ну, скажи, зачем тебе надо плыть в этот дурацкий Хандварк, да еще и в эти горы дурацкие лезть, масло это дурацкое тащить? Ты разве не понимаешь, что это очень опасно? А ты меня спросил? Хочу я, чтобы ты в горы лез, или в болоте тонул? Да плевать мне на векши, если с тобой что — нибудь случится! Ты, почему мне ничего не сказал?

Тина даже пристукнула кулачком по его груди, но тут же поцеловала ушибленное место, погладила:

— Не больно, милый?

Данут лишь улыбался и пожимал плечами. Что тут сказать любимой девушке? Да и не надо ничего говорить, если есть губы и руки. А мужская одежда, так ладно сидевшая на Тине, оказалась брошенной в угол…

— Не хочу уходить, — вздохнула Тина. Посмотрев на скомканные простыни, с багровым пятном, с тревогой спросила: — Тебе не попадет?

Данут, не обратив внимания на слова, снова сгреб девушку в охапку. Прижался к ней, ощущая теплоту ее тела, вдыхая аромат кожи… Слегка отстранив Тину, хрипловато спросил:

— Ты выйдешь за меня замуж?

— А разве мы уже не муж и жена? — вскинула девушка на него глаза. — Я думала, вот, это вот… могут только муж и жена делать.

— Значит, мы с тобой муж и жена, — с облегчением выдохнул Данут.

— Ладно, нам пора, — выскользнула из его объятий девушка. Собирая раскиданную одежду, принялась поспешно одеваться. Вздохнула: — Батюшка, наверное, уже с собаками меня ищет…

— Подожди, — засуетился Данут. Нырнув под кровать, вытащил оттуда спрятанную шкатулку и вложил ее в руку девушке: — Вот, это тебе подарок. — Смущенно потупившись, сказал: — Положено невесте подарок делать. А после свадьбы — жене. Я тебе сразу все дарю. Маловато, но у меня больше ничего нет. Это от матери осталось.

Тина примерила оба колечка, посмотрела на медальон, взвесила его в руке:

— Тяжелый! — Рассмотрев картинку, улыбнулась. — Я его пока носить не могу.

— Почему? — встревожился парень. Он уже собрался обидеться, но Тина, угадав перемену настроения в парне, взъерошила его волосы: — Это же оберег, глупый. Видишь — здесь богиня Эно, покровительница тех, кто ждет ребенка. Муж оберег дарит, когда жена забеременеет. Пусть пока полежит, — убрала Тина медальон в шкатулку.

— Богиня Эно? — удивился Данут. — Никогда о такой не слышал.

— Ну, если не слышал, так и хорошо. Это не наша богиня. Все, я убегаю.

Поднявшись на цыпочки, Тина поцеловала своего возлюбленного и убежала. Растерянный Данут ринулся было проводить, но услышал из — за двери, как девушку отчитывает ее опекунша (не иначе, Альц — Ром — Гейм знал, куда подевалась воспитанница) и решил не показываться той на глаза. Дуэнью своей девушки он изучил хорошо. Тину она очень любит и ничего плохого не сделает. А вот ему на глаза тетушки лучше не попадаться.

Данут проснулся от того, что его пнули в бок. Парень вскочил, но тут же упал обратно, получив удар в спину. Его грубо схватили под руки, связали, довольно неделикатно и кинули на палубу, свободную от бочек.

Рядом лежали связанные члены команды, приказчики. Где — то с краю грузно ворочался старший приказчик, господин Инвудас. По кораблю, словно хозяева, ходили какие — то люди, вооруженные топорами и короткими мечами.

«А ведь Инвудас говорил, что речных пиратов уже нет», — грустно укорил старшего приказчика Данут, вспомнив разговор перед отъездом. Видимо, разбойники подошли к кораблю на небольших лодках и, воспользовавшись беспечностью капитана, не соизволившего выставить караульных, захватили корабль. Бандитов было не так уж и много. Команда вполне могла бы отбиться. Да и на весельных лодках угнаться за парусником — пусть и тихоходным, вроде этой старой скорлупы, было бы трудно. Без предательства тут не обошлось. А, вон в чем дело. Рядом с самым здоровым пиратом — судя по повадкам — атаманом, стоял один из матросов. Он, как помнил Данут, был в эту ночь рулевым. А что стоит рулевому слегка повернуть судно, чтобы паруса обвисли и корабль потерял ход?

Атаман речных бандитов был недоволен. Он рассчитывал заполучить какой — нибудь ценный товар, а приобрел лишь кучу бочек, воняющих земляным маслом.

— Кто тут старший? — поинтересовался атаман.

Матрос — изменник посмотрел сначала на Данута, а потом кивнул на старшего приказчика.

— Вот этот. Он в Тангейне всем распоряжался.

— Тащите ко мне, — приказал атаман своим людям.

Инвудаса немедленно подняли с палубы и представили под очи главного бандита.

— Где векши? — прямо спросил атаман.

— У меня их нет, — спокойным, даже каким — то скучным голосом ответил старший приказчик.

— Чего? — взревел бандит. Посмотрев на своих соратников, усмехнулся: — Ну — ка, подержите героя…

После каждого удара голова приказчика откидывалась назад, но крепкие руки бандитов не давали ему упасть.

— Так где векши? — опять спросил атаман, но уже тихим голосом. Таким тихим, что от него шли мурашки по коже.

— Векшей у меня нет, — еле слышно выговорил Инвудас. — Не веришь, спроси у молодого господина.

«Ах ты, скотина!» — хотел было сказать Данут, но не успел. Его самого вытащили, словно морковку из грядки и подтащили к атаману.

— Ну, что ты скажешь, маладой хаспадин? — глумливо спросил атаман. — Или, язык прикусил от страха?

— Векшей у нас нет, — твердо отозвался Данут, хотя и помнил, что у Инвудаса с собой была целая шкатулка, переданная дядюшкой. Сколько там было кожаных отрезков, он не знал, но видимо, немало. Бандитам этих векшей хватило бы надолго. Куда спрятал приказчик шкатулку, парень тоже не знал. Но не отдавать же богатство просто так.

— И как ты товар собирался покупать, гаспадинчик? — поинтересовался атаман, а потом, резко ударил парня в живот.

От боли перехватило сознание, показалось, что стукнул копытом взбесившийся жеребец. Что ж, сам виноват, надо было задержать воздух. Продираясь сквозь боль, пересиливая себя, Данут выдавил сквозь зубы:

— Векши мы должны получить в Хандварке, в банковском доме.

Данут не знал, есть ли вообще в Хандварке банковский дом, но решил, что терять уже нечего. Но, видимо, угадал.

— В банковском доме, говоришь? — раздумчиво произнес атаман, почесывая подбородок. — А чем докажешь?

— А тем, что если ты меня развяжешь, то я тебя побью. Или ты только со связанными смелый?

Данут понимал, что сильно рискует. Атаман разбойников мог не ввязываться в поединок, а просто избить его лично, мог отдать на потеху своих людей. А мог просто выкинуть его за борт. Но терять уже было нечего.

— Ах ты, сопляк! — взмахнул кулаком атаман.

Глава 8

Такие разные ночи — продолжение

Данут, которому стоило большого труда не зажмуриться, в преддверии удара, заставил себя улыбнуться:

— Давай, скотина трусливая, бей. Я и говорю — ты только со связанными смелый! — Презрительно сплюнул запекшуюся во рту слюну парень: — Ты не мужчина, ты баба. Только бабы бьют связанных!

Над палубой воцарилась тишина. Бандиты посматривали на своего предводителя кто со страхом, кто с интересом, а кто и с усмешкой. Главарь обвел мрачным взглядом своих подчиненных, усмехнулся и, вперился глазами в связанного наглеца. Похоже, сравнение с бабой его проняло. Удержав огромный кулак, он сплюнул, пытаясь попасть на ногу Данута.

— Эй, развяжите молокососа, — приказал атаман своим людям. — Сейчас я ему покажу, кто из нас баба.

К Дануту кинулись сразу два прихлебателя, торопившиеся выполнить приказ. Одним из них был давешний матрос — изменник. Вот кому — кому, а предателю юноша свернул бы голову первому, а потом бы разобрался с Инвудасом.

Главарь не сомневался в победе. Он с насмешкой посмотрел, как его противник — на голову ниже и, раза в два мельче, приводит себя в порядок — ощупывает себя, растирает мышцы, отряхивается.

— Ну что, сопляк, — почти весело проговорил атаман. — В штаны еще не наложил? Подожди, щас наложишь, — пообещал пират, под общий хохот своей команды. — В моих руках и не такие, как ты обсирались.

Данут молчал, посматривая на своего противника и, пытаясь оценить его действия. Похоже, здоровяк собирается атаковать с разбега. Парень расставил ноги пошире, пригнулся, чтобы хоть как — то смягчить удар мощной туши.

Предводитель речных пиратов несся на него со скоростью щуки, мчавшейся за окунем. Голова наклонена вперед, готовая встретить удар, правая рука оттопырена. Кажется, Данут представил себе дальнейшее развитие событий — пират ухватывает его руку, притягивает к себе, а потом от всей мочи бьет головой в переносицу. После такого удара битва закончилась бы, не начавшись, а ему обеспечено либо сотрясение мозга, либо смерть.

Данут, выждав подходящее мгновение и, когда на губах бородача заиграла улыбка, а его рука двинулась к плечу парня, резко наклонился вперед и, бросил тело в ноги пирата, отчего тот перелетел через его спину. Сам Данут, резко обернулся и, дождавшись падения грузного тела, ухватил бородача за плечи и припечатал его башкой о палубу.

Такой удар оглушил бы любого, но голова предводителя пиратов была, наверное, не из костей и мяса, а из камня. Бандит, вскочив на ноги, почесал разбитый лоб и улыбнулся:

— А ты силен, мальчишка… Ну, буду это знать.

Бандит, согнувшись, пошел на юношу легко, словно был танцором. «Пляска!» — пронеслись в голове у Данута слова покойного отца и он, выкинул ногу вперед, норовя попасть не в лицо бородача, а в его коленную чашечку. Удалось. Ну, или почти удалось, потому что бандит лишь сбился с темпа, но не упал, а слегка захромал, но ринулся на юношу и, ухватив его за пояс, легко оторвал от палубы и кинул так, что парень почувствовал себя перышком.

Данут успел развернуться в полете, упав не на спину, а на локти и колени. Приподнимая голову, увидел, что бандит летит на него сверху, намереваясь попасть двумя ногами в грудь, чтобы сломать ребра.

Наверное, будь на месте Данута обычный сильный парень, но не имевший такого отца, то разбойнику все бы удалось. А зрителям — купцам и пиратам, пришлось бы услышать хруст ломаных костей, а потом — кому ликовать, а кому огорчаться. Но юноша успел отпрянуть в сторону, а когда ноги бандита с гулким грохотом обрушились на темные доски, едва не пробив два дюйма крепкого дерева, ухватил за лодыжки и резко рванул на себя, отчего тот упал и стукнулся затылком.

Стук удара сотряс старое судно так, но пират лишь замер, на самое мгновение. Сейчас бы Дануту закрепить успех, но парень и сам после падения едва переводил дух.

Противники вскочили одновременно и кинулись друг на друга, нанося удары кулаками, стараясь попасть в лицо. Данут успел выставить левое плечо и получил такой удар, что вся левая рука онемела. Зато кулак правой стремительно пошел вперед и встретился с носом противника, сокрушая кость.

Пират отшатнулся, инстинктивно поднес руку к носу, размазывая кровь, а Данут шагнул вперед, собираясь нанести еще один удар, чтобы окончательно сокрушить разбойника. Но тут на его плечи навалилась тяжесть. Двое или трое бандитов, напав на юношу, сбили его с ног, нанося удары в голову и в корпус.

Но тут на Дануту нахлынуло странное возбуждение, смывшее и боль и усталость. Хотя, нет, возбуждение — неправильное слово. Скорее, на него сошло вдохновение! Голова работала четко и холодно, а время словно бы замедлилось. Сумев вырваться из под руки одного пирата, высвободился и принялся наносить выверенные и четкие удары, попадая в жизненно важные точки речных бродяг, превращая их в мертвецов.

Первыми умерли трое, что пытались пригнуть его к палубе. У одного из мертвецов (он был еще жив тот момент, но это уже неважно) Данут выхватил клинок и теперь дело пошло быстрее.

Атаман речных пиратов еще умирал, получив смертельное ранение в живот, а Данут уже убивал арбалетчика, крутившего «козью ножку» в таком замедленном темпе, словно был не молодым мужиком, а беременной старухой. Второй арбалетчик, неразумно оставивший оружие незаряженным, не сразу осознал, что правой руки у него уже нет, а юноша уже перерезал веревки на своих спутниках и те, придя в себя, подхватывали оружие и вступали в бой. Правда, на их долю мало что осталось. Данут, рассыпая удары направо и налево, поражался — до чего же медленно передвигаются пираты! Они даже мечи и топоры не успевали достать. Выхватить оружие из ножен успел лишь помощник атамана, но это было все, что он успел сделать, прежде чем упал с разрубленной головой.

Когда Данут, в полном изнеможение, повалился на грязные доски, купцы и матросы с ужасом смотрели на палубу суденышка, залитую кровью, усыпанную трупами.

Сколько времени он проспал, Данут не знал. Проснулся уже на исходе дня — этого, а может и следующего. Солнце еще светило, но уже собиралось спрятаться за все той же еловой стеной. Понял, что лежит на палубе, укрытый каким — то одеялом, от которого несло старой шерстью и пылью. Не удержавшись, чихнул.

— Очухался? — услышал он рядом голос старшего приказчика. — Ну, будь здоров.

Вместо ответа Данут хрипло сказал:

— Воды принеси. И поесть что — нибудь.

Хотел попросить, а получилось, будто бы приказывал старшему, но Инвудас не возмущался. Не говоря ни слова, старший приказчик вытащил откуда — то из — за спины и поставил перед младшим кружку воды и глубокую миску с мясом и ломтями хлеба.

Увидев еду, Данут осознал, насколько он голоден — желудок сводило, а руки тряслись. Вроде, такого с ним еще не бывало, а ведь приходилось не есть и по два, и по три дня, особенно, когда шла путина. Но здесь голод был волчий. Данут ел и пил, не насыщаясь, отрывая огромные куски и, глотая их не жуя. Когда первая миска показала дно, парень молча придвинул ее к Инвудасу и тот, поняв все без слов, спустился вниз, в камбуз.

Пока старший приказчик ходил за едой, парень немного осмотрелся. Пустые бочки на месте, трупов на палубе не наблюдалось, рулевой исправно нес вахту. Увидев, что странный юноша поднялся, матрос натянуто улыбнулся и закивал, пытаясь скрыть затаившийся в глазах страх. Прошелся по палубе до кормы, хмыкнул — за их судном, словно послушные собачонки на веревке, плелись четыре лодки. А в них… Да, в них было сложено не тряпье, как показалось поначалу, а трупы. Не иначе, мертвецов не побросали в реку, как бы сделал сам Данут, а взяли с собой. Интересно, зачем? Собираются их хоронить?

Данут поймал себя на том, что он абсолютно равнодушно смотрит на трупы. А говорили, что после первой смерти человек переживает до рвоты. А он же не чувствовал ничего!

Инвудас, тем временем, притащил вторую порцию еды. На сей раз, он явился с кашей. Пожалуй, что так даже и лучше.

Наворачивая вкусную кашу — уже не так торопливо, как мясо и, зачем — то прожевывая, Данут кивнул на корму:

— А этих зачем?

— Этих? — не сразу понял Инвудас. — А когда до него дошло, пояснил: — Лодки, они векшей стоят. Кстати, тебе полагается половина, — добавил он завистливо.

— Почему половина? — деланно возмутился Данут, хотя минутой раньше он и не подумал бы о разбойничьих суденышках. — Без меня, хрен бы они их получили.

— Ну так, они их не кинули, на буксир взяли. Да и сам — то ты сможешь их за хорошую цену продать?

Инвудас объяснял обстоятельно, словно его помощник и в самом деле возмущался из — за потерянной прибыли.

— Ладно, пусть половина, — великодушно махнул рукой Данут. — А покойников зачем тащить? Вон, рыба голодная плавает…

Инвудас приподнялся, выглянул за борт, словно хотел посмотреть на некормленую рыбу. Поскреб давно не бритый подбородок и с полной серьезностью заявил:

— Потерпит до Хандварка, твоя рыба. А мертвецов надо властям тамошним сдать. Пусть глянут, может, опознают кого.

Данут лишь пожал плечами. Он не понимал, к чему проводить опознание. Даже если кого — то и опознают, что это даст? Поможет в борьбе с пиратами? Как? Ну, если такой порядок, пусть так и будет.

— Слушай, — повернулся к парню старший приказчик, заглядывая парню в глаза. — Ты на меня зла не держишь?

— Держу, не держу, какая тебе разница? — равнодушно обронил Данут, не отведя взгляда от светло — зеленых глаз старшего напарника.

— Да есть разница, — слегка скривил губы Инвудас, обозначая подобие улыбки. — После того, что ты сегодня творил — оч — чень большая разница.

— А ты не бойся, — ответно усмехнулся парень. — Если ты не пират, жить будешь.

— Ну, и на том спасибо, — с облегчением выдохнул старший приказчик. Слегка потупив глаза, сказал: — Понимаешь, я должен выполнять распоряжение твоего дяди, моего хозяина. Я как пес, — с толикой гордости произнес Инвудас. — А пес, он хозяйское добро должен стеречь. И векши, что мне поручены, сберечь должен.

— И как бы ты их сберег, пес хозяйский? Думаешь, если бы меня под кулаки подставил, сам бы уберегся?

Инвудас не обиделся. Или, сделал вид, что не обиделся.

— Так ведь уберегся же. И добро уберег, и жизнь сохранил. А что бы случилось, не кивни я на тебя? Ну, меня бы до смерти забили, потом за тебя принялись. А ты, вон какую штуку удумал.

— Ну и ну, — покачал головой Данут. — У тебя на все ответы есть.

— Жизнь заставляет. Приказчик — он должен на пять шагов вперед мыслить.

— Например? — заинтересовался Данут.

— Например, что тебя понапрасну не надо злить. Если тебя разозлить, сила в тебя просыпается. Ну, впрямь как у твоего отца.

— Ты знал моего отца? — вскинулся парень. — Почему раньше не говорил?

— О чем говорить? Я же его почти не знал. Видел раза два. Отец твой — прими Единый его душу, настоящим воином был, а его брат в купцы пошел.

— И что еще? — в нетерпении спросил Данут.

— И все. Я же в те годы не старшим приказчиком, и даже не младшим. Посыльным служил, у твоего дяди. Лет — то уже много прошло. Это еще до Аркалльской битвы было. Или, чуть позже?

— А кто моя мать?

— Не знаю, — помотал головой Инвудас. — Слышал лишь, что брат хозяина женщину из чужих краев привел. Вроде бы, после битвы встретил. Не то у орков отбил, не то у гоблинов выкупил. Но кто она, из какого племени, знать не знаю.

— Ну, хоть имя — то знаешь?

— Нет, — ответил приказчик, глядя в глаза парня честным взглядом светло — зеленых глаз. — Имени мне никто не говорил, а я не спрашивал. Зачем мне оно?

Данут не сомневался, что старший приказчик врет. Не понимал лишь, зачем ему это надо? Может, дядюшка не велел? А зачем это дядюшке? Может, дядя и отец поссорились из — за женитьбы? Скажем, Силуд и Милуд влюбились в одну и ту же женщину — его мать, а она выбрала не купца, а воина. Такое бывает. Братья поссорились, отец ушел. Но тогда получается, что отец испугался? Нет, здесь что — то не то. Данут пообещал себе, что по возвращению он добьется — таки правды от своего дяди.

Глава 9

Путь далек у нас с тобою…

Телега скрипела так, как скрипит… несмазанная телега. Так не может скрипеть ни дверь, ни солдатские сапоги, ни сломанное окно. Нет, так могут скрипеть лишь деревянные колеса, насаженные на деревянные оси и ничего больше. Громко, противно и мерзко. Или «мерзко» и «противно» это синонимы? Возможно, но пусть будут оба слова, чтобы читатель проникнулся, представив, как скрипят не одна, не две и, даже не десять — а сотня телег, груженых пустыми бочками и всякой всячиной, так нужной в пути. Боюсь только, что современный человек, привыкший к шелесту шин, рессорам просто не знает, что это такое. Данут недоумевал, почему бы не заменить деревянные оси и ступицы на железные, тогда и скрипеть будут меньше, да и телеги станут надежнее, но ему объяснили, что на обратном пути, когда возы будут заполнены емкостями с тяжелым петролом, скрипа не будет. А дерево в пути гораздо надежнее, потому что железные оси все равно будут ломаться, а заменить дерево на дерево, проще, нежели таскать за собой кузницу и сваривать ломаные ободья и оси.

Город Хандварк не оставил после себя никаких впечатлений. Нет, не так. Впечатления — то он оставил, но из разряда таких, что один раз побывав в нем, второй раз навещать не захочется — красно — бурый кирпич, сплошное багровое пятно. Совсем не то место, где хотелось бы гулять под луной с любимой девушкой, или приобрести домик, чтобы провести в нем остаток своих дней, гуляя с внуками и любуясь на достопримечательностями. Впрочем, кому что нравится. Кому — то могут понравиться безликие, вылизанные города, но Данута Хандварк совершенно не впечатлил. Он ожидал увидеть что — то иное. Все — таки — город был главной перевалочной базой для перепродажи петрола. А где масляные пятна, грязные бочки? Но все, что касалось складирования и продажи земляного масла, находилось за пределами города. Более того — на склады следовало ездить объездной дорогой, минуя город. Приказчики и хозяева были обязаны следить за чистотой и порядком, чтобы, не дай Единый, не вспыхнул пожар, а масляные разводы не омрачили взоров обывателя и не привели к травмам.

Широкие прямые улицы, мощеные красным кирпичом, пересекающиеся строго под прямым углом, двухэтажные кирпичные дома, окруженные клочками зелени. Настоящий купеческий город, строившийся не как бог на душу положит, а по строгому градостроительному плану. Все выверено, все очень удобно, рационально и скучно. Глазу не за что зацепиться. Ни тебе журчащего фонтана, ни парка, ни статуи отца — основателя или героя, ни какой — нибудь липовой аллеи, где могут встречаться влюбленные и гулять молодые мамаши. Не было даже башенных часов на ратуше, потому что местное самоуправление занимало неказистый двухэтажный дом, посчитав строительство башни и обустройство часов ненужными тратами.

Были, конечно же, и свои плюсы. В гостиницах всех приезжих ждали чистенькие, недорогие номера, куда не сунется ни один клоп, а таракан, в опасении тапка или какой — нибудь отравы, будет обходить гостиницу второй дорогой. Прислуга не забывает менять белье и полотенца, вовремя опорожняет горшки, борется с пылью.

Местные трактиры тоже радовали чистотой, опрятностью персонала, честностью при расчетах и вкусной пищей. Правда, в будние дни ни один из трактирщиков не продаст посетителю ни капли выпивки в опасении лишиться патента. Выпивший ремесленник — это уже не работник! Вино и пиво можно употреблять в праздничные и выходные дни. Может, оно и правильно, но Дануту и Инвудасу, захотевшим промочить горло кружкой пива, пришлось довольствоваться кипяченой водой, куда для вкуса была положена ложка варенья. Не то, конечно же, но привыкнуть можно.

Но все же, все же, все же… Что — то не то. Ну, что стоило бы оштукатурить стены, придав буровато — красному цвету какие — нибудь оттенки? Белые там, розовые. Ан, нет. Штукатурить кирпич считалось нерациональным, к тому же, на штукатурку и побелку требовались лишние деньги. А может, дела обстояли гораздо проще? Поговаривали, что переизбыток красного кирпича зависел от пары кирпичных заводов, владельцами которых являлись родственники мэра. Впрочем, наверняка все это вымысел или наговор. Любой градоначальник старается держаться подальше от возможности заработать с помощью собственной власти и быть свежее и чище, чем платье новобрачной, но всегда находятся желающие плюнуть на подол. А быть родственником высокопоставленного лица — это не радость, а горе!

Краснокирпичную скукотень слегка оживляли вывески, украшавшие купеческие дома — первый этаж был торговым, второй жилым. Но даже вывески одного размера, выписанные единообразным способом, по единому трафарету. Еще хорошо, что фон и цвет букв разрешалось менять. Ремесленные мастерские, вытесненные на окраины, прятались за глухими заборами.

Город был чистым до одури. На улицах нет ни нищих, ни бродячих собак, ни даже кошек, потому что по решению местных властей, ни одно животное не должно отвлекать горожан от праведных дел. Все хорошо, но от такого единообразия сводит скулы, а потом начинает казаться, что ты не в жилом месте, а на кладбище.

Даже порт, которому положено быть многолюдным и бестолковым, был чинным и аккуратным. Докеры и матросы не слонялись без дела, не сбивались в кучу, а четко выполняли свою работу. И многочисленные суда швартовались, не как придется, а на строго отведенное место, определяемое портовой властью.

Впрочем, на разглядывание красот и чудес времени не было. Может, на самом — то деле в Хандварке скрываются особые прелести, невидимые постороннему глазу, а пришлые их не видят? Данут, под руководством Инвудаса, две недели занимался поиском телег и волов, рекрутированием погонщиков, грузчиков и охранников. Если с телегами, волами и провиантом вопрос кое — как решился, то с людьми была просто беда. Своих приказчиков, взятых в Тангейне, набирался десяток. Какой смысл везти с собой лишних людей, платить им деньги, если можно нанять на месте дешевле? Дядюшка говорил, что отбоя от желающих подзаработать векшу — другую не будет, но что — то пошло не так. Времени на поиски нужных людей потратилось в два раза больше, чем планировал дядька, а сколько ушло векшей, знал только Инвудас, который после переговоров с тутошними банкирами и купцами, расстался с доброй третью собственного веса и всеми векшами, сбереженными от речных бандитов. Конечно, потеря веса пойдет на пользу старшему приказчику, но облегчение кошелька хозяина хорошего настроения не прибавляло. Инвудас был злой, как сто собак и на все расспросы отвечал односложно, а время от времени рычал. Волов, которых раньше брали на время, заплатив небольшой залог, приходилось покупать по три векши за пару рогов. Рабочий народ, обитающий на окраинах Хандварка в аккуратненьких кирпичных домиках — не одной семьей, как в центре, а шестью — семью, а то и десятью, соглашались неохотно. Кочевряжились, кривили рты. Может, совсем бы не согласились, но сдавались, когда Инвудас назначал цену за труд вдвое — втрое выше обычной, а детей — то кормить надо! Охранники, проживавшие в опрятных домах для холостяков (два десятка маленьких комнатушек и одна уборная на всех) брали подряд охотнее (молодым и здоровым парням сидеть без дела и трезвыми было совсем уж муторно), но все равно, требовали, чтобы им платили больше, а половину платы брали вперед… Все чего — то боялись, оглядывались, шушукали. А самое главное — ни одна зараза не хотела объяснить, что тут не так! Почему цены взлетели до небес, почему нет желающих делать дело? Почему местные купцы, живущие за счет перепродажи петрола, не посылают караванов в Бегенч? Почему, если нет работы и, соответственно, платы, гуртовщики и охранники требуют много векшей? Может, по дороге гуляют разбойники, нападая на обозы и захватывая пустые бочки? Или, в Бегенче перестали добывать земляное масло? Объявился тролль, поедающий прохожих вместе с волами? А может, пока они шли по Шейне, орки объявили войну и выступили в поход на Фаркрайн?

На все вопросы хандваркцы лишь отмалчивались, хихикали, или отвечали уклончиво. Варианты ответов слегка различались — был тут и пришлый маг, пригрозивший, что отправившийся за петролом, жить не будет. Было предание о «нехороших» приметах, которые следует чтить. Были и наукообразные идеи — мол, раз в десять лет следует делать перерыв в добывании земляного масла, чтобы земля смогла поднакопить этого масла побольше. Но главный ответ и купцов, и работных людей, был прост — не спрашивайте, а как поедете за петролом, все сами поймете. Единственный плюс, что хандваркские купцы, по слухам, не терпевшие конкурентов, не пытались запретить чужакам отправиться в экспедицию, не отговаривали охранников, не подсыпали в сено отравы.

Дануту пришлось самому таскать бочки, перегружая их с утлого кораблика на телеги. Пока они были на палубе, казалось, что немного. Но стоило начать перегрузку — ой — ой…

Парень не представлял, насколько сложным окажется простая, если смотреть со стороны, поездка за петролом. Оказывается, сотня телег нужна не только для перевозки бочек. Добрая половина будет занята совсем другим — сеном и зерном для волов, провизией для людей, какими — то тюками и свертками. Все это, понятное дело, важно и нужно, но насколько лишние телеги утяжеляли обоз, делая его неуклюжим и длинным, словно беременная змея. Ну, почему от Хандварка до Бегенча не течет какая — нибудь река или ручей? В крайнем случае, мечтал Данут, могли бы канал прокопать, чтобы возить петрол от места его производства (ну, добычи) до мест потребления. Эх, уж мечтать так мечтать! А вот если взять, да протянуть от Бегенча до самого Тангейна трубу, поставить насос, да и качать себе земляное масло. Представив, сколько бочек понадобится соединить, чтобы сделать такую трубу, Данут лишь хмыкнул. Это же, половину лесов в округе придется извести!

Может, когда — нибудь и кто — нибудь, придумает, как прокачивать земляное масло от одного города к другому, а пока приходится тащиться вместе с неспешно двигающимися волами, слушать заунывный скрип телег и присматривать за охранниками, чтобы они не сотворили чего — нибудь неположенного. Но к чести сопровождающих, свое дело они знали хорошо. Волов поили — кормили вовремя, костров вблизи телег не разводили, а если и напивались (а это случалось каждый вечер), то не до поросячьего визга, а в меру, чтобы опохмелившись с утра, продолжать путь до вечера.

Путь от Ханкварка до Бегенча не близок. Как говорили местные купцы, вначале нужно проехать через редколесье — ничего странного или страшного, хотя и монотонно, зато безопасно, потом будет дорога через небольшое болото. Тоже ничего страшного, потому что гать подновляется регулярно и дорога под колесами не хлюпает (ну, почти не хлюпает) и осилить путь можно всего за полдня. Ну, а потом надо перевалить через Тунвельский кряж, до городка Армакод, где можно отдохнуть, поменять волов, запастись провизией. Там, свежим и отдохнувшим, откроется прямой путь на Бегенч — каких — нибудь два дня пути.

Но пока нужно было идти, идти, идти… Ровная и гладкая дорога, волы идут очень медленно. Да и куда им спешить? Возчики по очереди поют песни — заунывные, но дорогу скрашивающие, охрана переговаривается, передавая друг другу бочонки с пивом и жбаны с вином. После строгого распорядка Хандварка, да не осушить жбан — другой? Скажи кому — не поверят. На привалах варится густая каша, щедро заправленная салом. И чего, собственно говоря, все боялись?

Можно было даже любоваться дорогой. Поначалу она шла через лес, в окружении гранитных камней, настолько высоких, что порой казалось, что едешь сквозь каменный коридор. Потом высокие деревья стали попадаться все реже и реже, сменившись худосочными сосенками и березками — верный признак приближающегося болота.

До болота добрались без происшествий, само болото одолели не без труда. Уверения хандварцев о регулярном осмотре и обновлении гати оказались насквозь лживыми и гнилыми, как сам настил. Если его подновляли, то очень давно, потому что жерди и бревна уже вошли в гнилую болотную грязь, а кое — где вместо них были набросаны охапки хвороста, полуистлевшего от времени и сырости. (Вроде фашин, которыми забрасывают ров перед вражеской крепостью, припомнились Дануту читанные прежде книги.) Колеса уходили в гнилье и мокроту по самые ступицы, животные проваливались по самый хвост и, время от времени, приходилось толкать телеги плечом, помогая волам. О том, что будет на обратном пути, когда возы будут гружеными, не хотелось и думать. Но, кое — как осилили дорогу, не потеряв ни одной повозки. Уже в самом конце пути погиб один из приказчиков — парень, чуть старше Данута, имя которого он так и не узнал. Бедолага наступил на связку хвороста, показавшуюся надежной, но та повернулась вокруг оси, а нога парня угодила в болото. Пытаясь выбраться, несчастный запаниковал и, вместо того, чтобы выдирать ногу неспешно, слишком резко оттолкнулся, не рассчитав силы, поскользнулся на злополучной фашине. Теперь уже обе ноги оказались в трясине, руки сжаты болотной водой, рот, зашедший в крике, тотчас залеплен вязкой вонючей грязью. Когда к нему подбежали товарищи, кидая веревку, было уже поздно — на том месте, где только что был человек, вздулся и лопнул огромный пузырь.

Дело шло к ночи, надо было разбивать лагерь. Едва перейдя за линию болотной воды и, выбравшись на твердую почву, решили остановиться на отдых. Но поначалу следовало распрячь волов, задать им корм. Волы ж повели себя странно. Не захотев оставаться в том месте, что было уготовано им на ночлег, они потянулись дальше, не обращая внимания ни на крики, ни на удары погонщиков. Животные тупо и упрямо шли, остановившись лишь в миле от кромки болота. Оставлять их одних не решились и, вздохнув, погонщики, охранники и приказчики двинулись следом, кляня бестолковых скотов.

Когда люди смогли позаботиться о себе, разбить костры и приготовить еду, прошла уже половина ночи. А когда стали укладываться на ночлег, начинался рассвет. Возможно, это — то их и спасло.

Глава 9

Путь далек у нас с тобою… — продолжение

Со стороны болота донесся странный звук, словно бы лопнул огромный пузырь, откуда — то сверху полетели сгустки болотной тины и воды, а потом всех обдало порцией такой вони, словно кто — то разбил огромное тухлое яйцо. Или же, великан испортил воздух прямо в лицо. Следом за вонью, наползающей из болота, накатила волна жутких тварей, похожих на гигантских лягушек. Преодолевая расстояние стремительными скачками, существа набрасывались на людей и животных, сбивая с ног и людей и животных, а потом тащили оглушенную или мертвую добычу в болото.

Кажется, ни пожилые возчики, ни молодые, но опытные охранники из числа тех, что водили караваны с петролом туда и обратно, не раз проходившие через безымянное болото, ни разу не сталкивались с подобной напастью. Может, подействовал запах? Не зная, как быть дальше, люди растерялись, чем не замедлили воспользоваться болотные твари.

— В шеренгу, мать вашу так, становись! — заорал Данут, сообразившим, что надо хоть что — то делать. — Быстрее копыта переставляйте! Оружие хватайте, щуки безмозглые! Что, лягушат не видели? Щас мы этим жабам лапы поотрываем!

Двое молодых возчиков, не выдержав, вскочили с места и побежали, куда глаза глядят. Данут, догнал парней и, ухватив их за шиворот, как следует приложив их лбами друг к другу. Может, затопчут их твари, сожрут, но пусть уж так, нежели два урода посеют панику.

Данут пинками и оплеухами выводил из ступора людей, некоторые из которых годились ему в отцы. Кажется, под горячую руку попал и старший приказчик Инвудас. Вон — крутит башкой, в изумлении потирает затылок! Ну, сам виноват, не надо стоять, как влюбленный баран перед нарядной овцой. И не пустую башку тереть надо, а хватать топор!

Сбросив оцепенение, охранники выхватили оружие, построились в шеренгу и принялись отражать нападения лягушек — переростков. Глядя на них, похватали дубины и копья возчики.

Твари, выскочившие из болота, не имели оружия, но искупали его отсутствие прыгучестью и передними лапами, настолько сильными, что один удар переламывал человеческие кости, а треугольная пасть, сжимаясь, сминала черепа как бумагу. Но скоро люди приноровились отражать атаки, а потом и сами перешли в наступление. Пока возчик удерживал пытавшуюся прыгнуть тварь копьем или дубиной, охранник успевал раскроить ее череп топором. Да и прыжки оказались хотя и высокими, но неуклюжими. Ну, лягушка, она лягушка и есть, будь она хоть того больше. Можно было определить, куда собирается вскочить существо, увернуться, а потом ударить.

Плохо, что этих тварей не брали стрелы. Вон, лучший из нанятых лучников Бенеш успел выпустить в одну из тварей добрый десяток стрел, а ей хоть бы хны!

В сумерках человеческая кровь кажется черной, но кровь болотных существ (или, что там у них течет?) была белесой и липкой. Попав в лицо человека, она щипала кожу, а глаза начинали чесаться, словно плеснули уксусом.

Данут дрался как бешеный. Кажется, сам не ожидал от себя такой энергии и прыти. Он успевал везде. Топор, что парень схватил вначале, сломался. Он сам не помнил, как в руках оказался отцовский меч. Вот тут он поддержал падавшего под натиском болотных существ возчика, разрубив обе лапы одной «лягушке», разрубив голову другой, дав мужику возможность немного передохнуть и подобрать оружие. Оставив возчика, пнул подвернувшуюся жабу — переростка, заставив ее повернуться к нему мордой, а потом раскроил неуклюжую башку. Вот здесь он смахнул мечом тварь, успевшую заскочить на шею одного из волов. Уронив ее под копыта разъяренных животных, добивать не стал — справятся и без него. Волы повели себя выше всяких похвал. В отличие от хозяев, животные не растерялись, а безо всяких понуканий организовали сопротивление. Не сбились в кучу, как перепуганные коровы, а бесстрашно ринулись в бой, сметая рогами и давя копытами болотных тварей! Людям бы так! А если вспомнить, что из — за волов лагерь был разбит не прямо у болота, а дальше, то получается, что они спасли людей. Эти полмили дали людям немного времени, чтобы слегка опомниться. А будь бивак у кромки болота, то неизвестно, что бы случилось.

Постепенно люди стали перемогать тварей. Волы нажимали с левого фланга, люди напирали на правый, вытесняя лягушек к болоту. Десятки болотных существ валялись под ногами, шевелились, не спеша умирать — «лягушки» были на удивление живучи. Даже с пробитой башкой, тварь пыталась куда — то ползти, а то и прыгнуть, сцепить челюсти на туловище или ноге человека.

Бой закончился с первыми лучами солнца. Как только из — за верхушек деревьев выглянуло светило, болотные твари, словно по команде, развернулись и запрыгали в сторону болота. Даже те, что были изувечены, ковыляли обратно. Преследовать не было сил.

Не спавшие всю ночь, обессиленные люди опускались прямо на влажную землю, политую кровью и слизью, роняли оружие и засыпали, прямо между тел мертвых товарищей и издыхающих тварей.

Данут, уставший не меньше, а может и больше, не мог позволить заснуть ни себе, ни другим. Спать можно потом. Но вначале отыскать тех, кому еще можно помочь. Опять в ход пошли пинки и кулаки. С трудом, но удалось разбудить и поднять народ на ноги.

Воля и упрямство молодого человека превозмогли свою и чужую усталость. Народ, хоть и ворчал, но изыскал в себе силы. Принялись собирать раненых, оказывать им помощь. Кое — кого пришлось вырубать из челюстей — просто так разжать костяные шипы не получалось. Но потихоньку раненых перевязали, как могли вправили переломанные кости, наложили лубки и шины. Убитых решили похоронить потом. Потом. Когда все отоспятся и отдохнут.

Данут боролся со сном. Выставить бы караул, так некого ставить. И раненые и здоровые спали, поднимать усталых людей не было ни сил, ни злости. Значит, придется назначить часовым самого себя. Чтобы отвлечься, парень начал приводить в порядок тело и одежду. Умылся из родничка. Пока народ спит — вода в нем чистая, а потом взбаламутят. Как всегда, пострадала одежда. От штанов остались живописные клочья, а от куртки… А куртку лучше сразу выбросить, нежели тратить время на шитье и стирку. Хорошо, что позаботился взять запас одежды. Но ее бы еще отыскать. Где телега со скарбом, парень не помнил.

Разыскивая телегу с барахлом, навестил и волов. Ничего, успокоились, стоят себе и жуют жвачку. Успели уже навалить «аппетитных» куч. Ну ничего, трава будет гуще расти. И вода есть, ручей течет. Не из болота ли он? — запоздало обеспокоился Данут. Нет, наоборот, впадает в болото.

