Кейт Лорен

Слеза

Оригинальное название: «Teardrop» by Lauren Kate,

Название на русском: Лорен Кейт, «Слеза»

Серия: Слеза #1

Переводчики: Елена Кравченко (пролог и 1 глава), Марина Иванова (с 2 главы)

Редактор: Юлия Цветкова

Вычитка: Диана Литаш

Обложка: Екатерина Белобородова

Оформитель: Юлия Цветкова

Переведено специально для группы:

https://vk.com/book_in_style

Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Внимание!

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления!

Просим Вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды.

Пролог

Все происходило вот так:

Печальный закат цвета янтаря. Ленивое небо заволокло сыростью. Одинокий автомобиль катится по мосту Севен Майлс в направлении аэропорта Майами, к рейсу, которого не будет. К востоку от Кис в водах поднимается неуправляемая волна, превращаясь в монстра, который, согласно вечерним новостям, поставит в тупик океанографов. В конце моста движение тормозят люди в одежде строителей, возводящие временное препятствие.

О нем: В сотне ярдах к западу от моста находится мальчик в похищенной рыболовной лодке. Якорь спущен. Он не сводит взгляда с последней машины, которой позволили проехать. Он здесь уже около часа, ожидает, чтобы увидеть больше, наблюдает за предстоящей трагедией, дабы убедиться, что в этот раз все пройдет как по маслу.

Люди, выдававшие себя за строителей, именуются Хранителями Истины. Мальчик в лодке тоже был Хранителем Истины, самым младшим в семье. Машина на мосту, цвета шампанского Крайслер К, с пробегом двести тысяч, и приклеенным с помощью клейкой ленты зеркалом заднего вида. Водитель — рыжеволосая женщина-археолог, мать.

Пассажиром была её семнадцатилетняя дочь из Нью Иберии, штат Луизиана, средоточие планов Хранителей Истины. Мать и дочь погибнут через несколько минут, если мальчик ничего не перепутал.

Его зовут Эндер, и он вспотел.

Он влюблен в девушку из машины. Однако здесь и сейчас, в ласковом тепле поздней Флоридской весны, в то время как по небу цвета темного опала, голубые цапли гоняются за белыми, а его окружает неподвижная вода, Эндер должен сделать выбор: выполнить свои семейные обязательства или нет.

Этот выбор был проще, чем следующий: спасти мир или спасти девушку.

Машина пересекла отметку — первую из семи милей длинного моста, ведущего в город Маратон в центральной части Флорида-Кис. Волна, вызванная Хранителями Истины, была нацелена на отметку в четыре мили, где-то сразу после середины моста. Что угодно, от незначительного понижения температуры до скорости ветра или текстуры поверхности морского дна могло повлиять на движение волны. Хранители Истины должны быть готовы среагировать. Они могут сделать следующее: поднять волну в океане используя древнее дыхание, затем направить чудовище в определенное место как граммофонную иголку на пластинку в проигрывателе, высвобождая адскую мелодию. И при этом выйти сухими из воды. Никто не сможет выдвинуть обвинение в преступлении, о котором никто не знает.

Умение вызывать волну было частью магии, дарованной Хранителям Истины Зефиром. Это не было господством над водой, а скорее способностью управлять ветром, чьи порывы оказывали огромное влияние на океан. Эндер вырос, почитая Зефира как божество, хотя его происхождение было окутано тайной. Зефир зародился в то время и в том месте, о котором старейшины Хранителей Истины больше не упоминают.

Месяцами они говорили только о своем убеждении, что правильной скорости ветра вместе с подходящей силы водой будет достаточно, чтобы погубить ту самую девушку.

Ограничение скорости здесь 35 миль в час. Крайслер ехал 60 миль в час. Эндер вытер пот с бровей.

Машина была наполнена бледно-голубым светом. Стоя в лодке, Эндер не мог различить их лиц. Он видел только волосы на головах, темные окружности на подголовниках. Он представил себе девушку с телефоном, которая печатает сообщения своей подруге, о том, как проводит с матерью отпуск, как планирует увидеться с соседкой, той, с россыпью веснушек на щеках, или мальчиком, с которым раньше проводила время, и которого Эндер не выносил.

Целую неделю он наблюдал, как она читает на пляже «Старик и море», одну и ту же книгу в потрепанной мягкой обложке. Он смотрел, как она немного агрессивно переворачивает страницы, будто ей невыносимо скучно. Осенью она шла в выпускной класс. Он знал, что она записалась на три продвинутых курса. Как-то раз он стоял в проходе в продуктовом магазине и через полку с хлопьями слушал, как она рассказывала об этом отцу. Он знал, как сильно она не любила вычисления.

Эндер в школу не ходил. Он изучал девушку. Хранители Истины заставили его следить за ней. Теперь он знал о ней все.

Она любила орехи пекан и ясные ночи, когда на небе были видны звезды. Когда она сидела за обеденным столом, у неё была ужасная осанка. Но когда она бежала, то как будто летала. Она выщипывала брови украшенными камнями щипчиками. Каждый год на Хэллоуин она надевала старый костюм Клеопатры, доставшийся от матери. Все, что ела, она поливала соусом Табаско, пробегала милю почти за шесть минут, и едва ли умея, играла на бабушкиной гитаре Гибсон, зато вкладывала в это душу. Ногти и стены в спальне она разукрашивала в горошек. Она мечтала уехать из дельты реки в крупный город наподобие Далласа или Мемфиса, где могла бы исполнять песни в открытом микрофоне и темноте клубов. Она любила мать с яростной и неприкрытой страстью, которой Эндер завидовал, и которую силился понять. Она носила майки зимой, на пляж надевала толстовки, она боялась высоты, при этом обожала американские горки, и не собиралась выходить замуж. Она никогда не плакала. Смеясь, прикрывала глаза.

Он знал о ней все. Он мог ответить «на отлично» на любой сложный вопрос о ней. Он наблюдал за ней с самого её рождения в високосный день (29 февраля). Все Хранители Истины наблюдали.

Она стала его жизнью.

Но он должен её убить.

Дочь и мать опустили стекла в машине. Хранителям Истины это не понравилось бы. Он был уверен, что один из его дядей должен был испортить механизм, пока они играли в кункен (карточная игра) в кафе с голубым навесом.

Однажды Эндер видел, как мать починила регулятор напряжения в машине с севшим аккумулятором и снова её завела, а дочь меняла колесо на обочине в сорокоградусную жару и почти не вспотела. Эти женщины умели все. Тем более их нужно было убить, сказали бы его дяди, одновременно наблюдая за ним и решая, сможет ли он защитить свою ветвь Хранителей Истины. Но ничего в девушке не пугало Эндера, а наоборот все больше очаровывало его.

Из обоих окон высунулись загорелые предплечья, когда они пересекли отметку в две мили. Запястья обеих двигались в такт музыке, которая играла по радио, Эндер хотел бы ее услышать.

Он хотел бы знать, как пахнет соль на её коже. Мысль о том, чтобы приблизиться к ней и вдохнуть её запах накрыла его волной головокружительного удовольствия, а потом накатила тошнота.

Одно было известно наверняка: им никогда не быть вместе.

Он опустился коленями на скамью, под его весом лодка покачнулась, разрушая отражение восходящей луны. Затем она снова покачнулась, вызывая волнения в водной глади.

Волна нарастала.

Все что он мог делать — наблюдать. Его семья ясно дала это понять. Волна нахлынет, машина перельется вместе с ней через мост, как цветок переливается за край фонтана. Их утянет глубоко на дно. Все будет кончено.

Когда его семья строила планы во взятом в аренду обветшалом жилище в Ки-Уэст, с «видом на сад» на заросшую сорняками аллею, все молчали о последующих волнах, которые смоют мать и дочь в небытие. Никто не упоминал, как медленно разлагается тело в холодной воде. Но всю неделю Эндеру снились кошмары о судьбе тела девушки после её смерти.

Его семья уверяла, что после волны все закончится, и Эндер сможет вести нормальную жизнь. Разве это не то, чего он хотел?

Ему всего лишь следовало обеспечить, чтобы машина оставалась под водой настолько долго, чтобы девушка умерла.

Если по какой-то случайности — в этом месте дяди начали спорить — мать и дочь выберутся и вынырнут на поверхность, Эндеру придется…

— Нет, так громко сказала тетя Кора, что в комнате полной мужчин воцарилась тишина. Она была ближе всех Эндеру со стороны матери. Он любил её, но она ему не нравилась. — Этому не бывать, — сказала она. — Волна тети Коры будет достаточно мощной. Эндер не будет топить девушку голыми руками. Хранители Истины не убийцы. Они хранители человечества, спасают от Апокалипсиса. Они исполняют Божью Волю.

Но это на самом деле убийство. Сейчас девушка жила. У неё были друзья и любящая семья. Впереди у неё вся жизнь, возможности простираются как ветви дубов в бесконечное небо.

Все что её касалось, производило впечатление, она умела это делать.

Эндер не любил думать о том, способна ли она на то, чего боятся Хранители Истины. Его одолевали сомнения. По мере того, как приближалась волна, он решал, уйти ли и ему с ней.

Если бы он хотел умереть, ему б пришлось выбраться из лодки. Ему пришлось бы отцепить ручки в конце цепи, приваренной к якорю. Какой бы силы ни была волна, цепь Эндера не порвется. Его якорь не поднимется с морского дна. Он был изготовлен из орихалка, древнего металла, признанного археологами мифическим. Якорь на цепи был одной из пяти реликвий из этого металла, который удалось сохранить Хранителям Истины. Мать девушки, одна из немногих ученых, веривших в то, чему не было доказательств, посвятила всю свою карьеру поискам орихалка.

Якорь, копье и алтатль (устройство для метания копья у ацтеков), чаша для слез, и резной сундучок, отливавший неестественно зеленым светом, это все, что осталось от их предков, от мира, о котором не принято говорить, из прошлого, спрятать которое стало единственной миссией Хранителей Истины.

Девушка не знала ничего о Хранителях Истины. Но знала ли она откуда появилась? Могла ли она проследить свою родословную с самых истоков с такой же скоростью, с какой он мог проследить свою? Туда, где мир потерялся в потопе? До той тайны, которой он и она были неразрывно связаны?

Время пришло. Машина приближалась к отметке в четыре мили. Эндер смотрел, как на фоне темнеющего неба рождалась волна, пока еще её вершину можно было ошибочно принять за облако. Он смотрел, как она медленно поднималась: двадцать футов, тридцать футов, черная как ночь водяная стена, направляющаяся к ним.

Из-за шума машины почти не было слышно её рева. Крик не был похож на крик девушки, скорее на крик матери. Эндера бросило в дрожь. Крик свидетельствовал о том, что они наконец-то заметили волну. Вспыхнули стоп-сигналы. Двигатель взревел. Но было слишком поздно.

Тетя Кора слово сдержала. Созданная ей волна была совершенна. Она пахла цитронеллой — так тетя Кора пыталась замаскировать запах раскаленного метала, характерного для магии Зефира. Не очень широкая, волна была выше трехэтажного здания. С водоворотом внутри её глубокого чрева и губами из пены, которые способны залить половину моста, не зацепив сушу напротив. Волна свою работу выполнит чисто и быстро. Туристы даже успеют встать в конце моста, достать мобильники и снять видео.

Когда волна схлынула, она растянулась по мосту, затем вернулась чтобы обрушиться на дорожный разделитель в десяти футах от машины, как и было задумано. Мост застонал. Дорогу размыло. Машину затащило в центр воронки. Колеса затопило. Волна подхватила машину, подняла её до самого верха, затем сбросила с моста на скользкую гладь бушующего моря.

Эндер видел, как Крайслер кувыркнулся в наветренный склон волны. Когда его раскачало, Эндера ужаснуло зрелище в лобовом стекле. Она была там; русые волосы разбросало по сторонам. Размытый профиль, как тень от свечи. Руки тянутся к матери, которая ударилась головой о руль. Её крик резанул Эндера как ножом.

Все могло пойти по-другому, если бы этого не произошло.

Но случилось следующее: впервые в жизни она посмотрела на него.

Его руки соскользнули с ручек якоря из орихалка, он оттолкнулся ногами от днища лодки. Еще до того, как машина исчезла в пучине, Эндер уже плыл к открытому окошку, борясь с волной, используя всю до капли древнюю силу, которая текла по его венам.

Это была битва Эндера против волны. Она обрушивалась на него, выталкивала на мелководье, била по ребрам, превращая тело в сплошной кровоподтек. Он стиснул зубы, плыл, невзирая на боль, сквозь коралловые рифы, режущие кожу, сквозь осколки стекла и разбитое крыло машины, через густые заросли водорослей и сорняков. Он вынырнул на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. Он видел искореженные очертания машины, а затем она растворилась в пенном мире. Он почти заплакал при мысли о том, что опоздал.

Все стихло. Волна отступила, забирая с собой обломки и машину. Оставляя Эндера ни с чем.

У него был один единственный шанс. Окна были выше уровня воды, но как только волна вернется, она расплющит машину. Эндер не смог бы объяснить, как он выбросил тело из воды и переместился сквозь воздух. Он прыгнул в волну и достиг цели.

Её тело было тяжелым как бревно. Темные глаза отливали голубым и были открыты. Когда она повернулась к нему, из шеи тонкой струйкой потекла кровь. Что она увидела? Кем он ей казался?

Этот вопрос и её взгляд почти парализовали Эндера. В этот миг смятения волна закружилась вокруг них, и подходящий момент был упущен. У него был шанс спасти только одну. Он знал, что это жестоко. И эгоистично. Но он не мог её отпустить. До того, как волна отступила, Эндер схватил её за руку.

Эврика…

Глава 1

В тишине небольшой бежевой приемной комнаты у Эврики зазвенело в больном ухе. Она его помассажировала — по привычке, приобретенной в результате несчастного случая, после которого она наполовину оглохла. Не помогло. В противоположном конце комнаты повернулась ручка двери. В свете лампы показалась женщина в прозрачной белой блузке, оливкового цвета юбке и с прекрасными светлыми волосами, зачесанными наверх.

— Эврика? — её низкий голос слился с шумом аквариума, в котором неоновый пластиковый аквалангист зарылся коленями в песок, но рыбок в нем не было. Эврика оглядела пустую приемную, мечтая, чтобы кто-нибудь занял её место на ближайший час.

— Я доктор Лэндри. Входите, пожалуйста.

С тех самых пор, как её отец пять лет назад снова женился, Эврику осматривали куча врачей. Жизнь, которой управляли трое взрослых, что не могли согласиться между собой ни в чем, не могла быть еще более запутанной, чем жизнь, где взрослых только двое.

Отцу не внушал доверия первый психоаналитик, опытный фрейдист, а мать также сильно невзлюбила второго, мрачного психиатра, который прописал ей транквилизаторы.

Затем в игру вступила новая жена отца, Рода, вместе со школьным психологом, иглотерапевтом и специалистом по управлению гневом.

Но Эврике почти полюбился последний психиатр, который пытался завлечь её в далекий Швейцарский пансион, пока об этом не узнала мать и не пригрозила отцу судом.

Эврика заметила, что у её нового врача темно-серые кожаные тапочки. Она присела на кушетку напротив целого ряда похожих тапочек. Доктора-женщины часто делали подобную вещь: в начале сеанса они сбрасывали свою обувь, а потом снова надевали — это означало, что время вышло. Должно быть, они все читали одну и ту же скучную статью о том, что Обувной Метод более приятен для пациента, чем слова о том, что время вышло.

В помещении специально было очень тихо. Напротив окна со ставнями стояла красно-коричневая кожаная кушетка, а два матерчатых кресла располагались напротив кофейного столика с чашей, наполненной кофейными конфетами в золотистой обертке. Также был коврик с вышитыми разноцветными отпечатками ног. Встроенный освежитель воздуха распространял повсюду запах корицы, против которого Эврика не возражала. Лэндри присела в одно из кресел. Эврика со стуком бросила на пол сумку, учебники были как кирпичи, а затем сползла пониже по кушетке.

— Приятное место, — сказала она. — Вам нужен один из таких качающихся маятников с серебряными шарами. У моего старого врача такой был. А еще кулер с горячей и холодной водой.

— Если ты хочешь воды, у нас есть кувшин у раковины. Я могла бы…

— Не напрягайтесь.

Эврика уже произнесла больше слов, чем собиралась сказать за целый час. Она нервничала. Она вздохнула и снова окружила себя стеной. Она напомнила себе, что она была Стоиком.

Одна из одетых в чулки ног Лэндри скинула тапочек, и, воспользовавшись большим пальцем, обнажила пятку на другой ноге и покрашенные в красный цвет пальцы ног. Лэндри засунула ступни под бедра и подперла ладонью подбородок.

— Что привело тебя сегодня ко мне?

Когда Эврика попадала в неприятную ситуацию, её мысли разлетались в разных направлениях, и она даже не пыталась этого избежать. Она представила себе кортеж, направлявшийся сквозь парад со множеством лент в Нью-Иберии, который с помпой доставляет её к врачу. Но Лэндри выглядела благоразумной и проявляющей интерес к той реальности, из которой Эврика стремилась вырваться. Красный джип привез её сюда. Её привела сюда дорога в семнадцать миль между этим помещением и зданием средней школы, а еще каждая секунда, перетекающая в еще одну минуту, в то время как она, не возвращаясь в школу, пыталась разогреться перед этой дневной встречей как перед забегом. Ее привела сюда неудача.

Или это было письмо из больницы Айкедия Вермилион, которое сообщало, что из-за её недавней попытки самоубийства терапия не рекомендовалась, а являлась обязательной?

Самоубийство. Это слово звучало более жестко, нежели чем сама попытка. В ночь перед тем, как должна была начаться учеба в выпускном классе, Эврика просто открыла окно и позволила белым прозрачным шторам обернуться вокруг нее, и легла на кровать. Она пыталась думать о ярких моментах своего будущего, но разум откидывал её назад, к упущенным радостям, которым никогда не повториться. Она не могла жить в прошлом, поэтому решила не жить вообще. Она прибавила громкость у айпода и проглотила оставшиеся таблетки оксикодона. Отец хранил их в аптечке из-за боли, вызванной смещением межпозвоночных дисков. Восемь, может, девять таблеток — она не считала их, когда проглатывала. Она думала о матери. Она думала о Марии, Божьей Матери, её воспитывали с верой, что она молится за каждого в смертный час. Эврика знала, как относится Католическая церковь к самоубийству, но верила в Марию, милосердие которой было бескрайним, она могла понять, как много потеряла Эврика и что ей осталось только сдаться.

Она очнулась в холодном отделении экстренной медицинской помощи, привязанная ремнями к каталке и задыхающаяся от трубки желудочного зонда. Она слышала, как в коридоре ругались отец и Рода, в то время как медсестра вынуждала её выпить ужасный жидкий уголь, чтобы ослабить действие яда, от которого они не могли очистить её организм.

Поскольку она не знала следующих фраз, которые придут к ней ей позже — «Я хочу жить», «Я больше так не буду», — она провела две недели в психиатрическом отделении. Она никогда не забудет, как нелепо было прыгать на скакалке рядом с женщиной-шизофреничкой во время гимнастики или поедать овсянку вместе с парнем из колледжа, который порезал запястья недостаточно глубоко и который ударял по лицу санитаров, когда они давали ему лекарства.

Так или иначе, спустя шестнадцать дней, когда перед первым уроком Эврика устало тащилась на утреннюю мессу в католической средней школе Эванджелины, в дверях часовни её остановила Бель Пог, второкурсница из Опелусуса, со словами: «Ты должна быть счастлива, что осталась жива».

Эврика уставилась в бледные глаза Белль, от чего девушка стала задыхаться, затем осенила себя крестом и поспешила к самой дальней скамье. Через шесть дней после возвращения в школу Эврика бросила считать скольких друзей она лишилась.

Доктор Лэндри прочистила горло.

Эврика уставилась на подвесной панельный потолок.

— Вы в курсе, почему я здесь.

— Я бы хотела услышать, что ты скажешь об этом.

