Мещеряков Александр Николаевич

Нездешний человек. Роман-конспект о прожитой жизни

Читать я привык, но все книги уже прочёл. Потому и берусь за перо. Пора отдать должок: сам читал, пусть теперь почитают другие. Пора торопиться, чтобы успеть. Пройти свой путь и следов не оставить? Чтобы никто вслед за тобой не прошёл? Чтобы никто не увидел примятой тобой тр авинки? А я ведь не воду бесследно топтал. И людей тоже жалко. Так жаль, что этих людей уже никогда не увидишь. Хочется познакомить с ними, хочется, чтобы о них знали, они о том пр осят. Хочется продлить им жизнь. Было, но не прошло! Хорошо думать, что с этими людьми больше не случится беды, она уже случилась. Хорошо вспомнить, что вместе с ними я бывал счастлив. Слово взапер ти не может, пр обку вышибает, р искну. Чтобы слова нельзя было засунуть обратно. День за днём, слово за словом… Вывожу. ‘Я родился 29 февраля 1948 года’. Почему мемуары начинают с того факта, о котором ты знаешь лишь понаслышке? Читать это можно, а вот писать так — нельзя. Начну с того, что помню наверняка.

Какого подарка ты ждёшь…

Какого подарка ты ждёшь от Деда Мороза, сынок?» — сурово спросила мама и выгнула чёрную бровь. Вопрос ей дался с трудом, ибо означал похудание кошелька. Я же ждал этого разговора долго. Наверное, целых пол года, в которых каждый день казался новее прежнего и отливал пшеничным колосом — как выкатившийся с монетного двора пятачок. Добавь ещё один — заломит зубы от морозной сладости. Мороженщица таскала её из железного сундука и обдавала лицо зимой. Мороженое считалось роскошью и доставалось мне нечасто. Даже молочное за девять копеек. А уж про сливочный рожок за пятнадцать и мечтать нечего. Если же оценивать жизнь в целом, то это был короткий период прибавления дней, а не убывания времени.

Да, я взрослел. На прошлый Новый год мне достался калейдоскоп: зеленоватая трубочка в мраморных разводах — снаружи, чудо — внутри. Садишься за круглый стол, наводишь прибор на прямоугольный оконный свет, зажмуриваешь глаз, а другим ловишь, как один мир с приятным шуршанием переламывается в другой. Эти миры были такими живыми, что хотелось потрогать рукой. С усердным сопением я отодрал от трубочки заглушку — на ладонь посыпались кусочки битого цветного стекла. Будто кто-то грохнул кирпичом витраж и натолкал осколков в цилиндр. Всё оказалось так просто, что я заплакал солёной слезой, а стёклышки выкинул в переулочный водосток. И принялся мечтать по новой.

Ёлку еще не поставили, но в комнате запахло хвоей. На маме был халат с серебряным узором в шершавом котлетном налёте. От жизни у неё сделалось серое типографское лицо, обезжиревшее от гранок и очередей. Мама работала корректором, ставила запятые в нужное время в нужное место, нрав у неё выработался соответствующий. В те времена моя шея была гибче бамбуковой удочки, проворный взгляд уперся в пружинистый диван, отдался в ребро, грудь стеснило восторгом. «Нож!» — выдохнул я одним слогом. Но-о-ж-ж?! — заскрипело половинное эхо. Настенные часы прохрипели воскресный вечер. В деревянном часовом футляре, под круглым золотым маятником, мама хранила завёрнутые в дряхлую газету деньги. Взять хотелось, но не хватало роста.

«Нож? А по морде не хошь? Может, сразу топор — и станешь хорош?» — озорничал с русским языком дядя Стёпа. Разговор перекатился уже на кухню, до самого оконного полуподвального горизонта она сизела от варева, на каменном полу тапочки оставляли войлочный след. Телевизоров ещё не изобрели, сведения летали по затейливым коридорам проворнее песни. Много позже я узнал, что эта-то жизнь и называется существованием белковых тел.

Газовая плита горела всегда. Варила бесконечный студень и кислые щи, обжигала котлеты, как начнёт переползать через край кастрюли тесто — пекла на противне душистые пироги, кипятила в баке бельё. Бельё пузырилось, его загоняли палкой обратно под воду. Утопись на дно, пузырись опять! Снова в кипяток загоним, чтобы стало белым! Словом, плита хозяйничала напропалую. Квартирных людей было много, а она одна. По совокупности пахло переваренным воздухом. Холодильников ещё не завелось, купил — сготовь, в магазин приходилось бегать ежедневно. Люди топтались, входили и выходили, таская на себе клочья пара.

Телефон общего пользования висел там же, в трубку говорили, прикрывшись ладонью и шёпотом, но секретов в ней не держалось, кто-нибудь да услышит. А тётю Соню за её осведомлённость вообще называли «газетой». Вот и судачили, лясы на кухне точили… Нинка, грит, платье купила, поделилась бы краденым. Петька, слышь, девку себе завёл. Наверняка бесстыдница, под стать ему. Как сюда приведёт, вот уж повоюем с вражи-ной! Как тресну в нос, чтобы туалетом по очереди пользовался! Толька, вишь, до крови подрался, скоро снова посадят. Наконец-то! Чур, я первая на жилплощадь! Эх, заживём! Генка в техникум наладился, будь он неладен. Умнее всех, что ли?

На Генку я тоже имел зуб. Как-то раз он засандалил мне рогаточной пулькой — из алюминиевой мягкой проволоки прямо в лоб, но это не со зла, он метился в Кольку. Рыдал я недолго, оспенная отметинка прожила со мной оставшуюся жизнь.

Эти же квартирные люди тайно совали мне конфеты. Своей доброты они стыдились. «Кушай, мальчик, расти большой». Тётя Нина выращивала на подоконнике чайный гриб и наливала желтоватую жидкость в гранёный стакан, приговаривая, что детям полезно. Вкус приятный, с кислинкой. Тётя Нина не скрывала, что ей нравятся мои уши — огромные, как лопухи, строго перпендикулярные по отношению к остальному туловищу. Она их трепала — была бездетной. А Фёдор Францевич, по национальности долговязый швед, так вообще зазывал к себе комнату и читал мне дореволюционную книжку Киплинга — про кошку, которая гуляла сама по себе. У него самого кошки не было. Наверное, ему хотелось обратно в Швецию, но за это расстреливали. Фёдор Францевич был человек наособицу, поэтому, наверное, все его звали по отчеству. Квартира была велика, но жильцов в ней насчитывалось всего пять десятков, отчеств никто не знал — и без них было ясно, о ком и кому речь. А фамилии вообще не требовались. Сейчас я думаю, что по какой-то причине эти люди хотели казаться хуже, чем были на самом деле. Все мы там жили, нового не сообщу.

Дядя Стёпа был мужик настоящий, он владел настоящим топором. С похмелья он задумчиво тесал им в тесном и тёмном дворе свои взрослые вещи, а с энергетического перепоя гонял с ним же за своей сожительницей Тонькой. «Убью!» Жили бедно, каждую вещь использовали с разными смыслами. Вот только китайским солнечным зонтикам применения не находилось. Они были шёлковыми и красивыми, отношения с упитанным Мао Дзэдуном в кепке — превосходными, так что зонтики продавались в каждом промтоварном магазине и без всякой очереди. Китайцев было много, они наделали зонтиков гораздо больше, чем насчитывалось жителей в Советском Союзе. При нашей бесконечной зиме такой зонтик не являлся первой необходимостью. От дождя он промокал. Может, в ихнем Китае и дождите не шли. Откуда я знаю? Китайский зонтик держали в закрытом состоянии, даже прогуливаясь по улице, даже на солнце. Загореть-то хотелось. Словом, настоящий предмет бесполезной роскоши по сходной цене. Шёлковые зонтики покупали потому, что они продавались. И у нас такой зонтик имелся. Я раскрывал его и изучал затейливое телосложение дракона.

Тонька без стука забегала в нашу комнату, набрасывала крючок. Её татарские скулы раздвигали пространство кобыльим восторгом, степные ноздри дрожали от любовного гона. Из-под абажурного уютного круга, где рота солдатиков раз за разом шугала врага, я бросался к подоконнику и распахивал форточку. Косточки мои были тогда полыми, удельный вес тела стремился к нулю, фрамуга казалась огромной. Деревянный вжик, птичий порх — и вот он, спасительный переулок, гладкий булыжник, упорный росток! Тонька дрожала за дверью, а я гулял за окном.

Жизнь в квартире была насквозь проходная, с тех пор я терпеть не мог открытых дверей. Переулок был покойнее комнаты. Грохотал самодельный самокат, безногий «утюг» искрил по тротуару и звенел боевыми медалями, грустный постовой с коричневой кобурой важно обозревал подконтрольное пространство и, глотая слюну, вспоминал про войну, гранату, гусеницы танка, кишки фрица, пулю в кости и свой пристреляный ППШ, калибр 7,62. Вспоминать не хотелось — страшно, но память пятилась назад в автономном режиме. Зебристый жезл свисал с запястья, свисток молчал. Мир — хижинам и коммуналкам! Мир — счастливому детству и ближнему продовольственному магазину! И вообще: миру — мир! Жизнь, конечно, не сильно сытная и потешная, но это ничего, притерпимся. Как-нибудь и это переживём, лишь бы войны больше не было.

Здесь, на Сивцевом-Вражке, никто никого не давил, колеса припасались для счастливого будущего. Редкий автомобиль гасил скорость подножным булыжником, казался неповоротливым гостем из мезозойского прошлого, вызывал щенячий восторг. Наверное, за кучевыми облаками разогревались истребители, а где-то уже урчали от сытного топлива и предвкушения стратосферы блестящие бронированные ракеты, но не до неба было пацану. Ушлый кот, косясь на постового, тащил из подворотни мышь. И был таков. Укладчица с конфетной фабрики, косясь на постового, тащила шоколадный лом и исчезала в подворотне. И была такова. Уборщица из огромного МИДа, тупя взгляд, тащила в драной сумке карандаш, почти не тронутый начальственной рукой. Он был заточен, назывался «Кремль» и предназначался внуку. Косясь на постового, рабочий человек тащил из «Гастронома» авоську с пивом. Как-никак, а до конца рабочего дня ещё далеко. Не стерпев, он юркнул в подворотню, щёлкнул заскорузлым ногтем, пробка запрыгала по гладким камням, в горле стало пузыристо и свежо. Пустую бутылку снова сунул в авоську. Сдадим и освежимся по новой! Вот и вся недолга. Думаю, что и он, и укладчица, и уборщица, и даже рыжий кот занимали одну и ту же жилплощадь.

В тот декабрьский вечер дядя Стёпа оказался трезв, только выпивши. «Нож — так нож, парню без ножа — как коню без яиц, как авто без руля!»

Дядя Стёпа был обладателем редкой профессии — водитель трехтонного грузовика с облезлыми бортами. Он обожал транспортные метафоры и всё остальное, связанное с движением. Особой частотностью в его исполнении отличались глаголы в повелительном наклонении. Пойди, катись, засунь… И все они — с короткими предлогами и обозначением срамных и тёмных мест. Дядя Стёпа возвышался огнедышащей домной, папиросная струйка по-паровозному вылетала на волю, путалась в молодецких усах, стелилась по потолку. Стрижен коротко, без извилин. Лоб — скошенный, боксёрский, предназначенный для скольжения неприятельского кулака. Майка цвета грязного неба топорщилась мышцей, как борцовское трико, волосы подмышками кустились высоко-высоко над моей стриженной наголо головой. Время было такое, что люди опасались вшей и верили в неисчерпаемость атома.

Дяди Стёпино слово и решило дело. Мама смолчала на его решительный монолог, но в душе согласилась. Мужика в доме не было, а слушаться всё равно хотелось. Вот и положил мне Дед Мороз под ёлку нож. Ёлка пахла нездешним Подмосковьем, когда я подлезал под неё, иголки царапали набухшие от нетерпения уши. Нож оттягивал карман, тяжелил ладонь, обеспечивал безопасность границ и независимость. Ну и что — что перочинный? Зато он облит переливчатой эмалью, зато лезвий у него целых два, зато у него шило, отвертка и пилочка для ногтей. Зато он со штопором — сработан с запасом на долгую взрослую жизнь. Когда я раскладывал из него орудия труда и обороны, он торчал своими конечностями во все стороны света, казался беспомощным и нелепым, но это было не так. Какое счастье, что Новый год случается через каждые 365 дней! Не то что день рождения. Его приходилось отмечать то 28 февраля, а то и вовсе весной — 1 марта. Стол накрывался, но праздник выходил каким-то ненастоящим.

Во дворе валялись пустые гастрономные ящики. Я разбирал их на заготовки к нужным вещам. Так что той зимой я выстругал настоящий деревянный меч. Дядя Стёпа мне немного помог своим топором в первичной обработке доски. Но тонкую работу я делал сам, а на ручке даже вырезал вьющуюся змейку — чтобы не скользила в потной ладошке. Этим мечом бился с собственной грозной тенью, выдавая её то за фашиста, то за налётчика. Кроме того, острил стрелы, дырявил ремень, пилил заусенцы. В марте же домчал до гранитной набережной, услышал, как льдина льдине ломает бока, воображал себя ледоколом и помогал весне. Москва казалась мне столицей Москвы-реки.

Дядя Стёпа отрубил мне кусок доски, с зубовным скрежетом коротким лезвием я выскреб его до дна. Шилом и столярным клеем вмонтировал в днище палку потоньше, разорвал сопливый платок, убежал далеко-далеко и вышел под парусом в верховьях снегового ручья на Гоголевском бульваре. Кораблик путался в сорной воде, от лоцманской работы стыли пальцы. Я раздувал мехи и дул под ногти нутряным теплом. Кораблик снова застревал, но стремился к устью. Пенсионеры на скамейках отрывались от звонкого домино и беззвучных шахмат, тыкали палками во влажный воздух и провожали капитана в плаванье дальнозорким стариковским взглядом. Домой не хотелось, но до океана было далеко, ручей впадал в квартирный водопровод, низвергавшийся в чугунную белую ванну, которую при тренировке мозга можно было признать за Мраморное море. Эмаль потрескалась, но это мне не мешало.

Всё в этом мире было огромным, иногда и самому хотелось стать побольше. Ковыряя в тарелке курицу с рисом, я воображал себя Гулливером в стране лилипутов. Про них я узнал от Фёдора Францевича. Рисинки я выдавал за овечек, кусок курицы — за тушу быка. Попадая в рот, еда совершала свою чудесную работу — я рос на глазах. Одежду покупали на вырост, но после лета руки-ноги торчали из неё — будто пугало. Ботинки жали, я просил добавки как баранов, так и быка. Хорошо бы ещё угоститься и слоном со слонихой. Бабушка Аня баловала меня увесистой уткой с антоновскими яблочками. Руки с лицом блестели от кисловатого жира, отмывался с трудом. Но это была редкость, потому и запомнилась. Так же как и бабушкина наливка из вишни — трёхлитровая банка, выкатывавшаяся на Новый год. От неё в животе становилось густо-сладко, в голове — раздольно и весело.

Анна Григорьевна была хлопотунья. Между приготовлением первого и второго блюд она успела снести меня, спелёнутого, в церковь в Обыденском переулке. Там меня и крестили, но температуры воды я не помню. Бабушка рассказывала, что я кричал — но не от холода, а от восторга. Мама же состояла в компартии и делала вид, что ничего не знает. Только пудрила нос и родинку на щеке. Дело понятное — страдала по ласке, снова хотела замуж.

Ступив на общеобразовательный порог, я хотел, чтобы меня немедленно обучили географии: Мраморное море манило меня. Но добраться до географии было не так просто, путь туда лежал через азбуку и таблицу умножения, через четыре класса. Поход в школу им. Н.В. Гоголя был вообще непрост, на дубовую стопудовую дверь была навинчена медная ручка. Когда ты повисал на ней, дверь отворялась с дореволюционным повизгиванием. Как-никак, а гимназия купцов Медведниковых, открытая по Высочайшему повелению Николая II.

В вестибюльной нише стоял бюст Гоголя в треть его настоящей величины. Бюст воткнули сюда к столетнему юбилею сумасшедшей смерти великого писателя, тогда же и присвоили школе его имя. Сейчас это кажется недоразумением, но тогда православные воспоминания ещё не улетучились из голов, страна праздновала то годовщину смерти Пушкина, то Гоголя. До дней рождений ей дела не было. За Гоголем висела тёмная копия знаменитой картины Куинджи. Серебряного волшебства, присущего оригиналу, в ней не было.

Зрачки классика русской литературы облупились от ежедневного догляда за портфельной толпой. А может, кто-то и поцарапал ему глаза каким-то острым предметом. Честное октябрятское, это был не я, свой ножичек я берег для созидательной деятельности. Каждый год перед распутицей, 4 марта — в день кончины писателя, — в школе устраивался конкурс на лучшую декламацию пассажа «Чуден Днепр при тихой погоде…». Тогда его ещё не успели перевести на украинский язык. Глобус Украины тоже только ещё ждал своего изобретателя. Меня же до конкурса декламаторов никогда не допускали. Сначала был мал, а потом наш русист Петруша как-то раз велел мне читать вслух «Ревизора» и со мной случился смеховой припадок. Хлестаковские слова застряли у меня где-то в утробе, из глаз брызнули слёзы. Это ж надо — из скучного алфавита такие смешные буковки выбрать! В общем, держась за живот, я свалился под парту. Только меня и видели. Такого пацана на сцену не выпустишь — мало ли что…

В душно натопленном актовом зале с горельефами то ли вакханок, то ли муз высился памятник самому Ленину — в шапке-ушанке и зимнем пальто. По тёмным зимним утрам он щурился с холодной высоты, ведя наблюдение за заспанными шмакодявками, махающими конечностями в произвольном порядке. Нас готовили к труду и обороне, зарядка была предметом политическим. Глаза Ильича никогда не слезились от усталости и не теряли концентрации. Может, их подновляли во время летних каникул, а может, он был высоковат для ученика с гвоздем. Старожилы рассказывали, что раньше рядышком здесь стоял и Сталин в гоголевской шинели, но к моему времени наглядное пособие уже вынесли из мавзолея. Кто-то говорил, что его сдали на металлолом, а кто-то спорил: нет, закопали, как настоящего человека — в покойной сырой земле. Разве узнаешь, кто прав? Теперь-то я думаю, что Сталин был наверняка гипсовый.

В те времена покойники внушали мне ужас, я не чувствовал, что мы родственники и сделаны из одного вещества. Приведённый на поклонение в мавзолей, я не ощутил требуемого умиления, безвольно закрыл глаза, к горлу подступила съеденная утром манная каша. Меня вывели из подземелья за руку, будто слепого. Мои отчаянные кореша как-то раз подбили меня зайти в музей имени Пушкина, чтобы неверными шажочками спуститься в подвал и поглазеть на египетскую мумию. Там было темно и страшно, мои резвые ноги немели от тугих пелёнок, холодело сердце, хотелось задать дёру. Хотелось вознестись на первый этаж, где висел залитый солнцем «Завтрак на траве» и стоял не по климату голый Аполлон во весь свой героический греческий рост. С образом советского человека в виде дяди Стёпы в сатиновых семейных трусах Аполлон как-то совсем не вязался.

За толстыми гимназическими стенами тебе делали спасительные уколы, сюда ты носил спичечные коробки с утренними глистами. Стоило побороть дубовую дверь, как томная старшеклассница в накрахмаленном переднике нежно подхватывала твои ладошки и брезгливо морщила носик от подноготной грязи. Подворотнички же мои не вызывали у неё нареканий. Подворотнички подшивала бабушка Аня; она была деревенской, руки у неё до сих пор пахли коровой. Мне нравилось утыкаться с разбегу в её мягкий живот. И ей тоже нравилось, она меня гладила и целовала в горячий и твёрдый лоб. Глаза блестели чёрными угольками, очков она не носила, вблизи видела плохо. Послюнив, нитку в иголку вдевал ей я и осознавал своё предназначение. Я и саму иголку засовывал в рот, но очень осторожно, только для того, чтобы ощутить кислинку металла.

Бляха на ремне сияла всегда. Это я сам отчаянно драил её зубным порошком. Зубы же чистить ленился, потому что они всё равно были молочными. Да и вкус порошка мне не нравился — пах школьным мелом, позором и двойкой.

На переменках я забегал в географический кабинет. На его стенах расположились карты. Крашенный в розовый цвет Союз Советских Социалистических Республик был намного больше мира и его окрестностей. Над огромной картой висело аршинное восклицание: «Дивен воздух советской земли!» Кабинет располагался рядом со столовой. Пахло, правда, не слишком аппетитно: перетушенной капустой, недсложенным в супчик мясцом. Талоны на недельное питание представляли собой листок сероватой тонкой бумаги с синими расплывшимися печатями. Тётки в столовой были неопрятны на взгляд и, видимо, неприятны на ощупь.

Карта советской земли была слишком большой для маленького человека. Гораздо соблазнительнее гляделось другое учебное пособие: за стеклянной дверкой прочного шкафа нахохлился старорежимный глобус с «ятями». Вместо краснознамённого СССР на нём круглилась отсталая Росая невнятного бурого цвета. Ось заедало, вращать приходилось со скрипом, но голова все равно шла за глобусом кругом. Становилось понятнее, что земля действительно вертится, а все мы, люди, живём в одном и том же глобальном мире. Моря сливались в океаны, страны — в материки, государственных границ видно не было. А что если вспороть этот глобус многофункциональным ножичком и там обнаружатся настоящие иностранные деньги? Наверное, они красивые и похожи на конфетные фантики. Я знал, что порча пособия грозит исключением из школы, но ещё не догадывался, что обладателю валюты дорога одна — в тюрьму.

Я был мал и веснушчат, но в географический кружок меня всё-таки приняли. Учитель географии был контужен на ухо. Оттого казался придурковатым и ниже ростом. Прислушиваясь и пригибаясь, он будто надеялся заглянуть тебе в рот и вырвать зуб. Вдобавок носил валенки. Он носил редкую фамилию — Всемиров. Дмитрий Михайлович по имени-отчеству. Человек бывалый, он вздрагивал и кричал: «Огонь!» — когда Вовка Шматко посреди урока на спор оглушительно хлопал крышкой чёрной парты. Чернильница прыгала, фиолетовая капля застывала на кончике раздвоенного пёрышка и, отвисевшись, разбивалась вдрызг о разграфлённую страницу, напоминавшую тюремное окошко в огромный мир знаний. Опять клякса. Набухшая розовая промокашка выходила из строя быстрее, чем кончалась тетрадь. Средний палец разъедало пятно, оставшееся от чистописания. От чернил хорошо помогала пемза, стиравшая кожу до самой кости. Мне мнилось, что пемзу завозили прямо с дымящегося Везувия. Промокашки мы рвали на неопрятные части, сжёвывали в комочки, пулялись из трубок. Чужая слюна горела на неосторожной щеке.

В кружке мне нравилось. Перед началом занятия мы застывали у парт, фальшиво звенели:

Шагай вперед, комсомольское племя, Шути и пой, чтоб улыбки цвели!

Мы покоряем пространство и время, Мы молодые хозяева земли.

Официальная часть кончалась быстро, дальше начиналось главное. Мне нравилось путешествовать не переобуваясь. Кому-то карта представлялась лоскутным одеялом, для меня же она была чудесными вратами, ведущими в мир. У фронтовика имелись дореволюционные открытки и карты, выуженные им из макулатурных куч, которые наваливали пионеры на школьном дворе. По этим картам он и намечал маршрут, и я бродил по улицам Парижа, взбирался на Капитолийский холм, плыл в гондоле и слушал арии. Я не отличался слухом, но это мне не мешало. А всякие там Хотьково-Вербил-ки с их заливистыми гармошками ничуть меня не трогали — свет кремлевских звёзд застревал в грязи. Мой глаз страдал дальнозоркостью. От моего исполнения «Подмосковных вечеров» училка корчила рожи и затыкала уши. Я её понимаю. В те времена я считал, что песня губастого Ива Монтана «Осенние листья», исполняемая на большой перемене без музыкального сопровождения, получается у меня убедительнее, но сейчас я в этом не уверен.

Сам Всемиров в военной жизни служил артиллеристом. Он и сейчас носил гимнастёрку. Как, впрочем, и мы — такая тогда была мода на всё военное, включая латунные пуговицы, ремень с бляхой и фуражку с кокардой. Входя в кабинет, Всемиров всегда оставлял дверь открытой. На случай мгновенной эвакуации в случае бомбардировки. Ни в какой Венеции Всемиров, разумеется, не был, о поверженном им Берлине предпочитал помалкивать. Только раз мы упросили его рассказать про войну.

«Под Сталинградом у нас с Серёгой ноги обморозило, идти не можем, часть наша ушла, нас в деревне бросили. Всё, думаю, конец настал, никуда не дойти. Вокруг— трупы фашистские, как брёвна закоченели. Одел для тепла на себя немецкую шинельку. Жрать нечего. Решили со страху потеху устроить. Прислоняем фрицев к домам. Один замёрз с зонтом в руке, так и поставили. Другой с автоматом стоит. Сейчас, думаем, запалю бикфордов шнур, сейчас/думаем, как жахнет, немцы как попадают, а нам хоть повеселее напоследок станет. Шнур-то уже зажёг, огонёк к взрывчатке бежит, а тут откуда ни возьмись — «Виллисы». Начальство, значит, едет. Мне бы побежать и огонёк затоптать, да ноги не слушаются. В общем, жахнуло, «Виллис» подбросило, а нам с Серёгой — штрафбат. Да, Сталинград — это вам не Бородино, с немцем тяжело воевать было. Так что давайте лучше уж про Лондон поговорим». Только тогда я понял, почему Всемиров носит валенки. Ноги у него всегда коченели.

И то правда — лучше про Лондон. Когда я возил по нему указкой или рассказывал о ватиканском музее, глаза у Всемирова добрели. Контузии как не бывало, взор тупился и обострялся слух. «Ты находишься на площади Звезды и хочешь ещё раз взглянуть на загадочную Мону Лизу. Ваши действия?» И я действовал: «Направление движения — юго-восток, иду по широким Елисейским Полям с их бесчисленными магазинами, где в 1814 г. дефилировали русские богатыри, очаровывая своей галантностью и безупречным выговором падких парижских дам. На Плас де ля Конкорд с её покрытым египетскими иероглифами Луксорским обелиском поворачиваю направо и продолжаю движение по набережной быстрой Сены с её живописными фигурами клошаров, потягивающих сухое винцо и являющихся зримым свидетельством загнивания мирового империализма, а также социальным ресурсом для грядущей всемирной пролетарской революции. Налево остаётся кованая решётка сада Жардин де Тюильри, утопающего в изумрудной зелени. А вот и монархический Лувр с его несметными художественными сокровищами, право наслаждаться которыми бессовестно отнято у клоша-ров. Мона Лиза висит в зале № 175. По вторникам музей не работает. Общая длительность маршрута — 25 минут».

— Правильной дорогой идёшь, мальчик! Пятёрка! Вот только успеешь ли ты за 25 минут одолеть такое расстояние?

— Успею, дорогой учитель, у меня мысль острая, ноги быстрые!

— Смотри только, в бутики не заходи! У тебя нет твёрдой валюты, а музеи во Франции закрываются рано!

Вот оно, счастье! Вот она, радость познания и верность избранной теме! Я мог бы без запинки проехать маршрут и на метро, но забираться под землю не хотелось. Мне и московского метро хватало: когда я дожидался поезда на платформе, мне мнилось, что чёрная пневматическая сила вот-вот засосёт меня в туннель, кишащий пауками и змеями. Подземное царство, бывшее бомбоубежище. Парижские воробьи мне были милее.

Неудивительно, что Всемирова мы любили. Говорили про него: «Уматный мужик!» Про директора по прозвищу Шеф мы писали красным фломастером на кафельных стенах туалета для мальчиков ужасные гадости, а вот про Всемирова — так нет. Он этим гордился.

Следует заметить, что пересечь государственную границу в то время можно было только на танке. Например, так случилось совсем недавно, когда эти танки прокатились катком по городу Будапешту. По международной арене дефилировала костлявая холодная война, словечко «детант» выговаривать ещё не умели. Так что Всемиров был несомненным вольнодумцем и даже гражданином земного шара. Когда он пребывал в хорошем настроении, он трепал мою коротко стриженную голову и приговаривал: «А за нарушение приказа — расстрел». Но это была шутка. Он ведь не только про топографию Парижа с Лондоном пропагандировал, он ещё и на посторонние темы рассуждал: «Человек — единственное млекопитающее, которое не умеет двигать ушами. Вот в чём его отличие от животного мира, а вовсе не в головном мозге. Но это, безусловно, не отменяет положения, что человек — это звучит гордо». Это, наверное, он от контузии так говорил.

Поскольку производство туалетной бумаги в СССР как-то не задалось, подтираться приходилось газетами. Они торчали из настенной кожаной сумки, похожей на почтальонскую. Может, минуя почтовый ящик, их прямо туда и носили. Наверное, они оставляли на жопе серые разводы, но зеркала в сортире не висело. Чтобы не терять драгоценного времени даром, приходилось читать нескладухи: «Хотя вокруг нашей страны воют и подвывают империалистические волки и их лакеи, они не смогут закрыть наше солнце, свет которого берёт начало с Востока, от звёзд Кремля». Ни убавить, ни прибавить.

Вот так мы и жили: прочёл — подтёрся, подтёрся — дёрнул за неопрятную цепочку. В письме, адресованном в редакцию газеты «Правда», инициативная работница предлагала делать маски с ещё живых вождей, пока их не изуродовала смерть. Свинцовые лозунги врезались в память, при игре в ассоциации топоним «Америка» до сих пор встаёт у меня перед глазами в виде отвратительной хищной рожи в опереточном цилиндре и с сигарой, зажатой в гниловатых зубах.

Стыдно признаться, но Кремль мне тоже не нравился. Жить за крепостными стенами мне не хотелось, они заслоняли горизонт; царь-пушка казалась неэффективной в условиях длительной осады. Рубиновые звезды напоминали о сладостях из крашеного жжёного сахара, которыми торговали цыганки по большим праздникам на Гоголевском бульваре. Там были и красные петушки, и красные звёздочки, но мама боялась цыганского сглаза, грязных пальцев, широких юбок. Она боялась, что меня отравят или своруют. Продавали цыгане и раски-дайчики — обёрнутые в фольгу приплюснутые тряпочные шарики на тонкой резинке. Этот шарик следовало запустить в землю, но так, чтобы он до неё не достал на палец, а потом откинулся назад, в растопыренную ладошку, набухшую от усердного пота. Можно было и ошеломить таким же манером плаксивую одноклассницу, метя ей в гладкий лоб. Так, чтобы она испугалась, но не успела заплакать. Но раскидайчика мне тоже не доставалось. Это уже из каких-то стратегических соображений, которых мне и сейчас не понять. В общем, цыганских радостей мама не покупала, кремлёвские звёзды тоже теряли в блеске. Дюжие часовые с прим-кнутыми штыками торчали у Боровицких ворот, как забитые кувалдой в гранит, они смотрели голодными волками. То ли дело мои солдатики — они были беспощадны в бою, но безобидны в мирной жизни. То ли дело разноцветные швейцарские гвардейцы, которыми любовался Папа Римский со своего балкона. Папа был стареньким, гвардейцы — нестрашными. Их пики смотрели вверх, а не тыкали тебе в грудь. Или лондонские бифитеры — красный камзол, золотое шитьё, белый плоёный воротник. Все как на подбор — положительные и пожилые.

Кремль мне не нравился, я мечтал жить за границей. Заграница была далеко, зато у нас на Арбате, среди обшарпанной жилплощади, там и сям торчали ухоженные посольские особняки. Посольские тротуары мели дочиста, на посольской крыше гордо реял флаг, на посольских вратах красовались разноцветные гербы, похожие на геральдические щиты. Конечно, тамошние милиционеры выглядели в своей амуниции почти так же сурово, как кремлёвские часовые, но отчего-то мнилось, что если ты вдруг проникнешь в посольские покои, то добрые бифитеры не дадут тебя в обиду. Для легкого и тренированного тела забор не казался непреодолимым препятствием. В конце концов, можно и подкоп подвести.

В ресторане «Прага» по праздничным дням устраивали вечерние приёмы для дипломатов. Вокруг разгуливали люди в штатском. Они были на одно внимательное лицо. После сытного ужина из громкоговорителя величаво лилось: «Автомобиль посла Соединенных Штатов Америки — к подъезду! Автомобиль королевства Великобритании — к подъезду! Автомобиль посла республи-

f*

ки Боливия — к подъезду!» Фраки, «Роллс-ройсы», цилиндры, «Линкольны», настоящие декольте.

И тут я увидел, как из высоких дверей вышагнул мужчина моей мечты: вертикально закрученные усы с иностранной проседью, пряничный мундир с золотыми галунами, эполетами и аксельбантами, кривые кавалерийские ноги, сияющие сапоги с блестящими шпорами. Будто это чудо только что сняли с новогодней ёлки. Чем же поили-кормили этого игрушечного человечка, чтобы он стал таким обольстительным? Наверное, ананасами, наверное, бананами, наверное, шампанским. И уж никак не сырниками из школьной столовки. Наверное, он женат на принцессе или даже на королеве. Мелькнул по красной ковровой дорожке и сгинул в чернолакированном автомобиле. Стало завидно, захотелось написать ему письмо на испанском. «Ваше посольское сиятельство!» Ну, и так далее. У самого меня всё лицо было покрыто веснушками — будто его обожгли крупицами марганцовки.

Но испанского я не знал, в школе изучали язык потенциального врага, то есть на смену немецкому пришёл английский. What is your name? — в сотый раз неласково вопрошала меня училка, обучавшаяся английскому в городе Харькове. Время было интернационалистическое, на произношение никто не обращал внимания. Урок был похож на допрос. How old are you? — певуче спрашивала училка, надеясь, что я наконец расколюсь. Но я не отказывался от показаний и твердо отвечал: I ат twelve years old. Я не кривил душой, но горло всё равно пересыхало, от воспаленной лампы слезились глаза.

Испанского я не знал, не знал я и имени того чудного человека с закрученными усами. Когда же я попросил маму через каких-нибудь знакомых узнать его адресок, она сделала страшное лицо и закатила глаза. «Ты что, паршивец, в изменники Родины метишь? У тебя не мозг, а какая-то головная взвесь! Вот тебе книга, оторвись от реалий!» Книжка оказалась Жюль Верном, я пропутешествовал тысячи лье по воздуху, суше и под водой, но больше никогда не делился с мамой своими чувствами.

Оборот веществ у меня в организме уже тогда был медленным, я отличался памятливостью, обижать меня не следовало.

Утешить меня было некому, бабушка Аня умерла. Захворала гриппом, а потом, говорили врачи, кровь у неё стала белой. Про кровь не знаю, но вот кожа у неё и вправду с каждым днём бледнела, становилась похожа на папиросную бумагу. Раньше бабушка была похожа на румяное яблочко, а теперь — на печёное. Я покупал ей в магазине «Диета» печёнку и гранатовый сок, но силы её покидали. Она лежала в постели, укрытая ватным одеялом. Мама уходила на работу, чтобы ковыряться в запятых, дневную посуду мыл я. Бабушка плакала, потому что не могла подмести пол, а ей этого так хотелось. Не могла она и дойти до церкви и послушать ангелов. Хотелось ей и селёдочки, до которой она была большая охотница. «Посолниться бы…» — шептала она, и я нёсся в магазин «Рыба», хотя врачи и не советовали.

В рыбном магазине мне нравилось. Жирные селёдки, аккуратно разложенные по овальным эмалированным тазикам — хвост к хвосту, голова к голове. Икра чёрная, икра красная. Из бочонков её черпали ложками, такое было изобилие. Икра блестела на свету, казалась живой, будто сейчас выведутся мальки. Рыба красная, рыба белая. Гимнастические пирамиды консервов, из которых я больше всего любил частик в томатном соусе. Крабов я тоже любил, тем более что в витрине висел плакат: «Всем попробовать пора бы, как вкусны и нежны крабы!» Но крабы были роскошью — предназначались для годовщины Великой Октябрьской Социалистической Революции или Нового года. День конституции проходил незаметно, праздновать не хотелось. В огромной ванне плавали карпы. Их чешуя отливала подводным золотом. Сомы открывали рты, шевелили усами, но мне не было страшно. А вот сушёных трепангов я боялся. Этот чёрный червяк мог запросто разбухнуть в моём животе, ожить и заползти в слепую кишку, откуда его уже не выковырять. Я ел селёдку вместе с бабушкой и ни разу не подавился костью. Мне доставалась большая часть, жизнь из бабушки уходила.

На похороны меня не пустили, мама посчитала, что мой растущий организм слишком хрупок и нервен. А зря — бегал я быстро, прыгал далеко, за обедом просил добавки. Зря, что у меня нет отца, он бы взял меня с собой. Но отца у меня не было и не предвиделось. Мать говорила, что он нас видеть не хочет. Ладно, он не хочет видеть её — мне, как мальчику и будущему мужчине, это было понятно. Но почему он меня видеть не хочет? Я учусь хорошо, я бы ему показал, как я здорово умею играть в футбол на позиции центрфорварда. Мама сказала, что он ветеринар, а ветеринары — люди добрые.

На метро, а потом на троллейбусе я поехал на Калитниковское кладбище. Подмёл могилку, воткнул поглубже крест в мягкую землю. Больше я ничего не умел. Цвела бузина, белые душистые облачка колебал ветер. Ножичком срезал ветку и положил на могилке в консервную банку из-под тихоокеанской сельди. Прислонился к оградке, сглотнул горький комок, потёр кулаком веки. Глаза слезились, это, наверное, от цветения, от душистого ветерка. Мне послышалось: «Милый внучок, забери отсюда меня, я без тебя скучаю». И больше ни слова, замолкла навеки.

Я побежал со всех ног, потому что забрать её оттуда не мог. Только меня и видели. Вообще-то на сегодня мы договорились играть в футбол — класс на класс. Матч был принципиальным, следовало торопиться. Играли на территории детского сада, после обеда малыши спали. Штангами служили деревья, которые, как и другие советские вещи, умели многое. Я забил два гола, один из них головой. Мы выиграли, радость была неподдельной, уши горели от счастья. Наши битвы всегда кончались одинаково — кореша просили: «Пожрать вынеси!» Они знали безотказность бабушки, которая посылала им воздушный поцелуй, сушки и пастилу. Но теперь она ничего им не заготовила. Пришлось для разрядки поиграть в ножички, мой был лучше других, он попадал точно туда, куда я метил. Сверкнув эмалью, как птичьим крылом, он переворачивался в воздухе и прочно вонзался в землю. В общем, я снова выиграл. Но вишнёвой наливки я больше никогда в жизни не пробовал.

Вместо дележа чувствами…

Вместо дележа чувствами с матерью я стал собирать почтовые марки. Их продавали в магазине «Плакат», в двух шагах от ресторана «Прага». «Развивайте свиноводство! Нет на свете краше птицы, чем свиная колбаса!» «Миру мир!» «СССР — могучая спортивная держава!» «Человек человеку — друг, товарищ и брат!» «Пусть всегда будет солнце!» Не возразишь… Небо сияло нездешней голубизной. «Выполнил норму?» «Заготовил корма?» «Руки вымыл?» Разве ответишь «нет»?

Плакаты были большими, марки — маленькими. Но марки СССР мало чем отличались от плакатов. Наверное, их рисовал один и тот же художник. Маленький Ленин походил на херувима, но от запаха ладана в церкви меня подташнивало. Из иностранных марок в магазине имелись только изделия из унылых стран народной демократии. Несмотря на дешевизну, их названия не вызывали фонетического восторга: ПНР, ГДР, НРБ, КНР. К тому же марки предусмотрительно продавали гашёными, так что никаким коммуникативным потенциалом они не обладали. Сами марки были под стать эмитентам: скучные мужчины, носители передовой идеологии. Даже роскошная борода Фиделя исправить положение не могла. Поэтому и вялые рекомендации Всемирова обзавестись друзьями по переписке из стран, образованных согласными звуками, успеха не имели.

То ли дело марки британских колоний! Ямайка, Фолкленды, Северное Борнео. Какая-нибудь Мальта на худой конец. Острова, острова… Пальмы, кокосы, бананы и синее-синее море с королевой Елизаветой на его фоне. Моё поколение уже созрело для поллюций и галлюцинаций, голос ломался, донимали прыщи, над губой пробивался пушок. Профиль Елизаветы сулил нездешнее блаженство. Она была прекрасна и фертильна. Отсутствие штемпеля делало её особенно нежной и доступной для воздушных поцелуев. Забравшись под одеяло, подсвечивал альбом фонариком. Следуя за лучом, обводил острым взглядом зубцы короны и выбившийся локон. Проявленные светом, водяные знаки казались ещё обольстительнее. В одной книжке я прочёл, что гепард способен спариваться только с самкой, которую он видит в первый раз. Этой психологии я не понимал. Сейчас же я думаю о королеве с сочувствием — ведь она так и не узнала, какая бывает на свете любовь.

Ребята бегали на сеансы стриптиза к Борьке Дёгтеву. Цена — пятачок. Борька провертел в комнатной стене дырку, которая вела прямо в ванную. Следовало дождаться, когда грудастая Любка назначит себе банный день. Любка работала в нашей школе пионервожатой, мы с ней здоровались. Когда она начинала громыхать тазами, Борька звонил Андрюхе, Андрюха — Кольке, ну, а там — по цепочке и веером. Жили все близко, иногда успевали, Борькина копилка в виде розовой свиньи становилась всё тяжелее.

Раз и я домчался до Борьки вовремя, но зрелище меня разочаровало. Желающих набилось много, смотреть мешали, видимость — неважная. Прядь от рыжей косы, кусок кожи в мыле. Эта пена оставила меня равнодушным. Тоже мне Афродита. Чего я там не видел? Я немедленно отправился в кинотеатр «Юный зритель» на «Трёх мушкетёров». Смотрел в четвёртый, между прочим, раз. Миледи с её декольте нравилась мне больше Любки. Видимость хорошая, изображение чёткое. Стоило, правда, в два раза дороже.

Отсутствие тактильности, однако, переносилось с переживаниями. Напротив моего дома располагался парикмахерский салон. Вместо стен — гладкое стекло. Удобно, можно никогда не красить. Усевшись на свой широкий подоконник, я рассматривал внутренности этого аквариума. Фифочки, сумочки, дамочки с остатками дореволюционного самоуважения в виде горжетки из чернобурки, надменные современные юноши со взбитыми чубами. Завидно. Посетители и персонал что-то обсуждали, беззвучно открывали рты и даже временами для убедительности по-рыбацки широко разводили руками, но читать по губам я не умел. Несмотря на это, немая фильма всё равно волновала меня.

Особенно глянулась мне молоденькая парикмахерша — яркие губы, белый халатик, телесная сладость и гипотетическая страсть. Запах помады мне тогда нравился. Мой томный взгляд путешествовал не по облакам, а где ему следует. Я мечтал о том мгновении, когда эта нимфа, это второстепенное — так недальновидно уверял толковый словарь — божество, нежно прикоснётся накрашенными ногтями к моим вихрам и остриженные волосы густо лягут к её ступням кукольного размера. Может, даже поцелует в щёчку. Или хотя бы в лобик. В общем, меня несло. Мнилось, что нимфа обута в туфли на стройных шпильках, чулки — непременно с несбитой стрелочкой, хотя таких деталей сквозь двойное стекло было не разобрать. Моё окно блестело чистотой навылет, но стены парикмахерской мыли на удивление редко.

Однажды я собрался с духом и, отрастив как следует неопрятные волосы на манер ансамбля «Битлз», зажал в кулаке сорок копеек и трепетно пересёк переулок. Но когда подошла моя очередь, я оказался в руках вовсе не нимфы, а дородной тётки, обезображенной фиолетовой «химией». Тётка занимала всё пространство взгляда, сдвигала стены. Глаза — обесцветились, лицо — излишне сдобное. Своими сильными толстыми пальцами она скручивала мою шею туда-сюда, капала подкожным жиром, вихры жалко сыпались к подножию её опухших вен. И это называется блаженство? К тому же и моя избранница, как оказалось вблизи, носила вовсе не шпильки и капроновые чулочки, а разбитые тапочки и свалявшиеся шерстяные носки. Благодаря волнению, это я в подробностях разглядел. Да и голос оказался нехорош, речь состояла из свистяще-шипящих. Фонетически она оказалась мне чужда. Заигрывая с солидным

г

пожилым клиентом, она сказала ему на прощанье: «До седин не доживёшь — раньше облысеешь». И сама засмеялась. Мне же её шутка показалась вульгарной. В нимфе было что-то земноводное и мелкорусское. Под носом неприятно бугрилась припудренная родинка. Товарки называли её Аллой, но это знание было мне больше не нужно.

Колониальными марками торговали сомнительные молодые люди в подворотцях, подъездах, а также в Парке культуры и отдыха имени Горького. Откуда они их брали, оставалось загадкой. Не пускались же они за ними в кругосветное плавание на океанских лайнерах через бескрайние морские просторы? Наверное, сомнительные молодые люди уже имели приводы в милицию? Их фарцовочный глаз измерял вес твоего кошелька без ошибки. Деньги на школьные завтраки проседали в карманах их обуженных в дудочку стиляжьих брюк. Я был фарцовщикам благодарен. Сбить цену не удавалось никогда, но мои пальцы, лапающие королеву, светились от счастья. Заморская колония стоила двадцать копеек, школьный завтрак — пятнадцать. Дома ждали, скорее всего, макароны с котлетами. Или пироги с капустой, которые обходились в ту историческую эпоху дешевле покупного хлеба. Жили бедно, но не голодали, я наворачивал полную порцию щей, съедал по четыре котлеты за раз, заедал винегретом, запивал наваристым компотом из сухофруктов. Больше всего мне нравилась влажная обвислая груша. Так что в школе можно и потерпеть, обойтись без завтрака. В школе полагалось изучать теорему Пифагора, законы Ома, Гей-Люссака, таблицу Менделеева, произведения Шолохова и Маяковского. Маркс с Лениным писали сложновато для неокрепшего ума, я их изучал в пересказе.

Однако послать обстоятельное письмо с красивой маркой на белоснежном конверте не представлялось возможным. Неоткуда, некому, некуда, незачем. Марками можно было только меняться. И я менялся от души: КНР на КНДР, СФРЮ на ПНР. Ну и так далее, докуда хватит согласных. Но свою королеву я принципиально не отдавал никому. Без принципа человеку нельзя. А не то превратишься в заурядное млекопитающее.

Марки-марками, но тут откуда-то с высокого верха явилось распоряжение: наиболее шустрым комсомольцам следует пройти маршрут по местам боевой, революционной и исторической славы. Причем не просто пройти, а пробежать на время, соревнуясь в скорости с шалопаями со всех сторон столичной земли. Всемиров погрустнел, ибо его питомцам было легче добраться до кладбища Пер-Лашез, чем до мавзолея Ленина. Узнав, что моя тётка живет возле Музея революции, он шепнул мне: «Не подведи, держись до предпоследнего!» — и вручил обходной лист, казенный компас и металлический рубль на текущий расход. «Смотри не потеряй! За невыполнение приказа — расстрел!» — напоследок пошутил он. Чувствовалось, что дело и вправду серьёзное.

«Есть сориентироваться на местности!» — пылко отвечал я. Любовь к учителю перевешивала сомнения в собственной компетентности, комсомольский значок — золотой профиль вождя на красной эмали — алел малиновой сукровицей на форменном пиджачке цвета поблекших лиловых чернил. Гимнастёрки с фуражками уже упразднили, но в актовом зале по-прежнему красовался плакат «Партия сказала: надо. Комсомол ответил: есть!». На нём была изображена широко шагающая девица упругих форм с рюкзаком и чемоданом. В какую точку отправила её партия, оставалось загадкой. Мне было проще, мне предстояло путешествие налегке.

Первым делом я помчал в ближний двор, где в обычной жизни мы гоняли мяч и оглашали окрестность обменными воплями. Возле тёмного подъезда, куда мы прятались, чтобы пустить по кругу несвежую папиро-сину и бутылку свирепого портвейна, который я безуспешно пытался выдать самому себе за нового урожая божоле, висела малозаметная для стороннего взора мемориальная доска. Московская атмосфера соскребла позолоту с кириллических букв, они стали похожи на зашифрованный ход задумчивого червя. Для доказательства прохождения данного пункта следовало ско-

я

пировать надпись. Сбитое дыхание крошило грифель, майское солнце слепило глаза. «С 1936 по 1937 г. здесь жил видный деятель Коммунистической Партии Советского Союза В.П. Гнусарёв (1903–1937)». «И этого расстреляли», — мимоходом подумал я. В справедливость судейства верилось слабо, суровый опыт жизни копился с прожитыми школьными годами, у каждого учителя имелись любимчики: Всемиров меня обожал, а вот другие — так нет, в качестве дополнительного доказательства своего присутствия я встал на цыпочки и прокоря-бал на стене ножичком своё имя. С детских лет лезвие немного истончилось и стало только острей.

Мелькнув по проходной и завидев гипсового горниста, я на бегу мгновенно определил, в какую сторону света выдуваются воображаемые звуки его призывной трубы. Правильный ответ: юго-запад, США, Вашингтон. Именно туда, в дистрикт Колумбия, и была нацелена вся советская оборонка. Именно туда, в Белый Дом, летела через Атлантику негодующая слюна многонационального советского народа. Захотелось вытянуться в струнку и подтянуть: «Вставай, проклятьем заклеймённый, весь мир голодных и рабов!» Однако уверенности в том, что тебя услышат на том берегу, не было. Вместо хорового пения я спрятался за оцинкованную водосточную трубу и помочился. Чувство ответственности вызывало сердечное волнение, руки дрожали, но струйка не сбилась с заданной траектории. Она бодро заблестела по асфальту, подхватывая пыль и оставляя грязь по краям ручейка. Стрелка вверенного для ответственного хранения компаса поколебалась, но затем указала, что струйка, как и положено водным артериям огромной державы, застремилась в направлении Кремля — никакого сравнения с Днепром, отстало впадающим в Чёрное море!

Тут я заприметил деда, грозно потрясавшего авоськой с проросшей картошкой, и запетлял по двору. Пробивая пенальти, я разбил ему на прошлой неделе окно. Я метил вратарю ниже пояса, удар вышел пушечным, но мяч сбился с курса, зазвенело отчаянно, дед жаждал мести. За спиной раздалось: «Стой, твою мать! Директора! Милицию! Ремня ему! Убью!» Сломя голову я заспешил в тот светлый хронотоп, где меня никто ещё не знал в лицо.

Так я очутился возле Большого театра, где аляповатым облаком цвела сирень и было не продохнуть от спортсменов. Здесь мне предстояло сосчитать количество лошадей на фронтоне и определить, какую книгу зажал в руке светлогранитный Маркс. Первая задача решалась легко — квадрига крупных домашних животных, погоняемых вездесущим некогда Аполлоном. Да вот беда — не вышел я ростом, чтобы оставить на крупе коня хоть какой-нибудь знак. Интересно, отлил ли ему русский скульптор Пётр Карлович Клодт бронзовые яйца в натуральную величину? Или религиозные предрассудки не позволили? Снизу не увидать. Для очистки совести бросил в фонтан копейку, хотя это служило лишь слабым утешением — дно отливало чешуйчатой мелочью и без моего медяка.

Вторая же задачка вообще не имела однозначного решения, ибо на корешке толстенного тома, на который опирался Маркс левой ладонью, название обозначено не было. Логично предположить, что имелся в виду основополагающий «Капитал», но я-то знал, что это книга длинная и состоит из четырёх томов. Или подпирающий Маркса фолиант являлся символом опыта и знаний, накопленных пытливой частью человечества за долгие века? Исполненный сомнений, я приписал в обходном листе к существительному «книга» прилагательное «толстая». И был таков.

В центре следующей площади высился памятнику Дзержинскому. Учителя называли его не иначе как «железным». Как раз на днях мы писали посвящённый ему диктант. В память врезалась цитата из его дневника; «Быть светлым лучом для других, самому излучать свет — вот великое счастье для человека, какого он только может достигнуть». Сказано образно и доходчиво. За диктант я получил пятёрку, но никакого излучения от памятника не исходило. Или я его просто не заметил из-

г

далека? Пеших подходов к памятнику не имелось. Разве только броситься под поток автомобилей, совершавших хороводное движение вокруг действительно железного Феликса. Словно лошади на цирковом манеже. Странно, что у подножия громоздились охапки цветов. Как их туда доставляли? По воздуху, что ли? Или чекистам и правила дорожного движения — не помеха? Позеленел неистовый Дзержинский от злости или его застудило зимой? Шинель-то на нём добрая, но полы распахнуты, даже головной убор отсутствует. О чем думал скульптор Вучетич, проектируя памятник? На какой климат рассчитывал? Или он полагал, что бронзе не больно? И почему покойник отвернулся от этого огромного здания без вывески и с зашторенными окнами? Для конспирации? Чтобы посмотреть людям в глаза? Впрочем, этих вопросов мне никто не задавал. В обходном листе значилось: «Обежать площадь три раза, каждый раз отмечаясь у старшего лейтенанта госбезопасности, замаскировавшегося у входа в, Детский мир“».

Раз звёздочка, два звёздочка, три звёздочка… Четыре! Не лейтенант, а целый капитан! Неужели подстава? Фуражка, кокарда, синий околыш! Судьба! Он, искомый! Капитан, а похож на настоящего человека! К нему тянулась очередь участников пробега, как будто ручеёк впадал в синее море, как будто к народному артисту за автографом. Пацаны запыхались, перебирали ногами в резиновых кедах. Я норовил взметнуть руку в пионерском привете, но я был уже комсомольцем. Терпение и ещё раз терпение! Пришлось подождать, без очереди не пускали. С нескрываемым отвращением капитан посмотрел мне в глаза и поставил первую галочку. Иных же напутствовал по-хорошему: «Беги, спортсмен, беги! Бурного тебе финиша!» После третьей галочки капитан обморозил меня лагерным холодком, процедил: «А Все-миров твой вовсе и не Всемиров, а Кашляк Давид Моисеевич, 1921 года рождения, уроженец Одессы. А Всемиров — это его педагогический псевдоним. Учти на ближайшее будущее! А теперь вали!» Что-то неродное, ненашенское почувствовал во мне офицер.

Я не понял, что имеет в виду капитан, но рубашка вдруг прилипла к спине, сердце упало в пятки. Но не надолго. Одним волевым скачком оно возвратилось на прежнее место, ибо мне было некогда, маршрут не ждал. Теперь я был должен немедленно сделать какое-нибудь доброе дело. Именно такое задание стояло в обходном листе, но очень хотелось есть. Я забежал в гастроном и выбежал: из него дохнуло человеческим жарким жирком, очереди вились и круглились, тела сплелись. Давали колбасу, атмосфера калилась до состояния горячего цеха. Передние рвались вперед, а задние кричали: «В одни руки — не больше кило!» Чувство ответственности было во мне развито, колбаса требовала слишком больших временных затрат. Вообще-то Всеми-ров обмолвился, что участникам соревнований положено запитываться без очереди. Действительно, иные юные спортсмены махали своими обходными листами на подступах к прилавку, но лично я убоялся народного гнева. Хорошо, что мудрая природа сконструировала мой организм таким умным образом, что желудок располагался вдалеке от головного мозга и не слишком беспокоил его своей назойливостью.

Что же мне совершить доброго? Ноги несли меня Петровским бульваром по направлению к финишу, к Музею революции. Вот старушка с тяжёлой сумкой. Может, поднести? Нет, это как-то обыденно. Вот мальчишка боится улицу перейти. Может, перевести? Слишком просто. Мамаша катит коляску. Не даст же она мне её покатать! Ветер гнал обрывки газеты. Разве догонишь? В боковом зрении мелькнул мужчина на скамейке, я безжалостно оставил его за спиной. Губы лижет, веки опухли, во взоре тоска и бессмыслица. В домашних тапочках. Экзема, фаланги пальцев, деформированные от пьянки. Человек — это звучит гордо? По дяде Стёпе я знал, что этот данный человек мучается с похмелья, ботинки он пропил и жизнь ему не мила. Чем тут поможешь? Свою-то не отдашь. Постой, постой! «А металлический рубль?» — зашевелилась благородная мысль. Я совершил крутой разворот. «Дяденька! Я хочу вам помочь! Очень-очень! Понимаете, я — комсомолец, совершаю пробег, помогаю хорошим людям, которые попали в беду. Вы ведь хороший человек, я знаю!»