— Спасибо, ребята! — не удержался Данут от похвалы.

Кажется, одна из животин кивнула, а остальные не обратили внимания, а если и обратили, то в смысле — чего орешь? Закрой рот и дай отдохнуть.

Попытался сосчитать поголовье, но не сумел. Где тут их сосчитаешь? Сколько всего было? Сто телег, по два вола в каждой, будет двести. Точно помнил, что четырех волов твари утащили — таки в болото. Четырех? А может и больше. Он видел четырех, но мог ведь что — то и упустить. Еще две туши лежат неподалеку. Значит, должно оставаться еще около ста девяноста. Плюнул — вот, Инвудас проснется, опросит возчиков, а те четко и точно ответят. Он для того и старший, чтобы все знать и считать. А его дело маленькое: оборону наладил, тварей отбил.

Данут собрался было себя похвалить, но не стал. Хвалить самого себя за то, что не растерялся, все равно, что хвалить себя за то, что не забыл поутру умыться и снял штаны, коли приспичило сходить по нужде. Как там Инвудас? Старшего приказчика видел — живой и здоровый. Ничего не сломано, не покусано. Данут покопался в памяти, извлекая минуты недавнего боя, но вспомнить, видел ли он сражающего старшего приказчика, не смог. Может, старший товарищ отсиделся под телегой? Ну, если и отсиделся, так и Ящер с ним. Жив, старый сквалыга, и ладно. Без Инвудаса продолжать путь за петролом было бы не с руки.

Пока бродил, ходил, разговаривал с волами и сам с собой, время потихонечку шло. Начали просыпаться возчики. Старые мужики спали меньше, нежели молодые охранники. Возчики, приставленные к волам, по привычке беспокоились не только о себе, но и о скотине, хотя она и была собственностью дядюшки Силуда. Выцепив взглядом одного из мрачных с утра мужиков, подождал, пока тот сделает утренние дела, Данут подошел к нему. Посмотрев, нет ли кого рядом, бережно взял за руку, увязанную в лубок, поинтересовался:

— Ну, не хочешь сказать, много еще сюрпризов будет?

— Какие сюрпризы? — сделал тот вид, что не понял.

— А вот и не знаю, — широко улыбнулся Данут. Кивнув на перевязанную руку, погасил улыбку: — Ты же с нами дальше не пойдешь? Может, векши с тебя высчитать?

— Э, как высчитать? — возмутился возчик. — Я свои векши честно заработал. А то, что рука переломана, — потряс мужик лубком, — не моя вина.

— Как же ты их заработал? Вы с моим старшим по сколько уговорились? По четыре векши за неделю? Восемь штук ты наперед взял, так? А теперь с тебя какой толк? Векши с тобой в Хандварк уйдут, а нам за тебя работай?

— Парень, ты говори, да не заговаривайся, — вспылил возчик. — Я за петролом ходил, когда тебя еще и на свете не было. Раненый завсегда свою долю получал.

— Получал, — не стал спорить Данут. — Только, неладно получается. Мы вам векши платим, а вы нас в засаду завели. Может, вы нарочно под жаб подставились, чтобы кожаные обрезки получить, а в горы не идти?

— Парень, ты не дурак ли часом? — забеспокоился возчик. — Ты чего мелешь? Это кто же будет так подставляться, чтобы себя калечить?

— Тоже верно, — кивнул Данут. Посмотрев пристально в глаза возчика, раздумчиво сказал: — Может, тебе и вторую руку сломать? Ну, чтобы не обидно было такого орла обратно отправлять.

— Э, да ты чего… — попятился возчик, но Данут держал крепко.

— А вот теперь толком говори — что вы от нас утаили. Почему про лягух ни слова не сказали?

— Да мы про них и сами не знали, Единым клянусь! — заблажил возчик. — Отродясь, в этом болоте никаких чудищ не было. Я его за год по два, да по три раза переезжал.

— Тогда скажи о том, что ты знаешь. Почему ваши купцы за петролом не ездят, почему вы несусветную цену заломили?

— Так ты чего, у своего старшего спросить не мог? — вытаращился возчик. — Он же, Инвудас твой, в наши края не раз приезжал, помню я его.

— О чем я должен спросить? — не понял Данут.

— Да о том, что в эту пору никто за петролом не ходит. Цельный месяц дожди шли, потом жара настала. За петролом ходят либо по полной жаре, либо по осени, а то и зимой. Если тепло и мокро никто в горы не ездит.

— Тепло и мокро? — в растерянности переспросил Данут, выпуская руку возчика.

— Ну да, — осклабился тот. — Если тепло и мокро, ну, сыро и жарко, всегда всякие твари откуда — то лезут. А что за твари, какие, мы знать не знаем. Мы в эту пору дома сидим, заработанные векши тратим. Я бы с вами и не пошел, но как на грех, старшенький мой жениться надумал. А тут вы и подвернулись. Чего бы, не сходить, думаю? Может, вылезет какая тварь, а может нет. А возчику за петролом судьба такая — сегодня жив, а завтра уже и нет. И зимой, бывало, и летом, в жару, разное может приключиться. Ну, я пойду?

Данут рассеянно кивнул, отпуская мужика. Тот ушел, а парень стоял и думал о том, какой же он дурак. И зачем было искать какие — то глубинные причины, если все они плавают на поверхности? И всего — то надо было спросить народ о погоде. Только, откуда же он мог знать, что твари появляются, когда тепло и сыро? А до Бегенча путь длинный и, кто еще вылезет на свет, неизвестно. Ну да ладно, поглядим.

Глава 10

Обломки империи

— Вот тут и была их столица, — кивнул Карагон на руины, второй день маячившие по обоим сторонам дороги, не желая смениться чем — нибудь другим.

Обоз был огромным, растянутый едва не на милю, но бывшая столица некогда могущественного государства была куда больше. Казалось, она никогда не закончится. Ни Тангейн, ни Хандварк и близко не подходили по размеру. И это только развалины. А если представить, каким древний город был в лучшие времена, то диву даешься. Разве может найтись столько народа, чтобы там поместиться?

Развалины пугали и завораживали одновременно. Завораживали силой и мощью, перед которой все ранее виденное казалось мелким и суетным, пугали ощущением собственной незначительности и бренностью. Если уж такие могучие сооружения лежат в развалинах, что можно сказать о хрупкой человеческой жизни, о той оболочке, в которую мы заключены? Что останется после нас и, останется ли вообще?

Были обломки, высотой с трехэтажный дом, были и целые строения, повыше некоторых зданий Тангейна — ну, разве что, без окон и крыш. Руины изрядно поросли кустарником, а кое — где пробилась буйная поросль крепких сосен и берез, но все равно, заметно, что это не куски скал, не обломки гор, а нечто, сотворенное человеческими руками. А точно, что человеческими? Присмотревшись, Данут удивленно присвистнул — дома сложены из огромных квадратных глыб, подогнанных так плотно, что издалека казались кирпичными. Как такие плиты вытесывали и ставили друг на друга? А ведь их еще надо было сюда притащить. Горы — то — вон они где! Как тащили? На чем? Может, в прежние времена люди были выше и крепче? Или, старые боги постарались? Так или нет, уже никто не узнает. Кому интересны древние руины, кроме как вездесущим козам, пощипывающим листья деревьев и обгладывающих кору кустарников? Мелкие рогатые скоты паслись на руинах, не испытывая никакого почтения к загадке. Но, как оказалось, были люди, которых интересовала история осколков. Вернее — история того, откуда появились обломки и осколки.

После сражения на болоте Данут отдалился от Инвудаса. Раньше они терлись бок о бок, спали рядом, ели из одного котелка. Теперь же, парень предпочитал находиться подальше от своего наставника. Не давало покоя, что старший приказчик утаил от него возможные трудности. Хотя, что бы дало это знание? Ну, узнал бы он, что когда тепло и сыро, всякая нечисть начинает нападать на людей, а что дальше? Что бы он с этими знаниями стал делать?

А еще, юношу грыз червячок — а не отсиделся ли старшой в каком-нибудь безопасном месте? Если так, то следует ли ему доверять впредь? Можно бы подойти и спросить, но как — то неловко. То, что Данут не видел приказчика во время сражения, вовсе не значило, что тот в нем не участвовал. Спросишь и обидишь человека. Потому-то Данут мучился и сторонился Инвудаса, чтобы не ляпнуть что-нибудь нехорошее.

К собственному удивлению, юноша сошелся с давешним возчиком, которого допрашивал. Поначалу было неловко, что он угрожал раненому, допытывался с пристрастием. Но тот оказался человеком незлым. Сказал, что у него сын растет, такой же горячий. К тому ж, возчик видел, каков был Данут в бою и, несмотря на разницу в возрасте, уважал юного приказчика. Плюнув на сломанную руку, дядька — кстати, его звали Карагон — не стал возвращаться домой. Может, рассчитывал подзаработать лишнюю векшу? Свадьба сына — это тебе не шутка, она векшей стоит. Инвудас, сквалыга, не стал рассчитываться с ранеными, решившими вернуться домой, по полной мерке, а уплатил только половину обещанного. Мужики орали, грозили карами небесными, гневом Единого, наказанием от городского Совета, но смирились. Но если припомнить, что в Хандварке они выторговали двойную оплату, можно считать, что внакладе не остались. К тому же, им были оставлены лишние волы — мол, вернетесь в Хандварк, продадите, или себе оставите. Поначалу Инвудас хотел взять за волов векши, но совести не хватило. Все-таки, народ пострадал из-за их экспедиции. Да и лишних волов за собой не потащишь, это тебе не лошади.

От прежнего отряда осталась лишь половина. Тех, кто погиб в ночном бою, похоронили на месте схватки, раненых пришлось отправить домой. Странно, но харкварцы не боялись вновь пересекать болото. Были уверены, что лягушки — переростки больше не нападут. Тем более, что возвращаться будут белым днем, а потом постараются оторваться от топи как можно дальше. Поредел и обоз. Из ста телег крутили колеса лишь шестьдесят. Разумеется, все те, что везли бочки, были на месте. Инвудас, скорее, решил бы оставить караван без еды, а скотину без фуража, нежели расстался бы хоть с одной пустой емкостью.

Удивительно, но в последние дни скрип колес Дануту не докучал. Не то его стало поменьше, не то привык. Если останавливались, то уже не хватало каких-то звуков.

Данут и Карагон сидели в одной телеге. Юноша держал вожжи, а возчик, в благодарность за помощь, потчевал его рассказами.

Карагон был человеком, способным скрасить дорожную скуку. Несмотря на кажущуюся простоту, знал много интересного. Мог рассказать о людях и гномах, о камнях и дальних странах, о болезнях и о войне. Само собой, он участвовал в Аркалльской битве и прославился в ней. Порой Дануту казалось, что все, кто старше его лет на двадцать, обязательно участвовали в Аркалльской битве и, обязательно прославились. Когда он пытался подсчитать, сколько адъютантов было у главнокомандующего, обнаружился целый взвод. А мэтр Байн как — то со смехом сказал, что в Скаллене опубликовано уже штук двадцать воспоминаний инженеров, командующих артиллерией, хотя общеизвестно, что им был Гвалвин Громморд. Ну, это как с бревном основателя Тангейна — Тана Гейна, который как-то потребовал от подданных, чтобы они вышли и убрали в порту все бревна. Так вот, сам Гейн нес бревно вместе с тремя своими людьми, но, сколько теперь потомков «носильщиков бревен»!

— Чинкварт, а может Чикнарт, точно никто не упомнит, как город звали, — донесся до Данута голос возчика, повествующего об истории забытой империи. — В городе этом, в столице, то есть, жило столько людей, что нынче во всем Фаркрайне не наберется. И дома на костях стоят. Сам я не слышал, врать не стану, но говорят, если к стене ухо приложить, стоны и плачь услышишь. Королевство, а то и империя, не только Фаркрайн, но даже и Шенк прихватывала. Из всех поселений сюда товары везли — медь, посуду всякую, украшения, а особенно бирюзу. До сих пор бирюзовые бусы находят, хотя много лет прошло. Ну, а самое главное — провизию и лес. Если много строить, то леса много понадобится. Дома, хоть и каменные, но перекрытия деревянные, крыши там, полы.

— А чего они всё сюда везли? — вяло поинтересовался Данут.

— А везли, потому что здесь жрецы жили. Их все боялись, потому и подчинялись. А самый главный — жрец Солнца. Он дождь вызывал и каждые двадцать лет себя на костре сжигал, а потом возрождался. Отдавал себя в жертву богам, чтобы они к людям хорошо относились.

Карагон сделал паузу, ожидая, что парень начнет ахать и охать, интересуясь, как это жрец мог возрождаться после сожжения? Но Данут почему — то не стал изумляться. Ну, возрождался и возрождался. Бывает. Слегка разочарованный возчик продолжил повествование:

— Жрец свою душу наследнику передавал, а тело сжигал. Так что ему тело, если душа бессмертна? Зато телом он пользоваться не мог. Ему ни жениться, ни собственных детей плодить нельзя было. За это ему статую ставили. Брали скалу, тащили ее сюда, потом вытесывали. Вроде бы — целых двадцать лет, пока жрец у власти был, ему статуи тесали, а он смотрел — нравится или не нравится. В день, когда он сжигался, статую устанавливали. Но как — то однажды, влюбился жрец в девушку, решил свадьбу сыграть, зажить как все люди. И сам понимаешь, если детей растить, тут себя на костер не положишь. Стерпел народ. А что тут поделать? Жрец, он и есть жрец, ему все можно. Поначалу ничего страшного не было. Жрец с молодой женой ласкался, а в остальное время дожди вызывал, а когда сухость нужна, просил у Солнца вёдро. С женой красавицей жил, детей плодил. А потом все стало плохо. Дожди идти перестали, поля высохли. Хотя, думается мне, что не только в дожде одном дело. Раньше здесь другие леса были, кедровые. Сосны уже потом наросли. Все кедры вырубили, а коли деревьев нет, так реки с ручьями высохли. Воды в поле нет, ничего расти не будет. У кого какие запасы были, тем еще ничего, а у кого не было, стали крыс и мышей есть. Опять же, никакие запасы не вечны. Народ, конечно же, во всем главного жреца винил. Есть стало нечего, начала империя разваливаться. То тут, то там мятежники появились, объявили о том, что коли жрец им дождя не может вымолить, так он больше не жрец и теперь они будут жить сами по себе.

— А что, у жреца войск не было? — заинтересовался — таки Данут. — Послал бы отряд, враз бы смутьянов утихомирил.

Парень был согласен с теми, кто решил отделиться от империи, но пытался поставить себя на место главного жреца. Сила! Иного способа, как привести народ к повиновению, он не видел.

— Тут, видишь ли, такое дело, — поскреб недельную щетину Карагон. — Отряды в городе были, только они не могли далеко ходить. Они лишь сам город обороняли. Всю империю из конца в конец и за месяц не обойдешь.

— И к чему ее обходить? — не понял Данут. — Из города, как ты сказал — Чинкварт? послали бы из Чинкварта отряд в то место, где мятежники, вот и все.

— Такое дело, вишь, — повторил излюбленную фразу Карагон и хитровато улыбнулся, довольный, что может озадачить парня. — У этой империи никакого скота не было. Ни лошадей, ни волов. А сколько ты на себе еды утащишь?

— На неделю, — не задумываясь, ответил парень.

— Вот — вот, на неделю, — закивал возчик. — А если ты на себе еще оружие тащишь, доспехи?

— Тогда дня на три — четыре, — хмыкнул Данут. Подумав — а не послать ли вместе с армией еще и носильщиков, чтобы тащили на себе еду, отогнал идею. Носильщик, как ни крути, тоже человек и кушать хочет. Если переход больше четырех дней, то он съест все, что несет. Какой смысл в таком носильщике? Получается, без живности не было бы завоеваний? Ну, разве что, по рекам да по морю. Поинтересовался:

— А что потом?

— Когда перестали поселения еду возить, стала столица потихоньку вымирать. Кто разбежался, кто от голода умер. Наверное, — вздохнул Карагон, — кое-кто и людоедствовал.

Данут кивнул. Про людоедство он знал не понаслышке. Был случай на его памяти, когда судно поморов оказалось затерто льдами, да так, что ни туда, ни сюда. Вмерзли в льдину, дрейфовали. А когда провиант кончился, пытались рыбу ловить, но рыбы не оказалось. Поначалу терпели, а потом начали другу друга есть. Вначале сожрали самого слабого — тот сам себя предложил, потом начали жребий метать. За полгода дрейфа от сорока человек осталось пятеро. Этим повезло. Случился попутный ветер, пристали потом к своему поселку. Но лучше бы им тоже умереть. Никто их не осудил, в лицо не плюнул. Кто мы такие, чтобы осуждать? Как знать, не станешь ли сам людоедом, окажись сам в такой ситуации? Только вот, никто не хотел иметь дело со спасшимися. Ни в коч вместе с ними сесть, ни на праздник позвать. Даже жены со спасшимися мужьями спать не хотели, забрали детей и ушли. Так ведь не только им, но и детям клеймо на всю жизнь — вот, мол, идет сын людоеда! Вроде, не виноваты мужики ни в чем, а кругом виновны. Один, помнится, руки на себя наложил, а другие ушли куда — то. С такой ношей среди людей не жить.

Отогнав мысли, снова начал прислушиваться к рассказу.

— Людей не стало, начали дома рассыпаться, — продолжал повествование Карагон. — Ветер с дождем, солнце. Но камень — штука прочная. Будь это кирпич, давно бы все в прах рассыпалось.

— И откуда ты все знаешь? — подивился Данут.

— Дед у меня сильно умный был, — с толикой гордости поведал возчик. — Профессор. Весь чердак старыми книгами завален. Выбросить — рука не поднимается, а купить — никто не купит. У нас когда — то свой университет был, пока городские власти не решили, что не нужен он нам. Вот, есть школа грамоты, есть коммерц — училище, оно и хватит. Кто учиться хочет — пусть в Скаллен едет, к гномам. Университет, он больших денег требует, а профиту пшик. Да и студенты народ несерьезный. Они и пиво среди бела дня пьют, дебоширят, чужих баб уводят. Добро бы, насовсем, а то на время. Уведут, попользуются, а потом обратно ведут. Мол, забирай. И куда ты потом, с такой бабой?

— И что с нею делать? — невинно осведомился Данут.

— А что делать? Побить раз — другой, да и жить дальше. Ежели, конечно, снова не загуляет. А во второй раз загуляет — гнать ее надо, поганой метлой! Э, ты че на меня так глядишь? — оторопел Карагон. — У меня студенты бабу не уводили. Я когда женился, университет уже закрыли, студентам под зад мешалкой дали. И профессоров разогнали. Кому повезло, тех в коммерц — училище определили, а остальных — кого куда. Ну, тем, кто постарше, вроде моего деда, им город пенсион назначил — векшу в месяц. Не весть, сколько, но на жизнь хватало. Бывало, что он и нам помогал.

Данут не представлял, как можно прожить на одну векшу в месяц, да еще кому — то помогать, но на всякий случай сказал:

— Повезло тебе с дедом.

— А то! — вскинулся Карагон. — Он, как из университета поперли, ослеп с горя, книги читать не мог. Зато языком болтал, будь здоров. Я про столицу от него много раз слышал, так и запомнил. Бывало еще, придет к нему старый друг — тоже из профессоров, Мак Цвят, да как начнут деды целый вечер бухтеть — что да и как! Мой говорит — люди там жили, построили империю, но не сумели удержать ее в рамках, а друг ему — не люди, мол, а орки. Дескать, в старопрежние времена, орки свою — как там, слово такое хитрое? — Цевеклезация, севилезация? Тьфу, не выговоришь. Раньше — то я это слово помнил. Что — то такое, что только люди создать могут. Мол, когда возникает государство, письменность, законы, а ремесло отделяется от сельского хозяйства. Так вот, орки создали такое вот дело — ну, цивилизацию, людей, эльфов и гворнов объединили, а потом случились природные катаклизмы — не то луна не туда ушла, не то звезда с неба упала — не в то ли болото, через которое мы проезжали? стало темно и холодно, отчего все и разбежались в разные стороны. Иной раз так друг на друга орут, того и гляди, за клюшки схватятся. Разойдутся за полночь, неделя пройдет — снова к нам Цвят прется, снова они с дедом спорят. А ведь о чем спорили — то?! О том — сходен или не сходен орочьий язык с человеческим!

— И что? — искренне заинтересовался Данут.

— Пришли к выводу, что оба языка произошли от какого — то другого, более древнего. Мол, много общих слов, только измененных. У орков звуки получаются гортанными. Дескать, орки умеют извлекать горловые звуки, а люди нет. У нас голосовые связки по — другому устроены.

— А эти ученые дедушки не решили, что люди и орки — родственники? — скривился юноша.

— Ну, до такого они не дошли, врать не стану, но очень много общего. Скажем — у нас и у орков есть общая привычка — рукопожатие. Только они руки не жмут, а прикасаются.

— А что еще?

— А вроде, больше ничего, — попытался развести руками возчик, но поморщился от боли. — Сам дед орков в жизни не видел, а я с ними только в бою встречался. Ну, иногда на переговорах. Язык еще туда — сюда, а обычаи… Дед говорил — вот, если бы кто из людей у орков пожил, много бы интересного для научного мира мог поведать. Можешь себе представить, чтобы кто — то у орков жил?

— Бр — р, — передернуло Данута. Пожить у орков — такое в самом страшном сне не приснится. Как может нормальный человек попасть к оркам? Только, если угодит в плен. А там…Уж лучше сразу умереть. Но у орков легко умереть не получится. Хорошо, если умрешь на третий — четвертый день, но есть у них мастера, умеющие растягивать человеческую смерть на месяцы.

Чтобы хоть как — то отвлечься, Данут сказал:

— Был у меня знакомый профессор, из гномов. Большой спец по оружию.

— Уж не мэтр ли Байн? — оживился возчик.

— Он самый, — изумился Данут. — Ты его знаешь?

— А как же. Я же тебе говорил, университет у нас был. Профессора туда — сюда шастали. Наши в Скаллен, ихние к нам. То они у нас своих студиозов учат, то наши у них. Лет пятьдесят назад, когда дед еще в силе был, ездили они сюда, в Чинкварт. Я — то мальцом был, увязался за ними. Видел разбитых истуканов — ну, те статуи, которые жрецам ставили. Посмотришь — жуть берет. Поле огромное, а на нем битые головы, ноги. Видимо, когда жрецов свергли, кинулся народ статуи колотить. А дед по руинам бродил, пытался какие — нибудь надписи отыскать, да где там! Если что было когда — то, давно осыпалось. А гном оружие пытался найти — вроде, нашел какие — то каменные наконечники. Даже не каменные, а такие, словно бы из стекла. Острые, бриться можно. Но мэтр сказал, что это древнейшие наконечники для копий, каких нет ни в одной коллекции. Счастлив был, словно младенец, которому пеленки поменяли.

— А сколько лет этим развалинам?

— Да кто его знает? — повел плечом Карагон. — Дед с Цвяхом спорили — один говорил три тысячи, другой — все пять. У каждого свои доказательства были, но один другому не верил. А мэтр Байн считал, что не больше двух тысяч. Мол, в хрониках гномов что — то об этой империи сказано. Что ее жрецы с гномами какие — то дела делали. Вроде бы, гномы им собирались железо продавать, но не нашли ничего, чтобы самим покупать. Но гномы в империю пришли, когда она уже разваливаться начала. Ни зерна не было на продажу, ни чего другого. Так гномы ни с чем и ушли, но записи сделали. Мэтр обещал деду копии со своих летописей снять. Вроде бы, даже и снял, и привез, но тут у нас перемены настали. Университет закрыли, дед ослеп. А как ученых и студентов разогнали, то кому дело до древней истории? Может, валяются где — нибудь бумаги на чердаке, если их мыши не съели. Дедовы книги я в коробки сложил, а бумаги просто в тюки увязал.

— Интересно бы посмотреть, — в раздумчивости проговорил Данут, которого почему — то заинтересовали руины. А главное — причины, по которым погибла целая империя. Не может такого быть, чтобы она рухнула в одночасье.

— А давай я тебе все дедовские бумаги отдам? — предложил вдруг возчик. — Чего они на чердаке пылиться будут? Ты парень молодой, может, ученым станешь.

— Ученым? — расхохотался Данут. — Ну, какой из меня ученый? Я всю жизнь около моря жил, рыбу ловил, китов бил. Читать — писать умею, и то ладно. Хорошо, если дядька меня старшим приказчиком сделает. И буду я всю жизнь бочки с земляным маслом считать, да пустые горшки продавать.

— Смотри, парень, не зарекайся, — глубокомысленно изрек возчик. — Ты еще молодой, все может быть.

— А вообще, давай, — принял вдруг решение Данут. — Книги дедовские я у тебя даже купить могу, если особо цену не станешь задирать. А бумаги… Бумаги возьму, если их мыши не съели.

— Бери, — кивнул возчик. Посмотрев на Данута, прищурился, словно бы вспоминая о чем — то. Потом сказал: — Ты, давеча, говорил, что Одинокими островами интересуешься?

— Ну, — кивнул Данут, насторожившись. Про Одинокие острова он как — то обмолвился, было дело, но особо о них не распространялся. Помнил, что как — то в Хандварке случился скандал. Когда они сдавали властям тела пиратов, один малый ляпнул: «На то и щука, чтобы карась не дремал». Как он удержался, чтобы не вбить ему нос в щеки! Да еще Инвудас, которому не терпелось получить вознаграждение, удержал. Если сейчас пожилой возчик скажет что — то подобное про норгов, то он за себя не ручается. Но Карагон заговорил о другом.

— Дед мой много чем интересовался, читал много. Но особенно об империях и государствах, которые развалились или погибли, если у них что — то с деревьями или с землей не так вышло. Не знаю как, но ему удалось узнать, что поначалу жители Одиноких островов самыми обычными людьми были. Рубили лес, корни корчевали, пеньки сжигали и рожь сажали. Еще какую — то живность разводили — не то овец, не то коз. Большие корабли строили, на Большую землю плавали, сыр продавали, муку. А вот рыбу они почему — то не ловили. Может, не нравилась, а может еще отчего — то. Вроде бы, все хорошо было, но когда леса вырубили, земля истощилась, всходы давать перестали. А козы и овцы все кусты объели. Кирдык наступил. Вон, все почти как тут, в империи бывшей. Но на островах бежать некуда. Либо помирай, либо что — то делай. И тогда норги — их, вроде, как — то по другому звали, начали по морю ходить, на купеческие корабли нападать, поселки грабить.

— Получается, норги пиратствовать стали не от хорошей жизни? — криво усмехнулся Данут. — Жалеть их нужно?

— Так кто от хорошей жизни в разбойники пойдет? — резонно сказал возчик. — От хорошей жизни человек работать должен, детей рожать, внуков на старости лет нянчить. Никто по доброй воле в разбойники не идет. Кому хочется под кустом спать, да всю жизнь бояться — не ловить ли идут? Не слышал, чтобы хоть один бандит в своей постели умер. Только, сам понимаешь, нам — то без разницы — от хорошей жизни, не от хорошей он на большую дорогу выше? Я всю жизнь в дороге провел, раза два с разбойниками бился. Мне какая разница, кто меня ограбить собрался? Что, мы их жалеть станем?

— Не станем, — кивнул Данут. — А если и станем, то так пожалеем, что они уже никогда на жизнь жаловаться не будут.

Глава 11

Тунвельские горы

Если смотреть со стороны — миль так, за несколько, то Тунвельские горы напоминали холмы, поросшие лесом. Но если подъехать ближе, зелень начинала редеть, превращаясь в отдельные деревья и клочья травы, разбросанные на фоне серых и коричневых камней. Коли делать нечего — любуйся, на здоровье.

Перед въездом в ущелье решили устроить дневку. Проводники говорили, что проход широкий, но за один день горы никак не минуешь — придется делать остановку в долине. Ну, в долине, так в долине.

Инвудас едва не шипел из — за каждой задержки. Дай ему волю — погнал бы обоз до самого Бегенча, с одними только ночевками. Но даже он понимал, что этого делать нельзя. Люди — то выдержат, а скотина нет. А обоз еще обратно вести.

Погонщики принялись распрягать волов, отводили их на лужок, вытаскивали холщовые ведра. У небольшого ручья, вытекающего из расщелины, образовалась очередь. Никто не пихался, не пытался зачерпнуть воды первым. Охранники привычно вооружились топорами, пошли за хворостом для костра, не забыв, однако, поставить караул, приказчики захлопотали около котлов.

Скоро пополз дымок, смешивающийся с запахом еды. Можно долго описывать запахи дыма и аппетитные ароматы пшенной каши, сдобренной салом, если бы вы не ели пшенку на завтрак, обед и ужин. К тому же, крупу следует обдать кипятком. Но кто на привале, когда хочется есть, станет кипятить воду, тратя на это драгоценное время? Посему, опостылевшая и изрядно горчившая каша уже стояла у всех поперек горла. Данут подозревал, что Инвудас, из скаредности (Ладно, из экономии хозяйских средств!), купил по дешевке партию залежавшейся крупы, не озаботившись о разнообразии. Мог бы, собака жадная, прихватить еще гречки с горохом. Но ругаться со старшим приказчиком смысла не было. Во — первых, что сделано, то сделано. Коль скоро крупа закуплена, ее следовало съесть. Во — вторых, когда речь заходила о тратах, Инвудас закатывал глаза и начинал вещать о необходимости экономии и о том, что служащие компании «Торговый дом Силуд Таггерт и сыновья» должен заботиться о сохранении хозяйского добра. И вообще, лопай, что дают и радуйся, что можешь питаться три раза в день горячей пищей, а не перейти на подножный корм. А в — третьих, на свежем воздухе даже горьковатая пшенка исправно съедалась.

Утром, когда зевавшие возчики и охрана кривилась, доедая вчерашнюю кашу, Данут решил отправиться в разведку. Лезть в горы наобум не хотелось. Хотя, по уверениям знающих людей, в горах обитали лишь птицы, а в расщелине, по которой бежала река, жили черепахи.

Инвудас идею разведки не одобрил, но запрещать не стал. Буркнув, чтобы юноша возвращался быстрее, пошел обходить возы. Наверное, решил посчитать — не пропали ли за ночь его драгоценные бочки и не стащил кто — то остатки пшена.

— В разведку пойдешь со мной? — предложил парень Карагону, на что тот невозмутимо повел головой — мол, чего бы, да не сходить?

Эх, ну почему нет хотя бы пары коней? А теперь придется пешком. Словно подслушав его мысли, Карагон окликнул парня:

— А чего пешком — то? Давай, на волах.

На волах? А разве на них ездят верхом? Данут с сомнением покосился на холощеных быков, размышляя — не пошутил ли старик? Но тот, кажется, был настроен вполне серьезно.

— А чем они хуже коней?

Для Данута отличие было налицо — спины волов гораздо шире, нежели лошадиные. Ноги — то удастся на такую ширину развести? Штаны порвутся. Хотя… Если говорить откровенно, за всю свою жизнь парень ни разу не ездил верхом. Не на моржах же кататься. Он и коня — то впервые увидел, попав в Тангейн и, поначалу, эти животные ему не понравились. Какие — то шумные, да еще оставляют за собой «яблоки». Но постепенно привык. Более того — кони начали ему нравиться. Осмысленный взгляд, добрые мягки губы, осторожно берущие из рук человека корочку хлеба или пучок морковки. Но все равно, ни разу не удосужился проехать верхом, предпочитая либо ходить пешком, либо ездить в повозке.

Карагон вытащил из повозки связку каких — то веревок. Быстренько их размотав, явил взору Данута не то веревочную лестницу, не то упряжь. Перекинув «лестницу» через спину вола, старик быстро завязал ее под брюхом у животного.

— Что смотришь? Садись, — кивнул он на дело своих рук.

Данут осторожно засунул одну ногу в петлю, перекинул вторую через мощный хребет. Нашарив пяткой петлю (или, что там такое было?) утвердился на спине у вола. Не очень удобно, но сидеть можно. Карагон, тем временем, наматывал веревку на рога.

— Держи, — сунул в руки парня концы веревок. — За левую потянешь, влево пойдешь, за правую — вправо. Ну, сам поймешь.

Пока Данут примерялся — как бы ему удержаться, да как править, старый возчик уже оседлал второго вола, ловко вскочил тому на хребет и крикнул:

— Цоб — цобе!

Вол рванул с места, словно заправская лошадь, а следом за ним и тот, на котором уместился Данут. Видимо, животные вспомнили, что хотя они и лишены мужского достоинства, но в не таком уж далеком прошлом были быками и теперь пытались наверстать унылые дни, проведенные в качестве тягловой скотины.

Данут сидел на спине вола и проклинал Карагона, а заодно и себя, за то, что не отправился в разведку пешком. Сидеть, растопырив ноги едва не на ширину плеч, пытаясь удержаться, а еще подскакивать, опускаться на спину, имевшую очень жесткий и острый позвоночник, попадая на него тем самым местом, что разделяет задницу на две половины. Верно, теперь там будет сплошной синяк…

Карагон же, похоже, получал наслаждение от верховой езды. Держась впереди на добрых десять ярдов, он время от времени оборачивался и бросал насмешливые взгляды на неопытного юнца, впервые в жизни усевшегося на спину не очень благородного животного!

Но к счастью, скоро волы выдохлись, не приняв навязанного им ритма, пошли гораздо медленнее. А может, они и должны были идти мерным спокойным шагом, а просто старый возчик решил немного поиздеваться над новичком? Или животные оказались умнее людей? Все — таки, началась горная дорога, где с одной стороны были скалы и камни, а с другой тянулся обрыв.

Данут и Карагон проехали мили три, не встретив ничего подозрительного. Может, это самое подозрительное и было, если бы знать, что именно. Но если не знаешь, чего опасаться, можно попасть в другую крайность — шарахаться от каждой тени и прятаться от любого ветерка. Но что — то такое смущало парня. Не то — тени на скалах, не то еще что — то, неуловимое, и не осмысленное. Решив, что пора возвращаться, а на обратном пути, внимательнее присмотреться к камням, Данут махнул рукой возчику — мол, пора.

Но вернуться не торопясь, спешиться и осмотреться более обстоятельно, не получилось. Данут и возчик, услышали шум и крики и, не задумываясь, ринулись обратно, на помощь товарищам.

Нападение произошло внезапно. Или, как это часто пишут — «война началась вдруг». (Разумеется, масштабы войны и рядового нападения несопоставимы, но скажите это тем, кто погиб в рядовых стычках.)

Странные звери, величиной с добрую собаку, или барана, с туповатой змеиной мордой, насаженной на длинную толстую шею, очень маленькой, по сравнению с туловищем, с толстыми конечностями (не то лапы, не то руки и ноги) и мощным хвостом, украшенном шипами. Но у этих существ имелись продолговатые клювы, из которых торчало что — то похожее на наросты. То, что разведка их не заметила, объяснялось просто — твари так удачно сливались с коричневыми горами, что сами казались не то камнями, не то частью скал.

Данут соскочил с вола и, поморщившись от боли— особенно, там где ноги соединяются с телом, тут же забыл о ней, рванувшись в странную битву.

Нелепые существа атаковали отовсюду — сверху, спрыгивая на спины волов и головы людей, справа и слева, вцепляясь в ноги и руки, прокусывая кожу и одежду. В теснине, зажатой между скал, невозможно было построиться, чтобы дать отпор. Но когда первый испуг прошел, народ осознал, что раны, наносимые существами весьма болезненны, но не смертельны. Клювы с наростами не могли вырвать ни клочка мяса из тела, ни сломать кости. Скорее — это были щипки, сопоставимые с гусиными. Даже одежду не могли прокусить. Правда, боли было раза в два больше, да и синяк должен выскочить раз в пять обширнее.

— Ах ты паскуда! — взревел Инвудас, отшвыривая от себя зверя, осмелившегося вцепиться ему в ляжку.

— Так это же черепахи! — раздался вдруг чей — то изумленный возглас.

Бой, словно бы затих, потому что люди, прекращая драку, начинали с изумлением рассматривать кусавшихся тварей. А ведь и на самом деле — огромные черепахи. Только, почему — то без панцирей. И вообще — странные какие — то черепахи. Мало того, что без панцирей, так еще и вовсе не похожи на добродушных неповоротливых существ, питавшихся исключительно листочками и цветами. Это вам не морская бисса, умелая охотница за рыбой и головастиками.

Но недоумение длилось недолго. Как ни крути, щипки «черепах» были болезненными. Особенно они досаждали волам, которые начали нервничать, пятиться и метаться из стороны в сторону, отчего поклажа стала опасно накреняться. Одна из телег, оказавшаяся слишком близко к обрыву, от резкого толчка сползла в пропасть, а несчастные животные, изо всех сил пытались удержаться на краю скалы. Вот, у одного из волов подкосились ноги и он упал на колени, заваливая своего напарника.

— Волов держите! — в отчаянье заорал Инвудас.

Не обращая внимания на атаки «черепах», старший приказчик с невиданной прытью метнулся к упряжке, ухватил за поводья, повиснув на них, словно мешок. Но веса одного человека не хватало, чтобы удержать и волов, и повозку.

— Инвудас, бросай волов! — в бешенстве прокричал Данут, понимая, что не успеет на помощь.

Положение спас Карагон. Вытащив нож, старый возчик рванулся к упряжке и перерезал постромки. Волы и Инвудас повалились наземь, а повозка, гремя рассыпающимися бочками, полетела вниз, разбиваясь о камни и речную пену.

— Сто векшей улетело! Сто! — вопил Инвудас, потрясая кулаками. Подскочив к возчику, ухватил того за грудки и принялся трясти старика: — Ты знаешь, что такое сто векшей? Да ты вместе со своей шкурой и половины не стоишь!

— Да ты сейчас всех лишишься, болван! — в сердцах выговорил Данут, одной рукой отдирая старшего приказчика от старика, а другой, пытаясь попасть мечом в голову очередной атакующей твари.

Данут вдруг сообразил, что «черепахи» не просто кусают людей и животных. За кажущимся хаосом был четкий план — они пытаются столкнуть волов и людей в пропасть. И, похоже, мало — помалу им это удается — вон, растолкав охрану, монстры навалились на волов, оттесняя их к краю, а те, не выдержав натиска, сорвались со скалы.

— Распрягай волов! — закричал Данут. — Режь постромки!

Народ был не глупей молодого приказчика. Сообразив, что только скорость позволит им спастись, возчики принялись резать веревки и кожаные ремни, соединявшие ярмо с повозками. Волы, вырвавшись на свободу, рванули вперед по горной тропе, разбрасывая в стороны черепах, калеча подвернувшихся людей. Бежали как обезумевшие коровы, насмерть напуганные лесным пожаром, позабыв про собственную доблесть в бою с лугяшками — переростками.

— Да ты что удумал, щенок! — кинулся к нему Инвудас. — А ну, возвращай обратно! Кому говорят?!

Набрав в легкие воздуха, старший приказчик собрался что — то проорать, но от удара в живот присел на корточки, заглотив недосказанную команду.

— Хватайте его и тащите, — кивнул Данут двум замешкавшимся охранникам, отбивающимся от черепах.

Выпустить волов на свободу следовало бы раньше. Буйное стадо, пройдясь по тропе, разметало тварей, словно вешняя вода, уносящая старый лед и мусор, скопившийся за зиму. Но все — таки, их оставалось еще немало и людям пришлось удирать, унося на себе тех, кто уже не мог бежать самостоятельно.

Данут уходил последним. Или, правильнее сказать, что сбегал последним? Сказать кому, что пришлось убегать от черепах — не поверят. А поверят, позор останется до конца дней. Ну, кто же в здравом уме и трезвом рассудке представит огромную черепаху без панциря, да еще нападающую на людей? Ладно, будем считать, что наш герой прикрывал отход товарищей. Тем более, что так оно и было на самом деле.

Коровы (виноват, волы) остановились мили через три. К тому времени, пока до них дошли или добрели уставшие до полусмерти люди, они успели загадить половину дороги и теперь стояли, как ни в чем не бывало!