— Жена моего отца.

— У тебя проблемы с мачехой?

— Рода договорилась о приеме. Вот почему я здесь.

Лечение Эврики стало одной из целей жены отца. Первой был развод, затем нужно было оплакать смерть её матери, а теперь разобраться с попыткой самоубийства. Дианы не было, некому было вступиться за Эврику или позвонить и уволить врача. Эврика представила, как в возрасте восьмидесяти пяти лет все также беседует с доктором Лэндри, не менее взвинченная, чем сейчас.

— Я знаю, что потеря матери была тяжелым испытанием, — сказала Лэндри. — Как ты себя чувствуешь?

Эврика сфокусировалась на слове «потеря», как будто её и Диану разъединила толпа, и они скоро воссоединятся. А потом, взявшись за руки, отправятся к ближайшему портовому ресторану за жареными моллюсками, и все станет по-прежнему, будто они никогда не разлучались.

Этим утром за завтраком Рода отравила Эврике сообщение: «Доктор Лэндри, три часа». Она могла по гиперссылке отправлять информацию о приемах на календарь в её телефоне. Когда Эврика кликнула на адрес больницы, меткой на карте обозначилась Мейн Стрит в Нью-Иберии.

— Нью-Иберия? — её голос сорвался.

Рода проглотила какой-то мерзкий на вид зеленый сок.

— Подумала, тебе это понравится.

Нью-Иберия был городом, где родилась и выросла Эврика. Это место она все еще называла домом, где она жила с родителями, и её жизнь не была разрушена, пока они не разошлись, пока её мать не уехала, а уверенная походка отца не стала шаркающей, как клешни голубого краба в «Викторс», где отец был шеф-поваром.

Все это случилось примерно тогда же, когда бушевал ураган Катрина, а на подходе была Рита. Старый дом Эврики все еще стоял — она слышала, что там сейчас живет другая семья, но после ураганов отец не захотел вкладывать время и душу в его восстановление. Поэтому они переехали в Лафайетт в пятнадцати милях и тридцати световых годах от дома. Отец получил работу повара линии раздачи в «Приджинс», который был большим рестораном, но не таким романтичным как «Викторс». Эврика меняла школы, и это выматывало. Еще до того, как Эврика узнала, что её отец порвал отношения с матерью, они вдвоем переехали в большой дом в Шейди-Секл. Он принадлежал властной женщине по имени Рода. Она была беременна. Комната Эврики находилась дальше по коридору от будущей детской.

Так вот, Рода. Эврике не понравилось, что приемная врача находится на пути из Нью-Иберии. Как она может успеть приехать к врачу и вернуться вовремя к моменту встречи?

Встреча была важна не только потому, что Еванджелина соревновалась с соперником — средней школой Мейнор. К сегодняшнему дню Эврика обещала тренеру принять решение останется ли она в команде. Еще до смерти Дианы её назначили старшим капитаном. После несчастного случая, когда она уже физически окрепла, друзья умоляли её принять участие в летних забегах. Но в тот единственный раз, когда она попыталась, ей хотелось кричать. Ученики из младших классов протягивали стаканы с водой, которые опустошались до капли. Тренер приписала низкую скорость Эврики гипсу, сковавшему запястья. Это была ложь. Сердцем она не участвовала в соревновании. Она не была с командой. Её сердце осталось в океане с Дианой.

Когда она приняла таблетки, тренер принесла воздушные шары, которые выглядели нелепо в стерильной психиатрической палате. Когда закончатся часы для посещений, ей даже не позволят их оставить.

— Я ухожу, — сказала ей Эврика. Её смущало, что её видели с привязанными к кровати лодыжками и запястьями. — Передай Кэт, что она может занять мой шкафчик.

Тренер печально улыбнулась, вероятно, полагая, что после попытки самоубийства решения девушки имели мало веса, как и предметы на Луне.

— Я прошла через два развода и борьбу моей сестры с раком, — сказала она. — Я это говорю не потому, что ты — одна из самых быстрых в моей команде, я это говорю, потому что, возможно, бег — то лекарство, которое тебе нужно. Приходи ко мне, когда почувствуешь себя лучше. Мы поговорим о шкафчике.

Эврика не знала, зачем согласилась. Может быть, ей не хотелось никого обижать. Она обещала вернуться в форму до сегодняшней игры с Мейнором, попытаться еще раз. Она любила бегать. Она любила команду. Но все это было раньше.

— Эврика, — окликнула Лэндри. — Можешь рассказать, что ты помнишь о несчастном случае?

Эврика изучала чистый холст потолка, будто он мог дать ей подсказку. О несчастном случае она помнила так мало, что даже не было смысла открывать рот. На дальней стене приёмной висело зеркало. Эврика подошла и встала перед ним.

— Что ты видишь? — спросила Лэндри.

Черты девушки, которой она была раньше. Все те же чуть оттопыренные уши, за которые она заправляла волосы, все те же темно-голубые отцовские глаза, все те же брови, которые густо зарастали, если их не выщипывать ежедневно — все по-прежнему здесь. И еще до встречи с врачом, мимо неё на парковке прошли две женщины возраста Дианы, и они перешептывались: «Её собственная мать не узнала бы её сейчас».

Это было лишь выражение, как и множество других в Нью-Иберии применительно к Эврике: «Она может поспорить с Китайской стеной и победить». «Невозможно извлечь музыку из предмета, замазанного клеем». «Бежит быстрее, чем измотанный неудачник на Олимпийских играх». Проблема с выражениями была в том, как легко они сходили с языка.

Те женщины думали на самом деле не о Диане, которая узнала бы свою дочь везде и всюду вне зависимости от обстоятельств.

Тринадцать лет, проведенных в католической школе, говорили Эврике, что Диана наблюдает за ней с небес и узнает её. Она бы не возражала против картинки уничтоженного дерева Джошуа на футболке под школьным кардиганом её дочери, против изгрызенных ногтей или дырки в её клетчатых парусниках на месте большого пальца левой ноги. Но не против волос.

За четыре месяца, прошедших после несчастного случая, волосы Эврики прошли путь от девственно русых до русалочьих рыжих (естественный оттенок волос её матери), а потом обесцвеченных (идея её тети Морин, владелицы салона красоты), и цвета воронового крыла (который должен был подойти, в конце-то концов). А сейчас её шевелюра росла с интересным амбре. Эврика пыталась смешаться со своим отражением, но её лицо выглядело странно, как комедийная маска, которая висела на стене театрального класса в прошлом году.

— Расскажи мне о своем последнем хорошем воспоминании, — сказала Лэндри.

Эврика скользнула обратно на кушетку. Должно быть, это был тот самый день. Диск Джелли Ролл Мортона в проигрывателе и ужасный высокий голос её матери, так гармонирующий с её собственным высоким голосом, когда с открытыми окнами они проезжали по мосту, который не суждено пересечь. Она вспомнила, как они смеялись над забавными словами по мере того, как они приближались к середине. Она вспомнила, как увидела свистящую на ветру белую табличку — «ОТМЕТКА В ЧЕТЫРЕ МИЛИ».

Затем — небытие. Зияющая черная дыра до того момента, когда она проснулась в больнице Майами с лазерным скальпелем, разрывом барабанной перепонки в левом ухе, которое никогда не станет прежним, вывихнутой лодыжкой, и тяжелыми переломами обеих запястий, с тысячей синяков…

И без матери.

На краешке кровати сидел отец. Когда она очнулась, он плакал, отчего его глаза казались еще более голубыми. Рода подавала ему платочки. Сводные брат и сестра Эврики — четырехлетние Вильям и Клэр мягкими маленькими пальчиками сжимали те части её ладоней, которые были не в гипсе. Она почувствовала запах близнецов еще до того, как открыла глаза, еще до того, как узнала, был ли кто здесь, и жива ли она сама. Они пахли как всегда: мылом Айвори и звездными ночами.

Голос Роды не дрогнул, когда она склонилась над кроватью и сдвинула свои красные очки на макушку.

— С тобой случился несчастный случай, скоро ты будешь в порядке.

Они рассказали ей о неконтролируемой волне, которая поднялась из океана, будто из мифа, и смыла с моста Крайслер её матери. Они рассказали ей об ученых, исследовавших воды океана в поисках метеорита, который мог стать причиной такой волны. Они рассказали ей о строителях и спросили, знает ли она, как и почему только их машине было позволено пересечь мост. Рода упомянула о возбуждении дела против округа, но отец отмахнулся. Не стоит. Они спрашивали Эврику о её сверхъестественном спасении. Они ждали её, чтобы заполнить документы о том, как она оказалась на берегу одна.

Когда она не смогла, они спросили о матери.

Она не слушала, на самом деле даже не слышала ничего. Она была рада, что звон в ушах заглушал большинство звуков. Иногда даже была рада, что в результате несчастного случая оглохла наполовину. Она смотрела на мягкое лицо Вильяма, а затем на личико Клэр, полагая, что это поможет. Но они, казалось, боялись за нее, и это причиняло большую боль, чем сломанные кости. Тогда она смотрела мимо них всех, давая отдохнуть взгляду на грязно-белой стене, где он и оставался все последующие девять дней. Она всегда говорила медсестрам, что уровень её боли составляет семь из десяти по их шкале, чтобы ей дали больше морфия.

— Должно быть, ты чувствуешь, что мир очень несправедлив, — сделала попытку Лэндри.

Была ли Эврика все еще в этой комнате с этой женщиной-покровителем, которой заплатили, чтобы она её не так понимала? Вот это было несправедливо. Она представила, как потертые темно-серые тапочки Лэндри волшебным образом поднялись с ковра, стали парить в воздухе и кружились бы как минутная и часовая стрелки на часах, пока время не вышло, и Эврика могла бы поехать на встречу.

— Такие крики о помощи, как твои, часто являются результатом непонимания.

«Криком о помощи» психиатры называли «попытку самоубийства». Но это не было криком о помощи. До смерти Дианы Эврика думала, что мир — невероятно потрясающее место. Её мать была одним сплошным приключением. Во время обычной прогулки она подмечала вещи, мимо которых большинство людей проходят тысячи раз. Она смеялась громче и чаще, чем кто-либо из знакомых Эврики, и иногда её это даже смущало. Но она осознала, что сейчас больше всего скучает по смеху матери.

Вместе они побывали в Египте, Турции, Индии, на теплоходной экскурсии по Галапагосским островам — все это было частью работы Дианы как археолога. Однажды Эврика поехала с матерью на раскопки в северной Греции, они опоздали на последний автобус из Трикалы и думали, что застряли там на ночь, пока четырнадцатилетняя Эврика не окликнула грузовик с оливковым маслом, и они на попутке вернулись в Афины. Она вспомнила, как рука мамы обернулась вокруг нее, когда они расположились в задней части грузовика среди колющихся протекающих бочек с оливковым маслом, и она нашептывала своим низким голосом: «Детка, ты сможешь выбраться даже из окопа норы в Сибири. Ты чертовски хороший попутчик». Это был любимый комплимент Эврики. Она часто думала об этом, когда оказывалась в ситуации, из которой нужно было выбраться.

— Эврика, я пытаюсь наладить с тобой контакт, — сказала доктор Лэндри. — Близкие тебе люди пытаются выйти на контакт с тобой. Я просила твоего отца и мачеху набросать несколько слов, чтоб описать перемены в тебе. Она потянулась к записной книжке в крапинку, лежащей на крае стола рядом с её креслом. — Ты бы хотела их послушать?

— Конечно, — Эврика пожала плечами. — Прицепите хвост ослу.

— Твоя мачеха…

— Рода.

— Рода назвала тебя равнодушной. Она сказала, что все члены семьи ходят возле тебя на цыпочках, что ты закрытая и нетерпеливая со сводными братом и сестрой.

Эврика вздрогнула.

— Но я не…

Закрытая — кого это вообще волнует? Но нетерпеливая с близнецами? Было ли это правдой? Или это была одна из выдумок Роды?

— Что насчет отца? Дайте догадаюсь: отдаленная, замкнутая?

Лэндри перевернула страницу в записной книжке.

— Твой отец описывает тебя как… Да, так и есть: «отдаленная», «стоик», «крепкий орешек».

— Быть стоиком не так уж и плохо.

С тех пор как она узнала о греческом Стоицизме, Эврика старалась держать свои эмоции под контролем. Ей нравилась идея свободы, приобретаемой вследствие контроля над чувствами, держа их только при себе, чтобы их не видел никто, как карты в руке. Во вселенной без Роды и доктора Лэндри то, что отец назвал её стоиком, могло бы сойти за комплимент. Он тоже был стоиком.

Но та фраза про крепкий орешек обеспокоила её.

— Какой склонный к самоубийству орешек хочет быть расколотым? — пробормотала она.

Лэндри опустила записную книжку.

— Ты все еще думаешь про самоубийство?

— Я говорила про орехи, — сказала раздраженная Эврика. — Я противопоставила себя ореху, который… Неважно.

Но было слишком поздно. Она позволила этому слову выскользнуть, это было подобно слову «бомба» в самолете. Внутри у Лэндри будут мигать предупредительные сигналы.

Конечно, Эврика все еще размышляла о самоубийстве. И да, она обдумывала разные способы, зная при этом, что не сможет утопиться — только не после Дианы. Она однажды видела в шоу, как легкие наполняются кровью до того, как утонувшие умирают. Иногда она говорила о самоубийстве со своим другом Бруксом, который был единственным, кому можно доверять, кто не будет осуждать и не доложит отцу или что еще похуже. Он был свидетелем приглушенного телефонного разговора, когда она звонила на горячую линию несколько раз.

Он заставил её пообещать, что когда такие мысли посетят её, она сначала поговорит с ним, и они много разговаривали.

Но она все еще здесь, разве нет? Порыв покинуть этот мир был уже не таким острым, как тогда, когда Эврика проглотила таблетки. Вместо желания умереть пришли вялость и безразличие.

— Отец случайно не упомянул, что я всегда была такой? — спросила она.

Лэндри положила записную книжку на стол.

— Всегда?

Эврика отвела взгляд. Может и не всегда. Конечно же, не всегда. Недолго, но её жизнь была солнечной. Когда ей было десять, родители расстались. После такого солнце трудно отыскать.

— Вы можете выписать ксанакс? — барабанная перепонка в левом ухе Эврики зазвенела снова. — Иначе все это кажется пустой тратой времени.

— Тебе не нужны лекарства. Тебе нужно открыться, не хоронить эту трагедию. Твоя мачеха сказала, что ты не хочешь говорить об этом с ней и отцом. Тебе не интересно общаться и со мной. Как насчет школьных друзей?

— Кэт, — непроизвольно сказала Эврика. — И Брукс.

Она разговаривала с ними. Если бы кто-нибудь из них сидел в кресле вместо Лэндри, она бы уже даже смеялась сейчас.

— Хорошо, — что у доктора Лэндри означало «Наконец-то». — Как бы они описали тебя после несчастного случая?

— Кэт — капитан нашей команды по кроссу, — сказала Эврика, думая о дикой смеси эмоций на лице её подруги, когда она решила бросить спорт, оставив позицию капитана вакантной.

— Она бы сказала, что я медленно прихожу в себя.

Кэт должна быть вместе с командой на поле сейчас. Ей отлично удавалось проводить тренировки для них, но подбадривать она не умела, а команде нужна была поддержка в борьбе против Мейнора. Эврика взглянула на часы. Если она рванет отсюда, как только все закончится, то может успеть в школу вовремя. Ведь это то, чего она хочет. Ведь так?

Когда она подняла глаза, у Лэндри была изогнута бровь.

— Очень жестоко говорить такое девушке, оплакивающей потерю матери, не находишь?

Эврика пожала плечами. Если бы Лэндри обладала чувством юмора была бы знакома с Кэт, она бы приняла это. Большую часть времени её подруга шутила. Было забавно. Они знали друг друга целую вечность.

— Что насчет… Брук?

— Брукс, — сказала Эврика. Его она тоже знала целую вечность. Он был гораздо лучшим слушателем, чем любой из этих психиатров, на которых Рода и отец напрасно спускали деньги.

— Брукс — это он? — записная книжка вернулась, и Лэндри что-то быстро записывала. — Вы двое — просто друзья?

— Почему это имеет значение? — резко спросила Эврика. Давно, еще до несчастного случая Эврика и Брукс встречались. В пятом классе. Но они были детьми. А она была разбита расставанием родителей и…

— Развод часто приводит к тому, что детям впоследствии сложно выстроить свои собственные романтические отношения.

— Нам было по десять. Ничего не вышло, потому что я хотела плавать, а он — кататься на велосипеде. Как мы вообще об этом заговорили?

— Ты мне рассказала. Вероятно, ты можешь поговорить с Бруксом о своей потере. Кажется, он — единственный, кто может тебя увлечь, если ты только дашь волю чувствам.

— Эврика закатила глаза.

— Наденьте туфли, док, — она схватила сумку и поднялась с кушетки. — Мне надо бежать.

Бежать от этого сеанса. Бежать обратно в школу. Бежать сквозь лес до изнеможения, пока не боль не будет ощущаться. Может, даже бежать к команде, которую любила. Тренер была права относительно одного наверняка: когда Эврике было плохо, бег исцелял.

— Увидимся в следующий вторник? — окликнула Лэндри. Но доктор говорила с уже закрытой дверью.

Глава 2

Объекты в движении

Пробегая мимо разбитой парковки, Эврика нажала на связку ключей, чтобы разблокировать свою машину, Магду, и занять место на водительском сидении. Желтобрюхие камышовки пели в унисон на верхушках бука; Эврика знала их песню наизусть. День был теплым и ветренным, но парковка под длинными ветками дерева сохраняла прохладу в салоне Магды.

Магда — это красный Джип Чероки, который достался Эврике от Роды. Для Эврики он был слишком новым и слишком красным. Если поднять все окна, ничего не слышно, и это создавало впечатление, что она находится в склепе. Кэт настояла на том, чтобы имя машины было именно Магда, потому что по крайней мере всегда будет повод посмеяться над джипом. Он был отнюдь не так крут, как бледно-голубой Линкольн Континенталь отца, на котором Эврика училась водить, но хотя в нем была убийственная стерео система.

Она подключила телефон и врубила школьное радио на полную. Каждый будний день после школы они ставили лучшие песни самых лучших местных и инди-групп. В прошлом году Эврика работала диджеем на радиостанции; по вторникам после обеда она вела шоу, которое называлось «Скучающие на реке». У них в этом году также было место для нее, но она больше не хотела этим заниматься. Она с трудом узнавала девушку, которая крутила старые песни в стиле зайдеко и современные попурри; не говоря уже о том, чтобы снова попытаться заняться этим.

Опуская все четыре окна и люк вниз, Эврика резко завела машину под мелодию из песни «It’s not fair» Faith Healers, группа, созданная несколькими ребятами из школы. Она выучила весь текст песни. Сумасшедшая басовая линия все быстрее приводила ее ноги в движение и послужила причиной почему она откапала старую дедушкину гитару. Она самостоятельно выучила несколько аккордов, но с весны так и не брала в руки гитару. Она не представляла, что она могла бы сейчас сыграть, когда Диана умерла. Гитара лежала без дела в углу спальни под небольшой картиной, на которой была изображена Екатерина Сиенская; Эврика принесла ее из Сахарного домика своей бабушки после ее смерти. Никто не знал откуда икона попала в домик. Насколько Эврика помнит, у ее бабушки изображение святой покровительницы и защитницы от огня висело над камином.

Ее пальцы постукивали в такт по рулевому колесу. Доктор Лэндри не знала о чем она говорит. Эврика испытывала нечто, что-то похожее на… недовольство, что она потратила еще один час на другую серую комнату для терапии.

Но она испытывала и другое: Холодный ужас, появляющийся всякий раз как она проезжает по самому даже короткому мосту. Изнуряющая печаль, наполняющая ее в момент бессонницы. Тяжесть в костях, которую она заново испытывает каждый день при отключении будильника на своем телефоне. Стыд, что она спаслась, а Диана — нет. Гнев, что какая-то нелепая вещь забрала ее мать.