У мужчины, карманы брюк которого были вывернуты наизнанку, сделалось умеренно испуганное лицо. Это выражение с трудом поддавалось считыванию — уж больно он опух. Острый нос торчал меж пуховых подушек, в глаза не заглянуть. А глаза, как мне твердили на уроке литературы, — зеркало души. А куда без души? Тем более хорошему человеку. Мимика у хорошего человека была тоже, естественно, вялая. Но голосом его бог не обидел.

«Комсомолец? Вытрезвиловка? Пятнадцать суток? Что я вам, нанялся? Да я ж не пьяный, я только с похмелья! Ты меня восклицательными предложениями перестань пугать! Расстрелять? Взять на поруки? Принудительное лечение? Нет, только не это! Я и сам до ручки дойду!» Чувствовалось, что никто и никогда не делал ему ничего по-настоящему доброго, а непоправимость жизни заставляла его относиться к самому себе с состраданием. Совершая попытку к бегству, он попытался встать, но, похоже, центр тяжести отнесло куда-то вбок, и мужчина снова оказался сидящим. Я честно протянул ему металлический рубль. «Угощаю!»

— Мне бы граммчиков хотя бы сто… — жалобно протянул доходяга. Никакого человекоподобия в нём и в помине не было. Ни во внешности, ни в интонации. Глаза наводились на резкость тоже неважно. Таких даже в армию не всегда берут.

— Зачем сто? Возьмём бутылку, как люди!

Желание быть великодушным понуждало к опрометчивым высказываниям — ещё не налили такой бутылки, чтобы стоила рубль. Но мой клиент пожил много больше меня. Он всё-таки встал, с чувством достоинства откашлялся и слегка склонил голову. В положении «стоя» он стал ещё больше похож на огородное пугало. «Отчайнов, рабочий сцены, почти артист. Вообще-то по паспорту я Лушин, но в кругу друзей я употребляю свой сценический псевдоним. А дальше — по паспорту: Ни-

колай, Петрович, просто Коля. Ты ведь не шутишь? Насчёт бутылки? Пошли!»

Шаркая тапками, Отчайнов повел меня бесконечными проходными мимо бельевых верёвок, недоносков в песочницах, парней в кепарях, развлекающихся расши-балочкой и матершиной. Они напоминали только что вылупившихся сперматозоидов. Развязные и злые. Кого бы побить, кого бы оплодотворить?

«Вот здесь дерево росло, я на него лазил, теперь срубили. Здесь мы голубей гоняли. Разлетелись, Большой театр загадили. Тут мой кореш Толька жил. В тюрьму посадили. А что он такого сделал? Душа горела, фраер-ка грабанул, пять рублей всего-то и отнял. Это разве по справедливости? А вот здесь, прямо в Госбанке, в семнадцатом году юнкера от большевиков отстреливались. Куда они все подевались? Вот тут мы в казаки-разбойники играли. И где мы теперь?» — недовольно комментировал он городской пейзаж. «Вообще-то мы с тобой топаем по руслу реки Неглинки, её в асфальт по политической ошибке закатали, а ведь я в ней мальчишкой купался. Вода холодная, чистая, как слеза». Прозревая мифические времена, Отчайнов даже ненадолго зажмурился от удовольствия. Потом одумался: «Эх, была живая природа, а теперь — натюрморт!»

«Неглинку ведь ещё в прошлом веке в трубу убрали», — попытался я продемонстрировать свои краеведческие познания, но Отчайнов оборвал меня: «Это неуместная правда». Сказав так, веско продолжил монолог: «А в Сандунах, между прочим, проводился первый чемпионат дореволюционной России по плаванию». Чувствовалось: всё жидкое задевает его по-настоящему, берёт за живое. Возможно, что в детстве он мечтал стать моряком или хотя бы подводником. По мере приближения к цели шаг Отчайнова становился увесистее и бодрее. Я ощущал, что и вправду иду на доброе дело.

Мы вошли в подъезд, темнота ослепила меня. Но От-чайнову она была нипочём. Он походил на кошку: в том смысле, что он меня видел, а я его — нет. Не давая глазу свыкнуться с мраком, он повлёк меня на второй этаж.

На квартирной двери висела кривая записочка: «Ушла на ружу», из почтового ящика топырился журнал «Здоровье» с дюжей физкультурницей на обложке.

«Никуда Клавка не денется, время рабочее, авось не помрём», — не слишком уверенно произнес мой подопечный. Нетерпение возымело действие на его организм: сухость во рту сменило слюноотделение. От-чайнов поначалу часто сглатывал, кадык дергался, как отбойный молоток, но потом ему надоело, кафельный гулкий пол заблестел от лйпких харкотин. Мне было искренне жаль этого человека, его мучения передавались и мне. Несъеденная колбаса давала себя знать, под ложечкой засосало. «Не было ещё случая, чтобы Клавку не дождался», — продолжал делиться опытом жизни От-чайнов. От слабости он прислонился к холодной батарее, руки дрожали, на правом запястье ходила ходуном татуировка. Поднапрягшись, я сложил буквы: Людмила.

«Придёт Клавка, никуда не денется. Понимаешь, мы сегодня „Красную шапочку“ даём, все билеты проданы, полный аншлаг, детей я люблю до безумия, надо быть в форме, чтобы поворотный круг не заело, как в прошлый раз».

Минут через десять мы и вправду услышали, как внизу ухнула дверь, эхом отдались в темноте задумчивые шаги. Клавка поднималась с чувством достоинства, хотелось назвать её Клавдией и по отчеству, но отчества Отчайнов не знал. Организм Клавдии был поражён слоновьей болезнью, на лице — никаких следов вредных привычек. Разве только обжорство. Возможно, и сквернословие. Глазки маленькие, но не сонные, а злые. Под косынкой — человеческие уши, мои топырились больше. Клавдия смерила дрожащего Отчайнова взглядом, меня не удостоила. Не говоря ни слова, повернула ключ, едва протиснулась в дверь, исчезла в квартирных джунглях, снова вышла к людям. В презрительно отто-порщенной руке зажата банка с помидорной этикеткой и без крышки. Темноватая мерзкая жидкость, похожая на керосин, волновалась в ней. Откуда-то из рукава выпростала и слегка заплесневелый солёный огурец. «Пацану много не наливай, не то помрёт, мне за него сидеть неохота. И себя заодно пожалей, помни, что живём не в раю. В подъезде, как в прошлый раз, не ссать». По сравнению с её ладонью размером в хороший блин мой целковый казался исчезающе малым. Больше мы её не видели.

Отчайнов прилип задом к батарее, прикрыл веки, стал похож на мертвеца. Помедлил, выдохнул, произвел вдумчивый глоток, стиснул зубы, вслушался в подъездную тишину, поднес огурец к носу. Не крякнул, не застонал, не откусил. Протянул банку мне. «Делай, как я!» Самогона я ещё никогда не пробовал, но не ронять же своё мужское достоинство! Не дыша, наклонил банку в себя. Пыточная струя вонзилась в горло, разворотила кишки, в глазах потемнело, словно вспыхнуло солнце. Добрый Отчайнов сунул в меня огурец. Он плюхнулся на самое дно пищеварительного тракта, в горло брызнуло желудочным соком. Когда спазм прошёл, я вновь увидел отчайновские порозовевшие щёки. И — закружилось, и — понеслось. Будто карусель завертелась, будто космосом обдало.

О чём мы говорили? Вернее, о чём он со мной говорил? Да о Людмиле, о ком же ещё.

«Я с ней на Казанском вокзале познакомился, когда картошку на электричке копать поехал. Из толпы взглядом выделил и рукою пристал. Коленки наглые, волос конский. Она и сейчас неплохо издалека выглядит. Не женщина, а мегалит. Вряд ли ты поймёшь меня. — Отчайнов смерил мои веснушки скептическим взглядом. — Понимаешь, у нее жопа — как у фигуристки. Она ею такие кренделя выписывает — оля-ля, follow me. И ты тоже английский учи, в жизни пригодится. Давала мне без малейшего отказа, у меня в лесу возле дачи аэродром секретный, людей там нет, одни часовые, мы там на взлётной полосе трахались, чтобы шибче было. Звёздное небо, бетонная полоса… Природа! Первозданная красота! Воздух — нектар, только ещё гуще. А когда я во Львов сестру проведать уехал, я ей ключи от комнаты доверил, она мне цветы поливала. Фиалка загнулась, а столетник выжил. Знаешь, какие у неё руки нежные? Она же посуду в перчатках моет. Она же, блядь, логопед — детям в горло пальцами лазит».

Взгляд Отчайнова сначала засветился, потом помрачнел. «Свадьбу сыграли на славу. Дочка родилась, а потом я, естественно, запил, это у меня производственное. У нас на театре знаешь как водку жрут? До состояния реквизита. У нас, у артистов, так принято. И я пью, я же художник! Профессия, понимаешь, нервная, от света рампы характер портится. А теперь Людка грозится привлечь меня к суду за нецелевое использование зарплаты. Знаешь, какие вопросы она мне задаёт? «Объясни мне, пожалуйста, за каким хуем я за тебя замуж вышла?» Вежливая, сука. Я ей туфли на 8 марта подарил, а она их в мусоропровод выбросила. Как с такой без туфлей жить? Её от блядства только климакс избавит. Женщины уходят, а друзья остаются. Вот ты мне — друг. Ты ведь останешься в моей памяти? Поэтому никогда не женись. Трахайся, но не женись. Это я тебе как человек со стажем говорю».

Один глаз у Отчайнова напитался весельем, другой — тоской. Сейчас-то я понимаю, что актёр он был выдающийся, не нам, грешным, чета. Отчайнов задребезжал:

Стаканчики гранёные

Упали со стола, Упали да разбилися, Разбилась жизнь моя.

Мне, бедному, стаканчиков Гранёных не собрать И некому тоски своей И горя рассказать.

Отчайнов ни разу не запнулся, наверное, он исполнял эту песню не в первый раз. Голос был приятным и слегка треснутым. Слова брали за душу, чувства ответственности и сострадания переполняли меня. Поговаривали, что от голоса Имы Сумак падают люстры и лопаются бокалы. Поэтому у них в Перу такая нищета. Зато попугаев много. А у нас вот здесь ни люстр тебе, ни бокалов, вот прямо из банки пьём. Попугаев совсем нет, про них только анекдоты рассказывают. Мысль развязалась окончательно, хотелось хорошего.

«Ты бы помылся, что ли», — неуверенно начал я воспитательную работу. Отчайнов посмотрел на меня сверху вниз. Он и вправду был выше ростом. «Чем чище мыт, тем скорее пачкаешься, — веско произнёс он. — Дождь меня обмоет, это уж у меня такой принцип».

Но мутный поток сознания уже понёс меня на философский камень. А я и не сопротивлялся.

«А ты бы не хотел бы прожить бы свою жизнь бы сызнова?» — справился я. Это «сызнова» далось мне с особенным трудом, губы немели, язык проворачивался будто несмазанный; не знаю уж, каким чутьём, но Отчайнов, хотя и икнул, всё равно не замедлил с ответом. Видно, сказывался опыт частого общения с незнакомыми людьми. «Что я вам нанялся, что ли? — членораздельно произнёс он. Подумал и добавил: — Мне, вообще-то, все люди по хую. И ты — не исключение. Включая, естественно, и самого себя».

Тема была закрыта. Но самогонка бродила по телу, бередила язык, не давала Отчайнову покоя. А я — я что? Самогонку я пил впервые.

«Ты думаешь, что жизнь создана для удовлетворения всёвозрастающих духовных потребностей человека? — продолжал откровенничать Отчайнов. — Накось, выкуси». Он показал мне изуродованную псориазом фигу. Выглядела убедительно. «Жизнь — юдоль печали, будь она мимолётна, это тебе любой буддист скажет».

Несмотря на редукцию гласных в слове «всёвозрастающих», мысль показалась мне дельной, толковой, справедливой, умной, немыслимой, идиотской, верной. Ощущая себя родственником обезьяны, я ощущал, что Отчайнов по-человечески прав.

— Ты бы лечился, что ли. Может, тогда Людмила снова тебя полюбит.

— Ты мне в душу не лезь, она у меня одна. Может, у меня и нет её вовсе. Откуда ты знаешь? А врачи, они что? Одна зараза от них. Ненавижу! Болезнь Боткина, синдром Паркинсона, ужас Альцгеймера… Слишком умные, только вред от них, никакого выздоровления, заколебали меня насквозь. Разве от стольких болезней излечишься? Знаешь, сколько я за свою жизнь денег промотал, чтобы здоровье испортить? Намного больше, чем ты думаешь. Назад не'вернёшь. Впрочем, я, кажется, уже поправился.

Вспомнив про Клавдию, Отчайнов отчётливо сказал: «Как же, испугала комара лаем…» — и попытался помочиться на батарею, но пальцы не слушались, пуговицы не расстёгивались. «Ну и ладно, как-нибудь в следующий раз», — проговорил он. Начало предложения зазвучало громко, а конец почти пропал. Отчайнов снова икнул, уронил голову на подоконник. Последним усилием воли приподнял снова и в моём обходном листе в графе «оказанная помощь хорошему человеку» накорябал: «Спасибо тебе, напоил несчастного артиста!» Прошептал: «Трахайся, но не женись, женись, но не трахайся, береги хуй смолоду, уважай старших, вперед — к победе, что я вам, нанялся? Я когда умру, выбей мне, пожалуйста, на замшелом камне эпитафию: „Он выпил много, но съел не всё“. Это я сам сочинил. Обещаешь?» Потом пробормотал: «Бежи, сынок…» — и захрапел. Подъезд так и остался необоссанным. Видимо, поворотный круг вращал сегодня кто-то другой. Наверное, у Красной Шапочки сегодня тоже расстроился вестибулярный аппарат, неизвестно ещё, сумеет ли она добраться до бабушки. Где эта улочка, где этот дом… Думают ли животные, в особенности человекообразные обезьяны, если им налить зверского самогону? Вселенная бесконечна, и мне это физически неприятно. Атом тоже неисчерпаем, он мне тоже не по нутру.

Голова налилась чугуном, бежать я не хотел и не мог. Я мог только передвигаться. Едва перебирая ногами, я заспешил к Музею революции. Небо выцветало на глазах, день клонился к ночи, проступающие звёзды сулили недоброе. Что это? Газообразная комета? А где у неё ледяное ядро? Или это сделанный руками человека железный спутник? Или это самое обыкновенное НЛО? Не падать, насмерть стоять, держаться до предпоследнего!

Перед музеем Революции стояла нестрашная пушка. В её жерло предстояло засунуть обходной лист. Тихо, никакого столпотворения или финишной ленточки. Видимо, порвалась. Или её разрезали. Когда-то здесь располагался английский клуб, но все английские спортсмены куда-то подевались. Увы, кажется, я был последним. Музейный дворник орудовал в дуле, засунув метлу в зарядную часть. Обходные листы вяло вываливались из дула в общую кучу. Я бросил свой туда же, хотя с таким же успехом мог засунуть его себе в жопу. Самой главной отметки, фиксирующей время финиша, в нём не стояло.

Ночевал у тётки, она отпаивала меня чаем. На вопрос, что пил, пробормотал: «Кажется, божоле». Кровеносные сосуды на глазных белках наутро полопались. Походил на вурдалака. В школу не пошёл. Скандал. На душе было противно, будто грибами отравился. Все-миров-Кашляк презрительно припечатал: «Ломкий ты человек. С тобой не пойдёшь в разведку, разве только в кино». За неудовлетворительную воспитательную работу и провал на соревнованиях по ориентированию Кашляка из школы выгнали. Только его и видели. Время сделалось уже не мясоедское, мучили, но просто так уже не расстреливали. Да и в магазины говядину со свининой завозили не каждый день.

Я же отделался проработкой на комсомольском собрании. Меня обзывали двурушником, вражиной и гнидой, но как-то вяло, пассионарности не хватало. Всё-таки свои ребята. И только Володька Шматко ярился: «Жаль, что мы с тобой современники!» Это он оттого завидовал, что на соревнования взяли не его, а меня. А кого же ещё? Ведь и по географии у меня стояло «отлично» и бегал я быстрее всех, играл за сборную школы в ручной мяч. Ввиду исключительно среднего роста защиту мосластых соперников я пробить не мог. Зато ловчил на перехвате, убегал в отрыв. Домчал до шестиметровой зоны, прыгнул кузнечиком и мячиком — шмяк! Стонет штанга, рвётся сетка, вратарь разводит пустыми руками. За это ребята меня уважали.

Володька перед учителями корчил из себя идейного, оттого и ярился, дрянь. А я ему ещё на день рождения лупу для разглядывания марок подарил… Подлая душонка, инфузория туфелька. Да, одному зародышу другого не разглядеть… В общем, кореша взяли меня на поруки и с восклицанием «не бзди!» налили в подворотне портвейну. Володька уговаривал меня показать, где живёт самогонщица, но я отговорился потерей памяти. Я воображал, что принадлежу к чёрно-белой породе, к последнему её поколению: любить — так любить, ненавидеть — так ненавидеть, предательства не прощать, драться до последнего. Своих истинных чувств я тогда ещё не вуалировал. Впрочем, я и вправду не помнил Клавкиного подъезда и мог показать на карте только квадрат. Тем не менее я считал, что инициацию прошёл успешно. Оставалось получить аттестат зрелости. А без него не пускали во взрослую жизнь, будь она проклята.

Чтобы утешить меня, мой друг Гашиш, прозванный так за свои татарские скулы, снулый якобы взгляд и отупляющие занятия восточной философией, предложил пойти к нему домой. Он жил не как все, а в отдельной квартире, и родители как раз уехали в отпуск. Отец у него был не только самолетостроителем, но ещё и охотником. Поэтому Гашиш достал с кухонной полки отцовскую картонку с чёрным порохом, пересыпал в стеклянную банку. «Чтобы виднее! Сейчас подожжём! Чтоб веселее!» Чтобы было ещё виднее, он погасил свет. «А не жахнет?» — поинтересовался я. «Авось не жахнет, небось пронесёт. Ты хоть „Упанишады“ читал?» — волновался Гашиш. «Нет», — честно ответил я и отошёл подальше. Гашиш же чиркнул спичкой и опасливо бросил её в банку. С первого раза не попал, на линолеуме вы-жглась чёрная оспина. Вторая спичка угодила в банку, но желаемого эффекта не произвела. Точно так же, как третья, четвёртая, пятая… Ни иллюминации, ни дымка.

«Ты хочешь того, чего не можешь», — досадовал я. Тогда Гашиш засунул руку с зажжённой спичкой прямо в жерло, прямо в банку. Вот тогда и жахнуло. Полыхнуло и жахнуло. Гашиш закричал не по-снулому, ничего философского в его вопле не было. Просто испугался, просто стало больно. Запахло жжёным волосом, будто курицу опалили. Я зажёг свет. Рука была в крови, словно у палача. «Вроде не оторвало…» — разочарованно произнёс Гашиш и грохнулся в обморок. Я взял его за руку — вроде и правда не оторвало. Я залил кисть жгучим йодом, побрызгал в лицо свежей водопроводной водицей, уложил Гашиша на постель, подмёл осколки. Вроде пронесло. Жахнуло, но пронесло. «Мы можем то, что хотим», — попрощался со мною Гашиш.

На следующее утро Гашиш пришёл в школу с расстёгнутой ширинкой и развязанными шнурками — одной левой ему было с ними не справиться. Я ему застегнул, я ему завязал. Благодарность переполняла меня: Гашиш хотел меня подбодрить и сам пострадал. Но ничего, пронесло. В результате он стал не философом, а практическим физиком, настоящим поджигателем. Он занялся лазерами, мечтая ими вражеские ракеты с орбиты сваливать. Такое сильное впечатление произвел на него «Гиперболоид инженера Гарина». Но это было уже потом. А пока в школьном тире он был первым по стрельбе из малокалиберной винтовки. Перед стрельбой он всегда делал дыхательные упражнения для концентрации правого глаза и чтобы рука не дрожала. Он и плавал отлично, особенно под водой. Вот только по истории у него была тройка, йогам история — по барабану, им всё равно, в каком времени жить.

К последнему классу я уже пристрастился к чтению. Вообще-то, мне хотелось найти родственную душу и поделиться с ней. Но родственной души не обнаруживалось. Может быть, оттого, что поделиться-то было нечем. Но это я сейчас так думаю, а тогда мне хотелось настоящей любви и настоящей дружбы. Конечно, на роль друга годился Гашиш, но мне было приятнее думать, что мою нежную душу никто не понимает. Понимал ли я её сам? Вот я и читал. Диапазон моего чтения был чудовищен. Я напоминал себе птицу, которая хочет полететь, но не знает — куда. И чего хочет мир от меня, я тоже не догадывался. Хотел бы я знать, что было у меня на уме.

Стартовал, как все — с заморских приключений. Поначалу вместе с Луи Буссенаром защищал свободу буров. Одновременно вместе со Стивенсоном поднимал пиратский флаг и пил воображаемый ром. Шёл неплохо, в горле не першило. С индейцами не помню какого племени охотился в прериях за бизонами. Я и сейчас в этих прериях не был, бизоньего мяса тоже не пробовал. С Джеком Лондоном мучился от цинги и мыл на приисках золото, которого в глаза не видал. У мамы не было даже обручального кольца. Цинга меня тоже помиловала, я любил всё кисленькое: лимон, антоновку, смородину всех цветов. Потом вместе с Евтушенко я строил Братскую ГЭС и задавал стране электричества. На душе становилось светло. Вместе с Аксёновым путешествовал в невиданную страну за бочкотарой. Смотреть в окно не хотелось. Вместе с Вознесенским давился треугольной грушей. Гашиш подсовывал мне тома «Упанишад», «Да-одэцзина» и дореволюционного издания «Заратустры», но эта премудрость мне не давалась, туманились мозги, пропадал аппетит. Вместо этой философской каши я глотал без разбору братьев Стругацких и сборники иностранной научной фантастики, тянулся мыслями к обитаемому человеком безвоздушному пространству. Безнадёжно мечтал с Блоком о подвигах, о доблести, о славе. А уж про Сент-Экзюпери и говорить нечего. Лётчик, а какой нежный.

Я любил посидеть в библиотеке, доставшейся школе по наследству от купцов Медведниковых. Высокие накрахмаленные потолки, столы тёмного дерева, сработанные в расчёте на вечность. Зелёные лампы индивидуального пользования выхватывали волшебный круг, набитый до отказа отважными героями, напряжёнными мыслями, неожиданными рифмами, зёрнами истины. В огромных шкафах — кожаные корешки Брэма, Брокгауза и Ефрона, затасканные тома «Библиотеки приключений». И много ещё чем манили шкафы, раздувшиеся от знаний. Каждая книга взывала: прочти меня!

Библиотекарша с излишне одухотворённым лицом следила за твоим формуляром совиным жёлтым оком. Давала советы, что ещё почитать, — будто птенцов с сухоньких рук кормила. Плохого никогда не предлагала, обеспечивая устойчивый духовный рост. Этот мир был нездешним, это его и сгубило. К очередной годовщине Великого Октября библиотеку прикрыли, шкафы унесли, стены занавесили шведскими стенками. Физкультурный зал в школе уже имелся, теперь он удвоился, а вот библиотеки не стало ни одной. Брокгауза с Брэмом сдали на книгобойню. А куда ещё — места им не нашлось даже в пионерской комнате. Зачем так много писать? Страна-то огромная, да только места в ней мало. Интересно, что из несчастных книжек сделали? Напечатали журнал «Вожатый»? Скатали рулоном в дефицитную туалетную бумагу? В любом случае читать теперь приходилось дома. Лёжа на диване, сидя за круглым столом, взгромоздившись на подоконник. Зад был узким, подоконник — широким, освещение — естественным. Тоже неплохо.

Начитавшись до одури, я сочинял сам. Проза требовала усидчивости, я предпочитал стихи.

По коням, по коням, по коням! Неведом нам чёрный покой. А сзади маячат погоны Безжалостной дикой погони.

Легко догадаться, что искусством верховой езды я не владел, и вообще — тигр из зоопарка был мне лучше знаком, чем деревенская кобыла.

Или:

Части тела любимой плавали в воздухе: шея, грудь, голова,

руки, волосы, губы. Я встал со стула и спросил: зачем ты здесь, зачем не ушла? Так печально было молчанье. И сказала она: возьми хоть что-нибудь на прощанье. Я взял лист бумаги, подал ей в руки и продиктовал: Всё это было, и я здесь была.

Стоит отметить, что никакой «любимой» у меня не имелось, девушки смотрели сквозь меня в другую сторону. Но это мне не мешало. В любом случае за дымовой словесной завесой меркли портреты товарища Брежнева с товарищами. По революционным праздничкам их портретами опоясывали серое здание центрального телеграфа. То ли художник у них был плохой, то ли взгляд у меня мутнел, но только одного от другого я отличить не мог. При таком взгляде красный флаг покрывался зелёной плесенью, серой гнилью. Обожравшись человечиной, советская власть дряхлела на глазах. Футбольные болельщики на стадионе надсадно орали: «„Динамо" — нет! Нейтронная бомба — нет! Хунта Пиночета — нет! „Спартак" — да! „Спартак" — чемпион!» И за эти речёвки их никто не арестовывал. Я тоже болел за «Спартак». А за кого ещё болеть? За футболистов в погонах? За спортсменов в унылой форме железнодорожника? За тех, кто в синих спецовках производил автомобиль «Москвич», который глох на каждом светофоре? Нет, только за бело-красный, молочно-мясной «Спартак»! Молоко и мясо всем нравились.

Чтение вредно сказывалось на моей успеваемости по литературе — я получал двойки за содержание сочинений. Правда, за грамотность у меня была твёрдая пятёрка. Я воображал, что в школьную программу понапихана разная дрянь, обзывал советскую литературу стыдливым реализмом. Так на отдельном листочке и писал: мол, Маяковский ваш воспитывает ненависть к старикам, а от Шолохова с его поднятой целиной — так прямо тошнит: прочёл до конца и никого не жалко. Разве ж это роман? А вот Анну Каренину жалко. Но её-то в программе не значилось. Видимо, по настоянию министерства железнодорожного транспорта. А Горький с его Лукой? Уж лучше Луку Мудищева наизусть затвердить. Про Мудищева я так, конечно, не писал, только думал. Но это не помогало. Никакой книжки Баркова, разумеется, было не сыскать, но у Борьки Дёгтева имелся магнитофон. Он крутил скучную коричневую ленточку, из которой доносился доносился чудный бархатный голос: «На передок все бабы слабы…» В то время я ещё не имел собственного мнения на этот счёт. Борька говорил, что голос принадлежал великому Качалову. Борька жил рядом с театром Вахтангова, был близок к артистической жизни. Так что приходилось ему верить. Слушая про похождения Луки, мальчишки гаденько подхихикивали, но переписать текст на бумагу я то ли поленился, то ли постеснялся.

Петруша, наш русист, начинал выволочку исподволь: «Слова, так сказать, нужно подбирать тщательнее, так сказать…» Но потом распалялся и прилюдно кричал на меня: «Все мы вышли из посмертной маски Маяковского, все мы его дети! Глаза-то протри! Ты что, в очках умываешься? Мы заставим каждую гадину жить по-человечески! Ты думаешь, ты гений? А ты в болоте сидишь! У тебя серое вещество зелёным мхом заросло! Вот я как сейчас вытащу тебя за шиворот да как поставлю на пригорок, оттуда такой простор откроется — дух захватит!»

Дыхание и правда перехватывало. Я хотел было возразить ему, что у вашего Маяковского, несмотря на Лилю Брик, детей, слава богу, не было, а с вашего пригорка только болото и видно, да сдержался. Потому что без аттестата зрелости я бы загремел в армию. А ходить в ногу у меня получалось плохо. Бегал я быстро, но на физкультурных парадах портил строй, походка такая — колени выкидывал. Да и как возразишь, когда тем временем Петруша уже успел расколошматить свою плексиглазовую указку о парту. Острый кончик указки угодил, по счастью, в дверь, но обрубок в руке напоминал орудие пыток. Петруша так расстроился, что позеленел на лицо. По мере зеленения он проседал, пока не оказался на полу. Из-под брючины беззащитно торчала белая голень. Завуч поднесла нашатырь, вызвали «скорую». Усталый врач только пожал плечами: «Что вы хотите? Он же контуженный». Петрушу отнесли на кожаный диван в учительскую, а про меня забыли.

Без аттестата — никуда", да и Петрушу было жалко. Но и окончательно кривить душой тоже не хотелось, поэтому я стал писать по два сочинения махом. Одно для себя, другое — для отметки. Петруша стал меня хвалить, ставил в пример, в обморок не падал и больше не попрекал «щенячьим нигилизмом». На выпускном сочинении была предложена тема «Жизнь прекрасна и удивительна». Я и с ней справился. Недостающие для полёта мысли цитаты сочинил сам, подло приписав их поэту Луконину. Вроде и имя известное, а читать его никто всё равно не читал. Словом, выкрутился.

К этому времени я был уже набит цитатами, хотя книжки доставались непросто. Стоял в очередях, менялся, сдавал газетную макулатуру, а полученный талон отоваривал на какую-нибудь «Королеву Марго». Брал у друзей почитать, давал своё. Вёл каталог зачитанных у меня книг, невозвращенцы попадали в чёрный список. Некоторые библиофилы воровали книги из районных библиотек, но я брезговал. Всё-таки государственная собственность. По учреждениям разыгрывали подписки на собрания сочинений. Но я в таких учреждениях не состоял — слишком маленький. На улице Горького располагался магазин «Дружба», где торговали книгами из социалистических стран, в некоторых из которых цензура была не такой нелепой. Сообразительные и образованные соотечественники отоваривались и там. Я тоже купил там Агату Кристи на польском наречии. Читать было не так трудно, но мне показалось, что на английском она пишет всё-таки увлекательнее. Даже официальная советская периодика требовала усилий и дополнительных денег: чтобы подписаться на «Новый мир» или «Юность» тебе навешивали в нагрузку газету «Правда» или журнал «Коммунист вооружённых сил». Годились лишь на растопку, но откуда в мегаполисе печи?

Я свёл знакомство с продавцом в букинистическом магазине. Тогда он мне казался стариком, теперь — мужчиной в соку, средних счастливых лет. Кажется, Александр Николаевич. Может, наоборот. Перстень с печаткой, благородная проседь, пустой рукав ковбойки, кое-каких зубов не хватало. Книгу клал на прилавок, ловко листал, перстень ему не мешал. Я проникся к нему симпатией, попросил достать кого-нибудь из расстрелянных или хотя бы неблагонадёжных. Мандельштама или Хармса, к примеру. Сейчас их не печатали, но ведь были же и прижизненные издания. Хотелось понять состав их преступления. О Бродском я тоже слышал. И получил мудрый совет: «Молодой человек, Мордовия — не Колыма, но до Крыма и ей далеко. Имею личный опыт, настоятельно Вам не советую. Всё равно колючая проволока и баланда. Лучше читайте девятнадцатый век. Оригиналы недёшевы, зато безопасны. А уж про издания нашего счастливого времени и говорить нечего. Люди были не глупее нашего, зачем вам другие? Возьмите „Бесов“. Там уже всё написано! Пара номиналов, зато какое удовольствие!» Умница, понимал не только в книгах. Смотрел в глаза, видел насквозь, прямо знобило. Он был первым, кто говорил мне «Вы». Такое у него было чувство противоречия с окружающим устройством жизни. Поначалу я озирался, приходил я всегда один. Потом привык.

Александр Николаевич был человеком квалифицированным, на мутной сетчатке — следы от разнообразных литер и полупрожитой жизни. Первое издание, последнее издание… Знал назубок. Пожеланий моих не записывал, книгу откладывал без всякой ошибки в заветную стопочку, но драл втридорога. Судьба есть судьба, бизнес есть бизнес. Я же подворовывал из материнского тощего кошелька, но это так, медяки. Пришлось продать марки. За исключением королевы Елизаветы. Всё равно в дневнике появилась красная запись: «Торговал в туалете марками с учениками младших классов». Написал Петруша своим образцовым почерком. Чтобы матери было проще прочесть. Откуда ему было знать, что деньги мне нужны на покупку художественной литературы? Правда, той её части, которую он не преподавал. Про «Бесов» я ему не докладывал.

На книгах, купленных у Александра Николаевича, отсутствовала печать магазина. Рисковал, выручка шла мимо кассы прямо ему в карман. Наверное, у него была жена, не говоря о детях. Он говорил: «Эх, мне бы свой магазин, хотя бы крошечный… Вот бы я развернулся! Но до этого не дожить, коммунисты мне никогда не позволят».

Как-то раз клиентов в магазине не оказалось, он позвал меня на улицу покурить. Угостил дешёвой «Примой». Я уже покуривал, но «Столичные» или же болгарский «Опал». С фильтром. Так что от «Примы» я закашлялся, Александр Николаевич вежливо постучал меня по спине. Тут подкатил какой-то людской огрызок, в глазу нехороший огонь: «Ну что, дед, с тебя руль или быть тебе битым». Александр Николаевич показал ему шиш и чистосердечно сплюнул сквозь редкие зубы. Длина плевка изумила не только меня. Мы с огрызком посмотрели друг на друга. В его взгляде я прочёл уважение, он в моём — только испуг. Я подумал, что Мордовия, может, и не Колыма, но и там порядки совсем не курортные — воспитывают человека в правильном направлении.

После совершенного плевка Александр Николаевич стал заплетать такие затейливые предложения, в которых при всём желании нельзя было обнаружить ни одного печатного слова. «Надо же, и библиофилы тоже могут!» — с лингвистическим восхищением думал я. Длилось это довольно долго. Огрызок даже покраснел, возможно, впервые в жизни. Наверное, от обиды, что ему слабо. «Понимаешь, бля, я не нарочно, я думал ты фраер, а ты — пахан, прости суку, я так больше не буду…» Так по-мирному и разошлись. Огрызок отправился искать чувака попроще, а мы — в магазин, под крышу. Напоследок Александр Николаевич еще раз сплюнул, но уже мирно, под ноги. Споря с кем-то, сказал: «А что делать было — читать ему Афанасия Фета? Или „Божественную комедию"? Мы же гуманитарии, надо уметь с каждым разговаривать на его языке. А не то зарежут».

Кое-какие восклицания Александра Николаевича я запомнил, в дальнейшей жизни они сослужили мне неплохую службу. В тот раз я унес от него абсурд Хармса, но, добравшись до дому, с удовольствием перечёл «Евгения Онегина».

Чтобы приблизиться к источнику знаний на расстояние вытянутой руки, решил не мудрить и поступил в библиотечный институт. Конечно, я не прочь был бы выучиться на лётчика или космонавта, но меня тревожила мысль, что я полечу, а Гашиш меня собьёт лазером. К тому же во все технические институты требовалось сдавать математику, а я в ней был не силён, домашние задания списывал у того же Гашиша. Конкурс же в библиотечном оказался нулевой, парней, правда, совсем не было. Может, это и к лучшему. Когда на школьных вечерах я декламировал:

Мне бы только смотреть на тебя, Видеть глаз златокарий омут, И чтоб, прошлое не любя, Ты уйти не могла к другому…

— девчонки притворно млели, а мальчишки гоготали и девчонок лапали. Цвет глаз не имел при этом значения. Поскольку я в это время находился на сцене, мне доставались лишь жидкие аплодисменты. В эту минуту комок подступал к горлу — я вспоминал японскую книжку, в которой герой мечтал умереть молодым — пока ты ещё чист и свеж, пока люди ещё станут жалеть тебя и оплакивать твою смерть. «Таков истинный путь воина», — резюмировал автор. Справедливости ради отмечу, что эта жалостливая минута длилась секунд сорок.

Когда я обучался в институте…

Когда я обучался в институте, на демонстрации меня гоняли безжалостно. И на 7 ноября, и на 1 мая. Бывало, что и помирал кто-нибудь из ленинской гвардии. Обычно зимой, сказывался климат. Я одевался тепло, но руки с транспарантом «Наша цель — коммунизм!» или «Вечная память!» всё равно мёрзли. Особенно промозгло бывало в ноябре. Становилось понятнее, что рабоче-крестьянские массы попёрлись в Зимний дворец, спасаясь от низкого депрессивного неба. Оставалось утешаться тем, что февральская революция попадала в разряд буржуазных и на неё не гуляли.

Змеясь по направлению к Красной площади, грелись анекдотами. «Трещит, летает, в жопу не попадает. Что такое?» Правильный ответ: жопопопадалка советская. «А что нужно сделать для наступления коммунизма?» — «Подсоединить телевизор к холодильнику». «А с кем граничит Советский Союз?» — «С кем хочет, с тем и граничит». «Можно ли из пулемёта перестрелять китайцев?» — «Можно, если составить их в колонну, а задние ряды не будут совокупляться». Анекдотов было так много, что временами сводило мышцы брюшного пресса, и тогда по коже бежал холодок.

Отправляясь на демонстрацию, я ограничивал питьё половиной чайного стакана. Находясь в колонне, помочиться было негде. Но не все демонстранты отличались предусмотрительностью, из встречавшихся по пути следования колонны подъездов несло выдержанной мочой. И тут уж никакие лозунги не помогали.

Проходя мимо мавзолея, на котором удобно устроились неразличимые лица, я вопил: «Ура!» Идея закричать «Долой!» в голову не приходила. От раздвоения личности я не страдал. Наверное, оттого, что их у меня имелось как минимум две. Для запаса. И в полемику они не вступали, каждая затворялась в соответствующей камере головного мозга.

Однажды меня занесло в компанию к тем людям, которые выдавали себя за диссидентов. Этого слова я ещё не знал. Вели они себя не слишком чистоплотно: пили водку из немытых чайных чашек, ели колбасу прямо с газеты «Русская мысль», издававшейся в Париже. Такое уж у них сложилось чемоданное настроение. Даже барышни оказались с засаленными волосами. Под длинными ногтями — серая идейная грязь. Складывалось впечатление, что вода этой страны была им неприятна даже на ощупь и они откладывали мытьё до заграничных времён. Тем не менее в соседней комнате трахались. Люди были небрезгливые, женщины подмышек не брили. Советская, понимаешь, власть заела… Они и стихи бормотали, но как-то без выражения. Я стоял посреди большой комнаты и ничего не понимал, как будто кругом — деревья. На одной — прозрачный пеньюар, на другом — набедренная повязка с расстёгнутой ширинкой на молнии.

Хозяин вертепа, художник зрелых лет Овсянский, рисовал ведущие в преисподнюю туннели, набитые худыми скелетами. Или же уродцев на все органы тела, которыми только детей пугать. Или же саблезубого Сталина с засученными рукавами — на белом коне, волосатые руки в невинной крови. В общем, художник мыслил аллегорически и без применения знаний по анатомии. Даже Сталин смахивал у него на еврея. Не говоря уже о скелетах и лошадиной морде. И всем это нравилось. Уроды висели и в той комнате, где стояло то, что они именовали отвратительным словом «станок», — протёртый мозолистыми девичьими спинами диван без простыни. Наверное, любовники бывали сильно увлечены собой, инвалиды на стенах им не мешали. Или, может, в порыве страсти любовники закрывали глаза на висящее. А может, уроды им действительно нравились. Чужая душа, в отличие от своей, — всегда потёмки.

Овсянский поскрёб в спутанной бороде, профессионально осмотрел моё невинное чистое личико. Посмотрел, будто обнюхал, за своего не признал. «Лично я пятый год в отказе сижу. Я гений. А ты кто? Небось, художника Шишкина любишь и его медведей? Или Ку-инджи и его пресловутый Днепр? Кто тебя подослал?» Я сказал, что в институте учусь на библиотекаря, зачётка — в порядке. Тогда он захохотал, каких-то зубов не хватало, какие-то были щёткой не чищенные. «И по истории партии, небось, пятёрка? Небось, комсомолец? А сюда за каким хреном пожаловал? На еврея выучиться хочешь? Чтобы, значит, кипу нахлобучить и использовать её в качестве шапки-невидимки и транспортного средства? За мой счёт в Израиловну? Молодец! У нас здесь всё кошерное — свиная колбаса, водка и вот эти бляди. Не желаете ли? Или у вас на нас не стоит?» Он обвёл квартиру нетрезвой рукой, завилял задницей. Наверняка волосатая. И все другие тоже загоготали. Даже поименованные бляди. Да-да, сделай себе для начала пластическую операцию! Вот что они кричали. Уши у меня пылали, но уже не так приметно, как в детстве — голова в объёме увеличилась, а уши остались прежними и по-звериному прижались к черепу.

«Согласно последним учёным данным, представители разных рас отличаются по генетическому признаку не больше, чем на одну тысячную процента», — попытался я выправить ситуацию. На что Овсянский метко заметил: «Ты не в мои гены смотри, а в ваш сраный паспорт с молотком посередине. Я на воле хочу резвиться, а не ползать в вольере».

Наверное, эти люди не хотели меня обидеть, просто пошутили, как в их компании принято, но её богоизбранность всё-таки вызывала сомнения. В любом случае я к ним больше не приходил. Если по честности, то и не звали. Это и понятно — ушёл, попрощавшись. Сказал: «Привет, красотки! Подмывайтесь почаще! Творческих удач, Овсянский! Накось, выкуси! Стань-ка поли-теистичнее!» Наверное, все они на меня обиделись. А может, вообще моего ухода не заметили. Закуски было мало, водки много. И всё равно её не хватало, дополнительно бегали, память становилась избирательной. Гашиш говорил, что нынешнюю водку гонят из еловых опилок. Так что я тоже закосел и говорил грубости, но это уж их проблемы. А мне-то что? Только меня и видели. Нет, всё-таки одна девица видела, как я спускался по лестнице. Из ещё не захлопнутой двери до меня донеслось: «И зачем это ты от меня ушёл? Понимаешь, у меня костный туберкулёз был, я до десяти лет не ходила, я думала, ты меня пожалеешь. Куда ты?» Я обернулся, сквозь блядский лик на меня глянуло зарёванное человеческое лицо. Но я всё равно ушёл.

К чему бы ни прикасалась советская власть — всегда получалось говно. Такими же неприятными оказались и её антисоветчики. Я догадывался, что есть и другие, мытые и по-человечески красивые, но знание было абстрактным и не приводило к практическим последствиям. Сейчас я оцениваю этот факт положительно. Прибился бы к ним, согласился бы из вежливости выполнить какую-нибудь мелкую незаконную просьбу, прокричал бы «Долой!» на какой-нибудь площади. Тут бы меня и замели. А я характером не вышел, сгорел бы, как спичка. Ощипать меня ничего не стоило. Ношу следует брать по силам. Да и мысль о том, что какой-нибудь топтун отрабатывает на тебе своё жирное жалованье, вдохновляла мало. Жизнь полна противоречий, — успокаивал я себя. Мне было так проще.

После демонстрации улицы покрывались мокрыми кумачовыми бантами, обрывками лозунгов, обёртками от конфет. Не пейзаж, а кусок инсталляции. В подземном переходе золотозубые цыганки в пышных юбках торговали уже не петушками, а химическими карандашами и японскими плавками. В их лицах, слава богу, не было ничего духовного. Цыганок охранял злой чернявый пастух с настоящим кнутом. Япония в то время прибавляла в росте, вырастала в экономического гиганта и была на слуху. Она оставалась единственной страной в мире, где не кочевало ни одного цыгана. На лекции по политэкономии мне подтвердили, что Япония и вправду уникальна: мяса не кушают, коров не пасут, их главное домашнее животное — шелковичный червь. Сами японцы были маленькими и косоглазыми, но их всё равно хотелось уважать. Хотя бы за то, что у них случались землетрясения, а у нас их не было. У нас же по праздничкам случались салюты. Они мне всегда раньше нравились — будто в костёр сухой хвои подбросили. Но теперь и салюты выходили как-то жидковато и натужно. Будто дрова на исходе были. Или у коммунистов совсем крыша съехала — клали в костёр уже не хвою, а мокрые поленья осины? А может, просто это я расходовал свой оптимистический заряд на то, что не надо.

А ещё я бывал агитатором и слонялся вечерами по квартирам, напоминая гражданам, что скоро им предстоит выполнить праздничную обязанность, то есть отвлечься от воскресных пирогов и доползти до избирательного участка. С испугу люди поили меня чаем, а кое-где и наливали рюмку-другую. Один раз так набрался, что обругал кандидата матом. Это, наверное, оттого, что меня угощали наливкой из черноплодки, а я вспомнил бабушку, потребовал у хозяев вишнёвки, её не оказалось, я почти заплакал. Избиратели меня не осуждали, наливали черноплодки ещё, проводили до станции метро. Другого выбора у них не было. В воскресенье в участок являлись, естественно, не все, и тогда перед самой полночью я крался к урне и подсовывал недостающие бюллетени. Считалось допустимым, если явка составляла 99,9 процента. Другого выбора у меня тоже не было. Я был на хорошем счету.

А ещё по распоряжению ректора я бывал добровольным дружинником и дефилировал по центру города с какой-нибудь приятной девушкой. Девушки менялись, парней-то в институте не было. Опасаясь хулиганов, красные повязки мы прятали в карман и закрывали глаза на происходящее. Иногда отогревались в пирожковой, но это случалось редко, денег у меня совсем не было, все уходили на книжки. Как-то раз приметили в Яузе утопленника — он разбух и позеленел, лица было не разобрать. Люди плевали в него, бросались бумажками и камнями.

А ещё нас частенько гоняли на Ленинский проспект — когда приезжал какой-нибудь высокопоставленный друг правительства. Занятия отменяли, мы строились вдоль проспекта и оживлённо махали флажками, а друг в бронированной «Чайке» мчался на бешеной скорости по направлению к Кремлю, будто хотел взять его штурмом. Мы его не видели, он нас — тоже. Может быть, это и хорошо. Рядом с нами смирно стояла артель инвалидов, опирающихся на отборные костыли. Вживаясь в интуристовскую шкуру, я частенько думал: пуская в свою страну путешественников, кого мы приобретаем — друзей или врагов?

Очутившись как-то раз в ГУМе, я вёл пристальное наблюдение за дюжим рыжим американцем. На моих глазах он не жалел рублей и облачался в маскарадный костюм: шапка-ушанка, синий кургузый ватник, блестящие галоши. Он смеялся от счастья и скалил крупные белоснежные зубы — словно мальчонка, которому подарили настоящий индейский наряд. Он купил и алый пионерский галстук, только не умел завязать его — непривычные к узлам пальцы не слушались. Я смело приблизился и поверх ватника молча повязал ему галстук. Помни отзывчивость советского человека! «How do you do? What is your name? How old are you?» — спросил я его, но он сделал вид, что не понял меня. Возможно, посчитал меня соглядатаем. А может, и вправду не понял. Школьная фонетика врезалась в мягкий язык, исправлению поддавалась с трудом. Я хотел было посоветовать американцу для лучшей мимикрии наесться чесноку и окропить рыжую голову водкой, но не знал, как будет по-английский «чеснок». Зато я знал выражение «увеличивающееся потребление советским человеком духовных ценностей» (growing consumption of spiritual values by Soviet men and also women), но оно мне не пригодилось.

А ещё нас посылали на овощную базу перебирать гнилую картошку. Особенно отвратительно воняло лу-

f*

ком. Но местный персонал на запахи не реагировал. Мужики так просто норовили пощипать наших девочек, соблазняли сопревшими мандаринами, предлагали без промедления разделить капустное ложе. А ещё, а ещё… Словом, я знал свою страну не понаслышке. Обоняние играло здесь не последнюю роль.

Но не все праздники я проводил без толку. Однажды я имел дерзость спустить байдарку прямо в Москву-ре-ку прямо на девятое мая. Мы махали вёслами на пару с Гашишом, в своём институте свести мужскую дружбу было не с кем. Мы начали путешествие в Филях, а уже на напротив гостиницы «Украина» пытались изобразить в той же самой байдарке танец маленьких лебедей в полный рост. Оттанцевав, загорланили: «Шрам на роже, шрам на роже — для мужчин всего дороже!» При этом в той же самой байдарке непостижимым образом очутились две зрелые не по годам юные ткачихи, которые скучали по мужикам, дымили нашими сигаретами, потихонечку раздевались до своих трусов, одновременно совали нам в морду презервативы, одновременно хлопали в пьяные ладоши и одновременно кричали: «Анкор! Анкор!» Как они всё это успевали, остаётся для меня и поныне загадкой. И ещё они умудрялись с невероятной скоростью грызть семечки. Поскольку мы с Гашишом уже не гребли, а концертировали, лузга плясала на воде вместе с нами. Течение было слабым. Девичьи крики были настолько упоительны, что мы едва держались на ногах, байдарке грозил оверкиль, но томление толкало на подвиги. По праздникам плавание таким способом было строжайше запрещено, водная милиция отбуксировала нас на берег, распутных женщин отпустили на все четыре стороны, а нас самих заперли в камере до утра. Телефончиками с ткачихами мы обменяться не успели. Возможно, они обменялись ими с милиционерами. Наверное, это и к лучшему, милиционерам я искренне благодарен. Я был слишком чист, чтобы быстро взрослеть. В водной милиции служили ребята, сберёгшие мою девственность. В противном случае ещё неизвестно, как бы сложилась моя семейная жизнь.

Ведь если ты дал кому-то свой телефон, его уже не заберёшь обратно.

Впрочем, гадать нечего, всё случилось так, как случилось. Незаметно для себя я женился на однокурснице Кате. Просто дежурили вместе в дружине, просто было поздно, метро уже почти не ходило, просто жила она неподалёку и по-товарищески предложила мне раскладушку. Эскалатор по технической причине стоял, мы карабкались вверх, было пусто, и только в середине лестницы на застывших ступенях сидели два мужика и мирно выпивали из горлышка. Они никуда не торопились, им и так было здесь хорошо. «Может, передохнём?» — выдохнул один из них и добровольно протянул мне бутылку. Но нам было не до жидкости, я раздвинул мужиков, как бесполезные кусты, так и не узнав, о чём приятном они толковали.

В общем, Катя потеряла от меня девственность, а я приобрел от неё мужественность. Это многое объясняет. В качестве приданого взял пишущую машинку. У меня же, кроме ножичка, не было ничего. Время пощадило нож, я его точил и смазывал, успешно пользовался не только детскими лезвиями, но и взрослым штопором, но эмаль всё-таки поблёкла. Может быть, это произошло из-за того, что на самом-то деле потускнел мой хрусталик. Как ни посмотри на ножик — хлам, неравный брак. Но это я сейчас понимаю, а тогда казалось, что только так и нужно.

Катя училась на «отлично» и обещала вырасти в хорошего библиотекаря. У неё даже по научному атеизму была пятёрка. Думаю, потому, что мы с ней перед экзаменом сходили в церковь и поставили свечку Николаю Чудотворцу. Свечка коптила, мы хихикали, Николай умилялся и мироточил.

Я женился на Кате потому, что жить с матерью больше не смог. Она попрекала меня тем, что я тратил стипендию на книги и сосал ночами драгоценное электричество. И всё это в однокомнатной двухпостельной квартирке, дарованной ей за абсолютную грамотность на производстве. Мать остро переживала свой климакс, но это не умягчало моего сердца. Так что с квартиры я съехал. Только меня и видели.

Теперь я жил возле боливийского посольства в позабытом особнячке, в позабытой ЖЭКом квартире. В особняке прошлого века постройки хотели устроить что-то общеполезное, но потом передумали. Соседи по двору уже съехали на окраину, а про нас все позабыли. Вероятно, придумали что-то ещё более полезное, на что наш особняк уже не годился. А может, просто ремонтировать не захотели. Счётчик срезали, но электричество текло рекой. Счета за телефонные разговоры тоже не приходили. Сначала мы радовались, а потом стало обидно. Я испытывал неловкость, хотелось быть сочтённым.

Полы в коридоре проваливались и жалобно пели, но посольская стена была по-прежнему высокой и крепкой. По сравнению с детством, боливийские мужчины как-то поубавили в красоте, растительность на лицах поскучнела, сапоги не скрипели. А их женщины мне не нравились никогда. Индейская жгучая кровь проступала поверх строгих посольских костюмов, но внешность дипломаток была столь откровенна, что их не хотелось раздеть. Они и так выглядели голыми. Тем не менее детские впечатления всё-таки сказывались. Вспоминая могучие усы тогдашнего боливийского посла, я отрастил усы и себе, пшеничного цвета. Но они загибались не вверх, а вниз, шикарной проседи в них тоже не было. Но Кате они всё равно нравились.

Боливийцы же нет-нет да и вспоминали про нас. В их хозяйстве всё время что-нибудь пропадало. То цветной телевизор марки «Филиппс», то вульгарный фрак, то кобель по кличке Сан-Игнасио де Веласко. В случае кобеля боливийцы немедленно повесили объявление на нашу дверь и обещали щедрое вознаграждение за находку. Они сулили валютные чеки, на которые в магазине «Берёзка» можно было приобрести и цветной телевизор, и фрак. В магазин пускали по предъявлению паспорта, валюта приравнивалась к государственной измене. Объявление долго не прожило — изучив важную информацию, милиционеры, дежурившие в привратной будке, сорвали его, потому что хотели разжиться чеками сами. Я их не осуждаю, но, по моим наблюдениям, они тоже кобеля найти не смогли.

В те времена компетентности на всех уровнях уже не хватало, и это меня задевало. Я-то был уверен, что стану хорошим библиотекарем. Я был упорен, для проверки своих способностей я бегал вверх по движущемуся вниз эскалатору. Мне никогда не удавалось победить его, но я старался. Я огорчался, но мне всё равно казалось, что дело только в тренировке: как следует потренируюсь и обязательно взберусь на самый верх. Даже если это метро «Таганская» самого глубокого залегания. Пассажиры смотрели на меня как на круглого идиота. Но я-то думал, что мне есть чем гордиться. Даже если это будет будущее.

Милиционеры интересовались исключительно валютными чеками, обычным людям они жить не мешали. На Новый год мы с Катей вылепили во дворике снежную бабу, украсили её морковкой и ведром. Водили хоровод с друзьями, Гашиш запускал шутихи. Милиционеры бабу не трогали, так она и проседала, так она и истаивала, оставив на асфальте несвежую морковку и заржавленное ведро, прикрывшее мокрое место.

Я диктовал Кате Солженицына, а она щурилась в клавиши и печатала. Солженицын писал длинно, неказисто и страшно, Катино зрение ухудшалось, но это меня не останавливало. Подушечки Катиных пальцев твердели от мозолей. Катя же диктовала мне «Воспоминания о будущем». В этой иностранной книге говорилось про инопланетян, которые тоже находились под запретом. Космонавты были уважаемыми людьми, а инопланетяне — так нет. Никакой логики.

Портативная машинка была югославской и брала четыре экземпляра. Но я закладывал пять. Пятый экземпляр читался только с лупой, но всё равно считался достойным подарком. Первый я оставлял себе, остальными — менялся. Некоторые библиофилы использовали папиросную бумагу — чтобы копий было не пять, а больше, но я папиросной бумагой брезговал. Уж больно она шуршала и зажёвывалась валиком. Формат А-4 не помещался в покупные книжные полки, из половых досок, которые я выломал в соседней необитаемой квартире, я сбил скособоченный стеллаж.

Машинописи я носил на квартиру к переплётчику Васе, он оправлял их в жалкий коричневый дерматин. Работы у него было много, переплётчики в те времена процветали, ждать приходилось долго. Он встречал меня в халате с обтрёпанными кистями, усаживал играть в шахматы. Я его всегда обыгрывал. За пару-тройку ходов до неминуемого мата Вася обиженно произносил «Опять ничья!» и спутывал фигуры. Наверное, нужно было мне поддаваться ему хотя бы иногда, но тогда я не умел специально проигрывать. Сделал бы человеку приятное. Молодость, молодость…

Ждать переплетённой книжки приходилось тем более долго, что все тексты, отданные ему в работу, Вася методично прочитывал. Он читал внимательно, как цензор. Не понравившиеся произведения переплетать отказывался. Так он надругался над моими стихами. Сказал, что от них воняет литературой, и я отношусь к той львиной доле человечества, которой ни в коем случае нельзя предоставлять возможность для самовыражения. «Зря ты стихи шкуркой шкуришь, слова должны быть с заусенцами, чтобы сердце царапало. Походка естественна, когда забываешь о ней. Перо не должно быть лёгким. Ты не узь Вселенную до себя, сам до неё расширяйся. Ты то же самое напиши, только лет через двадцать», — посоветовал он. Советы были неглупыми и подходили на все случаи жизни.