Инвудас, успевший очухаться, кинул на младшего приказчика злобный взгляд, но ничего не сказав, принялся пересчитывать животных. Видимо, результаты его слегка удовлетворили. Потерянными оказалось десять животных, хотя поначалу показалось, что черепахи скинули в пропасть добрую половину. Данут решил сделать первый шаг к примирению. Положив руку на плечо начальника, виновато сказал:

— Не сердись.

Старший приказчик резко скинул руку со своего плеча. Повернувшись, злобно уставился на юношу, прожигая того взглядом. Но, погасив гнев, потоптался на месте и криво улыбнулся:

— Ладно, чего уж теперь. Ты прав, по-другому нельзя было. Только, что теперь делать?

Дануту захотелось сказать: «Снять штаны и бегать». Если бы они были один на один, так и сказал бы, но вокруг стоят люди, посматривающие на него и на старшего приказчика как на главных начальников, которым они доверили себя, свои жизни. Инвудас был старшим и, ему надо было говорить подчиненным, что делать, а не задавать прилюдно глупые вопросы. Ему бы сейчас прикрикнуть, отдать приказ, а он топчется на одном месте, как корова и смотрит преданными глазенками. Значит, опять придется брать все на себя.

Младший приказчик пытался придти в себя. Итак… Бежали, кинув поклажу. Еще хорошо, что он взял в разведку отцовский меч. А ведь была мысль оставить. Черт с ними с бочками и телегами. Не может такого быть, чтобы в Бегенче нельзя купить какие-нибудь повозки, а уж емкости под петрол — точно должны быть, если жители городка занимаются добычей земляного масла. Хуже, что люди оказались без продовольствия, а волы без фуража. Ну, скотина как — нибудь переживет — вон, травы кругом хватает. Вода тоже должна быть неподалеку. Но держать голодными почти сотню мужиков два, а то три дня, нельзя. Хотя, в крайнем случае, можно прирезать вола. Данут решился.

— Волов ведите вперед. А я с кем — нибудь обратно вернусь, посмотрю. Может, что — то удастся спасти.

— Я с тобой, — твердо заявил старший приказчик.

Что — то новенькое. Откуда вдруг в Инвудасе проснулась решимость? Не иначе, впопыхах забыл в повозке свои векши и векселя.

— Нет уж, — покачал головой Данут. — Ты старший приказчик, тебе надо быть с людьми. — Усмехнувшись, добавил: — Если твою укладку увижу — захвачу.

Отведя старшего приказчика в сторону, тихонько спросил:

— Ты почему в горы пошел, меня не дождавшись?

— Да я подумал, к чему тебя ждать? — повел плечом Инвудас. — Пока ты в свою разведку ходишь, время уходит. Велел с твоего воза поклажу забрать, в другие переложить. Одним возом больше, одним меньше. Ты — то вон, на воле верхом скачешь.

Данут только махнул рукой. Ладно, что они с Карагоном не увидели черепах. Но ведь могли бы и углядеть на обратном пути! Впрочем, что уж теперь.

— В общем, так, — заключил Данут, — веди всех вперед, туда где стоянку делать хотели. А я назад.

— И про укладку не забудь, — неожиданно построжел старший приказчик. — Я ж по твоей милости ее не забрал. Если что — долг на тебе повиснет.

— Ты мне про долг не напоминай, — огрызнулся парень. — Ты сам мне долги выплачивать станешь. Пока бы ты за укладкой своей лез, тебя бы сто раз со скалы скинули.

— Укладка не моя, а торгового дома, — запел свою песню старший приказчик, но Данут его уже не слушал. Надо делом заниматься.

Поначалу решил взять с собой Карагона, но посмотрев на старика, передумал. Судя по всему, возчику досталось. Вон, еле стоит. Отобрав пару парней покрепче и без видимых повреждений, Данут пошел обратной дорогой, стараясь не вляпаться в лепешки, оставленные бегущими волами.

Обратный путь занял часа два, не больше. Но когда Данут с помощниками приблизились к месту недавнего боя и, осторожно укрываясь за камнями, выглянули, то не поверили своим глазам. Ни на дороге, ни на краю обрыва не было ничего! Ни тел погибших, ни туш волов, ни повозок. Не было видно и «черепах» — ни живых, ни мертвых. О том, что здесь недавно кипела нешуточная битва, подсказывали только пятна уже запекшейся крови на камнях, да несколько тряпок, выпавших из поклажи. Ладно, тела людей и животных скинули с обрыва. А куда они сами подевались? И как же так быстро?

Уже не таясь, парни встали во весь рост, подошли к обрыву, принявшись внимательно рассматривать шумный поток пенной воды, словно бы он мог хоть что — нибудь подсказать. Ничего. Ни тела, упавшего на камни, ни даже какой — нибудь палки или колеса. От края обрыва шла отвесная стена и все, что падало сверху вниз, все попало в реку. Удалось увидеть лишь половину повозки, груженую бочками, еще не растрепанную потоком. Кажется, телега упиралась, не желая сдаваться. Но прямо на глазах у людей ее развернуло, закрутило в потоке, а бочки, рассыпавшись от стремительного удара воды, словно бы не поплыли, а полетели вниз по течению горной реки.

— Вон, смотрите — ка там! — кивнул один из парней, показывая рукой на куст, каким — то чудом выросший на склоне. — Туда гляди, там тварюга висит. А рядом еще одна.

Глава 11

Тунвельские горы — продолжение

Данут напряг зрение и, с огромным трудом сумел рассмотреть одно из существ, зацепившихся за ветки. Вторую разглядеть не смог, как ни старался. Но остроглазому парню доверять можно. Если бы черепаха была одна, можно бы еще решить, что ее туда скинули во время битвы. Но если их две… Уж не сами ли чудовища сбросились со скалы, скинув вниз тела и телеги? Хотя, чему теперь удивляться? Лягушки — переростки, черепахи без панцирей. Что там еще будет? Плавающие вороны? Червяки — гиганты, прущие из — под земли. Тьфу — тьфу, чтобы не сглазить.

— Телега моя далеко отсюда? — поинтересовался Данут.

— Где оставил, там и стоит. На входе в ущелье, — хмыкнул остроглазый. — Ты, что, хочешь ее на себе тащить?

— Надо, — сдержанно сказал Данут. — Одна телега — это лучше, чем ничего. Мало ли, раненых сложить, то да се.

Повозка была брошена почти на самом въезде в горы. Странно, она была почти на виду, но черепахи ее не тронули. Но самой главной радостью было обнаружить на дне повозки мешок пшенки — такой замечательной крупы, из которой можно сварить вкуснейшую кашу! Только, в же ее чем варить, если котлы и котелки остались на дне ущелья?

Парни во главе с Данутом дружно ухватили оглобли и потащили повозку в обратную сторону. Вести разговоры у младшего приказчика не было ни желания, ни сил. О странностях и чудесах можно поговорить потом, рассевшись на привале вокруг костра, уплетая кашу. Вот только, как же ее приготовить?

Данут поймал себя на том, что о приготовлении еды он думает больше, чем обо всем остальном. С чего бы вдруг? И тут он вспомнил, что перед разведкой он не позавтракал, собираясь перекусить по возвращению. Кто ж мог подумать, что старый пень его не дождется и выступит в путь.

От нахлынувшего голода на парня нахлынула злость на старшего приказчика. И, как всегда, вместе с одной нехорошей мыслью полезли и другие, обличавшие Инвудаса во всех грехах. Ведь могли они сделать стоянку подальше от болота, тогда бы не потеряли столько людей. Что стоило старшему, с его — то опытом, присмотреться к поведению волов и понять, что с ними что — то не так? А если бы старший приказчик не поторопился, то они с Карагоном точно бы высмотрели этих «черепаховин» и не позволили бы залезть в ловушку. И с речными пиратами тоже Инвудас виноват. Почему старший приказчик, как самый главный, не проверил, выставлены или нет часовые, не потрудился присмотреться к экипажу, просмотрев предателя? Ну, а самое главное — на кой черт Инвудасу понадобилось тащиться в Бегенч за петролом, когда вполне можно было закупить земляное масло в самом Хандварке? Вряд ли оно там обошлось бы настолько дороже, а если и так, и Ящер с ними, с векшами. Словом, к тому времени, когда повозку приволокли к месту стоянки, Данут был уже готов убить своего старшего товарища и наставника в торговом деле.

Из — за дурацких мыслей младший приказчик Торгового дома «Силуд Таггерт и сыновья» лишь краем уха слушал разговоры парней. Они — то с утра поели и, потому, могли позволить себе потолковать не о еде, а о чем — то другом. Наверное, стоило слушать более внимательно. А охранники говорили о каких — то магах, до смерти напугавших членов городского Совета Хандварка. Дескать, нужно прекратить продавать петрол, а иначе вся земля будет заполнена вонью и страшными самобеглыми повозками, из — за которых будет погибать все живое — птицы, звери и даже растения. Мол, колеса повозок повреждают почву, а дым и частицы пыли (какой пыли?) разъедают землю. А коли купцы Хандварка, не прислушаются к советам, то могут позабыть не то, что о прибыли, но и о жизни. И вот, городской совет настоятельно рекомендовал возчикам волов и охранникам поискать себе другое дело. Ну, заняться изготовлением часом, выдувкой стекла. В крайнем случае — идти работать на кирпичные заводы. Кирпич нынче в большой цене, потому что его покупают и гномы, и люди. Купцам — то хорошо, они всегда найдут способ заработать на хлеб, а каково простому человеку, чья жизнь и заработок связаны с перевозкой петрола? Вот и пришлось им, бедным, нарушить запрет волшебников, а теперь ждать, не вылезет ли откуда — нибудь чудовище, да не сожрет ли их всех?

К тому времени, когда младший приказчик и охранники дотащили повозку к стоянке, их встретил одуряющий запах печеного мяса. Видимо, обозники сами придумали, что им поесть — прирезали одного из волов, освежевали и запекли на углях. А судя по заплывшему глазу Инвудаса, старший приказчик был категорически против. Это плохо, что главный начальник потерял свой авторитет, но с другой стороны, сам виноват. Данут бы не очень удивился, если бы сейчас в небольшом отряде вспыхнул мятеж. Но с другой стороны, бунтовать особого смысла не было. Все пошли добровольно, за плату. А кому что — то не нравилось, тот ушел после схватки у болота.

— Ну как? — подскочил к Дануту старший приказчик. — Где укладка?

— В пропасти, — коротко ответил юноша, отправляясь к костру, возле которого шла раздача еды. Разговаривать и объясняться на голодное брюхо не хотелось. Получив свою долю — кусок плохо пропеченного мяса (мясо вола — это тоже говядина?), завернутого в лопух, Данут уселся прямо на землю. И хотя пища была несоленой и приготовлена на скорую руку, все казалось вкусным.

— Ты лопушком закусывай, — услышал Данут голос Карагона.

Возчик, с кряхтением уселся рядом.

— Я говорю — лопушок, он растение полезное и даже вкусное. Если есть нечего, лопухи за милую душу идут.

Он что, корова, чтобы лопухи есть? Но почему бы не попробовать. Парень осторожно откусил часть шершавого листа, заедая им сочное мясо. А ведь и впрямь, ничего.

— Вот — вот, — с одобрением заметил Карагон, сам поедавший мясо вприкуску с листом. — Если в дороге много лет проведешь, жрать станешь все, кроме дров. Имей в виду — можно еще одуванчики есть.

— Спасибо, — поблагодарил парень старого возчика. И впрямь, мало ли что в жизни может пригодиться? Поинтересовался у старика: — Как рука?

— Да все хорошо, — помахал раненой рукой Карагон, показывая, что она зажила. — Я с тобой о другом потолковать хочу.

— О чем?

— Мы с ребятами решили, что по четыре векши за рейс — этого мало. Очень мало! Мы же своей шкурой рискуем. Такой поездки отродясь не было. Ну, разбойники нападут — дело привычное. Но чтобы лягухи, да черепахи — в пьяном сне не приснится. А за шкуру — цена особая.

— О том надо с Инвудасом толковать, — пожал плечами Данут, доедая мясо. Вытерев жирные руки остатками лопуха, смял лист и выбросил его в сторону.

— А что с ним толковать? — хмыкнул Карагон. — Толку от него, как от вола приплода. Старшего твоего уже никто за начальника не держит. Для нас ты начальник. Как ты решишь, так и будет.

— Может, оно и так, но векши и расписки у Инвудаса. Вернее, у него были, — поправился парень, вспомнив про укладку, канувшую в пропасть. — И его дядька старшим назначил. Мое слово маленькое.

— Укладка — дело десятое, — усмехнулся возчик. — Не верю, что хороший приказчик при себе никаких бумаг не имеет. Инвудас твой, наверняка в Хандварке или в Бегенче сумеет векшей раздобыть.

Данут и сам в этом не сомневался. Зная своего начальника, парень был уверен, что Инвудас хранит заемные письма и векселя при себе. Он сам, например, так бы и сделал.

— Ну и как ты себе это представляешь? — поинтересовался парень. — Скажем, я соглашусь, а Инвудас откажет?

— Мы это сами понимаем, — кивнул Карагон. — Нам — то от тебя что надо? А надо, чтобы ты в драку не полез, если начальник твой против будет. Мы тебя в бою видели, ты же такое сотворить сможешь, что Ящер не позавидует! И про пиратов, которых ты один разгромил, тоже наслышаны. Но мне кажется, что парень ты справедливый и нас понять должен.

Данут и сам считал себя справедливым. И возчиков он вполне понимал.

— Так сколько вы хотите?

— Мы хотим свой процент прибыли взять, — твердо сказал возчик.

— И сколько?

— Пятьдесят, не меньше.

— Ничего себе! — присвистнул парень. — А харя не треснет? Если вам пятьдесят процентов, так на кой Ящер нам сюда тащиться было? К тому ж, мне теперь Инвудас долг повесит, из — за укладки. А кто знает, сколько в ней векшей было? Может сто, а может и тысяча.

— Так это всегда так, — усмехнулся Карагон. — Хочешь получить справедливую цену — запрашивай больше. Я с ним хочу на десяти процентах сойтись. Мы же не пальцем деланы, знаем, сколько петрол будет стоить, если его кроме нас никто не привезет. Сколько он нынче? Пять векшей за бочку? Так вот, он теперь будет пятьдесят стоить, не меньше.

Данут хотел поправить возчика, назвав ему цену на петрол в Тангейне. Там он стоит не пять, а семь векшей. Два кожаных обрезка — это накрутка. Что ж, теперь она будет выше, вот и все. Потенциальных покупателей, которым придется потратиться, парень не жалел. Бедняки петрол не покупают, он им не нужен.

— А про укладку свою — ну, не свою, а приказчикову, плюнь и забудь, — утешил юношу возчик. — Ты ему шкуру спас, а она дороже любых денег будет.

Небо над долиной заволокла туманная дымка — верный признак того, что если не будет ветра, начнется дождь. В безветренном безмолвии одуряющее пахло… пшенной кашей.

Инвудас ходил мрачный, с Данутом не разговаривал, считая того чуть ли не предателем интересов Торгового дома, а младший приказчик не настаивал и в собеседники не набивался. Понимал, что старший товарищ сейчас испытывает не лучшие чувства. Судя по довольным мордам возчиков и охраны, они выторговали — таки свой процент. Еще бы не выторговали. Если что, они бы просто ушли, оставив волов и обоих приказчиков. И куда дальше? От молодежи, привезенной с собой из Тангейна, не осталось никого — кто убит, кто ранен, а кто неизвестно где. Вдвоем с Инвудасомне отвести стадо, а ведь еще покупать петрол, искать телеги и бочки, возвращаться обратно.

Иногда Дануту казалось, что самым лучшим для него и для всех остальных стало бы возвращение обратно. Стоило ли земляное масло стольких потерянных жизней?

А возчики и охранники, получив «добро» на свою долю процента (Данут не спрашивал, на сколько договорились, скажут и так.) словно воспрянули духом. Откуда — то появились еще четыре телеги. Глянув на пополнение, чуть — чуть повеселел и Инвудас. Кажется, до старшего приказчика начала доходить простая вещь — он, пообещав людям процент, заставил их думать, как и на чем сэкономить? Ведь траты, как ни крути, скажутся на общей доле прибыли.

Откуда появились телеги, узнать не сложно. Взялись они из густых кустов, окружавших стоянку. На утоптанных площадках, рядом с водой, где испокон веков обозники разбивали свои биваки, всегда скапливались ненужные вещи — колеса с выбитыми спицами, ломаные телеги, треснувшие оглобли. Иногда сломанное просто сжигалось — но это происходило редко. В дороге может всякое случится, зачем портить вещь, которую можно когда — нибудь починить? Это как лесные избушки, где прохожего ждет пара горстей крупы, соль и котелок. Если ты нищ и гол — пользуйся, а если есть лишнее, оставь другим. Собрать из кучи деревянного хлама, дополнить недостающее, если есть топор и лес кругом, не проблема.

На стоянках валялись старые бочки, из под земляного масла. Как ни бережешься, не проверяешь, но бывают и дырки, и трещины. От тряски может слететь обруч, ослабнет затычка. Да мало ли что! На кой Ящер тащить их обратно, если петрол вытек? Но, увы, рассохшиеся емкости в дело не приспособишь — сколько не лей в них воду, а клепки, пропитанные петролом, не желают разбухать. Но мужики заверили, что с бочками — то проблем не будет. Возьмут их хоть в Армакоде, хоть в Бегенче. А если потолковать с местными и покупать их, как бы для себя, а не для пришлых купцов, то можно взять емкости за бесценок.

А Карагон отвел Дануту в сторону и сказал, кивнув на волов, мирно жующих жвачку:

— Если уж совсем будет туго с бочками, посуду с них возьмем…

Данут понял не сразу, что еще можно взять с молчаливых работяг, но потом дошло. Он ничего не сказал возчику, но про себя решил, что резать волов, чтобы снять с них шкуры и сделать меха, не даст. Не то, что парень был чересчур жалостливым — в поморских поселках такие слюнтяи не выживают, но ради петрола пускать под нож животину — нет, не бывать этому. Да и не тот случай, чтобы жертвовать скотиной. Они, бедолаги, и так послужили людям верой и правдой.

Плохо лишь, что никто не озаботился припрятать котел или хотя бы горшок. Ну, кто мог додуматься, что целый обоз останется без посуды? Данут решил, что его находку придется грызть всухомятку, запивая водой, а на завтрак — обед придется зарезать какого — нибудь вола, ан, нет! Мужики теперь тряслись над скотиной, как справный крестьянин над коровой — кормилицей. А уж прирезать то, что может принести лишнюю векшу, им и в голову не пришло.

Парень, выросший в поморской деревне, считал, что имеет достаточный опыт походной жизни и его трудно чем — нибудь удивить. Оказывается, еще как можно. Ну, про лопухи с одуванчиками мы уже говорили. Сегодня же он был удивлен еще больше, когда возчики сварили кашу безо всякого котла, в земляной яме. И всего — то дел — выкопать углубление, как следует застелить дно и стенки березовой корой (очень плотно, не меньше четырех слоев!), налить туда воды. Ну, а потом остается только нагреть в костре камни (не всякие, а лишь те, что не крошатся), да и кидать их в яму — бросаем один, он шипит, остывая, кидаем второй, третий. Когда вода закипит, засыпать в ямку пшено, укрыть его той же корой, а сверху насыпать земли. И через час можно есть перепревшую кашу. Конечно, целый час — это долго, да и пшено было хуже, нежели сваренное на огне, но если хочется есть, а под рукой ничего нет, сойдет и так!

Едва успели перекусить, как начался дождь. Поначалу лилось немного, но потом разрядился настоящий ливень. Вместо того, чтобы отсидеться в кустах, все заторопились в путь. Возчики запрягли пять пар волов, уложили в телеги тех, кому было тяжело идти, а остальные, превратившись в гуртовщиков, быстро сбили оставшихся животных в колонну и бодро зашагали по горной дороге, распевая песню:

— На поле маги колдовали,

И орки шли в последний бой,

А молодого некроманта

Несут с пробитой головой.

Дракон твой пламенем объятый,

Вонзился в землю и поник,

Вокруг теперь земля примята,

Источник огненный возник.

— Зачем ты, мастер, торопился,

Зачем дракона быстро гнал?

Или джоддока[1] испугался,

Или ты Шенку задолжал?

— Джоддока я не испугался,

Кого бояться мертвецу?

Я к пастве хладной торопился,

А это было ни к чему!

Поднимут эльфы мое тело,

А люди острый кол возьмут,

Удар киянкой — и готово,

И будет мне совсем капут!

Данут уже где — то слышал нечто подобное. Уж, не у гномов ли? Кажется, она была посвящена молодому гному, торопившемуся прорубить штрек и, обвалившему часть забоя. Ну да, какая разница? Если песня хорошая, ее обязательно переделают. А тут, судя по всему, песню сочиняли орки, а люди подхватили. Тоже бывает. Главное, что под песню народ шагает быстрее и, даже волы переставляют копыта бодрее.

В Армакод пришли быстрее, чем планировали. Оно и понятно — волы без возов идут гораздо быстрее, чем с возами. Но по мере приближения Данут видел, как меняются лица соратников — вместо радости от встречи с жильем, наползали личины озабоченности, потом откровенного недоумения, а то и страха. Да и самому Дануту это что — то напоминало. Кажется, возвращение в родной поселок. Точно также молчали собаки, не было слышно далеких детских криков.

— Стой! — крикнул Данут, хотя в этом и не было необходимости, потому что люди и так принялись останавливаться и сдерживать волов.

Глава 12

Сражение с мертвецами

Все стояло на месте — дома, сараи, даже постоялый двор с навесом, куда пристраивали свою живность верховые, колодцы с длинными дубовыми колодами для скота, но не было самого главного. Не было людей. А были двери, распахнутые настежь, с торчавшими кое — где обломками засовов, окна выбиты или выломаны вместе с рамами, внутри домов — развал, запустение. Раскиданные постели с серыми от пыли простынями, поломанная мебель. Не было ни живых, ни мертвых.

— Данут, посмотри в сарае, — хрипло выкрикнул выскочивший откуда — то молодой возчик и, отойдя к углу дома, согнулся. Парня тошнило.

«Что это он?» — удивился про себя Данут. Нивент был не из чувствительных натур. Дрался хорошо — хоть с лягухами, хоть с черепахами. Но когда сам Данут заглянул в сарай, почувствовал, что сейчас его самого вывернет наизнанку. Запах гнилого мяса ударил в нос раньше, чем он увидел жуткое зрелище — в хлеву, в куче навоза, лежали распухшие туши коров. По ним бегали серые крысы, а в воздухе жужжали отвратительные трупные мухи. Закрыв нос рукавом и, стараясь не дышать, Данут выскочил во двор, на свежий воздух. На улице уже собрался народ. Все были изрядно озадачены.

— Недели две минуло, — решил Карагон. — Судя по всему, напали на рассвете.

И хотя все и так поняли, почему на рассвете, возчик начал перечислять:

— Скот выпустить не успели, постели раскиданы. Посуды не видно — завтракать не садились. Сонными всех взяли.

— И ничего не сгорело, — добавил Данут.

— Не сгорело? — переспросил Карагон, хмуря лоб.

— Если бы затопили печи, то где — нибудь да случился пожар.

— Ну, это не обязательно, — заспорил кто — то, но Данут вскинул руку, жестом заставляя спорщика умолкнуть. В сущности, не столько важно, когда напали. Хоть ночью, хоть на рассвете. А важно — куда подевались тела? И почему нападавшие не ограбили мертвых, не угнали их скот?

Одно точно, что это были не норги. Здесь до моря далековато будет.

Как народ ни мечтал переночевать под крышей, но оставаться в мертвом поселке никто не хотел. Быстро пройдясь по дворам и домам, забрали с собой все съестное, что еще не успели сожрать мыши и крысы. То есть, найти ничего не удалось, кроме соли. Взяли еще что — то из вещей, оружие, ну и, конечно же, телеги. Судя по всему, жителям Армакода уже ничего не понадобится.

Поначалу Данут не хотел участвовать в том, что ему казалось мародерством. Но и он не удержался, когда увидел около одного из домов тяжелый арбалет и связку болтов, оказавшихся, почему — то, неиспользованными. Утешая себя тем, что он не в доме шарил, а вроде, как нашел, парень пристроил оружие за спину, пообещав, что вернет его хозяину по первому требованию.

До Бегенча осталось всего пара дней пути. И, если первый день прошел в томительном ожидании, в разговорах и догадках — что же случилось с жителями, не нападет ли на них это самое, неизвестное, а от этого, еще более страшное чудовище (или чудовища), то на второй день народ успокоился. Опять слышались сальные шутки, скабрезные песенки, от которых Дануту хотелось заткнуть уши, но приходилось терпеть, помалкивать и даже улыбаться. В конце-концов, лучшее лекарство от страха, это смех!

Наконец — то обоз подошел к Бегенчу. У ворот города, обнесенного высокой деревянной стеной и окруженного рвом, пришлось остановиться.

— А раньше такого не было, — раздумчиво хмыкнул Карагон, кивая на ров.

И впрямь. Если стена сложена из старых, давно потемневших бревен, то ров был новеньким. Отвалы земли желтели свежей глиной, трава не успела пробиться, да и воды было курице по колено. Надо думать, со временем натечет больше, но и такая защита — очень даже неплохо. Если бы вместо обычных створчатых ворот добавить подвесной мост и надвратные башни, то городок напоминал бы настоящую крепость.

— Чего надо? — донесся из — за ворот чей-то голос, а потом за ними показалась и голова.

— Бахмут, ты что, своих не узнаешь? — заорал возмущенный Карагон.

— А, это ты, — разглядел старика охранник. — Ну, подожди, сейчас за контом пошлю, он решит — пускать вас, или нет.

— Какой конт? — обескуражено поинтересовался старик.

— Разрешит открыть — сам узнаешь, — сообщила голова и скрылась.

Данут принялся вспоминать, что означает слово «конт». Вроде, какой — то титул? Когда — то в Фаркрайне были замки, где проживали бароны и конты, а над ними был король. Они защищали (или делали вид, что защищают) народ от орков, от гоблинов, от прочих тварей. Но это было во времена, когда большинство населения пахали и сеяли, а воевать не умели. Когда появились города со всеми их атрибутами — ремесленными мастерскими, купеческими лавками, банкирскими домами, многие крестьяне подались под защиту стен, пополнив отряды бюргеров. В бургах и буржах власть титулованных особ была заменена властью выборного самоуправления. Крестьян стало меньше, потому что с новыми орудиями труда, один пейзанин мог кормить не трех — четырех человек, а целых сто! Гораздо проще нанять отряд профессиональных солдат, заплатив им векшами, чем содержать ораву бездельников, кичившихся титулами. Кажется, где — то еще сохранились князья и графья, но только в качестве обладателей титулов. Ну, у кого — то еще остались земли — сдают в аренду, кто — то стал банкиром или начальником городской стражи. Но большинство исчезли, растворившись в народе, либо погибли боях с орками или со своими же крестьянами, не пожелавшими платить непомерные подати.

Пока Данут пытался сложить частички мозаики, выстроив картинку истории Фаркрайна, в которой был не особо силен, ворота открылись, из них выехал трап, заменяющий подъемный мост. Из ворот вышел невысокий крепыш, в кольчуге, легком открытом шлеме, вооруженный мечом.

— Приветствую, — поздоровался человек. — Я здешний конт. То есть — первый и единственный начальник, командир ополчения и прочее. Как это Хандварк отважился обоз прислать?

— Это не Хандварк, — выступил вперед Карагон. — Это купцы из Тангейна обоз собрали.

— Ладно, потом поговорим. — Конт обежал взглядом народ, остановил взор на Инвудасе, покачал головой и устремил взор на Данута. Осмотрев парня с ног до головы, опять перевел взгляд на старшего приказчика:

— Вы хозяева?

Данут слегка подтолкнул начальника. Инвудас, замешкавшись с ответом, принялся объяснять, что они представляют интересы Торгового дома, но конт довольно невежливо прервал:

— Возы и животных оставьте снаружи, сами можете войти внутрь, под защиту стен. — Пресекая возражения, конт сказал: — Скотину накормите и напоите, никто ее не сожрет, не бойтесь. Если какие товары есть на продажу — везите, но чтобы скот и телеги из города были убраны. Места у нас немного, волов держать негде и кормить нечем. Старшие позже ко мне зайдете, поговорим. — Отвернувшись, пошел внутрь ворот, буркнув напоследок: — У нас теперь твари объявились, пострашнее волков.

Возчики пожали плечами и повели возы в сторону. Волов расседлали, задали им корма, напоили, а потом столпились в кучу, обсуждая увиденное.

— Всегда раньше разрешали волов внутри стен ставить, — сказал один из мужиков. — Что это на них нашло?

— Карагон, а ты этого конта раньше не знал? — поинтересовался Данут.

— Как не знал? — хмыкнул старик. — Раньше его не по титулу именовали, а звали господин Старх, а то и попросту — сотник. Он здесь начальником городского ополчения служил — посты расставлял, людей снаряжал, которые добытчиков петрола охраняли. Худого про него ничего не скажу — мужик дельный, честный. А городом управляли выборные магистры, целых три штуки. Хотя, зачем такому городишке целых три начальника?

— Чтобы единое решение принимать, — пояснил Данут. — У двоих могут голоса поделиться, а третий…

— Да я понимаю, — с досадой перебил его Карагон, не дослушав. — Не маленький, чай. Я к тому, что сколько бы начальства не было, они всегда против простого люда договорятся. А Старх, вишь, был простым сотником, а ныне конт!

Остальной народ тоже помнил Старха как начальника стражи. Но то, что они его знали, не означало, что сам конт помнил каждого возчика или охранника. В былые времена в Бегенч приходило по десять обозов в месяц, где всех работников упомнить? Начальник стражи обычно общался с хозяевами да со старшими приказчиками.

Чуть позже Инвудас, Данут и Карагон сидели в просторной комнате, где когда — то заседал городской Совет, а теперь восседал новый и единоличный хозяин города. Когда гости назвали имена и должности — Карагон с важностью сообщил, что он представитель работного люда, заговорил хозяин:

— Пока наедине, можете именовать меня Старх, Я в конты не набивался, народ за меня решил, — чуть смущенно добавил глава города. — А вы к нам, какими судьбами?

Пришлые гости с удивлением переглянулись и перевели ошарашенные взоры на конта. Он что, издевается?

— Мы к вам за петролом приехали, — важно сообщил Инвудас. — Куплю земляное масло вместе с бочками.

— Бочек у нас много, а вот петрола нет, — невесело улыбнулся конт. — А вы что, ни о чем не слышали?

— О магах, которые петрол охраняют? — с невинным видом поинтересовался Данут.

У Инвудаса отпала челюсть, а Карагон недовольно закряхтел. Конт Старх не повел и бровью. Лишь сказал, с досадой:

— Да что маги? К нам они тоже приходили, пугали. Еще бы сказали, чем семьи будем кормить, если петрол перестанем качать? Маги мою семью кормить не станут. Пугать — это они горазды.

— Нас тоже пугали, — вздохнул Карагон. Посмотрев на Данута, повинился: — Нам бургомистры строго — настрого сказали — мол, на работу нанимайтесь, Ящер с вами, но про магов — болтать не сметь! Значит, кто — то язык распустил?

Данут не стал выдавать парней, от которых услышал новость. Конечно, стоило бы Карагону в прошлый раз доломать руку, но что уж теперь…

— Наш магистрат тоже перепугался до мокрых штанов. Ну, еще бы. Маги пришли, настрожили. Но наши сразу манатки да векши собрали и деру дали. Купцы с перекупщиками тоже сбежали. Но им есть куда бежать, да на что бежать. А копателям, добытчикам да охранникам, которые над каждой векшей трясутся, что прикажете делать? Нам бежать некуда, да и не побежим мы со своей земли. Потому народ меня контом и выбрал.

— И что у вас случилось? — решил — таки спросить Данут. — На нас уже и лягушки нападали, и черепахи. Ящерицы из леса вышли?

— Холодная паства появилась, — отрывисто сказал конт, не проявив интереса ни к лягушкам, ни к черепахам.

Кажется, Инвудас и Карагон даже не поняли, о чем идет речь. Ну, Инвудас — то понятно, а вот Карагон, если он воевал в Аркалльской битве, должен был знать, что «холодной паствой» именуют оживших мертвецов.

— Допелись, — хмыкнул Данут. Посмотрев на изумленные лица соратников и непонимающий взгляд Старха, пояснил: — Мы когда с гор шли, песню пели про молодого некроманта.

— А… — протянул Старх. — Того, что с разбитой головой? Как там — «А жить мне хочется, ребята, хотя и жизни у нас нет!»

Этой строчки Данут не помнил, но песню могли и дополнить.

— В общем, так, — продолжил разговор конт. — С тех пор, как умертвия появились, они нам петрол качать не дают, насосы ломают, скважины всяким хламом заваливают. Поначалу мертвецов немного было, сотни две. Мы их отогнали, обрадовались, решили, что все, победа. Куда там… Пошел полный швах. Сколько не убивали, а их все больше становилось. Тоже, не сразу поняли, откуда берутся. Потом дошло… Мы тут давно живем, кладбище, сами понимаете, больше города будет. Чтобы нам, дуракам, покойников не в земле хоронить, а сжигать, так ведь нет. Когда из нашего собственного погоста скелеты полезли, да нас же убивать стали, так уже поздно было.

Посидели немного, помолчали. Данут смотрел на Старха, на Инвудаса. А господин приказчик… господин старший приказчик, смотрел поверх головы городского конта и шевелил губами — не то молитву читал, не то убытки подсчитывал.

— А кто бы подумал, что к нам мертвяки явятся? — сказал конт, словно бы оправдываясь. — Это что же такое получается? У меня на кладбище отец с матерью похоронены, деды с прадедами, а они теперь меня же убивать станут? Я — то потом распорядился, конечно, чтобы все кладбище перекопали, а то, что из земли не еще вылезло, петролом облили и сожгли. Но поздно уже было. Почти все наши мертвецы стали холодной паствой. А недавно зомби появились. Народ говорит — кое — кого из знакомых встретили, из Армакода. Тут и старики, и бабы, и дети.

— Понятно теперь, куда люди пропали, — вздохнул Карагон. — Их, стало быть, в зомби заделали? Видел я зомбей в бою. Б — рр…

— Так что, маги на нас все эти напасти насылают? — предположил Данут. — На нас лягушек с черепахами, чтобы мы за петролом не ездили, а на вас нежить, чтобы вы земляное масло не качали?

— Так нам уже все равно — кто насылает, да почему, — хмуро отозвался Старх. — С магами будем позже разбираться. Нам сейчас нежить разгромить надо. Если не мы ее, то они нас. В городе не отсидимся. Хорошо, ров догадались вырыть, но, на сколько его хватит? Завалят хворостом, вот и все.

— Так, что вы нам предлагаете? — взял быка за рога Данут, ожидая, что сейчас конт обзовет его сопляком и невежливо попросит не лезть в дела взрослых. Но Старх, судя по всему, понял, кто есть кто в этом обозе.

— Пока мы были одни, шансов разгромить мертвяков у нас не было. А вот вместе, можно попробовать.

— Мы не воины, мы купцы, — подал голос Инвудас, но натолкнувшись на взгляд Данута, притих. Кажется, старший приказчик сообразил, что без боя петрол не получить. А возвращаться восвояси без товара, после всего пережитого, совсем глупо.

— Что скажешь? — повернулся Данут к Карагону, а пока тот раздумчиво чесал давно не бритый подбородок, обратился к хозяину: — Мы вам поможем, а петрол бесплатно возьмем. Идет?

— Да сколько угодно, — обрадовался тот. — Возьмете столько, сколько увезете. И бочки дадим, и телеги.

— Бесплатно? — недоверчиво уточнил Инвудас, в глазах которого уже горели, сменяя друг друга цифры.

— Бесплатно, — кивнул конт.

— Значит, нужно готовиться, — раздумчиво протянул Данут. — Сколько у нежити эдусов?

— Кого? — не понял вопроса Старх.

— Ну, некромантов, — пояснил Данут, сразу припомнив все, что когда — то поведал ему отец. — Не сам же джоддок здесь холодную паству стережет, а кто — нибудь поменьше рангом. Будь тут джоддок, давно бы уже и Бегенч скелетами завалили, а нас самих в строй поставили.

— Ты можешь по простому сказать, по человечески? — попросил Карагон.

— Джоддок — он вроде генерала. Целым войском командует. А эдусы — это простые офицеры. Каждый может управиться лишь с сотней мертвецов. С чем они здесь, со свирелями?

Конт с уважением посмотрел на юнца.

— С флейтами. Их у нас зовут не эдусами, а холодными бардами. Здесь таких не меньше трех.

— Значит, нежити сотни три?

— Если с зомби считать, то три с половиной.

— А нас?

— Если с вами считать, две с половиной сотни — усмехнулся Старх.

Пока Данут морщил лоб, силясь сосчитать, сколько придется нежити на одного человека, старший приказчик уже выдал ответ.

— Получается, один и четыре десятых мертвеца, — сообщил Инвудас.

— Ну, будем считать, что по полтора на рыло, — усмехнулся Данут. — Справимся?

Градоначальник тоже усмехнулся в ответ:

— А куда нам деваться? Придется справиться.

Бой длился уже пару часов, но, похоже, люди начинали побеждать. Пришлось туговато… Убить того, кто давным — давно покойник, трудно. Вон, один из скелетов, потеряв отрубленную руку, не замечает потери, а хватает собственный обрубок с клинком и вновь стремится в бой. А здесь набор костей (чуть не написал — суповой!), с отрубленными ногами ползет к человеку, пытаясь ударить того клинком в беззащитную спину. Да, туговато. Но все — таки, люди превозмогали нежить, в чем немалую роль сыграл план, придуманный Данутом и одобренный Стархом (а также присутствующими на заседании командирами отрядов ополчения и Карагоном).

[1] Джоддок — главный повелитель мертвецов.

Глава 12

Сражение с мертвецами — продолжение

План, сам по себе был прост. В его основе лежало знание тактики «холодной паствы», почерпнутое из рассказов отца и прочитанных книг. Правила ведения боя разработаны давным — давно, не менялись с тех пор ни разу. Да и сложно поменять тактику, если воины, хотя и не умирают от ран, но сами по себе чересчур хрупкие и легкие, а главное — не умеют воевать по своей воле, целиком завися от своих поводырей. Ну, а тем — будь он самим джоддоком, или мормером, управляющим тысячами бездушных воинов, почти невозможно контролировать отдельные схватки. Флейты, а иногда и простые свирели, с помощью которых не только извлекают звуки, но и поднимают из могил мертвецов, заставляя их повиноваться воле некроманта, могут одновременно исполнять только одну мелодию.

Эдусы — укротители, холодные барды, управляющие сотней, реже — двумя сотнями скелетов, тем более не способны руководить разрозненными стычками. Им бы удержать свое мертвое воинство на ногах, а там уж все будет зависеть, насколько хорошо некроманты сумели вдохнуть в костяки давно умерших людей подобие жизни и, насколько они научили «холодную паству» ненавидеть тех, кто жив по — настоящему.

Скелеты сражаются строем, прикрывая друг друга. Выдернутые из шеренги, в схватке один на один, мертвяки уступят любому человеческому воину, но строй на строй, прикрывая хрупкие части тел щитами, они почти несокрушимы. Если же строй разрушен и битва разбилась на отдельные схватки, мертвяки предпочитают сражаться вдвоем-втроем, умело становясь в кучку, щетинившуюся клинками. Стало быть, мертвяки не примут бой в лесу, а постараются встретить людей на ровной поверхности. Умело держась в строю, скелеты, тем не менее, плохо маневрируют, если требуется переместиться с одного фланга на другой. Но схватка, в которой им предстоит участвовать, вряд ли потребует грандиозных перемещений, потому что по сравнению с битвами прошлых лет, ее и битвой — то нельзя назвать. Так, мелкая пограничная стычка. Или, как любят говорить историки — «бой местного значения».

Войско (если можно назвать войском две с небольшим сотни) вышло из города, направляясь к предгорью. Хотя и считалось, что петрол добывают в Саравакских горах, но на самом — то деле источники земляного масла находятся гораздо ближе.

Вся дорога не заняла много времени. Да и какой смысл о ставить город вдалеке от места работы?