Тщетность в поисках способа отомстить волне.

Когда Эврика позволяла себе углубляться в грустные мысли, это неизбежно оказывалось бессмысленным. И это ее раздражало. Поэтому она сдавалась, и старалась концентрироваться на вещах, которые она могла контролировать — например, возвращение в кампус, решение которого все еще ожидало ее.

Даже Кэт не знала появится ли сегодня Эврика. Она была лучшей на 12 километрах. Ее одногруппники жаловались, но для Эврики, погруженной в гипнотическое действие длинной дороги, это помогало восстановить силы. С одной стороны Эврика хотела разогнать ленивых детей, а с другой стороны она ничего не хотела делать, кроме того как уйти в спячку на месяц.

Она испытывала абсолютное недопонимание, но никогда не призналась бы Лэндри. Люди не знали, что делать с мертвой матерью, а тем более с живой, суицидальной дочерью. Их неэмоциональные подбадривания и сжатие плеча в знак понимания заставляли Эврику чувствовать себя странно. Она не могла понять бесчувственность, которая заставляла кого-то говорить: «Бог должно быть соскучился по твоей маме на небесах» или «Это возможно сделало тебя лучше, чем ты была раньше».

Та группа девочек в школе, которая раньше бы никогда и не признала ее, проезжала мимо почтового ящика после смерти Дианы, чтобы оставить вышитый крестиком браслет дружбы. Сначала в первый раз наткнувшись на них в городе, она избегала зрительного контакта с ними. Но после того, как она попыталась себя убить, это больше не было проблемой. Девочки первыми отвели взгляд. У жалости тоже есть свои пределы.

Даже Кэт только недавно перестала плакать при виде Эврики. Она сморкалась и говорила сквозь смех: «Мне даже не нравится моя мама и если бы я ее потеряла, я бы быстро забыла».

Эврика именно потеряла ее. И если она не расклеивается и не плачет, не бросается на руки первого встречного кто хочет обнять ее и не покрывает себя самодельными браслетами, думают ли люди, что она не скорбит?

Она скорбела каждый день, постоянно, каждой частицей свой души.

Ты сможешь найти выход из убежища в Сибири, доченька. Голос Дианы возник в ее голове в том момент как она проезжала мимо выбеленного магазина наживок и поворачивала влево на гравийную дорогу, окруженную высокими стеблями сахарного тростника. Земля на обеих сторонах этого участка дороги в три мили между Нью-Иберией и Лафайеттом была одной из самых красивых среди трех приходов: огромные живые дубы занимали голубое небо, высокие поля, усеянные барвинками, одинокий вагончик с плоской кровлей на сваях, находящийся примерно в четверти милях от дороги. Раньше Диана любила проезжать эту часть пути в Лафайетт. Она называла ее «последний вздох деревни перед цивилизацией».

Эврика не ездила по этой дороге с тех пор, как Диана умерла. Она повернула на эту дорогу так спокойно, не думая, что это может причинить ей боль, но в данный момент она не могла дышать. Каждый день все новая боль снова и снова находила ее, ударяла ее, словно печаль была ее убежищем, из которого не было никакого выхода, кроме как умереть.

Она чуть не остановила машину, чтобы выбраться из нее и убежать. Когда она бежала, то прекращала думать. Ее голова очищалась, ветки дуба обнимали ее своим пушистым испанским мхом, и только стук шагов, жжение в ногах, биение сердца и непрерывная работа рук растворились в дороге, пока она не осознала, что находится довольно далеко.

Она подумала о спортивном соревновании. Может быть, она смогла бы направить свою безысходность в правильное русло. Если бы только она могла вернуться в школу вовремя…

Неделю назад, Эврике наконец-то сняли последний гипс, который ей пришлось наложить на разбитое запястье (правая рука была настолько сломана, что ей вправляли ее три раза). Ей не нравилось носить его, и она не могла дождаться момента, когда его разорвут. Но на прошлой неделе, когда ортопед выбросил гипс и сказал, что все зажило, ей показалось, что это шутка.

В тот момент как Эврика остановилась перед знаком «Стоп» на пустой дороге, ветки лаврового дерева склонились над люком. Она засучила зеленый рукав школьной кофты и несколько раз покрутила правое запястье, изучая руку. Кожа была бледной как лепесток магнолии. Казалось, что длина ее правой руки сократилась на половину ее левой. Это выглядело странно. И Эврике стало за это стыдно. Потом эй стало стыдно за собственный стыд. Она была жива, а ее мать нет.

Ей послышался визг шин за спиной. Твердый удар заставил губы Эврики вскрикнуть от шока в тот момент как Магда качнулась вперед. Эврика нажала на тормоз, воздушная подушка раскрылась словно медуза. Воздействие грубой ткани причинило острую боль ее щекам и носу. Ее голова ударилась об подголовник, она ахнула, ветер выматывал ее, тогда как каждый мускул в ее теле сжался. Грохот перемалывания металла заставил по-новому жутко заиграть мелодию в стереосистеме. На мгновение она прислушалась к ней, услышав «всегда не справедливо», пока она не поняла, что в нее врезались.

Эврика быстро открыла глаза и дернула за ручку двери, забыв, что она все еще была пристегнута. Когда она убрала ногу с тормоза, машина покатилась вперед, пока не достигла парка. Она заглушила двигатель Магды, размахивая руками под надутой воздушной подушкой. Эврика отчаянно хотела выбраться.

На нее упала тень, создавая странное ощущение «дежавю». С улицы кто-то смотрел.

Она подняла голову.

— Ты, — непроизвольно прошептала она.

Она никогда раньше не видела этого мальчика. Его кожа была бледной как ее только что снятая после гипса рука, но его глаза были бирюзовыми как океан, и это заставило Эврику вспомнить о Диане. Она почувствовала печаль в глубине этих глаз, словно мгла накрыла океан. У него были светлые волосы, не слишком короткие, немного волнистые на макушке. Она могла заметить хорошо отточенные мышцы под его рубашкой. Прямой нос, квадратная челюсть и полные губы — ребенок выглядел как Пол Ньюман из любимого маминого фильма, за исключением того, что он был очень бледным.

— Ты можешь помочь мне! — она услышала свой крик, адресованный незнакомцу. Он был самым привлекательным парнем, на которого она когда-либо кричала. Ее возглас заставил его подпрыгнуть, затем обойти открытую дверь, тем временем как она наконец-то отстегнула ремень безопасности. Она изящно упала из машины и приземлилась на пыльную дорогу, выставив вперед руки и ноги. Она застонала. Ее нос и щеки болели из-за контакта с воздушной подушкой. А правое запястье ломило.

Мальчик присел на корточки, чтобы помочь ей. Его глаза были поразительно голубыми.

— Не обращайте внимания. — Она встала и стряхнула пыль с юбки. Эврика повернула шеей, которая ныла, хотя ничто не могло сравниться с той формой, в которой она была после другой аварии. Она взглянула на белый фургон, который ударил ее. Потом она посмотрела на мальчика.

— Что с тобой? — она крикнула. — Знак «Стоп»!

— Мне жаль. — сказал он мягким и спокойным голосом. Она не была уверена, что ему жаль.

— Ты вообще пытался остановиться?

— Я не видел.

— Ты не видел большую красную машину прямо перед собой? — она развернулась, чтобы осмотреть Магду. Когда она увидела повреждения, она выругалась так, что ее мог услышать целый приход.

Задняя часть выглядела как аккорды зайдеко, вмятины на заднем сидении, где теперь был зажат номер машины. Заднее окно разбито; осколки висят на его границе как уродливые сосульки. Задние шины скручены в сторону.

Она сделала вдох, вспомнив, что машина для Роды в любом случае являлась лишь символом статуса, а не той вещью, которую она любила. Без сомнения Магда была испорчена. Но что теперь собиралась делать Эврика?

Осталось тридцать минут до соревнования. Десять миль до школы. Если она не появится, тренер подумает, что Эврика игнорирует ее.

— Мне нужна твоя страховка, — воскликнула она, вспомнив наконец фразу, которую отец месяцами вбивал ей в голову до как получить права.

— Страховка? — Мальчик покачал головой и пожал плечами.

Она пнула колесо его фургона. Он был старый, возможно из начала восьмидесятых, и она подумала, что это было бы круто иметь такой фургон, если бы он только что не врезался в ее машину. Его капот непроизвольно открылся, но в целом на фургоне не было ни единой царапины.

— Невероятно. — Она уставилась на мальчика. — Машина почти целая. Ни одной царапины.

— Чего ты ожидала? Это же шевроле. — ответил он на ломанном южном акценте, цитируя поистине надоедливую рекламу фургона, которую показывали почти все ее детство. Это была еще одна вещь, про которую люди говорили, что она ничего не значит.

Он рассмеялся, изучая ее лицо. Эврика знала, что оно становится красным, когда она злиться. Брукс называл это «Пламя реки».

— Чего я ожидала? — она подошла к мальчику. — Я ожидала, что я смогу сесть в машину и при этом не подвергать свою жизнь опасности. Я ожидала, что люди вокруг меня на дороге имеют какое-либо элементарное чувство понимания правил дорожного движения. Я ожидала, что парень, который врезался в меня сзади не будет вести себя так самодовольно.

Она поняла, что находится слишком близко к буре. Но сейчас их тела были в нескольких сантиметрах друг от друга, и ей пришлось наклонить ноющую шею назад, чтобы взглянуть в эти голубые глаза. Он был немного выше Эврики, а ее рост был около 180 см.

— Но я полагаю, что я ожидала слишком многого. У тебя, придурок, даже нет страховки.

По какой-то непонятной причине они все еще стояли довольно близко, но Эврика думала, что он отойдет. Но нет. Его дыхание щекотало ее лоб. Он наклонил голову в сторону, внимательно следя за ней, изучая ее усерднее, чем она готовилась к контрольным. Он моргнул несколько раз, а потом медленно начал улыбаться.

По мере того, как его улыбка становилась шире, внутри Эврики что-то начало трепетать. Против своей воли, у нее появилось желание улыбнуться ему в ответ. Это не имело смысла. Он улыбался так, как будто они были старыми друзьями, так как она и Брукс могли бы смеяться, если бы один из них наехал на машину другого. Но Эврика и этот ребенок были совершенно незнакомы друг с другом. И однако, к тому времени его широкая улыбка переросла в тихий, глубокий смех, и уголки губ Эврики также дернулись вверх.

— Над чем ты смеешься? — она хотела отчитать его, но она сказала это сквозь смех, который поразил ее, а затем и взбесил. Она отвернулась. — Забудь. Не говори ничего. Моя мачеха убьет меня.

— Ты не виновата. — Мальчик просиял так, как будто деревенщина только что выиграл Нобелевскую премию. — Ты не просила об этом.

— Никто не просил. — пробормотала Эврика.

— Ты остановилась перед знаком «Стоп». Я врезался в тебя. Монстр поймет тебя.

— Очевидно ты никогда не имел удовольствия общаться с Родой.

— Скажи ей, что я займусь твоей машиной.

Она проигнорировала его и пошла обратно к джипу для того, чтобы взять сумку и вытащить телефон из чехла на приборной панели. Сначала она набрала отцу. Эврика нажала кнопку быстрый набор номер 2. Номер 1 все еще принадлежал Диане. Ей не хватало смелости поменять его.

Неудивительно, что отец долго не брал телефон. После окончания продолжительной дневной смены, но до того, как покинуть ресторан, ему обычно нужно было приготовить около 3 миллионов фунтов вареных морепродуктов, поэтому вероятнее всего его руки были покрыты усиками креветок.

— Я тебе обещаю, — послышался голос мальчика на заднем плане, — все будет хорошо. Я все тебе возмещу. Послушай, меня зовут…

— Тише. — Она выставила ладонь, поворачиваясь от него и уходя на край поля сахарного тростника. — Ты ничего не слышал после слов «Это же шевроле».

— Извини. — Он последовал за ней, его ботинки скрипели, наступая на тонкие стебли тростника возле дороги. — Позволь мне объяснить…

Эврика прокрутила все контакты и остановилась на номере Роды. Она редко звонила жене отца, но сейчас у нее не было другого выхода. Телефон издал шесть гудков до то, как отправить ее на бесконечную голосовую почту Роды.

— Это единственный раз, когда я действительно хочу, чтобы она взяла трубку!

Она набирала отца снова и снова. Она попробовала еще два раза набрать Роду прежде, чем засунуть телефон в карман. Эврика смотрела как солнце тонет в верхушках деревьев. Сейчас, наверное, ее одногруппники уже переодеваются для гонки. Тренер ищет глазами машину Эврики на парковке. Ее правое запястье до сих пор ныло. Она сжала глаза от боли и прижала его к груди. Она ничего не могла поделать с этой ситуацией, ее охватила дрожь.

Найди выход из убежища, доченька.

Голос Дианы прозвучал так близко, что заставил Эврику почувствовать головокружение. На руках появились мурашки и что-то жгло горло. Когда она открыла глаза, прямо перед ней стоял мальчик. Он наблюдал за ней с наивной озабоченностью, с такой, с какой она присматривала за близнецами, когда один из них болел.

— Не надо. — сказал он.

— Что не надо? — Ее голос задрожал в тот момент как в уголках глаз стали собираться неожиданные слезы. Они были настолько чужды, затуманивая ее безупречное видение.

Небо загрохотало внутри Эврики одновременно с приближением самой большой грозы. Темные тучи проплывали мимо деревьев, запечатывая небо зелено-серым штормом. Эврика приготовилась к ливню.

Слезинка скатилась с уголка ее левого глаза и собиралась стечь по щеке. Но до того, как это произошло, мальчик коснулся указательным пальцем щеки и поймал слезинку. Очень медленно, как будто она была драгоценной. Он перенес ее к лицу, к правому уголку своих глаз. После этого моргнул и она исчезла.

— Ну вот, теперь, — прошептал он. — Никаких больше слез.

Глава 3

Эвакуация

Эврика коснулась большим и указательным пальцами уголков своих глаз. Она моргнула и вспомнила последний раз, когда она плакала.

Это было накануне урагана Рита, опустошившего Нью-Иберию. В теплый, сырой вечер, в конце сентября, несколько недель после урагана Катрина, новый ураган ударил по их городу… и в конце концов также размыл хрупкий фундамент, на котором в последнее время находился брак родителей Эврики.

Эврике было девять. Она провела непростое лето, угождая каждому родителю одновременно. Если Диана брала ее на рыбалку, она сразу же, после прихода домой, пропадала в своей комнате, оставляя отца заниматься взвешиванием и жаркой рыбы. Если отец покупал билеты в кино, Диана находила какие-либо другие дела или кого-то кто мог бы занять ее место.

Ранние летние деньки, только они трое, плывущие вокруг пляжа Сайпреморт Пойнт, отец, засовывающий ей и Диане в рот сахарную вату с городской ярмарки — все это казалось для Эврики сном, который она едва ли могла вспомнить. Единственную вещь, которую ее родители делали вместе этим летом — это ссорились.

Самая большая ссора назревала в течение нескольких месяцев. Родители всегда спорили на кухне. Диану провоцировало спокойное поведение отца в тот момент, как он помешивал и тушил продукты, подвергая их сложной обработке. Чем жарче была их ссора, тем больше посуды она разбивала. Она испортила его мясорубку и скрутила макароны. И к тому времени, как ураган Рита настиг их город, в серванте остались всего лишь три целые тарелки.

К вечеру дождь стал сильнее, но не настолько сильным, чтобы заглушить крики, доносящиеся с нижнего этажа. Эта ссора началась, когда подруга Дианы предложила им прокатиться на фургончике, на котором она направлялась в Хьюстон. Диана хотела эвакуироваться; отец хотел переждать шторм. У них случилась такая же ссора, как и много раз до этого, под ураганом и безоблачным небом. Эврика колебалась между тем, что делать. С одной стороны она хотела зарыться в подушку, а с другой стороны прижать ухо к стене и послушать, о чем говорили родители.

Она услышала голос матери: «Ты о каждом человеке думаешь с худшей стороны!»

И отца: «По крайней мере я вообще думаю о чем-нибудь!»

Затем она услышала звук стекла, разбитого об кафельный пол кухни. Наверх шел острый, солоноватый запах, и Эврика поняла, что Диана разбила сосуд с окрой, который отец поставил на подоконник для маринования. Она услышала ругательства, а затем еще больше грохота. На улице завывал ветер. Град стучал по окнам.

— Я не буду просто сидеть здесь! — кричала Диана. — Я не буду ждать момента, пока я утону!

— Посмотри в окно, — сказал отец. — Ты не можешь сейчас уйти. Это будет небезопасно.

— Не для меня. Не для Эврики.

Отец затих на мгновение. Эврика могла представить как ее отец наблюдает за своей женой, которая может вскипеть так, как он бы никогда не позволил вскипеть своему соусу. Он всегда говорил Эврике, единственный нагрев, который разрешен для использования при готовке твоего любимого соуса — самое мягкое тушение на медленном огне. Но Диана никогда не сдерживалась.

— Просто скажи это! — закричала она.

— Ты хотела уйти даже тогда, когда не было урагана, — сказал он. — Ты постоянно убегаешь. Это показывает твою реальную сущность. Но ты не можешь исчезнуть. У тебя есть дочь.

— Эврику я возьму с собой.

— У тебя есть я. — голос отца дрогнул.

Диана не ответила. Свет потух, потом появился, потом опять потух окончательно. Прямо за дверью комнаты Эврики находилась площадка, с которой было видно все кухонное пространство. Она тихонько выбралась из своей комнаты и схватилась за перила. Она видела, как родители зажигают свечи и кричат на друг друга, выясняя чья это вина, что у них так мало свечей. Когда Диана поставила подсвечник на камин, Эврика заметила разноцветный чемодан, стоявший у подножия лестницы.

Диана приняла решение эвакуироваться еще до того, как начался ураган.

Если ее отец останется, а мать уйдет, что будет с Эврикой? Никто не говорил ей собирать свои вещи.

Ей не нравилось, когда ее мать уезжала на недельные археологические раскопки. Это казалось другим, залитым в тусклое сияние вечности. Эврика опустилась на колени и прижалась лбом к перилу. Слеза скатилась по ее щеке. Одна на верхушке лестницы, она выпустила тяжелый всхлип.

Над ее головой прозвучал взрыв разбитого стекла. Эврика увернулась и прикрыла голову. Поглядывая сквозь пальцы, она увидела, что ветер толкнул большую изогнутую ветку дубового дерева на заднем дворе в окно второго этажа. Стекло осыпало ее волосы. Через дыру в окне текла вода. Задняя часть хлопковой ночной сорочки Эврики промокла.

— Эврика! — крикнул отец, подбегая по лестнице. Но прежде, чем он достиг ее, ниже по коридору послышался странный скрип. В то время, как ее отец повернулся посмотреть откуда донесся этот звук, Эврика посмотрела на дверь, и увидела, что бойлер сорвался с петель.

С его внутренней стороны хлынула огромная волна. Деревянная дверь налетела на ее и можно было представить, что лодка переплавляется по морю. Эврике понадобилось несколько секунд чтобы понять, что бак для воды разломлен пополам в центре и все его содержимое образовало гигантскую ванну в коридоре. Трубы высвистывали потоки воды по стенам, крутились словно ужи на сковородке. Вода намочила ковер, разлилась по нижним ступенькам лестницы. Поток опрокинул стулья на кухне. Один из них сбил с ног Диану.

— А дальше все будет только хуже, — крикнула она мужу. Она оттолкнула стул и выпрямилась. Когда она посмотрела на Эврику, на ее лице появилось странное выражение.

Отец поднялся по лестнице. На полпути он остановился и стал наблюдать за дочерью и хлынувшим водным баком, как будто он не знал, что важнее. Когда вода направилась от сломанной двери шкафа в гостиную на кофейный столик, звук стекла заставил Эврику подпрыгнуть. Отец бросил на Диану злобный взгляд, который пересек пространство между ними словно молния.