Васина жена глядела на него влюблёнными глазами и утешала меня: «Вы не обращайте внимания, просто мой муж не любит тех, кто умнее его». На что Вася громко сказал: «Молчи! Ты — мои домашние тапочки! И вообще запомни: ты мне — жена, а я тебе — не муж!» Жена у Васи работала больничной медсестрой и получала от стирки и готовки сексуальное наслаждение. Но это Вася так говорил, а как на самом деле обстояло дело, я не знаю. «Когда я с ней познакомился, это был очень сырой материал», — произнёс он с удовлетворением. Иногда мне казалось, что это не Вася, а она переплетает мне книги, но это уж я со злости так нехорошо думал. Но вот что правда, то правда: медсестра стригла Васе ногти и хранила их в домотканом мешочке, потому что он завещал принести их в дар музею его имени. Музея не было, ногти копились. Точно так же как и другие экспонаты: школьный похвальный лист, обгрызенная ручка, худой ботинок. Словом, Вася был готов хоть сейчас забраться на пьедестал и окаменеть в виде памятника. Но для памятника он всё-таки рассуждал слишком много. Из этих же высоких соображений детей Вася не заводил — не желал, чтобы природа отдыхала на его потомках. Да, медсестра обладала воистину больничным терпением, я таких никогда не видел.

В любом случае мне было обидно за свои стихи, но зато мне удалось попасть в одну компанию с прозой Пастернака, которая, по мнению Васи, представляла собой кладбище неологизмов. Ранние стихи Бродского ему нравились, а вот его эмигрантские сочинения он обозвал «любовью к неодушевлённым предметам». Про Набокова же Вася сказал, что у него слова — как бабочки, пришпиленные на альбомный лист. И это ему вдруг понравилось. «Знаешь, за что он большевиков ненавидел? За то, что эти гады перестали посылать энтомологов в Африку исследовать насекомых!» Не в силах передать свой восторг, воскликнул: «Как пишет! Как пишет! Сразу видно, какое время года! Вот бы и мне усадьбу, вот бы и мне гувернантку!» Замечу, что на улицу Вася не выходил, от свежего воздуха ему становилось дурно. Это оттого, что нос его привык к клею. Даже на кухне у него пахло не щами, а клеем. «Другие берега» Вася переплёл в шикарный бордовый коленкор. Но это было исключение, коленкора на всех авторов не хватало. А чего, спрашивается, хватало?

Вася вообще был человек непростой. Его заветной мечтой было перепортить все советские песни.

Вставай, проклятьем заклеймённый, Весь мир пархатых и жидов!

Кипит наш разум развращённый И каждый хрен к труду готов.

Или:

На границе суки ходят хмуро, Край суровый лаяньем объят. У высоких берегов Амура Часовые Родины галдят.

Эта незатейливая похабень смиряла меня с Васиными литературными пристрастиями и бытовыми выкрутасами. После чаепития он никогда заварку не выбрасывал, а сушил на бумажке. Высушив, снова заваривал. Лучше бы кипятком поил. Это его обыкновение происходило не из бедности, а из желания обратить на себя побольше внимания. Будучи русским человеком, из этих же соображений он сделал себе обрезание и пытался продемонстрировать его мне на кухонном столе, но тут уж я ему отказал. Кто-то мог подумать, что Вася собрался в Израиль, но я точно знал, что это не так. В Израиле — все обрезанные, Васе это понравиться не могло. Он производил впечатление человека, который правил не знает, а знает только исключения из них. Прихлёбывая чай из блюдечка, которое он поддерживал изящно растопыренными пальцами, изрекал: «Смерти нет, а есть только превращение форм жизни, а потому и убийство нельзя считать преступлением». Ни убавить, ни прибавить. Смотрел при этом гоголем, вот-вот по-петушиному вытянет худую шею и закричит: «Я — гений! Я — гений!» Вася и сам, как он утверждал, был сейчас занят сочинением нетленки, которая перевернёт мир, а Васины друзья станут купаться в лучах его славы и обеспечат себе достойную старость мемуарами о нём. «Вернёшься домой, обязательно нашу беседу запиши», — закончил он свой монолог. Моё мнение было ему неинтересно. Иногда у меня складывалось впечатление, что он заливает себе уши воском. «Может ли написать нетленку человек с таким количеством гнилых зубов?» — спрашивал я сам себя и не находил ответа. «Подумаешь, гений! Я тоже гений», — думал я по пути домой и беседу записывать не стал.

Кроме того, Вася аттестовывал себя в качестве дважды инвалида первой группы. Ступню ему в незапамятные времена якобы оторвало трамваем, но я-то видел, как под тапочным войлоком он шевелит пальцами. А вот болезнь Оппенгеймера, объяснял он, — вообще наследственная, встречается исключительно редко и никаких таблеток от неё не придумано. Говорил это с гордостью за свою уникальность, но на прямой вопрос, в чём его болезнь выражается, только лыбился в прокуренную бороду и закуривал по новой. Вася бережно брал пипетку и закапывал в фильтр ментолового масла из аптечного пузырька, воображая, что курит «Salem». Пуская зловонные колечки, пояснял своё кредо: «Говорят, что каждая сигарета сокращает жизнь на пять минут. И это действительно так. Ведь курю я её ровно пять минут». Часы же носил дедовские — серебряная луковица с отломанной минутной стрелкой. В Васиной жизни был короткий период, когда он полагал, что времени не существует. Вот он и выбросил часы со злости в окно. Дурь прошла, а часы поломались, он жил на третьем этаже. Я эту болезнь Оппенгеймейра в словарях искал, но так и не нашёл. Изобретатель атомной бомбы Роберт Оппенгеймер и вправду имелся, а вот болезни такой не было. Прожил, правда, всего 63 года.

А ещё Вася говорил, что его фамилия — Виртуозов. Но это уж совсем ерунда, хотя своего паспорта он мне не показывал. Впрочем, сейчас я не держу на Васю обиды. Он был мелок в мелком и велик в великом. Во всяком случае, хочется в это верить. Человек он был — дай ему бог здоровья! — и вправду выдающийся, но только отношения со временем у него не сложились. Впрочем, а у кого они сложились? И разве кто-нибудь ухитрился попасть на небо, минуя землю? Разве можно угодить на звезду прямой наводкой? И не из одного ли ствола икона и соха?

Названий на переплетённых книгах Вася ради конспирации специально не выдавливал, корешки скучно торчали из моего стеллажа, как материалы одного уголовного дела. Но в книгах я не путался. Используя институтские знания, я пронумеровал полки и составил алфавитный каталог на библиотечных карточках. Они теснились в продолговатом деревянном ящичке, безжалостно нанизанные на металлический штырь. В то время писателей сажали уже редко, но и читателю могло достаться. Когда я заснул в ночном троллейбусе и забыл на кожаном сиденье «1984 год» Оруэлла, у меня ещё долго сосало под ложечкой. Казалось, что меня обязательно вычислят, выгонят из института, сошлют в армию, замордуют. Заодно вспомнил и институтского майора, учившего военному делу. Ать-два, ать-два! Бессмысленные тыловые глаза, пропахшие одеколоном «Шипр». Заставлял и меня одеколониться. «Главное — единообразие, пахни, как я!» Нашим девушкам было, правда, ещё страшнее, потому что он обещал сделать из них настоящих советских женщин.

Задним числом особенно подозрительным казался мне загримированный под бомжа пассажир. Он сидел сзади меня, мне чудилось, что в его якобы ватник вмонтировано записывающее устройство. Теперь-то я думаю, что уборщица из троллейбусного парка просто выкинула ранним утром книжку в мусорный бак. Но тогда я этого не знал. Дрожь в коленках в конце концов прошла, отказаться от чтения я не мог. Наверное, это у меня было наследственное.

На самодельном стеллаже нашлось место и для моих стихов. Я печатал их на бумажных четвертушках, листы скреплял проволочными скобками. Выходило аккуратно. В год выходило по сборничку. Я посылал избранные произведения в органы печати и каждый раз получал один и тот же ответ: «Мы не можем опубликовать присланные Вами стихи, т. к. они не отвечают нашим требованиям». Органов было много, но подпись всегда

стояла одна: литконсультант Ябеджебякин. Конечно, Ябеджебякин был прав: сейчас я тоже думаю, что мои стихи никуда не годились. Стихи вообще не годились, потому что никто никогда не получал от Ябеджебякина других писем. И всё же, думаю, зря они нас не печатали. Людям было бы приятно. Потом, конечно, стало бы неудобно, но это ведь потом. А так — что? Каждое новое стихотворение отменяет предыдущее, автор становится к старому равнодушен и печатать его не хочет, может даже и сжечь. Так что со смертью только последнее и останется. А этого всё-таки мало для творческой биографии. Хотел бы я тогда поглядеть на этого Ябеджебякина и плюнуть ему прямо в консультантскую рожу. Наверное, он лысый, оплыл от жира, изо рта пахнет. Наверное, у него не удалась семейная жизнь — вот он и лютует.

Кате нравилось воображать, что её предки — пришельцы из космоса. Мне было скучно думать, что и там живут такие же дураки, но на супружеских отношениях это не сказывалось. Стучала машинка, по полу шуршали чёрные затюканные листы копировальной бумаги. Кончая строчку, мы нажимали на рычажок, чтобы перейти на следующую. Рычажок приятно трещал, валик поворачивался, приобретал матовость. Вот и стало одним днём меньше, одной страницей больше. Жили мы незаметно, но гармонично. Кожа у Кати была белая и тонкая, как рисовая бумага с узором из голубеньких кровеносных сосудов. А глубже я не заглядывал.

Многое в Кате отдавало целлулоидом: ротик, носик, бровки. Глаза распахивались широко, ресницы — длинные. Щёки же у неё были большими и гладкими, хотелось ходить по ним босиком. Вряд ли она одобрила бы такое сравнение — всё неодетое казалось ей вульгарным. По этой причине ей нравились не лягушки, а плюшевые игрушки. При ней я стеснялся выражать свои чувства чересчур эмоциональной лексикой, хотя какие уж там секреты между супругами? Но иногда всё равно не выдерживал.

Катя не любила, когда я уходил гулять с Гашишом. Когда я возвращался, она надувала губки и обиженно восклицала: ты снова забыл про меня! Иногда это было так, а иногда — нет. Катя восклицала без всякой причины, потому что так положено разговаривать между супругами. На самом-то деле она на меня не сердилась, просто ей хотелось, чтобы я чувствовал себя виноватым, и это у неё выходило. В любом случае Катя, кажется, меня любила и в нашещраскидистой постели всегда поворачивалась ко мне своей мягкой стороной. Спали мы на перине, хотя это вредно для позвоночника. Удобно было ощущать Катину любовь, даже если я её и не заслужил. Она засыпала мгновенно и никогда не бредила. Детей же не хотела, мотивировала тем, что нам самим ей на зимние сапоги не хватает денег. Это было и вправду так, но потеря материнского инстинкта временами меня настораживала. Наверное, она не хотела детей, потому что сама была ребёнком, а дети не умеют рожать.

Кате всё время хотелось, чтобы её пожалели. Время от времени она как бы ненароком стукалась обо что-нибудь твёрдое — угол шкафа или косяк двери. Огромные сизые пятна выступали мгновенно, я держал её за руку и скорбно молчал. Поскольку это случалось часто, я приучился в эти минуты думать о чём-нибудь приятном. Например, о том, как мы на днях вышли с Гашишом на Преображенскую площадь, взялись за руки и остановили автомобильный поток. Водители хотели нас побить, но мы ухитрились смыться. Лёгкие полнились весёлым прерывистым воздухом, в ушах ещё долго звенели проклятия. Так мы с Гашишом выпендривались друг перед другом. Сейчас даже непонятно — зачем. Конечно, это доказывает, что и я был ребёнком. Но всё-таки я хотел стать взрослым.

Катя же свои куклы не выбрасывала. Пупсы с выпученными глазами хранились на антресолях. Иногда она их доставала и обтирала тряпочкой пыльные личики. При внимательном взгляде они напоминали Катю. Только ободраннее.

Один раз Катя сделала аборт, предохраняться в те времена было непросто. Хорошо помню, как это случилось: мужские презервативы вдруг исчезли с аптечных полок, женские были, но не всех размеров. Умные люди присоветовали Кате употреблять мужской крем для бритья, а она по неопытности купила не для бритья, а после него. Большая, между прочим, разница. Это вам всякий бреющийся человек скажет. В общем, залетела и без моего ведома в абортарий пошла. Будто к подруге на дачу поехала. Я рассердился, но отошёл как-то быстро. Сочинил стихотворение и стал думать о другом. К примеру, о прозе Аксёнова, которого я обожал. Вот настроение и выправилось. История грустная.

Готовить еду Кате тоже не нравилось. «Следует жить насыщенной интеллектуальной жизнью и слушать классическую музыку, а не поглощать наших меньших братьев», — поясняла она. Этому она научилась от мамы-доцента. Зато Катя любила перебирать крупу. Всё равно какую: гречку, пшёнку, овсянку, рис. Склонится над клеёнкой и часами перебирает. Зёрнышки — в одну сторону, грязь — в другую. «Успокаивает», — поясняла она. А чего, спрашивается, волноваться? Пальчики летали туда-сюда. Наверное, машинка её тоже успокаивала. Крупа стояла в банках чистая и готовая для варки, до которой дело доходило нечасто. Вот мы и кушали покупные пирожки на машинном масле, бутерброды с заветренным сыром и морскую капусту — ей все брезговали, и она продавалась без очереди. Зато чай в этой семье заваривали крепко. Ну и что, что Катя не любила готовить? В конце концов, я тоже не мог починить электричество. Сказывалась безотцовщина и воспитание, данное мне женщинами.

Перед вечно засорявшимся туалетом я был тоже бессилен. В эти дни отторгнутое организмом поднималось, словно в него подсыпали дрожжи. Потом это потихонечку переливалось через край. Сапоги слесаря чавкали даже в сухое лето. Он привычно удивлялся бедствию, вставал на колени перед заполненным унитазом, втягивал воздух и обличительно вопрошал: «Вы что туда — срёте?» Я смущался, но отвечал утвердительно. Катя же во время визитов слесаря не выходила из комнаты. «С рабочими жить неинтересно», — без тени сомнения говорила она.

Разговаривали мы с Катей мало — малораспространёнными предложениями и междометиями. Когда у неё случилась жестокая ангина и пропал голос, я этого не заметил. Мы спали в одной постели, но видели разные сны. Однажды я проснулся ночью, долго глядел на неё. Это было серое и чужое лицо. Вроде посмертной маски. Вроде и похожа на человека, а всё равно страшно. Я смотрел на неё как бы в прошлом времени. Но так случалось нечасто — я был молод, бессонница одолевала редко. И всё-таки я угадывал, что с нами произойдёт.

Катины родители были интеллигентами в хорошем смысле этого слова и печатать нам не мешали. Её мать преподавала английский в университете. Запираясь в ванной комнате на крючок, она слушала Би-Би-Си на чистом английском. На слышимость не жаловалась, слышимость даже в ванной комнате была идеальной, душ не мешал, мощностей советских глушилок хватало лишь на передачи на родном языке. Именно тогда я твёрдо усвоил, что следует по возможности оставаться в меньшинстве и изучать английский.

Тесть же был настоящим коммунистом, хотя старшего брата у него и расстреляли. «По ошибке», — коротко пояснял он. Наверное, и в партию он вступил по ошибке, уж слишком был добр. Вечно за кого-нибудь хлопотал, будучи атеистом, ходил к Обыденской церкви и подавал милостыню, писал критические письма в газету, дарил дорогие подарки. По воскресеньям непременно ходил кого-нибудь навещать. Он говорил: «Если быть начеку, обязательно обнаружишь, что кто-то из твоих близких угодил в больницу». Для него все люди были близкими. Однажды я видел, как он, мужчина уже не юных лет, полез в своём единственном костюме на тополь в нашем дворе — на самом верху дрожала кошка и боялась слезть.

Иностранными языками тесть не владел, и, когда наступала его очередь мыться, из-за той же самой двери ванной комнаты дребезжал замусоренный советскими шумами вражий эфир «Голоса Америки» или «Свободы». Для лучшей слышимости тесть накидывал на антенну приёмника петлю электрического провода, он высовывался из-под двери и вёл наружу, чтобы быть привязанным к батарее центрального отопления. После сеанса, который он называл «батарейными новостями», тесть восклицал: «Ничего нет хуже, чем ждать и догонять. Это же народная мудрость! А у нас что? Ждём наступления коммунизма и догоняем Америку! Следует что-нибудь предпринять!» Сдавленным шёпотом он агитировал за экономическую реформу и отправлялся на кухню чистить гнилую картошку тупым ножом. Ножа почему-то не точил, наверное, боялся порезаться. При этом бормотал: «Есть обычай на Руси: на ночь слушать Би-Би-Си». Или: «Раз, два, три, четыре, пять! Век „Свободы" не слыхать!» Про «Маяк» же речовок не произносил. Возможно, совесть не позволяла ему подобрать сочной рифмы. У меня же это получалось легко. «Тот, кто слушает „Маяк“, тот придурок и дурак». Не очень остроумно, конечно, но всё-таки лучше, чем ничего.

В сущности, с Катиными родителями коммунизм было строить легко — потребностей никаких, жили насыщенной интеллектуальной жизнью, зла не помнили. Именно Катины родители подали совместное заявление, чтобы нам снова установили счётчик. Но власть, похоже, этого не заметила и продолжала считать интеллигенцию вредной прослойкой. В любом случае я был в курсе текущих событий.

Тесть с тёщей были люди незлые. Несмотря на политические разногласия, ругались они редко. В этих исключительных случаях тёща немедленно лезла в холодильник, доставала банку с разбавленной сметаной, подбегала к дивану, аккуратно валилась на него, хваталась за дряблую грудь, а банку безвольно выпускала из рук. Брызгали осколки, по допотопному паркету расплывалось жирное пятно. Отмывала его всегда сама.

Так случалось, когда какого-нибудь отщепенца ссылали за границу. Бродского, например, или Солженицына. Тесть воодушевлялся, глаза горели, хоть прикуривай: мол, этой нечисти — не место на бескрайней советской земле! А тёща переживала. Но отщепенцев такого калибра водилось не так много, расход сметаны был небольшим. Правда, один раз тёща всё-таки в сердцах проговорилась: «Как я жалею, что никогда не изменяла тебе! С каким-нибудь диссидентом! Чтобы трусы в либеральный цветочек! С каким-нибудь разжалованным в солдаты поручиком! Хоть с Печориным!» Но это было самое большее, на что она оказалась способна. По большому счёту, она жила в девятнадцатом веке, откуда и были родом её дворянские родители. Я их не знал. Прислуги у нас, правда, не было.

Чего тёща и вправду не любила, так это нечистых предметов. Когда чайник становился грязным от копоти, она его не мыла, а покупала новый. Так же поступала и со сковородками, клеёнками и занавесками. Будучи кандидатом филологических наук, получала она неплохо. Тесть заведовал в министерстве целым сектором и тоже на зарплату не жаловался. Но при таком расходе кухонной утвари жили мы всё равно небогато, хотя какое-то время и не платили за квартиру. Гуманисты богатыми не бывают. И правительство здесь ни при чём.

Так мы и жили — тихо-спокойно, вдыхая полной грудью книжную пыль. Мне удалось подписаться на многотомную «Литературную энциклопедию». Целую ночь у магазина выстоял, чтобы последним не быть. Первый том только что вышел. «Когда выйдет последний, вы будете уже стариками», — сказала мне тёща. От её слов исходил уют.

Работу с Катей мы получили по специальности, в библиотеке. Называлась Институтом информации по общественным наукам. Фонды там были богатейшие, здание — из стекла и бетона, большая столовка вокзального типа, в которой мы жевали принесённые из дому бутерброды. Что до местных блюд, то создавалось впечатление, что повариха с буфетчицей борются с общественным обжорством путем порчи исходного продукта. Как-то раз я подслушал их громкий и честный разговор.

— Скажи-ка мне на милость, почему это тебе премию выписали, а мне — облом?

— А ты чего хотела? Это ж я социалистическое соревнование устраиваю, а не ты.

— АЛенке премию за что дали? За мытьё посуды, что ли? Так она у неё вся в жиру и передник в пятнах.

— При чём здесь тарелки? Ты зимой на первенство района на лыжах бегала? Видишь, не бегала. А на коньках? А она бегала и сломала ногу, мне лично вместо неё за пропаганду здорового образа жизни грамоту вручали. Вся, между прочим, в гербовых печатях. А если б ты ногу сломала, то и ты бы премию с грамотой получила. А ещё у нас на осень соревнования по плаванию запланированы. Плавать-то хоть умеешь?

— Умею, но сейчас я котлетами обожралась. Домой приду и засну, вскрикивать стану.

Товарки лоснились то ли от пота, то ли от комбикорма, которым они потчевали читателей и персонал. Воскресений и праздников они не жаловали, потому что столовая была закрыта и они не имели возможности запихивать себе в горло фарш — свинина с говядиной в равных пропорциях. Представить их плачущими было трудно. Да и их присутствие в плавательном бассейне казалось нежелательным.

По субботам в 15–00 в актовом зале библиотеки проводились вечера русской поэзии и романса «Свеча горит и догорает». На фоне хорошо заметного заклинания «Книга — источник знаний!» полногрудая дива выводила:

Ночи безумные, ночи бессонные, Речи несвязные, взоры усталые… Ночи, последним огнём озарённые, Осени мёртвой цветы запоздалые!

Народу набивалось много, люди молчали и прели, никто не хихикал, даже молодёжь отчаянно хлопала, а некоторые пожилые сотрудницы так вообще роняли слезу. И это несмотря на конец трудовой недели. Словом, живи — не хочу.

Тем более что в библиотеке имелся зальчик со скучным названием — спецхран. Как и слово «спецслужбы», этот «спецхран» выговаривался с обморочным придыханием. Ещё бы! Тысячи книг, триллионы букв, составленных в преступном порядке. Их чтение могло изуродовать ранимую советскую душу. Дверь без надписи — для своих, рентгеновский взгляд хранительницы, тёмные стены, никаких окон, мёртвый люминесцентный свет с потолка. В общем, бункер. Однако на самом-то деле проникнуть туда не составляло труда — стоило только пошевелить мозгами, что было привычно. Лично я записался соискателем в заочную аспирантуру, заявил актуальную тему — «Критика правых, левых и центристских утопических течений в буржуазной литературе, культуре и философии» — и получил добро на доступ к сокровищам мировой мысли. Если б я написал «Критика отсталого учения мудаков-йогов» или «Реакционная сущность инопланетян», меня бы только ими и потчевали, а с такой-то антисоветской темой я читал что душе угодно. Бердяев с Франком, Солженицын с Гитлером, Фрейд и Ницше. Чего там только не было! Альбом Сальвадора Дали. Ренегат Роже Гароди. Я с ним не во всём соглашался, но имя звучало волшебно. Они и «Молот ведьм» в спецхран засунули — ведьмы были строго-настрого запрещены. Раздолье — ни одного похвального слова в защиту коммунизма или лично товарища Брежнева! Мусоля какого-нибудь злобного Авторханова, я частенько желал, чтобы этот Брежнев поскорее сдох, но одновременно оглядывался: казалось, что ты засел в подполье, вот-вот ворвётся солдат со снайперской винтовкой и тебя немедленно закуют в кандалы, выведут на чистую воду без права переписки и во дворе расстреляют. Только тебя и видели. Вот такой я был впечатлительный. Впрочем, как все мы.

Книги не выдавали на вынос, зато я писал конспекты с наиболее яркими высказываниями, которые зачитывал жене Кате, тестю с тёщей, переплётчику Васе и другим верным знакомым. Глаза горели, языками цокали, я ощущал свою востребованность. Словом, жизнь была наполнена высоким просвещенческим смыслом. «Поделись краденым», — просил по телефону Гашиш, это был у него такой пароль. Он приходил с бутылкой, мы выпивали поровну, закусывали шоколадкой. Он был сладкоежкой и этого не скрывал. Я же честно делился с ним знаниями, ничего не утаивал. Его-то как раз больше всего интересовали йоги, их философия и система дыхания. Он уже научился кое-что лечить руками — когда он снимал Кате головную боль, ей казалось, что она имеет дело с раскалённым утюгом. Не с таким, как сегодня, электрическим, удобным и лёгким, а с настоящим, чугунным, который калят на газу.

Гашиш хотел научиться ещё большему, его интересовала внесистемная медицина и прочие восточные прибамбасы, но его физико-математический спецхран был очень специализированным, йогов там не держали, одни бомбы и лазеры. То есть, с одной стороны, Гашиш хотел людей убивать, а с другой, он хотел их лечить. В молодости это бывает. Мы и вправду были молоды, сейчас это хорошо видно, а тогда мы считали себя людьми состоявшимися и перспективными.

Жажда познания, жажда жизни были развиты в Гашише необычайно: он засовывал в рот по две сигареты и курил их разом, одной ему казалось мало. Дымя, он походил на многопалубный пароход. И как ему на всё хватало дыхания? Что касается йоговской дури, то её на всю страну не хватало, она предназначалась только для избранных. Хорошо, что я был гуманитарием. Тетрадок с цитатами у меня скопилось много. Я отвёл для них отдельную полочку. Почерк у меня был неразборчивый, но мелкий, премудрости в тетрадочках помещалось много, я ею делился, я ею гордился. Будто бы сам придумал.

р

В библиотеке я находил время и для изучения утопий. Они мне и вправду нравились. В особенности не научные, а наивные. Мне нравилось читать и про град Китеж, и про Рахманский остров, и про Беловодье. Как и британские колонии, они располагались на островах. Я раскопал и поучительную историю про русских крестьян, которые совсем недавно, в начале XX века, отправились из сибирской деревни искать свой рай на «Опоньский остров». Они и вправду добрались до Японии, но им там не понравилось: лица жёлтые, глаза раскосые, разговор — непонятный. Кушали там не сдобный пшеничный хлеб, а невыразительный рис в малых количествах. Сидели при этом на полу. Крестьяне думали, что на острове всё разделено поровну, а оказалось, что это вовсе не так, так что добро продают в магазинах и за немалые деньги. Они думали, что на острове — вечный мир, а Япония оказалась империей и напала на матушку Россию. А от ежедневных землетрясений крестьян просто трясло. Тогда они решили, что Япония — вовсе не остров, а часть надоевшего материка, смастерили себе плот и поплыли по океану куда глаза глядят. Больше их никто не видел.

На работу я никогда не опаздывал, бывало, что и задерживался. Предметный каталог находился в винегретном состоянии, меня коробило. Я тасовал карточки, вечером казалось, что утро было давно. Однако моё рвение настораживало тех, кто пожил подольше. Я был на хорошем счету, но смотрели на меня косо. В позд-несоветскуто картину мира я как-то не вписывался. В этой картине мне надлежало прогуливать, отлынивать, гонять чаи и временами попадать в вытрезвитель. Словом, быть человеком.

Так продолжалось не год-два, а больше. Но потом терпение коллектива наконец-то лопнуло. Количество обработанных мною карточек наводило коллектив и начальство на грустные размышления: того и гляди всем библиотекарям норму повысят. И что тогда? В повышение заработной платы никто не верил, горбатиться за «спасибо» никому не хотелось. Вот в результате недоумённых взглядов, злых шепотков, товарищеских увещеваний и вызвал меня парторг в свой пряничный кабинет, стены которого были увешаны почётными грамотами с профилем Ильича. Звали парторга скучно — Иван Иванычем. А вот фамилия запоминалась сразу — Небритов. И кто людям фамилии придумывает? И как они ухитряются при этом занять начальственные должности? Я так никогда не умел.

Небритов был статен, голова — огромная, тело — гладкое и тяжёлое, будто мокрым песком набитое. Лицо — волевое и злое, щёки вислые, как у бульдога. При входе в его кабинет кто-то хватался за сердце, кто-то, будто у него запершило в горле, прикрывал рукой рот. Сходство со служивой собакой увеличивал и Не-бритовский ладный пиджак, звеневший от дешёвых, будто шоколадных, значков и медалек: отличнику производства, ветерану труда, доблестному дружиннику и прочая ерунда. Шутить в его присутствии не полагалось, в молодёжной курилке зло говорили, что он думает костным мозгом. Говорить-то говорили, но побаивались и помалкивали.

Не тратя драгоценного времени, этот самый Иван Иваныч немедленно рёк: «Ты мне, парень, нравишься. По документам знаю, что у тебя бабка — рязанская. Вот и я оттуда. Оба мы с тобой, что называется, рязань косопузая». При этих словах он ласково погладил свой приятный живот. Если вычесть голову и поставить Небритова в профиль, он напоминал семенной огурец. Мне, однако, оглаживать было нечего, не уродился я огурцом. Что поделать, такая наследственность. Не понимая, куда Иван Иваныч клонит, я сглотнул слюну. В тот день я имел неосторожность взять в столовой селёдку, которая оказалась чересчур солона.

«Так что мы с тобой земляки! — продолжал Небритов. — Поэтому я тебе доверяю, и ты мне верь, не съем. Понимаешь, нам нужны не библиотекари, а патриоты. Ты хоть человек беспартийный, но совесть у тебя ведь есть? Поэтому будешь у нас лектором. Лектор — профессия востребованная и идеологическая. С Москвы начнёшь, потом по стране заколесишь, увидишь, зачем наш народ живёт. Если будешь линию партии верно отображать, я тебя по туристической путёвке в Болгарию отпущу. Если и там за четырнадцать дней не осрамишься — в партию тебе широко ворота откроем. А потом отправишься собирать материал по диссертации в какую-нибудь Францию. Можно прямо на Плас-Пигаль. Ты себе не представляешь,^ как там люди живут! Как в настоящем раю! Можешь и в Лувр забежать, если время останется. На Венеру на Милосскую краем глаза взглянешь или хоть на Мону Лизу, хотя последняя мне не так нравится. Тоже мне, разоделась, ничего не видать! Привезёшь моей благоверной шмоток импортных, а мне что-нибудь техническое. Магнитофон „Филиппе", например. Внучок, понимаешь, клянчит. И пошло-по-ехало! Будем сыром в масле кататься, коньячок лимончиком закусывать. Ковёр себе купишь, телевизор фирменный. Я ведь тебе только добра хочу. Ну, а всем нам без тебя тоже спокойнее будет. Я-то тебя, как родного, люблю, а коллектив — так вот нет, лучше поменьше ему глаза мозолить. Ну как, по рукам?»

Я посмотрел с сомнением на его захватанную ладонь. В Париж я, конечно бы, съездил, книжечек бы эмигрантских на валюту прикупил. Но как-то не верилось, что их удастся провести через таможню. Скорее наоборот. Не на того напал!

— Лектором? — притворно удивился я. — А кому лекции читать?

— Как кому? — непритворно удивился Иван Иваныч. — У тебя же высшее бесплатное образование. И куда его? Псу под хвост? Надо отрабатывать. Так что будешь пролетариям про международное положение линию партии прямой наводкой в печёнки втюхивать. И это тебе зачтётся, я перспективу обрисовал.

— Как же я, интеллигентный молодой человек, могу линию партии проводить и передовой класс обучать? Может, у меня сердце с серой гнильцой? Или в голове вывих? Может, лучше это мне ваш пролетариат политинформацию прочтёт? — удивлялся и даже дерзил я.

Со своей страной я был знаком уже не понаслышке, поэтому предложение Иваныча мне не пришлось по сердцу. В частности вспоминался шахтёр из дома отдыха, в который мы поехали с Катей по профсоюзной путёвке. Завидя меня, он каждый раз восклицал: «Со свиданьицем! По граммульке!» — выпрастывал из заплечного шахтёрского мешка бутылку и наливал половину гранёного стакана. Рука дрожала, стакан дрожал, но разливал исключительно ровно. Человек был с понятиями о дружбе и справедливости. А свиданьица с ним случались раз по пять на дню. В том числе и на лыжне. Крепя дружбу, поначалу я с ним выпивал, а потом заныла печень, я стал отнекиваться, кивал на Катю. Шахтёр не обижался, только сочувствовал и задавал один и тот же вопрос, давал один и тот же совет: «Ты что, дистрофик? А ты с меня пример бери — наплюй и разведись! С тех пор, как развёлся, лично я почувствовал себя очень хорошо, а женщины стали мне неприятны. Теперь знаешь, сколько в меня влезает! Килограмм! И это без закуси». Говорил убежденно, только мутная слюна и брызгала. Немудрено, что у Кати с ним отношения не сложились.

Я удивлялся и дерзил, но Небритова было не сбить, человек опытный: «Ты меня не серди, я и так сердитый. Линию партии даже без логарифмической линейки вести легко: она без изгибов, извилин и ржавчины. При коммунизме у каждого будет по персональному самолёту и каждая кухарка станет управлять государством. Без вариантов. И — запомни самое главное! — при коммунизме все женщины будут прекрасны, как Венера Милосская».

Иван Иваныч был знаменит не только сам по себе, но и своей женой Валентиной, напоминавшей в сумерках афишную тумбу. Как-то раз Небритов попросил меня дотащить до дому хрустальный сервиз, полученный от всех нас к своему пятидесятилетнему юбилею, и именно в этот день у Валентины пропала из прихожей любимая шляпка, похожая на ночной горшок. Не поленившись на следующее утро доехать до библиотеки, она обозвала меня мародёром. Потом шляпка нашлась, она честно позвонила мне и зафальтецила: «Да, шляпа нашлась, это правда, но я не собираюсь перед вами извиняться, потому что она всё равно помята!» Иван Иваныч с Валентиной уже справили серебряную свадьбу. ю и, видно, это сказывалось на его представлениях о прекрасном.

Анекдот такой помните? Приезжает муж из командировки. Встречает в подъезде соседа, спрашивает: «Никто к моей жене без меня не приходил?» — «Никто». — «Совсем никто?» — «Совсем никто». — «Ну, и я тогда, пожалуй, не пойду». В книгохранилище уверяли, что это вовсе не анекдот, а случай из жизни Иваныча. Я делал вид, что верю, и тоже смеялся, но это скорее для поддержания отношений.

«На Венеру, на Милосскую? — охнул я. — То есть все девушки станут без рук?»

На эти слова Иван Иваныч прямо оскалился: «Во-первых, не в руках в девушках дело. Не мне тебе объяснять, ты сам человек женатый. Во-вторых, ты мне демагогию на мою голову не устраивай, я шуток не люблю и не понимаю. Не понимаю и не люблю. И, между прочим, горжусь этим. А от смеха одни морщины и внутренняя пустота. Будь, как я, будь, как все. Я тебе не позволю соль мне на раны сыпать и росистую траву водопроводной водой поливать. В-третьих, я с тобой хотел по-хорошему и по-столичному обойтись, а теперь ты у меня на периферию жизни загремишь, будешь у меня через картофельное поле свой путь в настоящую жизнь искать и этой кровавой росой умываться. Так что вали в колхоз. Вот тебе конспект лекции на все случаи жизни, и только попробуй хоть куда-нибудь отклониться».

«А библиотечные карточки куда? Что с каталогом станет? Державе под хвост?» — беспокоился я, но разговор всё равно был окончен.

А на улице, между прочим, настал май, газон прибавлял в зелёной живости, почки приятно опухали, девушки хорошели и круглили коленки, в фонтан перед библиотекой готовились запустить хлорированную мёртвую воду. Пугая воробьёв и червей, трудяги тенями бродили по глубокому бетонному дну, пытаясь найти путь наверх.

Я сел в длинный поезд…

Я сел в длинный поезд. Дырявя зелёной железной грудью застоявшийся воздух, он понёс меня. Куда? Выбор был невелик, колея была на всех одна. Она уводила меня из царства асфальта в страну самостийной земли. Что вправо, что влево — взгляд упирался то в тёмные ели, то в чёрный остов будущего разномастного леса. Природа не стеснялась себя. На этом отрезке пути поезд напоминал насосный поршень, который вдруг вытолкнул всех нас, пассажиров, в необъятное поле, желтеющее одуванчиковым нежным налётом. Кое-где по слежавшейся за зиму почве ползли трактора. Из моего далека они были похожи на молчаливых навозных жуков. Земля мелькала, небо оставалось на месте. В вагоне жарко топили, пахло распаренной колбасой, электричеством, железнодорожным уютом. Из тамбура сладко тянуло табачком, вправо-влево ползали двери на перегибах пути. Я высовывал голову в окно, ветер загибал ресницы, свистел в ушах. Выдох давался с трудом. Засовываясь обратно, оглохшим ухом я слышал обрывки пассажирских слов. Районированные семена, виды на урожай, отличница внучка, непутёвый сын, протёкшая крыша, сухие дрова… Этот умер, а та родила… Перед такой тематикой бледнел мой злой империализм, партийный съезд, кровавый режим Пиночета, справедливая афганская война. Тот-то родился, а та умерла… Так и ехал: вдыхал там, выдыхал здесь. В голове шумело.

Напротив меня дремал аккуратный мужчина — кожаный портфель, синий галстук, чисто брит. Руки твёрдые и землистые, тело крепкое и слишком большое для тёмного пиджака. Он открыл наивные голубые глаза, захотелось в них заглянуть, зачерпнуть. От лица исходил насыщенный свет полезного человека.

— В бога веруешь?

— Как бы не так!

— А зря!

— Бабка меня крестила, но у меня высшее образование, так что бога нет, — наученным голосом распространялся я.

— Зачем живёшь тогда?'

— Чтобы в библиотеке трудиться.

— То есть книжки праздно читаешь?

— Угу, — ответил я и слегка зарделся от гордости.

— Вот вы, люди учёные, дно смолите, когда у вас в небе течь. Похваляетесь, что благодаря вашей науке средняя продолжительность вашей человеческой жизни увеличилась, увеличивается и будет увеличиваться. И здесь уже я тебе скажу: как бы не так! Ваша наука разоблачила религию. Зачем? Разоблачив, лишила меня жизни вечной. И что мне дали взамен? Одноразовую жизнь? Семьдесят средних лет? Обидно до слёз. Христианину и даже мусульманину жить в радость, он смерти не боится. А сколько требуется мужества атеисту! У тебя оно есть? Молчишь? А я, например, сомневаюсь. Вы мне талдычите, что при вашем коммунизме у меня будет персональный аэроплан. А на хрена? Он что, в рай меня доставит? Он что — ковёр-самолёт? В раю аэродрома нет, там кущи, вырубка запрещена. Это я тебе как опытный агроном скажу. А вино в раю, между прочим, не кислит ни капельки, водка там самородная и жгучая, из грибочков — одни только рыжики с груздями и никаких шампиньонов, перина на гагачьем пуху, а по утрам ангелы низко кланяются, по головке гладят и подносят рассол. Вот чего мы лишились благодаря учёным мужам! Скажи, о чём молчишь? О Венере Милосской? Или контраргументы ищешь?

До семидесяти лет мне было ещё жить и жить, но крыть было нечем. А агроном, смекнул я, неплохо образован и наверняка знаком с текстом «Сказания о роскошном житии и веселии», семнадцатый век, издание редкое. Там как раз про этот водочный рай в подробностях рассказывается. Или до ковра-самолёта и похмельных яств своим умом дошёл? Изобрели же Попов с Маркони одно и то же радио, не будучи лично знакомы друг с другом. Может, мой попутчик вовсе не агроном, а замаскированный батюшка?

На всякий случай я задал контрольный вопрос: «Товарищ агроном, я человек молодой, но точно скажу: напитков на всех не хватит. Что делать будем? Богу молиться?» Нужно отдать ему должное — с ответом товарищ агроном не задержался, видимо, не в первый раз в электричке километры наматывал. «Электрон неисчерпаем — точно так же, как атом. Мыслю, на наш век обоих хватит».

На всякий случай я спросил ещё прямее: «А вы сами-то в бога веруете?» И получил ответ: «Скорее нет. Агроному не пристало об урожае молиться, народными приметами обхожусь. Я ведь с производственного совещания возвращаюсь. Из самой Москвы, из самой белокаменной, где сорок сороков церквей пусты стоят. Там решили, что мне сеять пора. Погодить бы, ночи холодны, земля сыра. Да разве меня спрашивают? Я вообще-то ни капли не пью, а вот за людей — обидно. Бога нет, но все мы хотим, чтобы он был. Включая тебя. Так что советую. Бог Россию любит, не нам чета. Больше некому. Живём-живём, такой ерундой занимаемся, а потом помираем. Обидно. Понимаешь, у меня часто бывает депрессия. Ты ведь по-русски хорошо разумеешь и знаешь, что такое депрессия? Понимаешь, дети мои кровные меня не уважают. И в грош не ставят. Знаешь, за что? За то, что я в земле копаюсь, а не в небе летаю, как некоторые. Вот бы и мне стать Гагариным! Или, на худой конец, обычным воздухоплавателем».

Агроном обречённо закрыл голубые глаза, в вагоне потемнело и посуровело. Да, с таким человеком можно далеко путешествовать и не бояться за свои вещички, духовное ему дороже вещественного. Мой чемодан мирно трясся на багажной полке, в нём трамбовалось бельё, прессовались конспекты лекций. Колесо цепляло за рельс, сердце билось тук-тук.

Ехали мы ехали, а сошёл я на станции Пустошка. Один сошёл, больше никто. Агроном мне крикнул: «Удачной тебе лекции!» Скрываясь за поворотом, поезд на прощанье вильнул мне хвостом и исчез в первичных лесах. На платформе оказалось безлюдно. Только двое немых энергично жестикулировали в мою сторону. Возможно, отец и сын. Мимика их была столь оживлённа и текуча, что лица не отпечатывались в глазу, рябило. Подошли ко мне, загородили перспективу, замелькали руками, будто фокусники или какой-нибудь Шива. Тот, что постарше, сунул мне под нос бумажку с крупными кривыми буквами: «хде тутава масква»? Бумажка обтрепалась на сгибах. Надо же, вот деревня — так деревня, где Москва — и того не ведают. Наверное, в школе для немых даже географии не преподают. Хорошо, что хоть писать с орфографическими ошибками умеют. А без букв — никуда, как дорогу спросишь, как столицу найдёшь?

Я заголосил «вон там! вон там!» и для убедительности замахнулся чемоданом туда, откуда приехал, откуда был родом. Сын же вдруг затрясся, ему стало плохо, он тяжело засопел, в углах губ зашевелилась мыльная пена. Он затеребил мне куртку, я отпрянул, но отец только привычно крутанул пальцем у виска — дурной он у меня, это с ним так частенько бывает, не бери, пожалуйста, в голову. Сам же упорно не понимал моих директив, надсадно мычал, окружал, обступал и снова с яростью тыкал в бумажку. Наверное, оба они были больными на всю голову, на весь организм. При этом сын продолжал трястись, его прикосновения были неприятны, будто лягушка тебя за бока трогает. Хотя при чём здесь лягушка? Лягушка холодная, а одет я тепло.

Я ещё раз взмахнул чемоданом в московском направлении, и тут немые, как по команде волшебной палочки, вдруг исчезли — то ли растворились в воздухе, то ли спрятались под платформу. Мир стал обретать послушные взору объёмы. Вот и билетная касса, вон и деревня, собаки брешут, трубы с дымком. Будто ребёнок нарисовал. Солнышко тоже топырилось лучами. Я сунул руку во внутренний карман — кошелька не было. Всё, пропал. Негуманно со стороны немых. Я внимательно обвёл взором бескрайнее небо, крикнул ему «ау!», спрыгнул на рельсы. Чемодан прихватил с собой. Под платформой ещё не сошёл чёрный лёд, из-под него молча сочилась вода. Подобрал камень на насыпи и по инерции запустил его в столичную сторону. Другой для верности швырнул в противоположном направлении. Камни улетели недалеко. Ни в кого не попав, только потревожили воздух, застряли в шпалах. Ну что — попал в ветер?

Денег не стало, вместе с ними подрывалась и вера в рай, и вера в человечество. Обидно. В те времена она ещё много для меня значила. Это-то и противно. И вот с такими людьми шагать в неминуемое будущее? Вот по этим шпалам? Куда они нас приведут? Наверняка в болото. В те времена язык у меня ещё не развязался как следует. Уроки библиофила Александра Николаевича отпечатались в моей памяти, но это было пассивное владение языком. Это потом в схожих случаях я стал с лёгкостью прибегать к обсценнейшей лексике. А тогда мне хотелось только плакать.

Но не уезжать же обратно, к Иван Иванычу Небритову? Поезда ходят редко, расписание мне неизвестно, денег на билет нет, люди ждут политинформации, наверное, накрыли на стол… Нет, подвести их нельзя. «Жизнь продолжается при любой погоде», — подбадривал я себя. И не зря: я увидел протянутую мне с платформы женскую руку и без всякой помощи запрыгнул наверх, в неизведанное.

«Оля», — произнесла она, серебряные колокольчики зазвенели «оля-ля, оля-ля»… Ну, и так далее, добавить нечего. В памяти встал безобразный Отчайнов с его Людмилой. Как он мне говорил? Оля-ля, follow me… Но Отчайнов-то был несчастен, я же точно буду счастливым! Счастья — не миновать! Душа ещё не распелась, но уже готовилась к выступлению. Я осторожно огляделся, но колокольчиков нигде не заметил. «Я тебя уже давно встречаю, — сказала Оля. — Я и пирогов с капустой напекла, да только по дороге Санька увидела, ему отдала. Ты ведь не обидишься? Он ведь давно не ел».

Оля смотрела на меня, я — на неё. Внешность её описать не могу. Был бы художником, мучился бы от недостатка таланта. Мне было проще, в данном случае я просто обомлел. Непонятно, что при такой красоте на этом свете делали остальные женщины. Она была так хороша, что хотелось поделиться с ней наследством. Наследства у меня не имелось, но искренность куда дороже. Она была легче воздуха, я — тяжелее воды. Ей же, возможно, казалось, что наоборот. Окружающая среда потеряла воровской подтекст, в ней ощутилась нежность. Она изливалась из моего нутра или эту окружающую среду придумали ещё до моего появления? И куда мне столько колокольчиков?

Подбежал пёс, завилял хвостом, посмотрел в затуманенные глаза. Вежливо отошёл, кусаться не стал, лёг на платформу. Из кассы высунулась средних лет взлохмаченная голова: «Скоро поезд, вам не пора?» Вопрос был абсурден, я даже на него не ответил. Голова исчезла в окошке, теперь уже навсегда. Я хотел было поцеловать Оле руку, но губы не слушались. Наверное, сказывалось отсутствие привычки. Хотел было продекламировать какое-нибудь подходящее случаю стихотворение, но онемел язык. По той же причине я не смог и представиться, молчал от восторга. «Не волнуйся напрасно, я знаю о тебе больше, чем ты сам», — сказала Оля. Я не нашёлся с ответом, пусть будет так, противоречить не хотелось совсем.

Оля взяла меня за руку, ладонь обняла ладонь, будто так было всегда. А может, это я её взял? Мне хотелось взять и вторую, но в правой я держал чемодан. Так мы и пошли по бугристому полю. Кочки не мешали ходьбе, казалось, что мы плавно летим по бездорожью на мягкой воздушной волне. Даже шнурки не развязывались. Открывались дали, божья коровка прицепилась к Олиной щеке, смахнуть её не хотелось. Хотелось зажмуриться от счастья, но свет был мне мил и принадлежал по праву. Про немых я забыл окончательно. Несметное население весёлых птиц сопровождало нас. Я таких певучих ещё не видел. Их трели напитывали пространство смыслом. Наверняка какой-нибудь щегол уселся бы мне на протянутую ладонь, но руки были как назло заняты.

«И откуда эти птицы взялись?» — не к месту спросил я. «С неба. Когда тучи — идет дождь или снег, а когда ясно — птицы».

Ответ меня убедил.

Долго ли, коротко ли…

Прямо посередине поля разметалась огромная лужа. В этом болоте важно покоилась гигантская асфальтоукладочная машина, напоминавшая беспомощного динозавра в трясине. Или нефтеналивной танкер, севший на мель. Трясина засосала машину по пояс, по самые траки. Стальные бока облепили рабочие в оранжевых чистых спецовках. И — полная тишина. Ни душевного разговора, ни разухабистой песни, ни добродушного матерка. Асфальтоукладчики читали книги — на крыше, на всяком уступе машины, в просторной кабине, напоминавшей кабинет учёного. Никакого движения, ветерка. Шевелились мысли, шелестели страницы. Вдумчивые складки бороздили обветренные лбы. Казалось, что лицам больно от острой и напряжённой мысли, ворочающейся изнутри. Никто не оторвал глаз от текста, не повернулся в нашу сторону. Может быть, потому, что мы плыли на облаке и не производили посторонних звуков.

«Мои выпускники, — пояснила Оля. — Я ведь русскую литературу преподаю, чтобы не было стыдно и больно».

Желая познакомиться с этими замечательными людьми, я спросил того, кто поближе. Он сидел на капоте в позе мыслителя. «Как вас звать?» — окликнул я. Он посмотрел на меня, в его взгляде была то ли бездонная глубина, то ли безвоздушная пустота, то ли обычный вакуум. «Забыл, завтра скажу», — честно признался он.

«Бог в помощь!» — протяжно и безадресно прокричал я выпускникам. Мельком взглянув на меня, они синхронно перелистнули страницы. Приятно, что они наверняка придут на мою лекцию.

«И давно они так?» — нежно спросил я.

«Три года как кончили, все — с золотыми медалями», — зазвенел серебряный колокольчик.

— Повышают свою профессиональную квалификацию?

— Не думаю, — твёрдо ответила Оля.

— То есть асфальта нет и не будет?

— А зачем нам асфальт?

Действительно, подумал я, а зачем нам асфальт? И мы поплыли выше и дальше, будто покатились на колесе обозрения. Видно было хорошо. Высота сообщала пейзажу нужную степень абстракции. С этой точки земля казалась чистой и прибранной. Она была похожа на уютный макет из музея. Никто никуда не спешил, как будто на земле объявили обеденный перерыв. Над ухоженными домами вился кудрявый дымок, он пах то ли щами, то ли пирогами, то ли ещё чем-то таким же нездешним. Может, даже селёдкой. Выхлопными газами не воняло, автомобили едва передвигались на своём биологическом топливе и не обдавали прохожих грязью. Коровы отсвечивали на солнце хорошо выделанной богом шкурой, они задумчиво жевали, перетирали прошлое, проживали жизнь наново и мечтали о чём-то родном и прекрасном. Скорее всего, о телятах. Глядя на них, хотелось родить самому. Весело гоготали гуси, совсем рядом заливались жаворонки. Они пели на понятном мне метаязыке. И — куда бы ни посмотрел — всюду была растворена Оля. Я смотрел небу в глаза. Медленно, но верно росла трава, распускались почки. Ощущалось движение солярного сока по скелетам деревьев. Мои немые мирно сидели на завалинке и пили из эмалированных кружек сладкий чай с баранками, их подлого разговора не было слышно. Никакого Небритова, никакой Кати. Я ощупал карман, кошелька там по-прежнему не было.

«Не волнуйся, зачем нам деньги?»

И вправду, зачем?

Долго ли, коротко ли…

И вот — голубая вода, посередине — остров, нежно играет волна. Отмель отдавала золотом, казалось, что песок намыл сам Кронос. Выглядело утопически. Этот пейзаж хотелось засунуть за пазуху, а не то исчезнет.

«Как называется этот чудный остров?» — спросил я.

«Никак не называется, как и озеро. Их нет на карте, географы про них забыли. Просто Озеро, просто Остров».

Вот и хорошо.

Держа в высоко поднятой руке аккуратно сложенную одёжку, к Острову грёб подросток. Ольга Васильевна махнула ему белым носовым платочком, он стремительно развернулся и обиженно поплыл обратно. «Терёха, мой ученик, член сборной СССР по плаванию, скоро Олимпиада, а у него с придаточными предложениями не всё в порядке, я ему обещала помочь. Ничего, завтра нагоним», — слегка закраснелась Оля.

К дому вела тропа, петлявшая в гору. Мы поднимались по ней уже гуськом, но думаю, что снизу всё равно сливалось в один уголёк, который бережно раздувал ветер. На ладони, которую только что обнимала Олина рука, были видны водяные знаки судьбы. Карабкаясь вверх, я ощущал, что мой песенный пост переносится выше и выше.

На самом краю обрыва — телескоп, горизонтально направленный в прошлое. Я прильнул глазом: посольство, милицейская будка, мой дом. Всё как на ладони. Во дворе никого — время рабочее. Только какая-то шавка носилась по пыльному кругу. От весны одурела. Видно, что лает, но звуков не доносилось. Может, это кобель Сан-Игнасио де Веласко к боливийцам вернулся? Вряд ли. Уж слишком радостно пасть разевает, а наши собаки — самые брехливые в мире. С этим уже давно никто не спорит. Только отпетые антисоветчики.

Я оторвался от окуляра. Цвели вишни, урчали шмели, носились стрекозы. Со старой яблони я сорвал не тронутый временем увесистый плод. Ветка с благодарностью распрямилась. Хрустнуло, во рту закислило. Антоновка, моя любимая. Я обживал Остров, Остров обживал меня. Наливалась землёй редиска, зеленел лучок. Под берёзой в серёжках таранил воздух красной головой подосиновик. Чуть поодаль — торчал ананас на стройной ножке. Как-то всё тут было не по сезону и не по климату, как будто тут дом творчества. «Здесь микроклимат другрй, — пояснила Оля. — На мой Остров прогноз погоды не распространяется. Здесь и траву есть можно — сладкая, сочная, витаминная. Обживайся, теперь Остров твой». Было понятно, что состав местной почвы Оля знает досконально. Скорее всего, от рождения.

«Что, и снег никогда не идёт?» — испугался я. «Это зависит от настроения», — сказала Оля. «А это не что иное, как бугенвиллия, — указала она на дерево, цветшее волшебным фиолетом. И дополнительно пояснила: — Это так названо в честь французского ботаника Луи Антуана де Бугенвиля, годы жизни 1729–1811. Но он здесь, к его несчастью, никогда не был. Семян не оставил, но я всё равно вырастила». То есть Оля, сообразуясь, с жизненными обстоятельствами, ещё и читала мне историю науки. Потрясающе!

Несмотря на прожитую длинную зиму, претензий к природе я больше не предъявлял. А на Острове этом можно быть хоть камнем. Разумеется, аллегорическим. Настоящих камней здесь тоже имелось немало. Разных форм и в разных положениях: плоские и горбатые, валуны и подножная мелочь, стоячие и лежачие. Будто прибыл на экскурсию в японский сад. Разумеется, никакой Японии здесь не было, просто здесь был ледник.

За крытым обыкновенным шифером домом вился лёгкий дымок. Я догадался, что там был горячий источник, что свидетельствовало об огневой сущности Острова и о той бесконечной работе, которую творит природа, когда мы спим. «Да, в этом источнике я и купаюсь, баня здесь не нужна, и её у нас с тобой нет», — читая мои мысли, сказала Оля. Всегда мечтал искупаться в горячем источнике!

Перед домом — два бюста. «Отец и мать», — сказала дочь. Простые лица, устремлённые за горизонт. Доярка и механизатор. Грудь в орденах, глаза из гипса, но добрые. «Герои социалистического труда, им бюсты по закону положены. Стояли в главной колхозной усадьбе, на лестнице славы, мальчишки там кидались в них снежками и всякой подручной дрянью, вот я родителей и перевезла. Мне так спокойнее. Тёплой кипячёной водой по субботам мою».

Прямо перед бюстами покачивалась детская лошадка. «Нет, детей у меня нет, но я готовлюсь ко всем случаям жизни». — «А для девочек тоже что-нибудь припасла?» — «Девочки у нас не получится».

У крыльца — кадка с пальмой, под ней — крупная чайка, упорно высиживающая яйцо. Покосилась круглым глазом, не всполошилась, вернулась мыслью к птенцу. Он уже постукивал клювиком в скорлупу, перья чайки слегка подрагивали. Оля произнесла: «Ты помой руки, а я постелю постель. День на дворе, но это не важно». Я слегка покраснел, но было поздно. «Это и называется крутящим моментом любви», — ностальгически вспомнил я учебник по школьной физике, который долгое время казался мне не соответствующим моим гуманитарным способностям. Окончательно понял: я пришёл сюда на нерест и ощутил близость ко всему живому и даже рыбам.