Данут, внимательно осматривавший местность, заинтересовался вытянутым холмом, похожим на небольшой курган.

— Что там такое? — поинтересовался он у конта.

— Говорят, какой — то герой похоронен, — пожал тот плечами. — Или, не герой, а чудовище. Кто — то из тех, кто сражался с богами в Саравакских горах.

— Это не те боги, чья кровь превратилась в петрол? — вспомнил Данут рассказ Карагона.

— Может и те, — не стал спорить градоначальник. — У нас много что говорят, но правду никто не знает.

— Даже маги?

— А что маги? — скривился конт. — Они сами не знают, когда правду говорят, а когда врут. Одни маги говорят, что если качать петрол, выкачаем всю кровь богов, а это святотатство. Другие — мол, если петрол качать, можно природу загубить. Вначале бы между собой разобрались, о чем говорить. Если мы все в Единого верим, то какие-такие старые боги? А с природой тоже — если ее не губить, можно без дров остаться. Деревья не рубить, дома не строить. Опять — таки — рыбу нельзя ловить, зверя не бить. И что делать станем? Пахать и сеять — это ведь тоже природу губить. Маги об этом ни полсловечка не говорят.

— А чьи это маги? — заинтересовался вдруг Данут.

— В смысле, чьи? — не понял Старх. — А, ты про то, на чьей они стороне? Маги, они сами по себе. Когда им надо, они нам станут помогать, а когда надо — хоть оркам, хоть мертвякам.

Данут лишь покачал головой. Маги, они сами по себе… Впрочем, сам он живых магов ни разу не видел (впрочем, мертвых, тем более) и, потому, вопрос выбора магов в качестве союзников или противников его не особо волновал.

Ладно, Ящер с ними, с этими магами. А вот курган ему почему — то не нравился. Видимо, взгляд его выдал, потому что Старх сказал:

— Курган в прошлые времена был еще и камнями обложен. Видимо, чтобы покойник не вылез. Но народ, чтобы в горы не ходить, камни расколол и по домам растащил. Камни — то хорошие, плоские. Верно, половина фундаментов в Бегенче из этих камней сложены.

Разговор о героях и чудовищах прежних времен был очень интересен, только затеяли его не вовремя.

Как и предполагал Данут, полчище мертвяков встретили людей на подходе к лесу, прораставшему у предгорий. Издалека «холодная паства» не выглядела ни страшно, ни грозно. Широкий строй мертвяков, вооруженных кожаными треугольными щитами и легкими клинками, скорее напоминавшими шпаги, нежели мечи. Похоже, скелеты (ну, не сами скелеты, а их поводыри) ожидают атаки в центр. Надо проверить.

— Подсадите меня, — попросил Данут идущих рядом с ним людей.

Те не сразу и поняли, что хочет от них молодой предводитель, но потом Старх и один из солдат сделали руки «лодочкой», подняв юношу над головами наступавших.

— Опускайте, — сказал Данут, когда увидел то, что и собирался увидеть — в центре построение мертвяков было более плотным.

Что ж, догадка подтвердилась. Холодные барды знали тактику войн. Ведь чаще всего в битве атакуют именно центр, чтобы пробив его, выйти в тыл. Значит, укротители нежити не стали придумывать ничего нового. Их центр примет основной удар, слегка сдаст назад (вот тут у «холодных бардов» могут возникнуть проблемы, потому что скелеты отступать не умеют), фланги начнут смыкаться, охватывая людей в полукольцо, а потом соединятся за их спинами. А там, сжимая кольцо все плотнее и плотнее, мертвецы примутся убивать уцелевших, пока не прикончат последнего.

Что же, не будем разочаровывать укротителей. Юноша посмотрел на конта и тот кивнул. Данут вышел вперед, повернулся к неширокой колонне и поднял руку:

— На месте, стой! — Когда воины остановились, снова скомандовал: — Разомкнуть ряды! Погонщики — давай!

Одна половина колонны ушла вправо, вторая влево, за спинами людей раздался душераздирающий волчий вой — один, второй, третий, а в открывшийся промежуток выбежали волы. Их было не много — десятка два, но самый страшный звук их жизни придал им вначале страх, от которого следовало бежать, а потом — ярость, когда хочется все крушить и ломать, срывая недавний страх на всех и на всем, подвернувшемся на пути.

Обезумевшие от ужаса волы преодолели расстояние за пару минут, пробили строй скелетов, словно это были не существа с оружием, а густой кустарник, высохший на корню и, оттого превратившийся в хворост. Именно так — сухо и звонко, как хрустит сухая ветка под сапогом охотника, хрустели ребра, позвонки и черепа, попавшие под удары рогов, или очутившиеся на земле, подставили обнаженные ребра под копыта тяжелых животных. Попытки скелетов укрываться щитами или отбиваться клинками, мало к чему привели — кожаные треугольники отлетали, вместе с оторванными костями рук, а шпаги не могли пробить толстые шкуры животных. К тому времени, пока холодные барды сообразили, что следует разомкнуть ряды, пропуская животных, волы уже проделали основательную брешь, проредив «паству» едва не на треть. Но этого рассерженным животным показалось мало. Они разворачивались, сметая тех, кто еще стоял на ногах.

Эх, будь его воля, Данут поступил бы просто. Вооружил бы всех луками и арбалетами. Арбалеты в городе были, луки можно сделать самые простенькие, из черемухи. Ну, а потом обмотать стрелы и болты паклей, намочить, как следует, в петроле, да и пальнуть в мертвяков. Кости, по которым растекся горящий петрол, мгновенно охватит огонь и скелетонам станет не до боя. Конечно, до конца не сгорят, зато будет дым и сумятица, которыми можно воспользоваться. Но, увы, зажженные стрелы метать нельзя. Земля тут настолько пропиталась петролом, что местные жители даже костры не разводят — полыхнет так, что сгорит все живое, за много миль кругом, включая и сам город. Ну, раз нельзя использовать огонь, не станем его и использовать. А применим кое — что другое.

— Кавалерия! — выкрикнул Данут новую команду.

И опять в атаку ринулись волы Но на сей раз на их спинах были всадники во главе со старым Карагоном. Всех, кто мог усидеть на животном, рекрутировали в «кавалеристы». Наездники, потрясая мечами и топорами, атаковали правый фланг мертвецов, где сгрудились зомби — недавние жители Армакода.

Данут очень надеялся, что за две недели, что минули со смерти армакодцев, «холодные барды» не успели превратить их в отряд тяжелую пехоту. Зомби, как он помнил, и составляли основную ударную силу мертвецов. Тяжелая пехота из окольчуженных зомби, вооруженных «моргенштернами», легко пробивала латную конницу, не реагируя ни на арбалетчиков, ни на лучников. К счастью, пока это были лишь мертвецы, не получившие ни должной заботы от своих пастырей, ни нужного опыта, а главное — еще не попробовавшие человеческой крови, делавшая из восставшего мертвеца настоящего зомби, обладающего крупицами разума.

Три десятка сумасшедших всадников, верхом на нелепых животных, врезались в живых мертвецов, вооруженных палками и дубинами, нанося им удары.

Тем временем Данут уже отдавал новую команду и к левому флангу нежити пошла сотня пехоты, поделенная на десятки. Один из десяти, выбранный из самых сильных ополченцев Бегенча, был полностью одоспешен, оснащен щитом и вооружен топором на длинной рукояти. Его задача — оттянуть на себя скелетов, сковать их схваткой, пока остальные не примутся рубить мертвякам конечности. Накануне Данут даже распределил роли — кто станет рубить головы, а кто ноги и руки. Но, одно дело слушать наставления в тиши городского дома, совсем другое, делать так, как сказано, в настоящей схватке.

Данут и Старх еще не вступили в сражение. Стояли, посматривая на развернувшийся бой, пытаясь урезонить пыхтящих за их спинами нетерпеливых бойцов. Как — то само собой получилось, что старшим был признан Данут, хотя им бы должен быть Старх — и по положению, и по возрасту, и по опыту. Но после того, как юноша изложил собственный план битвы, конт и его десятники решили — план превосходный, а тот, кто его составил, пусть и командует.

Кажется, противник начал оправляться после стремительной атаки. Центр, смятый волами, вновь принялся прорастать белизной костей, не то переброшенных откуда — то, не то просто не до конца убитых (М — да… Как звучит — не до конца убитый скелет!). Данут уловил звуки двух флейт. Или свирелей? Не велик он знаток музыкальных инструментов. Кажется, эдусы полностью пришли в себя и теперь перестраивают воинство. Значит, нужно срочно им помешать.

— Пора, — негромко произнес Данут, перекидывая со спины арбалет.

Пропуская вперед воинов, парень работал «козьей ножкой», натягивая тетиву. Ему не было дела до изумленных взглядов, в которых читалось — а чего это молодой командир вздумал стрелять? Сейчас завяжется бой с оставшейся нежитью и, его роль как начальника, будет сведена к минимуму. Проще говоря — на хрен начальник станет не нужен, потому что каждый будет драться за себя. А вот ему предстоит сделать одно дело. Очень важное, потому что Данут отчетливо слышал, что звук одной из свирелей был где-то неподалеку.

Прикрываясь спинами своих воинов, вступающих в бой с мертвяками, Данут обогнул поле боя по неширокой дуге, прячась за кустарниками, проскользнул туда, где его никто не должен был видеть — в тыл сражающихся скелетов. Ориентируясь на звуки свирели, выводившей что — то похожее на «тара-та-та-тат-та-тара-та-та-та», юноша шел, пока звуки не стали достаточно громкими, чтобы понять — здесь!

Парень встал на колени, высматривая того, кто ему нужен. Есть! Немолодой худощавый мужчина, в темном плаще, в широкополой шляпе и со свирелью. Да, именно в шляпе, не в капюшоне, как привыкли изображать злых некромантов. Ну, что именно напяливать на голову, это их дело, но вот стоит эдус далековато — шагов двадцать пять — тридцать, да еще и укрытый кустами. Если бы в руках был лук, можно бы рискнуть, выстрелить, а потом повторить попытку. Можно бы оставаться на месте, подождать, пока эдус не приблизится на расстоянии выстрела. Терпения парню было не занимать, но вот времени, чтобы использовать это терпение, не было. Совсем рядом идет бой, где гибнут друзья. Данут лег на живот и, подняв над головой арбалет, пополз, стараясь не попадаться на глаза скелетам (ну, есть же у них глаза?).

Доползя до намеченной линии, с которой он точно знал, что попадет, Данут привстал, а потом выпрямился во весь рост. Некромант, играющий на свирели (устал ведь, бедолага!) вскинул взгляд на парня, широко раскрывая глаза, в которых чернели зрачки, похожие на песочные часы. Может, он пытался заколдовать человека с помощью взгляда, но не успел чуть-чуть, потому что юноша, не настроенный играть с темным магом в гляделки, или упрекать «холодного пастыря» за беды, принесенные людям, вскинул оружие и нажал на спусковой крючок.

Арбалетный болт попал не в лоб, куда целился Данут, а прямо в рот, вбив в него свирель, из которой «холодный пастырь» извлекал колдовские звуки.

Скелеты, лишившиеся управления, не падали наземь и не рассыпались в прах. Видимо, чтобы поднять нежить из земли, использовались не только звуки, но и какие-то иные способы колдовства. Но все-таки, оставшись без некроманта, мертвяки словно бы замедлили свои движения, и без того не отличавшиеся скоростью. А люди, заметившие это, будто воспрянули духом, начав рубить мертвых тварей с удвоенной силой.

— Это ты пастыря приголубил? — выскочил откуда — то Старх.

Судя по всему, конт устал, да и досталось ему изрядно. Дыхание сбилось, руки трясутся, а щеку украшает глубокая кровоточащая рана.

Данут кивнул, не вдаваясь в подробности. Эдус был не один, да и скелеты еще не кончились.

— Конт, давай туда, — махнул рукой Данут в сторону правого фланга. — Оставь здесь человек десять, пусть добивают.

Быстро взяв подвернувшихся под руку бойцов, Данут и Старх побежали туда, где еще оставались зомби и куда перешли уцелевшие скелеты из центра.

К тому времени, пока они добежали, спешившиеся кавалеристы успели перебить всех неповоротливых зомби. Но вот пополнение, присланное эдусом, заставило ополченцев отступить. Свежие силы, во главе с Данутом, атаковали нежить, заставив ее обороняться. А скоро к ним присоединились и остальные, закончившие добивать оставшихся без поводыря мертвецов.

Теперь люди превосходили мертвецов в численности в три, а то и в четыре раза. Дело шло быстро. Один из воинов парировал меч скелета, второй отрубал руку, а третий отсекал голову. Если рядом оказывался четвертый, то ему оставалось лишь пнуть по мертвому черепу ногой, запулив его как можно дальше.

«Надо бы прекратить, — неодобрительно подумал Данут. — Не дело черепами кидаться. Собирай их потом по лесу».

Данут не успел озвучить приказ, как сзади раздались крики ужаса. Обернувшись на шум, парень сплюнул. Ну, не зря его беспокоила старая безымянная могила!

Курган, в котором невесть когда, был погребен невесть кто — не то герой, не то чудовище, вдруг начал вспучиваться. По его поверхности, утрамбованной до плотности кирпича, пошли трещины. Комки окаменевшей земли полетели в стороны, словно ошметки мокрой грязи из-под колес мчащейся кареты. Потом показался череп — огромный, с вытянутой вперед нижней челюстью, с длинными клыками, и, почему-то с одной глазницей, а следом высунулись две огромные костлявые лапы, раздирающие слежавшуюся землю, расширяя проход для тела. И, наконец, вылез и сам погребенный, показав себя целиком — скорченный скелет, с потемневшими от времени костями, высотой в добрых восемь, а то и девять футов. Каким он был при жизни, страшно себе и представить!

Гигант поводил черепом, озирая бьющихся людей и скелетов, словно бы мог что — то увидеть, отряхнул задние конечности и, пошел вперед, расшвыривая дерущихся, не разбирая живых и мертвых. Ухватив за костлявую кисть одного из скелетов, монстр оторвал ее, завладев оружием. Махнув легким клинком, монстр целенаправленно зашагал туда, где сражались Данут и Старх.

Была надежда, что монстр увязнет в костях, но «холодная паства», оказавшаяся на дороге гиганта, разбегалась, освобождая тому путь. Но на какое — то время оба предводителя получили возможность перевести дух.

— Твою мать, — выругался градоначальник, опуская секиру. — И что с ним делать?

Данут, оценивая ситуацию, быстро сказал:

— Разбегаемся в стороны. Я вправо, ты влево. Постарайся отвлечь его на себя. Хотя бы на чуть — чуть…

Переспрашивать было некогда и Старх, уже привыкший доверять юноше — почти мальчишке, отскочил влево, пытаясь достать монстра топором. Тот парировал, встретив лезвие топора кончиком клинка. Чувствовалось, что в останках таилась изрядная сила, потому что от его удара градоначальника, мужика, в общем — то, не слабого, повело в сторону. Если бы оружие гиганта было тяжелее, могло бы сбить с ног. Зато стычка слегка отвлекло чудовище, позволив Дануту выполнить то, что он задумал.

Глава 13

Предательство и благородство

Парень убрал меч в ножны и, в тот момент, пока одноглазый обратил пустой взор на конта, подскочил к огромному скелету, с быстротой ласки кинулся тому на плечи. Ухватив монстра за ключицы, с усилием нагнул его назад, пнув под коленную кость. Все — таки, сила, оказавшаяся в костях, не смогла компенсировать отсутствие мышц и связок. Налегая всем телом, парню удалось пригнуть гиганта, а когда череп чудовища коснулся земли, прижал его коленом и закричал:

— Руби!

Монстр уже начал подниматься, когда Старх сильным ударом перерубил шейные позвонки, отделяя уродливую голову от костлявых плеч. Данут, удерживавший череп, покатился вместе с ним в кусты.

Спешно вскакивая на ноги, юноша отшвырнул от себя череп, выхватил меч, готовясь к самому худшему — к тому, что скелет будет сражаться даже без головы. Но к счастью, обезглавленный монстр лежал спокойно, превращаясь в то, чем и должен оставаться мертвец, чья плоть сгнила тысячу лет назад.

Радоваться успехам было еще рано. Скелетов, пусть и не столь могучих, оставалось достаточно. А еще — надо отыскать ту заразу, что вызвала из могилы одноглазого.

Но постепенно бой сошел на нет. Мертвое воинство повержено, а живые ходили, устало отрубая проигравшим головы. По настоянию Данута, отрубленные конечности складывали отдельно, а черепа отдельно. Вот теперь воины и сами были не рады, что в азарте боя запинывали мертвые головы в кусты, потому что парень заставил собрать все! Ворчать ворчали, но собирали, понимая, что всю эту гнусность следует отвезти в безопасное место, и сжечь! Кто знает, не появится ли особо умелый некромант, способный собрать целые скелеты из обрубков? Все может быть, но из пепла собрать что — то целое будет труднее.

Бой выигран, но и люди понесли потери. Треть из тех, кто пошел с обозом из Хандварка в Бегенч, уже не вернется обратно. Данут едва не зарыдал, увидев тело старого Карагона, пробитое мечами и изодранное костями. Из жителей Бегенча — воинов или добытчиков петрола, кто разберет? — погибло человек пятьдесят. Еще столько же были ранены. В числе тяжелораненых оказался и сам градоначальник. Один из живых мертвецов, едва ли не последний, устоявший на ногах, успел проткнуть бок Старха клинком и, теперь можно было лишь уповать на волю Единого, чтобы тот сохранил жизнь хорошего человека.

Данут, как и положено вождю, следил, чтобы всех раненых перевязали, собрали мертвых. Особая забота была о волах. Из тех, что прорывали центр нежити, уцелевших не было, а из «кавалерийских» выжило не больше половины. Волов было жаль не меньше, чем людей. Данут, уже в который раз пожалел бессловесную скотину, которую человек беззастенчиво использует, а потом, после минования в ней надобности, просто бросает.

Пока ходил, не заметил, что наступил вечер. Откуда — то вынырнул старший приказчик. Был он в бою, нет ли, Данут уточнять не стал. Жив, и ладно. Юноша теперь рад был свалить на него главное дело — добычу петрола и доставку его обратно. Только, кто теперь будет сопровождать обоз? И удастся ли вообще его сформировать? Но Инвудас, как ни странно, был весел.

— Завтра — послезавтра — ну, как выспится народ, отдохнет, петрол накачают, бочки зальют. Возчиков здесь наймем, — сообщил Инвудас. — Людям нынче не до добычи, нужно в Хангварк идти, провизию закупать. Купцов тут давно не было, запасы кончились. Вот, заодно и помогут.

Похоже, Инвудас уже обо всем подумал, спланировал и договорился. Ну и молодец. Данут улыбнулся, прошел слегка вперед. И тут в спине он ощутил жуткую боль. Такую, от которой все тело сводит судорогой, а голова напрочь лишается ясности.

Ну почему, если ударили в спину, болит голова? Если бы болела спина, тогда понятно, но ее — то Данут не чувствовал, как не чувствовал ни рук, ни ног. Но голова раскалывалась. Надо бы ее укрепить — веревками, обручами, чтобы не треснула на куски, не раскололась, как крошится на морозе глиняный горшок, заполненный водой. Такая боль была лишь однажды, когда он получил по голове сорвавшейся льдиной. Но тогда было все понятно. Кто же его ударил? Не хотелось верить, что это был Инвудас — смешной толстенький человек, так рьяно отстаивающий интересы дяди. Зачем старшему приказчику бить в спину племянника своего хозяина? Нет, такое невозможно. Скорее всего, он не заметил кого — то из мертвецов, а тот воспользовался ситуацией. А жив ли бедняга Инвудас?

Несмотря на боль, Данут осознавал, что его куда — то везут. И везут на телеге, а не на волокуше. Видимо, подобрали и теперь он на пути в Бегенч. Нет, до Бегенча раненых несли на руках. Может, он провалялся без сознания недели двеи, обоз уже где — нибудь около Хандварка? Хорошо бы… При мысли о городе, где можно пересесть на корабль, готовый домчать до Тангейна, настроение улучшилось. Боль чуточку отступила и Данут начал различать слова, звучащие рядом с ним.

— Я тебе говорю — он мой! — услышал он первый голос — монотонный и глухой. Казалось, в интонациях сквозит холод. Прикрыв веки, Данут попытался представить себе хозяина голоса. Почему — то получался худощавый немолодой человек, с глубоко запавшими глазами. Где — то он недавно видел такого.

— Нет, — услышал Данут спокойный голос, что мог принадлежать зрелому, уверенному в себе мужчине. — Если бы он был твоим пленником, я бы оставил мальчишку тебе. Но мы нашли его раненым и эта рана нанесена не тобой.

Данут хотел обидеться на «мальчишку», но не стал. Обижаться, если ты лежишь кверху спиной, глупо. Лучше послушать, о чем беседуют эти двое, тем более, что речь, похоже, идет о его судьбе.

— Шумбатар, отдай мне мальчишку! — с угрозой повторил монотонный. — Он убил моего брата. Застрелил, словно волка. По его вине погиб другой брат. Самое меньшее, что я хочу с ним сделать — это содрать с него шкуру! Но я хочу убивать его очень долго…

— Урион, не сравнивай благородное животного с падальщиком, — насмешливо отвечал тот, кого называли Шумбатаром. — Этот мальчишка подарил твоему брату достойную смерть. Сомневаюсь, что тебе повезет так, как твоему брату. Кто мешал тебе выйти с оружием против мальчишки и отомстить за брата? А что сделал ты? Я видел, как ты поднял из земли мертвого Падуса. И что с ним случилось? Мальчишка свалил древнего бога безо всякого колдовства, а только благодаря своей силе и смелости. А другой твой брат погиб по собственной вине. И даже, не от руки врага, а от животного. Кто мешал ему увернуться от рогов? Ступай прочь.

— Шумбатар, я могу рассердиться, — прошипел Урион.

— И что тогда? — откровенно издевался Шумбатар. — Попытаешься натравить на меня мертвяков? Или замучаешь игрой на свирели? Ты же прекрасно знаешь, что я не отдам тебе раненого, кем бы он ни был.

— Зачем тебе кусок мяса? Ты же видишь, что этот мальчишка скоро умрет. Отдай его мне, пока он жив!

— Прочь. Если он умрет, он умрет как настоящий фолк, о которых рассказывают легенды, а не как умертвие.

— Я выйду с жалобой в Совет старейшин, — выложил Урион последнюю угрозу.

— И что? Пожалуешься, что тебе не дали замучить раненого фолка? Заодно ты расскажешь, что вместе с братьями нарушил перемирие, заключенное между Лигой и Шенком. Если случится война, кто станет виновником? Может, вам еще простят холодную паству — спишешь на пограничную стычку, но как вы сумеете оправдать уничтоженный город? А что скажет джоддок, узнав о созданных тобой зомби? С каких пор эдусам разрешено убивать фолков, чтобы делать из них ходячих мертвецов? Разве тебе неизвестно, что мормеры — и первый, что командует Рыцарями Смерти и второй, твой собственный командир, управляющий некромантами, снова в ссоре? И, не решит ли первый заместитель джоддока, что простой эдус решил натравить зомби именно на него?

— Шумбатар, ты знаешь, что это не так! — едва не взвизгнул Урион, растеряв вдруг и монотонность и гнев. — Мы с братьями подняли паству, чтобы отвадить людей от земляного масла! Я выполнял приказ.

— Урион, если бы тебе удалось исполнить приказ, ты стал бы героем. Но ты потерял и ту паству, которую тебе выделил твой мормер и ту, которая могла бы встать в ваши ряды. К тому же, ты только что признался, что второй мормер нарушил Перемирие. И долго ты проживешь после этого? Хорошо, если ты станешь одним из тех, кто стоит в общем строю. Но может быть и хуже… У джоддока очень богатая фантазия. Еще раз скажу — ступай прочь. Если тебе хочется отомстить за братьев, подожди, пока юный фолк не встанет на ноги. Вызовешь его на поединок, а я лично прослежу, чтобы он состоялся. Правда, — глубокомысленно отметил Шумбатар, — шансов на победу у тебя мало. Я видел этого мальчишку в бою. Самое лучшее, что ты можешь сделать — это исчезнуть. Забейся в какую — нибудь щель и сиди там до тех пор, пока о тебе не забудут.

Некромант, бормоча проклятия себе под нос, удалился, а Данут, голова которого прояснилась еще больше, принялся размышлять — к кому это он попал? То, что он не на пути в Хандварк, это понятно. И, что вокруг находятся не друзья — это тоже. Что же это за люди, которые свободно беседуют с некромантами, да еще и велят им убираться подобру — поздорову? Стоп — стоп, а люди ли это?

Данут не чувствовал спины, но почувствовал, как на ней выступил холодный пот. Этот, как его? Шумбатар, назвал его «фолком». Так именовали людей гномы. Кажется, так его как — то обозвал и опекун Тины. Значит, он попал не к людям, а к каким — то разумным расам, причем, к врагам. Кто там у них? Тролли, орки, гоблины, нежить, темные эльфы. Нежить отпадает сразу. Если бы он попал к нежити, его шкурка уже была бы набита соломой. Тролли? Тролли не пользуются телегами. Гоблины? Говорят, до того, как в Бегенч пришли люди, там жили именно гоблины. Часть гоблинов разбрелась по свету, кто — то из них перешел на сторону Шенка, воевал, а кое — кто, вроде опекуна Альц — Ром — Гейма, стал жить среди людей, превратившись из воинов и землепашцев в ростовщиков, часовых дел мастеров и прочих, от которых требуется усидчивость и умение. Темные эльфы не подберут раненого человека, а пройдут мимо. Хотя, кто его знает. Про эльфов ходит множество слухов, но какие из них верные, никто не знает. Скорее всего, Шумбатар принадлежит именно к черным (тьфу, ты) к темным эльфам.

Данут почему — то забыл еще одну расу. Может, вспомнил бы, но голова заболела так сильно, что из нее выскользнули все мысли, оставив сплошную боль. Боль была такой, что юноша, как ни крепился, заскрежетал зубами, загоняя поглубже, уже готовый вырваться на свободу, стон.

— Выпей, — послышался голос, едва уловимый сквозь боль, а незнакомые руки коснулись его плеч.

Руки были сильными, но заботливыми. Такими могут быть руки старшего родственника, помогающего слабому. Данут почувствовал, как его плечи слегка приподняли, поддерживая голову, а к губам приставили какую — то трубочку. С усилием парень потянул на себя горьковатую жидкость. Глотать было неприятно, но он чувствовал, как с каждым глотком боль отступает. Вряд ли она уйдет насовсем, но даже так, уже хорошо.

— Спасибо, — попытался прошептать Данут, но губы свело и, благодарности не получилось. Но его спаситель все прекрасно расслышал.

— Ничего. Ты сильный мальчик.

Данут попытался открыть глаза, чтобы рассмотреть мужчину, но все расплывалось, превращаясь в одно сплошное пятно.

— Что со мной?

Видимо, его благодетель предпочитал говорить правду, а не сюсюкать, как принято в разговорах со смертельно больных.

— Тебя ударили в спину, пронзили позвоночник. Такие раны смертельны и тебя бросили, решив, что ты либо мертв, либо скоро умрешь.

От неожиданной правды, а может, от принятого лекарства стало легче. Пятна перед глазами начали оформляться в единое целое, пока не превратились в изображение очень высокого, еще не старого мужчины, со смугловатой кожей. Меховая безрукавка, наброшенная на голое тело, подчеркивала мощные мышцы. Длинные черные волосы, собранные на темени в пышный пучок, напоминавший плюмаж, добавляли мужчине роста, а лицо, покрытое старыми шрамами, показывало, что перед вами воин, прошедший множество битв. Данут раньше представлял себе темных эльфов более изящными.

— Зачем вы меня подобрали?

— У нас не принято бросать раненых, даже если они принадлежат к расе врагов. Мы стараемся помогать даже трусам. Я видел, как ты сражался. Если выживешь и встанешь на ноги — станешь великим воином.

— А если не выживу? — попытался усмехнуться Данут, но из — за боли получилась какая — то гримаса..

— Если не выживешь, мы похороним тебя достойно. Что ты предпочитаешь — быть погребенным в земле, или быть сожженным? — деловито осведомился Шумбатар.

— А можно похоронить меня в море? — уныло поинтересовался Данут, рассчитывая услышать какую — нибудь отговорку, но Шумбатар не повел и глазом:

— Как скажешь. Если в море — еще лучше. Не нужно тратить силы на рубку дров, не нужно копать могилу.

После такого ответа шутить расхотелось.

— Не стоит из — за меня идти к морю, — выдохнул Данут, пытаясь устроиться поудобнее на жесткой циновке, но не сумел повернуться.

— А мы все равно движемся к морю.

— К Вотрону?

— А разве в этих местах есть еще одно море? — удивился Шумбатар.

Да, вопрос был действительно глупым. Но если его несут к Вотрану, то значит…

— Скажите, кто вы такие? — растерянно поинтересовался Данут. И, хотя он уже знал ответ, но втайне надеялся ошибиться. Но прозвучало именно то, чего он не хотел бы услышать.

— Фолки называют нас орками.

Данут притих, «переваривая» услышанное. Стало быть, орки не зеленого цвета, в чем он был абсолютно уверен несколько минут назад (ну, вчера — так это точно!). У них нет клыков, торчащих из верхней челюсти. И они не похожи на сгорбленных уродцев. А еще, не похоже, что орки питаются мясом убитых врагов. Конечно, можно допустить, что его везут в качестве пищи, но это вряд ли.

Осознать увиденное и услышанное было трудно. Рушились все его представления об орках, как об извечных врагах человека. Нет, не так. Орки, безусловно, враги, но далеко не такие, какими их описали. Данут принялся вспоминать — а от кого он слышал о внешности орков? От отца? Нет, покойный Милуд никогда не упоминал ни о цвете кожи, ни о клыках.

Мысли принялись путаться, Данута потянуло в сон. «Наверное, в лекарстве было снотворное», — решил парень, перед тем, как окончательно заснуть.

Снилось что — то странное. Вначале он увидел дядюшку. Хозяин Торгового дома «Силлуд Таггерт и сыновья», явился почему — то в образе орка — зеленый, с длинными клыками, а еще с длиннющими руками, свисающими до самой земли. Явись такое страшилище наяву — не узнал бы родного брата отца. Но во сне Данут четко понимал, что это его дядька и он на самом деле орк, питающийся мясом мертвых врагов. Человеческим мясом. Потом была Тина. Любимая девушка, одетая в белое платье, стояла на носу странного судна — узкого и длинного, с одним рядом весел по каждому борту. Корабль был не похож ни на рыбацкие суда, ни на торговые посудины, на которые Данут успел наглядеться. Если с чем — нибудь сравнивать, то незнакомый корабль был похож на ласточку. Юноша побежал к невесте, пытаясь обнять ее, но Тина, лукаво улыбнувшись, сбежала с корабля и помчалась по морю, словно была не девушкой, а пеной или легким ветерком.

«Не волнуйся, — сказал, откуда — то взявшийся, Шумбатар. — Сейчас мы ее догоним. Надо только слегка приподнять».

— Берем… — услышал Данут, просыпаясь.

Он почувствовал, что его куда — то несут, укладывают на твердую поверхность и начинают раздевать.

Данут лежал на животе, было ужасно неудобно, но он понял, что его занесли в какую — то палатку, прямо на голую землю. К тому же, мокрую и холодную, отчего юноша сразу же начал мерзнуть.

— Оставьте нас.

Голос был тихий, но в нем ощущалась такая сила, что Дануту самому захотелось встать и уйти. Или выползти.

«Наверное, это орочьий шаман, — грустно подумал Данут. — Сейчас он начнет вызывать духов. Пока они соберутся, я тут загнусь от холода».

— Если умрешь — выкажешь свою слабость. Хочешь умереть — умирай.

«Он что, мысли читает? — насторожился Данут. — Хотя, какая мне разница, если умру?»

Поразмыслив, насколько хватило сил, парень понял, что мысли шаман не читает, просто все совпало. А духи орков вряд ли помогут человеку. Решив, что он сейчас все равно умрет, парень успокоился и, даже перестал мерзнуть.

— Хорошо, — с удовлетворением отметил шаман. — Ты стал теплее. Сейчас терпи, потому что будет очень больно. Если вытерпишь, будешь здоровым. Возьми…

Шаман вложил в рот юноши палку. Зажимая ее в зубах, Данут ощутил во рту терпко — горький вкус черемухи и, мысленно порадовался, что ему сунули не еловую или не осиновую. А потом ему стало не до вкуса, потому что в спину ударила такая боль, что хотелось потерять сознание или умереть.

Но умереть или потерять сознание не удалось. Проклятый шаман копался в его спине, ковырялся в ранах — и, не иначе, что его пальцы были из раскаленного железа! Данут хотел кричать, извиваться от боли. Даже простой стон показался бы ему счастьем. Но крик погасал где — то внутри, в горле, а стоны, уткнувшись в терпкую горечь черемухи, превращались в глухое рычание.

— Вот и все, — услышал парень удовлетворенный голос. — Я соединил разрезанные ткани твоего тела, а ткани своей души ты должен соединить сам.

Данута начал бить озноб и он плохо себе представлял, какие ткани души он должен соединить? Да что там! Парень вообще плохо понимал, а что такое душа!

— Спи, — приказал шаман и юноша заснул.

На этот раз он спал без сновидений. Проснулся мокрый от пота, с чувством невероятной слабости. Зато — голова ясная, а спина болела. А еще, очень хотелось есть. Просить пищу у орков не хотелось. И хотя за последний день он узнал об орках больше, чем за все предыдущие семнадцать лет, и парень понимал, что они не едят на завтрак человеческих младенцев и не делают рагу из стариков, но… Кто знает, что они едят.

Полежав час, другой, юноша пришел к выводу, что орки вряд ли едят крыс или червяков. А уж пить — то они точно должны обычную воду, а не кровь жабы.

Глава 13

Предательство и благородство — продолжение

Еще через пару часов Данут решил, что жареная крыса — это тоже мясо и, что в походе не стоит привередничать. Звать он никого не станет, но если кто — то решит его навестить, можно попросить воды. Пить хочется даже больше, чем есть. Но в палатку никто не шел и парень уже был готов закричать, позвать кого — нибудь. Если он пленник, то пленников положено кормить. А уж поить, тем паче! Юноша открыл рот, но тут его осенило. Похоже, вокруг никого нет! Он слышал пение птиц, визг какого — то зверька, но уже давно не слышно ни голосов, ни скрипа. Словом, ничего такого, что выдавало бы присутствие… орка.

Кажется, его бросили. К добру это, или к худу, парень не знал, потому что все мысли были о воде. С опаской — а вдруг не получится? — Данут попытался пошевелить руками и, к его радостному удивлению, они начали сгибаться в суставах, пальцы зашевелились. Пошевелил пальцами ног. И опять получилось!

Перевернувшись со спины на живот, Данут подполз к выходу из палатки и осторожно высунул голову. Увидел, что перед входом стоит высокий кувшин и лежит узелок. Кляня себя за слабость, а орков за то, что поставили еду не прямо у входа, а в нескольких ярдах, юноша дополз до кувшина и, первым делом, сделал основательный глоток. Мысли — а не пьют ли враги рода человеческого что — то неподобающего, даже не было. Жажда сменилась голодом. Сбивая ногти, юноша поспешно принялся развязывать узелок. Там было несколько сухих лепешек, солидный кусок сыра и луковица. Ужасно хотелось сожрать всё сразу, но Данут сумел превозмочь себя, ограничившись половиной лепешки и небольшим кусочком сыра.

Перекусив, почувствовал себя значительно лучше. Но теперь появилось беспокойство — а не бродит ли где — то рядом тот самый некромант Урион? Сейчас он стал бы для укротителя мертвых легкой добычей. Ну, неужели спасители не оставили ему хоть какого — то оружия? Поискав вокруг, ничего и не обнаружил. А ведь могли бы положить нож. Или копье. Нет, не нашел. Зато понял, что может выпрямиться во весь рост — немного больно, но терпимо. Лучше, чем когда шаман (или все — таки лекарь?) ковырялся в его спине, сращивая «разрезанные ткани тела». А уж по сравнению с лежанием пластом, как выловленная рыба — вообще замечательно. Удивительно, что после такой раны он уже может ходить. Хотя, кто знает, сколько времени он спал? Хорошо, если день — два, а если неделю?

Стоять на ногах было еще тяжело, рана давала о себе знать и, парень решил прилечь. Но для начала, нужно придумать хоть что — то напоминающее оружие. Сломать бы подходящую ветку, но, увы — ножа нет, а слабыми, трясущимися руками хорошую дубину не сделать. Как же быть? И тут взгляд Данута упал на узелок. Это же кусок ткани! Рассудив, что лепешки и сухой сыр могут полежать и так, без обертки, убрал еду в палатку. Кряхтя и спотыкаясь, словно старик, Данут прошелся по полянке и, около старого кострища нашел то, что искал — несколько небольших камушков. Плотно обернул их тканью, соорудив не то кистень, не то дубину. Впрочем, название не суть важно. Главное, что с таким оружием можно постоять за себя — вполне чувствительно стукнуть кому — нибудь по голове. Вот теперь можно и отдохнуть. Положив рядом с собой оружие, Данут попытался заснуть.

Сон не шел. Юноша лежал и думал о своих спасителях. Было обидно, что его бросили. Умом Данут понимал, что он должен сказать оркам большое спасибо. Они не стали его добивать, взяли с собой, перевязали, заботились. Более того, они сумели вылечить! Данут отдавал себе отчет в том, что после ранения, которое он получил, редко выживают, а если и выживают, становятся калеками. А ведь никто не обещал, что орки будут добрыми няньками. Спасли человека, а что еще? Довести его до дома, уложить в теплую постельку, рассказать историю? Нет уж. Дальше он должен сам выкарабкиваться. Вон, даже палатку оставили, поделились водой и едой. А без оружия — так кто даст оружие врагу? И ведь неизвестно, как бы поступили люди, наткнись они на умирающего орка. Ну, сам — то он точно, добивать бы не стал, а вот стал бы помогать? Лечить, заботиться, менять изгаженное белье?

Он проснулся глубокой ночью от тревожного чувства. Что — то было не так. Не то, ночные птицы перестали петь — их кто — то распугал, не то луна померкла — сквозь полотняный полог неба не видно. Данут не мог точно сказать, что же ему не нравилось. Так иногда бывает. Может, тревога ложная, но лучше прислушаться к себе, спросив совета у внутреннего голоса. А он (внутренний голос) подсказывал, что нужно выбираться из палатки. В ней тепло, уютно и даже появилось чувство домашнего гнезда, но в то же время, палатка может стать ловушкой. Очень тихо, стараясь не потревожить траву, юноша выполз наружу и отполз в сторону, стараясь быть невидимым.

К палатке подходило нечто странное — длинное, тощее, в широкополой шляпе, похожее на призрак или ночной кошмар. Видимо, некромант все — таки не ушел, и не забился в дыру, а двигался следом, надеясь на удачный момент.

Что же, момент действительно удачный. Данут выпрямился, сжал в руке оружие и грустно осознал, что боец из него… Да, боец пока из него никакой. Проклятая слабость не позволит как следует размахнуться, чтобы размозжить череп некроманту. Но все — таки, слабость, это еще не повод для трусости. Нет уж, он еще побрыкается!

Парень начал раскручивать тряпку с камнями, чтобы ускорение придало оружию побольше ударной силы. Если треснуть по башке сзади, а потом еще раз, и еще, то можно компенсировать качество удара его количеством.

Но шум рассекаемого воздуха его выдал и некромант обернулся.

— А вот ты где, — радостно сказал Урион. — Как я и думал — орки оставят тебя по дороге! Зачем им тащить с собой падаль?

Данут молчал, продолжая раскручивать оружие. Неожиданно — как он думал — нанес удар. Но движения были замедленными и некромант легко увернулся. Слабость человека еще больше раззадорила укротителя мертвых.

— Я не спешу, — прошипел некромант, улыбаясь самой мерзкой улыбкой, какие существуют на свете. — Сейчас ты вымотаешься, упадешь. Знаешь, что я с тобой сделаю?