— Я говорил тебе, что лучше пригласить настоящего сантехника, а не твоего глупого брата! — Он бросился к Эврике, чьи рыдания превратились в хриплый стон — Успокой ее.

Но Диана уже бежала мимо своего мужа на лестницу. Она подхватила Эврику, встряхнула стекло с ее волос и понесла в спальню, подальше от стекла и дерева. Шаги Дианы оставляли мокрые следы на ковре. Ее лицо и одежда промокли насквозь. Она положила Эврику на старую кровать с балдахином и грубо схватила ее плечи. В ее глазах светилась дикая напряженность.

— Я боюсь, — Эврика засопела.

Диана взглянула на свою дочь так, словно не узнавала ее. А затем ее ладонь размахнулась и сильно ударила Эврику.

Эврика замерла на полустоне, слишком пораженная, чтобы дышать или двигаться. Казалось, целый дом отразил этот звук, повторяя хлопок. Диана наклонилась, ее глаза сверлили глаза дочери. И она заговорила самым серьезным голосом, который Эврика когда-либо слышала: «Не смей больше плакать. Никогда».

Глава 4

Поездка в машине

Эврика дотронулась рукой до щеки и открыла глаза, когда в памяти всплыла ее разбитая машина и странный мальчик.

Она никогда не вспоминала об этой ночи. Но сейчас, на горячей пустынной дороге она чувствовала боль от маминой ладони на ее лице. Это был единственный раз, когда Диана ударила ее. Это был единственный раз, когда она испугала Эврику. Они раньше никогда не говорили об этом, но и Эврика никогда раньше не плакала — до этого момента.

Она твердила себе, что это другое. Те слезы текли ручьем из-за расставания родителей, а это неожиданное желание заплакать появилось из-за помятого джипа и уже отступило, как будто бы и никогда не появлялось.

Быстро движущиеся облака заволокли пасмурное серое небо. Эврика взглянула на безлюдный перекрёсток, на море высоких, светлых сахарных тростников, растущих около дороги и на открытую зелёную поляну за ними — все спокойно и выжидательно. Она задрожала, ее дыхание стало неровным, как будто она только что пробежала длинную дистанцию в жаркий день без капли воды.

— Что это было? — Она имела в виду небо, ее слезы, аварию, — все, что случилось после столкновения с ним.

— Может быть какое-то затмение, — ответил мальчик.

Эврика повернула голову и приблизила правое ухо ближе к нему, чтобы лучше воспринимать его речь. Ей не нравился слуховой аппарат, который приходилось носить после аварии, поэтому она засунула его куда-то в шкаф. Она никогда не носила его, а Роде сказала, что из-за него у нее болит голова. Она привыкла чуть-чуть поворачивать голову.

Большинство людей не замечали этого, но этот мальчик заметил и придвинулся ближе.

— Кажется, все закончилось. — Его бледная кожа светилась в своеобразной темноте. На часах всего четыре часа, но небо туманное как перед рассветом.

— Почему ты… — Она указала на свой глаз, потом на его, на то место, где исчезла ее слеза.

Она не знала, как задать этот вопрос; он был странным. Эврика уставилась на него, на его приятные темные джинсы, облегающую белую футболку, которую обычно нельзя увидеть на мальчиках, живущих в этих окрестностях. На его темные отполированные полуботинки. Он не выглядел так, как будто жил поблизости. И опять же, люди постоянно говорят Эврике, что она коренная жительница Нью-Иберии.

Она изучала его лицо, форму носа, то, как расширяются его зрачки под ее пристальным взглядом. На мгновение его черты показались размытыми, словно она смотрела на него из-под воды. Она осознала, что если бы кто-нибудь завтра попросил ее описать его, то она не смогла бы вспомнить его лица. Она протерла глаза. Глупые слезы.

Когда она снова взглянула на него, его лицо стало ясным и четким. Приятные черты. Все с ними хорошо. Однако… слеза. Это сделала не она. Что с ней произошло?

— Меня зовут Эндер. — Он вежливо протянул руку, словно не он минуту назад аккуратно протер ее слезу, и не совершил самый странный и одновременно сексуальный поступок, который кто-либо когда-либо делал.

— Эврика. — Она пожала его руку. Ее или его ладонь потела?

— Как ты получила такое имя?

Люди в округе полагали, что Эврику назвали в честь крошечного городка на самом севере Луизианы. Они скорее всего думали, что однажды ее родители пробрались туда в летние выходные на старом Континентале и когда у них закончился газ, остановились на ночь. Она никогда никому не рассказывала, кроме Брука и Кэт, правдивой истории. Трудно убедить людей в том, что все было иначе, а не как они думали.

Правда заключалась в том, что мать Эврики забеременела в подростковом возрасте и быстро сбежала из Луизианы. Посреди ночи, по дороге на запад, возмутительно нарушив все строгие правила родителей, оказалась в тюрьме для хиппи возле озера Шаста, Калифорния, которую отец до сих пор называет «воронкой».

Но я вернулась, не так ли? Диана смеялась в молодости, когда еще была влюблена в отца. Я всегда возвращаюсь.

На восьмой День Рождения Эврики, Диана забрала ее туда. Они провели там несколько дней со старыми друзьями мамы. Они вместе ходили в супермаркет, играли в карты и пили мутный нефильтрованный яблочный сидр. Затем, когда их одолевало чувство изолированности от моря — что часто происходило с каджунами — они садились в машину, направлялись к побережью и ели соленые, холодные устрицы с кусками льда, застывшими на их раковинах, точно на таких же, на каких росли остальные дети, которые жили у побережья. На обратном пути Диана выбрала дорогу по океаническому побережью города Эврика, указывая на придорожную клинику, где восемь лет назад, 29 февраля, родилась Эврика.

Но Эврика не рассказывала про Диану всем подряд, потому что большинство людей не понимали, ее мать была не простым чудом, и попытки защитить Диану довались ей с трудом. Поэтому Эврика все хранила в себе, огородила себя стеной от внешнего мира и людей, как этот мальчик.

— Эндер — не каждый день можно услышать это имя.

— Это родовое имя. — Его глаза опустились, и они услышали звук поезда, который направлялся на запад.

— Из какого ты рода? — Она знала, что звучит как все остальные каджуны, считавшие, что солнце встает и садится на их реке. Эврика так не считала, никогда, но в мальчике было что-то, что казалось он появился мгновенно рядом с тростником. Одна часть Эврики считала это захватывающим, другая — та часть, которая хотела, чтобы ее машина была отремонтирована — странным.

Звук колес на гравийной дороге позади Эврики заставили ее повернуть голову. Когда она увидела ржавый эвакуатор, она застонала. Через лобовое стекло, забрызганное жуками, она едва могла разглядеть водителя, но все в Нью-Иберии знали грузовик Кори Статутного.

Его не все так называли — только лица женского пола от тринадцати до пятидесяти пяти лет, почти все из которых сталкивались с его блуждающими глазами или руками. Свободное время от буксировки машин или флиртования с несовершеннолетними или замужними женщинами, Кори Марэ проводил на болоте: ловил рыбы, крабов, швырял пивные банки, впитывал болотную рептильную гнилостность своей загорелой кожей. Он не был старым, но выглядел как древний человек, что делало его манеры более жуткими.

— Кому нужен эвакуатор? — Кори наклонился в сторону окна своего серого грузовика. Комок жевательного табака застрял в его правой щеке.

Эврика не додумалась вызвать эвакуатор — вероятнее, потому что Кори был единственный в городе. Она не понимала, как он нашел их. Они находились на проселочной дороге, где мало кто проезжал.

— Вы ясновидящий или что-то в этом роде?

— Эврика Будро и ее непонятные слова. — Кори взглянул на Эндера, как будто хотел найти подтверждение странности Эврики. Но когда он ближе присмотрелся к мальчику, его глаза сузились, и его взгляд поменялся. — Ты из этого города? — он задал вопрос Эндеру. — Рика, этот ребенок в тебя врезался?

— Это был несчастный случай. — Эврика поймала себя на мысли, что защищает Эндера. Ее беспокоило, когда местные думали, что каджуны были против всего мира.

— Большой Джин говорит другое, он единственный сказал, что тебе нужен эвакуатор.

Эврика кивнула, получив ответ на свой вопрос. Большой Джин был милым старым вдовцом, который жил в хижине примерно в четверти мили от дороги. У него была жестокая жена по имени Рита, однако после ее смерти приблизительно десять лет назад, Большой Джин плохо справлялся самостоятельно. Когда ураган Рита уничтожил проток реки, его дом очень сильно пострадал. Эврика много раз слышала его хриплый голос, который говорил: «Единственная вещь, которая злее чем первая Рита, вторая Рита. Одна жила в моем доме, другая разрушила его».

Город помог ему заново построить его хижину, но все равно от берега было очень далеко. Он настаивал, чтобы целая конструкция поддерживалась на 20-футовых сваях, бормоча: «Урок усвоен, урок усвоен».

Диана приносила Большому Джину пироги без сахара. Эврика ходила с ней, играла его старый диксиленд джаз 1978-х годов на напольной консоли Hi-Fi. Они всегда друг другу нравились.

Когда она видела его в последний раз, его сахарный диабет был совсем запущен, и она знала, он редко спускается по той лестнице. У него был взрослый сын, который приносил ему продукты, но все остальное время Большой Джин располагался на крыльце, в своей кресло-каталке, наблюдая за болотными птицами в свой бинокль. Он должно быть увидел аварию, и вызвал эвакуатор. Она взглянула на его высокую хижину и увидела его махающую руку.

— Спасибо, Большой Джин! — крикнула она.

Кори вышел из грузовика и прицепил Магду к эвакуатору. На нем были мешковатые темные ковбойские джинсы и футболка баскетбольной команды ЛСЮ. Его руки веснушчатые и огромные. Она смотрела, как он присоединяет кабели к ходовой части ее машины. Она возмутилась, когда он тихо свистнул при виде повреждения на задней части Магды.

Кори все делал медленно и аккуратно, за исключением буксировки, но на сей раз Эврика была благодарна, что он находился поблизости. Она все еще надеялась, что успеет вовремя попасть в школу на соревнование. Оставалось двадцать минут, а она все еще не решила участвовать ли в гонке или отказаться.

Ветер шуршал среди тростников. Практически настало время покоса, сбора урожая. Она взглянула на Эндера, который слишком пристально за ней наблюдал и это заставило ее почувствовать себя голой. Ей было интересно, знал ли он эту провинцию так же, как и она, знал ли, что через две недели появятся фермеры на тракторах и скосят до семи стеблей сахарного тростника на своих базах, оставляя их еще на три года для роста в лабиринты, в которых бегали дети. Эврика хотела бы знать бегал ли Эндер по этим полям так как она и каждый ребенок, живущий в этих окрестностях. Проводил ли он время, так же как и Эврика, слушая скучное шуршание золотых стеблей, размышляя о том, что на свете нет прекраснее звука, чем сахарный тростник, подлежащий жатве? Или Эндер просто проезжал мимо?

Когда ее машина была закреплена, Кори посмотрел на машину Эндера.

— Мальчик, тебе нужна помощь?

— Нет, сэр, спасибо. — У Эндера не было каджунского акцента, и его манеры были слишком официальными для этой сельской местности. Эврике было интересно, называл ли кто-нибудь Кори в его жизни «сэр».

— Хорошо, тогда. — Кори казался обиженным, словно Эндер в целом был человеком агрессивным. — Вперед, Рика. Тебя подвезти куда-нибудь? Например, в салон красоты? — Он захохотал, указав на ее отросшие корни волос.

— Заткнись, Кори. — Слово «красота» в его речи звучало как «уродливо».

— Я шучу. — Он намеревался дотронуться до ее волос, но Эврика отступила. — Такая прическа в наши дни у девочек называется стильной? Очень… очень интересно. — Он присвистнул, а потом дернул пассажирскую дверь своего грузовика. — Ладно, сестренка, тащи вещи в такси. Мы, местные, должны держаться вместе.

Речь Кори отвратительна. Его грузовик отвратительный. Один взгляд через открытое окно машины напрочь перебил желание даже садиться в него. Повсюду валялись грязные журналы, на приборной панели лежали жирные тарелки со шкварками. На зеркале заднего вида висел мятный освежитель воздуха, прислонившийся к деревянной иконе Святой Терезы. Руки Кори были черными от смазки. Ему нужна своего рода генеральная уборка для запачканных сажей средневековых зданий.

— Эврика, — окликнул ее Эндер. — Я могу тебя подвезти.

Она поймала себя на мысли, что думает о Роде, гадая, что она сказала бы, если сидела рядом с Эврикой в своем деловом костюме с подплечниками. Ни один из вариантов не являлся, что жена отца назвала бы «обоснованным решением», но по крайней мере Кори был известным явлением. И отточенные рефлексы Эврики смогли бы заставить руки слизняка оставаться на руле.

И потом был Эндер…

Почему Эврика думает, что может посоветовать Рода, а не Диана? Она не хотела быть такой, как Рода. Она хотела больше быть похожей на свою маму, которая никогда не говорила о безопасности или здравом смысле. Диана говорила о страсти и мечтах.

И она умерла.

И это всего лишь поездка в школу, а не жизненно важное решение.

Ее телефон завибрировал. Сообщение от Кэт: Пожелай нам удачи, покидаем пыльный Манор. Вся команда скучает по тебе.

Гонка через восемнадцать минут. Эврика хотела лично пожелай ей удачи, без разницы побежит ли она сама или нет. Она кивнула Эндеру.

— Хорошо, — и подошла к его машине.

— Кори, отвези машину к «Душистому горошку», — сказала она с пассажирского сидения. — Мы с папой позже заберем ее.

— Как знаешь. — Кори забрался в грузовик, раздраженным. Он указал кивком в сторону Эндера. — Следи за этим парнем. У него лицо, которое я хотел бы забыть.

— Уверен, что так и будет, — пробормотал Эндер, открывая водительскую дверь.

Салон его автомобиля был безупречным. Ему должно быть тридцать лет, а приборная панель блестела как будто ее протирали вручную. Радио играло старую композицию Банка Джонсона. Эврика заняла место на мягком кожаном сидении и пристегнула ремень безопасности.

— Предполагалось, что я должна быть уже в школе. — Сказала она, в то время как Эндер заводил двигатель. — Не мог бы ты поторопиться? Будет быстрее если ты поедешь по…

— По объездной дороге, я знаю. — Эндер повернул налево, вниз по тенистой грунтовой дороге, которая, как думала Эврика, являлась кратчайшим путем. Она смотрела как он надавил на газ, водил с хорошей осведомленностью по кукурузной дороге, по которой редко проезжали машины.

— Я хожу в Евангельскую среднюю школу. Это на…

— Вудвейл и Хэмптон, — проговорил Эндер. — Знаю.

Она почесала лоб, неожиданно задумавшись ходил ли этот мальчик в ее школу, сидел ли сзади нее на уроках английского языка в течение трех лет подряд или что-то подобное. Но она знала каждого из двухсот семидесяти шести человек в ее маленькой Католической средней школе. Во всякой случае, она знала их в лицо. Если кто-нибудь похожий на Эндера ходил в ее школу, она бы знала о нем больше. Кэт бы точно заиграла с ним, и таким образом, согласно законам дружбы, Эврика запомнила бы его дату рождения, его любимое занятие по выходным и номер машины.

Так и в какую же школу он ходил? Вместо того, чтобы приклеивать наклейки на бампер или эмблему на приборную панель, как большинство школьников, машина Эндера выглядела пустой. На зеркале заднего вида висела простая квадратная пластинка в несколько дюймов в ширину. У нее была металлическая серебряная поверхность, на которой был изображен синий человечек из палочек, держащий копье, которое указывало на землю. Она наклонилась вперед, чтобы рассмотреть его, заметив, что на обеих сторонах пластины одно и то же изображение. Чувствовался запах цитронеллы.

— Это освежитель воздуха, — пояснил Эндер в том момент, как Эврика вдыхала аромат. — Раздают бесплатно на автомойке.

Эврика уселась обратно в сиденье. У Эндера даже не было сумки. По правде говоря, ее переполненная фиолетовая сумка портила чистоту салона.

— Я никогда не видела, чтобы у подростка была такая пустая машина. Разве у тебя нет домашнего задания? — пошутила она. — Книг?

— Я умею читать книги, — сухо произнес Эндер.

— Ладно, ты начитанный. Извини.

Эндер нахмурился и включил музыку. Он казался отчужденным до того, как Эврика заметила, что его рука дрожит, когда он засовывал диск. Он почувствовал, что она заметила это и вернул руку на руль, но она могла точно сказать: авария тоже его взбудоражила.

— Тебе нравится такая музыка? — спросила она как раз в то время, как перед ними пролетал краснохвостый ястреб в поисках ужина.

— Мне нравятся старые вещи. — Его голос был тихим, неуверенным в тот момент, когда он быстро свернул в другой поворот на гравийной дороге. Эврика взглянула на часы и осознала с радостью, что все-таки она сумеет доехать вовремя. Ее тело хотело этот забег; это поможет ей успокоится перед встречей с отцом и Родой, перед тем как она сообщит новость про мятую груду металла по имени Магда. Она выполнит месячную норму если пробежит сегодня. Может быть, она могла бы вернуться.

Она качнулась вперед, когда Эндер ударил по тормозам. Его рука внезапно появилась на кабине машины, чтобы удержать Эврику так, как это делала Диана. И это было невероятно: его рука на ней.

Машина завизжала от резкого торможения и теперь Эврика видела почему. Эндер ударил по тормозам, чтобы избежать столкновения с одной из многочисленных белок, которая пробиралась сквозь деревья Луизианы словно солнечный луч. Он, казалось, осознал, что его рука все еще прижимала ее к сиденью, а пальцы находились чуть ниже ее плеча.

Он опустил руку и затаил дыхание.

Однажды четырехлетние близнецы брат и сестра Эврики целое лето провели, гоняясь за одной из этих белок на заднем дворе. Эврика знала, насколько быстрыми бывают животные. Они уворачиваются от машин двадцать раз в день. Она никогда не видела кого-либо, кто ударял по тормозам во избежание столкновения с ними.

Животное казалось тоже удивилось. Оно замерло, вглядываясь в лобовое стекло, как будто выражая благодарность. Затем белка подскочила на серый ствол дуба и убежала.

— Видишь, твои тормоза хотя бы работают, — Эврика не смогла остановить себя. — Рада, что хвост белочки остался целым.

Эндер сглотнул и снова нажал на газ. Он долго смотрел на нее с украдкой — невозмутимо, не так, как другие парни в школе, которые придумывали более хитрые способы для того, чтобы пялиться на нее.

— Эврика, мне жаль.

— Здесь налево.

Он уже поворачивал налево по узкой дороге.

— Нет, серьезно, я хотел бы —

— Это всего лишь машина. — Она прервала его. Они оба находились на грани. Она не должна была дразнить его по поводу белки. Он старался быть более осторожным. — Ее починят в «Душистом горошке». В любом случае, машина для меня не так важна. — Эндер зациклился на ее словах, и Эврика поняла, что звучит как студентка частной школы, что было не в ее стиле. — Поверь, я благодарна, что имею собственную машину. Но это всего лишь машина, и все.

— Нет. — Эндер выключил музыку, когда они въехали в город и проезжали мимо «У Нептуна», ужасное кафе, в котором ученики Евангельской школы проводили время после школы. Она заметила нескольких девушек из ее класса по латинскому, пьющих газировку из красных бумажных стаканчиков, нависших над перилами и разговаривающих с какими-то взрослыми накаченными парнями в очках. Она отвернулась от них, сконцентрировавшись на дороге. Оставалась два квартала от школы. Скоро она выберется из этой машины и помчится в раздевалку, а затем в лес. Она догадывалась, это означало она приняла решение.

— Эврика.

Она услышала голос Эндера, который прервал ее планы о том, как максимально быстро переодеться в форму. Она не будет менять носки, просто выдернет шорты и быстро снимет футболку.

— Я имею в виду извини меня за все.