Хозяйственная жизнь давалась Оле легко, она порхала с веником туда-сюда, будто занималась под музыку аэробикой. Оля не спрашивала меня, что подать на стол, но каждый раз выходило именно то, что требовалось организму. Солёный грибок щекотал пищевод, капустный пирог ласкал внутренности, чёрная редька щипала язык. Вот тебе борщ, холодец с хренком, вот тебе вареник с вишней. Вот тебе чёрного хлеба кусок. Или ещё что-то нездешнее. Для нашей цели все средства были хороши, нашим средствам все цели были по силам. Чего мы хотели, то и могли. Чай наливался густыми сумерками.

Падали звёзды, но загадать желание я не успевал, не спешил. Думаю, оттого, что никаких посторонних желаний у меня и не было. Я просыпался легко, как зверь, хотелось поскорее послушать Олю, погладить волосы и лицо, самому словечко вымолвить. Мне было хорошо там, где я есть. В телескоп я больше не заглядывал, уж лучше увеличительное стекло. Я имею в виду стихи, которые вылетали из меня, как птенцы из гнезда. Я записывал их на оборотках лекций. Время летело незаметно. Только чиркнешь спичкой — а дня уж и нет. Только затеплишь свечу, как настал рассвет. Время летело незаметно, а запомнилось навсегда. Чудно и чудно. Просыпаясь, Оля приветствовала меня: «Так хорошо, как будто бабочки в голове порхают».

Когда к Ольге Васильевне приплывали ученики, я бродил по Острову. Отчество ей не шло. Оля, Оленька… Длиннее не требовалось. Больше всего мне нравилось сидеть на берегу Озера и наблюдать, как одна волна с чешуйчатым отливом догоняет другую. Догоняет, но догнать не может. Никаких неожиданностей, огорчившихся не было. Озеро напоминало ребристую доску, на которой отстирывалось всеобщее прошлое. Теперь такие доски вышли из употребления, их можно встретить только в антикварных магазинах. Практически не ломаются, что разорительно для производителя.

Я раздевался и плыл. Вода сначала обжигала холодом, я её разогревал сажёнками до состояния жара. Вообще-то я плавал плохо, но здесь не уставал, вода была мягкой, как воздух, между пальцами я ощущал перепонки. Я по-спортивному фыркал, не пуганный человеком тюлень касался меня носом, будто встретил брата. Потом снова нырял. Вода обнимала меня, я — её. Озеро было огромным, взгляд не доставал до другого берега. Он сливался с водой в огромную биомассу. Вместе с волной перекатывался планктон, чуть поглубже матерели окуни, судаки, щуки… Нагуливали вес водоросли, волочились ветвями по дну. В заводях пузырилась от счастья глазастая лягушечья икра. Торжественно выплывали белые лебеди, больше знакомые мне по балету. Никакого сходства, даже удивительно. Плыли и облака, похожие на пшеничные сдобы. И тут через минуту налетал вихрь, сбивал их в помертвевший свинцовый клубок. Он катил на меня как угорелый. Опасаясь дождя, я грёб к берегу, возвращался на гору, в наш аптекарский сад, где всё оставалось по-прежнему и светило солнце. Хрустел антоновкой, растирал между пальцами мяту, вдыхал пыльцу с бугенвиллии. Облака уносило, дождь уходил стороной.

В кармане куртки я обнаружил лимонную косточку. И как она туда попала? Каким ветром её занесло? Я, вообще-то, клал в карманы всякую дрянь и никогда её не выбрасывал. Катя меня корила. Здесь же, чтобы убить время и дождаться Олю, я стал перебирать содержимое. Медяк на метро, билетик на троллейбус, чек из продовольственного магазина, ржавый гвоздь, пивная крышка, ржаная корка… И вот — лимонная косточка. Я обошёл сад, лимонного дерева там не росло. Была не была! Я воткнул косточку в землю. Вдруг она прорастёт? Оля станет поливать деревце, и оно даст плод! А когда я приеду, мы будем сидеть в саду и гонять чаи со своим лимоном. Как всякий русский человек, я никогда в жизни не видел лимонного дерева. А вдруг повезёт, и Оля испечёт лимонный пирог?

Мне хотелось, чтобы ученики поскорее ушли, и это было заметно. Я заходил в дом, глазел в окно. За стенкой напрягались глаголы, обретали краску определения, скучные вещи получали род. Вяли уши. Доносились и далёкие голоса героев прошлого и нашего времени. «Погиб поэт — невольник чести. К нам едет ревизор! Если бога нет, тогда всё позволено». Классика без примеси ностальгии, ненавистные сочинения. В носу щекотало от литературных молекул. Желая обратить на себя внимание, я чихал. Получив очередную порцию знаний, ученики растворялись посреди водной глади. И тогда я выпаливал те слова, которые успел накопить за день. Стихов бьио много, я не давал Оле опомниться. Она же развешивала листочки со стихами по стенам.

г

Почерк у меня всегда был неразборчивый, но всё равно получалось красиво.

Я сотрусь как ворс о твои колени.

Я стеку как воск к подножью свечи. Прибывает мой голос, повторяя как цлющ разветвления древа, пробивая как хмель сгусток листвы.

Уходя на восток, не становишься ближе ни к солнцу, ни к звёздам. Не доплыть до заката.

До рассвета можно только дожить.

Электричества на остров переброшено не было, так что вечерами мы и вправду зажигали свечи. Конечно, лектору следовало бы смотреть по телевизору последние новости, чтобы быть в курсе текучих новостей, но мне хватало и здешних событий. А накопленных за долгие годы политических знаний вполне достаточно для тёмных сельчан — так беспечно я думал.

Экзамены в школе близились, Ольга Васильевна практиковала индивидуальный подход. Это требовало времени, которое я считал своим. Видя моё недовольство, Оля грустно заметила: «Ты людей любить не умеешь, только природу». Наверное, а может, и наверняка, именно так и обстояли дела. Оля вообще была святая. Понимаете, как ей было трудно со мной? Не говорю уж о том, как мне было с ней трудно. Я иногда ощущал себя виноватым. Но, разумеется, ненадолго, любовь перебивала другие чувства. Оля и вправду была святая — обратить меня в свою человеколюбивую веру она не хотела, она хотела, чтобы я оставался самим собой. А может, знала, что святого из меня никогда не выйдет. Да, разумеется, человеколюбия мне не хватало, но Олю-то я любил. Несмотря на прошедшее время, это и сейчас ясно. Мне хотелось знать её всю — со всеми потрохами.

Как в яблоке янтарном угадываются зёрна, в тебе просвечивает лоно. Лирика сосудов, поэма почек, дар любви понятны лишь тому, кто заполняет книгу бытия, о жизни будущей понятья не имея.

Садовник сад растит, и замысел становится честнее. Когда плоды не рвут, деревья забывают, зачем они цвели.

«Странно! Жили-жили и были чужими. И откуда ты такой взялся?» — продолжала Оля прерванный разговор.

— А ты лишнего не думай, будь, как в раю, моя радость.

Я вспомнил про агронома из поезда. Наверное, в раю тоже бывают зоны с разным устройством. В том числе и такие, где похмеляться не требовалось.

— Да, я думаю о тебе больше, чем о смерти. А про географию рассуждать больше не стану, история намного важнее. История — это дующий в твою сторону ветер.

Оля стихов не писала, она их произносила, я подхватывал.

— Именно. Разделённая история равняется её умножению. Разве не так?

— Не забывай про сумму прожитого врозь времени. И сколько нам надо ветра для счастья, по твоему мнению?

— Вся жизнь. В нашей с тобой истории она победит географию, уж ты мне поверь.

Сказав так, я и сам поверил. Настоящее чудо. Только не отступать!

Оля дала мне воздуху, но сейчас посадила на землю: «Время не уродует только тени. Его не победить, уже снова темнеет, скоро лекция. Я и корзину с гостинцами для слушателей приготовила. Лимонная косточка проросла, я полила побег. А от ветра у тебя слезятся глаза. Это проверено».

Солнце и вправду сползало к горизонту. Я со скрипом поднялся с усталой постели; недовольно щёлкнул замками, раскрыл чемодан, взглянул в подробный конспект, составленный Иван Иванычем. Опять Пиночет! Снова договор по ограничению стратегических вооружений…

«В конце не забудь сказать: сдохни, актёр-президент Рональд Рейган, а партии твоей Республиканской место на свалке истории (или в жопе; произнести так или эдак в зависимости от настроения публики, образовательного уровня аудитории и иных обстоятельств, это факультативно). Граждане, вашу духовность не переплюнул никто, перечитайте „Малую землю" (товарищ Леонид Брежнев, отчество Ильич, родился в 1906 году, ни в коем случае не перепутать его с Лениным) и „Поднятую целину" (Михаил Шолохов, отчество Александрович, живёт в московском переулке Сивцев-Вражек в многогабаритной квартире, но прописан в станице Вё-шенской в ветхом родительском доме; лучше этого не упоминать, это на всякий случай — для злопыхателей). Уходя навсегда, не позабудьте выключить свет (это если электричество в деревне будет, т. е. факультативно; если же электричество не проведено, сказать пару слов про светлое будущее). Пятилетку — в четыре года (это императив, в противном случае меня с работы выгонят, а я уж тебя). Встаньте за партией в очередь в сокровищницу мирового искусства! Никогда, подчёркиваю, никогда не путайте Венеру Милосскую с Моной Лизой. Различаются так: у второй — улыбка двусмысленная, что-то скрывает, биография неизвестна, нам с такими не по пути. А первая — инвалидка, у нас таких много, с такою можно иметь любое дело».

И вот это произнести вслух? Теперь, когда, кроме ночи любви, вся остальная жизнь кажется какой-то придуманной? А колхозникам разве легче? Им, дояркам, механизаторам, скотникам и асфальтоукладчикам с золотой медалью? После трудовой недели снова испорченное настроение вместо вдумчивого чтения и телевизора? Нет, только не это! Никуда не пойду! Уж лучше природная страсть, природное бедствие!

Я и вправду никуда не пошёл. Погрузив в лодку огромную корзину, по проседавшей и тяжёлой воде мы поплыли в сельский в клуб. Грёб я, с непривычки сохли губы, капал пот. Хотелось зажмурить от счастья глаза или нырнуть. Любовь моя была слепа, это радовало. Лодка чертила зигзаги, будто за нами гнались. На самом-то деле зигзаги получались от неопытности. Но в руках ощущалась такая сила — хоть поднимай небо на вилы и опрокидывай на себя. Прыгали рыбы, пытаясь догнать уходящее солнце. В устройстве мироздания они понимали плохо. Наверное, они завидовали моим лёгким. Я бы тоже не отказался от жабр. Хотя бы на время. Олино лицо обдавало закатной огненной взвесью. Я смотрел на удаляющийся Остров. Казалось, что его несло на белёсые звёзды. Уже появилась луна, бледная, как привидение.

Клуб стоял на высоком берегу, в сумраке его осыпающиеся колонны напоминали о Парфеноне. Атмосфера требовала высокопарности, любой сквознячок хотелось именовать бризом или даже Бореем. Одновременно думалось: несмотря на разрушения, причинённые ему бескультурными турками и цивилизованными англичанами, Парфенон простоял более двух тысяч лет, а история дома культуры насчитывала всего пять десятилетий. И этих хватило для ветхости, завоевателей не потребовалось. Хоть археологические раскопки устраивай — вычисляй архитектора и тех трудяг, кто всё это слепил. Крышу, слава богу, пока не снесло. Прохудилась, конечно, но это мелочи. Можно и починить. Сметливые местные жители так и сделали — в центре крыши приметно волновался парашютный купол. Оля пояснила: «У нас тут неподалёку сам Гагарин совершил вынужденную жёсткую посадку. Прямо на мягкую пашню. Пока его спецслужбы по всей стране искали, наши хозяйственные мужики кое-чем поживились. В том числе и парашютом. Ткань очень качественная и большая, не промокает, в огне не горит, многим женщинам даже хватило на юбки».

И о чём я расскажу сельчанам, этим потомкам славян, финно-угров, татар, подражателям древних греков? Этим космическим расхитителям? Какую мысль донесу до народной массы, как разовью шевелящийся разум? Услышь меня, демос!

Мы вплыли на монументальную лестницу, которая круто вела наверх, в самый клуб. Да, именно вплыли, потому что нижние ступени затопило водой. То ли по безалаберности так сделали, то ли так изначально задумали, предусмотрительно готовясь к прибытию уважаемых лиц, возвращающихся с удачной рыбалки. Столько времени прошло, что уже не догадаться. Лестница была устроена с маршами, на некоторых из них взметнулись ободранные скульптуры. Спортсменка с веслом — нижняя лопасть отломана. Рыбак в кожаной робе и с широко разведёнными руками, в которых он когда-то держал здоровенного осетра. Теперь же он ловил ими огромную пустоту. Обломки гипсовой лепнины разметало по окрестностям. В основном это были незначительные фрагменты виноградных гроздьев, которым не пришлись по вкусу местный климат и нравы. «Теперь ты понимаешь, почему я забрала родителей домой?» — спросила Оля.

Она порхала впереди, я тащил вслед за ней огромную корзину и тяжело дышал в лебединую спину. Непонятно, кто из нас здесь главнее. Наверное, всё-таки она — здоровались-то именно с ней. Бабки в нарядных платках из парашютного шёлка, мужики в непривычных для груди пиджаках. В плечах жало, но они не подавали виду и пуговиц не расстёгивали. Дети с наивными лицами смотрели так, как будто сошли с иконы. То есть мудро и терпеливо. Такие же парни и девки — бриты

и умеренно крашены. Транзисторные радиоприёмники вежливо выключены. В худшем случае можно было услышать Чайковского или Баха. Это слегка настораживало. Густо пахло свежим одеколоном. Погода стояла безветренная.

Оля наделяла встречавших её из корзины — кого яблочком, кого банкой с густым малиновым вареньем, кого липкой карамелью. В нагрузку к каждому гостинцу полагался иллюстрированный журнал — «Огонёк», «Работница», «Сельская молодёжь», «Химия и жизнь». Какое разнообразие! Никогда не думал, что у нас в стране столько думающих авторов и читателей. Шавкам полагалась персональная сахарная косточка. Они не бросались на Олю, как на грузовик с гуманитарной помощью, а спокойно ждали своей очереди, только слегка скулили и заранее благодарно виляли хвостами. Твёрдо знали, что облома не будет.

Одному доходяге досталась четвертинка и журнал «Знание — сила». Выглядел он не как человек, а как восковое пособие. «Жалко Санька, — угадывая мой вопрос, продолжала космическую летопись Оля. — Он ведь первым был, кто Гагарина на пашне в лицо увидел. Первым прибежал по вязкой земле — расторопный, думал, что ему сейчас колхозные посевы попортят, собрался по-деревенски оглоблей махаться. А Гагарин ему и скажи (это я Санька буквально цитирую): «Не бойся меня, мил человек, у меня в кобуре атомный пистолет, но я — тоже советский, партбилет, паспорт и сберкнижка у меня при себе. Просто я прилетел из загадочного космоса, мой позывной — Кедр, но ты зови меня запросто Юрой. Про посевы не беспокойся, я тебе полк космонавтов пришлю, не мужики, а орлы, все как на подбор — статные, будущие герои Советского Союза, на них и наградные приказы уже заготовлены. Мы тут субботник на славу устроим, урожай ломовой соберёшь, вспомнишь Юрку добрым хозяйственным словом». После таких завлекательных речей дал Гагарин Саньку померить скафандр, угостил сухим спиртом и жидкой воблой из тюбика. После взял расписку о неразглашении. Но поскольку субботника проведено так и не было, Санёк разгласил. Я ему не во всём верю, особенно про сухой спирт и атомный пистолет, но канва, думаю, верная. И как после этого не запьёшь? У него алкоголизм в последней стадии, неоперабельный. Жалко его до слёз, хлебороб был отменный».

Уж как Санёк Ольгу Васильевну благодарил! «Век тебя не забуду, клянусь космосом — зачитаю журнал до дыр!» Прямо на колени бухнулся. Видно, совсем чувствительность потерял —"лестница каменная, а коленям совсем не больно. Только я оглянулся — а он уже на ноги встал, махом чекушку прикончил и побрёл без закуски, путаясь в огромных ступнях, куда-то подальше от нарядной публики. Наверное, закатился под какой-нибудь лопух, использовав умный журнал вместо подушки.

Но Санёк был исключением. Все остальные покорно тащились с гостинцами в клуб. На меня же смотрели с недоумением. Ишь ты, столичная штучка! Некоторые на меня крестились, но семечек при этом не лузгали. Правду говорил Иван Иваныч: культура давала в народе дружные всходы. Что посеешь, то и пожнёшь. Во всяком случае, так меня учили. Одна бабуся даже обратилась ко мне в третьем лице. Встала передо мной, смерила внимательным взглядом: «Уж больно довольным выглядит. Будто уже поддал по третьей или даже по пятой. Улыбается без всякого смысла. Подозрительно. Не иначе как в Ольгу Васильевну влюбился. Не обидел бы». Я твёрдо ответил: «Не обижу!» Полагаю, что ответ её удовлетворил.

«Видишь, какую я тебе рекламу сделала — стопроцентная явка и даже больше!» — с гордостью произнесла Оля и сдала меня с рук на руки заведующему клубом. Худ, высок, хорошо разработанный массовыми затеями речевой аппарат, сильно отставленный кадык, какой бывает у людей, с удовольствием пьющих в одиночку. «Парадизов», — угодливо представился он и легко согнулся вдвое, будто бумажный листок. Стало видно, что на сгибе, в заднем кармане брюк рельефно топорщится фляжка. «Рад, очень рад познакомиться со столичным жителем. По совместительству сочиняю афоризмы. Не угодно ли выслушать? А то у нас здесь в деревне такая обретается темень, словом не с кем перекинуться. Разве только с Ольгой Васильевной. А с остальными — будто птицу удочкой ловишь».

Парадизов повёл меня длинными коридорами, сыпал мудрыми мыслями, словно сухим горохом. Некоторые я запомнил. «Читая книгу, не забывай перелистывать страницы». «Разум — лучшее изобретение человечества. Используй с толком, не ковыряй в носу». «Коммунизм наступит вот-вот. Не спи, отдавит ногу». «Гоняя порожняком, ты уподобляешься слепому, стригущему лысого». «Для преступности у нас уничтожена почва. Как же она, зараза, растёт? Гидропонно, что ли?» Я не успевал следить за его мыслью и коридорами. На каждом повороте этого лабиринта его слегка заносило, и он замирал для устойчивости. Потом прикладывался к фляжке, но мне не предлагал, не спрашивал «не угодно ли?».

Один раз мы всё-таки зашли в тупик. «Зданию требуется капитальный ремонт!» — воскликнул я от досады. Парадизов сделал неспешный глоток и посмотрел на меня, как на полоумного. «Вы хотите, чтобы всё здесь разрушили до самого фундамента? — с вызовом произнёс он. — Вы ведь наших асфальтоукладчиков, надеюсь, видели? А Санька? Да хоть на меня посмотри! Это же не люди, а сволочи. Я потому и пью, что мне на себя смотреть противно. Специально для этого и зеркало пропил». Я не знал, что у него так ласково переливалось во фляге, но действовало безотказно, вежливости поубавилось. Впрочем, последние реплики свидетельствовали о том, что мысль, наоборот, становилась трезвее. «Знаешь, отчего я эту дрянь пью? Не из-за единичного несчастного случая, как жалкий Санёк, а из-за великой всемирной скорби по всему человечеству! Понимаешь, жизнь настолько проста, что даже обидно. Если хочешь быть счастлив вечером — пей вино. Если хочешь быть счастлив утром — не пей вечером. А быть счастливым днём — никак не возмож-

*

но. Такая, брат, выходит депрессия, даже похмеляться не хочется».

Да, хорошо забрало его, философствовать принялся, а ведь лекция ещё не началась.

Сцена была ярко освещена, на покрытом кумачом столе стоял графин с родниковой водой. Не бог весть что, но видно, что люди к мероприятию готовились загодя. За кулисами я приметил пионерку с букетом роскошных тюльпанов. Тоже, видимо, для меня. Наверняка нарвала на нашем Острове, на материке таких не водилось. Я эту пионерку у Ольги Васильевны видел, образ Павки Корчагина ей никак не давался. Она говорила, что слепых боится и уж лучше выйдет замуж за Железного Дровосека из страны Оз, если уж без этого никак нельзя. Коса толстая, галстук алый, передничек белый — вырядилась, как положено для встречи столичного лектора. Сидя на табуретке, свободной от букета рукой она не спеша ковыряла в носу. Что ж, это только естественно. Целая лекция впереди, куда спешить? К тому же Парадизов наверняка не читал ей своих афоризмов.

Лиц в зале не разобрать, но видно, что полон до краёв. Может, и Иван Иваныч где-нибудь притаился? С проверкой нагрянул? Но на первом ряду его точно не было. Может, для конспирации засел на галёрке или на откидном стуле расселся? От Небритова всего можно ждать.

С чего начать? Я волновался и трепетал, но одновременно ощущал себя источником светлого разума, настоящим культурным героем.

Дальше я уже ничего не решал, действие разворачивалось самостоятельно. Я набрал электрического воздуха в лёгкие. «Дорогие товарищи!» — хотел громко произнести я, но никакого звука из меня не выдулось. Видно, желание стать похожим на рыбу завело меня чересчур далеко. «Пятилетку в четыре года; Рональду Рейгану дадим в морду!» — так я хотел прокричать, но результат оказался тем же. Вместо этого я тихо, но совершенно внятно сказал: «Иваныч, кочерышка тебе в задний карман брюк, я твой конспект в гробу видал, засунь своего Пиночета прямо за тунику своей Венере Милосской». Прошептал, никто не услышал, кроме меня. Тут я поискал глазами Олю, но она куда-то запропастилась. Надежда — только на силу любви, на силу воли. И тут уж меня потащило прямо на камни. Я зажмурился, ещё чуть-чуть — и вдребезги. Чтобы брызги из глаз! Чтобы оторопь! Слова понеслись в складной последовательности, будто шестерёнка цеплялась за шестерёнку.

Скажи, скажи, хорош ли праздник наш, когда, продрогшие от страсти, мы спину гнуть перестаём

и входим в сад безвременья и счастья?

Скажи, скажи, хорош ли праздник наш, когда судьба нам открывает вены, по капле выпуская свет?

В ладони теплится ладонь.

До неба высоко, земля близка.

В твоих словах есть отклик веры.

Спроси меня: хорош ли праздник наш?

Скажи, скажи…

Голос казался мне чужим, но приятным. Оли я вроде бы и не видел, но она всё равно стояла перед моими глазами. Потом и она исчезла.

Жить на горе, что на острове, слепленном Богом

из спермы вулканов и глины наскоро, накрепко, за день, — всюду воду видать, отовсюду рукой до небес достаешь, в тебя погружаясь.

В те времена я ещё никогда не видел токующего глухаря. Только из книжек такое выражение знал. Много позже мне один раз повезло: собирал грибы, глухарь сидел на поляне, я ходил вокруг да около, а он токовал. Кому-то этот звук был наверняка приятен, мне же он напоминал скрежет затачиваемой пилы. Да, именно таким глухарём я и был в тот вечер. Никого не видел, ничего не слышал и не обонял. С одной стороны, выходило как-то эгоистично, но, с другой, и такого счастья со мной не случалось ни раньше, ни после.

Всем телом я в тебя'входил, всем голосом. Всё тело отдавал, всю речь. Вода и глиняный кувшин. Клинок и ножны. Легкие и воздух. Просто мы.

Я читал и удивлялся, что это я сам сочинил. Нет, наверное, это всё-таки кто-то другой мне подсказывал. Уж слишком хорошо выходило. Наверное, и глухарь думал о приятности своего голоса. Другой человек сказал бы, что такое вдохновение есть результат диктанта со стороны космоса или бога, но мне-то мнилось: это мы вместе с Олей сочиняем. Впрочем, я её по-прежнему не видел. И это мне ничуть не мешало. Мне уже никто не мешал, голос обретал независимость. Я стоял уже не на сцене, а на берегу океана. Благодаря воображению у меня отрастали и жабры, и крылья.

Мы жили у воды и были счастливы. Дождь сёк пространство на куски, проглядывало солнце. Приближался горизонт и снова отплывал на игры с небом в поддавки. Тьма была жидка, вязким светом полнилась волна, бегущая на твердь. Она окатывала разом узкий человечий глаз, круглила в рыбий. Я видел глубже — глиняный город стоял на песке. Ревела: я старше и моложе суши, всё отдаю тебе, всю дрожь свою, весь йод и забираю душу. Вся соль земли хрустела на костях и капала с щеки. История влажнела на глазах и уходила в воду с головой, зыбучие пески оставив за спиной.

Побывав на океанском берегу, слова откатились обратно в озеро. Стало заметно прохладнее и грустнее. Будто бы я заглядывал в будущее. Зачем? Разве настоящего было недостаточно?

Если говорить об объёмах, пресная вода — исключение из солёной. Реки, свой путь в океан стремя, вряд ли его разбавят.

Просто погубят себя. Озёра надежнее. Наша земля — не голубенький глобус, а потертая карта, травленная зеленью. Горизонт не уходит, знаешь, куда приплывешь, акул не водится, жажда исключена, рыбья жизнь полна до краёв.

Отчего слеза солона?

Отчего звезда холодна?

А дальше получилось уже просто непедагогично. Да и по отношению к Оле как-то нехорошо. Наверное, она ждала от меня другого. Но я ничего не мог с этим поделать. И кто меня за язык тянул?

Всё, чему учили в школе, за ненадобностью забываешь. Зрачок мутнеет, глаз слезится, превращения атома не увлекают.

Всё уже случилось.

Паровозы остановились — не догоняет один другого. Машинисты спят, токари деталей будто и не точили.

Вокруг равнина. Редкие огоньки — звёзды, удаляясь, гаснут.

Прибавленья света больше не дождаться. Всё уже случилось.

Только вычитанье в жизни пригодилось.

Темная и горькая вода край у льдины крошит.

Да, концовка вечера мне явно не удалась. Всё-таки Оля преподавала не математику, а литературу. Всё-таки воскресение, людям хочется позитива. Стояла гробовая тишина. Похоже, я произвёл сногсшибательное впечатление: слушателей настолько захватила поэзия, что они не желали смазывать впечатление даже жидкими аплодисментами. Вот она, волшебная сила искусства! Именно так я тогда и думал. Сейчас же не испытываю в этом никакой уверенности.

«Товарищи, вопросы есть?» — спросил я осипшим голосом. Поднялась одна рука, с места встал один человек. «Слово из пяти букв, последняя — „а“. Скажите, пожалуйста, какая тварь украшает герб Соломоновых островов?» Я удивился: при чём здесь акула? Это что, проверка на сообразительность? Пахло подвохом. Наверное, москвичей здесь не любят, хотят срезать. Потом встал второй: «Скажите на милость, какое растение, привезённое из Америки, получило свое название благодаря способности расцветать в начале каждого месяца? Девять букв, последняя —,а“». Что это у них все слова на «а» заканчиваются? Русские существительные намного разнообразнее. И про календулу я вроде бы тоже ничего не говорил. И откуда такая вежливость? Туг я внимательно оглядел зал. Пока читал стихи, мне дела до него не было, а теперь увидел: все слушатели, все до единого, включая асфальтоукладчиков, смотрели вовсе не на сцену. Они уткнулись в колени и вдумчиво решали кроссворды. На такую ораву одних карандашей сколько надо! Это было неприятное открытие. Сказать по правде, я рассердился. Ехал в такую даль, кошелька лишился, и вот на тебе — никому не оказался нужен. Полный пшик. Люди жили отдельной от искусства интеллектуальной жизнью.

Подбежала пионерка, сделала пружинистый книксен. Кто её научил? Вручила пышный букет. И на том спасибо! Успела пропеть: «Теперь я лучше поняла сущность концепции лирического героя. Он красивый, а вы — так нет». Я и вправду чувствовал, что волосы у меня приклеились творческим потом ко лбу, глаза пустые. Хотел букет выбросить, но потом всё-таки отдал Оле. У неё-то глаза горели, заряженные моим вдохновением. Оказывается, она сидела в первом ряду, просто у меня плыло перед глазами.

Спускаясь по лестнице, увидели Парадизова. Перегнувшись мосластым телом через балюстраду, он блевал с высоты в ночное пространство. Наверное, всё-таки выпил лишнего на пустой желудок. На фоне статного гипсового шахтёра без отбойного молотка он производил особенно жалкое впечатление. Отвлёкшись на минуту, Парадизов сказал: «Куда это вы так рано? Сейчас будут танцы. Никакой разнузданной дискотеки или дикой гармошки — только вежливая кадриль, изящный вальс и игра в „ручеёк". Танцы — занятие для взращивания нежной души, а не для тренировки вульгарных ног. В буфете — только шампанское и бутерброды с плавленым сыром, очень культурно». И снова отвернулся в сторону мглы. Но танцы нас не интересовали. А нежности нам и так на двоих хватало.

Я заскрипел уключинами обратно. Клуб поначалу светился волшебным светом и казался нездешней достопримечательностью. Будто там сейчас и вправду бал. Принцы, принцессы, туфельки, галантные па и тому подобное. Потом клуб погрузился во тьму. Селяне разошлись, завтра рабочий день. Звёзды стали приметнее. Какая-то благодать сошла на озёрную воду, она потеряла в сопротивлении, приобрела в гладкости. К тому же и корзина была пуста. Лодка скользила — как на полозьях по льду. Или как обычная водомерка по самой обычной воде. Словом, чудо. Но это длилось недолго, уж очень мы спешили.

На следующее утро Терёха доставил мне телеграмму. Отличный спортсмен — ни капельки не подмокла. Всё-таки член сборной СССР. Тело плотное и будто в гусином жиру, вода скатывалась с него без остатка. Такого не берёт простуда. Терёха протянул телеграмму, глядя в будто бы виноватую землю: «Ничего, что я телеграмму по дороге прочёл? Мне кажется, здесь не хватает запятых и точек». По его стыдливому румянцу мне показалось, что он немного влюблён в Ольгу Васильевну.

«немедленно подлец возвращайся устроил мне праздничек поговорим по мужски и за аморалку ты мне тоже ответишь твой небритов». Я холодно произнёс: «Небритов — человек грамотный, просто на запятые с точками он пожалел денег. Жадный, сволочь. Тебе же, Терёха, желаю от всей души оказаться на пьедестале почёта».

На Небритова мне было уже вроде бы и наплевать, но я не наплевал. Слишком уж врезались в мягкий спинной мозг правила жизни, придуманные не мной. Что мне оставалось? Что нам оставалось? Только ночь.

— И откуда ты такая взялась? — спросил я в очередной раз. — Мне теперь все женщины кажутся уродливыми.

— Ты меня удивляешь, — возразила Оля. — Мне все люди кажутся красивыми. Тем более теперь. Надо только прищурить глаз. Разве ты не умеешь? В любом случае каждый находит себе пару.

— Точнее, не находит, а ищет.

— Это правда, нам повезло, что уже не нужно искать. Так на душе спокойнее.

Оля взяла пустую пачку из-под моих сигарет, помяла, будто собиралась выбросить. Рассеянно посмотрела в конспект несбывшейся лекции. Первая страница моей рукой была перечёркнута красным карандашом, которым Оля исправляла ошибки: «Люблю тебя!» Обвела взглядом стены — мои стихи были надёжно прикноплены. Удивилась: «И теперь всё это хранить?» Сказав так, стала разглаживать пачку обратно.

— Не беспокойся. Я совершу кругосветное путешествие и вернусь к тебе с другой стороны земного шара.

Ещё не закончив фразу, я уже морщился, метафора показалась мне неудачной. Оля была со мной согласна: «Для тебя слова важнее людей. Ты ведь в своих стихах уже прожил нашу жизнь до конца. А я ведь — как все, мне много требуется. Ты — дерево, я — плющ. Мне больше не надо. Но и меньше — тоже».

«Я о таком сплетении всегда мечтал. Ты — хранительница моих текстов. Вот умру, сдашь стихи в литературный музей, — горько пошутил я. Потом со значением добавил: — Что бы ни случилось, даже если мы вдруг больше не встретимся, молва нас похоронит вместе». В эту минуту я верил, что слова прочнее людей. Впрочем, я и сейчас верю.

«После твоих стихов и вправду умереть не страшно. Я о смерти не думаю, не думай и ты», — серьёзно произнесла Оля.

Что я мог возразить? И зачем? Так что я промолчал, разговор продолжала Оля.

— Никто меня так не любил и уже не полюбит. Тебя, впрочем, тоже. Вдвоём мы красивее, чем по отдельности.

— Да, мы друг другу идём. Правда в том, что ты такая, какой я люблю тебя. А ты — несравненная и нездешняя.

— Это трудно проверить. Я буду тебя ждать, но запомни: у меня короткий период соскучивания.

— Ты хочешь сказать, что у тебя есть претензии к времени, где нам нет места? Страдание — это горючее жизни. Полюби жизнь безответно. Это тоже счастье.

— Потому что для стихов полезно? В таком случае я не смогу быть твоей радостью. Впрочем, испытания должны быть тяжёлыми. Учти, я собираюсь жить долго.

Тут мне пришлось закурить и посмотреть в окно. Небо хмурилось, вот-вот пойдёт дождь. Дождя здесь я ещё никогда не видел, только грозовые облака. Может, всё-таки грибной? Лишь бы не снег, зимней одежды я не захватил, не рассчитывал остаться надолго. Следовало сказать что-нибудь жизнеутверждающее.

— Моё предназначение в том, чтобы ты не изменяла себе. Я отражаю тебя так, как бог на душу положил. Именно такой он и создал тебя. Кое-что исправляю, конечно, но это не принципиально. Я отражаю тебя такой, какой ты сама хочешь быть.

— Ты лишнего про меня не думай. Лишь бы ты оставался верен себе. Не распыляй любовь в пространство.

р

Сейчас эпоха кино и актёров. Быть каждый день разным — проще, чем оставаться самим собой. А я стану смотреть в телескоп. Ты уж гуляй почаще, при сидячей работе это для здоровья полезно.

Всё-таки женщины — существа прагматичные. С ними — не пропадёшь. Я тоже попробовал спуститься на землю и произнёс: «Мы пойдём путём зерна».

— Эк, куда тебя понесло. Это не твои слова, это цитата. Ходасевич умер давно, в бедности и в Париже.

— Я ничего тебе не могу дать, кроме смысла.

— Да, я беременна. Ты про этот смысл говоришь?

— Как это можно знать на пятый день?

— Я уважаю медицину с наукой, но что они знают? Я преподаю не физику, а литературу, мне про себя виднее. Слишком хорошо себя чувствую. Будет мальчик. Ты уже никогда не приедешь, я пришлю тебе его фотографию.

Как не приеду! Вот только разберусь с делами. Дел-то в библиотеке много, надо предметный каталог закончить. Катю, конечно, не брошу, у неё слабое зрение и часто бывают мигрени. Она носит очки, это неизлечимо. Стану в Пустошку периодически наведываться, когда у неё не будет болеть голова. Оля сама меня уважать не будет, если я брошу женщину. Оля ведь сама не захочет себе счастья за счёт других. Она ведь святая! Мне ещё многому надо у неё научиться.

Мы уже стояли на платформе. Сёк пространство дождь, прибавления света не предвиделось. Так и наступает его конец? Вдалеке переминались немые. Они перешёптывались и смотрели на меня с неподдельным интересом. Насмотревшись, оживлённо зажестикулировали в мою сторону. Мои деньги у них наверняка кончились. Прожорливые! Мои деньги кончились, я выветрился из их памяти. Разве всех дураков упомнишь? Но они ко мне не подошли, остановились на полдороге. Наверное, я изменился и вид у меня стал неприступный. Немые отвернулись и стали дожидаться московского поезда.

Оля купила мне билет. Я возвращался в жизнь, где без денег никак не обойтись. Оля сказала: «Ты нашу жизнь уже прожил, теперь моя очередь». Электричка вздрогнула, будто с испугу. Вздрогнул и я. Оля стояла, как в платформу вкопанная.

Напротив меня сидел агроном, я был несчастен, а он — недоволен. Наверное, неприятности с посевной. Возможно, у него кончились семена.

«Давно не виделись, как дела?» — спросил агроном. Разве в двух словах расскажешь? Я медленно рассказал в четырёх: «Я побывал в раю».

— Хорошо там было?

— Хорошо, погода стояла ясная, я был там счастлив.

— А зачем тогда возвращаешься?

— Надо закончить предметный каталог, — обречённо произнёс я.

Агроном рассмеялся: «Это не аргумент». Почему он меня не жалеет? Я и сам без него знал, что у меня нет аргументов.

Отсмеявшись, мой попутчик сказал: «Я смеялся, но мне не смешно. Я вот туда же, в Москву, на совещание еду. Посевная не удалась. Ливни шли, семена вымокли. А потом ударили заморозки. И что мне теперь делать? Я уже всё посеял, а новых семян у меня нет».

По вагону цепочкой потянулись нищие, калеки, погорельцы. Этому подай на протез, этому — на ремонт, этому — просто так. Но денег у меня не было. Агроном заклевал носом, норовил уронить голову мне на плечо. Я отодвинулся и смотрел в окно.

По мере приближения к городу воздух мутнел, утяжеляясь выхлопами столичной жизни и моими печальными выдохами. На прощанье Оля подарила мне тетрадь. «Пиши сюда стихи, если будут писаться». За окном мелькала страна, я листал пустую тетрадь — листы в клеточку, на обложке — пустошкинский клуб. Колонны как бы мраморные, купол — целый, парашюта на крыше не видно. Подарочное издание. Формат правильный — влезает в карман. Блок — на клею. Для верности Оля прошила корешок серой суровой ниткой. Сшито крепко, надо писать, если будет писаться. А ещё она подарила мне серебряную рюмку, дедовскую, ещё дореволюционную, фабрики Сазикова. Оля точно знала, что она мне пригодится.

В общем, так…

В общем, так, — угрожающе произнёс Иван Иваныч, затрясся бульдожьими щеками и оплывшими плечами — громыхнули медали, вот-вот покатятся пятаками на внушительный письменный стол. — На тебя поступил сигнал от заведующего клубом товарища Парадизова. Что ты, мол, отклонился от линии партии и про Венеру Милосскую не сказал ни слова, а селянам того очень хотелось. Навёл, понимаешь, любовную муть, от которой его стошнило. Да какое ты имел право стишки сочинять? Ты что у нас — лучше других? Это раз. А ещё на тебя поступил сигнал от твоей законной супруги Екатерины, с которой ты расписан не в каком-нибудь религиозном храме, а в государственном ЗАГСе. Что ты, мол, манкируешь семейными обязанностями, путаешься с какими-то училками. Это два. Этого вполне достаточно для оргвыводов. Что делать будем?»

Я молчал, сидя на жёстком стуле. Мне казалось, что на деревянном сиденье вырезан глагол «приехали!», который жёг ягодицы. А что сказать? Что вообще-то я беспартийный и не подлежу небритовскому суду? Так ведь ведущая роль их коммунистической партии закреплена в их конституции. Рассказывать Иванычу про нездешнюю любовь? Про Остров с совершенно особым микроклиматом? Про Санька с Гагариным? Про высокий порыв? Цитировать в качестве доказательства свои же стихи? Это ему невдомёк. Вон у него башка какая большая и круглая — словно подводник, облачённый в скафандр.

Опровергая мои невысказанные аргументы, Небритов отрицательно покачал этой самой чугунной головой и продолжил свои грустные наблюдения над жизнью: «Слаб советский человек, очень пока слаб. На передок слаб, включая буйну голову». В этот момент я вспомнил бархатный Качаловский голос: «На передок все бабы слабы…» Неужели Небритов тоже знаком с творчеством Баркова? Как я оказался с ним знаком, я знал, но как удалось это Небритову? Или рассуждение про передок — это общее место? Но Иван Иваныч не давал возможности сосредоточиться на чём-то серьёзном.

«Ты пойми: я же себе только добра хочу, мне скандал не нужен, меня за него по головке не погладят. Знаешь, какие в горкоме партии звери сидят? Ничего человеческого, одна видимость. А с Парадизовым мы вместе в институте учились, парень он неплохой, только с распределением не повезло. Загнали его в твою сраную Пустошку, а он с горя принялся афоризмы сочинять. Будто самый умный, будто без него сочинять некому. Естественно, запил. Эка невидаль! А надо было самодеятельность продвигать, хором революционные песни петь, социалистическим фольклором баловаться, это всегда ценилось и ценится. Получил бы грамоту, потом другую, а там, глядишь, я бы его и в Москву к себе вытащил. Мне в библиотеке верные люди нужны — не то что ты. Жалко его. Детдомовский он, сирота. В общем, Па-радизова я беру на себя, знай мою доброту. Как-нибудь уломаю, как следует угощу, старое вспомянем, пусть свой сигнал в огне сожжёт или в жопу засунет, способ не имеет значения. И не таких обламывали. Он мне, конечно, друг, но на истину мне наплевать».

Слушая Небритова, я и вправду жалел заведующего сельским клубом. Хоть бы издали ему книжечку афоризмов, стал бы автографы колхозникам раздавать, стало бы у него на душе полегче, перестал бы с балюстрады ночами блевать. Но и себя было тоже жаль. Самое главное в жизни — правильное начало, а потом оно само собой куда-нибудь да покатится. А у меня куда прикатилось?

Однако мои внутренние терзания не производили на Небритова никакого впечатления. Он был человек практический и разгуливал по кабинету тяжёлой воинственной поступью, искал выход из окружения. Я же ёрзал на стуле. Теперь уже от вопроса «и что теперь будет?». Интеллигенция, бутербродная прослойка.

«Насчёт Екатерины очень хорошо тебя понимаю. Сам грешен, четверть века в законном браке состою, потому прощаю. Зачем ты только своей училке ребёночка заделал? Вы что там, не предохранялись? Совсем обалдели! Тоже мне, глухарь нашёлся! Я человек с жизненным опытом, со знанием дела тебе скажу: так не годится! Шепнул бы, я бы тебе импортное средство по блату достал. Сперматозоиды от него дохнут, остаётся одно удовольствие. А против матушки-природы не попрёшь. Бабы — они и есть бабы. Чуть что — и понесла. Но и без них нашему брату никак нельзя. Прямо по Гегелю: единство и борьба противоположностей. Это тебе не хухры-мухры, а настоящая диалектика, предтеча марксизма. Так что Ольку свою позабудь, пускай аборт делает. Это сейчас просто, чик-чик — и готово. И в больницах у меня на этот случай прочные связи припасены. Нового мужика пусть себе найдёт, что у них в деревне парней нету? Согласен со мной? Ты ведь, надеюсь, не думаешь, что свет на тебе клином сошёлся. Купи ей подарок какой, платье, что ли, кримпленовое, я с Валентиной поговорю, она хорошо в носильных вещах понимает, дорогого не посоветует. Ничего шикарного твоей Ольге Васильевне и не надо, люди-то свои, деревенские. Что делать будем?»

Как он всё хорошо понимал! И про подарки, и про хухры-мухры… Особенно меня поразил пассаж про противозачаточные средства. Это была такая проницательность, которая свойственна только людям исключительно мелким.

— Может, ничего и делать не надо? — спросил с надеждой я.

— Тогда я тебя уничтожу, — твёрдо произнёс Иван Иваныч и прочно уселся в кресло. — Соберём открытое партийное собрание, пришьём тебе для начала аморалку. Екатерина твоя скажет гневную речь. Это у неё хорошо получится, блеск в глазах в последнее время у неё имеется. Публика её решительно поддержит, особенно женщины. Знаешь, какие они у нас голосистые? Как завоют про моральный облик строителя коммунизма, небесам жарко станет, мало не покажется. Особенно когда Екатерина объявит, что она беременна. При коммунизме у нас все женщины будут прекрасны, как Венера Милосская — я от своих слов не отказываюсь. В то же самое время там будет беспощадная моногамия, а двоеженцев станут кастрировать, это без вариантов. Надеюсь, что лично я до этого позора не доживу.

Мне показалось, что последнее предложение Небритов произнёс с надеждой. Однако в тот момент меня больше интересовало другое. «Как беременна? — пролепетал я. — У неё же на прошлой неделе месячные были, голова болела».

— Ты не знаешь, а мне она сказала. Я ей велел так мне сказать. И правильно сделала, что сказала — парторгу нужно такие вещи знать. А правда это или нет — вопрос второстепенный, поди проверь на ранней стадии беременности. В любом случае с твоей стороны получится отягчающее обстоятельство и неприкрытый цинизм. А ещё она, между прочим, уже по своей инициативе мне обещала, что в случае чего книжное собрание твоё диссидентское, самиздатское она публично изобличит, а тогда уж мне ничего другого не останется, как сдать тебя компетентным органам по полной программе. А это уже не разложение в быту, а государственное вредительство. Может, и срок впаяют, это уж как там скажут. В любом случае вылетишь из библиотеки с треском и без права протирать штаны на интеллигентной работе. Не нравится? Тогда вот тебе бумага, вот тебе ручка. Пиши, сука.

В общем, я подал искомое заявление — увольнение по собственному желанию. Строчки получились неровными, спина потела, руки дрожали, сердце колотилось. Следовало бы валерьянки выпить, да только у парторга её не было. Ему-то она зачем? Здоровый, зараза.

Получив заявление, Иван Иваныч позвонил куда-то и меня взяли на работу в отдел писем газеты «Паровозный гудок». «Чтобы тебе не так скучно было. Там твой кореш по фамилии Шматко трудится, побалакаете, старое вспомните».

Ведомственная газета «Паровозный гудок» принадлежала Министерству путей сообщения. Письма туда действительно приходили, но вовсе не так часто, как то требовалось по плану, утверждённому на самом высоком уровне ещё в конце прошлого года. Так что временами приходилось сочинять не только ответы, но и письма к ним. Это так меня главный редактор подучил. «Работа у нас по-настоящему творческая, интеллигентная, требует знания психологии несуществующих душ», — так он сформулировал. Творчество оказалось и вправду бурным, сейчас мне уже не припомнить, какое письмо было настоящим, а какое нет.

Фальшивые письма я сочинял прямо в редакции, а потом бросал в почтовый ящик. В то время почтовые ящики висели на каждом столбе, так что это не составляло труда. Или же я просил приятеля, отправлявшегося в командировку или на отдых, сделать это где-нибудь подальше от столицы. В связи с этим черноморское и балтийское побережья были представлены в читательской географии особенно густо. Сочи, Юрмала, Ялта… Так что за короткий период отпусков писем приходило побольше, чем за длинную зиму. Ввиду развернувшейся кампании по борьбе с очковтирательством письма регистрировали и строго смотрели на штемпели, а вот на почерк уже никто не обращал внимания. Правда, я всё равно старался его варьировать и даже научился писать левой рукой от имени малограмотных инвалидов. Ручки тоже употреблял разные. А вот ответы всегда печатал на машинке. Так было положено.

«Уважаемая редакция! Несмотря на то, что я полностью одобряю политику партии и её правительства, хотел бы спросить, почему это поезда пригородного сообщения до сих пор не оборудованы нужниками? А потому некоторые несознательные граждане оправляются прямо на сцепке, что негигиенично для других, которые курят в тамбуре. Да и мне самому бывает трудно сдержаться».

Ответ: «Уважаемый пассажир! Наша страна, окружённая заклятыми врагами, гордо несёт знамя коммунизма. Несёте ли его Вы? Да, средств на оборудование каждого поезда смывным туалетом пока что не хватает. Однако следует беззаветно верить, что их обязательно когда-нибудь раздобудут. Мы победили и Наполеона, и Гитлера, а с туалетами справимся и подавно. Хватит ныть! Бывали ли Вы в древнем Китае или хотя бы в дружественной Индии? Там ещё хуже. Лучше подумайте о чём-нибудь высоком. Например, о том, как Ваши внуки понесутся скорым поездом на воздушной подушке на Дальний Восток. В каждом купе — совмещённый санузел, ненавязчиво льётся лёгкая эстрадная музыка. О несознательных же товарищах из межвагонного пространства следует немедленно сообщать в милицию или же самому брать с поличным. Сцепку можно и самому помыть, ничего, небось не развалитесь. От персональных неприятностей во время поездки Вам помогут простые правила. Напоминаем Вам, что перед посадкой в электричку следует попоститься в течение суток и загодя опорожнить желудок. И — самое главное! — не нужно пить много жидкого чая во время первого завтрака, лучше потерпеть. А крепкий кофе вообще обладает мочегонным эффектом. Надеюсь, что о вреде пива необходимости напоминать нет. Приятного путешествия!»

Ответы мне давались легко, обычно они бывали длиннее вопросов.

«Уважаемая редакция! Мне уже исполнилось 16 лет, получила красивый паспорт. Хотела бы поинтересоваться, не возьмёте ли Вы меня замуж? А то у меня высыпали прыщи. Я их помазала керосином, но они не сошли, а только умножились. И вообще — посоветуйте, как лучше предохраняться? И ещё я хочу похудеть. Фотография прилагается».

Фотография действительно прилагалась, но лучше бы её не было. Но работа есть работа, и я строчил ответ.

«Прекрасная незнакомка! У нас, членов редакции, прыщи в комсомольском возрасте тоже когда-то были, но потом пубертатный период благополучно закончился, некоторые из нас даже вступили в партию, прыщи же сами собой куда-то делись. Терпение и ещё раз терпение! Главное — не терять чувства самообладания и верить. Мы, члены редакции, — увы! — уже все состоим в законном счастливом браке. Если Вам требуются дополнительные разъяснения, можем кого-нибудь командировать из числа наиболее видных мужчин. Не унывайте, жизнь полна неожиданностей! Относительно предохранения посоветуйтесь с врачом в женской консультации. Если в Вашей местности таковой не имеется, лучше на время забыть про это, а не бегать на танцы и путаться с кем попало. Между прочим, лично я вообще никак не предохраняюсь. Читайте побольше произведений русской классической литературы. Что-нибудь подлиннее. Это смиряет. Вечерние обливания тоже помогают. Только вода должна быть колодезной и очень холодной. Надеемся, что в Вашей местности колодцы имеются. Если же нет, следует немедленно выкопать. Относительно похудания: больше воды, меньше хлеба. Очень вредна жирная севрюга и её чёрная икра. Мы в редакции совсем от них отказались в пользу голодающей Африки».

Что сейчас на это скажешь? Работа была такая.

«Уважаемая редакция! Я изобрёл вечный двигатель на еловых чурках. Как и положено, на общем собрании в доме для престарелых сделал рационализаторское предложение. Пациенты меня поддержали, потому что у нас зимой не топят. А сестра-хозяйка бросила в меня половой тряпкой, закричала, что дров как не было, так и не будет. Разве так положено? Угомоните эту стерву хоть как-нибудь, житья от неё никакого нету. Чертёж вечного двигателя прилагается».

Чертёж действительно прилагался: на ватманском листе неумелой рукой был нарисован старик с негну-щейся бородой. В животе у него располагалась обыкновенная русская печка, только вместо рукавов у этого дебила росли две трубы, из них валил густой чёрный дым.

Некоторые читатели умоляли опубликовать их стихи, посвящённые железной дороге. Паровозный дух поднимается к звёздам, колесный стук разносится по необъятным просторам, чудесная незнакомка потягивает чаёк из подстаканника, бросая на тебя укромные взгляды… Хотелось самому взять билет до самого Владивостока, ехать и ехать, считать километровые столбы, мечтать и мечтать, ловить и ловить эти нежные взгляды… Я помнил про свой неудачный опыт обращения с аналогичными просьбами в органы печати, я помнил про Ябеджебякина, но мне приходилось отказывать опытным железнодорожникам и начинающим стихотворцам, потому что работа была такая. Дорогой поэт, мы желаем Вам всего наилучшего, но сначала прочтите стихотворение Некрасова про железную дорогу, спойте хором «наш паровоз вперёд летит, в коммуне остановка…». А там, глядишь, дурь и повыветрится.

Я старался, моё гадкое сочинительство нравилось главному редактору. У него были живые глаза и чересчур подвижное лицо, которыми он реагировал на изменения в политическом курсе и в расписании поездов. Он относился к этому, как к передислокации облаков. Ветер — он и есть ветер. Но главному нравилось быть благодетелем, он не желал тебе зла, остатки совести в нём сохранялись. Наверное, сказывалось то, что его отец был репрессированным профессором. Он показал мне его фотографию — раздвоенная борода, высокий лоб, неподкупный взгляд исследователя бездушной природы. «Геолог! — с гордостью произнёс сын. — Он нашёл нефть, а ему инкриминировали, что в ней слишком много серы, будто бы он эту серу туда подмешал».

Я посмотрел на неподкупное лицо и сказал: «Не нам чета». Реплика главному редактору понравилась. По его рекомендации меня приняли в Союз журналистов. Он вручил мне букет роз. Поздравляя, сказал: «Это новый этап в твоей путаной жизни, цени. Знаешь, зачем придумано всеобщее обязательное и бесплатное образование? Чтобы граждане научились бегло читать постановления партии и правительства. И ещё какие-нибудь не слишком вредные книжки для отвлечения от тревожных мыслей. А сочинять им вовсе не обязатель-

f.

но и даже вредно для общего дела. Ты же не дурак, письма в редакцию каждый день читаешь. Это же идиоты! Они же не гомо сапиенс, а природные существа! У них не мысли, а безотчётные чувства. У них головной мозг отсутствует, они спинным живут. Нет, писать — это для избранных и проверенных. Теперь тебе дана эта редкая привилегия. Теперь тебе легко ответить, если спросят: чем докажешь, что имеешь право стишки кропать? А ты тогда журналистское удостоверение предъявишь. Только смотри, не подведи, я в тебя верю, ты лишнего больше не сочинишь!»

Действительно, я редактора не подводил — читал письма, отвечал на них. Писал и снова читал. Вежливое обращение «уважаемая редакция» даже поначалу наполняло сердце чувством самоуважения. Сначала, бывало, краснел от стеснения, а потом привык. Конечно, мы, уважаемые журналисты, много смеялись, так было принято. Вот народ, во даёт! Не народ, а посёлок городского типа. Не то что мы, остроумные столичные обитатели. Разве ж можно писать в ведомственную газету такие глупости?

Особенно усердствовал Володька Шматко, оказавшийся моим непосредственным начальником. Его главной присказкой было: «Да не бери ты в голову!» Володька не терял времени даром, водил дружбу с разной партийной сволочью, шёл в гору, и вскоре его назначили заместителем главного. Теперь он писал передовицы про локомотивы истории, магистральный путь и открывающиеся с пригорков просторы. В сущности, эти тексты мало чем отличались от моих ответов читателям, но степень доверия со стороны начальства была, согласитесь, разной.

В описываемый период моей жизни страна, в частности, изо всех сил строила БАМ. Володька отправился в зауральскую командировку и написал про эту Байкало-Амурскую магистраль серию очерков: там, мол, по золотым шпалам полетят, мол, поезда, как серебряные ракеты, которые вот-вот понесут взад-назад, как на орлиных крыльях, самородный уголь, раскидистую пшеницу и вместительные контейнеры с разным японским добром. Каждый очерк он заканчивал словами из песни Фельцмана на слова Рождественского: «Слышишь — время гудит „БАМ!“ На просторах крутых — „БАМ!“ Это колокол наших сердец молодых!» Отписавшись и получив гонорар, Володька по-честному, как то было принято, угостил нас. В своём тосте он — стоя строго вертикально — кратко изложил содержание своих статей. Мы мирно выпили коньячку за здоровье железнодорожников и комсомольцев. В процессе завязавшегося разговора, уже сидя, Володька, однако, повёл совсем другие речи: «Большой привет с большого БАМа! Приезжай ко мне на БАМ, я тебе на рельсах дам! О чём вы говорите! Какие там, к чёртовой матери, струны рельс, которые колеблются в такт биению комсомольско-таёжных сердец! Там люди в бараках маются, постираться негде, трахаются в ватниках и резиновых сапогах, от гнуса шпалами отбиваются. Такой вот бам-бам получается. Но я в голову не беру, не берите и вы». Никто и не брал. Никого не удивляло, что речи, произнесённые в положении «стоя» и «сидя», могут выглядеть столь непохоже.

А про прошлое мы с Володькой не вспоминали. Наверное, потому, что у нас оно было разным. Когда я собрался поехать по путёвке в Болгарию и попросил его дать мне производственную характеристику, он совершенно официально заявил в курилке: «Сиди тихо и никуда не рыпайся. Прошлое у тебя мутное. Начиная с соревнований по ориентированию. Раньше надо было думать, Иван Иваныч мне кое-что про тебя рассказывал. Помни мою доброту: я всё это время держал язык за зубами. Но ты-то хоть не наглей. Посмотри на меня, посмотри на себя. Ты человек не нашенский, нутро у тебя гнилое, никакой характеристики я тебе не подпишу. Там же есть фраза: политически грамотен, морально устойчив. Это разве про тебя сказано? Нет, это про меня, потому что я не только член партии, я ещё и её мозг. Ни в Болгарию тебя не пущу, ни в партию».