Данут не отвечал, пытаясь собраться с силой. Но собирать было нечего. А некромант, выписывая круги вокруг человека, говорил и говорил, захлебываясь от собственных планов:

— Для начала, я отрежу тебе яички! О, люди так трепетно относятся к своим висюлькам! Но я буду отрезать их медленно.

Юноша снова сделал попытку достать Уриона, но опять неудачно. От последнего рывка в глазах стало темнеть. И дело не только в сумерках.

— Мне надоело, — вдруг заявил некромант. Урион остановился и стал приближаться к юноше. — Если ты так бездарно расходуешь себя, то быстро сдохнешь. А мне…

Договорить укротитель мертвых не успел. Из лба некроманта вдруг выскочило жало стрелы, лицо парня забрызгало холодной кровью, а голос Шумбатара насмешливо произнес:

— Сколько можно говорить: хочешь убить, убивай, а не болтай.

Селение орков Данут представлял совсем по — другому. Он — то считал, что это будет огромная сырая пещера. На полу, среди обгрызенных костей и человеческих черепов, осколков раковин и нечистот, горит костер, вокруг которого сидят волосатые существа. Бородатые самцы, одетые в потертые шкуры, непрерывно поедают сырое мясо, дерутся друг с другом за лучший кусок, а если кого — нибудь из них убивают, то победитель наступает ногой на труп и воет от восторга, после чего совокупляется с самкой, прямо среди костей и нечистот, не обращая внимания на остальных. Самки, с отвисшей грудью, со всколоченными волосами, следят жадными глазами за кусками мяса в руках мужчин, успевая подхватить лишь объедки. Вокруг ползают дети, требуя пищи, но взрослые особи отталкивают их грязными лапами. Тут же бродят собаки, споря с детьми за право обглодать остатки костей, недоеденных взрослыми. Из дальнего угла выставила глаза — бусинки большая крыса, в надежде перехватить что — нибудь и, в опасении самой не стать добычей.

Вонь, грязь и мириады насекомых, ползающих повсюду.

После первого знакомства юноша стал считать, что орки, конечно же, живут не в пещере. Какие-нибудь палатки, большие шалаши. В них, разумеется, очень чисто и опрятно. Но все равно — временное жилище, оно и есть временное. Ведь орки, как ни крути, кочевники, следующие не то за стадами, не то за зверем.

Надо ли говорить, что все было не так?

Удивляться Данут начал сразу, как только осознал, где он и с кем он. Ну, это ладно. Орки его не съели, а вылечили и даже помогли «собрать душевные нити воедино», для чего оставили его один на один с некромантом, но не упускали из вида. И, как только эдус стал одерживать верх, всадили в холодного барда стальной болт. Дануту почему — то казалось, что защита слабого и убогого — то есть, его любимого, это был лишь предлог. Шумбатар, спустивший крючок арбалета, сделал это с большим удовольствием. Хотя, вроде бы, некроманты и орки были союзниками? Или, что-то не так?

А дальше его удивил обоз. Во-первых, орки передвигались на самодвижущихся повозках, напоминающих повозки гномов, но в отличие от тепловиков, эти ехали плавно и не воняли дымом. Во-вторых, передвигались не на четырех огромных колесах, а на маленьких колесиках, обернутых металлической лентой — не сплошной, а как бы состоящей из кусочков. В-третьих, в повозках находились не только орки (на пять экипажей их было немного, с десяток), но и большие металлические бочки. Судя по знакомому до оскомины запаху, они были заполнены петролом. Значит, орки еще и земляное масло добывают. Зачем, интересно, петрол охотникам?

Поселение орков напоминало небольшой город, утопающий в зелени. Данут скорее бы поверил, что здесь живут эльфы, но орки?! Удивительно, но вокруг не было стен. Ни каменных, ни деревянных. Не торчало даже деревянного тына или забора из жердей. Зато наличествовали ветряные мельницы, заполнившие целое поле. Странно. Пока они ехали, он не видел ни одной пашни. Может, в поселок возят зерно, а здесь из него лишь мелют муку?

Мысли о муке были вытеснены вторгнувшимся запахом. Тем запахом, по которому, оказывается, он жутко соскучился и о котором он мечтал все это время. Это был запах моря Вотрон!

Соленый и терпкий, нежный и бодрящий. Как жаль, что вдохнуть полной грудью, набрать легкие родным воздухом мешали запахи дыма и приготовленной пищи, ароматы цветов и листвы. Судя по всему, море совсем рядом. Наверное, скоро его можно увидеть. Скорее бы. Ну, а пока, посмотрим на городок орков.

Одноэтажные дома, с разбитыми перед фасадами садами, широкие улицы с дощатыми тротуарами, вдоль которых расположились столбы с матовыми шарами наверху.

«Это что — здешние идолы, к которым орки приносят жертвы?» — удивился Данут, посмотрев на столбы. Но, нет. Скорее они напоминали фонарные столбы, наподобие тех, что в Тангейне и Хандварке. Но как их зажигают?

Наверное, снимают шарик, решил юноша. В Тангейне стеклянные колпаки уличных фонарей были закопченными и, как ни пытались фонарщики их оттирать, они все равно оставались мутными и грязными. А здесь матовая бледность напоминала молоко…

Их повозка остановилась возле одного из домов, хотя Данут надеялся, что они доедут до берега.

— Нам сюда, — кивнул Шумбатар на дверь, возле которой выстроились орки разнообразного возраста и пола. Вероятно — его домочадцы. Все рослые, что мужчины, что женщины.

Шумбатар неспешно поздоровался с каждым из родственников. Кого обнял, кого — то погладил по голове. А с одной из женщин (или, как правильно называть орка женского рода?) даже расцеловался. Женщина была не молода. Не совсем старуха, но все — таки — лет тридцать, как минимум. Но даже по меркам семнадцатилетнего парня она была хороша — вышла и статью, и красотой. Настоящая жена вождя! Кивнув на юношу, Шумбатар сказал:

— Это Данут. Он наш гость и будет жить у нас. Покажи ему комнату.

Ни тени удивления, или испуга не проявилось ни в глазах женщины, ни в глазах остальных родичей вождя.

— Меня зовут Далина, — слегка улыбнулась женщина.

Взяв парня за руку, повела его внутрь, по длинному широкому коридору, в который выходило множество дверей. Остановившись у одной из них, толкнула внутрь.

Данут осмотрелся. Небольшая комната, даже меньше, чем та, в которой он жил у дяди. Кровать, застеленная серым покрывалом, шкаф. И еще какая — то дверь. Это что, запасной выход?

— Можешь привести себя в порядок, — пришла ему на помощь Далина, открывая странную дверь.

Там пряталась узкая ванна и какая — то ваза белого цвета. А на стене, во всю ширь, располагалось… зеркало. Иметь у себя такое зеркало означало быть не просто богатым, а очень — очень богатым! В Тангейне даже за маленькое зеркальце просили две векши. А большое он видел лишь у господина Альц — Ром — Гейма, но тот мог позволить себе подобную роскошь. И, если подобную ценность Шумбатар повесил в комнате для гостей, то…

— Ты ранен? — обеспокоенно спросила Далина.

— Как вы догадались? — удивился Данут.

За те три дня, шло минули со дня операции, ему казалось, что он окончательно оправился. Боли в спине нет, ноги и руки двигаются как следует.

— У нас не принято обращаться на «вы», — сообщила ему женщина. — Если ты говоришь мне «вы», получается, что меня здесь много. А про твое ранение догадаться несложно. Держишься нарочито прямо, словно желаешь показать, что у тебя все в порядке. Надеюсь, рану тебе нанес не мой муж?

— Нет — нет, — поспешно отозвался Данут. — Рану мне нанес какой — то скелет. Ну, или еще кто — то, я не видел. А господин Шумбатар нашел меня по дороге и спас мне жизнь, привез сюда. Наверное, теперь я стану вашим рабом?

От оплеухи у Данута зазвенело в ушах, а из глаз посыпались искры. Если бы он не уперся в стенку, упал бы.

— Извини, — с толикой раскаяния сказала Далина. Закусив губу, женщина спросила: — Разве ты не слышал, что сказал мой муж? Он сказал, что ты гость в нашем доме.

В ушах у Данута еще стоял звон и, ему ужасно хотелось ответить госпоже орчихе полновесной затрещиной, но сдержался. Все — таки, она женщина. Взяв себя в руки, пожал плечами:

— Если кто-то кого-то спас, он имеет право распоряжаться жизнью и смертью спасенного.

Неожиданно, Далина встала перед ним на колени и, взяв руку парня, попыталась ее поцеловать.

— Что вы… что ты делаешь? — перепугался парень, выхватывая руку. Он попытался приподнять орчиху, но в спине, в том месте, где была рана, вдруг так «стрельнуло», что Данут сам упал на колени.

— Прости меня, — проговорила женщина — орк, из глаз которой потекли слезы. — Я ударила гостя в своем собственном доме. Мне нет прощения… Но я не выношу слова «раб». А когда ты спросил — не станешь ли ты рабом моего мужа, я не выдержала. Прости.

— Ты была рабыней? — почему — то догадался Данут. — У троллей? Или у гоблинов?

Но тут он понял, у кого была рабыней жена его спасителя.

— Десять лет… Десять долгих лет, — сглотнула слезу Далина. — Меня взяли в рабство, когда мне было четыре года. Люди убили всех моих родичей — отца, мать, братьев. Счастье, что я мало что помню. Так, обрывки… Хотели убить и меня, но решили оставить в живых, как диковинку. Я жила вместе со свиньями. Когда подросла, меня решили продать в публичный дом, но по дороге я убежала. Жила в лесу, голодала. Потом я случайно вышла к поселку Шумбатара. Он как раз овдовел и я взяла его в мужья.

Далина плакала, уткнувшись в плечо Данута, а тот стоял на коленях, боясь пошевелиться. Ему захотелось отыскать бывшего хозяина женщины — орка и немного «поговорить» с ним. Поговорить так, чтобы у того раз и навсегда отпала охота иметь рабов.

— Это ты меня прости, — виновато сказал парень, поглаживая по спине хозяйку дома, словно та была маленькой девочкой, а он, взрослым мужчиной, пытающимся неумело утешить плаксу. — Сказал глупость, не подумав. Ты знаешь, у меня у самого норги убили всех родичей. Ну, почти всех, — поправился парень, хотя в последнее время и не считал дядюшку и братьев родней. — За тех скотов, что тебя в рабстве держали, извиняться не стану. Они того не стоят. Ты мне расскажешь потом, кто они такие и где живут.

— Не нужно, — покачала головой женщина. Пристально посмотрев ему в глаза, прищурилась, словно пытаясь увидеть — а способен ли юноша отвечать за свои слова? С уважением кивнула, вымолвив: — Что изменится, если ты отрежешь им головы? Шумбатар много раз просил о том же. Мы убьем тех, придут другие. К тому же, их уже давно нет в живых. Вы, фолки, живете так мало.

— Наверное, — нехотя согласился Данут, хотя так не считал. А зачем жить, если ты старый и больной? Что он станет делать после тридцати, не говоря уже о сорока?

Вытерев слезы, Далина улыбнулась и легко вскочила на ноги.

— Вставай, скоро пойдем обедать, а тебе еще нужно умыться. Пахнет от тебя… — покрутила женщина носом, — как от… — Не найдя подходящего сравнения, хмыкнула: — В общем, плохо от тебя пахнет.

— От тебя бы еще не так запахло, если бы ты месяц не мылась, — обиделся парень. Он и сам знал, что запах от него — как от старой портянки, но выслушивать это от других было малоприятно.

Глава 14

Новая семья

— О, ты себе не представляешь, как от меня пахло, когда я жила в свинарнике! — сказала женщина, а Данут опешил — она так шутит, или снова напоминает о своей рабской доле?

— Ты бы меня понюхала после путины, — мстительно проговорил парень, на что женщина — орк лишь усмехнулась:

— В путину я и сама пахну не лучше.

— Ты ходишь на рыбную ловлю?

— Почему нет? — удивленно вскинулась женщина. — А, у фолков не принято, чтобы женщины ловили рыбу, — догадалась она.

— Точно, — кивнул Данут, пытаясь встать. Но что — то у него разладилось в спине. Опершись на руки, повторил попытку еще раз.

— Подожди, — прервала его мучения Далина. Осторожно взяв парня под руки, она легко поставила его на ноги.

Данут, утвердившись на ногах, сделал первый шаг. Кажется, ничего. Теперь бы как — то исхитриться помыться. У Далины на этот счет было свое мнение.

Она повернула какие — то краники — вроде тех, что на пивных бочках и в ванную побежала вода.

— Не хочешь? — кивнула женщина — орк на белоснежную вазу и, до Данута дошло, что это за странная емкость и, каково ее назначение. Ему и на самом деле хотелось сделать кое — какие дела, но не станешь же этим заниматься на глазах у женщины? Кажется, хозяйка все поняла правильно.

— Схожу за полотенцем и чистым бельем, — сообщила Далина, оставляя парня одного.

Когда хозяйка вернулась, юноша уже сидел в теплой воде и блаженствовал. Появление женщины он воспринял, как воспринимает любой молодой человек, застигнутый голым — принялся укрывать руками интимные части. Данут ждал, что она засмеется и скажет что — то такое, вроде: «Что ты там прячешь? Вряд ли я увижу там что — то новое для себя!», но Далина сказала:

— Я не смотрю, не волнуйся. К тому же, я уже настолько стара по сравнению с тобой, что ты можешь считать меня своей бабушкой. Разве фолки стесняются собственных бабушек?

— Уг! — буркнул юноша, не склонный сейчас выяснять возраст женщины — орка и сравнивать его с возрастом бабушки, которой у него не было. Вернее, бабушка-то была — как же без этого? — но он о ней никогда не слышал. Да и существуй она, то все равно, не стоит бабушке видеть голого внука.

— Тогда прикройся, — бросила Далина полотенце. — Привстань и покажи мне свою спину.

Данут не понял — зачем он должен показывать свою спину, но молча повиновался, не забыв повязать вокруг бедер полотенце. Хозяйка посмотрела спину, осторожно прикоснулась к свежему шраму.

— Вылезай, — коротко приказала женщина, а когда Данут слегка замешкался, ухватила его под мышки и легко, словно ребенка, вытащила из ванны. Парень не успел даже возмутиться, как женщина — орк отнесла его в комнату и уложила в постель, лицом вниз.

— Лежи спокойно, — мягко попросила Далила и юноша, собравшийся возмутиться бесцеремонностью, притих.

Он почувствовал, как мягкие руки втирают в его шрам какое — то зелье, от чего по всему телу разошлось приятное тепло, словно он снова попал в ванну.

— Как он? — послышался с порога голос Шумбатара.

— Это я виновата, — повинилась женщина. — Надо было вначале посмотреть, а потом уже набирать воду.

— А что не так? — буркнул Данут, которому не нравилось лежать, уткнувшись носом в подушку.

— То не так, что не следует нагревать свежие раны, — пояснила женщина. — Вода была слишком горячая, шрам воспалился. — Вздохнула: — А я — то еще над запахом смеялась… Прости.

— Ерунда. От мужчины должно пахнуть как от козы, — пошутил Данут.

— Почему, как от козы? — удивился Шумбатар. — От козы пахнет лишь шерстью. А от мужчины должно пахнуть как от козла.

— Это точно, — кивнула Далина. — От тебя точно несет, как от козла.

— Не успел, — засмущался Шумбатар. — Надо было с оружием разобраться. А еще…

— Не бойся, с нашим гостем все будет в порядке. Ступай.

Глава семьи быстро ретировался. Видимо, поспешил в ванную.

Данут уткнулся в подушку, давясь от смеха. И его не волновало, что снова рушились его представления о суровых орках — только что успел составить картинку, в которой глава семьи — полный хозяин своих чад и домочадцев, король маленького королевства, а те боятся и слово вымолвить против него. А тут, поди ж ты… Жена говорит, что от мужа пахнет, а тот сразу же бежит мыться. Стоп. А что там Далина говорила? Она взяла Шумбатара себе в мужья? Ну, совсем весело!

— Тебе повезло, — сухо констатировала женщина, продолжая поглаживать шрам. — От таких ран редко кто выживает. Вижу, что над раной работал мастер. Или маг. Нет, скорее маг. Лекарь бы посоветовал полежать дня два — три, а лучше неделю, а ты прыгал. И еще, наверное, приказал тебя одного оставить. Дескать — выздоравливать следует в одиночестве.

Данут не стал объяснять, что прыгал он не по своей воле. Запрыгаешь тут, если к тебе приходит некромант. Да, а куда потом подевался маг — лекарь? И откуда он взялся? Помнится, в обозе его не было. Ну да, что с этими магами поделать — появляются, когда они нужны и исчезают, когда захотят.

— Послезавтра ты будешь полностью здоров, — уверенно сказала Далина. — Я и сама немного умею лечить. Но пока тебе нужно лежать.

— А что я стану делать потом? — не преминул поинтересоваться юноша, которого все — таки интересовало — в каком качестве он здесь пребывает.

— Все, что захочешь, — пожала плечами женщина — орк. — Ты гость. Можешь просто жить в этом доме, есть — пить, спать и гулять.

При мысли, что он будет в роли нахлебника, Данут поморщился. Сколько себя помнил, всегда чем — нибудь занимался. Работал, то есть.

— Не хочешь отдыхать, мой муж проводит тебя в лагерь для щенков.

— Для кого? — возмутился Данут.

— Пожалуй, ты годишься и в Молодые псы. — Всмотревшись в перекошенную физиономию парня, женщина — орк засмеялась. — Щенки — мальчики, Молодые псы — юные воины. Хочешь?

— А чем занимаются юные воины?

— Как чем? — слегка удивилась женщина. — Тем, чем положено — учатся воевать. Ты говорил, что твоих родичей убили норги.

— Так, — насторожился Данут.

— Молодые псы готовятся воевать с норгами, — объявила женщина — орк. — Или ты думаешь, что пираты нападают только на фолков?

— Не называй меня фолком, — возмутился Данут, но потом до него дошло. — Норги — враги орков?

— Не называй меня орком, — в том парню попросила Далина. — Мы называем себя людьми. Норги — враги всем, кто живет по эту сторону моря. Может быть, и по ту.

— Тогда мне надо в лагерь, — попытался привстать Данут. — Мне есть за кого мстить.

— Отомстишь, — кивнула женщина, укладывая парня. — Но вначале ты должен выздороветь.

Утро начиналось рано. Во сколько, юноша сказать не мог — часов все равно нет, но сразу же после рассвета. После подъема его, вместе с остальными Псами (от двенадцати до пятнадцати лет) отправляли бегать вокруг поселка. Или, как говорили его соратники «наматывать круги». Количество кругов зависело от настроения однорукого ветерана, по имени Буч, потерявшего конечность в какой — то из многочисленных битв (человек бы обязательно сказал, что руку ему отрубили в Аркалльской битве, когда он попытался схватить вражеский прапор), но в этих местах было не принято как спрашивать об увечьях, так и хвастаться подвигами. Буч, как и положено учителю воинских искусств, был хмурым и вечно недовольным.

После пробежки все дружно таскали какие — нибудь мешки, перекладывали с места на место бревна и камни.

Ели орки просто, но очень сытно. Похлебка, каша, много плодов и сыра, орехи и ягоды. Иногда была рыба — жареная, вареная или соленая. Очень вкусен был черный хлеб. Но к удивлению Данута — его новые знакомые не ели мяса!

После обеда начинались занятия по боевым искусствам. В чем — то Данут оказался неплох — хорошо дрался на мечах, метал копье, стрелял из лука, зато отставал в другом. Плохо давалось владение лабрисом — секирой с двумя лезвиями, излюбленным оружием орков. С лабрисом один единственный воин был способен проредить просеку среди тяжелой пехоты противника. Буч, чтобы обучить парня, заставлял его ходить в лес и рубить деревья. Если удавалось за полчаса нарубить столько дров, чтобы топить очаг неделю, наставник разрешал отдохнуть — собрать дрова и отнести их в селение. Если не получалось… что ж, приходилось тренироваться по ночам. В общем и целом, при обучении практиковался принцип — есть побольше, спать поменьше, а все остальное время тренироваться.

Если Бучу надоедало гонять молодняк на суше, он устраивал соревнования на море, заставляя состязаться в плавании. Тренировались еще и в гребле на куджах — узких гребных судах, черных от смолы, с одним рядом весел по обеим бортам и узким клювом тарана. Именно такое, ни разу не виданное допрешь, судно и привиделось Дануту во сне. Как это могло случиться, парень представить не мог, но когда он смотрел на «ласточку», с замиранием сердца вспоминал, как Тина шагнула с «клюва» прямо в море и побежала по волнам…

Куджи управлялись восьмьюдесятью гребцами — по сорок весел с каждого борта. В дальних походах, бывало, сажали по два гребца на весло, увеличивая экипаж. Но в подчинении Буча было всего двадцать орков и он сажал на корабль по двадцать молодых воинов. Пожалуй, это было самым тяжелым испытанием. Кроме того, наставник каждый раз ставил кого — нибудь из молодежи на руль. Обнаружилось, что лучшим кормщиком является Данут. Для юноши в этом не было ничего удивительного — бывало, ставили его за кормило поморского коча, но новые друзья из молодых орков смотрели на него с уважением, а Буч одобрительно прищелкивал языком и, время от времени приглашал посмотреть на новичка кого — нибудь из опытных воинов, имеющих право голоса на Совете. А когда обнаружилось, что человек лучше всех умеет ориентироваться в открытом море (Как — то попали в шторм, сбились с курса, а Данут, уверенно направил корабль прямиком к берегу) его авторитет взлетел на небывалую высоту. Но это нисколько не мешало Бучу гонять новичка и в хвост, и в гриву, а также в рога и копыта.

Раньше Данут считал, что знает, что такое тяжелая работа. Еще бы! Кто из поморов этого не знает? Про охоту на китов знают все, но есть и другие, не менее сложные и трудные дела. Чего стоит охота на хохлача — тюленя с кожаным колпаком на голове, который он раздувает — так страшнее! Нужно подвести лодку к льдине, которую облюбовал морской зверь. И все это делать открыто, потому что внезапность может напугать зверя. Если тюлень разозлиться и атакует лодку, он может отправить ее на дно вместе с добытчиками. Если повезет, осторожно пришвартоваться, не торопясь выйти на лед. А хохлач косится на людей, но не спешит спрыгнуть в море. И в этот момент нужно успеть прицелиться и спустить тугой арбалетный крючок. Если зазеваешься — рискуешь остаться без лодки и без головы. Если попал, нужно перетаскивать тушу, весящую не одну сотню стоунов!

Но самое тяжкое — это путина. Весной, после окончания нереста, нужно успеть выловить рыбу, пока она не ушла далеко в море. Спать почти некогда, есть — пить тоже. По двенадцать — четырнадцать часов болтаешься в море, вытаскивая тяжелые сети, выбирая из них рыбу. И все это на обжигающем ветру, в сырости, в ужасной вони, к которой невозможно привыкнуть!

Но все представления о тяжких трудах рассыпались в прах, после беглого знакомства с бытом и нравами орков, а когда знакомство сменилось конкретным участием, Данут начал жалеть, что Шумбатар и прочие вернулись за ним, а не оставили на дороге. И, только привычка к тяжелому труду позволила Дануту выполнять все физические упражнения наравне с молодыми орками. То есть, с Молодыми псами. А иначе могут разжаловать в Щенки и, не видать тебе сообщества Матерых псов.

Морской бой

Сорок пар весел — два крыла черной «ласточки», дружно поднимались и опускались, не отставая ни на вершок, и не сбиваясь с ритма ни на миг, двигая галеру вперед, наперерез кораблю под черно — белыми парусами. Движения были настолько слаженными и отточенными, что даже капли воды, зачерпнутые лопастями весел и, стекающие обратно в море, были одинаковыми. Шумбатар, следивший за ритмом, искоса посмотрел на рулевого — не надо ли увеличить скорость и, уже прикоснулся к дудке, готовясь отдать команду. Но Данут, державший кормовое весло, лишь покачал головой — пока рано. Силы еще понадобятся и расходовать их раньше времени не стоит. Тем более, что юноша понял, как ускорить скорость галеры. Сейчас он чуть — чуть повернет руль, сдвигая окованную бронзой лопасть на две пяди, направляя нос судна мимо гребня волны, поймает течение (слабенькое, но все — таки…) и, вот тогда — то оркам понадобится передать веслам силу и мощь натруженных мышц, вкладывая в движения «ласточки» всю накопившуюся ненависть к норгам.

Равномерный скрип весел, всплеск вырываемой из моря воды, чьи капельки превращаются на солнце в крошечные радуги. Солнце стоит не совсем так, как ему нужно. Нет, пока рано… Так — так, еще чуть — чуть… Данут уловил, как острый лучик солнца уколол в уголок глаза, а в водах моря Вотрон что — то произошло — кажется, они входят в долгожданное течение. Точно! Теперь можно прибавить скорость.

Данут повел глазами, щурясь от солнца, одновременно давая сигнал капитану галеры и, повеселевший Шумбатар извлек из дудки серебристую трель, гребцы, дружно выдохнув, навалились на весла, увеличивая скорость в два раза. А если присовокупить к этому скорость течения, то шансов вырваться из клещей у пиратского корабля уже не было.

Увидеть в море корабль под черно — белыми парусами удается не часто. Как правило, норги двигаются эскадрой по шесть — семь судов, пуская ко дну все попавшиеся на пути корабли. Но иногда и они делают ошибки. Особенно, когда посылают разведку, должную изучить побережье перед будущей высадкой.

Корабль заприметили дети, уходившие ловить рыбу на небольшой парусной шлюпке. Дело было милях в двадцати от берега и норги, потопившие юных рыбаков, расстреляли уцелевших из луков, решили, что все пошли ко дну, а если кто не утонул сейчас, то все равно не сможет доплыть до берега.

Но один из мальчишек, со стрелой в шее, чудом сумел доплыть до берега, чтобы перед смертью рассказать о случившемся.

Весь день был потрачен на поиск корабля под черно — белыми парусами, пока, наконец, «ласточкам» не удалось заприметить разведку норгов за одной из прибрежных скал. Боя с превосходящими силами норги не приняли, устремившись в открытое море, где шанс уйти для парусного корабля был гораздо выше, чем у галер. И, скорее всего, проклятый корабль в очередной раз бы ушел, если бы не умелый кормщик, появившийся с недавних времен у клана Шумбатара.

Вражеский корабль взяли в «вилку». Две галеры заходили с флангов, а «ласточка» Шумбатара шла наперерез. Командир чуть напрягся, готовясь отдать команду идти на таран. Данут уже прикинул линию столкновения — сейчас он направит «клюв» галеры к носу корабля норгов, потому что нужно брать в расчет то, что при таране произойдет сдвижка и, реально он ударит в центр. Но если выбрать мишенью центр, можно угодить к корму, соскользнуть с нее, не причинив противнику ущерба. Развернуть галеру и снова выйти на рубеж атаки, будет сложно. За это время противник может уйти.

Данут опасался, что извечное стремление орков сражаться «по справедливости», толкнет их начальника ввязаться в бой, не дожидаясь подмоги. По его разумению, восемьдесят орков против трехсот норгов — многовато, помощь могла и задержаться — «ласточки», где рулевыми были не столь искусные корабельщики, отставали.

И что — то ему не нравилось в поведении вражеского корабля. Вместо того, чтобы ловить ветер, пытаясь уйти, верхний парус заполоскался, словно его слегка ослабили, а скорость слегка замедлилась. Норги готовили какой — то сюрприз. Похоже, они вовсе не жаждут идти на сближение, подставляя свой борт под удар «ласточкина клюва» и не желают принимать рукопашный бой.

— Шумбатар, — негромко позвал он командира, а когда тот повернул к кормщику свое заостренное ухо, сказал: — Чувствую — нам готовят пакость. Нужен маневр.

В отличие от человеческого капитана, начавшего задавать вопросы или, чего доброго, отмахнувшегося от предложений подчиненного, командир орков только кивнул, соглашаясь с рулевым. А может, вождь — капитан и сам почуял неладное?

— Левый ряд — сушить весла, — приказал Данут, а серебряная дудка продублировала приказ гребцам. — Правый — снизить скорость.

Данут навалился на руль и «ласточка», вместо четкой прямой линии начала принимать вправо, рисуя дугу, упиравшуюся не в нос вражеского корабля, а в его корму. Потом трудно будет выровнять курс, но уж как — нибудь…

Вовремя! Со стороны вражеского корабля, по направлению к галере полетел огненный шар. Если бы «ласточка» шла по прежней линии, столкновение было бы неминуемо. Теперь же, вместо того, чтобы поджечь просмоленный корабль, файрбол, угодил в воду и зашипел, нагревая море. Но для великого северного моря не страшны и тысячи огненных шаров. Разве что — жаль рачков и рыбу, попавших под удар.

— Маг! — выдохнул Данут.

Он, вообще — то и раньше предполагал, что на кораблях норгов есть маги. А иначе, кто бы проводил их сквозь волшебный утренний туман? Но одно дело предполагать, а другое — знать точно.

Видимо, точно так же думал и Шамбатар. Стало быть, сегодняшняя экспедиция уже себя оправдала. А если удастся уничтожить корабль норгов, будет совсем прекрасно. Если, разумеется, вражеский маг не швырнет в них еще один файрбол. Но, будем надеяться, что не сможет — чтобы запустить даже маленький шар, нужно хорошо постараться, а выпустить два — это под силу очень сильному магу. Откуда ему взяться на обычном корабле — разведчике? Хотя, все может быть.

— Готовься к тарану, — приказал Шумбатар и Данут, навалившись на руль, принялся выравнивать курс, сбитый маневром.

Четко, словно на тренировке, гребцы принялись вытаскивать из — под сидений оружие и доспехи и, пока один греб, второй успевал облачиться в броню, надеть на голову каску с открытым лицом, а потом хватал весло, чтобы дать возможность вооружиться другу, не снижая скорости корабля.

Данут слегка огорчался. Из — за предыдущего маневра не удастся вонзить клюв тарана по центру судна. Значит, придется поступить иначе…

От резкого удара корабль норгов отскочил назад и, если бы не клюв «ласточки», удержавший его на плаву, завалился бы набок, а то и перевернулся. В борт вражеского корабля впились сходни, по которым ринулась абордажная команда во главе с одноглазым Пежаром — парнем, едва ли старше Данута, но успевшим заслужить почетное право первым врываться во вражеский стан.

Норги встретили противника стеной обнаженной стали и щитов и, наверное, путь абордажников закончился бы на сходнях, но в воздух взлетели новые веревки с крючьями, а в тылу у пиратов оказался отборный десяток во главе с самим Шумбатаром.

Стоны смертельно раненых могут пересилить даже шум боя, а вопли тех, кто участвует в рукопашной, перекричат звон стали. Но бой шел молча. У орков не принято укреплять силу воинственным кличем. Видимо, у норгов тоже, или пираты все поголовно были немыми. Противники бились молча, окропляя каждый шаг свежей кровью, устилая палубу пиратского корабля трупами. И, кроме звона клинка о клинок, треска пробитых щитов и шелеста пробиваемых шлемов, иных звуков не было. Лишь иногда кто — то — не разобрать, орк или норг, падал за борт, где уже кружились акулы, привлеченные ожиданием смерти и запахом свежей крови. Чайки, которых так любят воспевать поэты, покачивались на волнах, искоса поглядывая на опасных соперниц, надеясь, что их излюбленное лакомство — человеческие глаза, им все же достанутся.

Но молчаливый бой был даже страшнее шумной схватки, потому что в нем было что — то неправильное.

Акулы пировали, отталкивая друг друга, норовя отхватить от еще живых тел самые сочные куски плоти, а те, кто был жив, вынужден был сходить с ума от собственного бессилия.

Данут с тихим бешенством смотрел, как на палубе пиратского судна умирают его друзья, со злостью осознавая, что привилегия рулевого и звание лучшего кормщика имеет обратную сторону — во время боя ему и двум десяткам гребцов запрещено покидать собственную галеру. Умом — то он понимал, что так нужно. В морском бою может случиться всякое. Может получиться и так, что абордажная бригада станет спасаться бегством. Или вражеские матросы попытаются захватить их корабль. Вот тогда гребцы смогут сменить весла на оружие. Но не раньше. Посему, железное правило — на галере всегда остаются те, кто будет ее охранять и кормщик, готовый увести судно в минуту опасности. И, не дай Единый, если с Шумбатаром что — то случиться, командовать придется человеку. Но одно дело понимать умом, а вот сердце говорило другое. Хотелось схватить боевую секиру и рвануть по сходням на вражеский борт, где можно рубить направо и налево, сводя счеты с убийцами отца и всех тех, кого он когда — то любил.

Слабо утешало, что тяжело не ему одному. Вон, парни на веслах напряжены, словно натянутая тетива, мышцы на руках вздулись от напряжения больше, чем во время гребли. И, несмотря на то, что кисти крепко держат весло, гребцы готовы броситься на помощь друзьям. Уши навострены в ожидании сигнала. Вдруг да Шумбатар решит бросить в бой последний резерв?

Бух! Корпус вражеского корабля сотряс новый удар, когда в нее впился клюв еще одной галеры и, новая абордажная команда, азартно прыгнула на его палубу. Когда же третья «ласточка» присоединилась к двум первым, то шансов на спасение у норгов не было.

Данут укрепил руль, на всякий случай проверил уключину — не расшатана ли. Убедившись, что все в порядке, вытащил и собственное оружие — лук и стрелы, к которым он с недавних пор пристрастился. Взяв одну стрелу в зубы, наложил другую на тетиву, приготовился… Ну, вдруг в поле зрения попадет какой — нибудь зазевавшийся норг.

Гребцы сидели спиной к чужому кораблю, но хороший воин имеет глаза на затылке (А умный только посмотрит на рукоять весла, отполированную до зеркального блеска, чтобы увидеть, что творится сзади.) Впрочем, не суть важно. Кажется, парни сейчас завидовали кормщику лютой завистью, потому что сами не имели права отвлечься и выпустить из рук весло.

Данут так внимательно смотрел на мелькающие над бортом руки с оружием, друзей в кожаных доспехах, головы в шлемах и без, надеясь уловить момент и пристрелить хотя бы одного пирата, что едва не пропустил момент, когда на планшир вскочил мужчина. Он был столь непохож на норга — пирата, или на боевого мага, что парень на какое — то время растерялся — ни доспехов, присущих воину, ни долгополого балахона, символизирующего профессию волшебника. Самый обычный дядька, не молодой, и не старый, в излюбленной одежде рыбаков — кожаных штанах и кожаной куртке. И, что — то до боли знакомое было в этом человеке.

Юноша вскинул лук, выцеливая вскочившего на планшир и тут, сощуренный глаз заслезился, а руки затрястись. Перед ним был… отец.

Отец, которого он собственноручно похоронил несколько месяцев назад, водрузив на его могилу огромные камни, протягивал руки к сыну и что — то бормотал на неизвестном языке. Звуки обволакивали мозг, наполняли его — вначале, странным безразличием, сменяющимся ненавистью к своим братьям, предавших его, готовых отдать его людям! Это не братья сидят сейчас на скамьях! Братья не отдадут своего брата самым страшным существам на земле — людям, убивающим младенцев и пьющих кровь из свежих ран воинов Шенка! Убей предателей!

«Люди — самые страшные существа?! С чего это вдруг? — вскинулся Данут, мгновенно очистив мозг от обволакивающей дряни. — Ах ты, скотина волшебная!»

Видимо, маг сумел вытащить из его головы самое сокровенное, что таилось в уголках разума и, слепил образ отца. Но маг принял его за орка!

Глаз перестал слезиться, рука обрела твердость. Юноша поймал удивленный взгляд норга, только что казавшегося отцом, но теперь это был просто чужой человек, в холщовой куртке и белых парусиновых штанах. И, ничего в нем не напоминало отставного воина, павшего в бою. Вражеский маг не понял — что у него пошло не так, потому что большой и указательный пальцы юноши спустили — таки тетиву, а железное жало, насаженное на камышовое древко, впилось в тощую грудь темного волшебника на добрую ладонь.

Норги погибали молча, но умирающий маг закричал так пронзительно, что чайки, высматривавшие головы над водой, испуганно отлетели прочь и, даже шнырявшие повсюду акулы шарахнулись в стороны. Не задумываясь, Данут всадил в грудь мага еще одну стрелу и, даже проследил взглядом за падением тщедушного тела в море.

Юноша с удовлетворением смотрел, как труп мага принялись раздирать акулы, вымещая на мертвеце собственную растерянность и недавний испуг. Может, волшебник успел осознать собственную ошибку? А нет, так и Ящер с ним. Главное, что морские хищницы не побрезговали его трупом и теперь можно быть спокойным — этот маг уже не причинит бед ни оркам, и не людям.

Лязг и звон становился все глуше. Норгов оттеснили к юту и добивали. Они пытались огрызаться и, порой успешно. Но все же, даже снизу, с палубы галеры, было видно, что это агония. И, не исключено, что гибель мага ускорила разгром пиратской команды.

Бой закончился. Уцелевшие принялись переносить в галеру тела погибших и тех раненых, кто не мог двигаться самостоятельно. К счастью, убитых было немного — пятеро, а вот ранения получил каждый второй. Данут, с тревогой смотревший на возвращение своих (кто бы еще год назад сказал, что он будет считать орков «своими» — утопил бы в поганой луже!), радостно перевел дух, узрев, что Шумбатар возвращается живым и, относительно невредимым — на щеке капитана багровел узкий след от клинка. Кровь уже запеклась, но еще не поздно стянуть края раны, или зашить. Но Шумбатар такой мелочью себя обременять не станет — шрамом больше, шрамом меньше. Для Далины он и такой хорош. Не зря же она выбрала себе в мужья именно его. И ведь не только за то, что Шумбатар вождь и в совете старейшин представляет их племя.

Простите за отвлечение, но для Данута, с его мужскими самолюбием, до сих пор было дикостью, что женщина — орк выбирает себе мужчину. Вначале ему казалось, что дело тут обстоит также, как в природе, когда лосиха выбирает для случки самого матерого лося, а серенькая уточка несет яйца от самого яркого и красивого селезня. Конечно же, любая женщина мечтает, чтобы отцом ее ребенка стал самый — самый! Самый сильный, самый умный и прочая. Но главное, чтобы он был любимым. А уж какой тебе выпал жребий, другое дело. Юноша видел, как красавица выбирала невзрачного (хотя, если сравнивать орков с людьми, то невзрачных среди них не было) мужчину, а умная женщина — орк становилась женой не самого, скажем так, толкового.

Кажется, Данут отвлекся, потому что пришел в себя, когда рука капитан легла поверх его собственной руки.

— Сходи, — кивнул Шумбатар на корабль норгов, сменяя юношу у рулевого весла.

Дануту не очень хотелось смотреть на убитых врагов — чего он там интересного увидит? — но посмотреть нужно. Мало ли…

Глава 15

Неожиданное

Не стоит описывать лужи крови, искромсанные куски тел. Об этом столько уже написано, что утомлять читателя очередной кровавой картиной не стоит. Мечи и секиры поработали основательно. Но кое — что уцелело.

Данут ходил по палубе чужого корабля, внимательно всматриваясь в лица норгов, пытаясь отыскать в них что — нибудь отвратительное и зловещее. Но нет. Видел лишь обычные человеческие лица. Были старики, были и совсем молодые. Встреть он пирата на земле, ни за что не подумал бы, что за добропорядочной личиной, скрывается враг. Опять — таки — никаких существенных отличий ни в одежде, ни в оружие, ни в доспехах. Все, то же самое, что могло быть у человека, либо у орка. Ну, совершенно не за что зацепиться ни взгляду, ни разуму. Значит, нужно посмотреть еще раз. Данут зацепился взглядом за небольшой шрам над левым ухом одного из пиратов. Казалось бы — ну, шрам, что тут такого? Данута смутило, что он был слишком глубоким и правильным. Казалось, поверх ушного отверстия идет еще одно, треугольное. Не поленившись, юноша осмотрел головы еще нескольких норгов и, у всех обнаружил точно такие же шрамы. Или отверстия? Может быть, для «чистоты эксперимента» следовало бы осмотреть тела всех пиратов, но после десятого черепа все стало ясно — дырки есть у всех и они абсолютно одинаковые, словно нанесенные трехгранным стилетом.