Все? Они остановились у заднего входа в школу. С внешней стороны, мимо парковки, машина выглядела старой и убогой. Кольцо воздушной неоднородной пыли окружило печальное, коричневое футбольное поле. Здесь разминалась команда по бегу, но их соревнования проходили в лесу, за пределами трассы. Эврика не могла представить более скучного занятия чем бегать по одной трассе снова и снова. Тренер всегда старалась включить ее весной в эстафету по трассе, но в чем смысл бегать по кругу, ты все равно никуда не придешь?

Остальная команда уже переоделась и занималась растяжкой и разминкой по прямой линии трассы. Тренер уставилась на свою папку, несомненно, удивляясь почему она все еще не отметила имя Эврики в списке. Кэт кричала на двух второкурсниц, которые нарисовали что-то черным маркером на спинах формы — что-то из-за чего раньше на Кэт и Эврику кричали, когда они сами были второкурсницами и также рисовали.

Она расстегнула ремень. Эндер извинялся за все? Конечно же, он имел ввиду машину. Ничего больше. Потому что, как он мог знать про Диану?

— Мне нужно идти, — сказала она. — Я опаздываю на —

— Соревнование по бегу. Я знаю.

— Как ты узнал? Откуда ты знаешь все эти —

Эндер указал на эмблему соревнования Евангельской школы, пришитой на одной из сторон ее сумки.

— О.

— И также, — Эндер заглушил двигатель — Я выступаю за Манор.

Он обошел машину спереди и открыл пассажирскую дверь. Она вышла ошарашенной. Он передал ей ее сумку.

— Спасибо.

Эндер ухмыльнулся и направился к той части поля, где находилась команда средней школы Манора. Он обернулся через плечо и в его глазах появился озорной блеск.

— Тебе конец.

Глава 5

Шторм

Кэт Эстес умела особым образом выгибать левую бровь и ставить одну руку на бедро, что как Эврика знала, означало «Я — Красотка». У ее лучшей подруги была масса больших темных веснушек на носу, привлекательная щель между передними двумя зубами, разного рода изгибы в тех местах, которых не было у Эврики, и мелированные волосы, собранные в густые косички.

Кэт и Эврика жили в одном и том же районе, недалеко от кампуса. Отец Кэт был профессором кафедры афроамериканских исследований в университете. Кэт и ее младший брат Барни являлись единственными чернокожими в Евангельской школе.

Когда Кэт заметила Эврику — голова прижата к плечам, бежит от машины Эндера в попытке быть незамеченной тренером — она ограничилась тирадой касательно формы второкурсниц — нарушительниц. Эврика слышала, как она наказала девочкам сделать пятьдесят отжиманий на кулаках до того, как отвернуться.

— Расступитесь, пожалуйста! — кричала Кэт, пока пробиралась через группу мальчиков-первокурсников, которые инсценировали сражение на световых мечах с треугольными бумажными стаканчиками. Кэт была спринтером; она поймала Эврику за руку как раз перед тем, как она собиралась нырнуть в раздевалку. Она даже не запыхалась от бега.

— Ты возвращаешься в команду?

— Я сказала тренеру, что побегу сегодня, — ответила Эврика. — Не хочу делать из этого проблему.

— Конечно, — кивнула Кэт. — У нас все равно есть другие темы для разговора. — Левая бровь поднялась на удивительную высоту. Рука скользнула на бедро.

— Ты хочешь знать про парня в машине, — предположила Эврика, распахивая тяжелую серую дверь и затаскивая свою подругу внутрь.

В раздевалке было пусто, но ощущалось сохраняющееся присутствие тепла и гормонов огромного количества девушек. Из полуоткрытых шкафчиков виднелись фены, косметички с тональным кремом и синие дезодоранты на бежевом плиточном полу. Повсюду беспорядочно валялись различными предметы формы Евангельской школы. Эврика не была здесь еще в этом году, однако она могла легко представить как, например, эта юбка летит через дверь раздевалки во время разговора о кошмарном экзамене по религии, или как кто-то расшнуровывает полуботинки и одновременно нашептывает подруге об игре в бутылочку в субботу.

Эврика любила сплетни в раздевалке; это являлось таким же составляющим нахождения в команде, как и бег. Сегодня она почувствовала облегчение, что переодевается в пустой комнате, даже если это означало, что ей нужно спешить. Она положила свою сумку и сбросила туфли.

— Эм, да, я хочу знать про парня в машине.

Кэт услужливо вытащила шорты для бега и рубашку поло из сумки.

— И что случилось с твоим лицом? — Она показала рукой на царапины от воздушной подушки на щеках и носу Эврики. — Тебе лучше все рассказать тренеру.

Эврика повернула голову, чтобы собрать свои длинные волосы в хвост.

— Я уже сказала ей, что мне нужно к доктору и возможно, что я немного опоздаю —

— Сильно опоздаешь. — Кэт вытянула свои голые ноги на скамейку и дотянулась до пальцев ног, устроившись в глубокой растяжке. — Забудь. Что там за история с мистером Жеребцом?

— Он придурок, — соврала Эврика. Эндер не был придурком. Он был необычным, трудночитаемым, но не придурком. — Он врезался в меня на знаке «Стоп». Я в порядке. — Она быстро добавила. — Лишь царапины. — Эврика пробежала пальцем по своей нежной скуле. — Но Магда разбита. Мне пришлось ее эвакуировать.

— Нет. — Кэт сморщила лицо. — Кори Статутный? — Она была не из Нью-Иберии; она жила всю свою жизнь в таком же красивом доме в Лафайетте. Но провела достаточно времени в родном городе Эврики, чтобы знать местных персонажей.

Эврика кивнула.

— Он предложил подвезти меня, но я не собиралась —

— Ни за что. — Кэт понимала невозможность поездки на переднем сидении в фургоне Кори. Она вздрогнула, мотая головой так, что ее косички шлепали лицо. — Во всяком случае, «Столкновение» — можем ли мы его так называть? Во всяком случае, он тебя подвез.

Эврика быстро натянула футболку, заправила ее в шорты и начала завязывать кроссовки.

— Его зовут Эндер. И ничего не было.

— «Столкновение» звучит лучше. — Кэт выдавила солнцезащитный крем на ладонь и слегка размазала его по лицу Эврики, осторожничая на царапинах.

— Он учится в Маноре, поэтому подкинул меня. Я буду состязаться с ним через несколько минут, и скорее всего облажаюсь, потому у меня не было времени размяться.

— Оу, это так по гоночному. — Неожиданно Кэт оказалась в своем собственном мирке, аплодируя руками. — Я предвижу как высокий уровень адреналина от бега превращается в обжигающую страсть на финишной прямой. Я вижу пот. Я вижу пар. Любовь, которая «преодолевает дистанцию».

— Кэт, — позвала Эврика. — Хватит. Почему сегодня люди пытаются меня свести с кем-нибудь?

Кэт последовала с Эврикой к двери.

— Я каждый день пытаюсь свести тебя с кем-нибудь. В чем смысл календаря без дат?

Для такой умной и сильной девушки — Кэт имела синий пояс по каратэ, говорила на некаджунском французском языке с акцентом, которому можно было позавидовать, получила стипендию прошлым летом в лагере по молекулярной биологии в Университете Луизианы, а также была озабоченным романтиком. Большинство детей в Евангельской школе не знали, насколько она была умной, потому что ее помешательство мальчиками скрывало это. Она встречалась с парнями по пути в дамскую комнату в кинотеатрах, не носила бюстгальтеры, которые имели полноценное кружево, и действительно пыталась свести каждого, кого она знала долгое время. Однажды, в Новом Орлеане, Кэт даже пыталась познакомить двух бездомных на площади Джексона.

— Постой, — Кэт остановилась и наклонила голову в сторону Эврики, — кто еще пытался тебя свести? Это моя специализация.

Эврика надавила на металлический засов, чтобы открыть дверь, и вдохнула влажный вечерний воздух. Низкие, зелено-серые облака все еще покрывали небо. В воздухе стоял запах будто бы земля жаждет шторма. На западе присутствовал притягательный кусочек ясности, где Эврика могла заметить низко подкрадывающееся солнце, которое окрашивало полоску безоблачного неба в глубоко фиолетовый цвет.

— Мой чудесный новый психолог считает, что я запала на Брукса, — объяснила Эврика.

На дальнем краю поля свисток тренера собрал оставшуюся команду вместе под ржавой футбольной стойкой. Группа гостей из Манора собралась в другой части. Эврика и Кэт будут вынуждены пройти мимо них, и это заставило Эврику понервничать, хотя она еще не видела Эндера. Девочки бежали на встречу их команде, стараясь проскользнуть незамеченными в задней части толпы.

— Ты и Брукс? — Кэт изобразила удивление. — Я в шоке. Я имею в виду, ну, слишком потрясена.

— Кэт. — Серьезный голос Эврики заставил ее остановиться. — Моя мама.

— Я знаю. — Кэт обняла ее и стиснула. Ее руки были худенькими, но объятия сильными.

Они остановились возле трибун, два длинных ряда ржавых скамеек по обе стороны трассы. Отсюда Эврика могла слышать, как тренер говорит про темп, про областные соревнования в следующем месяце, про правильную позицию на старте. Если бы Эврика была капитаном, она тоже бы проговаривала эти вещи с командой. Она знала предгоночную тренировку во сне, но не могла больше представить себя стоящей здесь, говоря о чем-либо неопределенном.

— Ты еще не готова думать о парнях, — сказала Кэт, упираясь лицом в хвост Эврики. — Глупая Кэт.

— Только ты не начинай плакать. — Эврика сильнее обняла ее.

— Ладно, ладно. — Кэт засопела и отстранилась. — Я знаю, ты ненавидишь, когда я плачу.

Эврика вздрогнула.

— Я не ненавижу, когда ты… — Она замолкла. Ее глаза поймали глаза Эндера, выходящего из разделки для гостей на противоположной стороне трассы. Его форма совсем не совпадала с формой других ребят — его желтый воротник выглядел выцветшим; шорты короче, чем у всей остальной команды. Форма казалась старомодной, вроде той, что можно увидеть на поблекших фотографиях команды по бегу в прошлом году, которые висели на стенах в спортзале. Может быть, она досталась ему от старшего брата, но выглядела так, будто бы эта вещь, которую ты подобрал на Армии Спасения, после того как какой-то ребенок закончил обучение и его мама вычистила его шкаф, чтобы иметь больше места для своей обуви.

Эндер наблюдал за Эврикой, не обращая внимания на остальное вокруг него: его команду в конечной зоне, близко плывущие пухлые облака в небе, как это было странно смотреть вот так. Он по всей видимости не понимал, что в этом может быть необычного. Или, возможно, ему было все равно.

Эврике — нет. Она опустила взгляд, краснея, и снова приступила к легкому бегу. Она помнила чувство, когда та слеза собралась в уголке ее глаза, удивительное прикосновение его пальца на одной из сторон носа. Почему она заплакала на дороге этим вечером, когда не хотела плакать даже на похоронах своей собственной матери? Она не плакала, когда они закрыли ее на две недели в психиатрической больнице. Она не плакала со времен… ночи, когда Диана ударила ее и съехала из дома.

— О-оу, — проговорила Кэт.

— Не пялься на него, — пробормотала Эврика, без сомнений Кэт имела в виду Эндера.

— На кого? — прошептала Кэт. — Я говорю про колдунью вон там. Не привлекай внимания и она, может быть, нас не заметит. Не смотри, Эврика, не —

Ты не можешь не смотреть, когда кто-то говорит тебе не смотри, но один быстрый взгляд заставил ее пожалеть об этом.

— Слишком поздно, — пробормотала Кэт.

— Будро.

Фамилия Эврики казалась задрожала словно ударная волна по полю.

У Майи Кейси был такой же глубокий голос, как и у подростка — он мог одурачить тебя, если ты не видела лица. Некоторые потом никогда не восстанавливаются после первого взгляда на нее. Майя была необыкновенной с тонкими темными волосами, которые свисали волнами прямо до самой талии. Она известна своим быстрым защелкиванием замков в коридорах школы и на удивление изящной грацией благодаря ногам, которые она растягивала десятилетиями. Ее гладкую, светлую кожу покрывали десять самых причудливо красивых татуировок, которые Эврика когда-либо видела — в том числе коса из трех различных перьев, спускающаяся по предплечью, маленький камея портрет своей мамы на плече, и павлин под своими перьями чуть ниже ключицы — их все она придумала сама и набила в местечке под названием «Электрический Ледилэнд» в Новом Орлеане. Она являлась старшеклассницей, роллершой, известной по слухам колдуньей, выходящей за рамки всех группировок, контральто в хоре, чемпионкой штата по верховой езде, и еще она ненавидела Эврику Будро.

— Майя. — Эврика кивнула, но не замедлила свой ход.

Периферическим зрением Эврика почувствовала, что Майя Кейси поднялась с края трибун. Она заметила черное пятно девушки, делающий большие шаги, чтобы остановиться перед ней.

Эврика резко остановилась для того, чтобы избежать столкновения.

— Да?

— Где он? — Майя была одета в короткое развевающееся черное платье с удлиненными, расклешенными рукавами колокольчиками, без макияжа, кроме черной туши. Она моргнула.

Она искала Брукса. Она всегда искала Брукса. Как она могла быть до сих пор зацикленным на лучшем друге Эврики, после того как они отсутствовали, но дважды в прошлом году происходили самые загадочные таинства галактики. Брукс был милым простым мальчиком. Майя была завораживающей. И все же каким-то образом она сходила с ума по нему.

— Я не видела его. — сказала Эврика. — Возможно ты заметила, что я в команде по бегу, и скоро начнется гонка.

— Мы, может быть, позже поможем тебе следить за ним. — Кэт попыталась обойти Майю, которая выше ее на фут на ее 15-сантиметровых платформах. — Ой, подожди, нет, я сегодня занята. Я зарегистрировалась на вебинар. Извини, Майя, придется тебе следить за ним одной.

Майя задрала подбородок, казалось размышляя принимать ли это как оскорбление. Если по отдельности приглядеться к ее маленьким, прекрасным чертам лица, она выглядела намного моложе своих семнадцати лет.

— Я предпочитаю работать в одиночку. — Майя Кейси посмотрела свысока на Кэт. От нее пахло пачули. — Он упоминал, что может заглянуть, и я подумала, раз «Шоу уродов» здесь, — она указала на Эврику, — могли бы знать —

— Я не знаю. — Эврика теперь вспомнила, что Брукс — единственный человек, которому она рассказала про ее договоренность с тренером. Он не говорил ей, что собирается прийти на соревнование, но, если бы он пришел, это было бы очень мило с его стороны. Мило, пока не появляется Майя; и затем все портится.

Когда Эврика проходила мимо, что-то ударило ей в затылок, немного выше хвоста. Она медленно развернулась и увидела, как ладонь Майи возвращается в привычное положение. Щеки Эврики горели. Голова болела, но гордость была превыше всего.

— Ты хочешь что-то сказать, Майя, может быть в мне в лицо?

— О. — Хриплый голосок Майи смягчился. — На твоей голове сидел комар. Знаешь, они являются переносчиками болезней, слетаются на стоячие воды.

Кэт фыркнула, хватая руку Эврики и направляясь в сторону поля.

— Ты — единственная, кто распространяет комаров, Майя. — Она крикнула через плечо. — Позвони нам, когда будешь давать стендап-концерт.

Самое печальное, что когда-то Эврика и Майя были друзьями до того, как начали ходить в Евангельскую школу, до того, как Майя вступила в подростковый возраст темноволосым ангелом и вышла недостижимой богиней готов. Когда им было по семь лет, они вдвоем играли в университетском театре, в летнем лагере. Они каждый день обменивались обедами. Эврика не задумываясь меняла тщательно приготовленный отцом бутерброд с индейкой на бутерброд Майи с белым хлебом, желе и арахисовым маслом. Но она сомневалась, что Майя помнит это.

— Эстес! — раздался пронзительный крик тренера Спенс — Эврика точно это знала.

— Давайте сделаем это, тренер, — пылко ответила Кэт.

— Я любила твои зажигательные речи, — тренер крикнула Кэт. — В следующий раз попробуй немного больше присутствовать, чтобы я могла их слышать чаще. — Прежде тем как тренер могла продолжить ругаться дальше, она заметила Эврику около Кэт. Ее голос смягчился, но выражение лица осталось прежним.

— Рада, что ты здесь, Будро, — сказала она, проходя мимо, в то время как другие студенты поворачивали свои головы. — Как раз вовремя для быстрой фотографии перед гонкой для школьного альбома.

Все посмотрели на Эврику. Ее лицо до сих пор красное от стычки с Майей, а взгляды стольких людей вообще вызвали клаустрофобию. Несколько ее одногруппников перешептывались будто Эврике не повезло. Дети, которые раньше были ее друзьями, теперь боялись ее. Возможно, они не хотели, чтобы она возвращалась.

Эврика чувствовала будто ее обманывают. Школьный альбом не был частью уговора с тренером. Она заметила фотографа, человека пятидесяти лет с коротким черным хвостиком, устанавливающего огромную аппаратуру для вспышки. Она представила себя, встающей в одну линию с остальными детьми и ярко ослепляющий свет в лицо. Она представила, что фото будет напечатано в трехстах школьных альбомах, и как будущее поколение переворачивает страницы. До аварии, Эврика никогда не раздумывала о позировании перед камерой дважды; ее лицо улыбалось, ухмылялось, посылало воздушные поцелуи на всех страничках друзей в Фейсбуке и Инстаграме. Но сейчас?

Долговечность, которое подразумевается под этим единственным снимком, заставило Эврику почувствовать себя самозванкой. Это вызывало желание бежать. Ей нужно уйти из команды прямо сейчас, до того, как появится какая-либо еще документация, по которой ей предназначено бегать в этом году. Она представила ложь, скрываемую в резюме средней школы — клуб латыни, команда по бегу, занятия по этике. Вина выжившего — единственное, чем Эврика занималась во внеучебное время, вообще не была в этой папке. Она напряглась, так чтобы скрыть дрожь в теле.

Рука Кэт оказалась на плече Эврики.

— Что случилось?

— Я не могу быть на этой фотографии.

— Почему?

Эврика отступила на несколько шагов.

— Просто не могу.

— Это всего лишь фотография.

Взгляды Эврики и Кэт устремились ввысь, в то время как резкий раскат грома сотряс поле. Над трассой распахнулась стена облаков, начал лить дождь.

— Просто отлично! — крикнула тренер, смотря на небо. Фотограф побежал укрывать свое оборудование тонким шерстяным пиджаком. Вокруг Эврики команда рассыпалась, словно муравьи. Сквозь дождь Эврика разглядела стальной взгляд тренера. Она медленно помотала головой. Это означало: «Мне жаль, но в этот раз я действительно ухожу».

Застигнутые штормом, некоторые дети смеялись. Другие — кричали. Через несколько мгновений Эврика промокла. Сначала дождь бил холодными каплями по ее коже, но потом, когда она насквозь промокла, тело согрелось, как будто она плавала в воде.

Она едва могла видеть поле. Потоки дождя выглядели словно кольчуга. Послышался тройной свист от толпы Манора. Тренер Спенс трижды свистнула в ответ. Это было уже официально: шторм выиграл соревнование.

— Все внутрь! — крикнула тренер, но команда и так уже бежала к раздевалкам.

Эврика шлепала по грязи. Она потеряла Кэт. На полпути через поле, она увидела какое-то мерцание в уголке глаза. Она повернулась посмотреть на мальчика, стоящего там одного, чей взор был устремлен вверх.

Эндер. Она не понимала, как могла четко его видеть, когда остальной мир вокруг нее превратился в Ниагарский водопад. Затем она заметила странную вещь — Эндер не был мокрым. Дождь ниспадал вокруг него, барабаня по грязи у его ног. Однако его волосы, одежда, руки и лицо были сухими, такими же сухими, когда он стоял на пыльной дороге и дотронулся поймать ее слезу.