Лицо у Шматка было широкое, а глаза маленькие и налитые кровью, бычьи. И это несмотря на то, что рубашка на мне в тот день была вовсе не красная, а успокаивающего салатного цвета. Что поделаешь — все люди разные, дело не в них, а в генах. И человек без этих генов — никто. В любом случае я не хотел состоять в его партии. Гены у нас были разные, и Володька это тонко чувствовал. Мне же хотелось только одного: чтобы меня не трогали. А в «Паровозном гудке» потеряться было проще, чем в другом месте. Он катил без всякого паровоза, по инерции, по заезженным рельсам. Передовые люди летали на самолётах и ракетах, мечтали о Марсе, путешествие по железной дороге казалось им скучным и не вызывало поэтических чувств. Именно поэтому и БАМ строили так долго и скучно, а футбольная команда «Локомотив» никогда не становилась чемпионом СССР.

Лишнего я не сочинял, Олина тетрадь оставалась чистой. Посудите сами, до стихов ли мне было? К тому же жена Екатерина взяла с меня страшную клятву: никогда с Олей больше не видеться. Вот я и не виделся.

Я старался возвращаться с работы попозже, а по воскресеньям уматывал на бульвар играть в шахматы. Игра тихая, всепогодная и для здоровья невредная, места много не требует, хорошо отвлекает от праздных мыслей. Придумана в стране мудрецов, дружественной Индии, где времени скопилось навалом и тратить его не жалко. Инвентарь — минимальный, это тебе не хоккей — ни клюшек, ни щитков, каток заливать не требуется. Лавочки на бульваре — с лебединым выгибом, удобно для спины. Партнёры — интеллигентные, в душу не лезут, про себя не рассказывают, говорят тебе «Вы». Угрожая, говорят «гарде!», а не бьют бутсой в морду. А если на деньги играть, можно и заработать на стакан чего-нибудь крепкого.

Зимой, конечно, бывало холодно, тогда играли блиц. Спроворить блиц, потом попетлять по бульвару, попугать голубей. Раз блиц, два блиц, три блиц… А там и сумерки. Холодно бывало рукам и ногам, мозги же всё равно плавились от умственного напряжения, сердце прыгало от близящегося конца партии, отвратительно замирало от неизбежного возвращения домой.

Играл я неплохо, штудировал учебники дебютов и эндшпилей, партии выдающихся мастеров: Ботвинника с Талем, Корчного и Карпова. Советские гроссмейстеры были первыми в мире, праздные мысли их не одолевали всерьёз. Вот они у всех и выигрывали. Фишер от этого сошёл в результате с ума.

Часто я, правда, настолько задумывался во время партии о тщете жизни, что забывал сделать ход, и мне не хватало для выигрыша времени. Часы неприятно тикали, флажок валился, с этим в нашей среде обстояло строго. И тогда в магазин бежал я. Он располагался рядом, только дорогу перейти, тоже удобно. Продавец меня узнавал. Он предпочитал домино, но понимающе подмигивал: «Опять цейтнот?» — и с широкой улыбкой протягивал бутылочку беленькой. Доминошники тоже уважали водку, как-никак соотечественники. Катя однажды меня на бульваре выследила, я подслушал, как она жаловалась кому-то по телефону: «Я думала, он мне снова изменяет, а он, дурак, в шахматы режется и „Столичную" на скамейке с такими же идиотами трескает». Увы, это было правдой.

Но в редакции меня было никак не достать. Однажды я не выдержал и написал от Олиного имени письмо в «Паровозный гудок».

«Уважаемая редакция! Я полюбила женатого человека и родила от него сына Кирилла. Я его так назвала в честь деда. Я понимаю, что браки заключаются не на небесах, а на грешной земле, и потому ни на чём не настаиваю. Но мне-то что делать? Понимаете, я разучилась летать. Раньше я не боялась смерти, а теперь меня страшит жизнь. Я была так счастлива, но из этой чаши снова напиться нельзя. Я жила на райском острове, а теперь там другой микроклимат: дождь за дождём, заболачивается почва, антоновка не родит. Горячий источник затянуло илом. Чайка — и та улетела. Остро чувствуя это, мои ученики стали учиться хуже и не в состоянии отличить причастного оборота от деепричастного. „Войну и мир“ одолеть не могут. А как им без этого жить? Кого я воспитываю? Кирилл растёт злым, стреляет из рогатки птичек и разбил молотком телескоп. А без него я как бы ослепла. Вот только лимонному дереву, который посадил мой любимый, ничего не делается. Я уже однажды попила с ним чай».

Нет, пожалуй, это не я написал письмо, это Оля сама написала. Я ведь не знал, что сына зовут Кирилл. И откуда Оля узнала про бездарный «Паровозный гудок»? Наверное, печку растаплийать стала, вот и наткнулась случайно на рубрику «Письма». Видно, грустно ей сделалось. Ответ же ей сочинял точно я, здесь ошибки быть не должно и не может быть.

«Дорогая Ольга Васильевна! Да, нам известно, что Вы — женщина, придуманная для мужчины, которого Вы полюбили. Вы знали, как сделать счастливым его, он знал, как сделать счастливой Вас. Природа придумала так, чтобы вы оба об этом знали. Но судьба распорядилась иначе. Судьба сильнее природы. Раз по-другому нельзя, лучше быть несчастными поодиночке.

Ноздреватые сумерки. Поле белеет.

Черные палки потерявших породу деревьев. Окрик вороны. Ни тебя, ни меня.

Сгущается тьма. Есть дорога, но нет поворота, за которым лай дворняг, дым печной и свеча.

С наилучшими пожеланиями…

Р. S. А у Вашего любимого подрастает дочка».

Этот ответ я написал от руки и даже не стал регистрировать ответ, так что Олино отчаянное письмо осталось как бы не отвеченным, за что получил от Шматка нагоняй. Потом от Оли пришёл ещё один конверт. Но внутри него уже ничего не было. Просто белый листок. Нет, не так, память подводит. Действительно, листок белый, а на нём выведено: «Хорошо, что ты меня не забыл. Чайка вернулась, цветение возобновилось, источник ожил.

Кирилл забросил рогатку, ученики прилежно читают произведения по школьной программе». Я и тогда в глубине души понимал, что, возможно, всё не так, просто Оля хочет успокоить меня. Но — в глубине, не снаружи, мне очень хотелось верить. Вот я и поверил, хотя фотографии Кирилла приложено не было.

Про дочку я не врал. Назвали Анной. В честь моей бабушки, спасибо жене, что согласилась. Нюшенька появилась на свет случайно, по пьяни, ибо мы спали с законной женой в одной комнате, но в разных постелях. Это я так настоял и прикупил для себя в комиссионке жёсткий диванчик с валиками и полочкой на гребне спинки. Он пропах чужой историей, я поначалу чихал, но потом отпустило. Хорошо, что он был сработан из настоящего дерева, от ДСП с его феноло-формальдегид-ной смолой мне становилось по-настоящему плохо.

Катя меня великодушно простила, но мой организм разладился. Днём мы ещё разговаривали, но ночью я её видеть не мог. Она кусала мне губы и пыталась взять силой, но занятие это не женское. В глубине того, что иные люди называют душой, я ей сочувствовал. Я тоже кусал себе губы и отворачивался к спинке дивана. Полочка нависала надо мной. Психологи это называют «эффектом капюшона». Спинка была обита жёсткой материей и царапала нос.

Самиздат я тоже забросил, к переплётчику Васе больше не захаживал. Да и Кате инопланетяне как-то разонравились. Ещё бы, стала матерью. Не до них стало, а то от космических переживаний молоко пропадает. Кроме того, какая мать захочет, чтобы в жилах её дочери текла нечеловечья кровь? Наверное, это и есть взросление. Пишущая машинка стояла без дела, не тревожила Нюшеньку беспокойным треском, я закинул её на антресоли. А вот в Нюшеньке я души не чаял. Надо отдать Кате должное — она не сказала мне: убирайся вон! Я ей благодарен.

Гашиш предложил мне сносный вариант выживания. Ему надоело мусолить Заратустру и сбивать гипотетические ракеты противника, ему самому захотелось стать сверхчеловеком. Уж больно он был впечатлительный, шёл, куда позовут. Он завербовался в какую-то секретную организацию и уехал куда-то далеко-далеко оказывать братскую помощь каким-то повстанцам или террористам. В общем, аборигенам. Куда и кому — не сказал, стал задумчив и неразговорчив, коротко бросил: «Тёплых вещей не беру, там очень жарко». Курить он бросил, в эту организацию брали только некурящих и неженатых. За это ему предоставили хорошую отдельную квартиру в кирпичном доме с вооружённой до зубов охраной. Я там пару раз был, меня пропустили по предъявлению паспорта, но не слишком охотно, записали в толстый журнал фамилию, имя и отчество. Скалила зубы овчарка. Никаких намордников. Мало ли что. Может, я подосланный диссидент или агент иностранной разведки. В подъезде — чисто, как в настоящей больнице. За дверями — тихо, как в настоящем сейфе, как в настоящей одиночной камере, как в морге. Чувствовалось, что люди в этих квартирах не собирались здесь долго жить. Не сорили словами, громкую музыку не слушали, не скандалили по-человечески. А может, за этими дверями вообще никаких людей не было. Откочевали в другое полушарие — то ли земного шара, то ли мозга. Или, наоборот, ещё не приехали.

Перед отъездом к аборигенам Гашиш предложил мне пожить у него — год, два, три… «Здесь тебе спокойнее будет, посмотри на себя — весь зелёный. А Нюшенька твоя никуда не денется, по воскресеньям будешь её выгуливать», — сказал он, но я не согласился. Что она, собачонка? Я хотел быть рядом с дочкой несмотря ни на что. Мне казалось, что без меня ей будет худо. «Ну, как знаешь…» — протянул Гашиш. На прощанье даже не выпили на посошок, такая теперь у него была работа. Вместо этого сунул мне затёртый том Ницше с карандашными пометками на полях. «Пусть у тебя побудет, может, ещё вернусь. Я буду давать о себе знать, по моей личной просьбе тебе это позволили. Обычно не разрешают, только родителям. В крайнем случае пошли мне SOS. Если останусь жив, он до меня дойдёт».

Я же подарил Гашишу свой детский ножик. Вряд ли он ему пригодится. Отныне Гашиш поселился в другом мире и растворился в иной биосфере, где перочинные ножички никому не нужны. Там другие дела, другие перья, другие ножи. На одной странице Ницше, там, где говорилось про избавление от проклятой морали, было размашисто начертано: вот бы и мне так! Зря Гашиш так написал, а ведь был не дурак. И вообще-то — добрый. Просто у него не сложились отношения с нашим общим временем. Но я ему не судья, а свидетель.

После убытия Гашиша из моей жизни как-то раз пронеслась весть, что в небе Анголы непонятно каким способом сбит американский транспортный самолёт с кучей штурмовиков. Радиостанция «Свобода» называла их миротворцами, а наших советников — полевыми командирами бандитских формирований. «Правда» же злорадно сообщила о бесславной гибели платных наёмников, стервятник которых героические партизаны марксистской ориентации подстрелили то ли из обыкновенного автомата, то ли из духового ружья с глушителем. Историки, мол, докопаются до истины, которая при любом раскладе находится в нашей стране. А про советников «Правда» вообще промолчала. Но я-то знал, что за люди работают в газетах и на радиостанциях. Грош им цена. Я-то сразу сообразил, что дело в лазере, это был Гашишов размашистый почерк. Моё поколение научили метко стрелять и писать без орфографических ошибок. Из чего и чем — не имело значения. Чем я был лучше? Чем хуже? Я жил вместе со своей страной и был несчастлив.

Раз в год накануне моего дня рождения мне звонил один и тот же мужчина, чтобы бесцветно произнести четыре слова: «Поздравляем, ваш друг жив». И — всё, гудки, молчание, бросили трубку. А может, это был вовсе и не человек, а записанный навсегда на магнитную плёнку голос. Наука и техника стремительно развивались, человечество находило это удобным.

Гашиш хорошо различал цвета: конечно, я был зелёным — язва желудка и двусмысленность бытия меняли цвет кожи, сосали телесный сок. Но всё-таки с рождением Нюши жизнь моя стала прибавлять в смысле. Поначалу я боялся брать дочку на руки. Ладони — большие, Нюшенька — маленькая. Я боялся уронить её или сделать больно. В этом отношении она походила на перезрелую грушу. Любоваться можно, но лучше не трогать. Она родилась с густыми волосами на голове, глаза — чуть раскосые, на крестце — синее пятнышко. Всё как положено монголоидам. Ба'бка-то у меня рязанская, во время татарского ига кочевники там сильно грешили. Так тогда было принято. Недаром в иных языках это синее пятнышко именуют «печатью Чингисхана». Вскоре пятно у Нюшеньки исчезло, волосы вдруг порусели. Но ресницы остались прежними — длинные, с крутым выгибом. А веки у неё от рождения были двойными — никакие татары не сумели испоганить нашу исконную европеоидность.

Несмотря на текущие внешние изменения, я всё равно именовал Нюшеньку монголочкой. Стал на руки брать, считал неровные зубки и подбрасывал к потолку. А она повизгивала от счастья. Она умела улыбаться любой частью тела — даже пяткой, когда я её целовал. Разве мог я её покинуть хотя бы на время? Я ощущал себя мохнатым зверем, которому следует меньшого зверька вылизывать и кормить грудью. Мне казалось, что Нюшеньку родил я.

Потом Нюшенька неожиданно превратилась в существо членораздельное — настал период вопросов, на которые не так просто давать ответ.

— Папочка, ты ведь плакал, когда меня ещё не было? — Очень часто.

— А когда я родилась, стал весёлым?

— Да, именно так, вот те крест.

Я и вправду перекрестился, хотя это был непривычный мне жест.

— Доченька, как ты думаешь, почему дворовая кошка стала такой упитанной? Может, мышей объелась?

— Это лёгкий вопрос. Она беременна. Ты меня хва-люешь, что я такая умная? Это мама мне про кошку сказала и отчего дети родятся: от любви.

— А что, по твоему мнению, делают у неё в животе котятки?

— Как что? Играют в прятки.

При этих словах Нюшенька залезла под кровать, ноги торчали наружу, она кричала: «Ищи меня!»

— Папочка, а чем растёт человек?

— Может быть, шеей?

— Нет, тогда бы у него отвалилась голова. Раз не знаешь, тогда скажи, зачем тебе на груди волосы?

— Как зачем? Защищают от пыли.

— Не от пыли, а от ос. Помнишь, как оса ужалила меня в пальчик? Я-то знаю, почему осы такие злые. Они хотели стать божьими коровками, но не смогли.

— Да, ты права.

Я тоже не раз замечал, что неисполненные желания плохо сказываются на моём характере.

— А почему совы спят без подушечек?

— Ты лучше спроси, зачем людям подушки нужны.

— Хорошо, спрашиваю.

— Это одному богу известно.

— Тогда познакомь меня с ним.

— Хорошо, познакомлю, но только попозже, он сейчас в отпуске.

При такой тренировке я мог бы легко переквалифицироваться в богослова.

— Папочка, а ты умрёшь?

— Умру, никуда не денусь.

— Так куда ты денешься на самом деле?

— Наверное, вознесусь на облако. Там мне будет мягко путешествовать. Я буду на тебя оттуда смотреть и радоваться, какая ты у меня красивая.

— А я умру?

— Это нескоро и совсем не страшно.

— А я полечу на облаке? Или хотя бы на воздушном шаре?

— Наверняка.

— И мы станем играть с тобой на облаке в куклы? И я буду настоящей королевой?

— Да, доченька, да. Только учти, что лучше всего быть королевой Арктики. Там у тебя не будет подданных, а от них королевам — одни хлопоты.

— Нет, Снежная Королева мне не нравится, она злая. А с мамой на облаке я буду играть?

— Надеюсь, что да. Лучше спроси у неё, это дело личное и очень ответственное^

— Я не расслышала, ты сказал — наследственное?

— Тебе виднее, думаю — да.

Тут Нюшенька замолчала — видно, готовилась сделать важное заявление. Так и оказалось.

— Ладно, про облако я поняла. Только до этого мне надо успеть за тобой поухаживать. Я хочу стать врачом и делать уколы укольником. Перед смертью ты ведь заболеешь насморком или хотя бы раком?

— Это уж как повезёт.

— Кроме того, нужно успеть детей родить. Лучше бы девочек. Мне с мальчишками играть в куклы совсем не нравится. Как ты думаешь, сумею ли я?

— Конечно, сумеешь.

Нюша и вправду была заботливой. Изучив мои нехитрые обыкновения, она следила за хозяйством и временами напоминала: «Папочка, у нас в доме совсем не осталось пива и водки».

В те времена Нюшенька много рисовала. Красная краска мгновенно кончалась, а вот черная оставалась нетронутой. Это и называется счастьем. Мне очень хотелось научить дочку играть в футбол, но мать была против, говоря, что это неженственно. Так же обстояло дело со стрельбой из рогатки, байдарочными походами и прочим. В таких случаях я вспоминал про Кирилла. Тогда я посылал на Остров деньги. Суммы были не слишком крупными, чтобы не страдал семейный бюджет. Деньги не возвращались, слава богу. Я вспоминал про Кирилла, а потом забывал.

Истощившись с ответами, я отдал Нюшеньке свой сломанный фотоаппарат. Она бегала с ним за мной и

всё равно не давала покоя. Одновременно язва тянула меня в постель. Только уляжешься и тут же слышишь: «Папочка, вставай скорее, дай я тебя сфотографирую в полный рост».

— Здесь темно.

— А ты с неба света в ладошку возьми.

— Я не достану.

— А ты на стол поставь стул — вот и достанешь. Я в тебя верю.

И я брал стул, ставил его на стол, карабкался, доставал с потолка ладонями свет. Нюшенька радовалась и щёлкала затвором, а я думал: каково же приходится богу? Если, конечно, в него поголовно верить. Столько протянутых рук, столько просьб, столько слёз…

— Жалко, что кончилось лето, мне нравится в речке купаться.

— Потерпи, вот осень пройдёт, потом зима и весна, а потом снова лето настанет. Всё в этом мире повторяется.

— То есть ты тоже когда-нибудь снова станешь маленьким и станешь баловаться? Тебе ведь хочется?

— Очень-очень. Только маме не говори.

Отвечая и спрашивая, я сильно продвинулся в понимании фундаментальных основ бытия. Я отдавал себе отчёт, что некоторые мои ответы были лживыми, но тут уж ничего не поделаешь. Это тебе не ответы на письма в газете строчить.

— Папочка, позови меня!

— Зачем?

— Как зачем? Ты скажешь: иди ко мне, Нюшенька. А я отвечу: не пойду!

Сказав так, Нюшенька перешла в другую возрастную категорию, где было место для дерзостных рассуждений и возгласов: я сама! Она взяла за обычай прямо в туфельках валиться на чистую простыню. На вежливое замечание ответствовала: «А куда мне ещё ложиться? На стену, что ли?» Вдруг отказалась от любимой газировки с сиропом, заявляя, что она колючая. Сама же готовила варево из мокрого песка, камушков и сорных травинок. «На-ка, поешь, только не обожгись». Не прикасаясь губами к отраве, я чмокал. И получал реприманд: «Возьми ложку, так только свиньи едят». Получив от Деда Мороза подарок под ёлку, Нюшенька проявила научный подход: корявыми буквами первоклашки она с сопением составила каталог конфет и засунула их себе под подушку. Опасаясь ночного обжорства, заворота кишок и раннего кариеса, я попросил угостить меня новогодними сладостями. Ответ был правильным с воспитательной точки зрения! «Иди завтра к Деду Морозу, он даст тебе конфету. А сейчас темно, уже поздно, я хочу спать. Не разгуливай Нюшу». Утром рядом с постелью обнаружился ворох блестящих фантиков. К счастью, вмешательства врача не потребовалось.

Нюшенькины приоритеты понемногу менялись. Она больше не хотела летать на облаке и водить свою дочку в зоопарк. Мечтала совсем о другом: «Когда стану большой, буду писать передовицы в твоей газете и краситься». Мне не нравилось ни то, ни другое. Но что я мог поделать? По моему мнению, Нюшеньке уже следовало отказаться от кукол и записаться в какой-нибудь полезный кружок. Рисования, музыки или шахмат. Как-никак уже пятый класс. Ласково оглядев разбросанных по всем углам медведей и кукол, она обдала меня из-под длинных ресниц холодом: «А зачем? Лучшее — враг хорошего. Коллектив у нас и без того сплочённый, производственные обязательства — повышенные». Я не мог понять, шутит она или нет. На дверях же Нюшенька повесила уведомление: «Капля никотина убивает лошадь. Скажи водке нет! Умей культурно отдыхать!» Это меня раздражало.

Ещё пару лет спустя, когда по всей стране объявили обыкновенный апрельский субботник, мы с тестем и тёщей отправились подметать бульвар. Нюшенька же осталась дома смотреть телевизор. Передавали какой-то мультфильм, а потом праздничный концерт, посвящённый субботнику. Нюшенькина мать тоже не пошла на бульвар, сказала, что ей и на свежем воздухе видеть меня противно, что у неё от меня болит голова. Погода выдалась солнечная, народу собралось много, подмели чисто. По возвращении я спросил Нюшеньку: «Почему не пошла? Чем ты лучше других?» Знаете, что она мне ответила? «Я их красивее». Что было, конечно, недалеко от истины. В эту минуту она полировала ногти. Раньше я с радостью думал: «Вся в отца!» А теперь вздыхал: неужели всё-таки в мать? Конечно, я был неправ, потому что Катя и вправду мучилась от мигрени.

Конечно, Нюшенькины глупости и дерзости обусловливались переходным возрастом. Переходным к чему? Организм рос, а душа — нет. Вдобавок ко всему она стала ужасно кашлять и задыхаться. Мрачная врачиха изрекла: «Да у неё же астма!» Её лицо засветилось от счастья. Оно и понятно: врачи здоровых не любят, врачам со здоровыми неинтересно. Докторица выписала ворох рецептов, я сбегал в аптеку и приступил к чтению инструкций. В некоторых открытым текстом было написано о возможном летальном исходе. Что делать? Ничего нет хуже, когда из лёгких дочери вырывается не лёгкое дуновение, а липкий свист, она не улыбается и дерзит. А то и плачет. «Когда я поправлюсь? Хочу на танцы! Зачем вы меня родили?» Аты ничего ответить не можешь. Только в подушку плачешь.

Мы пошли к другому врачу. Он был предупредителен и печален, сразу видно, что ему надоели болезни, которые он не знает, как вылечить. Он грустно произнёс: «Увы, других лекарств не выпускает фармацевтическая промышленность ни в каких странах, даже капиталистических». Я нигде не бывал, пришлось поверить. Тем более что врач был еврей, а я считал, что лучшие доктора — это евреи и немцы. Из ушей и носа у него росли довольно густые волосы. Уже седые. Нюшенька сказала, что он похож на Карабаса-Барабаса, только этот — добрый. Она не могла бегать и заниматься спортом. Куклы её уже не интересовали. Но делать было нечего, и она шила им платья — для бала и свадебные. Освоила машинку «Зингер», платья получались красивыми — как у настоящих невест. Одно мне особенно нравилось: на белом фоне Нюшенька вышила синие ирисы.

Тогда настала очередь третьего врача. Нашли по случайному знакомству, подпольный знахарь, дорогой. Он принимал в своей квартире. Обои были сплошь завешаны иконами, очень плохими. Похоже на иконостас. Музейщики называют это шпалерной развеской. Лекарствами и не пахло, только ладаном и ассигнациями. Знахарь не стал смотреть Нюшу, не попросил раздеться до пояса, вопросов не задавал. Пробормотав молитву, дал баночку с белыми шариками и от души пожелал: «Бог поможет! Желаю удачи!» Он торопился, в прихожей уже ждали следующие идиоты. Я отнёс шарики к приятелю на масс-спектрометр — оказалась ваниль, безвредная для любых болезней.

К счастью, была зима. Я ждал своего дня рождения, потому что мне предстояло получить поздравление от Гашиша. Когда раздался звонок, я подпрыгнул на стуле и, не выслушав фразу до конца, на слове «поздравляем» решительно перебил: «SOS! У меня неотложная просьба!» Голос на том конце осёкся, значит, это был всё-таки настоящий человек. Он скучно произнёс: «Записываю». Тогда я обрисовал ситуацию с астмой. Голос меня просил говорить помедленнее, я даже услышал сопение — значит, и вправду велась фиксация. Я просил Гашиша подумать о каких-нибудь йоговских средствах, которые не будут предполагать летальный исход. Мужской голос отчётливо произнёс: «Сообщение принято» — и повесил трубку. На протяжении телефонного разговора Нюшенька хрипела и кашляла, душа у меня уходила в пятки.

Через пару месяцев пришла бандероль без марок и почтовых штемпелей. Её принёс молодой человек в ладном костюме, который сидел на нём, как военная форма. Я хотел показать ему паспорт и расписаться в получении. Молодой человек вежливо улыбнулся: «Можете не беспокоиться, мы о вас и так всё знаем». Мороз пробежал по коже, но молодой человек наверняка врал. Разве можно знать о человеке всё? Людей этого рода занятий отличает самонадеянность. Если бы он сказал «хочу всё знать», тогда, может, я бы ему и поверил. И то вряд ли. Людям этого рода занятий про всякую новость надлежит написать отчёт. Покажите мне человека, который это дело любит. И они тоже не любят, поэтому не хотят ничего нового узнавать. Учёные из них не получаются, только доносчики.

В бандероли оказалось несколько папиросных листочков с описанием дыхательных упражнений. Бумага — мятая, видно, что путешествовала скрученной в каком-нибудь секретном контейнере. Например, в коленце бамбука. Размашистый почерк его, Гашишов. На каждом из листочков стоял жирный штамп «проверено». Заранее зная это, Гашиш не написал мне ничего личного и не передал никому приветов. Только приписочка: «Упражнения делать часто и вечно». Думать о вечности у меня не получалось, слишком был занят медицинскими переживаниями.

Мы с Нюшей стали вместе дышать по-особому, одна она не хотела. Затыкая поочередно ноздри, вдыхали воздух в одну, выдыхали другой. Надували воздушные шарики. Играли на блок-флейте и губных гармошках. Принимали позу змеи, тигра, слона. Усевшись в позу лотоса, на долгом выдохе пели на диковинном языке похвалу Будде: «На-а-а-а-му-у-у-у-а-ми-и-да-бу-у-цу-у-у». Просто мычали. Потом молчали, мысленно изгоняя болезнь. И так — по три раза на дню. Я чувствовал облегчение в своих прокуренных лёгких. Нюше тоже лучшало, дышала ровнее, кашляла меньше, задыхалась реже, временами стала застенчиво улыбаться, но конца всё равно не было видно, иногда к вечеру подскакивала температура, глаза становились несчастными. Недаром Гашиш мне написал: делать упражнения вечно.

Но однажды я всё-таки придумал то, что Нюшеньку и вправду спасло. Я держал за два верхних угла лист писчей бумаги, нежненько, без натяга, а Нюшенька на манер каратиста лупила в него сомкнутым кулачком. Задача состояла в том, чтобы порвать бумагу. Главное — предельная концентрация. У Нюшеньки не получалось, она злилась и лупила ещё. Она страшно кричала «вот!», и я слышал, как опорожняются лёгкие, как какие-то микрочастицы, бациллы, вылетают в пространство и на вольном воздухе дохнут. Нюша докричалась до того, что рвала листок надвое с первого раза. Это было удивительно — даже бык своими рогами вряд ли с таким постоянством и лёгкостью рвёт мулету. А Нюшенька рвала. Это было наше общее достижение. Для экономии бумаги мы перешли на оборотки. Однажды она по ошибке заехала мне в солнечное сплетение. Я упал от боли как подкошенный, потом долго лежал на холодном полу и думал: будет жить!

Словом, мы проводили с Нюшенькой много времени и снова подружились. Ей снова стали нравиться мои привычки — хоть вредные, хоть бесполезные. В тот день, когда Нюшенька впервые не кашлянула ни разу, я с радости выпил водки. Ещё пару дней назад она бы вызвала во мне раздражение, я стал бы ругаться с Катей, но в тот день я обнял её за плечи и воскликнул: «Что же мы с тобой наделали! Давай попробуем снова!» Но Катю искренностью было уже не купить. Она сказала: «Это ты всё наделал!» Что мне оставалось? Выпить ещё, потом спать. После пережитого это не так просто, как кажется.

В один прекрасный день…

В один прекрасный день Гашиш вернулся из своих джунглей. Неожиданно для меня, неожиданно для него. Он пришёл ко мне без звонка, когда никого дома не было. Такое случалось нечасто, наверное, Гашиш долго вёл наружное наблюдение. Глаза у него выглядели так, как будто были выкованы из перенапряжённого металла. «Заратустру» у меня не забрал, выразился определённо: «Чтобы превратить супермена в кусок говна, много не надо. Бросить бы этого Ницше посреди болота, без жратвы, чтобы малярийные комары, чтобы рация у него сдохла, чтобы с одним твоим перочинным ножичком. Я бы посмотрел на этого сверхчеловечка. Но я-то выдержал! А ведь был момент, когда я уже собрался себе вены резать. А на что ещё твой ножичек годен? Но я сдержался, теперь не жалею. Только я теперь никому не верю, и ты мне тоже не верь. Знаешь, сколько я людей погубил? Я и сам не знаю. Но орден мне вручили в торжественной обстановке, значит, заслужил по праву. Вот так-то. Это тебе не в газетку писать без всякой пользы для родины».

Похоже, Гашишу убитых людей не было жалко. Отчасти это понятно: большинство из них он не видел в лицо, в его задачу не входил рукопашный бой. А лазер бьёт на приличное расстояние, глаз врага не видно, будто в тире по теням стреляешь. Гашишу и самого себя жалко не было. Но я его всё равно жалел. Если бы я познакомился с таким человеком сейчас, отвернулся бы и ушёл. Зачем мне лишний убийца в жизни? Но в случае с Гашишом сказывалось разделённое прошлое. Да, конечно, убийца. Но родной. Как говорил Всемиров-Каш-ляк, с таким человеком можно ходить в разведку. Только зачем и куда? Мне ничего не надо было разведывать. Мне казалось, что я и так знаю достаточно, большего не хотелось. Я и так знал, что отношения с временем у меня не складываются. Это всегда процесс обоюдный.

— Ты теперь кто? — спросил я запросто, как принято между друзьями.

— Всё, отвоевался, — сказал Гашиш, задрал штанину и продемонстрировал коленку, сделанную из каких-то блестящих шарниров и штучек. — Врачи в нашем ведомстве чудеса творят, мёртвого воскресят — уже начали пробовать. Мои начальники хотят вечно жить, вечно командовать, вечно обманывать. И как им не надоест? А коленкой этой очень удобно бить в поддых и навылет. Может, продемонстрировать?

И что это он так озлился? Я ему ничего плохого не сделал. Насчёт же своего нынешнего статуса Гашиш отвечал уклончиво, сразу видно, что подписал бумагу о неразглашении. «Душа у меня, конечно, подсела, но зато теперь у меня другая фамилия. Теперь меня как бы нет, и ты, запомни это как следует, тоже меня никогда не видел. Даже в школе будто в другом классе учился. Будто не в „Б“, а в, А“».

Такое прошлое не умещалось у меня в голове. «То есть мы с тобой не поджигали порох? Не катались с ткачихами на байдарке? Ты не давал мне „Заратустру" на длительное хранение? Я не застёгивал тебе ширинку, а ты не читал моих конспектов по йогам?»

— Именно так, у нас теперь разное прошлое. И настоящее. Я тут с тобой сижу, но запомни твёрдо — меня здесь нет и не было. За мою голову американцы много тебе дадут. Возьмёшь?

— Расслабься, ты здесь никому не нужен.

— Да, ты прав, хотя это мне и не нравится. Америка нас победила. Но я-то остался жив. Может, это и к лучшему. Я им ещё покажу! Вот только пластическую операцию сделаю. Это несложно, видимость — она и есть видимость. С голосом хуже, его легко опознать. С голосом наши хирурги тоже неплохо работают, но ребята говорят, что есть риск вообще онеметь. Может, это и к лучшему, никому ничего во сне не сболтнёшь лишнего, но мне пока что не по нутру, я ещё не готов навсегда замолчать. Погожу. Может, ещё пригожусь. Впрочем, не знаю, что я мог бы сказать. По большому счёту, я ничего не знаю. Кроме того, что в руководстве сидят одни мудаки. Один — мудак, другой — сволочь. Но это и без меня каждому американцу ясно, особенно насчёт моего непосредственного начальника. Никому не говорил, а тебе скажу — звать его генералом Мясорубкиным. Это он меня вербовал, прельстительно обещал, что сверхчеловека из меня сделает, а теперь сказал, что я по ночам кричу, не вышло, мол, из тебя супермена, родине отработанный материал не нужен, тем более с такой коленкой, даже если она хромированная. Знаешь, что он ещё сказал? Твой лазер тоже никому не нужен, им только сосульки сшибать. Мол, нужно было водородной бомбой всю Анголу с потрохами накрыть, тогда никаких проблем бы и не было. Не имеет никакого понятия о высокоточном оружии и последних тенденциях в убийственном деле. Ребята из моей группы недовольны, вся жизнь прахом пошла. Не хотел бы я, чтобы такой мудак вечно жил».

Я вскипятил воду, заварил чай. Гашиш отказался. «Горячего не пью, обжёгся, пей сам», — сказал он и попросил холодной воды запить таблетку. Пояснил: «Это успокоительное, не хочешь попробовать?» В качестве своего варианта успокоительного я предложил ему сыграть в шахматы. «Играй сам, я в другие игры играю, подвижные». Да, человека с таким прошлым трудно отвлечь от настоящего. Тем не менее ножичек он вернул. «Извини, лезвия не открываются, заржавели. А вот штопором можно пользоваться, может, ещё пригодится».

— Тебе бы бабу. Чтобы повыпуклей, томную, добрую.

— Так они у вас здесь все белые и будто дохлые. Щёки румянят и глаза подводят, я к таким касательства не имею. Нет, я теперь чёрненьких только люблю, они поживее будут, посговористей. И намного дешевле. Лично я обходился шоколадками. Мне их сбрасывали на парашюте, недостатка в сладком не было. Шоколадку давал после того. И все были довольны. У них, между прочим, настоящий голод, трахайся — не хочу. Сам-то чёрненьких пробовал? А жену мне нельзя, я по ночам кричу, могу секрет выдать.

Голова у Гашиша стала седее одуванчика, вот-вот пух облетит, а кожа прокалилась солнцем дочерна, будто в чужую шкуру влез. Урождённые москвичи принимали его за выходца из Средней Азии и брезгливо шарахались. Боялись, что от него воняет какой-нибудь падалью. И вообще — мало ли что. Может, ты вшивый? Чахоточный? Сглазишь? Или это перед тобой серийный убийца из нового иностранного кинофильма про призраков? Что-то в Гашише такое чувствовалось, что хотелось уступить ему дорогу. Тем более что верхнюю губу прорезал шрам. Я предложил Гашишу отрастить усы, но он наотрез отказался. Видно, хотел выглядеть пострашнее. Заходя в продовольственный магазин, Гашиш обыскивал его рысьим взглядом. То ли боялся, что его выследили, то ли сейчас выхватит пистолет и сам застрелит. А может отвык от того, что в магазине платят деньги, а не грабят его. Идя по улице, никогда не держал руки в карманах. «Ногти можно не стричь, ладони можно с мылом не мыть, но руки должны быть на подхвате. Всегда. Мало ли что. Хорошо, что меня в ногу ранили, а не в руку. Рука важнее». Словом, мой друг никак не мог успокоиться.

«Поехали лучше в горы на лыжах кататься, ты снега давно не видел, белое действует на психику положительно», — предложил я. Гашиш неожиданно согласился: «В горы — так в горы, там меня никто не знает, там удобнее прятаться». Вот мы и поехали на Карпаты, в деревню Грабовец.

Ехали поездом дальнего следования до станции Стрый. Мне, как работнику железнодорожной газеты, полагался бесплатный купейный билет. Гашишу билет от его ведомства тоже полагался, но он был обижен на генерала Мясорубкина и опасался слежки, так что поехал он на свои деньги. Он жил в джунглях, а зарплата шла в Москве, удалось скопить. Что ж, ему виднее, билеты тогда были дешёвые даже в купе.

В Стрые мы пересели на неспешную электричку. Долго стояла на станциях, ехала медленно, будто вагоны тащил паровоз. Наверное, вдалеке от Москвы в проводах не хватало напряжения. Рядом с нами сидел высокий парень. Он был тощ несмотря на ватник. Увидев наши лыжи, он широко улыбнулся и гордо представился: волейболист. Гашиш от него отодвинулся и не стал поддерживать разговор. Я чувствовал, как у Гашиша под курткой напряглись мышцы и сжалось сердце. Так что беседу поддерживал я. Обычная вагонная трепотня: хорошее ли там у вас продовольственное снабжение, не помогли бы вы мне прописаться в Москве, не знаете ли вы какого-нибудь знаменитого тренера, чтобы он квалифицированно посмотрел на мои длинные руки, которыми — левой и правой — я убойно гашу. Вопросы не вызвали у меня затруднений, я отвечал односложно и отрицательно. Но, похоже, волейболист не огорчился, он просто так спрашивал, чтобы ехать не скучно было. Приятный паренёк. Он не рассчитывал прописаться в Москве. Когда мы сошли в Славском, Гашиш оглянулся и сказал: «Опасаюсь я этих волейболистов. Сопля-со-плёй, но кинетическая сила удара у волейболистов чудовищная, следует быть настороже. Мало ли что».

Электричка прибыла в Славское уже затемно. Хорошо, что луна — полная и снег — чистый-чистый, всё-таки кое-что видно. От Славского до деревни — два перевала с рюкзаком и лыжами. В рюкзаках — говяжья тушёнка и чистый спирт в канистре. Банки тушёнки — из стратегических запасов, в жёлтом машинном масле. Спирт — оттуда же. Это Гашиш по своим каналам достал, просто так — не купишь. Знающие люди так посоветовали — снабжение в Грабовце, мол, неважное, не стратегическое. Какая может быть стратегия на окраине огромной страны? Людей много, стратегии на всех не хватает, самим её мало. А ещё за плечами — спальный мешок и много другого, без чего человек не может. Включая спички и дорожные магнитные шахматы. Не тащить же в такую даль нормальную доску. В неё спирт не нальёшь. Можно, правда, соли насыпать.

Тропу на горе потеряли сразу же. Гашиш, наверное, хорошо ориентировался по звёздам, но то было в другом полушарии, здесь они были помельче. Снег лежал глубокий, проваливались по пах. Гашиш ходить по снегу отвык, но мне маршрут давался ещё труднее, в моей газетной жизни ничего тяжёлого не встречалось, на работу ездил в метро. Я отсчитывал сто шагов и валился в снег, мычал, хватал губами жёсткие кристаллы. Они таяли, я потихонечку оживал. Гашиш стоял рядом и посмеивался: «Кто ты там? Библиотекарь, историк, филолог? А вот я — путешественник. В джунглях труднее было, там дышать нечем, всё ядовитое и дизентерийное». Кажется, Гашиша отпускало, коленка ему не мешала верно оценивать свои силы. Видно, врачи в его ведомстве и вправду умели делать надёжные запасные части. Но в вечную жизнь мы оба всё равно не верили. Нас учили, что жизнь человеку даётся один раз и жить её надо сразу, набело и не думая о последствиях. Я падал в снег и думал, что мы оба свой шанс упустили.

Тут десятью метрами выше мы увидели человека, похожего на ходячее дерево. Он шёл по-твёрдому, размахивал руками и горланил песню. Голова у него моталась влево-вправо. Он тоже увидел нас. Оказалось — лесоруб Иван, сегодняшнюю норму уже вырубил, идёт из леса домой, сегодня у него — именины, стол — накрыт, имеются жена и сынишка, живут втроём — вот и вся биография, всё как у людей, больше нечего рассказать. «Круглый день на свежем воздухе, на здоровье не жалуюсь». Кроме того, в избе комната есть незанятая, он её жарко натопит и с удовольствием сдаст нам за чистый спирт. «Денег не надо, на них ничего не купишь, если повезёт — только хлеб. А" зачем человеку хлеб, если есть питьевой спирт?» Я не стал отвечать на вопрос и уж тем более спорить. Мы поспешили за Иваном по запорошенной тропке, которую он ежедневно набивал утром и вечером своим деревянным шагом.

Иван обладал выдающимися нижними конечностями, шаг у него был ходульный, шёл налегке; он родился здесь, за ним не поспеть. С перевала ткнул плакатной рукой вниз: «Вот он, родной Грабовец, моя хата — с самого краю, здесь и будете жить». На письме его речь выглядит литературно, но на самом деле слова выталкивались из гортани с трудом, они были какими-то костистыми, края неровные, цепляющиеся за язык, а сам Иван во время диалога напоминал животное, неплохо научившееся человеческому языку. Я часто его переспрашивал.

Мы с Гашишом надели лыжи и широкими дугами заскользили по склону. Иван же сел на снег и покатился на овечьем тулупе вниз, никаких лыж ему не требовалось. Деревенские лампочки горели не ярче звёзд, терзаемый лыжами снег брызгал в глаза, временами я переставал понимать, куда меня несёт — то ли на тусклое электричество, то ли на самый верх. Чёрт его разберёт. Местному жителю заморочить столичного ничего не стоит, тем более что Карпаты всегда славились колдунами. Здесь их почему-то называют мольфарами, что служит доказательством культурного своеобразия данного региона.

Стол был и вправду накрыт. Солёные огурцы, варёные яйца, холодная картошка, сало, что-то, наверное, ещё. А что — не помню, пили свекольную самогонку, зверски крякали от альдегида. Всё, конечно, своё, включая свиные кишки с гречкой. Пиликала скрипочка, гудела сопелка, рвал космос варган. Хозяйка, правда, сказала, что это вовсе не варган, а дрымба. Гости согласно закивали: дрымба, именно дрымба. А как же ещё? А варгана мы никогда не видели. Даже по телевизору. Тем более что телевизоров здесь не бывает. Останкинская телебашня далеко-далеко, сигнала нет, денег — тоже. Так что вся надежда — на личный опыт встреч с интересными людьми, которым вообще-то нельзя верить, они ведь не понимают по-нашенски. И мы их тоже не всегда понимаем. Говор у вас, москалей, неприятный, слова произносите слитно, будто спицами петельки вяжете, все одинаковые, одно от другого, бывает, не отличишь. А лингвистика, между прочим, наука интересная, — продолжали гости. По-вашему — жопа, а по-нашему — дула. Наша дупа намного красивее, это всякий скажет. Да и Бандера Степан Андреевич был мужик неплохой, учился неподалёку, в Стрые, зря его москали убили. Слыхали, что будто цианистым калием, в городе Мюнхене. Но сами не видели. Всё равно невежливо получилось, не по-соседски, в одной стране ведь живём, но это ничего, ненадолго. У нас в Грабовце много стран было, и где теперь они, скажите на милость? Какие-нибудь Моравия, Киевская Русь, Трансильвания или Австро-Венгрия? Так что и учиться по-русски нам не имеет большого смысла. И вы наш закарпатский язык тоже не учите, не пригодится.

Скрипач залихватски встряхивал головой, как если бы обладал роскошными кудрями. Наверное, они у него когда-то действительно были. Теперь же — только налепленные на череп липкие ниточки. Но это ему не мешало: взгляд самостийно горел, смычок пилил струну, казалось, что звук вылетал из полуоткрытого рта — дребезжало пространство, дрожало в груди. Это и называется вдохновением. Не скрипач, а настоящий моль-фар! Казалось, что у него режутся рожки, а в широкой штанине запрятан хвост. Сводный оркестрик цеплял за кишки, потолок кружился, как в планетарии, сапоги топали по некрашеным доскам. Наддай ещё! Изба ходила ходуном, брёвна от восторга стонали, сейчас взлетим! Направление полёта не имело значения. Главное, что взлетим, главное, что на гору, а там и до неба близко. Нам, мольфарам, это проще простого. Казалось, вот-вот допьёмся до чуда. Оживут покойники, упадёт звезда, встанет со стола зарезанная свинья, в яслях закричит младенец… Какие там ещё чудеса бывают? Мы — люди простые, скромные, нам для счастья много не надо. Доживём и допьёмся, честное слово! Ещё по одной, на дорожку, на высокий полёт! Но только не по последней! У нас много припасено. Будем здоровы! И вы, москали, чёрт вас побрал, тоже будьте здоровы! Только, пожалуйста, не путайте жопу с дулой, это безграмотно.

Гашиш крутил хозяйку, словно пластинку, ухвативши её за бархатный чёрный салоп, и она крутилась волчком, он ей нравился, этот москаль. Да и сам Гашиш, похоже, в эту минуту уже не обращал внимания на цвет женской кожи. Конечно, он не был чёрным, просто землистым — как и положено жене дровосека, крестьянке, проживающей без телевизора за двумя перевалами. Что ж, для смягчения Гашишова цветового шока эта землистость была не так и ужасна — в качестве промежуточного варианта привыкания к многоликой родине.

Сын Ромка сховался от разгула стихий под стол, от него разило давней мочой, он тряс головой и сморкался в пол. Тоже — своеобразный кайф, не каждый день так бывает, чтобы не брести по тропке в начальную школу, чтобы родители не делали замечаний. Вы, пожалуй, летите, а я, пожалуй, здесь обожду. Мне и здесь без вас интересно.

Иван, как и положено имениннику, напился первым, сидел перед разорённым столом, зиял пустым оком на буйное действо. Изо рта у него торчал хвостик петрушки. Хозяйка протанцевала к нему, заглянула в бессмысленные глаза, петрушку не вынула, налила в лафитник ещё. А в лафитничке том помещалось граммов эдак сто. Чтобы не куролесил. Иван опрокинул лафитник и упал головой на клеёнку. Жена тронула его пальцем, похожим на корешок, — реакция нулевая. Тоже мне дровосек! Такая в ту ночь вышла иммобилизация.

Я устал раньше других и лёг, потом услышал, как прокрался Гашиш. Было холодно, изо рта вырывался ноздреватый пар, после такой дозы печку Иван не топил. Не до печки было, уже не подняться. Гашиш заснул быстро, спал, может, и крепко, но всю ночь вскрикивал. В основном непечатно. Из человеческих слов я разобрал: ноги врозь! руки на голову! убью, черномазая сука! До конца его ещё всё-таки не отпустило.

Наутро Гашиш обошёл избу кругом и остался доволен. «Хороший дом, некрашеный и неказистый, внимания не привлекает. Никто не подумает, что я тут. Стены бревенчатые, автомат не возьмёт, пуля застрянет, окна маленькие, амбразурные, местность простреливается неплохо. Только соседняя изба не на месте стоит, отстреливаться мешает. Ничего, будет надо — взорвём. Взрывчатку я захватил. Какое-то время продержимся». Когда в Москве мы обсуждали, что нам может в дороге понадобиться, про взрывчатку Гашиш не упоминал. Нет ли у него в рюкзаке и ещё чего-нибудь, вроде подарочного набора ядов или портативного лазера?

«Нет, лазера, к сожалению, не захватил. Он не такой большой, но тяжёлый, через два перевала не дотащить. Я по снегу ходить отвык, а ты — филолог, какой с тебя спрос? Ничего, обойдёмся взрывчаткой».

Гашиш заглянул в отдельно стоящий нужник и тут же вышел. «Отвык от родины. Там такая в очке выросла наледь, что нужно её топором колоть. А то дупе холодно». Смотри-ка, напился пьяный, а словечко местное всё равно запомнил. Гашиш полез по вчерашней тропе на склон — по большой надобности. Никакой одышки, не организм, а наградные часы. Чёрная точка исчезла за перевалом.

Когда он возвратился, хозяйка уже развела в очке костёр и растопила лёд. Он стёк в яму, воняло палёным дерьмом, следовало затаить дыхание и зажать пальцами нос. Просто так не войдёшь. Никто и не заходил. Давешние мужики, опившись альдегидами, ещё спали непробудным сном, храпели, портили горный воздух. Пробежала мимо лиса, да и та фыркнула, тявкнула, взметнула снег. Описала хвостом огненный круг и исчезла. Будто никого и не было, никаких следов на снегу не осталось. Не лиса, а настоящий оборотень. На её месте оказалась обыкновенная ворона. Покосилась, каркать не стала и тоже улетела по морозному воздуху в другую страну. То ли в Венгрию, то ли в Чехрсловакию, то ли в Польшу. Туда, где жизнь посытней и встают пораньше. Граница близко, воронам разрешено. В небе никаких следов не осталось. Воронам не положено.

В Грабовце мы отдыхали на славу. Народу на склоне не было никого, возможность столкновения лыжников исключалась, вот мы и гоняли на полной скорости до полного изнеможения. Подъёмник в селе имелся, его построил львовский политехнический институт, но студенты сдавали зимние экзамены, а преподаватели их принимали. Не до лыж было. Так что мы с Гашишом были царями этой большой горы с буграми навыкате. На буграх хорошо трясло, сорные мысли оставались у подножия. С утра Иван включал нам подъёмник, денег не брал, уходил в лес. Уходя, над нами смеялся: вроде солидные мужики, обладатели питьевого спирта, а гоняются по горе, будто парубки, будто студенты. В вашей Москве все дураки или всё-таки имеются люди серьёзные?

Укатывались за день так, что желания пропадали. Только вот кушать очень хотелось. Супчику в сумерках похлебать, тушёночки навернуть или голубцов с варениками. Потом хозяйского травяного чайку поцедить, сгонять шахматную партейку, во время которой мы оба клевали носом. Доигрывание по-гроссмейстерски откладывали на следующий день. Потом на другой. Это была самая длинная партия в моей жизни.

Хозяйка кормила нас отменно, особенно после того, как Гашиш заговорил ей зубы. Она пожаловалась на острую боль, он потушил свет, велел ей снять с головы шерстяной платок, нацепил на уши бельевые прищепки и забормотал на каком-то африканском наречии. При коптящей свече хозяйка выглядела не так неказисто, как днём. От ужаса она упорно молчала, что было нелишним и добавляло ей очарования. Местный выговор был резким и лающим, иногда создавалось впечатление, что эти люди всегда ругаются. А они просто выясняли, привезли ли в магазин хлеб.

После сеанса хозяйке полегчало, в наш рацион добавилось парное молоко и пироги с картошкой. И эта пища тоже усваивалась прекрасно, но местный нужник мы так и не освоили, ходили на перевал, где нас никто не увидит. С перевала открывался потрясающий вид на эту бедную землю, где электричество казалось капризом. Справив большую нужду, мы от восторга кричали. Исключительно для себя. Слава богу, что никто нас не слышал, только ёлки. Слава богу, что мы никого не слышали. Бывало, что и свистели. Гашиш — в два пальца, ну а я — колечком. Выходило заливисто, но звук всё равно растворялся в снежном просторе, ветер разносил его в клочья, на перевале всегда задувало. Мы для себя кричали, для себя свистели и опорожняли желудок на белый снег. Несмотря на наше присутствие, он всё равно сиял и лоснился.

«Что ты хозяйке наговорил?» — спросил я Гашиша. «Всякую чушь болтал, воззвание к незаконным бандформированиям отчитывал — чтобы сложили оружие, иначе — уничтожим лазером или просто повесим. Память-то у меня хорошая, наизусть помню. Что касается мочек, то там расположены важные акупунктурные точки, можно иголки втыкать, но иголки я в Москве позабыл. Можно и пальцами для верности всё ухо изо всех сил теребить — в верную точку обязательно попадёшь — вроде как веником в бане хлестаться, но это уже какое-то рукоприкладство, будто ребёнок себя плохо ведёт. Так что темнота, прищепки и заклинания — это так, для пущей важности. Народ-то тёмный, я к таким привык».

Дом был беден, столы и стулья — самодельные и кривые, посуда — щербатая. Бани тоже не было, от хозяев несло слежавшимся потом. Икона — одна, Николай Угодник. О чем ему молились, я не знаю, вряд ли о богатстве. Но ламповый радиоприёмник всё равно имелся, вечерами хозяева слушали «Голос Америки» на украинском языке. Оба неграмотные. Если уж и эти дикари брезгуют столичными новостями, это могло означать только одно: Союзу Советских Социалистических Республик скоро настанет конец.

Из лёгких день за днём уходил испачканный московский воздух. Неожиданно для себя я бросил курить. Это было не волевое решение, просто не хотелось отравлять окружающую среду. Уж слишком она чиста, слишком нетронута. Воздух — свеж, выдыхать не хотелось. Сны прибавили в яркости. И снилось только хорошее. Обычно лето, обычно Озеро с Островом, где, кроме нас, никто не живёт. Кроме нас с Олей. Словом, обычный рай. Оля выглядела по-прежнему хорошо. Ещё бы — ведь я её с тех пор ни разу не видел. Как она могла состариться? Гашиш помягчал, не бредил, дышал ровно. Засыпая, не светил по стенам фонариком. Про хорошо простреливаемую местность тоже не поминал. Зачем её простреливать, эту местность, если она и так хороша? Взрывчатка осталась неиспользованной, а вот тушёнку съели. Стратегические запасы такого рода на свежем воздухе кончаются быстро.

Когда мы уезжали, хозяйка уронила слезу, а Иван выпросил наши лыжные палки. «Они у вас титановые, змеевичок отменный сооружу. А вы себе другие палки в столице купите, у вас там снабжение, вижу, получше нашего. Приедете на следующий год, я уж вас как следует угощу, не из бурака, из пшенички, тройной перегонки, хорошо погудим!» Глаз его посветлел, он хорошо представлял себе будущее, этот Иван. И его будущее было светлым.

Хозяева были неграмотные, но я всё равно написал от их имени письмо в «Паровозный гудок». Я бросил его в почтовый ящик в Славском. Хозяева писали: «Дорогая редакция! Мы в своих горах живём, как у Владимира Ильича Ленина за тёплой пазухой. Всем довольны, ни на что не жалуемся, хлеб привозят каждое воскресенье, политику партии и правительства горячо одобряем. Про Бандеру Степана Андреевича думаем отрицательно, очень правильно его в Мюнхене отравили. Всё у нас своё, даже свиные кишки с гречкой. Пьём умеренно, по большим праздникам и тоже только своё. Раньше, до советской власти, гнали из бурака, а теперь вот из пшенички, передайте спасибо кому-нибудь из Кремля. Только вот просим посодействовать нам в одном важном деле по своим железнодорожным каналам. Дело заключается в том, что, наблюдая за отдыхающими, нам тоже очень хочется покататься на горных лыжах. А то они катаются, а нам завидно. Чем мы хуже? Начнём, естественно, с простого, с элементарного спуска „плугом", а потом надеемся перейти на параллельные лыжи, чтобы защитить честь Грабовца на районных соревнованиях. Руки у нас золотые, нам даже лыж покупных не надо, сами из бука топором натешем, мягкие крепления из свиной кожи тоже самостоятельно сделаем, но как быть с титановыми палками? К сожалению, месторождений титана у нас не имеется. Вы уж там скажите, кому нужно, пусть нам эти палки в деревню по железной дороге доставят. Только побольше, хотя бы вагон, чтобы палок на всех хватило. А мы уж сами их в магазине купим, наших доходов от приусадебного хозяйства и не на то хватает. Снежный привет министру путей сообщения!»

По мере удаления от Грабовца снег становился грязнее. Сколько можно? Доколе? Это было неприятное ощущение. Когда подъезжали к Киеву, снег свалялся в чёрную массу, я вышел в тамбур, стрельнул сигарету и закурил. Это вышло само собой, естественно. Прокуренный воздух тамбура стал какой-то родной. Гашиш же всю дорогу читал какую-то чушь про разведчиков и диверсантов. Ему уже давно было не до «Даодэдзина». После возвращения из Анголы в этой пресной жизни больше ничего не случалось. Гашишу не хватало убийств и свежей крови. Чего бы здесь взорвать? Если самому не взорвать, пусть хоть другие что-нибудь толковое придумают и в книжке напишут. До конца Гашиша всё-таки не отпустило.