— Осмотрел? — поинтересовался Шумбатар, когда Данутспрыгнул на галеру и встал у своего места. — Что увидел?

— Отверстия, — коротко сказал Данут, начавший привыкать к краткой речи орков.

— Я тоже заметил, — удовлетворенно кивнул капитан. — И рот.

— Что рот? — не понял Данут.

— У всех норгов вырезаны языки. Судя по всему — давно.

Данут задумался. В рот пиратам он не заглядывал. А ведь отверстия над ухом тоже выглядели старыми. Вон, его собственные шрамы, полученные в детстве, уже и на шрамы — то непохожи, будто какие — то бугорки и линии…

— Я думаю, — начал юноша, и закашлялся. — Мне кажется, норги делают это с детьми.

— С детьми?!

Лицо Шумбатара было в этот момент таким страшным, что даже Данут, знавший своего вождя несколько месяцев, отошел в сторону. Мало ли что…

Если бы Дануту пришлось написать книгу об орках, он вряд ли бы нашел издателя. В лучшем случае, пришлось бы ограничиться рукописным вариантом. И то… Не найдется такой наборщик, или переписчик, который поверит, что было на самом деле. Если сравнивать с чем — то отношение орков к детям, то лучшего сравнения, как отношения к святым, нет и не будет.

У людей считается нормой пороть детей. У орков детей не бьют. Никогда и ни за какие провинности! Считалось, что телесные наказания унижают будущего воина. «Если Единый дал тебе ребенка, то ты обязан заботиться о нем. А если станешь заботиться плохо — он может взять твое дитя обратно!»

До полгода ребенка носили на руках — даже если приходилось бежать от врагов. Каждый день детей мыли. Мальчика — холодной водой, девочку — теплой. «Мальчики всегда крепче девочек! Девочек надо баловать, им и так приходиться трудно!» Но более всего удивляло, что детям до десяти лет разрешалось делать все, что они хотят. Ребенок мог войти в комнату отца, у которого серьезное совещание и, стоило ему залепетать, как смолкал гомон мужским голосов и, даже Матерые псы с уважением смотрели на малыша. Но — удивительное дело. Казалось, что дети должны вырастать избалованными, но нет. У орков не принято плакать. Даже женщина старалась скрывать слезы, а уж про мальчиков нечего и говорить. Иногда казалось, что у орков не плачут даже младенцы.

Что это? Результат прежней жизни, отголоски того, когда орки действительно вели кочевой образ жизни, и плач младенца мог выдать все племя?

И еще. У орков не существовало сирот. Если умерли родители, детей возьмет близкий родственник. Нет близкого, возьмет дальний. Или соседи. И дети будут жить, в полной уверенности, что живут вместе с настоящими родителями, потому что и от чужих (а чужие ли?) они получат столько любви, сколько нужно детям.

— Помнишь, я говорил тебе о гибели моих родичей? — напомнил Данут, а когда Шумбатар кивнул, продолжил: — Я рассказал не все. Когда я похоронил всех своих близких, то не нашел ни одного мертвого ребенка старше десяти лет. Все малыши — мальчики и девочки пропали.

Орки ненавидели норгов. Но еще не столь сильно, как это могло быть. Норги пока ни разу не нападали на прибрежные поселки, ограничиваясь уничтожением кораблей и, несколько раз убивали всех, кого обнаруживали на рыбачьих жангадах — специальных плотах, предназначенных для ловли и разделывания рыбы.

Жангада уходила в море с запасом соли, специй и изрядным количеством пустых бочек. После путины рыбаки не сразу возвращались домой, а чистили и солили рыбу прямо на месте, а в поселки привозили бочонки, забитые сельдью и корюшкой. На уничтоженных плотах находились лишь взрослые мужчины и женщины.

— Мой ум соглашается с тобой, но мне трудно в это поверить, — глухо сказал Шумбатар, закусывая губу.

— Мне самому не хочется в это верить. И я не верил, искал… У меня был сводный братишка — ну, сын моего отца от другой женщины. Он тоже пропал. И я боюсь, что однажды мы встретимся с ним в бою.

Черные галеры возвращались домой, чтобы с честью похоронить своих павших, а за спинами гребцов гудело яркое пламя. Корабль норгов было решено не брать в качестве трофея и, также было решено не брать с собой ни куска железа, ни колечка с доспехов. Пусть горит все.

Разгром одного вражеского корабля обошелся племени Шумбатара недешево. Данут насчитал семнадцать тел, завернутых в белую ткань, уложенных на штабель бревен.

Все происходило в полном молчании. Не было ни поминальных речей, ни воплей, ни слез. Лишь жрец Единого — высокий старик в белоснежных одеждах, негромко прочел короткую молитву, обещая мертвым покой и блаженство в обители Бога, а в сердцах живых вечную память. Все орки — мужчины, женщины, дети и старики, стояли на почтительном расстоянии, вслушиваясь в молитву, а потом ждали, когда вождь подожжет дрова. Шумбатар, к некому удивлению юноши, не стал брать факел, а разбил об одно из бревен маленький шар — не то из глины, не то из стекла.

Данут, следя за полетом шарика, поначалу решил, что это какой — то ритуал и, преисполненный чувства излишнего любопытства, не стал закрывать глаза. А зря! Полыхнуло так, что парень на несколько мгновений почти ослеп, а потом долго ходил, моргая слезящимися глазами, в попытке избавиться от «солнечных зайчиков», забившихся прямо в глаза.

То, что шарик не был файрболом, было понятно. Шумбатар колдуном не был (Вроде бы не был?…) и нес этот шарик в руках. Что же это такое, если огонь моментально охватил бревна, а тела усопших сгорели быстрее, чем испаряется капля воды, попавшая на раскаленный камень. Не шаровая молния, не метеорит и, не изделие колдуна, способного вытащить из воздуха сгусток огня и запустить его в неприятеля. Вот бы таким шариком кинуть в корабль норгов!

Дождавшись, пока народ разойдется, Данут подошел к Шумбатару.

— Скажи, а таких шариков у тебя еще много?

— Достаточно, — пожал тот плечами. Приподняв голову, вождь спросил: — Хочешь узнать, почему я не взял «закрытый огонь» на галеру? Отвечу — слишком опасно. Шары в любой момент могут разбиться, пламя сожжет не врагов, а нас. Лучше не рисковать. — Опережая очередной вопрос юноши, Шумбатар поднял ладонь: — Перекладывать мехом или тряпками пробовали. Ненадежно. Что — то еще?

Данута слегка покоробило это «Что — то еще…». Прозвучало как — то… безразлично, словно говорил не вождь и хозяин дома (почти что родственник!), а какой — то чиновник, которому до смерти надоели просители, но он вынужден маскировать неприязнь холодной вежливостью, которая, порой, хуже всякого хамства.

— Извините, если отвлек вас от дел, — хмыкнул Данут и повернулся, чтобы уйти.

— Данут, — услышал он за спиной усталый голос вождя. — Знаешь, сколько раз я слышал такие вопросы? Только сегодня женщины спрашивали раз пять, а почему, мол, дорогой вождь, ты не взял с собой «закрытый огонь»? Может, тогда бы наши мальчики остались живы. И что им сказать? Мол, «закрытый огонь» качки не переносит? Шарики — заразы, как ты говоришь, от трения воспламениться могут. Или то, что шарик до корабля не добросишь, а коли добросишь, то можно вместе с чужим кораблем сгореть?

Дануту стало неловко за свою глупую обиду. Мог бы и сам сообразить, что не один он такой умный. Если бы можно было использовать шарики на море, давно бы использовали. Стоп, что — то он подобное видел. Ага, точно!

— Скажи, а в расплавленный жир окунать не пробовали?

— Расплавленный жир?

Данут и Шумбатар повернулись друг к другу одновременно.

— Видел, как один купец так стеклянные пузырьки перевозил, — торопливо заговорил Данут, боясь забыть то, о чем только что вспомнил. — Стекло тонюсенькое — ну, как у мыльного пузыря. Даже если стружками перекладывать или в вату заворачивать — все равно, могло разбиться. Так он придумал пузырьки в корзину укладывать, а потом расплавленным жиром заливать. Может, и шарики так? В корзину их засунуть, в кувшин — и, жиром залить?

— Слушай, а ведь интересная мысль, — задумался Шумбатар. Тряхнул хвостом на макушке. — Знаешь, может и получиться. Ты — молодец!

Данут был счастлив, что его идея (ну, пусть не его, но какая разница?) сможет помочь. А еще, как ребенок радовался похвале. Шумбатар похвалил его первый раз!

Но радость была недолгой. Откуда — то из — за кустов вдруг выскользнула фигурка, которую он меньше всего хотел бы сейчас увидеть… Она!

— Я не понимаю, почему я тебе не нравлюсь? — уже не в первый раз повторяла Слети. — Я что, недостаточно красива?

Слети была дочерью Буча. Однорукий мастер теперь гонял новое поколение юных орков. Данут, вместе с остальными Молодыми псами, после боя с кораблем норгов, получил почетный статус члена сообщества Матерых псов, чем страшно гордился. Еще бы! Обычно, в Молодых псах ходят по пять, а то и по десять лет, а тут сразу! Но Мудрые псы, от которых зависел перевод молодежи из одного статуса в другой, не спорили, а единодушно решили — достойны!

Жить бы да радоваться, а тут такое. Подошла девица и, сразу же, с места в карьер предложила — пойдем, мол, потремся животиками!

Дело было не в том, что Данут боялся или чрезмерно уважал бывшего наставника. Когда парней останавливал трепет перед суровым отцом? И Слети была хороша. Правда, не по канонам человеческим красоты, а по орчьим — крепкая фигура, короткие сильные ноги, мускулистые руки. Лицо… Тоже, вроде бы, ничего. Ну, не скажешь же девушке, что не лежит у него к ней сердце? Ну, а еще…

— Слети, ты очень красивая девушка, — промямлил Данут. — Но, понимаешь, у меня уже есть невеста. Я ей обещал, что мы с ней поженимся. Если я буду с тобой, это будет нечестно по отношению к ней.

— Ну и что? — снова не поняла, или, сделала вид, что не понимает, Слети. — Причем здесь твоя девушка? Она там, а ты здесь. Тебе что, не нравится моя грудь? Она тебя не возбуждает? Потрогай…

Данут не успел опомниться, как девушка подняла подол, задрав его едва не до головы, демонстрируя большую (и очень красивую) грудь, а также отсутствие нижнего белья. Не то она пренебрегала трусиками, не то…

Юноша сглотнул набежавшую слюну, залепетал что — то вроде того, что ему куда — то очень надо. Бочком, бочком, начал отдаляться от любвеобильной особы, а когда позволили приличия, пустился наутек.

Данут бегал вокруг поселка, вспоминая те замечательные дни, когда он целыми днями пропадал на занятиях у старого Буча и, никто из девиц не одаривал его вниманием. Да и когда одаривать? Теперь, став Матерым псом (Как хихикали местные девки — кобелем!) времени стало больше. Набегавшись, юноша ушел на галеру и принялся помогать парням, которым было поручено просмолить корабль.

Юноша вернулся вечером, смыл с себя пот, наскоро проглотил оставленный ему ужин и уже собрался спать, как в комнату вошла Далина. Судя по всему, она была чем — то встревожена.

— Данут, почему ты не рассказал обо всем Шумбатару? — поинтересовалась женщина — орк.

— О чем не рассказал? — не понял парень, принимаясь соображать — о чем таком он должен был рассказать, но так и не рассказал вождю? Но вспомнить ни о своих прегрешениях, ни о каких — то важных событиях, не смог.

— О своем недуге.

— Каком недуге? О чем ты?

— О твоем маленьком друге, — терпеливо сказала Далина — словно добрая мама, пытающаяся объяснить бестолковому сыну очевидные вещи. — Если бы ты рассказал обо всем Шумбатару, мне не пришлось бы сегодня краснеть за тебя. Мой муж и твой вождь сумел бы найти верное снадобье.

— Какого друга? — вытаращился Данут, искренне не понимая, о чем идет речь. Может, она имеет в виду кого — то из гномов? Кажется, он рассказывал о дружбе с профессором. Но в поселке орков гномов уже давно нет: — У меня нет никаких маленьких друзей.

— О том друге, что у тебя в штанах! — рявкнула Далина, потеряв терпение.

От рыка хозяйки парень остолбенел, а когда до него наконец — таки дошло — о чем она спрашивает, юноша вообще лишился дара речи. Говорить о таких вещах! И, вообще — с какой стати она затеяла разговор?

Когда, наконец, Данут пришел в себя, то попытался сохранить самообладание и ответить достойно, а главное, членораздельно:

— Во — первых, с моим маленьким другом, как ты его называешь — все в порядке. Во — вторых, даже если бы с ним было что — то не так — это мое личное дело.

— Если это твое личное дело, — насмешливо произнесла хозяйка, — то будь добр, не приноси это дело в этот дом. Бери и уходи.

«Что это с ней такое? Какая муха укусила?» — удивился Данут, но выяснять не стал, а просто встал и принялся собирать свои вещи.

Вещей было не много. Вернее, их совсем не было. Штаны с рубахой, куртка и секира. А, еще арбалет и колчан с болтами. Как — то, не удосужился обрасти вещами, да и зачем они ему?

Конечно же, Дануту было обидно. И, не просто обидно, а обидно до мурашек, до слез. Если бы умел, то зарыдал бы… Так вот, ни с того, ни с сего, выгоняют из дома, который он уже начал считать своим. И детей — внуков Шумбатара и Далины он уже признавал едва ли не за родственников.

Далина, с изумлением наблюдавшая за сборами, остановила парня, уже готовившего открыть дверь.

— Постой, — остановила она парня. — Куда ты собрался? Почему не сказал, что решил куда — то уйти? И, если ты уходишь, то должен попрощаться с Шумбатаром и остальными членами нашей семьи.

— Какая разница, куда я собрался? — грубовато ответил парень. — Пойду куда — нибудь, какое тебе дело?

Далина напряглась.

— Кажется, я не давала повода оскорблять меня.

— Прости, — сухо отозвался Данут. — Но если ты меня гонишь, то какая разница, где я стану жить?

— Кто тебя гонит? И как тебя можно выгнать из твоего собственного дома? — обомлела Далина.

— Ты сама мне только что сказала — уходи.

Наверное, Данут бы ушел, хлопнув дверью, но женщина — орк была более мудрой и терпеливой, нежели семнадцатилетний юнец.

— Подожди, — взяла она парня за руку. Вроде бы, не так и сильно взяла, но вырваться из ее хватки можно было лишь с большой дракой. И то, не факт!

— Давай, попробуем поговорить еще раз, — предложила Далина.

— Давай, — покорно согласился Данут, присаживаясь на постель.

— Почему ты решил, что тебя может кто — то выгнать?

— Ты же сама сказала, что я не должен приносить личное дело в ваш дом.

— В наш дом, — поправила хозяйка.

— Как скажешь, — пожал Данут плечами. — В наш, так в наш.

— Кажется, мы с тобой что — то не понимаем. Или, недопонимаем, — грустно сказал Далина. — Я все время забываю, что ты не совсем человек.

Скажи женщина такое парой месяцев раньше, он бы возмутился. Теперь же, парень стал привыкать, что орки считали, что именно они и являются людьми, а люди — это фолки. Тем более, что и он сам, и его друзья не замечали, кто из них кто.

— Сегодня ко мне приходила Слети, — сообщила хозяйка. — Она сказала, что ты не обращаешь на нее внимание, поэтому она собирается пожаловаться на тебя в Совет старейшин.

— Девушка жалуется в Совет старейшин, если парень ее не любит? — обалдел Данут.

— А кто сказал, что она хочет твоей любви? — хмыкнула Далина. — Она не просит, чтобы ты ее любил, или, чтобы ты стал ее мужем. Девочка понимает, что ты уже дал обещание другой женщине. Конечно, ей хочется стать твоей женой, но клятва — святое. Все, что она от тебя хочет — чтобы ты зачал ей ребенка. Она родит от тебя сына и выберет себе достойного мужа. Если мужчина не хочет стать мужем выбравшей его женщины, она вправе подать жалобу в Совет старейшин. Старейшины рассмотрят жалобу. Если они найдут вескую причину — ну, как с тобой, раз ты дал обещание другой, то жалобу оставят без удовлетворения. Причиной может быть болезнь, или, недомогание «маленького друга». Но это легко исправить. Но если мужчина не хочет жениться только потому, что он не хочет, его изгоняют из племени.

Данут, разумеется, знал, что женщина — орк сама выбирает себе супруга, но он не знал, что мужчина, в этом случае, не имеет права отказаться. Но это было не все.

— Если мужчина отказывается зачать женщине ребенка, — продолжила Далина, — его могут не только изгнать, но и казнить. Конечно, он может сказать, что женщина недостаточно хороша, чтобы он захотел иметь с ней общих детей, но ты сам сказал Слети, что она красивая девушка. Ты фолк, но ты стал частью нашего племени, ты уже не Молодой пес, а Матерый, отвечающий за свои поступки. И тебя не спасет, что ты не знаешь наших обычаев.

— Лихо! — прищелкнул языком Данут. Выходит, не желая обидеть девушку, сам вырыл себе яму. Покачав головой, сказал: — Никогда бы не подумал, что могут быть такие обычаи.

— Все просто. Многие годы наши мужчины воевали, погибали в боях. Женщин оставалось больше, чем мужчин. Потому они сами выбирали отцов для своего ребенка. И мужчина не имел права отказаться, а иначе женщина могла покончить с собой от унижения.

— А почему бы мужчинам не завести несколько жен? — предложил юноша.

— Ты можешь себе представить, чтобы в нашем доме было две, а то и три хозяйки?

Такого Дануту и в страшном сне не приснится. Женщины — орки — существа гордые, с характером. Две хозяйки разнесут дом похлеще, чем огненный шар колдуна!

— У нас не так. У нас мужчина выбирает себе жену, — сказал Данут.

Вспоминая про обычаи собственного поселка, когда вдовые рыбачки беременели от чужих мужчин, раздумчиво почесал подбородок. В сущности, человеческие женщины тоже выбирали отцов для своих детей.

— Тебе пора бриться, — сказала Далина, по— своему оценив жест парня. — Завтра же схожу к кузнецу, выберу бритву. — Вздохнув, добавила: — Я ведь сама стала забывать, что ты еще многого не знаешь. Воспринимаю тебя как своего младшего сына. Ну, или как внука. Решила, что у тебя какие — то проблемы — может, сказалось ранение, может, еще что. Даже рассердилась, что ты не сказал об этом ни мне, ни мужу. Сказала девочке, что поговорю с тобой, подберу лекарства. Она поверила. Кажется, даже стала тебя больше уважать. Вот, мол, какой он стойкий и мужественный! У него беда, а он такой гордый, что и признаваться не хочет. Собиралась в лес бежать, бобра искать — еле — еле отговорила.

— А бобра — то зачем? — пробурчал Данут.

— Ну, как зачем? У бобров специальные мешочки…

— Бобровая струя? — перебил ее парень. — Знаю, знаю. Сам бобров добывал, купцы из Тангейна за струю по целой векше платили, дороже, чем за шкурку. Говорили — лекарство от всех болезней.

— От всех… Бобровая струя — лучшее средство от мужской слабости.

— Вона! — протянул Данут. — А я и не знал.

— Я вижу, ты вообще много о чем не знал, — усмехнулась женщина. — Отец с тобой хоть раз говорил об этом?

— У нас не принято говорить о таком с родственниками. Считается неприличным. У нас даже не принято, чтобы родители объясняли — откуда берутся дети.

— И как вы об этом узнаете? Когда девушка забеременеет? — удивилась Далина.

Данут вспомнил, что его «просвещали» товарищи постарше и покраснел.

— Ладно, что уж теперь, — сжалилась Далина. — Конечно, ты можешь выбрать изгнание — не думаю, что Совет старейшин приговорит тебя к смерти, но о девочке ты подумай. Если ты ее отвергнешь, она может и руки на себя наложить.

— Не понимаю, — покачал головой Данут. — Почему ей непременно от меня ребенка завести нужно? Пусть от кого другого заведет.

— Поздно.

— Как, поздно?

— Ну, она же тебе себя уже предложила.

— А кто узнает? Я никому не скажу, а Слети, если она не дура, тоже.

Теперь настал черед крутить головой хозяйке.

— Данут, я все — таки чего — то не понимаю. Слети тебе не противна, нет? Со здоровьем у тебя все в порядке? Так… какого же Ящера ты не хочешь сделать ей ребенка? Из-за невесты?

— Скажи, а как бы ты отнеслась к тому, чтобы Шумбатару предложили сделать кому — то ребенка на стороне?

— Шумбатар женат, а ты нет, — веско заявила женщина. — И то… Если бы в нашем племени было много вдов, мне пришлось бы закрыть глаза.

— Все равно, я не понимаю, — всплеснул руками Данут. — Ладно, — успокоился парень, — предположим, я, как ты говоришь — сделаю девушке ребенка. А что потом?

— А что потом? Потом ты вернешься к своему племени, женишься на своей невесте — если, конечно, захочешь вернуться, а Слети будет воспитывать вашего ребенка. Одна она не останется, не волнуйся. Даже если она не выберет себе мужчину, она сможет жить в нашем доме.

— А я? Как я буду жить, зная, что где — то растет мой сын? А моя невеста?

— Как ты будешь жить? Ну, как — нибудь проживешь, — пожала плечами Далина. — Конечно, будешь переживать. Думаю, постараешься навестить своего ребенка — хотя, лучше тебе этого не делать, потому что он будет называть отцом другого человека. А невеста, мне кажется, все поймет.

— Или задумается — стоит ли выходить замуж за человека, который ей изменил.

— Мы с тобой опять не поймем друг друга. В чем здесь измена? Ты пойдешь к Слети не из-за собственной похоти, а потому, что так надо. Если невеста не захочет выходить за тебя замуж, значит, она тебя не любит. И не любила. А зачем тебе жениться на женщине, которая не любит? Шумбатар, пока не был женат, стал отцом множества детей. И позже, когда он уже стал моим мужем и мы прожили с ним много лет, он опять становился отцом чужих для меня детей. Шумбатар очень рано стал вождем — ему не было еще и пятидесяти лет. После Аркалльской битвы погибли почти все племенные и клановые вожди. Совет старейшин — те, кто уцелел, решили, что пришла пора молодых. В иное время он стал вождем племени не раньше ста— ста двадцати лет. Конечно, многие женщины хотели иметь ребенка именно от него. И что же? Я рада, что род моего мужа продолжился.

— Получается, Шумбатару семьдесят лет? Вот уж, никогда бы не подумал.

— Я тебе говорила, что у фолков слишком короткий срок жизни. Ладно, не дуйся, — улыбнулась женщина. — Ты не фолк, ты — человек. Если пересчитать твой возраст на возраст людей, ты еще совсем малыш. Ты слишком быстро становишься взрослым.

— Да, а почему никто до тебя не выбрал Шумбатара в мужья? — заинтересовался вдруг Данут.

Далина неопределенно повела плечом.

— Первая жена Шумбатара погибла в бою с фолками. Ну, а потом… Кто знает женщин? Наверное, мой будущий муж ждал именно меня. Я, когда оправилась после рабства, сразу поняла — это мой мужчина. Другим с ним было бы очень трудно. Шумбатар не любит подчиняться. Что за семья, если муж и жена постоянно ссорятся?

«Шумбатар не любит подчиняться? Да он же у тебя по струнке ходит!» — хотел воскликнуть Данут, но не стал. Это у Далины вождь ходит по струнке, а чтобы было, будь с ним другая женщина? Вождь — он царь и бог вне стен дома, а дома он делает все, что нужно жене. Но, с другой стороны — Шумбатар прав. Зачем ломать голову над домашними делами, если есть верная и любящая супруга, которая разгружает мужа от домашних хлопот? У вождя голова занята более важными вещами. По большому-то счету, какая разница, в какой цвет выкрашены стены дома, или какое платье для дочери следует заказать у портного? Нам, мужчинам, это все равно. А начни вникать, спорить… Бр — рр. Пожалуй, здесь орки правы. Да и не только орки. У людей ведь, тоже принято говорить, что мужчина строить само гнездо, а обустраивать его должна женщина.

М — да… Зато теперь Данут понял, почему у орков нет литературы. Нет — нет, старинных сказаний о героях, преданий о богах, сложенных в пору, когда народы Фаркрайна не знали письменности и, записанных здешними собирателями устных древностей, хватало. Были книги по истории. Правда, считалось, что писать о событии можно не раньше, нежели минет сто лет. Потому об Аркалльской битве Данут ничего не нашел. Не было книжек о несчастной любви, которыми изобилует литература людей. Мол — он любит ее, она любит другого, а тот, другой, любит себя. Или влюбленная пара принадлежит к разным расам, ненавидящим друг друга. О какой трагической любви может идти речь, если выбор осуществляет женщина? Ну, она — то постарается, чтобы избранник испытывал к ней хоть какие — то чувства. Да и сама не выберет кого попало.

— Ты мне сказала, что у фолков слишком короткий срок жизни. Сколько же лет Слети?

— Кто считает возраст у женщины? — укоризненно покачала головой Далина. — Ну, если ты настаиваешь… Слети родилась за пятнадцать лет до Аркалльской битвы.

— Тридцать пять лет?! — ахнул Данут. — Да она же…

Чуть было не ляпнул — старуха, но прикусил язык. Далине будет не меньше шестидесяти, а то и больше. Обидится.

Далина, словно бы наслаждалась растерянностью парня. Но немного помучив, небрежно повела бровью:

— Не бойся, Слети твоя ровесница. Наши дети растут также, как дети… людей. Просто, мы дольше остаемся молодыми. Я родила своего младшего сына два года назад.

Данут, чуть не задал жене своего вождя нелепый вопрос — если орки так долго остаются молодыми, а женщины рожают в столь э — э почтенном возрасте, то почему их так мало? Орки должны заполонить весь Фаркрайн! Но если учесть, сколько их погибает — и мужчин, и женщин, то это неудивительно. Одна Аркалльская битва унесла почти все поголовье э — э всю нацию (или расу?) орков. За двадцать лет трудно восполнить такие потери. И, не исключено, что у Шумбатара и Далины в той битве погиб кто — то из детей.

— Ладно, — поднялась на ноги хозяйка. — Что касается Слети, то я свое мнение высказала. Ну, а ты решай сам. Хотя, — лукаво посмотрела Далина на парня. — Я девчонке сказала, что на лечение время понадобится…

— Много? — торопливо спросил Данут. — Год?

— Ну, это ты хватил, — откровенно засмеялась женщина. — Месяц как — нибудь протяну, а больше — никак.

Неожиданно, Далина притянула голову Данута к себе и поцеловала юношу в лоб.

— Знаешь, я завидую твоей невесте…

Глава 16

Ожидаемые неожиданности

Золотая осень — самое прекрасное время года. Не горячее лето, когда спина плавится от пота, не хладная зима, когда пиво замерзает прямо в кружке и не пахнущая мокрым навозом весна. В полях собран весь урожай, пейзанину можно разогнуть спину, промочить горло кружкой пива, любуясь на гору зерна и кучи овощей, прикидывая — сколько нужно оставить себе, на еду, что отложить на семена, а что отвезти в город, чтобы продать и, купить — таки жене с дочерью вожделенную обновку, а себе — новый топор, потому что старый сточился так, что напоминает молоток для отбивания мяса. Щуря глаз, пейзанин нацеживал себе еще одну кружку, раздумывая — обманет его купец, или нет? Купец же, посматривая из окна на красоты земли, неспешно пил травяной отвар из высокой чашки или, что — то покрепче из маленькой рюмки, прикидывая — поверит ли пейзанин, приехавший в город купить жене и дочери обновку, если он задерет цену не в два раза, как в прошлом году, а в три?

В эту пору золото висит на ветвях, засыпает землю и плавает в воде, радуя глаз. Но для большинства орков (или людей) любование природой составляет лишь мимолетное мгновение, потому что жизнь, в сущности, это не праздник, а одни сплошные будни.

Данут, секунды две полюбовавшись на красоту земли, вспомнив слова древнего поэта, писавшего о славной осени — о студеном воздухе, который усталые силы бодрит (там еще было о реке, о льде и о сахаре, но этого он уже не помнил) и принялся разгребать листву, покрывшую землю толстым ковром, расчищая участок, где можно провести испытания, потому что он, вместе с Шумбатаром и еще двумя взрослыми мужчинами, занимались «упаковкой» глиняных шариков. Безопасности ради, забрались в камни, подальше и повыше.

«Закрытый огонь», упрятанный в шарики, скорее напоминал желе. Шумбатар говорил, что его изготавливают из смеси очищенного петрола, свиного сала и чего — то еще. Чего именно, вождь не знал, а Данут не интересовался, как не интересовался и тем, кто его делает и где. Ну, где, можно было догадаться. Если пройти миль пять через лес, начиналась пустошь, где разбросаны десятка два зданий, из которых днем и ночью шел густой маслянистый дым. Говорили, что там работают старые и молодые орки, не пожелавшие связать собственную жизнь с военным искусством (или, не способными к оному из — за каких — то увечий), зато выразившие охоту заняться полезным для общества делом — создавать «самоходные телеги», ветряные мельницы, из которых шла необычная сила, вызывающая к жизни тепло и свет. Кто — то из них начал очищать петрол, варить его, добавляя разные соли (не те, которыми посыпают пищу, просто название схожее). Умник, додумавшийся до «закрытого огня», не пожелал придумать безопасный способ хранения шариков. До этого, по его разумению, способны додуматься сами людишки. Ну, вот и приходилось «додумываться».

Шары, заполненные огненным зельем, были придуманы давно, но вот использовать их толком не получалось. Разве, что, отбиваться от врагов в случае нападения на поселок, да еще, если нужно создавать мощное пламя. Какой смысл тащить такое оружие с собой, если они по дороге могут вспыхнуть? Шумбатар сказал, что как — то раз они спалили галеру, пытаясь уложить «закрытый огонь» на палубе.

— И почему мы раньше не догадались? — буркнул вождь, собственноручно укладывая на дно корзины пять шариков.

Данут дипломатично пожал плечами. Гордиться нечем. Сам бы он тоже не догадался, если бы не тот безымянный купец.

Орки — помощники сняли с костра котелок, заполненный жидким мылом и, осторожно, принялись заливать содержимое корзины. Мыло, не сдобренное благовониями, воняло падалью, Данут прикрыл нос рукой, вызвав усмешку воинов.

Но завершить дело не удалось. Когда сосредоточенный вождь занялся вторым рядом, прибежал один из его внуков. Или детей, потому что Данут до сих пор не понимал разницы между многочисленными обитателями их дома.

— Старшая матушка велела, чтобы вождь и Данут спускались вниз, — выпалил запыхавшийся мальчишка.

Ага, значит, это внук, догадался Данут.

— А еще велела снять безрукавку и надеть вот это, — протянул внук сверток, в котором угадывались свежая рубашка и куртка.

— Закончите здесь, — кивнул вождь помощникам, сбрасывая с себя излюбленную волчовку и переодеваясь в свежую одежду. — А ты, — это уже Дануту, — пойдешь со мной. Чуть не забыл, что сегодня Совет старейшин.

По главной улице неспешно шагали волки. Крупные — с доброго теленка, с умными глазами, посаженными на лобастый череп. Серые неспешно трусили, построившись в колонну по два, как опытные солдаты на марше.

Волков было не много — всего восемь. То есть, не столько, чтобы начинать всеобщее вооружение, но и не столько, чтобы не обращать на них внимание. Конечно же, внимание на них обращали, но не больше, чем на старого огра, забравшегося в поселок неделю назад. Оценивающе прикидывали — а чего им здесь надо? Ну, кто же всерьез решит, что восемь волков, среди бела дня, ранней осенью, припрутся резать людей? Значит, им что — то нужно.

К слову — старого великана никто убивать не стал. Набросили арканы и осторожно вывели из селения, указав направление к собственному городу. Все — таки, орки и огры недавно были союзниками в войне с людьми. И, пусть кое — кто говорит, что с такими союзниками и врагов не надо, но все равно…

Волки неспешно прошествовали к зданию Совета старейшин и, усевшись перед дверью, дружно завыли. Дверь распахнулась и серые, перестроившись в шеренгу по одному, без спешки и суеты скрылись в помещении.

— Подождем немного, потом пойдем, — кивнул вождь Дануту. — Стесняются они прилюдно оборачиваться.

Оборачиваться? И только сейчас до юноши дошло — что это за странные волки нагрянули в селение. Ликантры — полуоборотни — полумаги, о которых в землях Фаркрайн ходили сказки. Мол, живут ликантры на берегу Вотрона, хранят свои территории, не выходя за пределы границ, не пуская к себе чужаков, а тех, кто все — таки зашел, уже никогда не выпускают обратно. (Разве что в войско холодной паствы!)

Вот, стало быть, почему Далина прислала мужу одежду. Наверное, ему самому тоже не понравилось бы, если бы перед ним появился волк, одетый в безрукавку из человеческой кожи. Да, а как хозяйка узнала, где ее муж? С утра они с Шумбатаром ходили на пристань, потом на дальний склад, где и хранились глиняные шары, потом пошли искать безопасное место. Вспомнился старый анекдот: «У мудреца: — Как называется жена, всегда знающая, где ее муж? — Вдова, — ответил мудрец».

— Пойдем, — прикоснулся Шумбатар к плечу юноши.

— А разве мне можно приходить на заседания Совета старейшин? — удивился Данут.

— А разве это кому — то запрещено? — ответил вождь вопросом на вопрос, подталкивая парня к входу.

А ведь и впрямь. Это он вспомнил про заседания собственных городских Советов, обставленные с пышностью и секретностью, когда у входа непременно стоит пара охранников с дубинками, демонстрируя свою значимость. Впрочем, даже в их собственном поморском поселке, заходить в общинную избу, когда там сидели и совещались старшины, было строго — настрого запрещено. А старшины совещались, порой всю ночь напролет, что под утро жены и дети тащили их по домам чуть ли не волоком.

У орков никто ничего не запрещает. Хочешь участвовать в Совете племени — приходи. Хочешь участвовать в заседании Совета старейшин племен — милости просим. Отыщешь свободное место, сиди себе и помалкивай. Не перешептывайся с соседом, не свисти и не кашляй, не улюлюкай. Но если хочешь сказать что — то важное и дельное, выслушают и не станут смеяться. Может быть, ты скажешь именно то, что все хотят услышать. Но желающих посидеть на важных совещаниях не было, потому что у всех есть собственные дела, к чему же терять время, просиживая штаны и выслушивать очевидные вещи?

— Пора, — кивнул Шумбатар парню, а уже при подходе к двери, предупредил: — Не вздумай назвать их вервольфами, они этого не любят.

— Не буду, — послушно отозвался Данут.

— Да, и на оборотней они тоже обижаются, — добавил вождь. — Если придется разговаривать, говори просто — ваш народ, вы. Можно — ликантры.

— Угу, — кивнул Данут, решив, что он не особо удивится, если узнает, что вервольфы себя именуют людьми, а всех остальных как — то иначе.

Данут впервые вошел в зал Совета и ему было очень интересно, а что там такое? Воображение рисовало крупномасштабные карты, портреты почетных членов Совета и древних вождей, старинное оружие и трофейные знамена. Вполне возможно, что углы украшены пирамидами из черепов заклятых врагов! Но, к собственному разочарованию, не увидел ничего любопытного. Это был простой зал, с выбеленными стенами, длинным столом посередине, за которым уже сидели орки и пустые скамейки, предназначенные для слушателей. Юноша собрался забраться куда подальше, но решил, что смысла в этом нет. В пустом зале, в дальнем ряду, он станет выделяться куда больше, нежели впереди. Потому, уселся спереди, принявшись украдкой рассматривать верфольфов… нет, ликантров. Тьфу ты… В общем, людей, умеющих превращаться в волков. Или волков, притворяющихся людьми?

Люди — оборотни (Надеюсь, такое название их не обидит?), закутанные в какие — то серые балахоны, напоминающие мешки (понятное дело, превратившись в людей, потеряли мех и стали голыми) сидели напротив юноши и в отличие от Данута, смотрели на него во все глаза — у двоих они были желтые, у остальных — зеленые. Проще говоря — пялились, не смущаясь и не стесняясь. Не то узнали фолка, не то удивились, что кто — то приходит на заседания. Кажется, им неудобно было сидеть на высоких стульях, но другой мебели не было и приходилось терпеть.

Оборотни были похожи на людей, но кое — что выдавало их чужеродность — вытянутые безволосые черепа, длинные пальцы рук, заканчивающиеся когтями. Но самым странным были глаза — огромные, расположенные под углом, с неровным черным зрачком. Поглазев на оборотней, юноша перевел взгляд на остальных членов Совета. Кое — кого он знал, кого — то видел впервые. Во главе стола сидел Старейший Старейшина, которому в мирное время должны подчиняться все Молодые Старейшины, в том числе и сам Шумбатар — походный вождь объединенных племен побережья моря Вотрон, левой руки Нургальского клана.

После Аркалльской битвы от клана осталось слишком мало живых, а если где — то еще оставались орки — те, кто когда — то именовался челом Нургальского клана и его правой рукой, то о них было мало что известно. Оставшихся в живых орков разметало по всему Фаркрайну. Если бы не Шумбатар, сумевший вывести уцелевших воинов левой руки в родные места, то сегодня здесь могло бы никого не сидеть.

Старейший Старейшина (его называли просто Старейший, чтобы сберечь время) приподнял голову, отягощенную возрастом и бородой, обвел выцветшим взглядом присутствующих.

— Братья, — начал он. — Сегодня у нас рассматривается два вопроса. Начнем с первого. Вижу, что здесь присутствует фолк по имени Данут. Так?

Услышав свое имя, Данут неловко встал и, на всякий случай придал взору побольше смирения и кротости. А в голове были лишь две мысли. Первая «Неужели эта дура наябедала?», а вторая — «И чего я дурак, от девки отказался?».

Была еще третья мысль, но она была скорее мысль — действие, потому что юноша обшаривал взглядом зал, примеривая — что можно использовать для драки, если Совет, не дай Единый, решит приговорить его к смерти. Он, конечно же, уважал и старейшин и Старейшего, но себя любил больше. Изгнание — ладно, можно и пережить, а вот если захотят казнить… Если бы еще он считал себя виноватым, так нет. Вины перед барышней он не испытывал. Вон, с краю стола стоит незанятый стул. Если его сломать о столешницу, то можно отмахиваться, а еще лучше — кинуть стулом в старейшин, а самому пуститься в бега.

Данут не обольщался, осознавая, что изловят его часа через два. Ну, может и раньше. Соратники, как ни крути, бегают быстрее и знают родные места лучше. Но сдаваться просто так он не станет.

— Фолк по имени Данут живет у нас уже четыре месяца, — оглаживая бороду сказал Старейший.

— Пять, — поправил его Шумбатар.

— Пять, — кивнул Старейший. — Пять месяцев — вполне достаточный срок. И всем известно, что благодаря Дануту недавно совершено небывалое — мы сумели настичь и уничтожить корабль северных демонов. Можно ли считать, что фолк по имени Данут является человеком?

— Можно, — первым кивнул Шумбатар, а следом за ним закивали и прочие старейшины и вожди.

«К чему это они?» — недоумевал Данут, но от сердца отлегло. Кажется, сегодня его не станут приговаривать к смерти за то, что он не захотел сделать ребенка девице.

— Значит, — подытожил Старейший, — Данут является человеком. Тогда почему до сих пор он не имеет родичей в нашем племени?

У орков каждый член сообщества должен иметь четкое определение в сложной системе родственных отношений — чей он сын, внук, племянник, свойственник и так далее. И должен был перечислить предков минимум, за десять поколений. Но десять еще не предел. Сам Шумбатар мог назвать двадцать поколений своих предков. Данут как — то подсчитал и, ужаснулся. Двадцать поколений — это же пятьсот лет, если не больше! Люди (которые не орки), знали лишь своих дедов и, в лучшем случае, могли назвать прадеда.

— Вождь Шумбатар, готов ли ты считать Данута своим сыном? — задал вопрос Старейший.