Глава 6

Укрытие

К тому времени как Кэт подвезла Эврику к дому, дождь уменьшился от потопа до ливня. Позади них, на главной дороге, зашипели шины на мокром асфальте. Бегонии на папиной клумбе затоплены. Воздух сырой и терпкий от соляного купола южнее к Лафайетту, где табаско получает свою остроту.

Дойдя до порога, Эврика помахала Кэт, которая ответила двумя гудками. Старый Линкольн Континенталь отца находился на подъездной дороге. Вишнево-красная Мазда Роды, к счастью, нет.

Эврика повернула ключ в бронзовом замке и толкнула дверь, которая всегда застревала во время шторма. Было легче открыть изнутри, где ты можешь тем или иным образом подвигать ручкой. Снаружи ты должна проталкиваться как полузащитник.

Как только она оказалась внутри, Эврика сбросила промокшую обувь для бега и носки, заметив, что остальные в семье сделали тоже самое. Кроссовки на липучках ее сводных брата и сестры разбросаны во всех углах прихожей. Их маленькие носочки валялись скомканными, словно растоптанные розы. Не развязанные шнурки тяжелых, черных, рабочих ботинок отца оставили короткие змейки грязи на мраморной плитке, ползущих к тому месту, где он скинул их, при входе в кабинет. На стене с деревянных крючков капали дождевики. Темно-синий, с двусторонней камуфляжной подкладкой, Уильяма, и бледно-фиолетовый, с белыми цветами-аппликациями на капюшоне, Клэр. Черный поношенный дождевик отца достался ему от его отца, когда тот служил в морской пехоте. Эврика добавила к ним свой серо-лиловый дождевик на последний крючок в ряду, бросая сумку на антикварную прихожую Роды. Она ощутила свет от телевизора в кабинете, но звук был низким.

В доме пахло попкорном — любимый перекус близнецов после школы. Однако шеф-повар папа толком ничего не готовил. Его попкорн взрывался трюфельным маслом и тонко нарезанным пармезаном, или рубленными крендельками и жевательными кусочками карамели. Сегодняшняя партия пахла карри и поджаренным миндалем. Отец взаимодействовал лучше через еду, чем через слова. Создание чего-то величественного на кухне было его способом выражения любви.

Он и близнецы сидели, устроившись в своих обычных местах на огромном замшевом диване. Отец, раздевшись, чтобы высушить одежду, в серых трусах и белой футболке, спал на длинной стороне L-образного дивана. Его руки сложены на груди, а голые ноги были вывернуты и заострялись словно лопаты. Из носа исходил мягкий звук.

Свет выключен, и к тому же шторм на улице делал все темнее обычного, однако угасающее потрескивание огня сохраняло тепло в комнате. На Game Show Network (прим. американский кабельный канал, на котором транслируются исключительно игровые шоу) показывали старую телеигру «Новая цена — верная» — точно, которая не входила в список трех получасовых программ, одобренных журналами для родителей, на которых подписана Рода — но никто об этом ей не скажет.

Клэр сидела рядом с отцом, треугольник коротких ног в углу дивана, колени развернуты наружу от ее оранжевого джемпера, пальцы и губы золотистые от карри. Она была похожа на кусочек сладкой кукурузы, и если добавить к этому еще и копну белоснежных волос, закрепленных на макушке с помощью желтой заколки. Ей было четыре, и она очень любила смотреть телевизор, но на этом все. Ее челюсть была такой же, как и у ее матери и она так же сжимала ее, как и Рода, когда заканчивала что-либо доказывать.

Рядом с ней находился Уильям, его ноги болтались чуть выше пола. Его темно-коричневые волосы нуждались в стрижке. Он продолжал выдувать потоки воздуха с края рта, чтобы убрать волосы с глаз. Кроме этого, он сидел спокойно, сложив руки в аккуратную чашу на коленях. Он был старше Клэр на девять минут, осторожный и тактичный, всегда занимающий как можно мало места. На кофейном столике, рядом с тарелкой с попкорном находилась изуродованная стопка карточек. Эврика знала, что он пытался проделать серию магических трюков, о которых он узнал из библиотечной книги, выпущенной в пятидесятых.

— Эврика! — шепотом пропел он, соскальзывая с дивана и бегом направляясь к ней. Она подхватила его и начала крутить, держа его еще влажную голову в руке.

Кто-то мог подумать, что Эврика будет ненавидеть этих детей, так как именно они являлись причиной почему отец женился на Роде. Но когда они еще были двумя горошинами в животе Роды, Эврика поклялась, что ничего с ними не сделает. Они родились в первый день весны, когда ей было тринадцать. Эврика шокировала отца, Роду и себя, влюбившись в них сразу же после того, как в первый раз взяла в руки крошечную ручку каждого малыша.

— Я хочу пить, — сказала Клэр, не отрываясь от телевизора.

И конечно же, они иногда надоедали, но зато, когда Эврика уходила в нору депрессии, близнецам удавалось напомнить ей, что у нее есть и хорошие качества.

— Я принесу тебе молока. — Эврика опустила Уильяма, и они вдвоем направились в кухню. Она налила три чашки молока из хорошо организованного холодильника Роды, где все контейнеры для еды содержали маркировку, и впустила насквозь промокшего лабрадора, Ската, с заднего двора. Он потряс своей шерстью, выворачивая грязную воду и листья на стены кухни.

Эврика посмотрела на него.

— Я этого не видела.

Вернувшись в кабинет, она включила маленькую деревянную лампу над камином и облокотилась на подлокотник. Во время сна ее отец выглядел молодым и привлекательным, больше похожего на отца, которого она боготворила, когда была девочкой, чем на мужчину, с которым старалась изо всех сил наладить контакт в течение последних пяти лет, с момента женитьбы на Роде.

Она вспомнила, как дядя Трэвис на папиной свадьбе ни с того ни с сего отвел ее в сторону.

— Ты возможно не в восторге от того, что тебе придется делить отца с кем-то другим. — Сказал он. — Но мужчине нужна забота, и Трентон долгое время был одиноким.

Эврике было двенадцать. Тогда она не понимала, что имел ввиду Трэвис. Она всегда была с отцом, как он мог быть одиноким? В этот день она даже не осознавала, что не хочет, чтобы ее отец женился на Роде. Но сейчас она понимала это.

— Привет, пап.

Его темно-синие глаза распахнулись, и Эврика заметила в них страх, когда он вздрогнул, будто бы освобождаясь от такого же кошмара, который преследовал ее последние четыре месяца. Но они не обсуждали такие вещи.

— Кажется, я уснул, — пробормотал он, садясь и протирая глаза. Он потянулся к тарелке с попкорном и передал ей, словно это было приветствием, объятием.

— Я заметила, — сказала она, бросая горсть попкорна в рот. Большинство дней отец работал по десять часов в ресторане, начиная в шесть утра.

— Ты звонила сегодня, — проговорил он. — Извини, что не взял трубку. Я пытался тебе дозвониться сразу же, как вышел с работы. — Он моргнул. — Что с твоим лицом?

— Пустяки. Просто царапина. — Эврика избегала зрительного контакта и пересекла кабинет, чтобы достать телефон из сумки. Два пропущенных от отца, один от Брукса, и пять от Роды.

Она настолько устала, как будто пробежала гонку этим вечером. Меньше всего она хотела еще раз пережить сегодняшнюю аварию, рассказывая ее отцу. Он всегда оберегал ее, но после смерти Дианы, перешел черту и стал сверхзаботливым.

Если сказать отцу, что на свете существуют такие люди, которые водят машину как Эндер, это может привести к тому, что он навсегда лишит ее возможности водить машину. Она знала, что должна поднять этот вопрос, но ей следует преподнести его правильно.

Отец последовал за ней в прихожую. Он стоял в нескольких сантиметрах от нее и перетасовывал колоду карт Уильяма, прислонившись к одной из колон, держащих украшенный искусственными фресками потолок, ни одна из которых не могла стоять.

Его звали Трентон Мишель Будро Третий. Он отличался стройностью, которая передалась всем трем его детям. Он был высоким, с жесткими темно-светлыми волосами и улыбкой, которая могла очаровать медноголовую змею. Вы должны быть слепым для того, чтобы не заметить, как женщины флиртуют с ним. Может быть отец старается быть слепым — он всегда закрывает глаза, когда смеется над их достижениями.

— Соревнование отменили?

Эврика кивнула.

— Я знаю, как ты ждала с нетерпением этих соревнований. Мне жаль.

Эврика закатила глаза, потому что с тех пор как он женился на Роде, он, по сути, ничего не знал о ней. «Ждать с нетерпением» — это была не та фраза, которую Эврика когда-нибудь будет больше использовать. Он никогда не понимал, почему ей пришлось уйти из команды.

— Как прошел твой, — отец взглянул через плечо на близнецов, которые были поглощены описанием Боба Баркера об устаревшей моторной лодке, с помощью которой его соперник может победить, — твой прием сегодня?

Эврика подумала о всей чуши, которую она успела прослушать в кабинете доктора Лэндри, в том числе и про «крепкий орешек» отца. Это было еще одно предательство; и все, что происходило сейчас с отцом тоже было предательством. Как он мог жениться на этой женщине?

Но Эврика также поняла: Рода была полной противоположностью Дианы. Она была стойкой, приземленной, неотступающей никуда. Диана любила его, но не нуждалась в нем. А Рода нуждалась в нем очень сильно, может быть, это стало какой-то любовью. Отец казался веселее с Родой, чем без нее. Эврика задавалась вопросом, заметил ли он вообще, что это стоило ему доверия дочери?

— Скажи мне правду, — проговорил отец.

— Зачем? Не похоже, что, если я пожалуюсь тебе, это поможет мне избавиться от походов туда. Не в этой гонке.

— Это было настолько плохо?

— Внезапно тебе стало не все равно? — огрызнулась она.

— Малыш, конечно же, мне не все равно. — Он потянулся, но она отпрянула.

— Это они — малыши. — Эврика махнула рукой в сторону близнецов. — Я могу позаботиться о себе сама.

Он передал ей карты. Это помогало уменьшить стресс, и он знал, что она может заставить их плавать, словно птицы между рук. Колода пластичная от многолетнего использования и теплая от его перетасовки. Неосознанно карты начали шуметь в руках Эврики.

— Твое лицо. — Отец изучал ссадины на ее щеках.

— Это пустяки.

Он коснулся ее щеки.

Она успокоила летающие карты.

— Я попала в аварию на обратном пути в школу.

— Эврика. — Голос отца поднялся, и он обнял ее. Он не казался сердитым. — Ты в порядке?

— Все хорошо. — Он тоже крепко ее сжимал. — Я не виновата. Этот мальчик наехал на меня на знаке «Стоп». Поэтому я звонила сегодня, но я все уладила. Магда около «Душистого горошка». Все в порядке.

— Ты получила страховку от этого парня?

До этого момента Эврика гордилась собой, что смогла решить проблему с машиной без помощи отца. Она сглотнула.

— Не совсем.

— Эврика.

— Я пыталась. У него нет никакой страховки. Хотя он сказал, что сам обо всем позаботиться.

Наблюдая как лицо отца напряглось в разочаровании, Эврика поняла насколько она была глупа. Она даже не знала, как связаться с Эндером, понятия не имела какая у него фамилия или настоящее ли имя он дал ей. Нет никакого подтверждения, что он позаботится о машине.

Отец стиснул зубы так, как он это делал, когда пытался контролировать свой нрав.

— Кто этот мальчик?

— Он сказал, что его зовут Эндер. — Она положила карты на прихожую и попыталась приблизиться к лестнице. Ее заявления в колледж ждали ее на столе. Хотя Эврика решила, что хочет пропустить следующий год, Рода настояла на том, чтобы она подала документы в Университет Луизианы, где сможет получить финансовую помощь в качестве члена семьи преподавателя. Брукс также заполнил большинство онлайн заявлений в Тулейнский университет — его школу мечты — от имени Эврики. Все, что должна была сделать Эврика — подписать распечатанную последнюю страницу, которая неделями смотрела на нее. Она не могла видеть себя в колледже. Она едва могла видеть свое отражение в зеркале.

Прежде чем она взобралась на первую ступеньку, он поймал ее за руку.

— Эндер кто?

— Он учится в Маноре.

У отца, казалось, исчезла плохая мысль.

— Самое главное, что ты в порядке.

Эврика пожала плечами. Он не понял. Сегодняшняя авария не сделала ее более или менее в порядке, чем она была за день до этого. Она ненавидела, что разговор с ним был похож на ложь. Раньше она все ему рассказывала.

— Не волнуйся, Каракатица. — Старое прозвище прозвучало неестественно из уст отца. Бабушка придумала его, когда Эврика была ребенком, но отец не называл ее так в течение десятилетия. Никто больше не называл ее так, кроме Брукса.

Прозвучал дверной звонок. Сквозь матовую стеклянную дверь появилась высокая фигура.

— Я позвоню в страховую компанию, — сказал отец. — А ты открой дверь.

Эврика вздохнула и открыла дверь, стуча ручкой, чтобы по шире ее распахнуть. Она взглянула на высокого мальчика на крыльце.

— Привет, Каракатица.

Ноа Брукс — знакомый всем за пределами его семьи как просто Брукс — отучился от самого жуткого прибрежного акцента, когда пошел в девятый класс в Лафайетте. Но когда он называл Эврику ее прозвищем, он все же звучал так же, как и говорила бабушка: мягко, быстро и непринужденно.

— Привет, Пороховая бочка, — машинально ответила она, используя мальчишеское прозвище, которое Брукс получил на своем третьем Дне Рождении, устроив истерику. Диана говорила, что Эврика и Брукс стали друзьями, когда еще находились в утробе. Родители Брукса жили по соседству с Дианой, и когда мать Эврики была молодой и недавно забеременевшей, она проводила несколько вечеров на веранде, усевшись на концы бревен и играя в карты с мамой Брукса, Эйлин, которая забеременела на два месяца раньше.

У него было узкое лицо, круглогодичный загар и, с недавних пор, щетина на подбородке. Его глубокие карие глаза совпадали с волосами, которые соответствовали дресс-коду Евангельской школы. Они упали на его брови, в тот момент, когда он поднял капюшон своего желтого дождевика.

Эврика заметила широкую повязку на его лбу, почти скрытую под его челкой.

— Что произошло?

— Ничего особенного. — Он взглянул на царапины на ее лице, его брови изогнулись в совпадении. — У тебя?

— То же самое. — Она пожала плечами.

Дети в Евангельской школе считали Брукса загадочным, что сделало его объектом обожания нескольких девочек за последние несколько лет. Все, кто знали его, проявляли симпатию к нему, но Брукс избегал популярной толпы, которая считала, что нет ничего круче, чем играть в футбол. Он дружил с парнями из дискуссионного клуба, но больше всего он общался с Эврикой.

Брукс был избирательным в доброте, и Эврика всегда была основным получателем. Иногда, когда она замечала его в коридоре, подшучивая с толпой мальчиков, она почти не узнавала его — до того момента, как он замечал ее и прорывался рассказать про свой день.

— Эй, — он слегка поднял ее правую руку, — посмотри кто снял гипс.

В прихожей, в свете подсвечника, Эврике неожиданно стало стыдно своей тощей, странной руки. Она выглядела, как только что вылупившийся птенец. Но Брукс, казалось, ничего не замечал. Он не смотрел на нее по-другому после аварии или после психушки. Когда она была заперта в Акадии Вермилен (психиатрическая больница), Брукс приходил к ней каждый день и прятал ее ореховые пралине в кармане своих джинсов. Единственную вещь, которую он когда-либо говорил про то, что случилось — намного веселее тусоваться с ней за пределами изолятора.

Это все равно что он мог видеть сквозь измененный цвет волос Эврики, макияж, который она сейчас сделала, словно доспехи, вечно хмурое лицо, которое держит всех на расстоянии. Для Брукса снятие гипса было хорошей новостью, никаких минусов. Он рассмеялся.

— Может арм-рестлинг?

Она шлепнула его.

— Шучу. — Он сбросил свои теннисные кроссовки рядом с ее и повесил дождевик на тот же крючок, что и она. — Пошли, посмотрим на шторм.

Как только Брукс и Эврика вошли в кабинет, близнецы подняли глаза с телевизора и спрыгнули с дивана. Если существовала вещь, которую Клэр любила больше, чем телевизор, это Брукса.

— Добрый вечер, Харринтгтоны — Будро. — Брукс склонился к детям, называя их нелепым двойным именем, которое звучало, как переоцененный ресторан.

— Брукс и я собираемся поискать аллигаторов у воды, — сказала Эврика, используя их кодовую фразу. Близнецы боялись их, и это был самый легкий способ удержать их от следования за ними. Зеленые глаза Уильяма расширились. Клэр попятилась назад, облокотившись локтями на диван.

— Ребят, хотите пойти с нами? — подыгрывал Брукс. — В такую погоду большие аллигаторы выползают на берег. — Он протянул руки как можно шире, чтобы они могли представить призрака с размером с аллигатора. — Они также могут гулять. Тридцать пять миль в час.

Клэр завизжала, ее лицо охватила зависть.

Уильям дернул руках Эврики.

— Обещай, что расскажешь нам, если увидишь их?

— Конечно. — Эврика потрепала его волосы и последовала за Бруксом на улицу.

Они прошли мимо кухни, где отец разговаривал по телефону. Он посмотрел на Брукса осмысленным взглядом, кивнул и затем повернулся спиной, чтобы более внимательно выслушать страхового агента. Отец дружелюбно относился к подругам Эврики, но мальчики — даже Брукс, который вечно был рядом — заставляли его осторожничать.

Ночь была тихой, только дождь беспрерывно лил. Эврика и Брукс устремились к белым качелям, которых защищала от дождя верхняя терраса. Они заскрипели под их весом. Брукс слегка пнул ногой, чтобы раскачать их, и они наблюдали как капли дождя погибали на краях бегонии. За бегониями находился маленький дворик с примитивными качелями, которые отец построил прошлым летом. За ними — ворота из кованного железа, открытые в сторону извилистой коричневой реки.

— Прости, я пропустил твое соревнование сегодня, — сказал Брукс.

— Ты знаешь, кто еще больше сожалеет? Майя Кейси. — Эврика откинула голову на потертую подушку, которая была подложена на скамейку. — Она искала тебя. И одновременно напускала на меня порчу. Талантливая девочка.

— Да ладно. Она не такая плохая.

— Ты ведь знаешь, как ее называют в команде по бегу? — проговорила Эврика.

— Мне не интересно какие имена дают люди, которые бояться кого-то, кто не похож на них. — Он повернулся, чтобы изучить ее. — И не думал, что ты тоже будешь.

Она фыркнула, потому он был прав.

— Она завидует тебе, — добавил Брукс.

Эврика никогда бы об этом не подумала.

— С какой стати Майя Кейси будет мне завидовать?

Он не ответил. Комары окружили светильник над их головами. Дождь приостановился, и затем возобновился с насыщенным ветром, который окрасил щеки Эврики. Пальма размахивала своими мокрыми листьями во дворе, чтобы поприветствовать ветер.

— И какое время ты сегодня показала? — спросил Брукс. — Личный рекорд, без сомнения, раз уж ты сняла гипс. — Она могла сказать по тому, как он смотрит на нее, что он ждет подтверждения того, что она вернулась в команду.

— 0.00 секунд.

— Ты действительно ушла? — Он казался грустным.

— Вообще-то соревнование отменили из-за дождя. Конечно же ты заметил проливной дождь? Тот, который в пятьдесят раз сильнее этого? Но, да, — она оттолкнулась, что выше поднять качели, — также я ушла.

— Эврика.

— Как ты вообще пропустил шторм?

Брукс пожал плечами.

— У меня была практика по дебатам, поэтому я поздно вышел из школы. Потом, когда я спускался по лестнице у крыла искусств, у меня закружилась голова. — Он сглотнул, казалось ему почти неловко рассказывать дальше. — Я не знаю, что случилось, но я очнулся у подножия лестницы. Там меня нашел первокурсник.