Возвратившись в столицу, я понял, что страна стала другой. Письмо хозяев в редакцию осталось неотвеченным. Поэтому на следующий год мы не поехали в Грабовец. Мы вообще никуда не поехали. Так что погудеть с Иваном у нас не вышло.

Я по-прежнему сочинял…

Я по-прежнему сочинял подмётные письма, но уже без рвения, чудное ощущение новизны давно прошло, чувства юмора поубавилось. И сколько я зелёных деревьев на скучную бумагу перевёл! День был похож на другой. Поднимаясь с постели, я не сразу мог вспомнить, что сейчас на дворе: зима или лето, весна или осень. Глаза слипались, какая нынче погода, я узнавал по радио. Я даже не сразу вспоминал, кто у нас сегодня занимает должность Генерального Секретаря КПСС. Вроде бы всегда был Брежнев… Нет, уже не Брежнев, а Андропов. Нет, Андропов был вчера, а сегодня, наверное, Черненко. Радио мне и тут помогало, спасибо Попову и Маркони. А вообще-то хрен с ними, с вашими генеральными секретарями. Я ни с кем из них — бог миловал! — не пил ни чаю, ни водки. Но в газете я всё равно был на хорошем счету — сказывался опыт. Казалось, что так всегда и будет.

Но тут в кремлёвские палаты командорским шагом вступил Михаил Сергеевич Горбачёв со своей супругой Раисой Максимовной, звёзды на башнях засветили непривычным прельстительным светом, люди зашептались о советах трудовых коллективов, которые вот-вот станут управлять отдельными учреждениями, а потом и всей огромной страной. Тут-то и началось! На изумлённых глазах скупая хроника вырастала в эпос, чего я не ожидал. А кто ожидал, кто желал этого эпоса, скажите на милость? Мы желали здоровья себе и своим немногочисленным близким. На большее не хватало воображения.

На короткое время вещество воздуха сделалось иным. Будто провели в Московию воздухопровод то ли с горных гордых вершин, то ли из вольных прерий. На такое же короткое время стало без труда выговариваться: «Мы, народ…» Всё вместе это называлось «перестройка и гласность». В перестройке не хватало ясности, а вот гласности я радовался. Журналы выдавали миллионные тиражи, книга за книгой они перепечатывали мою самиздатовскуто библиотеку. Такое полное совпадение удивляло меня. Так что нового я почти ничего не узнал, а вот люди узнали, превратились в единомышленников. Это-то и хорошо! Если они прочтут ещё пару романов и мемуаров, всё станет другим: и страна, и люди. Так казалось. Хотелось взяться за руки, хотелось обняться, пустить ноги в пляс. Всё-таки дожили! Дожили до колдовства и полёта, о чём так сладко мечталось в Грабовце.

Читали жадно: в транспорте, на работе, дома. А ты читал? Да, мы читали и ещё прочтём! Какие же мы были дураки, что ничего не знали! Какие они подлецы, что прятали истину в бронированном спецхране! Лица прибавляли в одухотворённости и интеллектуальности. Так показывали замеры IQ. Чтение отнимало много времени, производственные планы перестали выполняться. Наиболее передовые читатели отважно понесли на помойку полные собрания сочинений Маркса-Энгельса и даже Ленина. Начитались, хватит! «Капитала» вашего начитались, «Государства и революции». Шершавые коричневые обложки больше никому не нужны! Коричневый — цвет фашизма! Долой! Теперь уже окончательно. Теперь мы будем ласкать подушечками пальцев и прозревшими очами другие обложки, гладкие и цветные! Под ними понаписана чистая правда, стоит только открыть! И сами тоже не хуже напишем, мы умеем писать неподкупно, честно, изобретательно! Мы же — самая интеллектуальная и читающая нация в мире! У нас — огромный потенциал.

Однако собственно перестройка обернулась не ремонтом, а жуткой ломкой. Дело в том, что не все читатели оказались неподкупными, честными и изобретательными. Обижаться не стоит, на то они и читатели, даже если они лучшие в мире.

Мозолистыми руками бывалого ставропольского комбайнёра Горбачёв надломил Берлинскую стену, люди разных стран и народов заплясали у её подножия. Возле открывшегося проёма в другие миры Растропович, сидя на стульчике, вдохновенно заиграл на виолончели. Эпоха холодной войны приказала долго жить, началась эра глобального потепления. То ли климата, то ли мозгов. Тут-то Горби и настал конец. Он хотел бури в стакане — оказался в открытом море. А моряцкого образования он не имел, этот сухопутный механизатор. Он хотел навечно остаться в школьном учебнике по истории, ратовал за просвещённую демократию во главе с собой и КПСС, а попал совсем в другой переплёт. Желая своим добрым подданным трезвого досуга, свёл виноградники под корень и ввёл подлые карточки на спиртное — зашумели леса, заволновалось море: «Это — антинародно, антигуманно и не по-людски!» Это ж надо — в пьющей стране президент-абстинент! И вот это-то и называется перестройкой и просвещённой демократией? Да и Раиса его Максимовна была ошибкой. Первая леди в бабской стране… Разве ж такое прощается? Горби вынул из бутылки тряпочную затычку, он хотел показать — бутылка пуста, а там оказались голодные джинны, их было много, каждый хотел Михаила Сергеевича сожрать как наиболее представительного. И было за что: в то время как доблестные китайские воины вели снайперскую стрельбу по студентам на площади Тяньаньмэнь, в самом сердце нашей Родины, в намоленном треугольнике, образованном храмом Василия Блаженного, Мавзолеем и ГУМом, приземлился недобитый фриц Матиус Руст. Он немедленно приступил к раздаче автографов гражданам, у которых окончательно снесло крышу. Одной минуты оказалось достаточно, чтобы народ имени Ленина позабыл: на Красной площади шутить запрещено. И зачем тогда проверенные лекторы, как подорванные, проводили политинформации? Для отвода глаз, что ли? А отечественный скалолаз вообще перемахнул через Кремлёвскую стену и разгуливал возле национальных святынь — Царь-пушки и Царь-колокола. Так что причин для недовольства у джиннов оказалось немало.

Поначалу закадычные дружбаны пленили Горби в персональном дворце у самого синего моря, но мы, народ, вышли на манифестацию и сказали: не тронь! Руки у дружбанов дрожали, они называли себя ГКЧП и всерьёз думали, что мы, народ, полюбим эту аббревиатуру. Чем она хуже КПСС? Вы же, сволочи, её от всего сердца любили! Но дружбаны позабыли, что мы, народ, стали другими, нам теперь нравились другие созвучия, понежнее, чтобы гласных побольше.

Так что повезло вовсе не аббревиатурным людишкам, а другому — самому пьяному и самому зычному. Именно он, свердловский алкаш Борис Николаевич Ельцин, взгромоздился на танк. Он хорошо изучил историю партии, помнил выступление В.И. Ленина с броневика. Столько лет прошло, научно-технический процесс не стоял на месте, какие уж там броневики, на дворе — август 1991 года. С танка Борис Николаевич и воскликни: «ГКЧП — в жопу! Пятнистый Майкл — балласт перестройки, пусть идёт ко дну вместе с нашей общей империей! Давайте за это дело выпьем горькой, без душных галстуков и без дураков!» И этого оказалось достаточно: могучий Советский Союз пришёл в резонанс и схлопнулся в мгновение ока. Липовая нога подломилась, утомлённое тело плюхнулось с разбегу в котлован, наполненный то ли жидкой глиной, то ли просто говном. Никакого национально-освободительного движения не наблюдалось, слово «независимость» никто слыхом не слыхивал, но только организм империи истощился от трения о время и рассыпался на запасные части одним росчерком шариковой ручки. Черканули люди, которые читать-писать не умели, они умели только доклады выслушивать, они умели только подписывать. Для верности они забрались подальше от глаз к краснокнижным зубрам в Беловежскую Пущу. Именно они и подмахнули исторический приговор: высшая мера путём расчленения. Мир застыл в онемении. Как это так — по своей воле империю распустить? А вы, кремленологи, куда смотрели, проедая бюджет? Мы вас наняли, чтобы знать всё заранее, а вы ничего не разведали!

Кремленологи поскребли в полысевшей башке и нарекли случившееся «сбывшимся чудом». А чудо разве объяснишь? То есть иноземные русисты списали свою недальновидность на загадочную русскую душу, подали коллективное заявление об отставке и их безропотно перепрофилировали в китаеведов. Китай же со своими иероглифами поднимался, "как на добрых дрожжах, — следовало подоходчивее объяснить обывателю, что теперь ему надлежит дрожать перед жёлтой опасностью и скидываться на высокоточное оружие по новой, потому что китайцев — гораздо больше, чем русских. К тому же они намного трудолюбивее, а это очень опасно, поскольку не вписывается в привычную палитру мира, где белый — цвет чистоты, а жёлтый — знак подлости и предательства. Так было всегда, так и будет, вам, китайцам, не отмыться. Жёлтый цвет — очень стойкий, его не отбелить, сколько ни кипяти.

Наиболее прозорливые политологи учили арабский ускоренным темпом и указывали пальцем на минареты, видя в них прообраз мусульманской межконтинентальной ракеты, которая, в отличие от ракеты белого гуманиста, нацелена прямой наводкой на белоснежное будущее всего прогрессивного человечества. Обыватель подумал-подумал и зааплодировал. Так ему было привычнее.

В столицах бывших союзных республик загорланили песни по-уличному, без благолепия. Пьяных слов было не разобрать, но это никого не смущало. На сходке, устроенной возле родильного дома в самом центре Московии, взрослые мужики вопили: «Девки, не рожайте коммунистов!» На площади Пятидесятилетия Октября, прозванной простонародьем Манежной, дружно скандировали: «Ни метра жилплощади партократам! Где обосрались, там пусть и живут!» Народу было столько, что некоторые мужчины от обоюдного трения оставались без брюк. Что уж говорить о женщинах? Так и скандировали в чём мать родила. Культурологи же заголосили, что устное слово — лучше письменного. Ибо последнее — остановленное время, а первое — пребывает в полноценном броуновском движении. Было страшно и весело.

Радость значительной части замордованного большевиками народонаселения была непритворной, люди подбрасывали партбилеты в бушующий костёр. И правильно делали: взамен картонной книжечки им обещали вольное митинговое слово, небо в многокаратных алмазах, круглосуточное спиртное и ментоловую жвачку фирмы Wrigley, чтобы изо рта не воняло дешёвой едой. Слюна выделялась, страна захлёбывалась, сглатывала, горело жарко.

Я пришёл в библиотеку научной информации по общественным наукам, чтобы взглянуть Небритову в постаревшие глаза и сказать, как я его ненавидел, ненавижу и буду ненавидеть. Я застал его в спецхране. Он капал себе валерьянку прямо в партийное горло, лицо у него запотело от страдания, чугунная голова мелко тряслась, будто Небритову мылили шею. «Подумать только! Утром открываю газету и не знаю, что там написано! И куда теперь мне с моей подмоченной биографией? Теперь твоя оказалась лучше и суше. Я тебя не расстреливал и желал тебе только хорошего, теперь и ты пожалей меня». Мне этой истерики было достаточно, я смерил его презрительным взглядом, плевать в рожу не стал.

Володька же Шматко предусмотрительно вышел из партии в первых рядах. Сообщив об этом, он с ненавистью посмотрел мне в глаза: «Твоя всё равно не возьмёт. Мы ещё вам покажем! Мы и без партии тебе глотку заткнём!» Поскольку «Паровозный гудок» за ненадобностью упразднили, Шматко стал фрилансером и сочинял в расплодившихся газетках без остановки: сначала про возврат к НЭПу и ленинским нормам жизни, потом про социализм с человеческим лицом, затем про чудеса рыночной экономики и приветливый мир без пограничных застав, где все военные базы принадлежат сраной когда-то Америке. Всего и не упомнишь. И каждый раз у него выходило прельстительно.

Автор прозревал постепенно, чтобы не на одну статейку хватило. Верхом его творчества стал анализ автобиографии президента всея России. Рассевшись в кремлёвских палатах, Борис Николаевич Ельцин тут же смекнул, что прожил жизнь не зря. И ему захотелось поделиться опытом, показать себя, покукарекать, блеснуть пёрышком и умом. Как будто он не в Кремле, а в писательском доме творчества. На прилавки вывалилась его автобиография, требовавшая немедленного восторга. Вот Володька и накатал рецензию.

«Уже само рождение будущего Президента великой демократической России доказывает его богоизбранность. Когда младенца крестили, пьяненький священник позабыл вынуть Бореньку из холодной купели. Он там пускал пузыри. Но родители всё равно опомнились, младенца вытащили и откачали, и тогда протрезвевший священник пророчески рёк: „Ну, раз выдержал такое испытание, значит, он — самый крепкий и нарекается у нас Борисом^11».

В то время ещё не все знали, что президенту Ельцину очень нравилось, когда за спиной и в лицо его величали «царём Борисом». Но Володька-то догадался! Сказывалась природная смётка и богатый журналистский опыт. Поэтому Шматко продолжал незаконченную мысль: «Вода — стихия фундаментальная, а потому отношения с ней заслуживают специального внимания и пиетета. Неприручённая вода — символ страшного первозданного хаоса, смерти. Вспомним про весенние разливы наших богатырских рек и прорывы водопроводной сети. Вода калачом манит, притягивает, словно роковая женщина, она смертельно опасна, но настоящий герой её укрощает. Ельцин — настоящий победитель, укротитель тигров и даже драконов. Он сплавлялся по порожистым уральским рекам пятой категории сложности, перебегал потоки по гнилым брёвнам, пил болотную воду и хворал от неё холерой и тифом, падал в ледяную реку с моста. И так было не раз и не два. Но стихия воды всякий раз оказывалась побеждённой, Борис Николаевич всякий раз выходил из воды сухим, как стёклышко. Он и выпить больше другого может. А всё отчего? Водка — это же концентрированная вода, от неё прибавляется нездешняя сила. Отменно плавая сажёнками, Борис Николаевич укрощал моря и реки, наверняка он сумеет справиться и с проржавевшими трубами проклятого коммунизма. Не раз и не два стоял Ельцин на пороге смерти и всякий раз её побеждал. Ему оторвало гранатой пальцы, но его хватка стала только крепче, и он прекрасно выучился играть на деревянных ложках. Заслушаешься! Нос ему перешибли оглоблей, но его нюх стал только острее. Вот она, знаменитая ельцинская чуткость! А на слух он никогда не жаловался — сумел же он услышать, как движутся тектонические плиты истории! И тогда он оседлал необъезженного коня истории, порвал партбилет в клочья и бросил их прямо в рожу своим многочисленным недоброжелателям. Не раз и не два подлые убийцы покушались на его жизнь. Кто ядом, кто ножом, кто непечатным словом. Но ничего ни у кого не вышло, потому что Ельцин наш батюшка — заговорённый и пуля его не берёт! Всех негодников до единого он царственной железной рукой спустил в унитаз. Это оттого, что стихия воды — на его стороне. А у Горби, позвольте спросить, какие знаки богоизбранности на теле имелись? Только сизое пятно на проплешине. Разве ж это отметина? Нет, таким пятном оторванных пальцев не перешибёшь! А уж как Борис Николаевич в лаун-теннис играет… Загляденье! И где он только выучился? В Свердловске, а ныне в Екатеринбурге, даже корта приличного нет».

В общем, Шматко пошёл на повышение и заделался спичрайтером всея России. Явившись на службу, из своего кабинета с видом на колокольню Ивана Великого и остальную Россию он каждое утро грозил мне кулаком из распахнутого окна. Кто бы мог это предположить всего пару лет назад? Кто бы мог подумать, что бандиты вдруг замахают ракетками для большого тенниса, без которых их не пускали в Кремль? Такой теперь был тест на лояльность и сообразительность. Поклонники пинг-понга оказались на задворках новейшей истории, их к президенту на пушечный выстрел не подпускали. Пинг-понг — это мелко, мячик крошечный, летает недалеко, ракетка — с ладонь китайца. И это в то время, когда нужно было решать большие вопросы с огромным размахом. Бандиты интеллигентно махали ракетками, словно волшебными палочками, и действительно решали вопросы таким образом, как никому и не снилось.

Засевшие в государственной Думе любители лаун-тенниса единогласно принимали закон «О коммерческих обществах с неограниченной безответственностью». А в телевизоре смахивающий на Емелю вострый мужичок заваливался на русскую печь и голосил: «Мы тут лежим, а денежки идут!» Денежки выпархивали из кучевых облаков и складывались на лежанке в аккуратную пирамидку. И ведь доставала же бабка заветный чулок с заштопанной пяткой и несла сбережённое в коммерческое общество! Коммерсанты в опрятных пиджаках вежливо принимали дары и на следующий день исчезали в известном только им направлении. Но это не останавливало население, взращённое на русской народной сказке и дешёвом советском портвейне. Люди искали сказочника, который пообещает больше. Искали и находили.

Сила воображения развилась у населения необычайно, без сомнений казалось, что худшее — позади, а впереди нас ожидают йогуртовые реки, сервилатные берега. И это — как минимум. И то правда: при определённом желании на огромной территории России можно было обнаружить кучу рассадников новой жизни. Кто бы мог, например, предположить, что в стране вдруг появится в открытой продаже прохладное пиво и размножатся кооперативные сортиры бизнес-класса, где по первому требованию вежливая служительница отрывала вам бумажную ленточку от находившегося при ней рулона? А в некоторых туалетах даже жгли благовонные палочки. Там пахло как-то наособицу, по-буддийски. Однако цена поссать ошеломляла, поэтому снаружи устойчиво пахло крепкой мужской мочой. Это слегка настораживало. Но внутри-то было благоуханно и чисто! И это важнее. Уж очень хотелось верить. Больше всего на свете. Но это продолжалось недолго, наивная картина мира портилась на взрослых дальнозорких глазах.

Вместе с падением трупа так же мгновенно исчезли из обихода удобные авоськи, в воздухе свободы закружились полиэтиленовые пакеты и прочая антропогенная дрянь. Мыло, сваренное из отечественных дворняг, тоже исчезло, в продаже появилось индийское. В очередях упорно твердили, что сделано оно из настоящей слонины, им мылся сам Махатма Ганди. Мыло и вправду не мылилось и было твёрдым, как моржовая кость.

Газетки запестрели коммерческими объявлениями: куплю, продам, убью… Скромные прежде дома терпимости стали публично и хлёстко именовать «комбинатами гендерного обслуживания». Сам я видел растяжку, на которой красовалась полуголая баба, из её губ, сложенных кровавым бантиком, вылетали словечки: «Ветеранам Отечественной войны — огромные скидки!» «Блядь» перестала быть ругательством, словосочетание «валютная проститутка» зазвучало гламурно и гордо. Нищие старики пристрастились к торговле порнографическими журналами. Когда покупателей не было, они их украдкой листали и чмокали. В их времена за такие фотки полагалась тюрьма. А теперь — всего лишь сума.

Блядство всячески поощрялось, другой работы не стало, зарплату платили, когда у начальства случался приступ благотворительности. Когда денег не было, их заменяли натурой, произведенной на месте. Чайными сервизами, вязальными спицами, носовыми платками. Что наработал, то и кушай. Это и решило дело. Свободой и демократией сыт не будешь, уже по горло наелись, так что на широкую дорогу вышли демонстрации иного толка. Уже не против партократов, а за сытую жизнь. Шахтёры, металлурги, учителя, доярки реализовывали своё конституционное право на свободу шествий — они канючили хлебушка и весёленький отрез на платье в цветочек. Больше они не просили, не так воспитаны. Во время манифестации они походили на хор птенцов, открывающих рты в ожидании червячков. Пищали противно и громко, любители лаун-тенниса засовывали в уши затычки, червячков не хватало на всех. Поэтому митинги сменили молчаливые голодовки. У голодающих сокращалась поверхность лица, выступали наружу носы, торчали уши. Глаза западали, но зрачки увеличивались в диаметре, прибавляли в скорбности. При такой диете страна худела на глазах, штаны сваливались, ушивались юбки.

Точно так же, как шахтёры, металлурги, учителя и доярки, действующие учёные тоже остались без средств к существованию, но они слишком хорошо знали, что жизнь человеку даётся одна — без богословских мракобесных вывертов. Поэтому голодовок не объявляли, просто загибались у спиртовок без спирта и у книжек со спутанной пагинацией. Словом, у учёных мужей колотилось сердце, поднималось давление. Те, кто по-сообразительне, вызывали «неотложку», которая везла их в больницу, где, несмотря на отчаянное воровство, их всё-таки подкармливали перловой кашей без соли и сахара.

Досталось и музейщикам. Честно награбленные большевиками православные святыни малой скоростью, крестным ходом откочёвывали в храмы, которым в качестве компенсации за нанесённую историческую обиду даровали неслыханную привилегию — беспошлинно торговать табаком, шнапсом и фряжскими винами, произведёнными в инославных странах.

Немудрено, что в этих условиях многих аборигенов сильно колбасило. Некоторые граждане проявляли чудеса самоорганизации, и на свет явилось всероссийское общество «В защиту неандертальцев». Его организатор сочинил основополагающий труд, в котором возмущался тем, что кости наших предков лежат под резким светом ламп дневного света, а это оскорбляет его религиозное чувство. Или же эти кости валяются пронумерованными в пыльных ящиках, будто фрагменты разбитых керамических изделий, что тоже оскорбляет. Члены общества носили похожие на шкуры дублёнки, прикуривали от кресала, строились перед антропологическим музеем в пикеты, разворачивали транспарант «Верните наши кости!». «Нет ничего более информативного, чем кости», — резонно отвечали им остеоархеологи, но это вызывало только ещё большую ярость. Тогда музейщики решили вернуть только те останки, которые не представляют большой научной ценности, но и этот номер не прошёл. Стало понятно, что демократия сокровища империи сохранить не может.

Водка по-прежнему двигала сюжетом. И дело было вовсе не в том, что наш свердловский Президент абстинентом не был, а в том, что мы сами не были абстинентами и нам нравились красивые этикетки. Любители лаун-тенниса этим пользовались, изобретали невиданные сорта. Хорошо шла «Амнезия». Розовая этикетка, надпись: «Помогает забыть несчастное прошлое». «Амнезия» была получше «Амброзии», от одного запаха которой ты выворачивался наружу. Видя такую ситуацию, сжалившийся Ким Ирсен слал нам бормотуху, в которой болтался жалкий корешок хрена, выдаваемый им за женьшень. Отважившихся на эксперимент бросало в пот, отнимались члены. На оживлённых пустырях страны водку меняли на крупу, крупу — на шило, шило — на мыло. Ну и дальше — в обратной очерёдности. Научно-технические открытия и условные формы глаголов просили не предлагать. На изобретение вечных двигателей был объявлен бессрочный мораторий. Стоявшие у ватмана инженеры стыдливо переползали к прилавку — торговать чем бог послал. Грамотных было много, сытых — мало. В то же самое время в переводе на хлеб водка сильно подешевела. Или это подорожал хлеб? То есть ситуация была неоднозначной. Сам я никогда не выпивал до одиннадцати утра — такой был у меня внутренний советский запрет, хотя в шалманах на курьих ножках теперь и вправду наливали круглосуточно в любое время года.

В страну потянулась всякая шваль. «Бульонные кубики Галина Бланко из настоящего мяса». Для гарантии язвы — «Кока-кола» в подарок. Для отвода глаз завезли в райцентры бананов, а Ленинград переиначили в Санкт-Петербург. Поползли слухи, что бананы для лучшей сохранности складируют в моргах, но это были происки ананасного лобби. Твёрдые ленинцы возражали против переименования Северной. Пальмиры, но стариков никто не слушал. Что с них возьмёшь? Слабоумные, нафталинные, про «Ролан-Гаррос» ничего не слыхали…

Крошечные косоглазые люди бесцеремонно тащили из наших столовок легкие алюминиевые приборы и переплавляли их в очередное азиатское чудо. Местные косолапые мужики, кряхтя, тащили в утиль что поувесистее: провода электропередач, медали Великой Отечественной, диски тяжёлоатлетических штанг. Те, кто понаглее, — танки, которые на таможне они легко выдавали за плюшевые игрушки. Памятник железному Феликсу свалили арканом, хотели было сдать в утиль, но по дороге передумали — прицельно ссали ему в упрямо сомкнутый рот. Текло и по усам, и по жидкой бородке.

Дзержинский мне с детства не нравился. Тем не менее в связи с этим информационным поводом я сделал через центральную газету рационализаторское предложение: отныне памятники ставить на колёсиках. Чтобы, значит, их легче было туда-сюда катать. Из настоящего — в прошлое задвигать, а потом — обратно. То есть по-взрослому думать о будущем. Можно даже в постамент вмонтировать моторчик, хотя выйдет и дороговато. Самоходные статуи хранить вечно на специальном складе, ибо ход истории предугадать не в человеческих силах, ещё, глядишь, пригодятся. Очень, как мне казалось, выходило экономно, можно много металла и самородного камня сберечь. В конце концов, статуи можно делать и из пенопласта. Среди скульпторов-монументалистов, конечно, возникнет глухое недо-

вольство и безработица, но профессия это не массовая, можно и пренебречь.

Это оказался мой единственный текст, который прочли миллионы. И не просто прочли, а развернули оживлённую дискуссию на страницах газеты. Правда, согласился со мной, да и то с оговорками, только один человек, да и тот оказался из Заполярья: он хотел вместо колёсиков приделать к монументам полозья. Совсем не принимал в расчёт, дурак, что страна-то у нас огромная, кое-где снег — большая редкость. Кто-то предлагал все памятники вообще на фиг снести, больше никогда никому не ставить, жить самим по себе, без догляда. Но таких хулиганов тоже оказалось на редкость мало. Значительная часть спорщиков возмутилась и обвинила меня в святотатстве, почему-то называя при этом фашистом. Наверное, стеснялись в центральной газете матом ругаться. Они утверждали, что без памятников нельзя никак, что памятник — это овеществлённая славная история Отечества, данная нам в визуальных ощущениях. Некоторые читатели отмечали свои заслуги перед Родиной и предлагали вместо бывших кровопийц поставить самих себя. При этом говорили, что согласны поставить себя за собственный счёт, лишь бы при жизни и в посещаемом публикой месте. Например, в сквере Большого театра. Большинство же соотечественников сочли мою идею за удачный юмор. Посмеялись и позабыли. Хотя мне было не до шуток. Жизнь-то рушилась.

В центральной и периферийной печати высказывались и другие интересные предложения. Ни одно из них овеществлено не было. Жизнь уходила под откос. И ничего с этим уже не поделаешь. Газета моя закрылась, жить стало не на что, я становился язвительнее. Но Шматку я всё равно не завидовал. От отчаяния я сочинил:

С пьедестала жизнь представляется месивом, горизонтальной массой. Бронзу не трогают жар, слеза, холод. Летом она покрывается плесенью, зимою — снегом. Ни усталости, ни снисхождения. Словом, памятники меня не узнают, за своего не держат, ибо смотрят в такую даль, в такое прошлое, где уже ничего не меняется, ничего не изменишь.

И слава богу.

Вот и сам я, врастая в землю, не отличаю себя от себя.

На этом психологическом фоне любители лаун-тенниса объявили Пасху национальным праздником и по-навесили растяжек: «Крась яйца!» Они отменили красный флаг, но сочли, что людишки уже попривыкли, чтобы впереди маячило что-нибудь яркое. Заокеанские сладкоголосые пасторы собирали поначалу стадионы, но они оказались худоваты против наших попов, и по трезвяку native speakers им не поверили. К тому же пасторы тараторили с такой нездешней скоростью, что за словами было не угнаться, они свистели над головой. Наверное, пасторы опасались, что не успеют выговориться. Так и вышло. Без всякого совета с гениальным Эйзенштейном пособника татаро-монгольского ига Александра Невского назначили святым патроном тайной полиции. Злые языки говорили, что слово «патрон» сыграло здесь не последнюю роль. Президент же обзавёлся персональным духовником. Интересно, в чём он ему исповедовался? Какие грешки ему отпускались? Расстрел нашенского Белого дома? Штурм Кавказа? Бутылку виски, выхлестанную из горла и без закуски в штаб-квартире ООН? Бабок с протянутой рукой? Наверное, все грехи были успешно отпущены, поскольку Ельцин принял решение баллотироваться на второй президентский срок. Бомж, поселившийся в моём подъезде, тонко заметил: «Да, мне одной бутылки тоже всегда мало. Откупоривая первую, я думаю уже о том, где взять вторую. О третьей же не может быть речи. Засыпаю и сплю в твоём подъезде. Ты ведь человек гуманный, надеюсь, не против?»

Под колокольный шумок приступили к процедуре присвоения звания заслуженного святого Николаю Второму, прозванному дореволюционным народом «Кровавым». Посчитали, что он невинно пострадал за православную веру и принёс своим подданным много чего хорошего. Например, памятную кружку, которые выдавали счастливчикам, не задавленным на Ходын-ском поле. Наверняка эту пиар-акцию Володька Шматко придумал, у него с историей всегда нелады были. Так что он мог просто не знать про Кровавое воскресенье и русско-японскую войну. Но другие-то знали! И ничего ему не сказали! Впрочем, чему здесь удивляться? Ельцин с Николаем были почти земляки: один родился в Свердловске, другого расстреляли в Екатеринбурге и там же спрятали труп. В начальственных кабинетах вместо почётных грамот стали густо вешать иконы в золотых окладах, но стены квартир простых граждан по-прежнему украшали травленные молью ковры.

Ушлые китайцы тем временем закупали эшелонами нашенское добротное азотное удобрение и гнали обратно своё, сделанное из отработанных батареек. Огурчики из-под батареек получались по-китайски жёлтыми и вредными для среднеполосного обитателя. Люди стали кашлять чаще, за Великой Китайской стеной гадко подхихикивали. Передовые умы заговорили о необходимости компьютеризации этого бардака.

Но и это ещё не всё.

Россия, которая исконно гордилась своей мягкой рухлядью и извела её до состояния завезённой аж из Южной Америки шиншиллы, теперь перешла на рухлядь жидкую и воздушную — на самородную нефть и самородный газ. Биржевые кардиограммные сводки воспринимались с сердечным волнением, как отчёт о генеральном сражении в Бородино. Сколько нам завтра из мешка отсыпят? Заводы встали, шестерни не вращались, жизнь пульсировала только в трубах очень большого диаметра. Европейская сволочь улыбалась своему газообразному счастью: на деньги, полученные за нефть, русские безрукие дураки покупали европейские трубы, чтобы гнать по ним газ в западном направлении. Наши девки торговали сдобным телом, а наши настоящие мужики, эти доминантные самцы, эти любители лаун-тенниса, — валютным сырцом. Я с волнением говорил, что это, в сущности, одно и то же — молодость мимолётна, подземных кладов на все времена не хватит, нужно хоть что-нибудь делать руками, следует подумать о будущих поколениях, но голоса рыбы не слышал никто. Однова живём, гони в трубу всё!

Не стыдно стало ничего, люди перестали отбрасывать тени и бояться того, что о них напишут в мемуарах. Этот жанр вообще сделался неактуален. Чего вспоминать-то? Как мы были рабами? Как ненавидели партию и правительство и боялись об этом сказать? Как мы сами себя ненавидели за трусость? Задача состояла в другом: всё позабыть. Даже нувориши не рассказывали про свой первый сворованный рубль. Видно, остатки совести у них всё-таки были — стеснялись.

Когда-то власть страшилась стёба, и потому следовало стебаться. А теперь она стебалась сама. Теперь она боялась порядочности и морали больше огня. Губы не выворачивались произнести: свобода, равенство и братство. Поэтому, по моему разумению, следовало немедленно приступить к массовому изготовлению морализаторских романов: люби ближнего, воровать нехорошо и т. д. А про убить — и думать не смей. Я извещал об этом газеты, взывал к радио и телевидению, но должность читателя писем трудящихся упразднили, да и почта ходить перестала до лучших времён, которые не наступили. Сам я тоже такого романа не написал, образ положительного героя мне не давался. Так что я восхищался природой, ужасался людьми. Вода уходила в песок. Между тем премию «Ясная Поляна», полагавшуюся за гуманизм, присудили писателю — охотнику на крупных млекопитающих, поклоннику Хемингуэя. Он любил животных и в них же стрелял. Стрелял и страдал.

Потом писал. То есть автору удалось вскрыть богатство человеческой натуры. Без комментариев.

Голубой когда-то экран заполнила гладкая полихромная политсволочь — садомазохисты демократической ориентации. Они выдавали себя за невинно репрессированных. «Понимаете, у них там — цветущая сакура, а у нас — чеховский „Вишнёвый сад“. У них транспарентность, а у нас глухая гоголевская „Шинель". У них круассаны, спагетти и кетчуп, а у нас чёрный-чёрный хлеб, серые-серые макароны и гадкий-прегадкий томатный соус без всякого искусственного красителя. Совместно почувствуем разницу! Ваша прошлая жизнь — это горькая опечатка! А Пушкин ваш сраный — жалкий эпигон западноевропейского романтизма. Эх вы, мечтатели из зверски холодной страны! Хотели стать Третьим Римом и завели себе Третий Интернационал? А вместо этого попали в коммунистическое рабство и стали третьим миром! Вас обманывали, а вы, дураки, и обманулись. Но мы-то вас не подведём! Мы, политинформаторы чикагского разлива, мы вот как скажем вам без утайки, как стать настоящими людьми второго сорта!»

Потоки слов очищали желудок, за эти юродивые речи добрые представители иноземного среднего класса слали нам гуманитарные посылочки с этими самыми спагетти, кетчупом и поп-корном. Но на всех не хватало, мало слали. Всё-таки ихний средний класс удивительно жадный. Горожане снаряжались в леса и травились бледными поганками. Под шумок распахнул свои транспарентные двери «Макдональдс». Его осаждали толпы. Котлеты всем надоели, хотелось заокеанского гамбургера. Холестерин ещё не изобрели, никто про него не слыхал. А если б и услыхал, всё равно бы никто не поверил.

Использованные презервативы липли к неметёной мостовой. С неё же неприятные старики с вредными привычками подбирали окурки и жестянки из-под пива. Окурки курили, а жестянки прижимали к уху. В ухе шумело Средиземным морем. Жадная до посюсторонней жизни половозрелая молодёжь больше не мечтала об авиации и космосе — точила ножи, подавалась в милиционеры или налётчики. Милиционеры подрабатывали налётчиками, налётчики — милиционерами. В подъездах били по голове — сначала крепким кулаком и пустой бутылкой, а потом и новомодной бейсбольной битой, которая считалась свидетельством выхода страны из международной изоляции. Сотрясение мозга сделалось привычным явлением, вроде насморка. Квартиру оставлять стало опасно — грабили без предупреждения. Раньше у нас были доморощенные убийцы, а теперь расплодились киллеры. И этих киллеров стало много больше, чем убийц. Словом, довольно быстро обнаружилось, что за душой у нас — хер с копейкой.

От всего этого холодело внутри даже у бывалых воров в законе. Один из них, убивец с наколкой «Не забуду мать родную!», заплатил за телеэфир и взывал к совести: «Нам, ворам, судьба Родины не безразлична! Возьмите у нас то хорошее, что у нас есть!» Он не имел в виду общаг, он хотел сказать, что убивать надо не каждого встречного, а с разбором, что ограбленному фрайерку непременно следует оставлять на проезд домой. Потому что так гуманнее. «Сами подумайте!» — воскликнул вор в конце жаркого выступления. На что ведущий отморозок с презрением ответил: я думаю только за деньги. Сказал, как отрезал. Словом, в новых условиях прежний воровской стиль был признан отсталым и неэффективным, следовало осваивать передовые технологии. В связи с этим передовики недолго думая упразднили сбережения граждан в Сбербанке, сказав, что у народонаселения от них оттопыриваются карманы, а это выглядит с заграничной стороны весьма некрасиво.

Вместо торжественных советских денег передовики наксерили цветных фантиков с бесчисленными ноликами. Импортной шариковой ручкой каждый день пририсовывали новые. В качестве меры по борьбе с инфляцией наиболее нервные граждане покупали себе надгробия впрок. Какая-никакая, а недвижимость. Импортными калькуляторами брезговали, потому что им не хватало разрядов. Что до отечественной промышленности, то она была тяжёлой, калькуляторы и прочие мелкие вещи у неё не получались. Так что пилить бюджет государственным мужам приходилось, деля его столбиком. Тёмными ночами их упорное сопение можно было услышать, приложа ухо к бескрайней равнине. В сараюхах, где фантики меняли на свеженькие доллары, висело объявление: «Получив купюры, немедленно проверьте их на подлинность». Совет был неглупым.

Сбросив ботиночки фабрики «Скороход», бывшие топтуны, перлюстраторы и действующие генералы немедленно переоделись в костюмы от «Версаче» и приступили к возведению заборов вокруг того, что они называли коттеджными посёлками. Раньше они строили колючие ограды вокруг резерваций, которые они называли исправительно-трудовыми учреждениями, теперь поселились в резервации сами. Те же вышки с задумчивыми часовыми, те же псы у кованых врат. За забором — замки с башенками, которые были явно срисованы с моих детских книжек с картинками. Кроме как на постройку зон, не хватало ни совести, ни фантазии.

Для отвода глаз от коттеджных посёлков бывшие топтуны, перлюстраторы и действующие генералы запустили в телеэкран профессиональных гипнотизёров. Раньше они томились в подполье, теперь настал их час. От их речей сладко кружилась голова, а некоторые пенсионерки даже ощущали, как у них вечерами под съёмными протезами режутся зубки, а под допотопными юбками потихонечку возобновляется менструация. Чтобы закрепить её окончательно, бабушки прикладывали к причинному месту портрет гипнотизёра. Самого обольстительного величали Осипом Бескиным, он являлся в каждую квартиру в лучшее эфирное время.

Спокойно засыпали немногие. Наверное, действовала заражённая гипнотизёром живая вода, предназначенная для промывки чакр. От усердия у Бескина раздувало щёки, в чистом стакане пенилась заряженная слюна. На аспирин с валидолом у граждан демократической России не хватало фантиков, врачи советовали пить кипячёную мочу. Они давали клятву Гиппократа и старались ни в коем случае себе не навредить.

Евреи боялись фашистов, демократы — коммунистов, военные — гражданских, левши — правшей, православные — мусульман, заимодавцы — кредиторов. Все русские все вместе боялись гражданской войны, поэтому, наверное, её и не случилось. Враги были всюду, а это означает, что врага не было. Это было приятно и непривычно. Впрочем, довольны остались не все, кое-кто и повесился, кое-кто попадал с балкона, кто-то попросту застрелился. Записок не оставляли, сказать было нечего.

Однако большинство населения всё равно осталось в живых, это создавало проблемы. Что им, оставшимся, было делать, чем занять своё воображение? В этих условиях бывшие топтуны, перлюстраторы и действующие генералы без всякой подсказки со стороны православной церкви широко распространили дельную мысль, что мы — потенциально великая держава. Надо только поднапрячься и, маленько покряхтев, подняться с колен и начать воевать из положения «стоя», ибо это естественное состояние русского организма. Жить в потенциальной стране становилось для рассудка реально опасно.

Так что брутальные оптимисты в качестве компенсации за не состоявшуюся в средней полосе войну отправились убивать куда подальше — в Чечню. Безродные историки взывали к истории, они-то знали, что горцев завоевать нельзя. Однако и контраргумент был сильным: а кого ещё мы назначим на роль уехавших в тёплые страны евреев? Кавказцев и вправду никто не любил. Считалось, что у них слишком много денег и совсем нет совести. Кавказцев евреями и вправду назначили, но замена вышла неудачной. Вместо рыдающей скрипочки — харкающий свинцом автомат Калашникова и окровавленные трупы неверных в самом красивом в мире московском метро. От обиды, что Российская Империя никогда не распростиралась до Африки, жителей Кавказа стали именовать «чёрными». Но какие, спрашивается, из горцев негры? Совсем недавно, между прочим, белую нынче расу учёные мужи именовали «кавказоидами». Фотки раскорёженного Грозного радовали православный взор, отвлекали от поисков объедков в помойках, настойчиво напоминали о славном и чрезвычайном прошлом, когда при возгласе «воздух!» следует не понюхать его, а втянуть голову в плечи и повалиться на землю.

Отсталые мамаши, правда, не оценили блестящих потенций. Они исправно заносили в военкоматы пакеты с деньгами. Ввиду инфляции счёт шёл на доллары. «Я вовсе не против казённого патриотизма, пусть другие спокойно себе воюют, зализывают раны и ордена на грудь вешают, а мой сыночек пусть лучше дома посидит, в компьютер поиграет, у него простуда и давление в мозгу слабое». Военкомам такие речи нравились, и они приобретали сильно подержанные иномарки. Их жизнь понемногу налаживалась. Они боялись нас, мы боялись их. Но они боялись больше. Им было что приобретать. Поэтому они победили. Они победили потому, что ни я, ни вы, ни все мы, народ, не написали морализаторского романа и не стали его читать.

Многие пострадали от новых порядков…

Многие пострадали от новых порядков. Поэты не были исключением. Прежде всего, потому, что они не могли остановить поток сознания, так что, в отличие от других сфер деятельности, здесь мгновенно обнаружился кризис перепроизводства. Раньше поэты писали в стол, теперь они оглашали окрестности. Поэты заросли немытыми волосами, в ночных притонах, выдаваемых за респектабельные английские клубы, они бормотали что-то некое, имеющее отношение к Серебряному веку и прекрасной даме, слова вытесняли воздух. Поэты были похожи на млекопитающих, которым прервали зимнюю спячку и не подали умыться.

Или же на оглохших от колоколов звонарей. Что они видели, гордо задирая голову? Вряд ли звёздное небо, думаю, что прокуренный потолок.

Большой популярностью у поклонников новой изящной словесности пользовались поэты братья Ивановы. Они были близнецами, выступали складным дуэтом, отличить одного от другого не представлялось возможным, чувствовалось, что отношения между братьями были хорошими. Набормотавшись вдосталь, близнецы вдруг отчётливо вскрикивали: «Ебаться хочу!» И им великодушно наливали палёного «Амаретто», от которого пропадали любые желания — как скромные, так и не очень. Смертельно раненный Пушкин переворачивался в тесном гробу. После того, как дискурс братьев Ивановых стал общеупотребителен, стихи стали потихонечку огибать родную сторонку по касательной, предпочитая жечь глаголом где-нибудь ещё. В общем, общество застыло в своём поэтическом развитии.

Зато сочинители пародий и скетчей зарабатывали неплохо. Раньше они сочиняли романы на патриотическую тему. Ни тогда, ни сейчас они не чувствовали себя неловко. Точно также, как и простые граждане, которые теперь от всего отшучивались. Произнося в интеллигентном обществе «любовь», ты получал «а почём нынче картофь?», говоря «достоинство», ошеломлялся «грёбаным воинством», артикулируя «честь» — «на жопу сесть». Словом, своими рассуждениями о подвигах, о доблести и славе, ты (то есть я) портил остроумным согражданам живописную перспективу и рисковал быть заподозренным в слабоумии. На концерте школьной самодеятельности мне хоть жидко, но всё-таки хлопали. Теперь же даже не свистели, а просто поворачивались холодной спиной.

Издатели о стихах не хотели и слышать. Они гордо утверждали, что теперь у нас всё — как на цивилизованном Западе, а там идиоты-стихоплёты давно вымерли, не выдержав усиленного потребления безвоздушных субстанций, принимаемых пероральным путём. Счастье, неподдельное счастье, что вот и мы, русские, наконец-то вписались в мировой тренд. Но я после длительных размышлений всё-таки издал сборник за свой счёт и назвал его «Линия жизни». Сборник хотя и первый, а всё равно итоговый, я им дорожил. Тем более что мне плохо писалось, Олина тетрадь никак не кончалась. Стихи, посвящённые Оле, я в сборник не поместил, застеснялся. Кроме того, мне не хотелось, чтобы Катя их читала. Ей это было бы неприятно, как, впрочем, и мне. Это были мои последние деньги.

Сборник был отпечатан, художник нарисовал на обложке мою ладонь. Я приложил ладонь к бумаге, а он обвёл. Только-то и всего. Получилось красиво. Только куда теперь эту книгу денешь? В ней насчитывалось 247 страниц. Магазины наотрез отказались торговать этой макулатурой. Так получилось, что поэзия стала занимать слишком много места в доме. Кому это понравится?

К этому времени моя самиздатовская библиотека была перепечатана в твёрдых обложках и в лучшем виде. Гордиться стало нечем, только воспоминаниями, я снёс свой дерматин на помойку. Труд юной жизни пропал. Нищие были недовольны: никчёмная бумага мешала добраться до пищевых отбросов. Места дома стало снова побольше.

Из старого Арбата сделали пешеходную улицу, люди там торговали кто чем: матрёшками, поношенным шмотьём, новыми шерстяными носками и невыкурен-ными штучными сигаретами. Там же стояли и унылые авторы со своими творениями. Кое у кого они были написаны от руки, кое у кого — на машинке. Чтобы привлечь внимание прохожей публики, поэты читали стихи вслух. Никогда не слышал столько жалобного завывания сразу— словно стая ручных волков. Прохожие шарахались, будто увидели оживших неандертальцев, они предпочитали художников. Благо художники стояли тут же и были потише — вдумчиво рисовали портреты. Эта продукция пользовалась спросом. Всякому, блин, приятно, чтобы его не фотографировали, а портретировали. На таком портрете ты всегда привлекательнее, чем на фотке и тем более в жизни. В этом-то и состоит мастерство художника. Я уверен, что живописное искусство никогда не умрёт.

Постоял на Арбате пару вечеров и я. Поэты уставали от декламации, асфальт был грязным, мы садились по-азиатски на корточки в кружок и трепались. Я был старше всех, поэты величали меня «отцом». Мне это не нравилось, таких детей следует учить ремнём. Обсуждали важные проблемы: какой ночной клуб круче, кому Аська дала, а кому нет. Судачили и о том, что рифмованный стих — отстой, настало время безудержного верлибра, говорили, что Бродский, мол, исписался и скурвился, а вот мы-то, здесь присутствующие, — разумеется, нет. К тому же эти ребята, сидя на корточках, покуривали какую-то смесь. Глаза после этого косячка становились пустосмысленные, зрачки безудержно расширялись, поэтому я не просил у них закурить. Обходился «Бело-мором». Он был крепче и дешевле всего остального, хотя мои знакомцы говорили, что он — не катит. Кое-кто из поэтов таскал с собой и шприц и, устав от стихов, заходил ненадолго в соседний подъезд. Время настало раскованное, желания удовлетворялись на том месте, где они возникали. Гадить в подъезде считалось нормальным физиологическим действием. Ширяться я тоже не пробовал, я предпочитал чокаться и произносить тосты.

Поэты сидели на корточках и часто сплёвывали. Не отворачивались друг от друга, всегда — аккурат в кружок. Поэтам казалось, что они выше гигиены. Я же был, безусловно, её ниже. Когда я уставал от стихов, я никогда не пил из горлышка, а наливал водку в серебряную рюмку, которую постоянно носил с собой. Так что Олин подарок мне пригодился. Неудивительно, что поэты не держали меня за своего. Когда они поднимались с корточек, на асфальте оставалось круглое липкое место. И тогда мне приходилось менять диспозицию.

Поэты завывали, я же вслух стихов не читал. Мне казалось, что народ к вечеру и так от шума устал. Кроме того, надменно полагал, что стихи должны говорить за себя сами. Лично я продал один сборник. Милой девушке, она искала подарок подруге, которая увлекалась оккультизмом и хиромантией. Вот милая девушка и отыскала меня на арбатском асфальте, заплатила по себестоимости и попросила автограф. Что оставалось делать? Я воодушевился и написал: «На вечную память от автора».

В общем, я сломался и больше на Арбате не появлялся. Кому нужна вся это херомантия? Вместо этого я взял за привычку дарить «Линию жизни» знакомым. Очень удобно: как у кого-нибудь выдастся торжественный случай — вот тебе и подарок готов. Но такие случаи выдавались не слишком часто, а тираж был сильно больше количества моих знакомых. Я стал забывать — кому подарил стихи, а кому нет. Когда ошибался и отдаривал по второму разу, знакомые тихонечко фыркали, а я вздрагивал. Пришлось вести подаренным книгам список.

Конечно, переплётчику Васе пришлось ещё хуже: ему стало нечего переплетать, а больше он делать ничего не умел — только рассуждать на кухне и портить советские песни. Он их все перепортил, ни одной не осталось. Чем теперь заняться? Тлела надежда, что к Васе станут обращаться усердные диссертанты, которым надлежало свои труды представлять в ВАК в переплетённом виде. Но время наступило такое, что труды стали никому не нужны, теперь диссертации по всем отраслям знания защищались в других странах нашей планеты. Так что и с диссертациями вышел облом.

Вася разыскал меня и попросил денег взаймы. Я не дал: у самого не было, все свои сбережения я потратил на сборник. Вместо этого я накормил Васю кубинской варёной картошкой. Сладковатая, будто мороженая. Своя-то рождаться вдруг перестала. Эта была месть земли за общий недостаток любви. Когда Вася подкрепился, я спросил его: «Как там твоя нетленка?» Он важно ответил: «Пишу». «А как обстоят дела с музеем твоего имени?» — не унимался я. «Регулярно стригу ногти и волосы, собираю экспонаты», — так же деловито сказал Вася.

В общем, пришлось Васе всю свою квартиру сдать каким-то подозрительным негоциантам, в военные времена их называли мешочниками, теперь они переквалифицировались в «челноков». Они летали с огромными баулами в Китай или Турцию, набивали их лёгкими изделиями местной кустарной промышленности и торговали на пустырях и рынках. Вася же уехал на быстром поезде, сработанном в ненавистном Советском Союзе, в городе Калинине, ныне Твери. Умчал в Костромские леса, в брошенный дом в обезлюдевшей деревне. Там и затерялся его след.

Что сказать переплётчикам в утешение? Довольно скоро и напечатанные типографским способом книги перестали пользоваться устойчивым спросом. Если когда-то я следил за своими гостями, чтобы те не упёрли книгу, то теперь книг не воровали даже в обезлюдевших библиотеках. Квартирные воры тащили всё подряд, но оставляли книжные стеллажи нетронутыми. Наверное, они были занятыми людьми, читать им было некогда. Мне известен единственный случай книжного воровства: из квартиры известного пианиста вор прихватил с собой «Мастера и Маргариту», но оставил на прежнем месте концертный рояль. Но случай этот — явное недоразумение, поэтому происшествие широко освещалось газетами. Наверное, это был не настоящий вор, а случайный прохожий библиофил, которому почитать было нечего.

Но не всё было так плохо. Птиц в лесах не убавилось, они тупо щебетали утрами. Бездомных собак тоже развелось до чёрта, они совокуплялись прямо напротив мрачного здания бывшего ЦК КПСС. До революций и карнавалов им не было дела. Это радовало.

Никого в стране силком уже не держали, подданный воспринимался в качестве лишнего рта, но напуганные голодранцами посольства пили невкусную русскую кровь, тянули с визами как могли. Так что уехать успели далеко не все. От отчаяния некоторые нетерпеливые люди превращались в террористов, захватывали самолёты на внутренних рейсах и велели пилотам держать курс куда позападнее. Менее решительные рассказывали анекдоты. О том, что какой-то идиот захватил машиниста метро на станции «Марксистская» и приказал ехать в Нью-Йорк. Что тому оставалось делать? Пожал плечами и объявил так, чтобы услышали пассажиры во всех вагонах: «Следующая остановка — „Бруклинский мост"».

Всемиров-Кашляк, как и положено настоящему победителю, отвалил в Германию, получал скромное пособие за не до конца сожжённый еврейский народ. Немецкий язык вызывал в нём отвращение, учить его он не стал. Развлекал себя тем, что в цементной квартирке смотрел советские фильмы про взятие Берлина, в котором он поселился. Теперь уже навсегда. Качество видеоаппаратуры было хорошим, видимость — отличной, копировальные возможности человека росли с каждым днём. Я не знал, чем порадовать своего учителя, и послал ему валенки.

Что потеряла Россия с исходом евреев? И что потеряли они? В российском рассеянии они были людьми воздуха, а стали всего лишь израильтянами, немцами и американцами. Кашляк же был гражданином земного шара, а стал русским. Затем, наверное, и уехал.

Повезло живописцам. Они отъезжали ненадолго в какой-нибудь вечный Рим, располагались под какой-нибудь парижской шаткой лестницей, скоренько малевали что-нибудь побезысходнее. Кухню в коммуналке, сточные воды, мошонку в тумане. И — боже упаси! — никаких там весенних берёзок, пышной сирени или счастливых детских лиц. Циничные торговцы канцелярскими принадлежностями специально для этой братии приступили к выпуску художественных наборов для взрослого творчества, куда они не клали тюбиков с красным, голубым, зелёным и тому подобными оптимистическими цветами. Полученными от мутной смеси полотнами родители пугали непослушных инфантов и чилдренов. Запад, как ему от веку и положено, уныло гнил, умилялся своей политкорректностью, которая заключалась в том, что людям с разным цветом кожи было великодушно позволено подметать мостовые, за-

[гаженные белым человеком. В любом случае идиотов там становилось больше привычного. Мутные картины в этих условиях продавались неплохо, экспортной пошлиной не облагались, российские художники были довольны своим мастерством и находчивостью.

Координатором этого вахтового проекта выступил небезызвестный мне Овсянский. Израиль ему не понравился, евреев он разлюбил за узость взгляда. Он любил как следует погулять по субботам, а получил полный шаббат. Так что Овсянский осел в космополитическом Нью-Йорке, откуда и руководил по факсу с компьютером как транспортными потоками, так и тематикой произведений свободных художников из свободной России. Один из них, в обход мрачных и строгих инструкций, посмел нарисовать северное сияние — так он хотел перекинуться словечком с Куинджи. Но Овсянский посчитал это насмешкой над собственным творчеством и больше не посылал ему вызовов. Это и немудрено. Шедевром Овсянского считалось монументальное полотно под названием «Полярная ночь». Оно представляло собой залитый чёрным асфальтовым гудроном здоровенный прямоугольник, который неподкупная критика расценила как гениальное развитие «Чёрного квадрата» гениального Малевича. Гудрон доставили спецрейсом прямо из России, что сообщало полотну первобытную аутентичность. А кто этого словосочетания не знал, тот ни хрена не понял. Многие опасались этого обвинения.

Немногочисленные интеллектуалы, которым посчастливилось найти местечко в колледже для дебилов в какой-нибудь Оклахоме, охотно возвращались на каникулы для чтения лекций о пользе американской жизни. Особенно запомнился мне круглый стол двух просветителей, один из которых именовал себя профессором Шуткофски, а другой — профессором Бенкофски. Выглядели они соответственно фамилиям: то ли циркачи, то ли первые любовники из театра оперетты, то ли солененькие огурчики, только что вынутые из заокеанского рассола. А может, они просто обожрались тамошним электричеством. Оба имели массу претензий к российской природе, убедительно говорили о побочном воздействии на национальный характер скверного климата и необъятной равнины. Главная мысль почвоведов заключалась в том, что в заграничной земле процент глины намного ниже принятого в России, а потому их белые кроссовки пачкаются там намного меньше. Говорили — как сухие полешки кололи, любо-дорого посмотреть. В качестве вещественного доказательства клали ноги прямо на круглый стол. Кроссовки и вправду были белоснежными, но на подошвах всё-таки угадывался российский глинистый след.

Для большей убедительности профессора рассуждали с англо-американским акцентом и хвастались рассеянным склерозом: «Как это по-русськи?» Деньги на их языке были кэшем, движение автотранспорта — траф-фиком, Россия — Рашей, Оклахома — Кембриджем. На вопросы отвечали лапидарно, по умолчанию считая слушателей больными на голову даунами, которым и только что сказанного вполне достаточно. Поэтому и советовали обалдевшей публике почаще захаживать к квалифицированному психоаналитику. Но взять его в силу общей косности было негде.

Лично я спросил — то ли уважаемого профессора Шуткофски, то ли уважаемого профессора Бенкоф-ски, — обречена ли Россия в силу её глинистости на вечное прозябание. И тогда — то ли уважаемый Бен-кофски, то ли уважаемый Шуткофски — соловьём запел о вечной мерзлоте и жёстко указал, что именно в силу этой мерзлоты у русского народа наблюдается эффект «холодной спермы», который ведёт к ужасной депопуляции. Раздались громовые аплодисменты, я же закричал, что страна у нас, конечно, холодная, но справедливая, а потому следует послать профессоров к чёрту. Но, во-первых, меня из-за овации никто не услышал, и, во-вторых, я сам не очень верил в то, что сказал. Словом, дискуссии не получилось.