Данут готов был услышать, что Шумбатар ответит «да», но к своему удивлению вождь ответил по — иному:

— Я был бы рад, если бы Данут стал моим сыном. Или, если судить по его возрасту — внуком. Но я не имею на это права. У юноши есть родственники, которые должны принять решение — отказаться им от него, или нет.

Данут представил довольную физиономию дядюшки, отказывающегося от племянника в пользу орков, но то, что он услышал дальше, подвергло его в шок. Оказывается, Шумбатар имел в виду вовсе не Силуда Таггерта.

— Родичи Данута, проживающие в Хазорской пуще, ответили категорическим отказом. Они желают заполучить родича обратно. Или, на какое — то время, желают получить полноценную замену.

— Где проживают мои родичи? — привстал Данут от изумления, пропустив мимо ушей фразу «о полноценной замене».

— Клан твоей матери владеет Хазорской пущей, — спокойно пояснил Шумбатар. — Хазорский клан, к которому ты принадлежишь, потерял в последней битве всех взрослых воинов, им пришлось ждать, пока не подрастут мальчики, способные стать отцами. Твой клан рассчитывает, что ты вернешься домой, а если это невозможно — пока, невозможно, наш клан должен прислать вместо тебя двух молодых парней. Но ты в любом случае останешься членом Хазорского клана. У твоей покойной матери осталось немало родичей.

Вот так… Его загадочная мать — орчиха из пущи. Из первобытного леса, то есть. Сказать, что новость ударила Данута словно обухом по голове? Нет. Удивить удивила, но не настолько, чтобы он выл от горя, рвал волосы. Чего — то такого парень и ожидал. По какой причине, сказать не мог. Может, из — за молчания отца, недомолвок дядюшки или из — за оскорблений сводного кузена. Вполне возможно, что дядюшка, в разговоре с тетушкой, обмолвился, кто был матерью Данута, а дети, которых взрослые порой считают пустым местом, все видят и слышат. Но как Шумбатар догадался об этом, да еще и послал гонцов в клан. Как там его? Хазорский? Ну, можно будет его расспросить. Потом.

Но и скакать от счастья парень не стал. Все — таки, слишком долго он считал себя человеком.

Неожиданно заговорил один из гостей. Человек — волк говорил вполне членораздельно, только слегка заикался.

— Е — с — с — ли м — молодой в — волк п — пожелает, он с — сможет найти укрытие в м — моих лесах. Я об — бещаю, что п — подарю ему с — самую п — привлекательную с — самку.

Данут чуть не заорал от возмущения! Да что же такое! Его бы кто бы вначале спросил, а хочет ли юноша стать производителем? Так нет. Его, как быка, тупо отправляют на случку. Мало орчихи, так еще и с волчицей!

Пока Данут кипел от возмущения, Старейший решил вопрос о его статусе.

— Я полагаю, что Данут может считаться воспитанником Нургалийского клана, — сказал старец и все дружно кивнули.

Бурных аплодисментов и грамот, подтверждающих решение Совета, не полагалось. Старейшины сообщат соплеменникам, а те примут как должное, что у клана появился воспитанник. К чему лишние формальности?

Данут понял, что его дальнейшее пребывание на Совете излишне и удалился. Долго бродил, пиная опавшую листву, примеряя на себя роль не то полуорка, не то — получеловека. В любом случае, новый статус его не радовал — полукровок. И, как теперь быть?

Юноша успел многое передумать, пока длился Совет, но так ничего дельного и не придумал, лишь заскучал. Наконец, из дверей начали выходить старейшины.

Глава 16

Ожидаемые неожиданности — продолжение

Шумбатар вышел последним (не считая оборотней). Вождь остановился, поджидая юношу.

— Как ты догадался, что я полуорк? — мрачно поинтересовался Данут.

Шумбатар поднял на парня тяжелый взгляд.

— Ты до сих пор не понимаешь, что орк — это оскорбление?

— Для меня — нет, — покачал головой юноша. — Для меня это только название вашего… а теперь уже и моего народа. Расы.

— Хорошо. Если тебе так легче, называй себя орком, — пожал вождь плечами и пошел.

Пока шли к дому, Шумбатар рассказывал:

— Поначалу я думал, что ты лишь фолк, похожий на орка. Рослый, слегка смугловатый. Но ты умирал. У меня был выбор — подождать, пока ты просто умрешь, либо попробовать тебя вылечить с помощью средств, доступных лишь нашей расе. Для фолков такое лечение смертельно. Ты выжил.

— Это могло быть случайностью.

— Могло, — не стал спорить вождь. — Но ты еще делал то, что не под силу обычному фолку. Сможет ли человеческий юноша бегать как ты, таскать тяжелые камни?

Данут пожал плечами. Что с того, что он бегает быстро, легко поднимает камень весом с двух взрослых мужчин? Может, он таким уродился? В родном поселке удивлялись его силе, превосходившую даже силу отца. Ну и что? Мало ли сильных людей на свете? Но Шумбатару было мало.

— Тебе холодно?

— Конечно, нет, — удивился юноша. — А с чего мне должно быть холодно, если на дворе тепло?

— Твои соплеменники уже напяливают на себя теплые куртки, а ты?

— А что я? — слегка смутился Данут. Ну, подумаешь, что он в рубашке и в куртке. Он бы и без куртки мог обойтись, но в ней карманы. Правда, парень не помнил, чтобы даже в лютую стужу ему было холодно.

— Если совпадения, то их очень много.

Данут не стал спорить. Если он полуорк — спорить нет смысла, а если нет — тем более. Но его беспокоил другой вопрос.

— Откуда ты узнал про мою мать?

— Ты сам рассказал, — слегка усмехнулся Шумбатар, хотя усмехался он крайне редко.

— Я?!

— Ты рассказывал нам с Далиной, что твой отец воин, а мать неизвестна. Но ты говорил о медальоне, доставшемся от матери — том самом, на котором изображение беременной женщины, — уточнил вождь, будто у парня было много медальонов. — Такой медальон могла носить лишь одна женщина — принцесса Хазорской пущи Арен.

— Почему?

— Беременная женщина — богиня Арин, покровительница мира, семьи и брака. Принцессу звали Арен — мир. Такое имя дают нечасто, потому что оно принадлежит членам правящего дома. Она должна была установить мир и покой между фолками и людьми, ну, или между людьми и орками. Но потом началась война и, твоя мать повела на битву клан. Твой клан.

— А почему клан повела женщина? — с обидой за собственную мать спросил юноша.

— Потому что так велел твой дед. Король Хазорской пущи Бискуп уже тогда был стар, он не смог бы управлять войском. У Бискупа не осталось живых сыновей, только дочь. А главное — его львица сломала ногу и не смогла бы нести короля.

— Львица?

— Разве тебе не говорили, что орки воюют на животных? Что мы хорошие укротители?

— Слышал, но… — растерялся юноша. — Я много что слышал об орках, но после жизни здесь, стал по — иному относиться к слухам. В твоем клане я не видел ни одного животного.

— Наш клан живет около моря. Укрощать акул, или тюленей нет смысла. Может быть, когда — нибудь мы сядем верхом на белых медведей. В случае войны мы составляем пешее войско. Или ты думал, что пехота Шенка состоит из одних ходячих мертвецов?

Юноша примерно так и думал. Орки должны скакать верхом на волках — оборотнях, размахивая секирами, нежить ходит строем, смыкая щиты и выставив копья, а гоблины и огры лупят дубинами всех подряд.

— И что стало с Арен? — задал Данут вопрос, хотя мог бы и не спрашивать. Судя по всему, отец взял в плен мать, а спустя три года родился он.

— Ее долго искали. Потом, когда был подписан мир между Шенком и Лигой, состоялся размен пленных. Но Арен не оказалось ни среди живых, ни среди мертвых. У орков не так — то много принцесс, чтобы их терять.

Данут боролся с зевотой, отчаянно завидуя товарищам, вращающими лопастями весел. Они тоже встали ни свет, ни заря, но гребля — лучшее средство борьбы со сном.

Орки поют нечасто, но сегодня они затянули песню. По мнению Данута — скучную и нескладную. Рифма отсутствовала напрочь. Но кому до нее есть дело, если песня помогает в работе?

— Медленно катятся волны,

Веруй, надейся и жди…

Мёртвые в море почили,

В бой поведут нас вожди!

Поздно глаза мы открыли,

Дружно на бой поспешим…

Мёртвые в море почили,

Дело настало живым.

Зло вырывать нам непросто!

Но мы сроднились с клинком!

Мёртвые в море почили,

Дело настало живым.

Стыд, кто бессмысленно тужит,

Волны забудут о нем!

Мёртвые в море почили,

Дело настало живым.

Медленно катятся волны,

Ты нас обратно не жди…

Мёртвые в море почили,

Дело настало живым.

Под пение спины гребцов распрямлялись, под кожей начали перекатываться бугорки мышц, а накатившаяся с утра усталость сменялась бодростью. А Дануту приходилось держать руль, улавливая малейшее движение волны под килем и, стараясь не обращать внимания на ехидную физиономию Шумбатара, напоминавшего о событиях сегодняшней ночи.

Нет, поначалу все шло вполне благопристойно — он спал, смотрел сон (не очень, но об этом позже), потом его разбудили. Да…

… Данут и Тина бегали по берегу моря, оставляя на мягком песке следы босых ног, пинали ласковые волны, плескали другу в друга соленой водой, визжали, словно малыши, попавшие под теплый дождь.

— Догоняй! — крикнула девушка, устремившись в полосу прибоя.

Опасаясь, что набежавшая волна собьет любимую с ног, Данут догнал девушку, взял ее на руки и понес обратно. Тина крепко обняла его, прижалась всем телом, закрыла глаза, приготовившись к поцелую. Данут потянулся губами, она улыбнулась, открыла глаза и, вместо лица парень увидел волчью морду и оскаленную пасть… От ужаса парень закричал, но крик был не слышим. Так, словно бы он закричал в подушку.

— Вставай, — услышал он голос хозяйки и легкое, словно пушок одуванчика, прикосновение.

«Сон! — с радостью понял Данут. — Как хорошо, что это был только сон!»

Но радость сменилась тревогой. Юноша вскочил, уверенный, что женщина — орк, ставшая ему не то мамкой, не то старшей сестрой, явилась его спасать. Может, старейшины решили отдать его оборотням для случки с волчицей? (Тьфу ты, слова — то какие… А как по другому? Тут не семье, а о случке, как у собак.)

— Слышала, как ты во сне кричал. Волчицы снились? — Усмехнувшись, успокоила обалдевшего парня: — Не волнуйся, я в твои сны не заглядывала. Шумбатар сказал — оборотни пошутили, а ты с лица спал, принял за правду.

— Ничего себе, шуточки, — буркнул Данут. Хотел добавить, что за такие шутки положено морду бить, но не стал.

— Мог бы и сам догадаться, что оборотни с людьми скрещиваться не могут. Это не фолки с людьми.

— Далина, а ты знала, что я… — решил спросить Данут, но сбился с мысли, не зная, как лучше сказать — не то «полуорк», не то «получеловек». Наконец, придумал: — Ты знала, что я на одну половину орк, а на другую — человек?

— Нет в тебе половинок, — совершенно серьезно заявила женщина. — Ты — орк, чистокровный. И человек — тоже чистокровный. А уж кем тебе быть, человеком ли, фолком — сам выбирай. С кем останешься жить, тем и будешь. Ладно, я тебе не для разговоров разбудила, — прервала интересную беседу хозяйка. — Гость пришел, тебя хочет видеть.

Гость? Ночью? Очень и очень странно.

В угловой комнате, о которой Данут знал, но ни разу не заходил (а что там делать?), перед столом, заваленном какими — то картами и бумагами, сидели Шумбатар и… Гилберт. Тот самый таинственный незнакомец, спасший ему жизнь. Когда это было? Полгода назад? Вечность!

— Ну здравствуй, воспитанник орков, — усмехнулся Гилберт, крепко пожимая парню руку.

— И ты здравствуй, начальник разведки, — в тон ему отозвался Данут.

Гилберт слегка приподнял бровь, обозначив некое удивление. Хотя, сам же говорил, что Данут не дурак.

— Не только разведки, но и контрразведки, — уточнил Гилберт. — В общем, всего, что связано с норгами.

— Тайная полиция?

— Если бы, — хмыкнул Гилберт. — Тайная полиция, хоть она и тайная, существует официально и все про нее знают. А мы существуем даже не при Городском магистрате Тангейна, а лишь при его Первом магистре. Остальные обо мне не знают. Ну, по крайней мере, не должны знать. Переизберут Первого — наша полиция перестанет существовать. Так какая она после этого полиция?

Данут пожал плечами. Конечно, секретность — штука хорошая, но почему самое первое лицо города не хочет поделиться тайной со вторым и третьим лицом? Неужели, настолько не доверяет? Ну, не его это дело.

— Догадываешься, зачем я прибыл? — сразу задал вопрос Гилберт.

— Если ты отвечаешь за все, что связано с норгами, то ты приехал предложить нам союз против пиратов, — без колебаний ответил Данут.

Парень даже обиделся. Тоже мне, нашел секрет. С чего бы еще человеку приезжать к самым страшным врагам людей, если не для борьбы против более страшного врага?

— Не все так просто, — покачал головой Гилберт. — Чтобы предложить союз, нужно получить согласие всех трех бургомистров, одобренное городским Советом. Я же работаю неофициально.

— Так в чем проблема? — не понял юноша. — Пусть Первый бургомистр Тангейна договорится с остальными. А разве городской Совет будет против?

Шумбатар и Гилберт переглянулись. Во взглядах взрослых мужчин можно было прочесть: «Хороший, ты, парень, но до чего же ты наивен!».

— Данут, как ты считаешь, могут ли норги существовать самостоятельно? — спросил Гилберт. И уточнил: — То есть, независимо от материка? Сидеть на своих островах посреди моря, есть — пить, где — то спать, строить корабли?

Данут никогда не задумывался над этим вопросом. Он полагал так: есть норги, морские разбойники, живущие в сердце Вотрона, на Одиноких островах. Они нападают на поселки людей, топят их корабли, убивают взрослых, уводят в плен малышей. А вот о том — как они живут, на что живут, никогда не задумывался, считая, что награбленного хватает с лихвой и на жизнь, и на морские набеги.

— На одних грабежах не прожить, — авторитетно сообщил Гилберт. — Любой разбойник — хоть сухопутный, хоть морской, обязательно связан с мирными людьми. Без помощи извне он обречен.

Начальник разведки принялся рассуждать, сам задавая вопросы от имени собеседников и, сам же на них отвечая:

— Ну, сам подумай, сколько зерна можно украсть с одного поселка? Ладно, пусть на год. А на второй год, на третий? Корабли проходящие грабят? Опять — таки — сколько можно взять провианта с купеческого судна? Немного. У норгов свой флот. Кто им корабли строит? Скажешь, сами и строят? Пусть. Но где им взять бревна, мачты, парусину? На островах лес почти не растет, если и было что — давно вырубили. И, вот еще — куда пираты сбывают награбленное? Значит?

— Значит, — послушно подхватил Данут, — в Тангейне, а возможно и в других городах…

— Не возможно, а точно, — перебил его Гилберт.

Данут кивнул и продолжил:

— Так вот… В разных городах есть люди, ведущие торговлю с пиратами. Скупают у них излишки, продают жизненно необходимое. Так?

— Добавь еще — поставляют норгам информацию, устраняют возможных противников. И их, не один, не два. Десятки! Есть такие, кто в Городском совете заседают. Вот и думай — стоит ли мне светить себя?

— Мой дядюшка всполошился, когда узнал, что я норгами заинтересовался, — улыбнулся Данут, вспоминая истерику хозяина Торгового дома. — Мол, проведают норги — могут его торговлю порушить, семью погубить.

— Ну, уж кому — кому, а господину Таггерту подобное не грозит, — усмехнулся Гилберт.

Данут вытаращил глаза.

— Мой дядя тоже работает на пиратов?

— Скажем так, не совсем работает. У твоего дядюшки, насколько я знаю, нет собственных кораблей. Может быть, он и имеют где — то какие — то доли, но мне об этом неизвестно. Но есть пара арматоров, которые с норгами связаны, те берут петрол со склада господина Силуда и перепродают его норгам.

— А как все это выглядит? — поинтересовался юноша. — Ну, норги же не заходят в наши порты? Видимо, встречаются корабли в море, перекидывают товар.

— И в море встречаются, и норги к нашим берегам пристают. Около Тангейна островков столько, что не сосчитаешь. Может, у пиратов там база своя есть. С базой будет совсем просто. Возить товары можно и днем, кто смотрит?

— Лазутчиков не засылал? — вмешался в разговор Шумбатар, до сих пор скромно молчавший.

— Засылал, — вздохнул Гилберт. — Как в моем деле без них? Но ко всем купцам соглятаев не приставишь. Двое просто пропали, одного нашли со вспоротым животом. Один, тьфу — тьфу, — суеверно постучал по столу начальник разведки, — пока жив-здоров, кое-какие новости в клювике приносит. Он нам и сообщил, что норги собираются напасть на Тангейн. Вот, теперь бы еще убедить наших ослов — членов Совета, что надо пойти на союз с орками. А они вас до сих пор боятся больше, чем норгов.

— Так и мы вас боимся, — усмехнулся Шумбатар. — Спроси из моих людей кого угодно — кто самый страшный враг? Ответят — фолки.

— Вы, по крайней мере, хоть и боитесь, но представление имеете, что и как. Мы же с тобой когда — то сражались, верно? Ты — с одной стороны, я — с другой. И что? И ты, и я мы оба понимаем, что есть общий враг! А наши как рассуждают? Норги на Тангейн не нападут, а если и нападут, так отобьемся. Но сами понимаете — сидя в обороне, врага не победить.

На этот раз переглянулись Шумбатар и Данут. Уж их — то не нужно было уговаривать. Но и Гилберт это понимал. А иначе, он просто не был бы здесь, у орков.

— Короче, — подвел итог разговору вождь орков. — Мы послезавтра выходим в море, идем в Тангейн. Предлагаем вашему руководству союз против норгов. А чем ответите вы? Мы приходим, а если ваши корабли нас атакуют?

— За первого бургомистра я ручаюсь, — твердо ответил Гилберт. — Конечно, есть еще второй и третий, но им деваться некуда. Позабочусь. Есть у меня «крючочки», на которые их подсажу. А если все три бургомистра будут за союз, то Совет Тангейна утвердит решение. Все — таки, большинство бюргеров — нормальные люди и норгов ненавидят. Ну, а тех, кто будет против, можно и на заметку взять. Если вы придете под белым флагом, вас встретят, как послов. Это я тебе обещаю.

— На том и решим, — кивнул вождь, поднимаясь с места, показывая, что разговор закончен. — Переночуешь?

— Какое там, — печально улыбнулся Гилберт. — Меня корабль ждет. Я судно за дикие векши зафрахтовал. Хорошо еще, что не из своего кошелька, а из кошелька Первого бургомистра. Капитан мне три часа дал. Сказал, если за этот срок не вернусь, уйдет обратно. Я своим людям сказал, что встречаюсь с осведомителем. Представь, если бы кто — то узнал, что встречаюсь с вождем?

— С осведомителем — это не со мной ли? — с подозрением спросил Данут.

— А с кем же еще? — невинно осведомился Гилберт. — Имени твоего никто не знает, кто ты такой — тоже. Пленник орков — звучит правдоподобно.

— А что вообще про меня говорят? — заинтересовался вдруг Данут.

— А ничего, — равнодушно ответил Гилберт. — Ты думаешь, это кому — нибудь интересно? Знают, что у господина Силуда Таггерта племянника некроманты убили, вот и все. Ты же приказчик, а младших приказчиков убивают, случается. Вот, если бы самого Силуда в поездке убили — шума было бы много. И то, пошумели бы, да успокоились. Подробностей твоей гибели не узнавал, ты уж прости. Таггерт, конечно же, погоревал, вдовам да сиротам пояснил — вот, не только у вас, но и у меня горе. Любимый племянник — почти сын, погиб. Из всего вашего каравана лишь старший приказчик жив остался. Зато Силуд теперь самый богатый оптовик — петрол в цене в двадцать раз вырос.

— Ага, — покивал Данут.

Впрочем, он и не сомневался, что Инвудасу удалось довести обоз до Тангейна, а дядюшке неплохо нажиться. Но волновало другое.

— Скажи, — слегка стесняясь вопроса поинтересовался Данут. — А как там воспитанница ростовщика?

— Которого? — нетерпеливо спросил Гилберт, принявшийся собираться. — В Тангейне ростовщиков, как собак нерезаных.

— Ну, который гоблин, Альц — Ром — Гейм.

— А у него есть воспитанница? — пожал плечами начальник тайной разведки. Посмотрев на осунувшееся лицо парня, виновато развел руками: — Вот, тут уж извини. Про гоблина точно знаю — с норгами дел не имеет. А вот что до его семьи и воспитанников, ничего сказать не могу. Знал бы, что тебя заинтересует, навел бы справки.

Гилберт исчез, словно бы растворившись. Ну, работа такая. Появляться из ниоткуда, уходить в никуда. Разведчики, они как волшебники, только не колдуют.

Данут собрался идти досыпать. Он вообще не понял — зачем ему было присутствовать на секретной встрече?

— Я не знал, что вы знакомы, — сообщил вдруг Шумбатар и, тут до Данута дошло, зачем он был нужен — чтобы, в случае чего, обеспечить алиби Гилберту — мол, был в поселке, встречался с человеком. Пленник он, или нет, это другой вопрос.

Парень кивнул и уже поплелся в свою комнату, как был остановлен вождем.

— И куда ты направился? — сладким голосом поинтересовался вождь.

— Как, куда? — не понял юноша. — Спать, к себе в комнату.

— Спать сегодня не будешь. Тебя девушка ждет.

Не слушая никаких отговорок, вождь орков развернул своего воспитанника к двери и слегка подтолкнул его к выходу. Данут жалобно пискнул, но вождь был неумолим:

— Времени у тебя — до выхода в море. И не вздумай хитрить. Если станешь где — то отсиживаться — сам вытащу!

— А куда идти?

— Ты что, не знаешь, где живет твой бывший наставник? Вот, к нему и иди.

— А что я скажу? Мол, здрасьте, я пришел?

— Так прямо и скажешь, — хохотнул Шумбатар. Посерьезнев, вождь сказал: — Тебе и говорить ничего не надо. Постучишь в дверь, тебе откроют. И давай… Не хочу, чтобы мне было стыдно перед старейшинами…

Дануту очень хотелось верить, что Шумбатару не будет стыдно перед старейшинами. Он старался. Стыдно, конечно же, перед Тиной, но Тина — это совсем другое, нежели девушка — орк. Тина — это всё. Но лучше, если невеста не узнает подробностей.

А еще, он не выспался.

Юноша в прямом смысле «зевнул» появление на горизонте черной точки. Вот, его челюсти сводит зевота — до ломоты, едва не до вывиха — горизонт чист, теперь он закрывает рот, морщится от накатившейся боли — появилась. И уже, ясно — понятно, что это не чайка, присевшая на волну и не плывущее по своим делам бревно, мечтающее выброситься на берег и стать топляком.

Юный кормщик уголком глаза заметил, как напрягся Шумбатар, хотя внешне это никак не отразилось на их капитане. Ну, разве что — прищур стал более резким, а рука, заложенная за спину, непроизвольно сжалась в кулак.

Можно, разумеется, верить и надеяться, что это какой — нибудь мирный барк или торговая каракка, но по закону подлости это должен быть корабль норгов. Два десятка мощных взмахов веслом и уже отчетливо видны черно — белые паруса, надуваемые ветром.

Хороший корабль. Высота мачт больше длины судна, узкие реи. Кто — то обозвал его флейтом. Мол — если длина судна в шесть раз превышает ширину, а мачт целых три, то флейт и есть. Ну, флейт, так флейт, какая разница? Главное, что может держать курс круто, едва ли не против ветра, давая фору любой купеческой посудине. Может быть, на Скаллене есть военные корабли, превосходившие суда норгов и по скорости и по количеству экипажа, но не на море Вотрон, где, отродясь, ни с кем не воевали, кроме как с китами да белыми медведями.

Галера, какая бы не была сила гребцов, не сможет уйти от флейты. Впрочем, орки с поля боя не бегают.

Глава 17

Медленно катятся волны

Данут не снял руку с кормового весла, держа курс прямо на вражеский корабль. Шумбатар обозначил свист из серебряной дудки, давая сигнал гребцам снизить темп — спешить уже некуда, а силы следует поберечь.

Интересно, как так случилось, что пиратский корабль оказался именно здесь и, именно сейчас? Норги узнали, что люди и орки собираются заключать союз и, теперь решили перехватить галеру? Но как? Перехватили корабль Гилберта? Где — то среди орков есть осведомители норгов?

Юноша потряс головой, стараясь избавиться от дурацких мыслей, забравшихся зачем — то в его голову. Так можно додуматься до невесть чего. Но скорее всего, ответ простой. Флейт под черно — белыми парусами шел на поиски своего собрата, пущенного на дно. А коль скоро оный собрат барражировал вдоль берегов у селения орков, то и искать его следовало там же.

Корабль норгов шел на сближение. И тут, впервые за всю свою жизнь, Данут услышал звуки, на которые раньше не обращал внимания — равномерно скрипели уключины, перекликаясь с плеском воды, взбаламученной лопастями весел, легкий шум волны, бьющейся в борт, наслаивался на треск снастей. Должен быть еще звук от дыхания восьмидесяти крепких мужчин — а если вместе с ним и с Шумбатаром, так восьмидесяти двух, был почти не слышен, хотя обычно Данут слышал только его.

С носа видимость была бы лучше, но даже со своего места, с кормы, Данут мог видеть норгов, приготовившихся к абордажу. Пираты стояли вдоль бортов молча, без обычных выкриков, словно это были не люди, а куклы. Даже орки, уж на что сдержанные, но и они («Мы», — поправил себя Данут.) перед атакой переговаривались, подбадривая друг друга.

Внезапно Шумбатар дунул в свисток. Негромкая трель перекрыла все прочие звуки, заставляя гребцов мгновенно усилить нажим на весла.

«Он что, собирается идти в лобовой таран? — пронеслось в голове у Данута. — Но там же бушприт!»

Нет, такого не может быть! Атаковать в лоб было глупо — галера просто упрется в бушприт, а норги, втрое превосходящие орков, воспользуются им как абордажным мостиком. Шумбатар — слишком опытный капитан, чтобы пойти на такое.

И верно — при подходе к флейту, когда оставалось не больше корпуса, Шумбатар сделал легкий взмах, обозначив для рулевого команду — повернуть влево.

Данут, без колебаний слегка повернул руль, уходя от столкновения. И тут… Из руки Шумбатара выскочил маленький круглый предмет, устремившийся прямо в скопище норгов. Следом полетел второй, третий…

Первый шар с «потаенным» огнем еще не успел упасть на палубу вражеского корабля, а орки уже заработали веслами так, как они никогда не работали, превосходя все представления о скорости как гребцов, так и галеры.

Галера уходила в сторону Тангейна, а за ее кормой горел флейт. Никто из матросов не улыбнулся, сохраняя спокойствие, хотя видели пламя и, в душе радовались победе. Иное дело Данут. Не удержавшись, чуть — чуть повернул голову, скосил глаза, (Кажется, Шумбатар недоволен, но оно того стоит!) чтобы увидеть самую лучшую в мире картину — горящий черно — белый парус и огонь, весело карабкающийся по мачтам и реям, пожирающий такелаж.

Но надо отдать должное норгам. Они не метались по палубе, не бросались за борт, спасая собственные шкуры, а пытались потушить корабль, хотя и было понятно, что тушить уже было поздно и бесполезно, как и спускать на воду шлюпки — они тоже уже успели вспыхнуть.

Пламя, вызванное тремя шариками, с дьявольской смесью, было таким сильным, что Данут ощутил за спиной жар, словно бы от огромного костра. Нет, даже не от костра, а от горящего леса, когда бежишь от пламени, а оно словно бы бежит за тобой, преследует, пытаясь лизнуть спину горячим рыжим языком.

Возвращение в Тангейн

Данут ни разу не видел Тангейн со стороны моря. И, надо сказать, было на что посмотреть. Что — то защемило в душе, когда юноша увидел узкую полоску земли, словно бы загибающуюся вверх. Не плоский, слившийся с берегом поселок рыбаков и не залитый зеленью городок орков, малоприметный с воды, а величественный, вырастающий на стыке моря, камня и солнца, прорастающий тонкими ажурными башнями и высокими домами, Город.

Ни Данут, ни Шумбатар не ждали торжественной встречи. Было бы глупо считать, что Тангейн встретит старых врагов цветами и объятиями. И хотя с момента последней битвы минуло двадцать лет, но человеческая память еще не отбросила страх и ненависть. Слишком много крови было пролито с той, и с другой стороны. Данут, будь его воля, помимо галеры направил бы к городу еще и сухопутный отряд, припрятав его в удобном месте. Так, на всякий случай. Тангейн, для племени Шумбатара, особой опасности не представлял. Если их экипаж захватят в плен, будет, кому выручить. Ну, кто здесь сумеет противостоять тысяче воинов? Городская стража? Купеческие приказчики? Охранники? Но юноша благоразумно придержал собственные мысли при себе, заранее зная, что вождь и товарищи даже не станут вступать с ним в спор — посмотрят, обдав ледяным презрением. Для орков проще умереть, нежели совершить подлость или нарушить слово.

«Вот, потому они и проигрывают людям», — отметил про себя юноша. Но отметил не с печалью, а лишь с констатацией факта. За то время, что он провел в племени Шумбатара, он уже и сам начал рассуждать не как фолк, а как человек. Ну, орк, то есть. Но все равно, пока еще говорил про орков «они», а не «мы». И умереть для Данута было проще, нежели предать или изменить. Смерть, это не самое страшное. Куда хуже жить, чувствуя себя предателем.

Единственные, на кого не распространялись представления орков о чести и достоинств, были… эльфы.

У орков долгая память. Помнили и хорошее, и плохое. Битвы с людьми, с гномами — это так, обычное дело. Во время войны считалось нормально, если разведка, забираясь в глубокий тыл, режет всех подряд, включая стариков и женщин. А как иначе? Неосторожный взгляд, не вовремя брошенный на лазутчика, приведет к гибели всего войска. В порядке вещей заманить противника в ловушку, обмануть его. Ну и, все такое прочее. Но обещание, данное человеку, свято блюлись хоть во время мира, хоть в дни войны. А вот с эльфами дела обстояли иначе…

Давным — давно (Данут не сумел найти точной даты — тысяча лет назад, две тысячи?) в одно из селений орков прибыл корабль под белыми парусами. С него сошли прекраснолицые воины, в доспехах изумительной красоты, предложив оркам кедровую ветвь мира. Гости были улыбчивы и красноречивы. Орки — наивные дети природы, допрешь, не воевавшие ни с людьми, ни с эльфами, не знавшие оружия для убийства, были удивлены и польщены. Прекрасные существа казались им небожителями!

«Может, вернулись наши старые боги? Они вспомнили о своих детях!», — решили счастливые орки и устроили для гостей настоящий пир. Для эльфов принесли самые свежие фрукты, самые спелые орехи, самый вкусный сыр, выменянный на шкуры у людей.

Когда ликующие орки — мужчины, женщины и дети, собрались вместе, прекраснолицые существа вытащили из ножен стальные клинки и принялись убивать безоружных, не пощадив никого. Дубинки и копья с каменным наконечником, стрелы с костяными остриями, не могли пробить железные доспехи, а мечи эльфов не знали усталости. Но самое страшное, что перерезая оркам глотки, они продолжали улыбаться и беседовать о своих делах…

От селения не уцелел никто. Оставшихся в живых орков эльфы взяли с собой, чтобы использовать как вьючный скот. Потом их тоже убили.

Может быть, о том, что это совершили именно эльфы, орки так бы никогда и не узнали, если бы не сами убийцы. Они не только не скрывали своего преступления, но и хвастались им, считая, что совершили важное дело — перебили неразумных животных, которые, когда — нибудь, через тысячу или пять тысяч лет, могут стать опасными. А если и не станут, то что ж… Двуногие животные гораздо хуже четвероногих, потому что пытаются походить на истинных, перворожденных существ и, уже потому, заслуживают смерти.

Но это еще не все. Может, избиение и затерялось бы в памяти, даже при похвальбе эльфов. Но несколько лет спустя все те же прекраснолицые пригласили в гости вождей орков, а те, полагая, что эльфы желают принести извинения, объясниться, поверили. (В голове не укладывалось, что можно убивать всех подряд.) Думаю, не стоит рассказывать, что с ними стало?

Два жутких события, связанные вместе веревкой памяти, не уступающей по крепости стальным тросам, стали основой непреходящей ненависти к эльфам, чье имя не принято было даже и называть, чтобы не осквернять свой язык. Ни тот, который во рту и ни тот, что служит средством общения.

Резня, устроенная эльфами, поставила их вне закона. Но… (Всегда есть какое — то «но», меняющее существующую реальность.) Как однажды грустно сказал Шумбатар, именно она и сделала орков теми, кем они стали — самыми грозными воинами и, самыми свирепыми противниками. Но для этого пришлось сделать очень многое. Были охотниками и рыбаками — стали пахарями, потому что пахарь может прокормить больше ртов — будущих воинов, может сделать запас зерна, чтобы было, что кушать в походах. Есть зерно — нужно его молоть, а это мельницы. Приручить силу воды, силу ветра не так уж просто. Впрочем, что в этом мире просто?

Орки начали разводить скот. Прирученные гиены и пантеры, с которыми дети лесов дружили, словно с младшими братьями — это полезно, но чтобы удобрять почву, лучше всего подойдет корова, а на дальние расстояния лошадь гораздо надежнее, нежели волк. Да и прокормить проще.

Если есть много пищи — будут кузнецы — оружейники, не отвлекающиеся ни на что иное, кроме ковки клинков, будут ученые, постигающие тайны жизни, а особенно — смерти и того, что способно ее приносить. Письменность. Не для того, чтобы влюбленная девочка нацарапала записку своему мальчику о большой и светлой любви, а для того, чтобы записывать приказы, фиксировать запасы. А еще — многое и многое другое, что способен сотворить орк, если он перестанет заботиться об одном только пропитании.

Одного лишь не сумели сделать орки — не смогли превратить себя в безжалостных монстров, не ведающих жалости, ни в подлецов, нарушающих данное кому — то слово.

Если кто — то решит, что орки испытывают хотя бы подобие благодарности к эльфам, поспособствовавшим их приобщению к цивилизации, будет глубоко неправ. Это как раз добавило лишний камушек в копилку обид, потому, что несмотря на минувшие столетия, орки до сих пор считали, что настоящая жизнь у них была те времена, когда они просто жили. Ловили рыбу, охотились, собирали орехи и ягоды. И, никого не убивали.

Как уже говорилось, торжественного приема никто не ждал, но опасности, кажется, не предвиделось. Но все — таки, когда галеру под белым флагом окружило несколько кораблей, всем стало не по себе, хотя никто не подавал и виду.

Корабли Тангейна были обычными, самыми, что ни на есть, торговыми, но кто сказал, что на них нельзя разместить вооруженных людей, или какую — нибудь штуку, вроде тех огнестрелов, которые использовались гномами? Впрочем, пока они никаких враждебных действий не принимали, ожидая, что станет делать галера. Что ж, уже хорошо. Если бы люди считали, что орки пришли с враждебными намерениями, то тотчас бы атаковали.

Галера вошла в залив, гребцы «осушили» весла и судно легло в дрейф. Шумбатар пока не отдавал команды ни бросить якорь, ни швартоваться. Ждал. Ждали и люди, напряженно сжимающие в руках арбалеты, нацеленные на гребцов. Стоять и сохранять спокойствие, под прицелом, было трудно. Но орки понимали, что люди воспользуются первым же удобным случаем, чтобы нажать на спусковые крючки. Кто знает, не щурит ли глаз в прицеле именно тот, кто потерял в Аркалльской битве лучшего друга или отца?

Юноша мысленно похвалил своих земляков (бывших?) и взял назад собственные слова, касающиеся их слабости. С арбалетами они хорошо придумали.

Данут стоял, не убирая руку с кормила, понимая, что на него и на Шумбатара нацелено больше арбалетных жал, нежели на других. Впрочем, какая разница? Чтобы убить живое существо, потребуется не пять, и не десять стрел, а всего одна. Понимал он и то, что если в них полетят арбалетные болты, то вполне успеет уклониться хотя бы от двух. Другое дело, что уклоняться нельзя…

— Разрядить оружие! — пронесся над водой приказ. Видимо, кто — то обладающий властью, решил, что накалять ситуацию опасно.

От громкого голоса у кого — то из людей сдали нервы и, с одного из бортов полетела стрела, пробившая левое плечо Шумбатара.

Данут мог лишь представить, как было больно их предводителю, но вождь лишь скрипнул зубами и повернулся к юноше, подставляя тому плечо.

Парень мгновенно понял, что от него требуется. Надеясь, что болт попал в мякоть, не повредив кость, Данут пристукнул по его хвосту, проталкивая стальную стрелу глубже. Хотел уже вытащить, но вождь сам ухватил болт за жало и, почти с невозмутимым видом выдрал его из раны и, подняв правую руку вверх, продемонстрировал смертоносное жало людям и оркам.

Орки — гребцы невозмутимо сидели на своих местах, положив руки на колени, но Данут был уверен, что все они разглядели того, кто пустил стрелу. Ну, сам-то он точно запомнил горе-стрелка, которого сейчас товарищи пытаются спрятать… Крепкий полноватый мужчина, лет тридцати, одетый в легкий кожаный доспех. По возрасту, никак не похож на ветерана. Разумеется, доспехи он снимет, но это неважно. Красный цвет лица, близко посаженные глаза. Узнать такого — одно удовольствие.

А тот, вроде бы, еще не понял, что натворил. Вон — пытается вырваться, но кто — то из тангейнцев «вразумил» недотепу кулаком по башке. Можно ли считать удар полновесной заменой раны, причиненной Шумбатару?

— Табу! — негромко произнес вождь, кивая краснорожего.

Все орки, включая Данута, согласно кивнули. Что ж, вождь запретил мстить. Красномордому повезло. Если он не совсем дурак, то пойдет в ближайшую таверну и напьется там до поросячьего визга, потому что случилось небывалое — горе — стрелку сошел с рук выстрел по предводителю. И, не простому племенному вождю, а вождю вождей. А ведь бывало, на тот свет отправляли и за меньшее… Так что, пусть пьянствует, празднуя свой второй день рождения. А орки принялись грузиться в лодки, присланные городским магистратом.

Данут, в сопровождении Шумбатара (ну, если принять во внимание высокий статус вождя — Шумбатар в сопровождении Данута) и двух десятков воинов, шли по главной улице Тангейна.

Оркам оставили оружие, но вокруг шли вооруженные до зубов воины Тангейна — серьезные, с чувством собственной значимости. Не то почетный караул, не то охрана. А вдоль улицы выстроились горожане, смотревшие — кто с ненавистью, кто с любопытством, а кто и с интересом. Кое — кто сжимал кулаки, кто — то пытался подавить в горле ругательство. Но, на удивление — никто из горожан не пытался произнести оскорбления вслух и, даже уличные мальчишки, чуждые каким — либо страхам или деликатностям, не бросали в бывших врагов ни камни, ни тухлые яйца.

Но Данут совершенно не ожидал, что он будет атакован… запахами. Нет — нет, в поселке орков (вот беда, у него тоже нет названия!) запахи были. Утренний бриз приносил с собой запах морской соли, а вечерний — запахи водорослей и йода. Ветер, набегающий с бесконечных лесов, обдавал запахом кедра и сосны, перемежающийся с ароматами луговых трав. От домов пахло дымом и свежим хлебом, а во время тренировок и работы орки приносили с собой запахи пота. Если пройти через луг, можно было понять, что неподалеку пасутся коровы, а отходы их жизнедеятельности сваливают в кучи, в ожидании пахоты.