— Ты поранился? — спросила Эврика. — Поэтому у тебя перевязан лоб?

Он отодвинул волосы от лба, чтобы показать двухдюймовую квадратную марлю. Когда он отдернул повязку, Эврика ахнула.

Она не была готова увидеть рану такого размера: глубокую, ярко розовую, идеально круглую, почти как серебряный доллар. Капли гноя и крови внутри придавали ей вид старого разобранного грузовика из красного дерева.

— Что ты сделал, наткнулся на наковальню? Ты вот так просто упал, ни с того ни с сего? — Она дотронулась, чтобы убрать его длинную челку назад и рассмотреть рану. — Тебе нужно сходить к врачу.

— Я уже опередил тебя, милочка. Провел два часа в неотложке, все благодаря испугавшемуся мальчику, который обнаружил меня. Они сказали, что у меня гипогликемия или что-то вроде этой фигни.

— Это серьезно?

— Нет. — Брукс спрыгнул с качелей, стаскивая Эврику со скамейки в дождь. — Ну же, пошли ловить аллигатора.

Она откинула свои мокрые волосы назад и завизжала, смеясь, тогда как сбегала с Бруксом со скамейки, вниз по нескольким ступенькам в травянистый сад. Трава была высокой, щекоча ноги Эврики. В дождь разбрызгиватели были выключены.

Сад вокруг них перемежался четырьмя огромными дубовыми деревьями. Оранжевые, слава Богу, папоротники, мерцающие каплями дождя, пронизывали их шорты. Эврика и Брукс запыхались, когда они остановились у кованых ворот и посмотрели на небо. В тех местах, где облака рассеивались, можно было разглядеть звезды, и Эврика подумала, что никто на свете не может заставить ее смеяться, кроме Брукса. Она представила стеклянный купол, спускающийся с неба и покрывающий сад, словно снежный шар, захватывающий их двоих навсегда в этом моменте с бесконечно идущим дождем и ни с чем больше, кроме света звезд и озорства в глазах Брукса.

Задняя дверь открылась, и появилась высунутая светлая голова Клэр.

— Рика, — позвала она. Светильник на крыльце придавал ее щекам румянец. — Здесь есть аллигаторы?

В темноте Эврика и Брукс обменялись улыбками.

— Нет, Клэр. Можешь выходить.

С крайней осторожностью, девочка на цыпочках подошла как можно ближе к краю коврика. Она наклонилась вперед и приблизила руки ко рту, чтобы сказать.

— К нам кто-то пришел. Мальчик. Он хочет тебя видеть.

Глава 7

Встреча

— Ты.

С Эврики стекали капли на мраморную плитку в дверном проеме, в тот время, когда она смотрела на мальчика, который врезался в нее. Эндер переоделся в облегающую белую футболку и темные джинсы. Он, должно быть, оставил ту вечную футболку в раздевалке; хотя в ее команде никто такого не делал.

Находясь на решетчатом крыльце в сумерках, Эндер выглядел так, будто был не из этого мира, где внешность не подвергалась погоде. Он казался независим от обстановки вокруг него. Эврике стало неловко из-за ее запутанных волос, голых и заляпанных грязью ног.

Сложенные руки за спиной подчеркивали контуры его груди и плеч. Его выражение было непроницаемым, казалось, он задержал дыхание. И это заставило Эврику понервничать.

Возможно, причиной были его бирюзовые глаза. Возможно, нелепая самоотверженность, с помощью которой он сумел избежать смерти той белки. Возможно то, как он смотрел на нее, будто видел что-то, о чем она не знала и стремилась увидеть в себе. В одно мгновение этот мальчик добрался до нее. Он заставлял чувствовать ее на грани.

Как она дошла от состояния гнева на него, до хихиканья с ним еще до того, как узнала его имя? Это не было одной и тех вещей, которые Эврика обычно делала.

Взгляд Эндера смягчился, когда он увидел ее. Ее тело покалывало. Дверная ручка, которую она схватила, чувствовалась нагрелась изнутри.

— Как ты узнал, где я живу?

Он открыл рот, чтобы ответить, но затем Эврика почувствовала, что рядом с ней в дверном проеме появился Брукс. Его грудная клетка касалась ее лопатки в тот момент, как он опирался левой рукой о дверной косяк. Его тело охватило ее. Он был таким же мокрым, как и она. Будучи ростом выше Эврики, он взглянул на Эндера.

— Кто это?

Кровь отлила от лица Эндера, делая его уже бледную кожу призрачной. Хотя его тело едва двигалось, вся манера его поведения изменилась. Подбородок слегка приподнялся, добавляя плечам еще один сантиметр. Колени согнуты, как будто он собирался прыгнуть.

Им завладело что-то холодное и отравляющее. Его взгляд на Брукса заставил Эврику задаться вопросом, видела ли она когда-нибудь ярость до этого момента.

Никто не дрался с Бруксом. Люди дрались с его деревенскими друзьями в Уэйд Холе на выходных. Они дрались с его братом, Сетом, у которого был такой же острый язык, как и Брукса, впутывающий его в неприятности, но мозг всегда помогал выкручиваться. В течение всех семнадцати лет как Эврика знала Брукса, он никогда не наносил или получал удар. Он приблизился ближе к ней, выпрямляя плечи, как будто чувствуя, что все скоро измениться.

Эндер переместил взгляд выше глаз Брукса. Эврика посмотрела через плечо и увидела его открытую рану. Волосы, которые обычно падали на бровь, были мокрыми и убранными в сторону. Повязку, которую он отогнул, должна быть оторвалась, когда они бежали под дождем.

— Проблемы? — спросил Брукс, кладя руку на плечо Эврики с большим чувством собственничества, чем обычно, с момента их свидания в пятом классе, когда они ходили смотреть «Чарли и шоколадная фабрика» в Нью-Иберию.

Лицо Эндера вздрогнуло. Он освободил руки из-за спины, и на секунду Эврика подумала, что он собирается ударить Брукса. Она уклониться или попытается препятствовать?

Вместо этого он протянул ей кошелек.

— Ты оставила это у меня в машине.

Кошелек был двойным из выцветшей коричневой кожи, который Диана привезла из поездки в Мачу-Пикчу. Эврика теряла и находила кошелек — и ключи, и солнцезащитные очки, и телефон — с такой регулярностью, которая сбивала с толку Диану, поэтому это не было каким-то огромным потрясением, что она оставила его в машине Эндера.

— Спасибо. — Она потянулась, чтобы взять кошелек, и когда их кончики пальцев соприкоснулись, Эврика вздрогнула. Между ними прошел электрический ток, который, как надеялась она, Брукс не заметил. Она не понимала откуда он появился и не хотела, чтобы он исчезал.

— Я нашел твой адрес на водительских правах, поэтому подумал, что смогу зайти и вернуть тебе их, — сказал он. — Еще я написал мой номер телефона и положил туда.

Позади нее Брукс тихонько кашлянул.

— Для машины, — пояснил Эндер. — Когда оценишь ущерб, позвони мне. — Он так тепло улыбнулся, что Эврика улыбалась в ответ как деревенская дурочка.

— Кто это парень, Эврика? — голос Брукса был выше обычного. Он, казалось, искал способ подшутить над Эндером. — О чем он говорит?

— Он, э, врезался в меня сзади. — пробормотала она, чувствуя себя подавленной перед Эндером, как будто Брукс был отцом или Родой, а не ее лучшим другом. Ее одолевал приступ клаустрофобии, когда он стоял над ней вот так.

— Я ее подвез обратно в школу, — сказал Эндер Бруксу. — Но не понимаю причем здесь ты. Если только ты не хотел, чтобы она шла пешком?

Брукса застали врасплох, и он засмеялся.

Тогда Эндер качнулся вперед, его рука выстрелила выше головы Эврики. Он схватил Брукса за шиворот футболки.

— Как долго ты с ней? Как долго?

Эврика втиснулась между ними, испугавшись порыва гнева. О чем говорит Эндер? Она должна что-нибудь сделать, чтобы разрядить обстановку. Но что? Она не осознавала, что инстинктивно прильнула назад к безопасной груди Брукса, до того, как его рука оказалась на ее локте.

Он не вздрогнул, когда Эндер напал на него.

— Достаточно давно, чтобы знать, что ей не нравятся придурки. — Пробормотал он.

Все трое из них практически были сложены друг над другом. Эврика могла чувствовать их прерывистое дыхание. От Брукса шел запах дождя и всего детства Эврики; Эндер пах океаном, который она никогда не видела. Они двое находились слишком близко к друг другу. Ей нужен воздух.

Она подняла глаза на странного, бледного мальчика. Их глаза встретились. Она слегка покачала головой, спрашивая зачем.

Она услышала, как его пальцы освобождают футболку Брукса. Эндер сделал несколько неловких шагов назад, пока не достиг крыльца. Эврика сделала свой первый вдох, казалось, за последний час.

— Извини, — сказал Эндер. — Я пришел сюда, не драться. Я просто хотел отдать твои вещи и объяснить, как найти меня.

Эврика наблюдала, как он поворачивается и возвращается в серый дождь. Когда дверь его машины захлопнулась, она закрыла глаза и представила себя внутри нее. Она почти могла чувствовать теплую, мягкую кожу под собой, слышать местную легенду — трубу Банка Джонсона по радио. Она представила вид из лобового стекла, по мере того как Эндер проезжал под навесом дубовых деревьев Лафайетта по направлению в сторону дома. Она хотела знать, на что он похож, какого цвета простыни на его кровати, готовит ли его мама ужин. Даже после того, как он поступил с Бруксом, Эврика жаждала вернуться в эту машину.

— Психопат ушел, — пробормотал Брукс.

Она смотрела как задние фары Эндера исчезают в мире за пределами ее улицы.

Брукс массажировал ее плечи.

— Когда мы сможем снова с ним пообщаться?

Эврика оценивала вес переполненного кошелька в руках. Она представила, как Эндер просматривал его, глядел на ее читательский билет, ужасную фотографию на студенческом билете, чеки из заправки, где она купила горы Ментоса, корешки от билетов в кино на позорные девчачьи фильмы, на которые Кэт тащила ее посмотреть в долларовом театре, бесконечные пенни в кармашке для мелочи, несколько баксов, если ей повезло, четыре черно-белые фотографии ее и Дианы, сделанные на уличной ярмарке в Новом Орлеане за год до ее смерти.

— Эврика? — проговорил Брукс.

— Что?

Он моргнул, удивляясь резкости в ее голосе.

— Ты в порядке?

Эврика подошла к краю крыльца и прильнула к белой деревянной балюстраде. Она вдохнула аромат высокого куста розмарина и провела рукой по его веткам, разбрасывая капли дождя, зацепленных на них. Брукс закрыл входную дверь за собой, и подошел к ней. Теперь они оба смотрели на мокрую дорогу.

Дождь остановился. В Лафайетте постепенно наступал вечер. Золотой полумесяц искал свое место в небе.

Соседские дома пролегали вдоль одной дороги — Тенистого круга — который образовывал продолговатую петлю и разветвлялся по пути на несколько коротких тупиков. Все друг друга знали, все здоровались при встрече, но никто не лез в дела друг друга так, как это делали, например, люди, живущие по соседству с Бруксом в Нью-Иберии. Ее дом находился на западной стороне Тенистого круга, примыкающей к узкой полоске реки. Передний двор напротив другого переднего двора через улицу, и сквозь соседское кухонное окно, у которого Эврика могла видеть Миссис Леблан с помадой на губах и тугим цветочным фартуком, которая помешивала что-то на плите.

Миссис Леблан преподавала катехизацию в школе Святого Эдмонда. У нее была дочь, которая старше близнецов на несколько лет, и которая одевалась в шикарные наряды, такие же, как и у нее. Лебланы совсем не были похожи на Эврику или Диану — за исключением, возможно, с их явного обожания друг друга — но, все же после аварии, Эврика заметила, что отношения между соседями, матерью и дочерью, стали ей интересны. Она наблюдала за ними из своего окна в спальне, смотрела, как они уходят в церковь. Их высокие светлые хвосты всегда блистали одинаково.

— Что-то не так? — Брукс подтолкнул ее коленом.

Эврика повернулась, чтобы взглянуть ему в его глаза.

— Почему ты так враждебно к нему отнесся?

— Я? — Брукс расплющил руку на груди. — Ты серьезно? Он, я —

— Ты стоял надо мной как какой-то ревнивый старший брат. Ты мог бы для начала представиться.

— Мы что находимся в разных измерениях? Этот парень схватил меня так, будто хотел прибить меня к стене. Без всякой причины! — Он помотал головой. — Что с тобой? Ты запала на него или что?

— Нет. — Она знала, что краснеет.

— Хорошо, потому что он мог провести вечер в изоляторе.

— Ладно, согласна. — Эврика слегка толкнула его.

Брукс притворился будто споткнулся назад, словно она ударила его сильнее.

— Кстати, о жестоких преступниках. — Затем он подошел к ней, хватая за талию и поднимая. Он перекинул ее через плечо так, как делал это с пятого класса, с того момента, как произошел скачок в росте, который сделал его выше на полфута всех остальных в классе. Он вращал Эврику на крыльце, пока она не крикнула ему остановился.

— Ну же. — Находясь вверх ногами, она колотила его. — Он не такой плохой.

Брукс поставил ее на землю и отступил назад. Его улыбка исчезла.

— Тебе точно нравится этот чокнутый.

— Мне он не нравится. — Она засунула кошелек в карман кофты. Ей до смерти хотелось взглянуть на номер телефона. — Ты прав. Я не знаю, почему он так поступил.

Брукс прислонился спиной к балюстраде, постукивая пяткой одной ноги по пальцам другой. Он убрал мокрые волосы, которые падали на глаза. Его рана горела оранжевыми, желтыми и красными цветами, будто огонь. Они стояли молча, до того, как Эврика услышала приглушенную музыку. Это что, был хриплый голос Майи Кейси, поющей «Я так одинок, что мог бы заплакать» Хэнка Уильямса?

Брукс достал свой вибрирующий телефон из кармана. Эврика заметила пылкий взгляд на фото на экране. Он отключил звонок и взглянул на Эврику.

— Не смотри так на меня. Мы просто друзья.

— Все твои друзья записывают свои собственные рингтоны? — Ей хотелось убрать сарказм из голоса, но он все равно вылетел.

— Ты думаешь я вру? Что я тайно встречаюсь с ней?

— У меня есть глаза, Брукс. Если бы я была парнем, я бы тоже запала на нее. Ты не должен притворяться, будто она ужасно некрасивая.

— Может быть ты хочешь сказать что-то более конкретное?

Да, но она не знала что.

— Мне нужно делать домашку. — Все, что она сказала, невольно холоднее, чем она хотела.

— Да. Мне тоже. — Он сильно толкнул входную дверь, чтобы открыть ее, схватил дождевик и ботинки. Он остановился на краю крыльца, словно что-то еще хотел сказать, но потом увидел красную машину Роды, которая проезжала по улице.

— Думаю, мне пора, — сказал он.

— Увидимся. — помахала Эврика.

Тогда как Брукс ускакивал с крыльца, он крикнул через плечо:

— Как бы то ни было, мне понравился бы рингтон с твоим голосом.

— Ты ненавидишь мой голос, — выкрикнула она.

Он помотал головой.

— Твой голос — восхитительно фальшив. В тебе нет ничего, что я мог бы когда-либо ненавидеть.

Когда Рода повернула на их подъездную дорогу в больших солнцезащитных очках, хотя луна уже взошла, Брукс театрально ей улыбнулся, помахал на прощанье, и затем побежал к своей машине — изумрудно-золотой, покосившийся назад Кадиллак его бабушки из ранних девяностых, которого все называли Герцогиня.

Эврика поднималась по лестнице, надеясь подняться наверх за закрытую дверь своей комнаты до того, как Рода выйдет из машины. Однако жена отца была слишком расторопной. Эврика почти закрыла входную дверь, когда голос Роды прорвался сквозь ночь.

— Эврика? Мне нужна помощь.

Эврика медленно повернулась, перескакивая вдоль полукруглых кирпичей в саду, и остановилась в нескольким сантиметрах от машины Роды. Она снова услышала рингтон Майи Кейси. Кого-то точно не волновало, что он казался чрезмерно нетерпеливым.

Эврика наблюдала, как Брукс закрывал дверь Герцогини. Она больше не слышала эту песню и не могла увидеть, ответил ли он на звонок.

Ее глаза все еще следовали за задними фарами, когда в руках оказалась стопка вещей из химчистки в пластмассовой оболочке. Они пахли химикатами и теми мятными конфетами, которые они пробовали у стойки в китайском ресторане. Рода взяла ручки продуктовых пакетов в руки и повесила свою тяжелую сумку для ноутбука Эврике на плечо.

— Ты пытаешься спрятаться от меня? — Рода подняла бровь.

— Если ты хочешь, то я забью на домашку, смогу веселиться всю ночь.

— Мм-хмм. — На Роде сегодня был костюм с юбкой цвета атлантического лосося и черные туфли, которые одновременно казались некомфортными и немодными. Ее темные волосы, закрученные в твист, всегда напоминали Эврике о крапивке. Она была действительно привлекательной, и иногда Эврика могла это видеть — когда Рода спала, или в трансовом состоянии, когда она наблюдала за детьми, редкие моменты, когда ее лицо расслаблялось. Но большую часть времени она просто выглядела уставшей из-за чего-то. На ее губах была оранжевая помада, которая стерлась пока она сегодня обучала бизнес-класс в университете. Маленькие ветви выцветшей помады спускались по складке ее губ.

— Я пять раз тебе звонила, — проговорила Рода, закрывая дверь машины бедром.

— У меня было соревнование.

Рода щелкнула кнопку блокировки на дистанционном управлении.

— А такое ощущение, что ты бездельничаешь с Бруксом. Ты ведь знаешь, что сегодня учебный день. Что насчет психолога? Я надеюсь, ты не сделала ничего такового, за что мне должно быть стыдно.

Эврика взглянула на губы Роды, представляя их крошечными ядовитыми ручейками, спускающимися с земли, которая загрязнена чем-то злым.

Она все могла объяснить Роде, напомнить ей о погоде эти вечером, рассказать про Брукса, что они только несколько минут качались на качелях, восхвалять клише доктора Лэндри — но она знала, что они очень скоро также будут обсуждать аварию, и Эврике нужно было сохранить энергию для этого.

Тогда как каблуки Роды стучали по кирпичной тропе, ведущей к крыльцу, Эврика следовала за ней, бормоча:

— Хорошо, спасибо, и как прошел твой день?

Поднявшись по лестнице на крыльцо, Рода остановилась. Эврика наблюдала, как ее затылок повернулся вправо, чтобы рассмотреть подъездную дорогу, к которой она недавно подъехала. Затем она повернулась и уставилась на Эврику.

— Эврика, а где мой джип?

Эврика указала на больное ухо, чтобы выиграть время.

— Извини, что ты сказала? — Она не могла вновь рассказывать эту историю, не сейчас, не Роде, и не после такого дня. Она была настолько истощенной и измученной, как будто ей снова промывали желудок. Она сдалась.

— Джип, Эврика. — Рода постучала носком туфли.

Эврику беспокоила вмятина в траве от ее голых пальцев ног.

— Спроси отца. Он внутри.

Даже спина Роды надулась, когда она повернулась в сторону двери и рывком открыла ее.

— Трентон?

Оставшись одна поздней влажной ночью, Эврика залезла внутрь кармана кофты и вытащила кошелек, который вернул ей Эндер. Она посмотрела в складку и заметила маленький квадратик облицованного листка блокнота среди семидолларовых банкнот. Он аккуратно нацарапал черными чернилами:

Эндер. Местный номер телефона. И слово: Извини.

Глава 8

Наследство

Эврика жевала ноготь большого пальца, уставившись на свои болтающиеся колени под лакированным дубовым столом в освещенном конференц-зале. Она боялась этого дня четверга, с того момента, как отца вызвали в офис Дж. Пола Фонтенота, эсквайра из юго-востока Лафайетта.