Но больше всего повезло красавицам. Не выдержав испытания родиной, они выходили замуж за пожилых и любвеобильных иноземцев, дезертировали пачками. При этом многие красавицы иностранными языками не владели совсем, но ведь не разговаривать они ехали. В любом случае было обидно, что их красота и фертильность достаются другим странам, другим континентам и я их уже никогда не увижу. Что тут предпримешь? «Может, хоть целее будут», — со сдержанным оптимизмом резюмировал я. В конце концов, из России-матуш-ки всегда бежали: Котошихин, крестьяне, толстовцы, белая гвардия, диссиденты „Такой вот казачий синдром. Несмотря на историческую закономерность нынешнего исхода, всё равно дышалось с трудом. Сами уехали, а нас оставили мучиться.

Катерина моя не была красавицей. Но и она уехала. Развелась со мной, взяла Нюшеньку за руку и улетела в Соединённые Штаты Америки. И правильно сделала: газету мою закрыли, денег я больше не зарабатывал, супружеских обязанностей не исполнял. Нет, не так. Супружеских обязанностей не исполнял, но деньги я зарабатывал. Правда, не тем, чем нужно. Гашиш организовал кооператив по морению клопов и тараканов, назвал его «Выжженная земля», взял меня к себе рядовым ликвидатором. У него тоже денег не было. Он умел убивать, вот и возвратился к убийству. На сей раз — насекомых. Нужда заставила. Как бывалому террористу, Гашишу полагалась досрочная пенсия, но её не хватало. Он женился поздно, родилась дочь, она быстро росла, ей всё время требовались новые носильные вещи, а пенсии не хватало. Гашиш стал снова кричать по ночам, поминал худым словом генерала Мясорубкина, вот жена и не выдержала, ушла. От расстройства Гашиш даже стал писать мемуары. «Я их всех на чистую воду выведу, всех этих генералов!» Говорил громко, почти кричал, но выходило неубедительно. Мемуары он закопал в лесу, в круглой железной коробке — раньше в таких хранили художественные фильмы. Место мне показал, сказал: «Ты их опубликуй, если переживёшь меня. Всякое может случиться, как друга прошу. У нас свобода слова, а подписки о неразглашении ты не давал».

Я бродил по квартирам в противогазе и прыскал по тёмным углам из пульверизатора. Много чего повидал. Умирающих стариков, по которым ползли клопы, отсасывая последнюю кровь. Стойких костистых старух, которые говорили мне «молодой человек» и совали миллион «на трамвай», — по-советски боялись, что если не дать на лапу, то работа окажется плохо сделанной, тараканы оживут обратно. Для успокоения нервных старух деньги приходилось брать. А не то помрут от огорчения. Никогда не видел такого количества насекомых. Советская власть утверждала, что победила паразитов, но, как всегда, врала. Наконец-то я воочию убедился, что человек на этой планете — в видовом меньшинстве.

Получив очередной заказ, я отправился в высотку на Котельнической набережной. Здание выветрилось и обветрилось, потрескалось от трения об атмосферу, покрылось известковым налётом от столичного выдоха. В скором времени оно превратится в живописные руины, которые облепят повизгивающие от познавательного восторга экскурсанты. Руины затянет травой и кустами, а любознательные граждане услышат рассказ о том, что когда-то здесь жили знатные советские учёные, писатели и номенклатурные работники средней руки. Экскурсантам пояснят, сколько тонн мрамора израсходовали на отделку вестибюлей, сколько романов написали бывшие обитатели руин, сколько они сделали изобретений и гадостей. Что ж, дело прошлое, можно и рассказать. Экскурсанты же будут внимать и от души радоваться тому, что родились попозже, они ещё живы и им предстоит полная ярких впечатлений долгая жизнь. Чтобы ощутить эту радость, люди, наверное, и записываются на экскурсии по руинам.

Лифт поволокся наверх, застонал натруженными боками, заскрежетал усталыми тросами. Подъём давался ему с одышкой. Я бросил взгляд в засмотренное зеркало и остался доволен собой: незаметен и аккуратен, умеренно сед, лицо слегка скорбное, как у похоронного агента или ветеринара, явившегося сделать смертельный укол любимому домашнему животному.

Я позвонил в дверь. Открыл мужчина — старше, выше и худее меня. Голова маленькая, нахохленная, птичья. Под стать ей и нос, загибающийся клювом. Худая шея торчит из мохнатого свитера с круглым горлом. Настоящая птица. Но не певчая, а хищная. Стервятник? Кожа — чистая, ошкуренная, видно, что человек питается регулярно. Интересно, чем? Хозяин посмотрел на меня круглым оком, брезгливым взглядом, каким обнаруживают неприятный предмет. Несвежую скатерть с винным разводом или дохлую мышь. С предметом нужно было что-то делать — выкинуть в мусоропровод, отнести в прачечную. Клюв раскрылся, тонкая губа шевельнулась, обращаясь к обитаемому пространству, хозяин проклекотал: «Заинька, мы кого-нибудь ждём?» Потом канул, не успев запомнить мою внешность. Вряд ли писатель — писатели всякими людьми интересуются, даже ликвидаторами. Наверное, учёный, до одури думающий очередную мысль про закон природы или какой-нибудь механизм.

На месте хозяина очутилась Заинька — будто супружеская пара мгновенную рокировку сделала. Дама неопределённых зрелых лет. Мимика скупая, ушки невыразительно прижаты к черепу, лицо — обожжённая глина. «Наверное, пластическая операция», — подумал я. Как и её муж, она тоже не стала разглядывать меня, обратилась вежливо: «молодой человек». Ко мне никто уже давно так не обращался. Гражданин, мужчина, старик, братан, отец… До «деда» пока не дошло. Упруго, словно гимнастка, Заинька провела меня в кабинет. Ей бы пошла военная форма или балетные тапочки. Носки ног у неё и вправду разлетались шире обычного, шаг чёткий, строевой. «У моего мужа в книгах завелись тараканы, а он ужасно брезглив, пуглив и нервен. В кабинет не может зайти, у него случается горловой спазм, потому что у моего котика повышенный рвотный рефлекс».

«Блюёт, что ли?» — наивно спросил я. Хозяйка поморщилась от грубого слова. «Это вы блюёте, а моего котика подташнивает, ну, иногда тошнит самую капельку. У литературных работников это бывает, люди чувствительные. Словом, ответственная работа стоит, а он ведь председатель жюри премии „Гусиное перо“, скоро вручать. Уф, наговорила лишнего, вы ведь, наверное, далеки от искусства? Или я не права? Вряд ли вы и меня видели на балетной сцене. В общем, сделайте хоть что-нибудь, я вас отблагодарю». И скрылась на кухню. Запахло кофе. Я про такую премию слышал, лауреату полагалась позолоченная чернильница и воз писчей бумаги. Странно, муж похож на птицу, а она называет его котиком. Впрочем, и жена не имеет ничего общего с зайчихой. У зайчихи — усы и длинные уши. А у этой и посмотреть не на что. Эти господа в зоопарке, что ли, никогда не были?

Я огляделся. По периметру — стеллажи. Комната большая, значит, книг здесь тысячи три. Корешки — знакомые, нам есть о чём говорить. Отчетливо пахнет одеколоном. Наверное, чтобы запах блевотины отбить. Добротное кресло, обитое кожей. Огромный стол, обит зелёным сукном. На столе — мой сборник. Раскрыт. Я подошёл ближе, прочёл:

Земля с повышенным содержанием картошки, кислой капусты, ржаного хлеба. Всё это легко претворяется в живую воду, бродящую по стожильным рекам.

Земля, политая солёным потом, липкой разноплемённой кровью, земля, сдобренная светом, просеянным сезонными облаками — перистыми, кучевыми, свинцовыми. Тело моё слеплено из местной глины с добавлением перечисленных элементов судьбы. Оттого — с ветром и небом на «ты».

Что ж, стихи неплохие. На полях и вправду стоял красный восклицательный знак. Может, мне премия светит и позолоченная чернильница? Надо как следует тараканов выморить, чтобы председатель жюри сумел сборник до конца прочесть. Там, поближе к концу «Линии жизни», есть стихи и посильнее. Я натянул противогаз и стал тщательно прыскать. Аккуратнее, ещё аккуратнее, надо книги этой гадостью не попортить. А то хозяин обидится и премию мне не выпишет. Прусаки выползали из умных книг, срывались вниз, корчились на паркете и от света дохли. Некоторые бегали по потолку, пришлось разуться, встать на хозяйское кресло и пустить мощную струю вверх. Пол был усыпан трупами и напоминал поле генерального сражения после окончания битвы. Да, человек — это звучит гордо. Царь зверей, император среди тараканов…

Тяжело дыша, я прошёл на кухню. Намётанным движением сорвал противогаз, заблестел потом, закашлялся от свежего воздуха. «Готово, тараканы сдохли с гарантией, можете дальше на здоровье читать и писать, больше дурно не станет. Только трупы уберите и комнату проветрите». Котик держал кофейную чашку на уровне глаз, будто загораживался от меня, по его горлу прокатилась мощная нутряная волна. Неужели я так ему неприятен, что его вот-вот стошнит? Не хотелось бы, чтобы он при мне блевал. Да, действительно, от меня несло химией, непривычному человеку это неприятно. А может, я неправильно толкую факты? Может, он сейчас чашку на блюдце выплеснет, может, он лауреата назначает по кофейной гуще? — беспокоился я. «Я лишнего не требую, я только прошу: вы до конца прочтите, там ещё лучше будет». Наверное, в голове у меня затуманилось от кислородного голодания, совершенно не к месту я прочёл:

Я памятник тебе воздвиг. Нерукотворный. Из остывших снов, обрывков поцелуев, из своего ребра. Из вина, превращённого в кровь. Из крови, претворённой в хмель. Из крови, перелитой в кровь.

Из глины птичьей и выпавших из клюва слов.

Декламируя это короткое стихотворение, я смотрел на Заиньку. А на кого ещё мне было смотреть? Не на Котика же. Оли тоже поблизости не было. На первом слове Заинька вопросительно дернулась, на последнем же возопила: «Сексуальный маньяк!» Котик же посмотрел на меня так, будто сейчас мне глаз то ли выцарапает, то ли выклюет. «Это я насчёт премии беспокоюсь, я от души творил», — хотел объясниться я, но не успел. Заинька встала на задние лапки, пошарила в буфете и извлекла деньги. «Надеюсь, хватит?» — с издёвкой спросила она и развернула меня испепеляющим взглядом по направлению к двери. Вдогонку я услышал: «Вот тебе и хвалёная „Выжженная земля". И этот на лапу требует. А ещё называется маньяк».

Я вышел из квартиры и прочёл на медной табличке: Ябеджебякин. Тот самый. Который отвергал мои стихи, посланные в газеты и журналы. Ошибки быть не могло — фамилия редкая, внешность неприятная. На секунду мне показалось, что именно таким я его себе и воображал в молодости. Но это было не так. Я воображал его жирным, а этот оказался худее меня. Я думал, что у того воняет изо рта, а от этого пахло свежим одеколоном. Тому я хотел плюнуть в рожу, а этого я избавил от тараканов и получил денег. Оплёванным чувствовал себя я. А про Заиньку я вообще никогда ничего не знал и не думал.

По Вшивой Горке я поплёлся к метро, меня ждал следующий заказ. Глаза слипались — ночью читал. По пути боялся, что Заинька накатает жалобу и назовёт сексуальным маньяком. У меня уже бывали производственные неприятности. Гашиш организовал бизнес так, как его учили: каждый следил за каждым. Вот ему и доложили, что у меня в окне ночью горит свет. Действительно, я ночами читал — днём занимался убийством. Гашиш назначил мне встречу — причём не в покойном офисе, а на улице, где перекладывали асфальт. Отбойные молотки стучали в висках. «Зато не подслушают!» — довольно сказал Гашиш. Потом приступил к делу: «Ты уж меня прости, но я обязан тебя предупредить. В твоём договоре сказано: ликвидатор должен быть утром свежим, ему следует как следует выспаться. Всё-таки мы имеем дело с ядами. Вот я и организовал тотальную слежку — чтобы люди ночью водку не пили, не пялились в телевизор. Я тебя понимаю, тебе от вредных привычек уже не избавиться, но наружка не должна об этом знать. А не то другие разбалуются. Но ты у меня — случай особый, я тебя неизвестно за что люблю и лично тебе разрешаю ночами книжки читать. Только ты будь хитрее. Как пробьёт полночь, гаси в комнате свет, а сам иди в сортир, там наслаждайся словесностью хоть до утра. С улицы свет в сортире не виден, я сам проверял». После этого разговора я так и поступал, хотя мне это было неприятно. Только читал не в туалете, а в ванной. Всё-таки там просторнее. Отворачивал потихонечку кран и воображал, что сижу на берегу прохладного ручья. Получалось. Иногда мне даже мерещилось, что ранние птахи поют.

Я морил тараканов, они падали с потолка и хоронились в моём синем рабочем халате, нижнем белье, я приносил их домой, они размножались. С клопами — та же история. Кому это может понравиться? Тем более что от меня несло химикатами, от которых Нюшенька кашляла, а от её кашля мы с Катей впадали в страшную панику. Я тоже стал кашлять, но взрослый кашель не вызывает сильных эмоций. К тому же Катины родители уже скончались. Тесть — оттого, что страна сменила флаг. Посудите сами, что красивее: уникальные серп с молотом или три разноцветных полосочки? Порядок следования этих полосок он запомнить не мог. То ли Франция, то ли вообще Кока-Кола. Что до тёщи, то она умерла от скуки. Овдовев, она заскучала, даже Нюшенька её не радовала. Оказалось, что она любила не либералов и трусы в цветочек, а коммуниста-мужа.

Зачем Кате с Нюшенькой было здесь оставаться? Не из-за меня же. Конечно, там было лучше. В том числе и Нюшеньке, она была молода и красива, ей хотелось неизведанного. Тем более что звёздно-полосатый флаг легко узнавался. Катя устроилась в США горничной в отеле, Нюшенька проявила инициативу и шила недорогие свадебные платья для правоверных евреев, православных и атеистов. Вот и ладно, руки-то у неё золотые.

Я же уезжать не хотел. Уж я-то знал, что за достопримечательностями не спрячешься, что перемещение в пространстве не решает проблем, а только создаёт новые. Я хотел видеть из окна прежний пейзаж, будь он неладен. С моего балкона был теперь виден Измайловский лес. Ввиду антропогенной нагрузки почва твердела, трава там росла всё хуже и жиже, но с восьмого этажа этого не было видно. В стае я жить не мог. Ни в той, которая осталась, ни в той, которая перебралась в другие угодья. Ни тем, ни другим я не дамся ни мёртвым, ни живым — так я думал. Конечно, это было сильное и ни на чём не основанное преувеличение. Я не хотел жить в эвакуации, умирать в эмиграции. Впрочем, меня туда и не звали. Жаль, что Нюшенька меня с собой не взяла.

В общем, я остался один. Правда, первое же письмо от Нюшеньки меня обрадовало. Она жаловалась, что в нью-йоркской подземке, прямо на станции «Бруклинский Мост», её грабанули. Симпатичный негритянский юноша вырвал сумочку и был таков. Хорошо-то как! Не только у нас воруют! Но это открытие не отменяло факта, что я остался один. Нюшенька меня в Нью-Йорк погостить не звала. С Гашишом мы виделись редко, я был простым ликвидатором, а он — владельцем перспективного бизнеса, дело росло, он был занят сильнее моего, количество тараканов в столице не убавлялось. На смену убитым приходили живые.

Второго письма от Нюшеньки я так и не дождался, ей было некогда. Она позвонила через год, сказала, что выходит замуж за природного американца, позвала на свадьбу. Её свадебный сценарий предполагал, в частности, катание на воздушном шаре. Я никогда не летал на настоящем воздушном шаре, но ощущение мне заранее нравилось. Наверное, это похоже на то, как мы с Олей парили над землёй, наполненные счастьем.

Оставалось получить визу.

В посольстве со мной беседовал консул. Внешность у него была американская: чисто вымыт, вежлив, деловит, подтянут, но я чувствовал себя, как в кабинете Иван Иваныча. Только здесь вместо почётных грамот с Лениным в профиль стоял, слегка накренившись над I бюстиком Авраама Линкольна, звёздно-полосатый флаг. Кроме того, консул был дюж и рыж, улыбка ослепительная. Пожалуй, он здорово смахивал на того аме-рикана в ГУМе, которого я спрашивал: How do you do? What is your name? How old are you? Сколько лет про-|шло! На сей раз мы разговаривали на хорошем русском.

Для начала консул предложил мне поклясться на Библии, что я не собираюсь остаться в Америке. Я скорчил рожу, но поклялся. Про себя же декламировал: «Я, юный пионер Советского Союза, перед лицом своих товарищей торжественно обязуюсь горячо любить свою Родину, жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит коммунистическая партия…» Потом консул спросил: Как поживаете? Ваше имя? Сколько вам полных лет? Не давая опомниться, он продолжал: «Состояли ли вы в пионерской организации?»

Само собой разумеется, я и октябрёнком был.

«То есть вы умеете повязывать красный галстук?»

Как не уметь! Показать? Пионерский галстук повязать намного проще, чем тот, который на вас, господин консул. Много лет назад я вам уже один раз завязывал, узел вышел аккуратным. Помните молодость, помните ГУМ? Если забыли, то я вам напомню.

Я рассчитывал на то, что у дипломатов должна быть хорошая зрительная память. Уж такова специфика их шпионской работы. И оказался прав. Не сгоняя улыбки, консул продолжал допрос: «Помню-помню, но это не относится к делу. Лучше скажите, состояли ли вы в коммунистическом союзе молодёжи?»

Само собой разумеется, все состояли, и я состоял. У меня и комсомольский билет сохранился, там стоят штампики, что я взносы исправно платил. «Это не относится к делу. Расскажите лучше, как вы попали в „Паровозный гудок"».

«По рекомендации парторга Иван Иваныча», — произнёс я. А что ещё я мог сказать, кроме правды?

Было видно, что моя биография не нравится консулу, истекшие годы поубавили в нём непосредственности. На мои ответы он морщился и кривился. Вероятно, он думал, что много лет назад, в ГУМе, я вёл за ним наружное наблюдение. Особенно ему не понравилось, что я попал в орган печати по рекомендации свыше. Консул даже не задал вопроса, состоял ли я в коммунистической партии, это было ему и без меня ясно. Вместо это он спросил: «Нравится ли вам Америка?» Я поклялся на Библии, я на все вопросы отвечал честно, поэтому и ответил: «Нет!» Консул побагровел, что очень шло к его рыжей шевелюре. Это был первый случай в его консульской карьере, когда ему ответили честно. Дальше он перестал изображать государственного служащего со знанием дипломатического политесса. «Позвольте тогда спросить — за каким хреном вы туда едете?» Надо же! И где его научили выражать свои чувства таким грубым образом? В Гарварде или Кембридже? Или всё-таки в Оклахоме? Я снова ответил честно: «В Соединённых Штатах Америки я рассчитываю полетать на воздушном шаре».

Консул не принял во внимание совместный факт нашего далёкого пропитого, он попросту счёл, что я над ним издеваюсь. Говоря по совести, я его понимаю. Так что ни в какой Нью-Йорк я не поехал. Жаль, конечно, что мне не довелось полетать на воздушном шаре.

В Америке всё происходит быстрее, чем мне хотелось бы. Несмотря на моё отсутствие, Нюшенька сшила себе красивое свадебное платье, успешно вышла замуж, полетала на воздушном шаре и прислала мне фотографии. Платье мне понравилось: синие ирисы на белом фоне. Потом родила сына. Так я стал дедом, обладателем внука по имени Питер. У нас в родне мужчин с таким именем не было, а Нюшеньке оно понравилось.

Я отправился в головной офис нашей фирмы и отправил по факсу напутствие Петьке. Может быть, он его и прочтёт. Может, выучится когда-нибудь на русиста.

Послушай меня, сынок, пока у тебя уши торчком, а у меня ворочается язык. Дальше будет хуже.

В этом мире родней материнского молока ничего не сыщешь. Разбавить его физиологически невозможно. Дальше будет жиже. Потому позабудь его вкус. Учись дуть на воду.

Как увидишь мяч, бей не пыром, а «сухим листом». В этом мире редок случай, когда в небеса попадают прямой наводкой. Угодишь на звезду, где тебе будут не рады. Держи порох сухим, чтоб от тебя не осталось мокрого места. Это нам надо, сынок?

Из всех видов транспорта предпочтительней ноги. Песок и глина различны на поступь.

Дело не в скорости передвижения, а в том, чтобы успеть посмотреть в глаза своему народу. Тогда узнаешь — что, когда и почём.

Люби родину, но без ложного патриотизма.

Очень прошу: не мешай пиво с водкой. Закусывай огурцом. Это не повредит.

Люби многих, но ищи одну, что без тебя родить не сможет. Никогда не говори: «Хочу!» Этот кусок не впрок, боком выйдет. Если и вправду хочешь — тогда возьми. Разломи пополам. Не ленись.

Дальше будет голоднее, но лучше, сынок.

Мать моя умерла…

Мать моя умерла. Она не покупала мороженого ни мне, ни себе, она копила деньги всю жизнь, но они в одночасье всё равно рассыпались в прах, а она поскользнулась от огорчения на банановой кожуре, сломала шейку бедра, перелом не срастался, я её ворочал, сознание пропадало. Иногда возвращалось: «Не хочется умирать, а надо. Никто за меня не умрёт». Чтобы она не отвыкала от людей, я читал ей вслух. Не думаю, чтобы она хоть что-нибудь понимала. Впрочем, так же как я. Поэтому я читал что попало, просто буквы. Очнувшись, мама спрашивала, стоит ли запятая на правильном месте. Если она не стояла, она с осуждением морщилась. А про орфографические ошибки и говорить нечего. В нынешних издательствах книги вычитывались отвратительно, так что поводов для недовольства находилось много. Я держал маму за руку, а она смотрела свои сны. Утром она рассказала: «Ты был такой маленький и пошёл один за грибами. Нет тебя и нет. Я в лес побежала. Искала-искала, вот и нашла. А ты стал уже взрослый. Хорошо, что я ещё на своих ногах. Я тебе связала шерстяные носки. Наверное, маловаты. Ты уже вырос». Снова заснула и уже не проснулась. Я купил бутылку вина, достал свой ножичек, ввинтил штопор в пробку, стал тащить, но тут он сломался. Металл устал, никто ему не судья.

Бродский тоже умер. Говорят, легко. Говорят, что лежал на полу, улыбался. Но умер он слишком рано, не дожив до зрелости, до простоты. Мне было жаль. И его, и что так получилось. Жить нужно долго. В выводах я был, как и прежде, силён. Как-то разом все люди сделались моложе меня. Дело было, конечно, не в них, а во мне. Когда остаёшься один, стареешь быстрее. Я стал всем неуважительно «тыкать», в том числе и себе. Познакомиться, что ли, хоть с кем-нибудь? Желательно помоложе меня, с какой-нибудь женщиной средних лет. Мы познакомимся, она меня полюбит, я умру раньше её и не буду мучиться от потери. Пускай она слёзы льёт, мне уже надоело.

Выпивая в одиночку, пьянел я тоже сильнее обычного. В компании спиртное так не забирает, хмель вылетает из головы вместе со словами, пропитавшимися винным угаром.

Мы виделись с Гашишом редко. Зато, видя моё бедственное состояние, он предоставил мне отпуск. «Гуляй, сколько хочешь, хоть пожизненно. Дела на подъёме, деньги есть, твоих тараканов убьют другие. Повесь противогаз на гвоздь, попиши стихи, подыши воздухом, а не ядом. Нужно бы мне с тобой поехать в Грабовец, как ты ездил со мной, чтобы меня отпустило. Но дела держат, ты уж меня извини». Поэтому мужская дружба получалась у меня только с компьютером. Шарил в Интернете, искал сведения о своих давних знакомых, но ничего не находил. Мне-то они казались людьми интересными, но другие так не считали.

Гашиш был человек добрый, но к этому времени у него поехала крыша. Подумав, что слежки для укрепления корпоративного духа недостаточно, он велел мне сочинить гимн фирмы. «Ты же у нас поэт», — веско сказал он. Что тут возразишь? Сочинение и вправду не отняло у меня много времени. Я вспомнил, что в кружке географии мы перед началом занятий тоже пели. Вспомнил и опыт Васи-переплётчика по порче советских песен. Вот я Гашишу на следующий день и спел:

Шагай вперёд, ликвидаторов племя,

Шути и пой, чтоб улыбки цвели, Мы истребляем тараканово семя, Не отдадим им ни пяди земли.

Назад подавайся, клоповная нечисть, Кровь стариков и младенцев ты не соси. Встаёт впереди счастливая вечность, О радости той ты нас попроси.

Гашишу гимн понравился. Он только спросил: «А это ничего, что у тараканов не семя, а яйца?» «Ты мысли аллегорически», — посоветовал я. Гашиш не стал со мной спорить. В общем, с утра мы теперь строились в линеечку и горланили. Мне даже нравилось — напоминало о счастливом детстве. Мне было приятно, что мой талант нашёл практическое применение.

Но это бы ещё ничего. Гашиш стал думать, что может купить всё на свете. Раз убедившись, что и от меня может быть польза, он снова вызвал меня к себе и сказал: «Вот тебе текст на японском, мои ребята в Стране вое-ходящего солнца стырили. Здесь про убийственное вещество написано, новейшая разработка. По слухам, не вызывает у тараканов привыкания, озолотимся. Ты же у нас филолог, переведи. Дело срочное, за ночь успеешь?»

Я удивился: «Я японского не учил, только английский». Гашиш слегка рассердился: «Как не сумеешь? Я тебе заплачу».

— За ночь мне японский не осилить.

— Как не осилить? Хорошо, пусть не за ночь, а за три дня. Я тебе много денег дам, сколько тебе нужно? Десять тысяч баксов хватит?

Я ответил, что десяти тысяч не хватит. Тогда Гашиш пришёл в азарт, стал поднимать цену. Двадцать? Пятьдесят? Сто? Он привык торговаться и не привык, чтобы ему отказывали. Остановились на миллионе, я сказал: «Хватит!» В общем, мы оба тогда расстроились. Хорошо, что Гашиш быстро забыл про тот разговор, дел у него было много, я не хотел его обидеть.

Во время бессрочного отпуска я просыпался ночами, ловил не тронутый электричеством воздух, в которым чувствовалась непоправимость. Курил в постели, вспоминал прожитую жизнь, мечтал об импотенции. Рецепторы окончательно теряли чувствительность, самое хорошее в моей жизни уже случилось. Как, впрочем, и самое плохое.

Нижнее бельё менял нечасто. Петь не хотелось, выть — тоже. От жажды познания не сохло горло. Мне мнилось, что я и так всё знаю заранее. Знал заранее. Конечно, это иллюзия. Кожа на тыльной стороне ладони покрывалась изящной сеточкой, под которой угадывались доисторические отложения. Средний и указательный пальцы правой руки задубели от табака. Временное пребывание в живых тяготило меня. Меня уже ничем не обжигало. Было отчётливо жаль прошедшего времени. Я напоминал себе снулую рыбу.

Женщины не занимали в моей нынешней жизни никакого места, но всё больше — в снах. Я видел юных див, они заглядывали мне в глаза и манили в нежные кущи. Я покупал им цветы и назначал свидания, но они путали место встречи, сходили не на той остановке, растворялись в толпе, опаздывали навсегда. Я звал их, но они всё равно не слышали. Просыпаясь от обиды, я звал их наяву, но голос мой утопал во времени и пространстве, ночь поглощала звук, рассвет был похож на театр теней, на жизнь, где действующим веществом был только я. У меня ничего не было, но снов у меня не отнять. Кроме меня, никто их не видел. Подлое свойство снов — просыпаться и оставаться ни с чем. Растопыренными ладонями я ловил воздух, хватался за тень, надрывался в борьбе с самим собой.

Меня ретроградило. Нынешняя докторская колбаса казалась безвкусной, вода — вязкой, зима — слякотной, лето — коротким и чересчур жарким. Мне даже мнилось, что спички — намного практичнее новомодных зажигалок. Зажигалки предательски задувал ветер, а спичечный огонёк я ловко согревал озябшими ладонями. Теперь так уже никто не делал. Одному парнишке я дал прикурить таким образом, и он сказал: круто! Сказал и исчез в толпе, больше я его никогда не видел.

Брился я теперь редко, в зеркало старался не смотреть. Когда же всё-таки смотрелся, изображение временами пропадало. Если не пользуешься вещью, она забывает о своём предназначении и портится. О чём это я? Может, всё-таки стоит намочить тряпку и стереть грязь? Не хотелось. Прожитая жизнь лежала на зеркале сгустком пыли. Если прищурить глаз, я отчётливо видел на ней имя — Оля. Наверное, это я сам написал пальцем. Только забыл зачем и когда. Это и есть близость.

Я жил всё хуже, а писал всё лучше. По крайней мере, мне так казалось. Разве это справедливо?

Время трелей и птичьей любви.

Потом — бремя прозы: безголосье, яйцо, жадный писк, подъём на крыло, первый червяк. Ты видел это не раз и не два.

Отчего же, застилая года, так важно мутнеет слеза?

Зачем катаешь с боку на бок

мясной свой мешок, будто в сердце застряла кость?

Кровь толкает твой плот, где теченье сильней и быстрее к истоку стремит.

Смерть по колено, жизнь до небес.

Была зима, а я писал про весну. Так я пытался спастись. Помогало, но только на короткое время. Поэтому и написал отчаянное письмо Оле. Подробно описал прожитую без неё жизнь, спрашивал про Кирилла, винился. Перечитывать написанное не стал — уж слишком горько. В письме я, в частности, намекал, что близится мой день рождения, год выдался високосный, так что наконец-то можно его отпраздновать не приблизительно и не заочно, а по григорианскому календарю. И можно это проделать вместе. Вспомним былое, поговорим о настоящем и будущем. И даже место встречи назначил: мой детский дом. Там, в той квартире, где я был так счастлив, теперь устроили кооперативное кафе «Белый лебедь». Отзывались о нём неплохо. Вкусно и не так дорого. То, что надо для свидания с любимой женщиной, которую не видел два с половиной десятка лет. Тоже, между прочим, своеобразный юбилей, вроде серебряной свадьбы, которая напрочь расстроилась.

В конце длинного письма я поставил PS, приписал:

Дождь шелестит по небу и крыше. Остывая, печь согревает тело и из пространства выжимает воду. И время вспять течёт.

Я так тебя любил, что стыдно промолчать.

Но вот и тучи ушли на ночлег. Влажная звезда выжигает глаз. Моргаю в тьму, молчу. Я так тебя люблю, что стыдно говорить.

Это стихотворение я написал давно, прошлой осенью. Но с тех пор ничего не изменилось, хотя была зима. Одного стихотворения мне показалось мало, предвкушая встречу, я немедленно сочинил:

Запомни меня

в этот день, в этот час, в эту жизнь на фоне обломков

кирпича, империи, страсти.

Запомни себя

в этот день, в этот час и в это столетье на берегу Млечной реки.

Запомни желток в плену у белка.

Уже выросли дети, пробившись сквозь наст наших слов, наших губ и объятий. Назначаю тебе быть со мной на этой земле

в этот день, в этот час, на этом наречьи.

Для верности я отправил письмо заказной скорой почтой. На почте усталая от рождения женщина не глядя бросила его себе через плечо. Письмо попало в какой-то контейнер, похожий на мусорный бак. Делая паузы между словами, приёмщица внятно произнесла: «Обычно мы доставляем почту за неделю-другую, но гарантий сохранности не даём. И вообще — я тебе не советская власть, чтобы письма на себе таскать». У неё было включено радио. Не зачем-нибудь, а так, для фона, чтобы не так скучно было. Слегка удивлённый мужской голос произнёс: «Завтра будет минус двадцать градусов. Но это ещё не факт».

Вообще-то, я был готов, что не получу от Оли ответа. Столько лет минуло, ничего уже не поправить. Так и вышло, ответа не случилось. Всё равно обидно. Но я всё равно решил не отклоняться от плана и устроить себе праздник. Гашиш меня не поздравил, забыл, тараканами занят, ну и ладно. Прожитого, разумеется, не вернёшь, но всё равно так хотелось очутиться в нём. Чтобы подготовить организм к умильным впечатлениям, всю столицу насквозь я пробрёл пешком.

Было солнечно и морозно, но шёл медленно, ноги боялись. Им было понятно, что я жду встречи с прошлым, но меня не ждёт там никто. Впрочем, и в любой другой точке пространства меня тоже никто не ждал.

Я не узнавал родного города, один котлован соединялся с другим, у подножия небоскрёбов теснились времянки. Азиатские работяги азартно шевелили лопатами, проворачивали цемент. Лица русской национальности величественно покуривали в сторонке. Всё-таки это их земля. Время от времени они оживали, выдёргивали из производственного процесса какого-нибудь таджика, хватали его за грудки, орали: «Ноги врозь, руки за голову!» Азартно хохотали, обнажая импланты, которыми они явно гордились. Свои зубы им давно выбили, а у отсталых таджиков рот сиял золотом. И ведь закладывал таджик руки за голову и падал почерневшим от пустынного солнца лицом в снег. Лица русской национальности снова хохотали и закуривали по новой. Они радовались, что с ними не забалуешь.

Другие же русские степенно шествовали с портфелями, набитыми только что нарезанными долларами и рублями. Их дублёнки оттопыривались от скорострельного оружия за пазухой. Временами я спрашивал у них дорогу, что ущемляло моё мужское достоинство. Тем более что дороги они не знали. Прискорбно смотрели на моё пальтецо и недоумённо оглядывали окрестность. Чувствовалось, что с рельефом и землёй моих предков они знакомы лишь понаслышке. Я шёл и думал, что стране моей крышка. Я шёл и шептал:

Хижины здесь не строят — слишком дорого.

Мы не столь богаты, чтобы покупать дешёвые вещи. Хижин не строят — одни дворцы с телохранителями, вмонтированными в резные башенки — не то Кремль, не то минарет. В общем — вышка для обозрения земного шара и хорошо простреливаемой местности, где копошатся попрошайки и люди труда — умственного и физического. Холуи жуют жвачку, для острастки постреливают в небеса, ибо ждут подвоха оттуда — метеорита, дождя, вакуумной бомбы, плевка авиатора, задумавшегося над смыслом жизни.

Чужих здесь не бывает. Если кого убивают, так свой своего. Другого не бывает, иного не дано. Хоронят по-православному, с отпущеньем грехов.

Я шёл и шептал, поэтому никто меня не услышал.

Дети съезжали с горок, образованных комьями мёрзлой земли. Это было привычно, но съезжали они не на заднице, а на жалком пластмассовом поджопнике, который они именовали ледянкой. Но им всё равно было, похоже, весело, на глазах они прибавляли в румянце и, возможно, в росте. Наверное, оттого, что они не знали в прошлом лучшей жизни. Пацаны постарше размахивали газетами и бежали взапуски по промерзшей равнине. От них несло ментоловой жвачкой. «Серийный вампир, блин, оказался девственником! Откровения звезды, оказавшейся насильником в маске! Роспуск Думы! На хрена нам рынок? Террористов — к стенке! Патриотов — к ответу!» Пар вырывался из их простуженных и залужённых свинцом глоток. Лучше бы они, горячего чаю, что ли, напившись, время коротали за шахматной доской. Больше толку для мозгов бы было, а не то последние морозом выветрит, слово «цугцванг» наверняка впервые слышат. Вот подбежал к самому уху очередной недоносок, нос — красен, сопля — зелена, голова — непокрыта: «Слушай, дед, шапку продай! Страна-то у нас холодная! Всё равно тебе на помойку пора!» Он был похож на того огрызка из бывшего времени, который требовал с букиниста Александра Николаевича полновесный советский рубль.

Как же, продам тебе! Этой собачьей ушанке сносу нет и не будет! Вали отсель, сынок-сосунок! Да глазами не зыркай, подонок, слушайся старших! Страна-то у нас холодная, да только дураков в ней нет! Вспоминая лингвистические уроки Александра Николаевича, я говорил именно так, но только намного грубее.

Подонок покрутил пальцем у своего беззащитного виска. А имел он в виду, между прочим, меня. Достал из-за пазухи револьвер и крутанул барабан. Дохнуло уже не ментолом, а подземельем. Чтобы перебить запах, я развернулся и пошёл. Шаги были неверными, я боялся поскользнуться. Но ничего, не упал, испытание выдержал. Хотел было напоследок крикнуть: «Как же, испугал бабу хуем!» — но сдержался, только в уме пробормотал. Я не узнавал города, город не узнавал меня. Я был самым старым в нём и ощущал себя мумией. Хотел заплакать хлёсткой слезой, но сдержался, только высморкался. Зажал двумя пальцами нос и ударил соплёй о снег. За время полёта она успела превратиться в ледок. Только меня и видели.

На Большом Каменном мосту двое молодых людей предложили мне сигануть в Москва-реку «ради остроты ощущений и всего за десять тысяч». Вежливые, одеты бедно, даже представились: «Акулов и Степура, студенты мостостроительного факультета, мы вас потом спасём, между сессиями прыгаем с десятиметровой вышки». Очереди к ним я не заметил. Я посмотрел вниз, вода от канализационных выбросов была чёрной и скользкой, голова закружилась. Я прислонился к парапету и не подал виду. Веско спросил: «А на хрена? Я и без денег прыгну». Ребята заволновались, но тоже не подали виду. Акула со Степурой грозно сказали: «Нельзя, зарежем, у нас здесь всё куплено». Врали, конечно, но дрожь не уймёшь. На мосту дуло, в голове свистело.

Холодный воздух требовал калорий для прогрева организма. Хорошо, что мне вовремя попался по пути магазин здоровой пищи. Назывался «Мантра». Небольшое кирпичное здание с двумя отдельными входами. По этому признаку было легко догадаться, что раньше там размещался общественный туалет. Холодно было, вот и захотелось сала с чёрным хлебом, вот я и заглянул. Мне показалось, что сало с чёрным хлебом будут как раз полезны моему озябшему телу. В магазин я зашёл с правого входа потому, что именно на этой двери застыла литера «М».

В помещении не топили. Возможно, поэтому покупателей не было. Я тоже поёжился. За прилавком стоял жирный йог в буддийском жёлтом балахоне. Волосы до пупка, борода до колен, серьга в носу, в заплывших глазах — православный блеск. Полки — шаром покати, но на каждой начертано нечто полезное для здоровья. «Сало напрягает печень». «Чёрный хлеб вызывает изжогу». «Курение убивает человека и старит ему кожу». «Икра осетровых рыб повышает артериальное давление и забивает чакры». «Соль — белая смерть, отягчает карму». «Водка разрушает сердце, семью и портит картину мира». «Свежие овощи грозят поносом». «В варёных овощах — дефицит витаминов». «Колбаса приводит к обессыриванию организма». «Пережёвывая яблоко, помни о первородном грехе». Ну и так далее.

И только на одной полке стояли пирамидкой настоящие консервные банки. Я было обрадовался, ибо принял их за частик в томатном соусе.

«Как идёт бизнес?» — вежливо поинтересовался я. Йог откашлялся и поправил крест на груди. «Ты что, немой?» — не унимался я. Йог ответил улыбкой Моны Лизы, отрицательно помотал головой, волосы пришли в колебательное движение и на секунду скрыли лицо. Тем не менее мой общезамшелый вид явно произвёл на него впечатление. «Водки не держим!» — твёрдо произнёс он. Сказано было в поддых. «Тогда дай мне вот того», — уже невежливо ткнул я указательным пальцем в сторону пирамидки.

«Вам праны или манны? — подобрел сиделец и неожиданно почесал ногой за левым ухом. — Волосы в ушах растут, чешется, я в прошлой жизни собакой был, не мылся давно, карма у меня никудышняя», — пояснил он.

— А какая разница между твоей праной-маной? Какая трансценденциальнее?

— Обе сытные, разницы никакой. Таблетка — она и есть таблетка. Краска только разная. Учитывая палитру вкусов и индивидуальный подход к потребителю, прана — жёлтенькая, а манна — голубенькая. Искусственных ароматизаторов и отдушек мы не используем принципиально, поэтому, естественно, пахнет говном. Но это ничего, привыкание всё равно исключительно быстрое. Лично я принимаю прану и манну по очереди. Утром прану, вечером манну. Утром манну, вечером прану. Можно и наоборот. Хоть какое-то разнообразие. Запивать не надо, а не то — заворот кишок и смерть. Всё учтено заранее, взвешено пропорционально, никакого научного мракобесия. Таблетка сама собой разбухает по индивидуальной форме вашего естественного желудка. Формулу успеха мы позаимствовали из технологии производства сухих кормов для кошек. У вас кот есть или бобылём напрасно жизнь проживаете, ни о ком не заботясь? У моего-то Вивекананды нос с тигриной обводочкой и зуб золотой от рождения. Через недельку-другую чувство голода непременно притупится, и всё станет по барабану. Волосы станут быстрее отрастать, даже в ушах. Не говорю уже о ногтях. Но девушки, повторяю, станут по барабану. Это не так плохо, как кажется. Полезно для удержания китайской энергии ци. Следует мыслить глобально. Лично я зубы чистить уже давно перестал, потому что эту гадость глотаю, нигде не застревает. Дефекация редкая, туалетной бумаги не требует. Очень экономно. Ну что, берём?

Сказав так, православный йог почесал за правым ухом, но уже рукой. «Руки, понимаешь, чешутся, — виновато добавил он. — Я ведь в прошлой жизни разбойником был, карма никудышняя. У тебя, впрочем, тоже. По походке видно, очень уж ты шаркаешь, я сразу заметил. Наверное, улиткой был. Или сороконожкой. А может, ты просто репрессированный в третьем поколении? Ничего, поправим помаленьку. Непотопляемым сделаешься, мёрзнуть перестанешь. Будешь как я — как об стенку горох. Глядишь, и без унизительной тросточки ноги в гробу протянешь».

Ждать недельку-другую я никак, безусловно, не мог. Мыслить глобально у меня тоже не получалось. Почесав в ухе, ощутил гладкую поверхность и остался доволен. Сиделец крикнул в спину: «Могу ещё предложить новейший атомный гороскоп! На ракетном заводе сделан! В рамках конверсии! Девочки для маловеров тоже имеются! Заходите в секцию „Ж“ с левой стороны! Танец живота! Тоже сознание расширяет! Пенсионерам скидка! Как в аптеке!» Но я уже хлопнул дверью и был таков.

Хлопнув, вдохнул свежего морозца и подумал: «Холодная у нас страна, и дураков в ней много». И с какой только дрянью не сведёт путешествие по малознакомому городу…

Тут я увидел: старуха кормит кошек. Поясница переламывалась надвое, лицо дышало в снег, с жалобным хищным мяуканьем кошки прыгали вокруг неё, норовя то ли лизнуть в нос, то ли вцепиться в руку. В некотором отдалении голуби с опаской нарезали семенящие круги. Узловатыми пальцами с одеревеневшими ногтями старуха выскребала из кастрюльки налипшие на стенках макароны. Землистая кожа плохо питающегося человека слегка оживлялась снеговым отсветом. Хотелось задать ей корму. «Ты их всегда здесь потчуешь?» — праздно поинтересовался я.

Старуха вроде бы и распрямилась, но не стала выше ростом — горб мешал. «Нет, обычно около помойки. А здесь как-то случайно вышло, не донесла — уж больно они меня по пути одолели». С утомлённой любовью она наблюдала, как кошки рвут её макароны на части. «У меня вообще-то всё наперекосяк в жизни выходит. Хотела мужа статного да кудрявого — так нет, подрался во дворце культуры, красивый такой — с колоннами, мой-то пел, а все танцевали, вот и не поладили с токарем. А мой-то фрезеровщиком был. Он у меня горячий, чуть что — так сапогом в рожу, убивцем по случайности сделался, в тюрьме до срока сгорел. Слезами изошла, потеть перестала из-за отсутствия в организме жидкости. А потом — ничего, поправилась. Хотела девочку голубоглазую — родила мальчика, в армию забрали, да так и не вернулся, разбойник. Может, товарищи до смерти забили, а может, просто про меня, грешную, позабыл, старшиной сделался. Теперь уже не узнаешь. Голова просто слабая, такую уж ему бог приделал, может, адрес забыл и в лесу заблудился. Он ведь у меня ракетчик был, а они завсегда по лесам и оврагам от врага хоронятся. Кошек тоже никогда не жаловала — уж больно они норовистые, вроде мужчин. И вот на тебе — кормлю каждый божий день. Страна-то у нас холодная, соку в ней мало. А кого ещё кормить-то? Одна я, хоть белую мышь заводи. А то против кошки соседка возражает. Она и против меня возражает, никого не жалеет. Скучно мне, надо бы помереть, пока Пелагея жива. Она лучше всех отпоёт. Вот умру, люди меня в землю закопают, буду по сыночку скучать, звать его. Жалко, что я больше рожать не могу. Может, и ты голодный? — с надеждой спросила, в глазах азартно хлестнуло. — А то ко мне пойдём, пенсия у меня достаточная, я как раз сухарей ржаных насушила, а воду, слава богу, вчера в водопровод напустили, жаждущимся не останешься».

Наверное, я выглядел ровно так, как ей того хотелось — на сухарик с кипяточком. Хотел дать горбунье на прокорм хоть сколько-то денег, да застеснялся. Она-то о себе вообще не думает. Зачем деньги русскому святому человеку? Она ведь их всё равно неизвестно кому отдаст. Заведёт себе, к примеру, свору бездомных собак. Так что я ограничился тем, что крикнул через плечо: «Удачи!» Ведь не заорёшь же: «Пошла к чёрту!» На щеке застывала выжатая морозом едкая солёная капля. На ветру у меня всегда слезились глаза. Это было, видимо, сильно нервное от рождения.

Я шёл всё быстрее, уже задыхался, голос старухи становился всё дальше, всё глуше, всё безнадёжнее. «Эх ты! И ты туда же! Уходишь, а не взял ничего… Мне бы жизнь с начала прожить… Хотела давать много, а брали мало… Разве это по правде…» Я шёл всё быстрее, почти бежал, одновременно думал: «Да, тяжела доля родственников святого…» А ещё я подумал: «Может, это была моя Оля?» Да нет, вряд ли, не могла она так страшно состариться. Оля находилась совсем в другом месте, её так просто по дороге не встретишь.

Невыпитый кипяток с несъеденным сухарём произвели на мой организм впечатление. Следовало улучшать свой имидж, а не то, глядишь, и милостыню подавать станут. Кроме того, я чувствовал острый тактильный голод, мне хотелось, чтобы меня потрогали. Хоть кто-нибудь. Совсем в детство впал. Это-то и привело меня в парикмахерскую. В ту самую, за которой я когда-то вёл наблюдение со своего детского подоконника. Теперь я смотрел из парикмахерского кресла на свой дом. За истекшие десятилетия стёкла так никто и не вымыл. Это открывало простор для фантазии. Тем более что теперь это была не парикмахерская, а «Салон красоты».

На голубом накрахмаленном халатике парикмахерши был пришпилен бейджик — «Визажистка Анетта». Она была юна и годилась мне в дочери или даже внучки. Плоскогруда, узкотаза и совершенно не предназначена для деторождения. Глаза — на круглом выкате, водянистые, рыбьи, блядьи. Она кружила вокруг меня медленно, как кошка обходит полузадушенную мышку, которой уже не уйти. Я и вправду вжался в кресло. Совершая обход, Анетта шуршала халатом и чиркала чреслами, в которых гулял героиновый сквознячок.

Хотелось, естественно, большего, но я не знал, о чём с ней заговорить. Рассказывать ей байки из той эпохи, когда её ещё не было на белом свете? Про то, как мы с Гашишом взрывали порох и катались на байдарке с ткачихами? Девушки не любят истории. Отправиться с Анеттой в светлое будущее, на дискотеку? Пожалуй, засмеют сверстники. Прежде её, а потом и меня. Может, одновременно. К тому же нынешние танцы требовали усиленного питания. И где оно? К тому же я никогда не пробовал хотя бы марихуаны. Может, мне от неё нехорошо с сердцем станет? А честную водку Анетта вряд ли пьёт, наверняка предпочитая похожие на компот слабоалкогольные коктейли, от которых у неё, надеюсь, не разламывается голова. Я-то коктейлями брезговал. С детства усвоил, что по-русски коктейль называется «ёрш». У нас в редакции только самые пропащие люди мешали в один стакан всякую всячину. Лично я так никогда не делал, жалел свою голову.

Ювенильными коготками впиваясь в кожу, Анетта скребла ножницами мой заскорузлый затылок. Казалось, что она хочет добраться до самого мозга. Будто хирург в анатомическом театре. Хорошо ещё, что в нынешних парикмахерских, опасаясь СПИДа, уже не брили. А то бы и до горла добралась. Вампир. Седые космы планировали на линолеум, складывались в мягкие могильные горки, череп обретал бугристость, лицо — рельеф. В местном зеркале я смотрелся всё чётче и чётче, изображение не пропадало. Не слишком ли много она с меня состригает? Волос было жалко. Какие-никакие, а всё равно свои. Прикосновения Анетты отдавали в ногу, сердце ныло. Она склонялась надо мной и дышала в ухо чем-то нездешним. На научном языке это называется феромонами. Я ощущал их сквозь завесу из её душных французских духов, всё вместе это производило отталкивающее впечатление, хотелось катапультироваться. Но деваться было некуда.

«Давно головы стрижёшь?» — выпалил я.

Анетта хрустнула халатом и плечиком. «Давно, года два».

Я задумался над следующим вопросом, Анетта юлила сзади. «И не надоело тебе?»

«Надоело». Анетта ответила без раздумий, но через губу, двинулась только выщипанная бровь, впечатление было такое, что именно бровью она и выжимала из себя членораздельный звук. Похоже, никто не приучил её распространять предложения.

— А чего сюда пошла?

— Алка, дрянь, надоумила.

— Алка?

— Алка, мамашка моя. Сама жизнь здесь профукала, волосы перекисью до корней сожгла, и меня — туда же. А ещё называется мать, а ещё называется родина.

Я умеренно покраснел и посмотрел в зеркало совсем другим взглядом. Неужели Алка — это та самая, родная, шестидесятница? Действительно, под носом у Анетты тодсе круглилась родинка. Только поменьше, чем у Аллы, поаккуратнее. Будто мушка у дамы из галантного восемнадцатого века. Да, мельчают люди, мельчают мухи.

— А ты чего от матери с родиной хотела? Я имею в виду по жизни, вообще?

— Я? В рекламе по телевизору красоваться. Бабки, говорят, офигенные.

— А что рекламировать станешь?

Тут Анетта воодушевилась, речь её потекла полноводной рекой. «А мне по барабану. Хоть пиво, хоть колготки, хоть прокладки. Удобно, да и показывают их вежливо, только лицо и видно. Могу и наркоту, кофе какое или „Пепси-колу“. Блядовать тоже хорошо, Нюшка вон гуляет, горя не знает, на иномарке в манто с водилой ездиет. Между прочим, педрила. Водила, то есть».

«Нюшка — это от слова, ню“?» — поинтересовался я. Мне показалось, что вопрос был задан достаточно внятно, но он всё равно остался без ответа. Наверное, Анетта не привыкла, чтобы её перебивали. Одновременно я подумал, что моя-то Нюшенька далеко пошла, шьёт свадебные платья людям в Нью-Йорке. Вот ведь странно — имя одно, святая покровительница — тоже одна, а вот люди — разные. Что тебе Нюшка или Анетта, что тебе Нюшенька или бабушка Аня, пусть земля будет ей пухом. На самом деле нынешний человек не верит в ангелов, так что ему всё равно, как его назвали. Дело не в имени, а в чём-то другом. Что до Анетты, я, видимо, был ей как минимум симпатичен. Не как мужчина, а как человек. Она продолжала повествование, делилась опытом.

«Я тоже блядовать пробовала, но у меня слизистые сильно нежные, натираются быстро. Да и вход в тебя такой делается, что хоть на санках въезжай. Вы же на санках в глубоком детстве, наверное, ездили, так что понимаете, о чём речь. Кроме того, у меня грудь маловата, в газетах пишут, что можно силиконом заправить, а силикон только импортный годится, мне не по средствам. А от отечественного только жопа растёт. Страна у нас бедная, настоящего силикона ждать да ждать».

«Да, дорогая Анетта, при таком пессимизме ты своим телом денег много не заработаешь», — подумал я, но это не помешало ей продолжить свои размышления.

«Минетом же я однозначно брезгую: Нюшка говорит, что от него прыщи на носу вскакивают. Оно мне надо? Впрочем, можно с интересными людьми познакомиться. Вон, на кинофестивале подваливает к Нюшке за столик видный мужчина, лицо вроде знакомое, но одет в драные джинсы. Она его по-простому и спрашивает: «Я с тобой уже спала или ещё нет? Если нет, может, попробуешь? А не то проживёшь жизнь свою зря». А оказался, между прочим, Грегори Пекк. Наверное, врёт. Это она для меня Нюшка, настоящим же людям представляется Александриной. Себя жалеет, даёт с разбором, зашивается, между прочим, после каждой встречи. Изображает девственницу, а за это отдельный прейскурант. И это при живой-то дочери! И это называется мать? А вообще-то, я не люблю, чтобы меня чужие мужики лапали. Мужики, они что? Щетиной колются, водку жрут, ноги волосатые, воняют по-зверски. Обоняние портится. Педикюр им наводить? Или перманент на лобке? Грудные мышцы — жёсткие, как у природной курицы, живущей на воле. Такую не прожуёшь. А грудь нежная должна быть, чтобы младенцам не больно. Я уж как-нибудь сама с собой справлюсь, вот и фаллоимитаторы заметно подешевели, у нас в Бескудниках — так просто акция».

«И вот всё это ты говоришь мужчинам?» — с ужасом спросил я.

«Кто, я? Говорю мужчинам? Никогда! Я мужчинам говорю только приятное. Например: „Как возбуждает меня твой пот из подмышек! Только не посягайте, прошу вас, на мою нравственность!" Или „Дай мне потрогать твой потрясающий брюшной пресс!" Некоторым нравится фраза „Ты не мужчина, а настоящий самец!". Некоторые предпочитают альтернативный вариант: „Ты не самец, а настоящий мужчина!". Так что дело наше творческое, требует знания психологии. В общем, я говорю приятное, но думаю всё по-своему».

«Приведи-ка пример», — попросил я.

Анетта посмотрела на меня в зеркало, слегка нахмурилась. «Например? Да у тебя не хуй, а чучело».

Судя по всему, Анетта не воспринимала меня как дееспособного мужчину. Наверное, она была права. Она, вообще-то, была по-своему неглупа и по-своему откровенна. Продолжая предыдущую мысль, Анетта произнесла: «А вообще-то, я за границу хочу. Я её в кино видела, и мне там понравилось. Там обменников нет, зато у всех есть доллары. Чудеса!»

В очередной раз я подумал, что женщина не имеет отечества. Женщина — она и есть женщина. Она — сосуд: что нальёшь, то и будет. Было б только кому. Желание катапультироваться обожгло с новой силой.

Анетта оглядела меня, практически лысого, — сверху вниз. «Вы заказывали модельную стрижку, но мне показалось, что так будет лучше. Так что делаю я тоже всё по-своему. Надеюсь, вы довольны?» Визажистка закачалась на шпильке. Она была отвратительна. На образ Создателя не походила совсем. Всё-таки Анетта, всё-таки женщина.

В общем, я сбросил лохмы, заметно помолодел, теперь мне было можно дать лет пятьдесят, но всё-таки скорее пятьдесят два. Словом, столько, сколько мне было на самом деле. Я заплатил по таксе в кассу, добавил персонально Анетте на силикон. Она, похоже, осталась довольна. «До седин не доживёшь — раньше облысеешь!» — сказала она на прощанье. Анетта ничего не имела в виду, просто такое благопожелание, просто такие слова, чтобы жить веселее. Так и мать её говорила. Только мать говорила другому, а эта — мне. Точно помню: тот был пожилым. Впрочем, а я разве другой? Обидно. Да, время бежит. Вы пробовали бежать вверх по движущемуся вниз эскалатору? Я пробовал, но ничего не вышло. Во второй раз в жизни шутка про лысину показалась мне неудачной. Я не стал смеяться и был таков. Благо идти оставалось недалеко. Ноги уже отдохнули, пересечь переулок не составляло труда. Эти ноги скользили, конечно, по раскатанному иномарками льду, но я смотрел не вниз, а назад и вперёд. Шея поэтому ныла.