Это были «живые» запахи. Здесь же… Уже в порту Данут попытался спрятать нос в ворот куртки, потому что дышать миазмами грязных тел, перемешанные с ароматами специй и запахами петрола, вонью выделанных шкур и полусгнивших рыбьих потрохов, было невыносимо. Но еще хуже было идти по улице, потому что в глубине квартала, как он помнил, располагались мясные лавки. От запахов мертвых животных юношу едва не стошнило… Померещилось даже, что кто — то назвал его по имени.

«Как же я раньше все это нюхал?» — с недоумением подумал юноша, озираясь по сторонам, в опасении, что сейчас будут новые, еще более худшие ароматы.

Делегацию орков поместили в старом, но довольно приличном доме, хотя Данут подспудно ждал, что их разместят где — нибудь в сарае, а то и в подвале.

— Наружу не выходить, — предупредил начальник охраны, уже немолодой мужчина, украшенный висячими усами. Оценивающе посмотрев на Данута, хмыкнул: — А ведь ты, парень, не орк. Как ты к ним попал? Пленник? Ну, не мое это дело, — махнул рукой.

Данут подошел к окну. Хотя ничего особенного он не увидел — в стекла упирались ветки деревьев, но юноша и так знал, что если провести прямую от оконного проема, она упрется в дом господина гоблина, где живет Тина.

И снова его охватило чувство вины. И из — за Ласти, и из — за другого. Если Тина вдруг спросит — почему он так долго не возвращался, что он ответит? Сколько же его не было? Полгода, а может и больше? Признаться, Данут не вел счет времени, не отмечал прожитые дни зарубками или камушками. Иногда казалось, что минула целая вечность, с тех пор, как младший приказчик Торгового дома превратился в «воспитанника орков», а иногда, что это было вчера.

Глава 18

Проблема выбора

Данут отдавал себе отчет, что на самом — то деле, он и сам не особо спешил с возвращением. Если бы не Тина, то он вообще бы не хотел видеть этот город. Дворцы и башни, крепостные стены… Право слово, он бы прекрасно обошелся и без них. Что он здесь забыл? Какие важные дела забросил? Если только побеседовать с Инвудасом, к которому у Данута были вопросы… Парень не особо верил, что именно старший приказчик воткнул ему в спину нож. Зачем это Инвудасу? Отомстить за оплеуху, или за излишнее самовольство? За укладку с векшами, упавшую в пропасть? За такое не убивают, а иных причин у старшего приказчика не было. Хотелось узнать, почему он бросил младшего напарника. А если Инвудас счел его мертвым, то почему не похоронил? Так что, вопросы были, но они были не к спеху. Жизнь с орками научила парня терпению и, стойкому убеждению, что рано или поздно открываются все секреты, а дурные люди бывают наказаны. Потому, он был уверен, что Инвудас никуда от него не денется. Что же еще? Увидеть дядюшку, выслушать его наставления и сетования? Фи… Встретиться со сводными братьями? Ну, разве что, с Томисом. Неплохой парнишка. Жаль, если превратится в подобие старшего — высокомерного и трусливого Казистера. Что же поделать, если Тангейн, при всей его красоте, так и не стал родным для него городом. За время пребывания в городе он не обзавелся ни одним другом. А сообщество товарищей — орков было дороже, нежели все горожане, вместе взятые. Ну, за исключением одной девушки. Неужели он и на самом деле полуорк? Что скажет Тина, узнав его тайну? Не отвернется ли? А может, ей уже все равно? Девушка вполне могла выйти замуж и, он не в праве ее за это осудить. Пока он жил в селении орков, то мысли не допускал, что девушка могла не дождаться его, своего нареченного мужа. Да и на лишние мысли времени не было. Тренировки, работа поглощали все силы, а дойдя до постели, парень проваливался в сон, чтобы с утра все повторить сначала. Правильно говорят, что лучшее лекарство от глупостей — это работа. А теперь вот, появилось время и, сразу же, в голову полезли разные мысли. А если девушка его не дождалась? К тому же, Инвудас сообщил, что он мертв, к чему ждать покойника? Тем более, что господин Альц — Гейм… нет, он господин Альц — Ром — Гейм собирался выдать воспитанницу замуж.

Данут уткнулся лбом в оконное стекло, пытаясь остудить подступивший к голове жар. Пытался утешить себя тем, что настоящая любовь не пропадает. И, если Тина его не дождалась, а вышла замуж, но их любовь была не настоящей…

Утешение вышло слабым, но уж, какое есть. И, надо бы сейчас плюнуть на все, как — нибудь миновать караулы (а он бы придумал, как именно!) и пойти к дому Альц — Ром — Гейма. Но Данут понимал, что он уже не сможет так поступить, потому что долг перед новыми сородичами стал для него выше, чем любовь.

Вечером принесли еду. Видимо, по совету Гилберта, в корзинах оказалось именно то, что предпочитают орки — хлеб, вареная рыба, сыр и яблоки. В бочонках пенилось пиво, плескалась вода. Данут, не раз мечтавший о добром глотке пива, только понюхал, как его отвратило от излюбленного напитка. Лучше пить воду.

После ужина явился и сам начальник тайной разведки.

— Завтра будет заседание городского Совета, — сообщил Гилберт. — Будут решать — идти на союз, или нет.

— И каков прогноз? — поинтересовался Шумбатар.

— Если бы я не был уверен в результате, то не стал бы тебя вытаскивать, — улыбнулся Гилберт. — Когда я был у тебя, то был уверен в успехе на восемьдесят процентов. Теперь же — почти на сто. На днях норги снова утопили один из наших кораблей. А три дня назад рыбаки видели корабль под полосатым парусом. Им повезло, что флейт куда — то спешил. Судя по всему, норги отправили разведку и теперь готовятся напасть на Тангейн. Если так пойдет, то мы перестанем выходить в море.

— Три дня назад… — раздумчиво проговорил Шумбатар.

— Три дня, — подтвердил Гилберт. — Мне повезло, что я разминулся с тем флейтом. Впрочем, — усмехнулся разведчик, — вам тоже. Если судить по времени и скорости, он должен был повстречаться с вами.

— Зато флейту не повезло, — сказал Шумбатар.

— Вы его утопили? — жадно поинтересовался Гилберт. — Магией взяли? Или еще чем — то?

Гилберта распирало от любопытства — как же галера, где восемь десятков воинов, сумела одолеть парусник, с экипажем в три сотни? Но начальник тайной разведки решил удержать вопрос при себе. По лицу было видно, как ему тяжело, но он справился. Немного подумав, предложил:

— Пока не станем рассказывать об этом членам Совета. Хорошо?

— Не станем, — легко согласился вождь.

Данут не сразу понял, почему не стоит рассказывать о потопленном корабле норгов. Напротив, по его мнению, стоило поведать будущим союзникам о «потаенном огне»… Стоп — стоп. Опять он со своим мнением. Разведчик норгов, болтающийся у берегов Вотрона — это лишняя страшилка для членов Совета и дополнительная причина для союза. А для рассказа о храбрости орков, достаточно будет предыдущего корабля, пущенного на дно морское без всяких ухищрений — без магии, без «потаенного огня». Врать орки не умеет и людям это хорошо известно. Потому, чтобы не врать, иногда лучше просто промолчать. И не задавать лишних вопросов, как это сделал Гилберт.

— Не хочешь с родственниками повидаться? — неожиданно поинтересовался Гилберт у Данута.

— С родственниками? — удивился Данут.

— Так я же дядюшке твоему сообщил — мол, жив — здоров его племянник. Ранен был, орки парня подобрали и сюда привезли. Кузен твой младший, Томис, с приятелями бегал на орков смотреть, тебя узнал. Кричал, говорит, но ты не услышал. Родичи тебе праздничный обед готовят.

— А я думал — померещилось, что меня кто — то окликает, — улыбнулся Данут, пожалев, что у него нет при себе никакого подарка для мальчишки. Подозрительно посмотрев на Гилберта, спросил: — А дядюшка мой, он теперь не член Городского совета?

— Да почти сразу, как Инвудас петрол привез, его в Совет и избрали.

Начальник тайной разведки смотрел честно и прямо, словно он сообщил господину Силуду Таггерту хорошую новость по доброте душевной, а не из — за того, чтобы иметь лишний голос за союз фолков и орков. Да и спасение раненого юноши орками, это весомый довод для всего Совета. Вообще — то, Данут хотел нагрянуть к дядюшке неожиданно. Собирался придти на склад, чтобы застать и дядю и Инвудаса. Но сердится на Гилберта не за что. Тайны из своего пребывания у орков Данут делать не собирался и молчать не просил. Тем более, что это послужит благому делу.

— А больше новостей нет?

— Увы, — покачал головой начальник разведки. — С сердечными делами ты как — нибудь сам разбирайся. Хотя, Робертина тоже уже должна все узнать.

— Робертина? — вытаращился Данут.

— А ты разве не про воспитанницу гоблина спрашивал? — нахмурил лоб Гилберт. — Робертина Спакль, дочь делового партнера Альц — Ром — Гейма. Ее отец назначил гоблина опекуном дочери. Если тебе интересно — замуж ростовщик ее не выдал, хотя собирался.

— Но она же Тина, — растерянно проговорил Данут. Потом до него дошло. Он же, болван этакий, не удосужился узнать полное имя своей девушки. Тина — это просто сокращенное от Робертины!

— Завтра ты ее сам об этом и спросишь, — ухмыльнулся Гилберт. — Робертина она, или Тина, сами решайте. А вот господин Альц — Ром — Гейм тебя хотел видеть. Говорит — голову оторву паразиту. — Вздохнув, добавил: — Гоблин не член совета, но от его мнения много зависит… Ну, ты меня понял. Если станет голову откручивать — терпи. Как я понимаю, есть за что. До конца не открутит, пожалеет. Завтра с утра можешь сходить в гости к невесте. Ну, или кто она тебе?

Гоблины — не самая высокая (в смысле роста) раса, но опекун Тины— Робертины был на голову ниже любого своего соотечественника. Когда он сидел (видимо, на специальном стуле), то еще ничего, а когда вставал… Господин Альц — Ром — Гейм бегал по комнате, размахивая коротенькими ручонками и орал. Со стороны это выглядело забавно и Дануту приходилось делать усилие, чтобы не рассмеяться. Но юноша старательно давил смешки, потому что сидевшей напротив него Тине было не до смеха. Пришлось просто сидеть и слушать.

Парень узнал о себе много нового. И то, что он развратник, мерзкий тип, соблазнивший несовершеннолетнюю девушку (Согласен!), безответственный и наглый сукин сын (За сына суки, можно бы дать в морду, но ладно, спишем на нервы!), безнравственный мерзавец (Не возражал!), аморальная личность (Что это такое? Но спорить не стал.) и многое — многое другое.

От нечего делать, парень изучал обстановку. Но не нашел ничего интересного — все тот же стол, железный шкаф и стеллаж с бумагами (их стало поменьше). Все тот же идеальный порядок на столе, письменные принадлежности из серебра. Чинно и скучно. Украдкой стал рассматривать любимую девушку — картину, на которую никогда не устаешь любоваться! Кажется, Тина стала еще красивее. Вот только, у губ залегла небольшая морщинка, а веки слегка припухли, как будто она много плакала.

Молчание юноши еще больше раззадоривало старого гоблина, но оскорблений уже не хватало. Альц — Ром — Гейм начал перечислять прегрешения юноши по второму заходу, но выдохся.

— Вы — гнусный охотник за приданным! — выпалил последний довод гоблин и плюхнулся на стул.

Тина немедленно подскочила к опекуну и принялась отпаивать его водой. Господин Альц — Ром — Гейм пил жадно, нервно — аж, зубы стучали. А зубы у гоблина — будь здоров!

— Почему я охотник за приданным? — обиженно поинтересовался Данут.

— А кто же еще? — радостно переспросил ростовщик, довольный, что ему удалось — таки задеть человека за живое.

— Ваше приданое мне не нужно. Хотите, оставьте его себе.

Хотел предложить, чтобы Альц — Ром — Гейм засунул приданное куда — нибудь, под хвост, но не был уверен, что у гоблинов есть хвосты. (Хотя, чего это он? В прошлый раз ростовщик говорил, что хвоста у него нет…)

И стоило Дануту вспомнить о хвосте, как он появился. Нет, не у гоблина. В комнату важно вошел рыжий пушистый зверь, держа над спиной пышный… нет, назвать это творение природы хвостом, было бы неприлично! Данут никогда не видел ни императоров, ни королей, но мог поклясться, что даже они не смогли бы вести себя так царственно, как этот рыжий зверь.

Господин Альц — Ром — Гейм, уже набравший в рот воздуха, чтобы прорычать очередное оскорбление, выдохнул, а Тина, немедленно схватившая пушистика, принялась его тискать.

— Пчелка не любит, когда кричат, — улыбнулась девушка, почесывая зверя за ушком. — Хороший котик… Ох ты, моя кисонька… Моя заинька…

Данут не удержался от улыбки. Уж на кого, а на пчелку рыжий зверюга походил меньше всего. А тот, радуясь ласке, умилительно заурчал, зажмурив от счастья глазенки…

— Я не могу оставить себе приданное Тины, — вполголоса, едва ли не шепотом начал говорить ростовщик, косясь на зверя. — Оно принадлежит моей воспитаннице и, только ей решать, как им распорядиться. Если, разумеется, она захочет выйти за вас замуж.

— Мы уже муж и жена, — объявила Тина. — Я приняла от Данута свадебный подарок.

— Девочка моя, — вздохнул старый гоблин. — Я понимаю, что вы, скажем так, не утерпели и потешили плоть… И раньше, и минувшей ночью…

Данут и Тина смущенно переглянулись. И впрямь, юноша проник в дом гоблина ночью, но он почему — то думал, что сделал это незаметно. Вот, поди же ты. Хотя, ночью они только обнимались и плакали.

Альц — Ром — Гейм снисходительно посмотрел на молодежь:

— Здесь нечего стесняться. У нас, у гоблинов, позывы плоти — это всего лишь позывы плоти. Брак — дело важное. Но подарок не делает вас мужем и женой.

— Данут подарил мне медальон с богиней Эно, — выпалила девушка, вытаскивая из — за спины шкатулку. — Вот.

Тина достала из шкатулки серебряный медальон и протянула его опекуну:

— Ты сам говорил, что портрет Эно муж дарит жене, если она ждет ребенка. Ну, я ребенка пока не жду, но когда — нибудь он будет. Значит, мы муж и жена.

— Тина, — укоризненно произнес гоблин, принимая медальон. — Обычай дарить жене медальон с богиней — это обычай гоблинов. У людей совсем другие правила. Вы с Данутом должны пойти в храм Единого Бога, там вас объявят мужем и женой, а потом ваш брак должны утвердить в ратуше. И утвердят лишь после согласия старших родственников. Эх, дети — дети, — вздохнул Альц — Ром — Гейм, поднося медальон к маленьким глазкам.

Старый гоблин, рассматривая медальон, кажется, еще больше постарел.

— Откуда это у тебя? — поинтересовался он.

— От матери, — лаконично объяснил Данут.

— Вот оно как… — хмыкнул Альц — Ром — Гейм. Посмотрев на Тину, покачал головой: — Это не богиня Эно, девочка. Она очень на нее похожа, но это богиня другого народа.

— Это богиня плодородия Арин, — чуть слышно сказал Данут. — Но это богиня орков. Мою мать звали Арен.

— И что такого? — нахмурилась Тина.

— А то, что твой избранник… — начал старый гоблин, но, не досказав, перевел взгляд на жениха. — М — да…

— Твой опекун хочет сказать, что я — орк, — досказал юноша.

— И что здесь такого? — пожала плечами девушка. — Ну, орк, подумаешь. Так ведь и ты, батюшка, вроде не человек?

— Да при чем здесь это? — всплеснул гоблин короткими руками. — По мне, все едино, что человек, что орк. Вот, сам скажи — чем человек от орка отличается?

Подумав, Данут смущенно пожал плечами, потому что больших отличий вспомнить не смог. Рост, сила и смуглота кожи орков — это не показатель.

— Вот — вот, — кивнул гоблин. — У вас даже язык одинаковый.

— А у вас разве не тот же язык? — удивился Данут. — А у гномов?

— У нас другой, — сообщил ростовщик. — У гномов, насколько я знаю, тоже. И у эльфов другой. Я человеческий язык учил пять лет и среди людей живу уже лет пятьдесят. А люди и орки от одного корня произошли, только по разным дорогам идут.

— Ну, пусть себе идут, — беззаботно отмахнулась Тина. — Когда — нибудь вместе идти станем. Вон, мы с Данусей уже вместе.

— Да дело не в том — орк твой Данут, или еще кто. Его мать — не просто женщина, а принцесса орков. Понимаешь?

— Здорово! — едва не захлопала в ладоши девушка, но котик, лежавший у нее на коленях, недовольно муркнул и ей пришлось ограничиться словами: — Я думала, что принцессы только в сказках бывают! А если твоя мама принцесса, то кто ты? Тоже принц?

— Вряд ли, — покачал головой гоблин, потянувшись когтистой лапой к коту.

Данут испугался — не поцарапал бы зверюшку, но ростовщик, гладил аккуратно и, с умилением.

Спохватившись, что занялся несерьезным делом, гоблин отдернул лапу и продолжил, словно ни в чем не бывало:

— У орков нет наследственных титулов. Если недостоин — то никто принцем не изберет — нужно себя проявить. Но если себя проявишь — могут и королем признать. Хазорский клан, после смерти Бискупа и пропажи его дочери, нового короля так и не избрал. Тела принцессы Арен никто не видел, а раз не видел, то и вопросов нет.

— Так я ни в принцы, ни в короли не лезу, — спокойно сказал Данут. — Мне бы что — нибудь простенькое. Рыбу ловить, зверя морского бить. Ну, в крайнем случае, петролом пойду торговать, чтобы жену с детьми прокормить. Авось, дядя опять младшим приказчиком возьмет. К тому же — он мне еще за поход в Бегенч не заплатил.

— Данут, — совершенно серьезным голосом сказала вдруг Тина. — Твой дядя теперь рад будет, если ты его в приказчиках оставишь.

— Тина, ну сколько тебе можно говорить? — скривился гоблин. Повернувшись к Дануту, сказал с укором: — Втемяшила себе в голову, что твой дядька приказал тебя убить. Старший приказчик Инвудас мечом твоим хвастался, говорил — на его руках умер. Теперь понятно — бросил тебя раненого, сам струсил, а меч украл. Но одно дело — сбежал, совсем другое — убил. Ну, сама посуди — зачем Силуду Таггерту убивать своего племянника? Он купец. Для него любое дело должно иметь смысл. Какая ему выгода от твоей смерти? Какой прок?

— Какой прок? — усмехнулась девушка. — Сейчас увидишь, какой прок.

Тина подняла шкатулку, продемонстрировав ее гоблину и жениху, а потом нажала на какой — то выступ и потянула за днище.

Глава 18

Проблема выбора — продолжение

В потайном отделении, о котором Данут не знал, оказались два листа бумаги.

Господин Альц — Ром — Гейм, завладев бумагами, разложил их на столе и принялся внимательно изучать. Даже вытащил кусок круглого стекла в позолоченной рамке, чтобы рассмотреть текст получше. Закончив, хмыкнул с удовлетворением. Приподняв глаза, сказал:

— Девочка права. Силуд за такую бумагу не то, что племянника, родного сына прирежет. А ты, Данут, действительно можешь взять своего дядю в приказчики, а можешь выгнать взашей.

— А мне не хотите рассказать, что вы там нашли? — хмуро поинтересовался Данут, слегка обидевшийся, что Тина отдала бумаги не ему, а гоблину. А заодно разозлившись на себя, что не удосужился поискать в отцовской шкатулке тайник.

— Здесь свидетельство о праве собственности на Торговый дом «Силуд Таггерт и сыновья», — гоблин ловко поддел когтем одну из бумаг. — Вернее, на Торговый дом Силуда Таггерта, но это не принципиально. В ратуше должна быть запись об изменении названия.

— И что? — не понял Данут. — Что за свидетельство?

— А то, что свидетельство — это купчая. Короче — настоящим владельцев Торгового дома являлся твой отец, Милуд Таггерт, выкупивший у Силуда право собственности за пять тысяч векшей. И еще один документ — свидетельство о рождении на имя Данута, сына Милуда Таггерта. Так что — ты полноправный наследник своего отца и хозяин крупнейшего торгового дома в Тангейне. Понял?

— Понял, — угрюмо кивнул Данут. Подумав, хмыкнул: — А почему дядюшка от меня не отказался, когда я только — только в город пришел? Мог бы заявить — знать тебя парень не знаю, ведать не ведаю. Кто бы смог доказать, что я его племянник?

— Если бы ты один пришел, он бы так и сделал. А ты ведь с гворнами явился, да?

— Точно, — кивнул юноша. — Вместе со мной мэтр Байн Периверт был, а с ним еще пара гномов.

— Вот — вот, — усмехнулся гоблин, показав желтоватые клыки. — Твой дядюшка — мудрый человек. Начал бы при гномах скандалить, получился бы шум. Зачем уважаемому человеку лишний шум? Откуда он знал — при тебе купчая, или нет? Может, ты ее уже успел показать? От тебя проще избавиться потихоньку, без шума. А так, он еще и пользу от твоего прихода поимел. Как — никак, дядя героя! Ты молодежь и профессора спас, а гномы добро до конца дней помнят. Вон, петрол лишь в вашем Торговом доме брали. И ты пользу сослужил бы перед смертью — обоз в Бегенч сводил, петрола на пять лет запас сделал. Вот я и говорю — твой дядюшка мудрый человек.

— Одного не пойму, — рассеянно сказал Данут. — Зачем дядька отцу Торговый дом продал? И, откуда у отца пять тысяч?

— А вот этого я сказать не могу. Сам спросишь. Может, векши нужны были, может еще что.

— Забавно… Как — то все сразу свалилось. Был сирота, почти нищий…

— Не почти, а просто нищий, — уточнил гоблин.

— Ага, — кивнул Данут. — Был нищий, стал… Да, а кем я стал? Владельцем Торгового дома? И, на кой мне это счастье? Петрол возить и втридорога его продавать?

— До счастья еще дожить нужно, — хмуро обронил гоблин. — Дядюшка так сразу тебе имущество не вернет. Конечно, все права за тобой, ни один стряпчий не возьмется оспаривать, но все равно — время Силуд потянет. Если он по одному подозрению тебя убить решил, что будет, если он про купчую узнает? Он же сотню убийц наймет! А когда тебя убьют, никто не станет выяснять правду. Не забывай, Силуд Таггерт — член Городского совета. Я бы, на твоем месте, пока — подчеркиваю, пока, попридержал бы бумаги при себе. А вот после свадьбы, — господин Альц — Ром — Гейм покосился на воспитанницу, — после свадьбы можешь их предъявить. Думаю, твой дядя не станет возражать против брака с моей воспитанницей.

— И в чем разница?

— В том, что после свадьбы твоей ближайшей наследницей станет твоя жена.

— А за Тину вы не боитесь? — насмешливо поинтересовался Данут.

— За Тину? — удивился гоблин. — А что за нее бояться? Твой дядюшка, человек не бедный, но мой капитал, сам понимаешь, будет побольше, чем у твоего дядьки. А Тина — моя воспитанница. Она всю жизнь живет рядом с опасностью. Я беспокоюсь за тебя. А еще, за будущий союз орков и людей. Если у твоего дядюшки хватит дурости тебя убить — вождь Шумбатар вряд ли станет союзником. А без этого нам не победить норгов.

— И что мне теперь делать?

— Что делать? Для начала отправиться к дядюшке, порадовать семью своим возвращением. Пусть господин Силуд засылает ко мне сватов. Словом — чтобы все, как положено.

— А если, не как положено? — подала голос Тина. — Если мы с Данутом просто пойдем в храм?

— Жрецы Единого Бога объявят вас мужем и женой, — пожал узкими плечами гоблин. — Но в ратушу все равно идти. Иначе, ваш брак не будет признан городом Тангейном, ты не сможешь вступить во владение приданным, а после смерти одного из супругов второй не сможет быть его наследником. А еще надо бы с Инвудасом поговорить.

Данут пробыл в доме гоблина до позднего вечера, остался бы и дольше, но господин Альц — Ром — Гейм был непреклонен. Мол, он и так закрыл глаза на неподобающее поведение молодежи и, сам разрешил охране впустить парня в дом (а Данут — то думал, что он такой молодец!), но не сейчас. Потому, пришлось идти в дом, выделенный делегации.

Инвудас сидел в углу, скорчившись, прижав колени к подбородку. Это был не тот вальяжный толстячок, покрикивающий на младших приказчиков, а смертельно напуганный человек. Кажется, даже в руках у речных пиратов Инвудас так не боялся. Дануту на какой — то момент стало жаль своего бывшего напарника и наставника. Но тут, как нарочно, начал чесаться шрам на спине и заныл позвоночник.

Юноша не думал, что фраза, брошенная гоблином — «поговорить с Инвудасом», будет проведена в жизнь настолько быстро, да еще в таком исполнении. Утром к нему явились охранники ростовщика и сообщили, что «товар доставлен» и требуется осмотр. Что за товар, парень не понял, но пошел следом. (Конечно, можно было бы решить, что охранники перекуплены дядюшкой и ведут его в ловушку, но это было бы чересчур.)

И вот, на тебе… В подвале какой — то развалюхи ему и показали господина Инвудаса.

Не зная, с чего начать разговор, Данут присел рядом. Помолчав, предложил:

— Рассказывай.

— Что рассказывать — то? — огрызнулся старший приказчик, поднимая голову.

Вона! Под глазом Инвудаса багровел приличный синяк, нос разбит. Стало быть, не хотел дядька добром идти.

— Зачем ты меня ножом в спину ткнул, почему нежити на съедение оставил.

— А зачем? — усмехнулся старший приказчик. — Как я понимаю, из этого подвала мне уже не выйти?

— Все будет от тебя зависеть, — хмыкнул Данут.

— От меня? — недоверчиво усмехнулся Инвудас.

— Ну, не от меня же, — пожал Данут плечами, искоса посмотрев на двух мордоворотов, отирающихся поблизости. Надо было спросить, какую задачу поставил им старый гоблин. Только «поговорить», или… Ну, при самом пленнике такие вопросы задавать не стоит. Хотя, вон один из охранников старательно подмигивает. Стало быть, ростовщик не ставил своим телохранителям непременно убивать приказчика. Значит, можно немножко поиграть.

— Я бы тебя просто убил, без разговоров. Зачем мне с тобой разговаривать? С такой сволочью, как ты, не разговоры говорить, а глотку резать. Но, раз ты говорить не хочешь, то извини…

Юноша поднялся, демонстративно отряхнул с задницы пыль и повернулся к выходу.

— Э, погоди, — забеспокоился Инвудас, хватая Данута за ногу.

На помощь Дануту пришли охранники, принявшиеся отдирать приказчика.

— Подождите! Не убивайте! Я все расскажу!

«А кто бы сомневался, что ты расскажешь!», — брезгливо посмотрел Данут на ползающего в его ногах приказчика и кивнул мордоворотам — мол, подождите пока.

— Мне приказали от тебя избавиться, — начал говорить Инвудас. — Сказали — как только удачный момент настанет, тогда щенка и убьешь.

— А тебе что за корысть меня убивать? — прервал страстный монолог Данут.

— Как в чем? Ты племянник, родная кровь хозяина. Захочет господин Силуд — тебя назначит старшим приказчиком. А я, — всхлипнул вдруг Инвудас, — этот Торговый дом с младых ногтей строил. Ты думаешь, мне не обидно? А тут…

— Ну, так что — тут? — поторопил его Данут.

— А тут, такое счастье. Сам хозяин приказал. А потом еще и госпожа Пайонира векшей дала — двести штук! Казистер, сам знаешь, неродной сын Силуда. Вот она и боялась, что муж тебя вместо ее сыночка наследником сделает.

— А зачем Силуду своего племянника убивать?

— Зачем — зачем, — буркнул тот. — Будто сам не знаешь. Силуд боялся, что купчая у тебя. Вещи твои много раз обыскивал, даже рукоятку меча развинчивал.

— А меч мой где?

— Вот он, — послышался голос одного из охранников, а в руки парню легли ножны отцовского меча.

Данут с наслаждением взялся за рукоять, полуобнажив клинок. Инвудас, зараза такая, не догадался даже смазать, не то, что заточить. Вон, на лезвии обнаружилась пара черных точек. Ну да ладно, главное, что отцовский меч вернулся к нему, а в порядок его привести несложно.

— Ты мне вот что скажи, — оживился приказчик, — купчая у тебя, или нет? Я ведь когда тебя убил — ну, думал, что убил, всего тебя обыскал, ничего не нашел.

— У меня, — не стал скрывать Данут. — Плохо дядька мои вещи обыскивал. В самом главном месте не посмотрел.

— Силуд говорил — шкатулка у тебя была, но в ней только безделушки. А в походе у тебя шкатулки не было. Стало быть, шкатулочка — то с секретом, — догадался приказчик. — Эх, я бы на месте хозяина эту шкатулочку по кусочкам разобрал. А ты купчую у девки гоблинской оста…

Затрещина, отвешенная Данутом, заставила приказчика замолчать. Кажется, он даже на несколько секунд лишился сознания, а юноше стало стыдно, что бьет пленного. Видя, что приказчик очухался, парень спросил:

— Ты говорил, что Торговый дом с «младых ногтей» строил. А почему же дядька купчую подписал? Не верю, чтобы у моего отца столько векшей было. Да и зачем Силуду свой торговый дом продавать?

— У твоего отца, — покосился на правую руку Данута приказчик, — не в обиду будь сказано, никогда ничего не было. А купчую сам господин Силуд попросил составить. Твой отец в Аркалльской битве участвовал, а дядька нет, а по законам Тангейна, все участники битвы освобождались от налогов на десять лет. Купчую он выписал, доверенность на управление выправил. Милуд — он человек простой. Ну, попросил брат купчую выправить, чего бы брату любимому не помочь? Да и векши Милуду нужны были. Он с войны с молодой женой пришел, ребенка ждали. Силуд брату сто векшей дал, на хозяйство.

— И не побоялся дядюшка, что мой отец — его брат, захочет Торговый дом себе забрать?

— Так я же говорю — Милуд, человек простой. Не стал бы он брату ничего худого делать. Господин Силуд думал, что брат ему потом купчую вернет, вот и все. Может, вернул бы, но неприятность случилась. В матери твоей кто — то орка признал. Внешне — то ведь в Арине от орка ничего не было — ни клыков, ни кожи зеленой. Баба как баба. Красивая. Ну, сильная очень. Как — то ее на базаре пытались подрезать, так она трех мужиков едва не убила. Когда твой отец в отлучке был, ваш дом подожгли. Дверь с улицы подперли, а окна маленькие, взрослый человек не пролезет. Арина только тебя и успела выбросить, да шкатулку. Ну, в ней барахло было — пара колечек да серебряшка. Соседи тебя подобрали, шкатулку тоже. Ну, отец приехал, горевал очень. А ему добрые люди шепнули — мол, если за сына боишься — лучше бы тебе уехать. Тогда же, сам понимаешь, к оркам совсем другие отношения были. Хороший орк — мертвый орк.

— А кто дом поджег? — поинтересовался Данут, пристально посмотрев в глаза приказчика.

— Да кто его знает? — пожал плечами Инвудас, посмотрев в глаза юноши честным взглядом. Пожалуй, слишком честным.

— А не проще тебе было дом обыскать, купчую найти?

— Это ты про что? — насторожился приказчик.

— Да все про то же. Откуда бы ты узнал, что в шкатулке те самые безделушки были? Только не ври, что соседи сказали. Да и смысла врать нет. Про безделушки ты мог узнать, если сам шкатулку открывал.

Данут схватил Инвудаса за шиворот, как следует тряхнул его:

— Кто дом приказал поджечь?! Дядя?

— Он самый, — признался Инвудас. — Милуда случайно в доме не оказалось — он за лекарем бегал. У тебя не то живот заболел, не то еще что, вот он и побежал. Не знал я… — прищелкнул Инвудас языком. — Если дом петролом облить — тушить поздно. А так, одним махом бы все проблемы хозяин решил. Брат погиб, а кто станет наследником брата? Вот и все. Милуд жену схоронил — да и нечего там хоронить было, пепел, тебя в охапку и ушел. Мы думали, сгинул он. А тут — наследник объявился. Эх, ну почему твоя мать шкатулку выкинула? А еще лучше, если бы ты вместе с отцом сгорел. Тогда бы и я тут не сидел…

— Ах ты, сволочь! — замахнулся Данут, но ударить не смог. Уж слишком мерзким и гадким показался ему старший приказчик. Ударить такого — все равно, что самому взять в руки дерьмо. Хотя, нет — дерьмо не такое противное…

Юноша выскочил из подвала, оставив Инвудаса наедине с мордоворотами. Уж что они сделают с ним сделают — утопят, живьем закопают, отпустят домой, это их дело. Мстить — так уж мстить. И мстить человеку достойному, а не жалкому слизняку. Такую дрянь можно лишь растоптать, растереть каблуком.

Другое дело — милейший дядюшка. Его он убьет сам.

Эпилог

Свадебный обряд в землях Фаркрайна проводят по — разному — где — то молодоженов посыпают лепестками роз, где — то им полагается выйти в море и наловить рыбы, где — то их запирают в подземелье, чтобы услышать писк летучих мышей, а где — то отправляют на скотный двор, поближе к коровам и овцам. Везде свои обычаи, символизирующие, впрочем, одно и то же — крепкую семью, множество детей — и жить, долго и счастливо.

В Тангейне, после церемонии в храме (на удивление, очень короткой), невесту и жениха отводили в лес, подводили к самому старому и могучему дереву. Отчего именно так, никто не знал, да особо никто и не мудрствовал — положено! Умники говорили — мол, пережитки прошлых времен, когда вместо храмов молодые шли в лес, кланялись ёлке или иному дереву. Но жрецы не спорили, а шли в лес вместе с молодыми супругами.

Данут и Тина стояли, упершись лбами в кору старого — престарого дуба, а жрец торжественно желал им прожить в мире и согласии столько лет, сколько лет этому дереву, народив столько детей и внуков, сколько желудей на ветках.

Данут никогда не относился всерьез ни к каким обрядам. В Единого верил, но вот в право кому — то становится посредником между ним и Богом — не очень. Вот и теперь, вминая лоб в ствол, тихонько радовался, что жрец не избрал, например, сосну или ель — и кора, не в пример шершавее, и шишек больше. Бедная Тина — сколько же ей придется мучиться?

Жених чуть было не захихикал, но приоткрыв глаз, увидел, как его нареченная, прижавшись к стволу, старательно шевелит губами, повторяя слова жреца. А лицо девушки в этот миг было таким … ну, таким светлым, ясным и чистым, что Дануту стало стыдно за собственное поведение. Он невольно стал вслушиваться в слова жреца — простые, без всяких словесных ухищрений, какими грешат незадачливые писатели и малообразованные люди, но отчего — то захотелось жить именно так, как предлагал святой отец — пожилой и благообразный, совсем не похожий на жреца, а скорее, как это ни странно, на мэтра Байна Периверта, хотя служитель Единого был высок ростом. В чем же они похожи? Пожалуй, и от того, и от другого исходила мудрость.

Эх, как же ему хотелось жить со своей любимой долго и счастливо, рожать детей. А разве, кто-то желает иного? Только последний дурак мечтает погибнуть в бою. Нормальный человек хочет лишь одного — крепких стен собственного дома, чтобы, было где поселить крепкую семью и, чтобы, было куда вернуться из дальних странствий (Нет — нет, дальних не нужно, можно что — то поближе, чтобы надолго не разлучаться.)

Задумавшись, Данут едва не пропустил фразу жреца.

— Отныне вы муж и жена. Единый Бог благословляет ваш брак, под его крылом вы можете жить долго и счастливо. Но сможете ли вы так жить, зависит лишь от вас. Сейчас вы должны попросить друг у друга об одном одолжении. Только об одном! Одолжение, просьба — не суть важно. Важно лишь то, что эта просьба должна будет исполнена.

Жрец смотрел на Данута. Молодой муж только пожал плечами. Что ему просить у Тины? О чем просить? Она уже сделала главное — отдала ему себя.

— А ты? — перевел жрец взгляд на юную супругу.

— Я хочу попросить… — начала Тина, но сбилась, беспомощно глядя то на мужа, то на жреца.

— Смелей, — слегка улыбнулся служитель Единого, а Данут ободряюще кивнул.

— Я хочу попросить, — повторила Тина. Опять замялась, закусила губу, а потом решительно сказала: — Я хочу, чтобы ты не мстил!

Теперь настала очередь Дануту выглядеть растерянным.

— Скажи точнее, девочка, — построжел ликом жрец. — Скажи супругу — кому он не должен мстить. Не бойся. Назови имя. Сказанное тобой останется тайной для всех, кроме Него.

— Он не должен мстить своему дяде, — уточнила Тина. Посмотрев в глаза мужа, твердо попросила — Ты обещаешь?

Не задумываясь, тот ответил:

— Да.

Если бы Тина знала, какой груз она сняла с плеч Данута! Своей просьбой, которую нельзя не выполнить, юная женщина разрешила проблему, мучившую его, как застарелая зубная боль. Он должен был отомстить за смерть матери, за то, что его самого дважды (если не больше!) пытались убить. Он должен был войти в дом своего дядюшки, прирезать Силуда Таггерта, а заодно и тетушку (она тоже виновна!), убить Казистера (не оставлять же в живых маленького гаденыша!). И, наверное, следовало заодно зарезать маленького смешного Томиса. Зачем ему жить? Жалеть двоюродного братца — сына убийцы? В конце— концов, его самого никто не жалел — ни Инвудас, поджигающий их дом, всаживающий кинжал в его спину, ни дядя с тетей, приказывающие убить собственного племянника.

Но Дануд знал, что он просто не сможет. Ни перерезать горло дядюшке, ни задушить тетушку. Но как теперь жить, зная все это? А Тина… Тина сумела найти выход.

— Спасибо тебе, — шепнула молодая жена, ставшая еще красивее.

Данут протянул руку, пытаясь погладить жену, но помешал толстый ствол дуба.

— Да иди уж, — подтолкнул его жрец. — Обнимай жену. Только недолго.

— Почему недолго? — нахмурился Данут, у которого были иные планы на сегодняшний день.

— Потому, что тебя ждут в порту, — вздохнул служитель Единого. — Утром пришли новости — норги плывут в Тангейн. Видимо, узнали про союз и решили нас опередить. Твой начальник не хотел портить тебе праздник, но попросил передать — после обряда проводишь жену домой, а сам сразу на судно.

Данут, беря за руку жену, лишь улыбнулся — смущенно и чуть виновато. Что же делать. Надо идти, бить норгов, а потом возвращаться. Но возвращаться — обязательно!

Продолжение «Воспитанника орков» здесь: https://author.today/work/74288

Фэнтези: «Цитадели Застеколья». Первая книга здесь: https://author.today/work/64450

Content

Евгений Шалашов
Воспитанник орков
Книга первая

Пролог

Глава 1 Пепелище

Глава 2 Пепелище — продолжение

Глава 3 Дорога в город

Глава 4 Родственные чувства

Глава 4 Родственные чувства — продолжение

Глава 5 Подсчеты и расчеты

Глава 5 Подсчеты и расчеты — продолжение

Глава 6 Слухи и домыслы

Глава 6 Слухи и домыслы — продолжение

Глава 7 Жениться или не жениться?

Глава 8 Такие разные ночи

Глава 8 Такие разные ночи — продолжение

Глава 9 Путь далек у нас с тобою…

Глава 9 Путь далек у нас с тобою… — продолжение

Глава 10 Обломки империи

Глава 11 Тунвельские горы

Глава 11 Тунвельские горы — продолжение

Глава 12 Сражение с мертвецами

Глава 12 Сражение с мертвецами — продолжение

Глава 13 Предательство и благородство

Глава 13 Предательство и благородство — продолжение

Глава 14 Новая семья

Глава 15 Неожиданное

Глава 16 Ожидаемые неожиданности

Глава 16 Ожидаемые неожиданности — продолжение

Глава 17 Медленно катятся волны

Глава 18 Проблема выбора

Глава 18 Проблема выбора — продолжение

Эпилог