Я толкнул чужую железную дверь…

Я толкнул чужую железную дверь и оказался в «Белом лебеде», то есть в своей комнате, в своей квартире. Помещение небольшое, я насчитал столиков пять-шесть. Внутренние стены между комнатами снесли, к моей прибавилась та, в которой проживала тётя Нина по фамилии Дикова. А что предприниматели сделали с другой жилплощадью? Там, где Фёдор Францевич, дядя Стёпа и тётя Тоня? Куда они подевались? Что теперь устроено там, где они коротали жизнь? Кухня, склад продуктов, мойка посуды? За барной стойкой располагалась дверь, но она была плотно закрыта, не видно, что за ней делалось. Наверняка нынешний персонал использует мой туалет по назначению. Этого ещё не хватало! Он же мой, не для посторонних людей! Впрочем, они наверняка сменили сантехнику, прежняя никуда не годилась. А что, между прочим, сделалось с чугунной ванной? Неужели выбросили? Она, конечно, находилась не в идеальном состоянии, но вещь-то вечная. К тому же напоминает о Мраморном море. Море, конечно, тоже загадили, но и выбрасывать никто не собирается. Разве отдаст его Турция какой-нибудь Греции?

Время было послеобеденное, офисные служащие уже насытились, я сел у своего окна. Переплёт и батарея остались прежними. Раму, правда, покрасили, а вот с батареей ничего не случилось. Такая же раскалённая, так же облуплена, по ребру — кривая бороздка, проведённая по белой масляной краске — процарапана моим гвоздём. Навесной потолок делал помещение фальшивей и ниже. Мой был с сырыми разводами, я любил разглядывать на нём узоры, которые соединялись в чудищ и диковинные растения. А теперь что? Гладкий гадкий пластик, взгляду не за что зацепиться, абажур не повесишь.-.Я посмотрел в окно и увидел Анетту. В ту минуту она оказалась свободной и приветливо смотрела сквозь стеклянную стену и сквозь меня.

Вот здесь стоял мой стол — я за ним делал уроки, здесь стоял диван — я на нём спал, на стене висели часы с боем — я их заводил большим скрипучим ключом. Моих вещей не было и в помине, зато здесь был я. Впрочем, какой это я, если мы — совсем разные люди… Я достал из кармана свою детскую фотографию: уши торчат, веснушки, не обременённые жизнью живые глаза. Нет, не узнать, не похож. Я прислонил фотографию к солонке, будто собирался помянуть покойника.

Подошла хозяйка — моих убывающих лет, улыбнулась приятно, как кормящая мать радуется младенцу. Подала меню. «Что будем кушать? У нас чудесный выбор японских и французских блюд». Чувства переполняли меня. «Видите ли, я здесь жил, много лет назад, в этой самой комнате…» — с какой-то надеждой произнёс я. «А сейчас я живу — пожала плечами она. — Сдвигаю столики, ставлю на ночь себе раскладушку. Потом сплю. В основном хорошо, устаю за день».

«Видите ли, — продолжал я гнуть свою линию. —

Когда я учился в младшем классе, нас стригли наголо, готовя в арестанты и в солдаты. Война только кончилась. Уши торчали, чтобы лучше слышать преподавателя клёкот.

Его контузило, ответ ему был невдомёк. Мечтая стать авиатором, я ушами хлопал, чтобы взлететь. Растительность, правда, брала своё и под всхлипы „Битлз“ отрастала до узких плеч, до мокрых простынь. Страна боролась за мир, добывала песок. Я был ей не нужен. Первый портвейн сплавлялся по пищевому тракту: под капельницей склеивались слова в земные заёмные речи.

С годами страх перед самим собой

жал уши к голове всё ближе.

Бес ударял в ребро, бог — в поддых, седина в висок. В небе летали другие».

Хозяйка призадумалась. И не зря, потому что, подумав, она сказала буквально следующее: «Что ж, стихи получились неказистые, но правдивые, я и сама в те годы жила и тоже увлекалась инструментальным ансамблем „Битлз", теперь мне стали понятнее ваши непритязательные вкусы. Наверное, вам хочется чего-то не нынешнего, а тогдашнего. Закройте меню — суси, сасими, французская кухня и всякие прибамбасы вряд ли вам подойдут. Зачем вам крокодиловое мясо под бургундским вином? Или сушёные кузнечики в рисовом кляре? К чему переводить заграничный продукт? Лучше я приготовлю вам что-нибудь ретроградное. Хотите давешнюю котлету? Жёсткую курицу с краснодарским рисом? Жирную утку с антоновскими яблоками или кислой капустой?» Хозяйка перечисляла блюда и ни разу не попала впросак — мне хотелось всего этого сразу. Так мы соорудили заказ. Вот только вишнёвой наливки у неё не оказалось. Ну и ладно, в следующий раз окажется. Пришлось ограничиться водкой, что было тоже совсем неплохо. Олину серебряную рюмку фабрики Сазикова я прихватил с собой.

Я поднял рюмку. За что бы выпить? Глупо произносить тост, если слушать некому и чокаться не с кем. Не с фотографией же. В те далёкие годы я ещё не пробовал водки. Промолчим. Только подумаем: «За всё хорошее!» Я выдохнул, закрыл глаза и с удовольствием опрокинул. Горячую струйку закупорил маслёнком. Он ловко заскользил, повторяя конфигурацию пищевода, — словно бобслеист по жёлобу. Теперь — по второй, под селёдочку. Из-за барной стойки хозяйка глядела на меня с умилением. Чувствовалось, что отечественный грибок ей милее заморской устрицы. Ей, что ли, налить? Чтобы поговорить по душам? Души у нас обоих явно имеются.

В эту минуту в кафе вошёл молодой человек. Несмотря на зиму, он был в тёмных очках. Он их снял, и я сразу понял, что это Кирилл, хотя я его никогда не видел, даже в младенчестве, даже на фотографии. Уж слишком мы были похожи. Глаза болотные, слегка обуженные, утоплены глубоко, кожа неплотно обтягивает лоб, словно жёваная материя, скоро здесь будут морщины. Переносица узкая, потом она расширяется и набухает в мясистую сливу. В его возрасте мои усы были точно такого же пшеничного цвета. Волосы на правом виске у Кирилла тоже будут пожиже, чем на левом, повытер-лись, это от спанья на правом боку. То есть выглядел он по-родственному. Но и отличия тоже имелись: косичка, серьга в ухе, да и одет чудно. В моё время не носили пиджаков с золотыми пуговицами и ботинок с такими острыми носами.

Кирилл тоже сразу узнал меня. Как он сумел? Он ведь даже не видел моей фотографии. Или это Оля так хорошо меня описала? Мы же с Олей так и не снялись на память. Я тогда думал, что и так всё запомню, такое не забывается. Кто же знал, что второго раза не будет? В любом случае я был рад, что постригся и стал опрятнее. Нехорошо, если Кирилл подумает обо мне плохо. И о матери тоже: удивительно, мол, что ты такого неаккуратного человека до себя допустила.

Как же я мог столько лет не видеть сына, не носить его на руках, не кормить с ложечки манной кашей, не играть с ним в футбол? Я не учил его буквам, стрелять из рогатки, не рассказывал сказок, не читал ему книжек. Я, положим, тоже не знал своего отца, но мама-то говорила, что он не хочет нас видеть. А я — разве я не хотел видеть и сына, и Олю? Но получилось так, как вышло, обстоятельства выдались непреодолимые, может, Кирилл сначала меня выругает, а потом простит? От смущения мне захотелось сигануть в форточку, но в моём возрасте желания такого рода обычно остаются неудовл етв орёнными.

Кирилл же оказался сноровистее меня. Он сел напротив, снова надел очки и приступил к делу: «Ну что, познакомимся?» Я хотел налить ему из графинчика водки, но он бросил хозяйке: «Фанты, пожалуйста! И поскорее, мы торопимся, у меня запланировано важное деловое свидание». Голос уверенный и востребованный, не то что у меня. Это хорошо, пригодится в жизни. Немного смущали часы «Ролекс», по которым он постучал длинным полированным ногтем. Я таскал свою «Славу» уже лет тридцать, и ничего — тикают себе и тикают. Ногти у меня, правда, пострижены неровно, это оттого, что мне на себя наплевать. Ничего, привыкнет. И вообще всё это не страшно, и к «Ролексу» притерплюсь, и к наушникам, из которых доносилось: бум-бум. Лишь бы человек был хороший. Конечно, я его ничему не учил. Я вообще никогда с ним вместе ничего не делал. Что ж удивительного, что я пью водку, а он — фанту? Ничего, ещё не всё потеряно, ещё есть время заняться воспитанием вкуса и чувств. Он ещё молод, да и я ещё, может быть, поживу.

Кирилл поднял стакан с красочным содержимым: «Ну что ж, не знаю, сколько тебе стукнуло лет, но всё равно поздравляю тебя!» Что мне оставалось делать? Мы чокнулись, я тоже выпил. От волнения вторая порция показалась мне лишённой вкуса. Даже не обожгло. Мне даже показалось, что от напряжения кожа плотнее обтянула череп. Неприятное ощущение, будто эта кожа не подходит тебе по размеру. Кирилл же тянул свою фанту, не вынимал изо рта жвачку, из ушей — наушников, ему и закусывать не требовалось, не хотелось. Он оглядел накрытый стол и скривил губу так, как я не умею. «А ты замечал, что русским художникам из всех натюрмортов лучше всего удаются початые бутылки и селёдочные головы? У тебя печень, случайно, не барахлит?»

— Ты меня ненавидишь? — спросил я.

— Было дело, а теперь перестал, у меня на это времени нет.

— А мама почему не пришла? Захворала? Боится встречи с прошлым? Или она меня ненавидит? В любом случае я с ней заранее во всём согласен.

— Ты же её, надеюсь, неплохо знаешь, ей существа далёкие дороже ближних. Ей бы только кого-нибудь пожалеть, лучше если это будут малознакомые люди.

Поступила в международную благотворительную организацию, вроде «Сирот без границ», распределяет гуманитарную помощь то ли в Эфиопии, то ли в Анголе. Зарплату посылает в Россию, в дом престарелых на имя господина Парадизова. Ты ведь его помнишь? Он ещё сочинял афоризмы. А сейчас на него противно смотреть. Похож на мумию, вроде тебя.

Конечно, я не забыл Парадизова! Он ещё с балюстрады блевал. Как он там говорил? «Жизнь настолько проста, что даже обидно», — процитировал я. Настолько энергично, что обдал Кирилла папиросным дымом. Он поморщился, как будто это был не приятный дымок, а будто он глотнул по ошибке уксуса или лимонного сока. Кирилл крикнул: «Ещё фанты! У меня важная встреча, а горло сохнет. Вы бы батареи сменили. Чтобы не эти, чугунные, исцарапанные, а чтобы современные, с регулировкой температуры». Я подумал в этот момент, что Кириллу принадлежит будущее. Но это не страшно, ведь мне принадлежит прошлое, а оно прочнее. Кирилл же, наверное, думал иначе. Он сказал: «Так что мать я тоже давненько не видел. Так что это я твоё письмо прочитал. Ты мне заочно не то чтобы понравился, но мне стало любопытно узнать, как тебя земля носит. Надеюсь, ты мне рад?»

Вопрос он произнёс утвердительно, так говорят начальники, те, кому жизнь удалась.

— То есть, дорогой Кирилл, ты знаешь про меня больше, чем я о тебе? То есть на маму ты обижен ещё больше?

— Было дело, а теперь перестал, у меня на это времени нет. Вот ты водку пьёшь, стишки сочиняешь, табак куришь. Во-первых, твой «Беломор» для здоровья вреден, а, во-вторых, курится он слишком медленно, гаснет, это несовременно. Курил бы хоть какой-нибудь «Винстон», он быстро горит. Или у тебя на «Винстон» денег нет? Ты только скажи, я тебе добавлю. А ещё я прочёл, что ты в шахматишки поигрываешь. А вот я, например, если играю, то только блиц. Лучше, если с компьютером, ему совсем думать не надо, всё время — моё, для меня. Главное, задать компьютеру соответствующий уровень — чтобы не получить мат. Ты вот за кого в футбол болеешь? За «Спартак»? Я так и думал. А я — за Бразилию. Потому что она всегда выигрывает. Из этих же соображений мне проститутки нравятся. Заплатил, и кончено — никаких задержек, никаких арий. Мне всё нужно по-быстрому, я ждать не хочу. Я сейчас живу, а не завтра!

— Поэтому у тебя и времени нет. А куда, кстати, ты его деваешь?

Мне казалось, что я задал трудный вопрос, но это только мне казалось. Кирилл ответил мгновенно, будто я сидел в кафе не с сыном, а с компьютером последней модели.

— Никуда я время не деваю, оно само девается, автоматически. Я, видишь ли, занимаюсь пиаром. Слово такое слышал? Деньги платят приличные, а вот времени нет. Ну и, конечно, есть ещё недостаток: мои заказчики — не люди, а мусор. От этого устаёшь, развивается мизантропия, зато у них есть для меня деньги. Нужно только следить, чтобы не кинули.

— Деньги деньгам рознь. Расскажи поконкретнее.

Кирилл протянул мне визитную карточку. «Креативный имидж. Организация юбилеев, инсценировка выборов, отъём законной собственности». Что ж, работа у него, похоже, творческая. Наверное, Кирилл затем сюда и пришёл, чтобы устроить мне юбилей с сюрпризом? Убедившись, что я всё равно ничего не понял, Кирилл произнёс: «Поконкретнее? Вряд ли тебе понравится конкретика, но ты сам ведь спросил. Так что если говорить поконкретнее, то выходит так».

В эту секунду запиликал пейджер. Кирилл прочёл сообщение и, не обращая на меня внимания, позвонил пейджерной барышне и стал диктовать ответ. Я же принялся за селёдку— с лучком, малосольная. В словах Кирилла я ничего не понял. Несколько раз он произнёс «колобок». Это он про детский утренник, что ли? Широкая же у него целевая аудитория! С одной стороны, юбилеи, с другой — несмышлёные дети. Продиктовав послание, Кирилл снова обратился ко мне.

«На чём я остановился? Ты вот на выборы, наверное, ходишь? Вот видишь, именно такие дураки нам и нужны. Видел плакат, на котором гнилое яблоко нарисовано с червём наружу? Толстый такой, отвратительный? Моя идея, премию получил. Это коммунисты нам заказали про партию „Райское яблочко" попротивнее сочинить. А самих коммунистов все подряд мне заказывали, начиная от „Райского яблочка" и кончая партией власти, то есть „Тремя медведями". Деньги рекой текли. Вот мы и нарисовали их главного товарища в виде большого пальца левой толчковой ноги. Всем, между прочим, понравилось, снова премию выписали. А кандидата от патриотов я подучил купаться в проруби на Крещенье, посылать на митингах конкурентов ласковым матерком и креститься справа налево, а не слева направо, как тот обычно делал, будучи урождённым католиком. Наша работа обширных знаний требует. У меня есть человечек в тайной полиции, у них там на всех досье имеются. У них имеются, а я их использую. На все сто процентов, весь компромат ко мне стекается, в единый мозговой центр. — Кирилл уважительно постучал себе по лбу длинным ногтём, будто хотел к начальству войти. — И на тебя тоже досье есть. Хочешь, я про тебя всё узнаю? Да ты не стесняйся, пей!»

Я не стеснялся, просто заслушался. В самом деле, сегодня же праздник! Так что я выпил — не чокаясь, тоста не произнёс. Странно: я налил полную рюмку, а выпил всего половину. Налил ещё и поднял к глазам — пайка расклеилась, жидкость сочилась с дна, капельки капали прямо в тарелку с котлетой. Неудачно, не вовремя вышло. Я попросил у хозяйки другую рюмку, стеклянную, чтобы без пайки.

Нет, мне не хотелось, чтобы Кирилл знал обо мне всё. Его уверенность вообще меня удивляла: я и сам-то не всё про себя знал, не всё помнил. Хозяйка смотрела на нас с некоторым удивлением — она-то, видимо, не находила, что мы похожи. Откуда ей знать, со стороны не видно.

Кирилл ковырнул вилкой в винегрете и заговорил о наболевшем: «С этими политиками всё хорошо, все покупаются и все продаются, работать с ними — одно удовольствие. Накладка только одна вышла: в Кремле хотели патриотов для разгона демонстраций использовать, но оказалось, что они денег не берут, только про свои идеи и думают. Типа „родина или смерть". Ситуация вышла из-под контроля, задаток пришлось отдавать. Теперь используем спортсменов среднего уровня. Рекордов не ставят, но мускулы есть. Особенно ценим борцов, боксёров и каратистов. В лёгкой атлетике тоже люди приличные есть. Не какие-нибудь прыгуны в высоту, а метатели копья и молота. Всё зависит от специализации. А вот патриоты эти — необычные сволочи, идиоты, мешают работать. А могли бы как люди жить».

Хорошо, что Кирилл говорил со мной откровенно. Всё-таки чувствует во мне родственный ген. Может быть, он меня простит?

— А ты сам-то как собираешься жить? С такими-то взглядами? Сам-то ты не патриот, не спортсмен.

— Как? Хорошо буду жить, у меня нет взглядов, на меня большой спрос. Мне всё равно, что впаривать. Хочешь — демократию, хочешь — фашизм. Это и называется — профессионал, ничего личного. Пока мы с тобой сидели, пришло интересное сообщение из Ульяновской области. Ты должен помнить, именно там, в Симбирске, родился товарищ Ульянов-Ленин. Этот тухлый продукт перестал пользоваться устойчивым спросом. Немудрено, что там, в Ульяновске, хотят улучшить свой имидж и повысить рейтинг. Я уже успел всё обдумать, соображаю быстро: теперь мы переименуем Ульяновск обратно в Симбирск и объявим его родиной русского колобка.

— То есть отрежете у Ленина лысую голову, чтобы она покатилась шаром по пустой земле русской? А шар железный, чтобы никакая лиса не съела?

— А ты, я смотрю, всё-таки не безнадёжен, кое-что соображаешь. Ты что там у нас кончал? Библиотечный? Сказок, наверное, много прочёл. Ну что ж, это простительно, иногда и от книжек бывает польза. Если что креативное придумаешь, говори сразу мне, не стесняйся, а я уж с тобой поступлю по-родственному, не обижу.

Я выпил из стеклянной рюмки, из неё не текло. Закусывать не хотелось, тормоза отказали, меня понесло.

— Придумать? Да раз плюнуть! Запусти в подземке VIP-вагоны с проблесковыми маячками и сиреной. Это вашей элите понравится. В рамках программы восста-'новления исторической справедливости понаставь по стране памятников букве Ять. Патриоты будут довольны. Для ублажения оппозиционеров завези в магазины сувенирные носовые платки с изображением президента. Пусть себе сморкаются на здоровье. А милиция пусть не сидит сложа руки и проверяет у граждан на улице их платки. У кого президент сопливый — в кутузку тащи. Драматически увеличь количество часов рисования в школе. Потому что чем больше художников, тем меньше правды. Насколько я понимаю, именно в этом и состоит твоя конечная цель. Кого вы сейчас боитесь больше всего? Террористов-фундаменталистов? Наймите парочку исхудавших актёров мусульманской национальности и публично кормите их жирной свининой. Насильно пихайте в рот, чтобы тошнило. А ты суй ещё! На такое дело жирной свинины не жалко. Грозно произнеси: и так будет со всяким! Всякая охота озорничать пройдёт. Или всё-таки демократов вы боитесь больше? Тогда залейте каток на всю Красную площадь — никто митинговать не придёт. Демократы на коньках катаются плохо, это каждый дурак знает. Может, для разминки хватит?

Кирилл посмотрел на меня с интересом. Он думал, что я — отработанный материал. Отработанный, конечно, но не до конца. Он снова спросил себе фанты, но про деловую встречу смолчал. Потому что деловая встреча была у него сейчас. И как в него столько оранжевой жидкости влазит?

— Ну ты даёшь! Читая твоё письмо, не ожидал увидеть в тебе креативщика. Подход у тебя системный, это редко встречается. Ты сколько лет в кабаке не гулял? Не в этой вонючей кафешке, а в настоящем ресторане, чтобы с чёрной икрой?

— Я и икры никогда не пробовал, только в далёком детстве. Да и та была паюсной, мне бабушка покупала, когда я болел. Запомни свою родословную: её звали баба Аня.

— Мне родословная по барабану, это твоя родословная, это лишнее знание, оно мне не надо. Давай я лучше тебя в «Метрополь» свожу! Там даже охрана в цилиндрах и с галунами. Посидим баксов на тысячу. Можно и в казино сходить. Выиграть там нельзя, зато обстановочка как в гостях у шейха. Всё — из сусального золота, блестит как настоящее или даже ярче. Или можно по-простому в приличный публичный дом закатиться. Ты ведь не чужд телесных сладостей? Там тебя со всех сторон оближут, будто ты — дойная корова. Тебе понравится. Да ты, наверное, и за границей ни разу не был? В Париж езжай один, мне некогда, а расходы я возьму на себя, за счёт фирмы. Откормишься, станешь ещё лучше креативить. Договорились, отец?

В первый раз Кирилл назвал меня отцом, но настроение у меня всё равно портилось, мне никуда не хотелось. «А ты когда в последний раз книжку прочёл, сынок?» — с вызовом спросил я.

— Не помню!

— Давай, я тебе вслух почитаю!

Тут-то Кирилла и прорвало. Даже вынул наушники из покрасневших ушей, даже очки снял. Чтобы, значит, свой гнев до меня донести без ошибки. Не выдержал, будто пил водку не я, а он. Фанта, значит, тоже возбуждающе действует. Зря я его так, надо было смолчать. Всё-таки я старше своего сына, надо с этим считаться и быть посдержаннее. Я и так перед ним виноват.

Кирилл закричал: «Раньше надо было читать! За кого ты меня принимаешь? Я же сирота при живых родителях! Ты со мной даже в футбол не играл! Маль-читки надо мной смеялись, у меня удар получался кривой, мне приходилось всему самому учиться. Я даже кораблик из коры мастерить не умею! Я сам вырос! Я сам научился стрелять из рогатки. У меня нет предков. Что ты можешь мне прочесть, что рассказать? Сказку о потерянном времени? Как ты в очередях давился? Как ночами самиздатом захлёбывался? Как на байдарках в поход ходил? Твой опыт выживания — мусор, он никому не нужен. Наше время — другое, тебе к нам вход воспрещён! Может, ты родился и вовремя, но ты вовремя не умер».

Нет, конечно, Кирилл меня не простит. И поделом, он прав, раньше нужно было думать, раньше нужно было книжки ему читать и играть с ним в ножички. Но его аргументы всё равно мне не нравились. Мне бы взглянуть понежнее в его глаза болотного цвета, но у меня не вышло. Язык же всё равно болтал.

— Может, я уже и умер, откуда тебе знать?

— Что ты умеешь? Чего добился? Ты даже в компьютерные игры играть не умеешь! Я думал помочь стать тебе человеком, я хотел тебя звать отцом, а ты и этого не захотел.

Да, он прав, эти компьютерные игры я не любил, мне хотелось тактильных ощущений, поговорить по душам. Может, всё-таки хозяйку за столик позвать? Я посмотрел на неё, она протирала фужеры. Наверное, от стеснения она не ответила на мой отчаянный взгляд. Вряд ли она согласится посидеть с нами, зачем ей лишние разговоры, она и так от клиентов устала. Среди них попадаются такие скандальные. Неужели я и вправду ничего не добился? Я постарался сосредоточиться на прожитой жизни и вспомнить что-нибудь стоящее. Вспоминалось мало, даже тематический каталог в библиотеке остался незаконченным. А что уж говорить про «Паровозный гудок»… Кого я утешил? Сам себя смешил. Не смешно. Тараканов и тех со свету до конца не сжил. Постой-постой! «Я написал несколько стихотворений, посвящённых твоей матери. Разве этого не достаточно?»

Кирилл по-прежнему отвечал не задумываясь обо мне, беспощадно, он выпалил: «А стихов я тем более не читаю, из них креатива не смастерить».

Кирилл знал, чего хотел. Это — полезное свойство. А я разве не знал? Разве я не хотел? До меня донеслось: «К тому же мать увезла твои стишки с собой в Африку».

Значит, всё-таки перечитывает, подумал я с нежностью. Но злость брала своё.

— Да мы с тобой в разных странах живём! У нас — ничего общего, только лица похожи, только тени. Ты для меня — потерянное поколение!

— И ты для меня тоже потерянное поколение. Но, к несчастью, мы земляки.

На край блюда с жирной уткой села муха. Я на нее дунул, от перегара она взлетела, не помня себя я хлопнул в ладоши, она упала на пол. Не каждый раз так метко получается, это же не комар. Но и я ведь много умею, всё-таки я — ликвидатор! Я было обрадовался, но другая часть головного мозга диктовала другие слова: «Нет, к несчастью, мы не земляки. У меня и дочь в Нью-Йорке. Вот и ты мотал бы туда же, к своей сестре, там такие нужны, у вас общий метаязык и вкусы. Она тоже — из партии фанты».

— Ты не рубишь фишку. Зачем мне Нью-Йорк? Там уже всё впарили. Сейчас здесь Запад. Дикий, конечно, но зато здесь совсем другая норма прибыли. А фанта — она и есть фанта, это напиток глобальный, она везде одинаковая. И насчёт потерянного поколения ты не прав. Мы — первое свободное поколение.

— Свободное от чего?

— Как от чего? От обмана. Тебя сколько раз обманывали? А ты всегда утирался. А я сам обманывать хочу.

— Какая ж это свобода? Ты продался с потрохами, вот и всё.

— Ты ничего не смыслишь в рыночных взаимоотношениях. В том и высокий смысл, чтобы всё продавалось, так людям намного удобнее. Ложь хорошо продаётся потому, что она людям нужна позарез. Ты вот уже старый, а еще не понял, что правда — редкость, а правило — это ложь.

— А ты не думал о том, что и родину тоже можно продать?

И зачем я заговорил о торжественном, о высоком? Что я, в доме культуры наладился с лекцией выступать?

Кирилл снисходительно улыбнулся. «Я бы с удовольствием твою родину продал. Беда одна — покупателей нет. Между прочим, ты тоже в газетку писал. Про „Паровозный гудок" ты, надеюсь, помнишь? Мать, между прочим, на него подписыёалась. Экая дура! Чем ты меня лучше?»

— Да, ты прав. Но у меня не было выбора. Кроме того, я очень стыжусь.

— Выбор у тебя был, это у меня нет выбора. А стыдиться не надо. Я, например, ничего не стыжусь. Это некреативное чувство.

Я понял, зачем Кириллу очки. Он не хотел, чтобы видели его глаза. Карточные шулера поступают так же. А сейчас он очки снял, от этого он стал неприятнее. Мне становилось всё хуже, я говорил то, что думал.

— Так, значит, ты ни во что не веришь?

— Да ты у меня словно дитя, всё б тебе во что-нибудь верить. Я старше тебя.

— К настоящей вере приходят только в старости.

— У меня, между прочим, язва, это от плохой наследственности, это ты виноват. Мне до старости не дожить. Да ты посмотри, что вокруг творится! Это же беспредел!

— Пусть творится! Моя привилегия — быть в меньшинстве.

Я был горд тем, что сумел дать достойный отпор, последняя реплика осталась за мной. Но я пришёл в «Белый лебедь» совсем за другим. Собственно говоря, я и не рассчитывал познакомиться со своим несчастным сыном. Кирилл, похоже, думал обо мне приблизительно то же самое.

«Ладно, — примирительно произнёс я, — расскажи мне лучше про Остров, я был там счастлив, но это было давно. Кроме того, этот Остров — твоя малая родина. Я знаю, ты любишь его. А раз любишь — там хорошо. Исправно ли плодоносит антоновка? Высиживает ли яйцо чайка или уже снесла? Горяч ли ключ? Как чувствует себя лимонное дерево?»

Всё-таки хорошо, что Кирилл снял очки, теперь я видел, что в его глазах появилось нечто человеческое, вроде боли. А был бы он в очках, я бы этого не заметил. Кирилл сказал: «Острова больше нет». Глаза его повлажнели. Этого я не ожидал совсем. «Как нет? Куда он делся? Землетрясение? Наводнение? Иная беда?»

Кирилл заговорил внятно и медленно, он стал поэтапно рассказывать, как десять лет назад люди в погонах приплыли без спроса на Остров на катере неприятного крысиного цвета. Они ходили кругами, рвали с веток антоновку, надкусывали и выплёвывали, пинали сапогами бюсты дедушки с бабушкой, прогнали матом чайку, а яйцо разбили. Я, Кирилл, сказал им, что этот вид чаек занесён в Красную книгу, эндемика, а они сказали: сам ты, парень, мудак, наверняка чернокнижник. Потом они, эти люди в погонах, поглушили возле берега гранатами рыбу, сварили ушицы, сжарили шашлычок и остались довольны видом. «Нас здесь никто ни хуя не увидит, берег-то далеко», — сказал генерал с золотыми погонами. Потом прикатили уже другие люди, вроде бы пообразованнее, стали совать бумаги с печатями: мол, никакого законного права Ольга Васильевна с её выблядком жить здесь не имеют. Убирайтесь вон, не то хуже будет, а будет здесь наш коттеджный посёлок улучшенного типа — с джакузи, финской баней, овчарками, автоматчиками и с бля-дями по срочному вызову из Москвы. Можно и из Парижа, но наши всё-таки лучше, роднее, патриотичнее. Всё вместе называется — секретный объект «Островная Рапсодия».

Хождения по вертикальным инстанциям Ольге Васильевне ничего не дали и дать не могли. Депутат сельсовета так прямо и задрожал мелкой дрожью: «Да вы понимаете, кто за этим стоит? — Он обслюнявил указательный палец и почтительно распрямил его. — Чуешь, откуда ветер дует? Оттудова, с самого верху. А ты кто? Педагог, а туда же метишь».

Депутат рангом повыше закричал на Ольгу Васильевну: «Да я тебя посажу, суку! Столько лет в таком раю жила, а нам не сказала! Ты прохлаждалась, а мы коммунизм изо всех сил искали в неопределённо будущем времени. Утаиваешь информацию географической важности! Да мы тебя повесим, как фашисты повесили Зою Космодемьянскую! И на спине у тебя звезду красную вырежем! Раньше мы её побаивались, но теперь-то настала совсем другая эпоха, без предрассудков. Знай наших! Мы вообще теперь ничего не боимся, никакой звезды, никакого масонского символа!»

Третий, самый из них окончательный, был поласковей, но всё равно строг: «Конечно-конечно, мы знаем вас как прекрасного педагога и методиста, а потому не станем уплотнять в собственном доме, а взамен предоставим отдельную комнату в сельском клубе, в гримёрке. Там даже вода холодная есть. На этот беспрецедентный шаг мы идём, потому что заинтересованы в квалифицированных преподавателях, потому что, кроме тебя, дуры, к вам в глухомань никто не поедет. И не думайте, пожалуйста, дальше жаловаться. Дальше будет хуже». На том и порешили, окончательно, обжалованию не подлежит. Кирилл всё хорошо запомнил, я уверен, что он цитировал точно. «Знаешь, как этого человека звать? Последнего, окончательного? Владимир Михайлович Шматко. Помнишь такого? Он сейчас председатель секретного жилтоварищества, этой самой „Островной Рапсодии"».

Да, Шматка я хорошо помнил, он ещё сказал мне: «Мы вам ещё покажем, твоя всё равно никогда не возьмёт!»

«Я поступил в институт учиться на менеджера, а мама от расстройства уехала то ли в Эфиопию, то ли в Анголу. Теперь ты понимаешь, почему я родину не люблю?» — закончил Кирилл.

«Это малодушие!» — вырвалось у меня, но я тут же осёкся. «А ты сам-то родину любишь?» — спросил я сам себя и не нашёлся с ответом. Когда-то я его знал, а теперь позабыл. Задам-ка я лучше Кириллу вопрос попроще: «И вот после всего случившегося эти люди, которые лишили тебя малой и большой родины, — твои партнёры по бизнесу?» Мне немедленно стало неловко за этот вопрос, но я уже задал его — настолько эта история показалась мне страшной и правдоподобной.

— Представь себе, да. Меня ограбили и обманули, теперь я сам обманываю. В противном случае я стал бы, как ты, голодранцем и нытиком, который всегда уходил от проблем. А мне этого очень не хочется. Я ставлю проблему, я же её и решаю. В этом смысле я выступаю за приватизацию, потому что у меня тоже пока недвижимости нет. Но это — временно, скоро я обзаведусь коттеджем во Франции и акциями отечественного металлургического комбината. Это если ульяновские меня не кинут, а Симбирск станет родиной русского колобка. Видишь, я от тебя ничего не скрываю.

— Я им ещё покажу! — погрозил я пространству кулаком.

— Кишка тонка.

На том и расстались. Кирилл норовил заплатить по счёту, но я не позволил. Ну и что, что у него денег куры не клюют? Я его всё-таки старше и более уважаем. Кроме того, всю водку выпил исключительно я, а он только поковырял в винегрете вилкой. Вышло, конечно, дороговато, но не так дорого за вид из своего окна, путешествие во времени и знакомство с сыном. Кирилл отправился на деловое свидание на джипе японской фирмы «Ниссан», а я сел в советское метро, станция «Кропоткинская». Станцию «Проспект Маркса» переименовали в «Охотный ряд», а эту не тронули. Лень, наверное, стало. Уходя из кафе, я позабыл справить естественную надобность, уж слишком был увлечён разговором. По пути к метро, на Гоголевском бульваре, мне приспичило. Там же располагался и туалет, но денег помочиться у меня уже не было. Я два раза пересчитал — нет, не хватало. Пришлось осквернить у всех на виду снег. Было холодно, я справился быстро. Редкие прохожие вежливо отворачивались, я же старался не брызгать лишнего.

После меня в ноздреватом снегу осталась жёлтая стариковская дырочка. Мусоров, слава богу, поблизости не наблюдалось. Всё-таки было довольно холодно. Это меня и спасло от ещё больших проблем.

Возвратившись домой…

Возвратившись домбй, я стал подводить итоги. Мать умерла, отца никогда не было, жены больше нет, Оля — в Африке, дочка — в Нью-Йорке, сын — неизвестно где, только на визитной карточке. Остальных я не мог сыскать даже в Интернете. В общем, терять мне нечего, руки пустые, я уже всех потерял, приятных неожиданностей не предвиделось. Кирилл был прав: я всегда уходил и прятался. В географический кружок, в интересную книжку, в колониальную марку, в лирическое стихотворение, в шахматную партию, в деревню Грабовец. Или в газету «Паровозный гудок». Побывав на чудном острове, тоже с него убежал. Прихватил с собой только серебряную рюмку фабрики Сазикова. Да и та потекла. Это, конечно, не страшно, снесу в ремонт, там запаяют. Но как дальше жить? Что бы такое сделать, чтобы провозгласить: здесь и теперь! Чтобы стать здешним, нынешним. Кирилл сказал, что у меня кишка тонка. «Как бы не так!» — крикнул я в студёную темноту за окошком. Мне никто не ответил, поэтому я заснул. Спал без снов, крепко, сосредоточенно.

Наутро я позвонил Гашишу и сказал, что хочу повидаться. «Я сейчас занят, дня через два-три, пойдёт?» Я настаивал: дело срочное. Опустив трубку, отправился в головной офис. Секретарша не хотела меня пускать — производственное совещание, шеф занят. Мне она никогда не нравилась, собственно, не она сама, а должность. Сама она была ничего — ноги длинные, юбка короткая; Гашиш с ней ради здоровья временами неохотно спал, это входило в их производственные обязанности. Но я-то с ним жизнь вместе прожил! Я бросил

секретарше, что мне тоже некогда, и вошёл в просторный кабинет, напоминавший энтомологический музей. Витрины, стеклянные боксы, стеллажи с аккуратно убитыми насекомыми. Все — вредные для человека и его хозяйственной деятельности. И какой там гадости только не напихано! Многие насекомые были выполнены из пластмассы в сильно преувеличенном виде, от этого они становились ещё отвратительней. Действительно, их следовало истреблять, всех до единого, дело наше для человечества сильно полезное.

В кабинете сидели вёрткие люди в пиджаках и галстуках. Слава богу, Кирилла там не было. А ведь запросто мог бы, пожелай какой-нибудь регион улучшить свой имидж с помощью приручённой пчелы или доброй божьей коровки. Ничего, подождём близкого будущего, оно надвигается неотвратимо.

Гашиш ронял слова, а участники совещания изо всех сил записывали, пот капал. Ручки у всех с золотым пером, фирмы «Паркер». Чернила, правда, всё равно синие. Мне показалось, что они записывают много больше, чем Гашиш говорит. Наверное, угадывали недосказанное или играли в морской бой, где вместо кораблей — водомерки. При этом они успевали следить внимательным взглядом за юрким красным лучиком, указывающим на смертельные точки у потенциально поверженных насекомых. Неужели и к ним Гашиш сумел приспособить свой вездесущий лазер, которым он когда-то мечтал поражать вражеские ракеты? Я всегда верил, что он станет ведущим специалистом в какой-нибудь области. Недаром он прочёл от корки до корки «Заратустру» в столь юном возрасте. Очень он был впечатлительный и восприимчивый, шёл туда, куда позовут.

Я вошёл, присутствующие посмотрели на меня с недоумением: кто таков, почему мешает записывать важные распоряжения? В лицо меня никто не знал, я был не менеджер, а простой ликвидатор, каких много. Может, случилась беда и нагрянула налоговая инспекция? Или ещё хуже: война? Вдруг кто-нибудь объявил войну дворцам, коттеджам и офисам? Зачем нам война? Хватит, отвоевались! Коттеджи — новенькие, рождаемость и без того низкая. Я вошёл и сказал: «Слушай, нам надо поговорить». Видимо, на лице у меня творилось такое, что Гашиш приказал холуям: «Действуйте! Брысь от-сюдова!» И они побежали к распахнутой двери — как тараканы от света или как муравьи на сахар, рассыпанный секретаршей в передней. Гашиш знал, как держать подчинённых в узде.

От кабинетной жизни Гашиш раздобрел, с его усами торчком он сам стал похож на усталого упитанного таракана. В дверь пролезал с трудом, передвигался в авто и на лифте, да и то с одышкой, хромированная коленка скрипела, наверное, он забывал её смазывать. В общем, Гашиш вёл жизнь эффективного руководителя, его уважали. Скажет — выполним!

— Чаю? Кофе? Бутерброда с икрой или сыром? Что у тебя стряслось? Может, тяпнешь коньячку французского? Извини, я сам не буду, у меня внутричерепное давление и важная деловая встреча, не тяни резину, излагай поскорее, время, сам ведь знаешь, — это немалые деньги.

— Да, деньги требуют твоего времени. Но не в этом дело. Мне сейчас не до финансовой философии, я тоже спешу, у меня руки чешутся. Понимаешь, мне нужно кое-кого взорвать, а я не умею.

— Да не волнуйся ты так! Ничего особенного, всех взрывают, теперь так принято между своими. Мне даже будет интересно вспомнить славное боевое прошлое. Мы хотим того, что можем, а замочить человека мы хорошо умеем. Клопы да тараканы, комары и жуки, теперь вот начинаем работать по мышам и крысам, скоро возьмёмся за кротов и птиц, это, конечно, совсем другой уровень — переходим к теплокровным и млекопитающим, это тебе не жалкие насекомые. В связи с этим наша целевая аудитория всё время увеличивается, отравляемая территория неуклонно расширяется, доходы растут, но вообще-то тоска, деньги девать некуда, одни мухи в голове, а хочется большого настоящего дела, чтоб душа горела.

Гашиш стал выворачивать карманы — из каждого посыпались мятые доллары. Словно зелёный листопад зашуршал на блестящий паркет. Гашиш распрямился и почернел: «Комариный писк мне надоел! Кто тебе насолил? Припугнём или просто убьём? Много их? Есть ли охрана? Тебе известен график передвижения объекта и его вредные привычки? Кто моего друга обидел?»

— Мне нужно взорвать Остров, желательно целиком.

— С людьми или без?

— Люди меня не интересуют. Мне важно, чтобы они там больше не жили, чтобы им было негде жить. Эти люди лишили меня прошлого, они его уничтожили. Мне жизненно важно, чтобы Остров снова превратился в прошлое.

— Неужели ты рассчитываешь воскресить прошлое? Я много умею, но прошлое не по моей части. В конце концов, по истории у меня был трояк. Восточная философия, как всем известно, уничтожает время.

— Понимаешь, я хочу лишить этих людей настоящего. Если угодно — и будущего. В качестве доказательства, что я жил.

Гашиш посмотрел на меня с сомнением. Видно, в тот день я и вправду выглядел неважно, рожа зелёная. Это, наверное, с похмелья и от неудовлетворенного чувства прошлого. «Мы хотим того, что умеем…» — пробормотал Гашиш. Тем не менее моя идея пробуждала в нём товарищеские чувства. Мы ведь жизнь вместе прожили, всё остальное — перхоть и плесень.

— Что ж, задача становится конкретнее и понятнее. Эй, кто там — чаю! Нет, не чаю, а рюмку водки и чтоб с огурцом! Деловую встречу откладываю, что я им — нанялся, что ли?

Я узнавал своего друга, он — узнавал меня. Это чувство словами не выразить, поэтому я не отвлекался на чувства, а продолжал.

— Может, лазером остров сожжём со всеми его строениями? Со всеми башенками, джакузи и вертолётной площадкой? У тебя же богатый террористический опыт, подтверждённый орденом. Ты только представь себе, как будет здорово: как взорвётся, как полыхнёт!

Я чувствовал, что впадаю в детство. Кроме того, как человек технически необразованный, я верил в могущество Гашиша и его йоговский гений. Он же закачал головой, замахал руками: «Нет, лазером никак нельзя, меня по почерку всякий вычислит. Можно инсектицидами их потравить, но тогда следы всё равно приведут на мой склад. Кроме того, никакого взрыва не выйдет, а ведь тебе нужен именнр взрыв? Нет, здесь требуется что-нибудь предельно простое, проще мычания, скажем, обычный динамит, в данном случае он будет надёжнее. У меня на примете есть одна фирмочка, думаю, они справятся. Свои ребята, в Анголе проверенные, руки по локоть в крови. О деньгах позабудь, сочтёмся позже».

Тут уж пришла моя очередь замахать руками, я задохнулся: «Я сам!» Гашиш задумался, потом произнёс с восхищением и ностальгией: «Как полыхнёт, как жахнет!» Похоже, моё настроение передалось и ему. «Чтоб веселее!» — поставил я злую жирную точку. Или, может, кляксу. Я тогда ещё не знал, что дальше выйдет.

Гашиш повернул ключ, открыл сейф и протянул мне книжечку размером в ладонь — «Спутник партизана», 1942 год выпуска, издательство «Молодая гвардия», 267 ломких страниц, тираж 25 тысяч. Бумага жёлтая, печать — бледная. Время было военное, столько лет утекло, никого в живых не осталось. «Это как раз то, что нам нужно. Этой книжечке цены нет, после войны все экземпляры уничтожили, даже в спецхране не было. Опасались бандеровцев и лесных литовских братьев, боялись, что они прочтут, как пускать поезда под откос. Ты пока изучай, а я наведу кое-какие справки по своим каналам».

Книжечка оказалась и вправду полезной. Начиналась так: «В суровой для нашей Родины час ты взял в руки боевое оружие, чтобы громить бандитов, вероломно напавших на великую нашу страну. Ты дал клятву, что будешь беспощадно и бесстрашно, не щадя жизни своей, истреблять этих псов и гадов дотоле, пока на нашей привольной земле не останется и грязного следа от бешеной своры».

Что ж, написано доходчиво, энергично и с боевым настроением, против которого не возразишь. Но хотелось чего-нибудь поконкретнее, руки чесались, сердце билось. Я листал рассыпавшиеся страницы. Дальше шли разделы про разведку и маскировку, про ориентирование на местности и жизнь на снегу, про то, чем питаться в крайнем случае — сосновой шишкой, берёзовой мукой, камышовым корнем, мхом. Очень познавательно и неаппетитно, но это не наш случай. Только мха во рту ещё не хватало. Ага, вот это поближе к делу. «Ты замаскировался, сидишь в засаде, показался враг. Подпусти его на близкое расстояние и внезапно бей пулемётно-ружейным огнём, бросай гранату. Ошеломив врага, бросайся в рукопашную схватку. Коли штыком, руби лопатой, бей прикладом, режь ножом». Да, план неплохой, но здесь говорится об истребительной группе численностью в 6-10 человек. Гашиш, конечно, опытный в таких делах человек, но всё равно нас только двое, двое пожилых мужчин. Вряд ли мы так сумеем — чтобы и штыком, и лопатой, и ножом, и прикладом. Кроме того, задача состоит в другом: мне нужно уничтожить не людей — если уничтожить одних, на их место понаедут другие. Это по тараканам известно. Следовало уничтожить Остров. Тогда и людям станет жить негде, и я буду спокоен за прошлое.

А вот этот абзац попал почти в точку. «При наличии большого количества камней можешь устроить каменный фугас — камнемёт». Действительно, на острове камней скопилось много. Спасибо ледниковому периоду! Может, нам подойдёт камнемёт? «При взрыве заряда в 20–30 килограммов груда камней полетит на расстояние в 200–300 метров, сметая всё на своём пути. Как устроить камнемёт, смотри на рисунке 99». На рисунке — двухметровая яма, вырытая со скосом в сторону врага. На самом дне — заряд, над зарядом плита (из чего сделана — не указано), на плиту навалены булыжники. Идея хорошая, камни — подручные, можно замаскироваться под землекопов-таджиков. У Гашиша как раз внешность подходящая и обманчивая. Как полыхнёт, как полетит! Впрочем, сейчас зима, даже могилу вырыть трудно, будь ты хоть трижды таджик. Ага, а вот и про нынешнее время года: «В зимних условиях устраивай фугасы-ловушки на льду рек и озёр, через которые должен проходить враг. Помимо урона, который причинит неприятелю самый взрыв, будет разбит лёд и уничтожена переправа». Нет, не годится: здесь сказано про место, где должен проходить враг. А у нас враг — везде. Так что же всё-таки предпринять?

Я прочёл книжку внимательно, делал заметки, чертил схемы подрыва. Выходило проблематично. Может, всё-таки камнемёт? Неужели придётся ждать лета? А вдруг к этому времени моя решимость пройдёт? Нет, так не годится, следует поспешить.

Гашиш между тем навёл справки по своим каналам. В свой кабинет приглашать не стал, испугался прослушки. Мы сели в его джип «Чероки», водителя он отпустил на весь день к жене и детям, за руль сел сам. Руль — как руль, с гидравлическим приводом, вертеть легко. Садясь, Гашиш прижал палец к губам. Я подумал, что мы отправляемся за динамитом в какой-нибудь муромский лес. Наверное, Гашиш уже всё продумал, у него есть схрон, рулил он уверенно. Ехали быстро и долго, молчали, мелькали сугробы и ёлки, временами трясло, временами подпрыгивали, милиционеры провожали нас ненавидящим взглядом. У Гашиша был специальный номер — езжай как попало, дави кого хочешь. Вот милиционеры и тряслись от ненависти: крутые, штраф не возьмёшь.

Наконец остановились как вкопанные на берегу озера. «Здесь нас тоже, скорее всего, услышат, но будет уже поздно, — сказал Гашиш. — Дай закурить». Он уже давно не курил, мой Гашиш. Тут я понял, что дело и вправду нешуточное, не прохлаждаться отправились в такой мороз, поползли мурашки. Гашиш дымил моим «Беломором», лицо у него постарело, стало матовым, словно из воска. Сказывалась отвычка. Ещё бы, столько лет не курил.

Я не сразу понял, что это моё Озеро — я никогда не видел его зимой, снегом слепило. Мы стояли на обрыве, обозначавшем границу мёрзлой земли и скользкого льда. Мела позёмка, вертелся снег, ветер гудел в рукавах. Нагнетание белого. Пейзажу не хватало красок. Но мы приехали не за красками. Там и сям — озябшие точки задумавшихся рыбаков. Что у них на уме? На таком холоду вряд ли в голову лезут грешные мысли, на таком ветру трудно представить себе обнажённое женское тело. Впрочем, на таком холоду адская жара вряд ли могла показаться рыбакам наказанием. Новозаветный ад придумали люди совсем из другого климата. Они полагали, что может быть только жарче и жарче, они не представляли себе, что где-то может становиться лишь холоднее. Рыбаки уставились в свои лунки и медитировали на русский манер, их глаза закатились под лёд. Вот один дёрнул леску, на льду забился окунь. На горизонте виднелся Остров, теперь я узнал его очертания, в прорехах белой занавеси светились заплаты из ярких крыш.

«В общем, так. Люди на твоём Острове — страшнее, чем я думал. Динамитом их не возьмёшь, нам столько не заложить, кругом охрана, логистика слишком сложная, коттеджи сделаны из новейших композитных материалов с расчётом на землетрясение и атомную войну. По виду — обычные оконные стёкла, но их даже гранатомёт не пробьёт».

— А как же моё прошлое? — спросил я. — Они же отняли у нас Остров! У меня, у Оли и у Кирилла. Я Кириллу пообещал отомстить, а он засмеялся. Я этого не допущу, у меня дыхание ровное, кишка не тонка! Я никого не боюсь, я боюсь остаться нездешним.

— Я тебя понимаю, я тоже не допущу.

— Как же не допустить? Динамита у нас с собой нет, логистика, говоришь, трудная, охрана — зверская.

— Ничего, пробьёмся, у меня с собой лазер, он всё выжжет. Чтоб полыхнуло и жахнуло.

— Но тебя же узнают по почерку!

— Пускай узнают. Я хочу, чтобы полыхнуло и жахнуло. Эти люди и меня погубили. Между прочим, генерал Мясорубкин тоже проживает на Острове. Это он продал американцам чертежи моего боевого лазера под видом устройства для сбивания сосулек. Принимая в расчёт мою природную впечатлительность, это он говорил когда-то: будешь бороться за правое дело коммунизма против американского империализма, сделаешься героем и сверхчеловеком, мы дадим тебе орден. А я просто убивал людей. Чёрных и белых, живых, из мяса. Люди мертвы, а империализм жив, в борьбе с насекомыми мы используем американские препараты. Генералы орден мне дали, а пенсию не заплатили, пряников, мол, не хватает на всех. Я кричал ночами, вот жена и ушла. Стал тараканов морить и миллионами ворочать. А зачем они мне? Если даже за миллион баксов ты не смог перевести пять страничек с японского? Так что теперь с тараканов я снова перехожу на млекопитающих. Дело серьёзное, это совсем другой уровень. А твоя Оля и вправду в Анголе воспитывает сирот, это я по своим каналам проверил. Это я их сиротами сделал. Никакого коммунизма не оказалось в помине, страна, где я родился, порвалась по сгибам географической карты, а генералы оккупировали Остров. Они умеют только оккупировать, освобождать не умеют. Мне кажется, перечисленного достаточно. Поговорили, хватит, у нас очень мало времени.

Гашиш достал из багажника тяжёленький сундучок. Открыл крышку, блеснул металл, Гашиш его погладил. «Моя разработка, отечественная, у меня есть свидетельство об изобретении. Впрочем, зачем оно мне? Данная установка проста в обращении, прошла со мной жару и болота, я её от всех уберёг. Видишь красную кнопку? Нажми — всего-то делов. Я бы и сам нажал, но сейчас ты нажмёшь, это твоя идея, я уже много раз нажимал, тебе интересней. Смотри в оба, вот сюда, в окуляр, смотри, не оплошай, это твой единственный шанс. Мой, впрочем, тоже».

Я приник к окуляру. На острове вдруг забегали люди, овчарки, бульдоги, ротвейлеры — будто мы с Гашишом муравейник разворошили. Псы явно лаяли, но лая не было слышно, расстояние приличное. От запорошенной пристани отделился снегоход, он понёсся по льду на воздушных крыльях. С вертолётной площадки поднялся увесистый аппарат, для острастки пальнул в нашу сторону из тяжёлого пулемёта. Пуль в окуляр не было видно, но они свистели, прошли высоко, срезая сосновые сучья и осыпая на голову хвою и снег. Мне стало страшно, но я остался на месте. Оглянулся — джип засыпало снегом, лес стоял стеной.

За нами никого не было, вообще никого. За нами были только мы. Мы — это кто? Все мы очень нервничали.

Мой дядя Стёпа проводил ногтём по лезвию — остёр ли топор?

Мой Всемиров-Кашляк топтал в новых валенках снег. И как ему удалось так быстро вернуться на родину?

Мой Отчайнов стоял трезв и с букетом роз, переминался с ноги на ногу — ждал Людмилу, был готов вращать поворотный крут.

Мой переплётчик Вася грыз себе ногти, церемония открытия музея его имени намечена на сегодня.

Мой библиофил Александр Николаевич вертел на пальце ключ от книжного магазина, разрешительный документ на владение он получит вот-вот. То-то он развернётся!

Моя Катя беззвучно плакала, умильные слёзы капали, прожигая снег. Она радовалась, что снова увидела меня хоть краем глаза, а уже не чаяла.

Моя Нюшенька ни капельки не кашляла, держала за руку Питера, они уже купили билеты в зоопарк.

Мой Парадизов молчал, сочинял афоризм для очередной книги.

Моя горбунья нежно смотрела сыну в осмысленные глаза.

Моя мама глядела вдаль и повторяла про себя, как молитву, правила орфографии и пунктуации.

Мой отец сочувственно мне кивал, одобрял мои действия. Оказалось, что я похож на него.

Моя бабушка прижимала к мягкому животу трёхлитровую банку с вишнёвой наливкой. В животе у меня становилось густо-сладко, в голове — легко.

Мой агроном устремил взгляд наверх и ждал указаний от неба.

Мои мольфары из Грабовца оглаживали музыкальные инструменты, ждали команды, чтобы пуститься в пляс, а потом — полететь.

Мой Кирилл взирал на происходящее с чувством собственного превосходства, но воздерживался от репримандов и комментариев.

Моя Оля крошила хлеб и подбрасывала крошки вверх. Их ловили ртами сироты и голуби. В Олиной авоське было полным-полно лимонов с того самого дерева, которое я посадил тогда, когда был счастлив.

Даже моя Анетта стояла тут же, радуясь, что её никто не лапает.

Мои немые не жестикулировали, внимательно следили за происходящим, перекидывались словами.

В общем, нас собралось много, всех не перечислишь, никого лишнего не было. Разве мог я этих людей подвести? Ведь за нами никого больше не было. Гашиш спросил: «Теперь ты доволен?» Я ответил: «Мы можем то, что хотим».

XXX

ТТ у, вот и всё, закономерный конец. Хотел авто-ЛШ-биографию написать — ведь, кроме меня, её не знает никто. Хотел многое рассказать, многим поделиться, а вышел всё равно какой-то трассир, фрагмент, отрывок. И куда теперь с этим кратким конспектом? На какой экзамен? На какой суд? На какую звезду, на какую свалку? Прожитой жизни жалко, вместо меня её никому не удалось прожить. Облетели листья, остался остов. Я жил как все, стал ни на кого не похож. Я жизнь свою прожил не как хотел, а сколько смог. И превратился во что-то прочное. Вероятно, в прошлое.

Я начинал эти записки в Олиной тетради, шариковой ручкой. Но тетрадь кончилась, пришлось перейти на компьютер. Файл назывался «Нездешний человек». Когда я командовал компьютеру «Запомнить!», он пытался запутать меня, говорил: нездешний человек уже существует. Я ему не верил. А поверил себе и только сейчас.

Конец

Декабрь 2010 — июль 2011. Москва — Пафиж — Москва — Ядромино — Моритика — Ядромино

Content

Мещеряков Александр Николаевич Нездешний человек. Роман-конспект о прожитой жизни

Какого подарка ты ждёшь…

Вместо дележа чувствами…

Когда я обучался в институте…

Я сел в длинный поезд…

В общем, так…

В один прекрасный день…

Я по-прежнему сочинял…

Многие пострадали от новых порядков…

Мать моя умерла…

Я толкнул чужую железную дверь…

Возвратившись домой…

Конец