Диана никогда не говорила, что у нее есть завещание. И Эврика не могла представить, что ее мать и юристы дышали одним и тем же воздухом. Но они были здесь, в офисе юриста Дианы, собрались, чтобы выслушать чтение завещания, зажатые между другими родственниками Дианы — дядей Эврики, Бо, и ее тетей Морин. Эврика не видела их с момента похорон.

Ну, не то, чтобы похоронами. Ее семья называла это панихидой, потому что тело Дианы до сих пор не нашли, однако все в Нью-Иберии называли час в церкви Святого Петра похоронами, либо из-за уважения, либо из-за невежества. Граница размыта.

В тот момент лицо Эврики было изрезано, запястья в гипсах, барабанная перепонка гремела после аварии. Она не слышала ни что говорил священник, ни того, что ее подняли со скамьи, пока все не прошли мимо увеличенной фотографии Дианы, которая подпиралась закрытой корзиной. Они собирались сжечь бестелесную корзину по плану, за которую много лет назад заплатила бабушка. Что за пустая трата.

Одна в изумрудном святилище, Эврика подкралась к фотографии, изучая линии улыбки вокруг глаз Дианы, в то время как она облокотилась на балкон. Эврика сделала это фото в Греции прошлым летом. Диана смеялась над козой, которая лизала белье, развешанное для сушки во дворе внизу.

«Он думает, что оно не высохло», — говорила Диана.

Неожиданно чахлые пальцы в гипсе схватили края рамки. Эврика хотела заплакать, но ничего не чувствовала сквозь плоскую, глянцевую поверхность фотографии. Душа ее матери ушла. Ее тело все еще находилось в океане — раздутое, синее, съеденное рыбами, каждую ночь преследующее Эврику.

Эврика стояла там, одна, ее горячие щеки находились на стекле, до тех пор, пока не пришел отец и вырвал раму из ее рук. Вместо этого он взял ее и повел к машине.

— Ты голодна? — спросил он, потому что еда — это средство, через которое отец все улаживал. От этого вопроса ее стало тошнить.

Не было никакого званого вечера, как после похорон бабушки, единственного другого человека, с кем Эврика была близка. Когда бабушка умерла пять лет назад, у нее были настоящие похороны в стиле Ново-Орлеанского джаза: мрачная музыка на первой линии на пути к кладбищу, затем радостная музыка, играющая на пути в Сазерак для празднования ее жизни, на второй линии. Эврика вспомнила, как Диана собрала людей на похоронах бабушки, организовывая тост за тостом. Она вспомнила, что думала в то время о том, что не смогла бы справиться со смертью Дианы с таким размахом, не важно, насколько старой она будет или насколько спокойными будут обстоятельства.

Как потом оказалось, это было все неважно. Никто не хотел ничего отмечать после поминок Дианы. Эврика провела остаток дня в своей комнате, пялясь в потолок и думая, когда она сможет найти в себе силы двигаться вновь, в то время как ее посещали поистине первые суицидальные мысли. Они чувствовались словно вес, спускающийся на нее сверху, словно ей не хватало достаточно воздуха.

Три месяца спустя, она находилась здесь, при чтении завещания Дианы, без сил. Конференц-зал был большим и солнечным. Тонкие стеклопакеты открывали вид на безвкусные квартиры в стиле лофт. Эврика, отец, Морин и Бо сидели вокруг одного конца огромного стола. Двадцать вращающихся кресел пустовали на противоположной стороне комнаты. Все ждали юриста Дианы, который, согласно его секретарше, был «на вызове», когда они пришли в офис. Она поставила пенопластовые чашки со слабым кофе перед семьей.

— О, милая, твои корни! — Тетя Морин вздрогнула по ту сторону от Эврики, и дунула в чашку, делая глоток.

На мгновение Эврика подумала, что тетя говорит про семейные корни, единственные, которые интересовали ее в этот день. Она предположила, что эти вещи связаны; корни, поврежденные смертью Дианы, нанесли оскорбительный рост других корней на ее голове.

Морин была самой старшей из детей семьи Де Линь, старше Дианы на восемь лет. У обеих сестер была одинаковая чистая кожа и жесткие рыжие волосы, впадины на плечах, зеленые, зернистые глаза за очками. Диана унаследовала грузовик большего класса; Морин получила большую грудь и надевала блузки с опасно глубоким вырезом, чтобы выставить свои фамильные ценности на показ. Наблюдая за тетей по ту сторону стола, Эврика осознала, что самым главным отличием между сестрами являлось то, что Диана была красивее. Ты можешь смотреть на Морин и видеть неправильную Диану. Она являлась лишь жалкой пародией.

Волосы Эврики были влажными из-за душа после пробежки этим днем. Команда в четверг пробежала круг в шесть миль по лесу Евангелии, но Эврика пробежала свой собственный одиночный круг через лиственный кампус университета.

— Я с трудом могу смотреть на тебя. — Морин щелкнула зубами, рассматривая мокрые светлые волосы Эврики, собранные вправо, что усложняло для тети увидеть ее лицо.

— Копия, — пробормотала Эврика.

— Малышка, это ненормально. — Тетя покачала головой. — Пожалуйста. Приходи в «Американские прически». Я сделаю тебе поистине хорошую прическу. За счет заведения. Мы же семья, не так ли?

Эврика взглянула на отца за поддержкой. Он осушил чашку кофе и всматривался в нее, будто мог читать оставшиеся капли кофе, как чайные листья. Судя по его выражению, не похоже, что капли сулили что-то хорошее. Он не слышал не единого слова Морин, Эврика позавидовала ему.

— Перестань, Мо, — сказал дядя Бо своей старшей сестре. — Здесь происходят более важные вещи, чем волосы. И мы тут собрались по поводу Дианы. — Эврика не удержалась от представления волос Дианы, которые мягкими волнами погружались под воду, словно волосы русалки, словно волосы Офелии. Она закрыла глаза. Она хотела остановить свое воображение, но не могла.

Бо был средний ребенком. Он был привлекательный, когда был молодым — темные волосы и широкая улыбка, точная копия своего отца, который, как женился на Сахарке (бабушке), получил прозвище Сахарный папочка.

Сахарный папочка умер до того, как Эврика стала достаточна взрослой, чтобы запомнить его, но она любила просматривать его черно-белые фотографии на каминной полке бабушки, представляя как звучал бы его голос, какие истории он рассказывал бы ей, если он до сих пор был жив.

Бо выглядел истощенным и худощавым. Его волосы утончались на затылке. Как и у Дианы, у него не было стабильной работы. Он много путешествовал, большинство мест автостопом. И однажды даже как-то встретил Эврику и Диану на археологической раскопке в Египте. Он получил в наследство от Сахарка и Сахарного папочки маленькую ферму рядом с Нью-Иберией, недалеко от дома Брукса. Это было местом, где Диана останавливалась всякий раз, когда находилась в городе между раскопками, поэтому Эврика также проводила там много времени.

— Как успехи в школе, Рика? — спросил он.

— Все хорошо. — Она была уверена, что провалила контрольную по математике этим утром, но зато она нормально сдала тест по землеведению.

— Все еще бегаешь?

— В этом году я — капитан, — соврала она, когда отец поднял голову. Сейчас было не время раскрывать, что она ушла из команды.

— Рад за тебя. Твоя мама тоже по-настоящему быстрый бегун. — Голос дяди Бо вздрогнул, и он отвел взгляд, будто пытаясь решить извиняться ли за то, что он использовал настоящее время при описании сестры.

Дверь открылась и вошел юрист, мистер Фонтенот, протискиваясь мимо буфета, чтобы встать во главе стола. Он был с покатыми плечами в оливковом костюме. Для Эврики казалось невозможным, что ее мать могла когда-нибудь встретиться, а тем более нанять этого мужчину. Она что, его выбрала наугад из телефонной книги? Он не смотрел никому в глаза, просто взял бежевую папку со стола и переворачивал страницы.

— Я плохо знал Диану. — Его голос был мягким и медленным, с небольшим свистом. — Она связалась со мной за две недели до ее смерти, чтобы сделать копию своего последнего завещания на случай смерти.

Две недели до смерти? Эврика поняла, что был день перед тем, как они улетели во Флориду. Ее мать работала над завещанием, в то время, как Эврика думала, что она собирает вещи?

— Здесь не так много, — сказал Фортенот. — Лишь банковская ячейка в ссудо-сберегательном банке Нью-Иберии. — Он поднял глаза, тонкие брови изогнулись, и оглянул стол. — Я не знаю, ждали ли вы все чего-то большего.

Все слегка помотали головами и начали перешептываться. Никто не ожидал даже банковской ячейки.

— Начали, — проговорил Фортенот. — Мистеру Вальтеру Бо Де Линь, —

— Здесь. — Дядя Бо поднял руку, как школьник, которого сорок лет оставляли на второй год.

Фортенот взглянул на дядю Бо, затем отметил галочкой поле на бланке.

— Ваша сестра Диана завещала Вам содержимое ее банковского счета. — Он сделал небольшую пометку. — За вычетом тех денег, потраченных на похороны, общая сумма составляет шесть тысяч, четыреста тринадцать долларов. И также вот это письмо. — Он вынул маленький белый конверт с именем Бо, нацарапанный рукой Дианы.

Эврика почти ахнула, увидев большой закольцованный почерк своей матери. Она жаждала дотянуться и отобрать конверт из рук Бо, чтобы подержать то, что так недавно еще держала в руках ее мать. Дядя выглядел ошеломленным. Он спрятал конверт во внутренний карман своего серого кожаного пиджака и посмотрел вниз на колени.

— Мисс Морин Тони, урожденная Де Линь, —

— Это я, прямо здесь. — Тетя Морин выпрямилась. — Морин Де Линь. Мой бывший муж, он… — Она сглотнула, поправляя бюстгальтер. — Неважно.

— Что верно, то верно. — Прибрежный носовой акцент Фонтенота растягивало выражение. — Диана пожелала, чтобы Вы присвоили украшения Вашей матери.

— В основном бижутерия. — Губы тети Морин дернулись, когда она потянулась, чтобы взять велюровый мешочек с украшениями из рук Фонтенота. Затем она, казалось, услышала себя, насколько абсурдно звучала. Она погладила мешочек, словно это был маленький зверек. — Безусловно, они дороги мне, как память.

— Диана также завещала Вам свою машину, хотя, к сожалению, транспортное средство, — он взглянул на Эврику, потом, казалось, подумал, что этого не надо было делать, — безвозвратно.

— На этот раз мне повезло, — прошептала Морин. — Но все равно, я — арендатор.

— Еще Диана написала Вам письмо, — сказал Фонтенот.

Эврика наблюдала, как юрист вытащил конверт, похожий на тот, который он ранее вручил дяде Бо. Морин потянулась через стол и взяла конверт. Она втиснула его в бездонную полость своей сумки, куда она засовывала вещи, о которых хотела забыть.

Эврика ненавидела этого юриста. Она ненавидела это собрание. Она ненавидела свою глупую, плаксивую тетю. Она вцепилась в грубую ткань отвратительного стула под ней. Мышцы в лопатках напряглись в узел по середине спины.

— Теперь. Мисс Эврика Будро.

— Да! — Она подпрыгнула, вытягивая тело, чтобы лучше слышать Фонтенота, который с жалостью ей улыбнулся.

— Твой отец находится здесь в качестве твоего опекуна.

— Да, я здесь, — прохрипел отец. И неожиданно Эврика обрадовалась, что Рода была все еще на работе, а за близнецами присматривает миссис Леблан. В течение получаса ее отец не должен был притворяться, будто бы он не оплакивал Диану. Его лицо было бледным, пальцы крепко переплетены друг с другом на коленях. Эврика настолько зациклилась на себе, что не учла то, как отец воспринял смерть Дианы. Она коснулась руки отца и сжала ее.

Фонтенот кашлянул.

— Ваша мать завещала Вам следующие три вещи.

Эврика наклонилась вперед. Она хотела эти три вещи: глаза ее матери, сердце ее матери, руки ее матери, крепко обхваченные вокруг нее сейчас. Ее собственное сердце начало биться быстрее, а живот мутить.

— В этой сумке есть медальон. — Фонтенот достал синюю кожаную сумку с украшениями из своего чемодана и осторожно подвинул ее Эврике.

Ее пальцы стянули шелковую веревку, которой была завязана сумка. Она засунула руку внутрь. Эврика знала, как выглядело ожерелье уже до того, как его вытащить. Ее мать все время носила этот медальон с гладким облицованным лазуритом с золотыми крапинками. Кулон был в виде большого треугольника, каждая сторона которого около двух дюймов в длину. Медь, установленная для поддержания камня, представляла собой паутину с окислением. Медальон был настолько старым и грязным, что застежка не открывалась, но блестяще голубая облицовка выглядела достаточно красивой, Эврика не возражала. На его медной задней стороне были отмечены шесть перекрывающихся колец, некоторые спрятанные, некоторые выпуклые, которые всегда, как Эврика думала, выглядели словно карта далекой галактики.

Она внезапно вспомнила, что мама не надевала его во Флориду, и Эврика не спрашивала почему. Что заставило Диану хранить медальон в банковской ячейке до их поездки? Эврика никогда не узнает. Она сомкнула пальцы вокруг медальона, и затем продела длинную медную цепочку через голову. Она держала медальон около своего сердца.

— Также она поручила, чтобы Вы получили вот эту книгу.

Перед Эврикой оказалась книга в тонком твердом переплете. Она была вложена в что-то похожее на пластиковый пакет, но тоньше чем любой пакет-струна, который она когда-либо видела. Она вытащила книгу из защитного чехла. До этого она никогда не видела ее.

Она была очень старой, переплетенной в потрескавшуюся зеленую кожу с рубчиками на корешке. Посередине на обложке находился выпуклый круг, но книга была настолько изношенной, что Эврика не могла сказать, было ли это частью обложки или следом от воды, оставленным каким-то историческим предметом.

У книги не было названия, поэтому Эврика предположила, что это был дневник, пока она не открыла ее. Страницы были напечатаны на непонятном языке. Они были тонкими и пожелтевшими, это была даже не бумага, а скорее пергамент. Маленький, плотный шрифт был до такой степени незнаком, что глаза Эврики напряженно всматривались в него. Он был похож на что-то среднее между иероглифами и тем, что могут нарисовать близнецы.

— Я помню эту книгу. — Отец наклонился вперед. — Твоя мама любила ее, и я никогда не понимал почему. Она обычно хранила ее около кровати, даже если не могла читать ее.

— Откуда она появилась? — Эврика коснулась грубых страниц. В задней части, один из участков слипся настолько туго, как будто его спаяли. Это напомнило ей о том, что случилось с книгой по биологии, когда она пролила на нее кока-колу. Эврика не стала рисковать, разрывая страницы, пытаясь открыть их.

— Она подобрала ее на барахолке в Париже, — проговорил отец. — Она больше ничего не знала о ней. Однажды, на ее День Рождения, я заплатил одному из ее друзей — археологов пятьдесят долларов, чтобы он установил дату, проведя углеродный анализ. Она даже не была зарегистрирована в их масштабе.

— Возможно подделка, — сказала тетя Морин. — Марси Додсон — девочка из салона — прошлым летом ездила в Нью-Йорк. В Таймс-сквере она купила сумку Goyard, и оказалось, что даже она была ненастоящей.

— Еще одна вещь для Эврики, — проговорил Фонтенот. — То, что Ваша мама называла «громовой камень». — Его рука скользнула по деревянному сундучку с размером в маленькую музыкальную шкатулку. Казалось ее уже ранее красили в замысловатый синий цвет, но краска выцвела и потрескалась. На крышке ящика лежал конверт кремового цвета со словом «Эврика», написанного рукой матери.

— Вам также письмо.

Эврика подпрыгнула за письмом. Но до того, как она прочитает его, она еще раз взглянула на ящик. Открыв крышку, она обнаружила множество марли, белой как обесцвеченная кость, свернутая вокруг чего-то, похожего на мячик. Она взяла его. Тяжелый.

Громовой камень? Она понятия не имела, что это было. Ее мать никогда раньше не говорила об этом. Может объяснение было в письме. Когда Эврика достала его из конверта, она сразу же узнала особую канцелярию матери.

Наверху темно-фиолетовыми буквами было написано: «Fluctuat nec mergitur».

Латинский. Она запомнила это с футболки из Сорбонны, в которой она спала большинство ночей. Диана привезла эту футболку для нее из Парижа. На ней то и был девиз города, и также девиз ее мамы.

— Ее бьют волны, но она не тонет. — Сердце Эврики переполнилось чувствами из-за жестокой иронии.

Тетя Морин, которая примеряла свое наследство, сдернула одни из бабушкиных клипсов с мочки. Затем юрист что-то сказал, и мягкий голос дяди Бо начал что-то громко доказывать, и отец отодвинул назад свой стул — но это было все неважно. Эврика больше не находилась в конференц-зале с ними.

Она была с Дианой, в мире рукописного письма:

Моя драгоценная, Эврика,

Улыбайся!

Если ты читаешь это, я полагаю, возможно это дается тебе с трудом. Но я надеюсь ты дочитаешь — если не сегодня, то скоро. У тебя красивая улыбка, легкая и сияющая.

Когда я пишу это письмо, ты спишь рядом со мной на моей старой кровати у Сахарка — ой, у Бо — дома. Сегодня мы приехали в Сайпреморт Пойнт, и ты плавала, как тюлень в своем купальнике в горошек. Солнце ярко светило, и мы получили одинаковые линии от загара на наших плечах этим вечером, кушая сваренные морепродукты внизу на пирсе. Я позволила тебе съесть дополнительный початок кукурузы, как и всегда.

Ты выглядишь такой умиротворенной и такой юной, когда спишь. Мне трудно поверить, что тебе лишь семнадцать.

Ты растешь. Я обещаю не стараться остановить тебя.

Я не знаю, когда ты это прочитаешь. Многие из нас не удостоены знать, каким образом нас настигнет смерть. Однако, если ты получишь это письмо раньше, а не позже, пожалуйста, не позволяй моей смерти определять течение твоей жизни.

Я старалась вырастить тебя, так что мне не придется много объяснять в этом письме. У меня такое чувство, будто бы мы знаем друг друга лучше, чем кто-либо. Конечно, все равно какие-то вещи ты должна узнать сама. Мудрость держит свечу опыта, но ты должна взять свечу и идти одна.

Не плачь. Неси то, чтобы любишь во мне с собой; оставь боль позади.

Сохрани громовой камень. Он загадочный, но мощный.

Носи мой медальон, когда захочешь, чтоб я была рядом; возможно, тебе это поможет.

И наслаждайся книгой. Я знаю, тебе понравится.

С глубокой любовью и восхищением,

Мама

Глава 9

Мальчик из ниоткуда

Эврика крепко сжала письмо. Она оттесняла возможность почувствовать то, что слова матери почти заставили почувствовать ее.

Внизу страницы подпись Дианы была размазана. На концах ее курсивного «Мама» виднелось очертание трех крошечных выпуклых круга. Она провела пальцем по ним, как будто это был язык, и чтобы его понять нужно коснуться.

Она не могла объяснить откуда она знала: это были слезы Дианы.

Но мама не плакала. Если плакала, то Эврика никогда не видела. Что еще она не знала о Диане?

Она очень отчетливо могла вспомнить их самую последнюю поездку в Сайпреморт Пойнт: начало мая, плоскодонные лодки, толкающиеся об их пристань, низко пылающее солнце. Неужели Эврика действительно спала настолько крепко, что не слышала, как плачет ее мать? Почему вообще Диана плакала? Зачем она написала это письмо? Она знала, что умрет?

Конечно же, нет. В письме так и сказано.

Эврика хотела кричать. Но желание пропало, как испуганное лицо во время прогулки по дому с привидениями на окружной ярмарке.

— Эврика. — Отец встал перед ней. Они находились на парковке, за пределами офиса Фонтенота. Небо над ними было бледно-голубым, с бледными белыми облаками. Воздух был до такой степени влажным, что футболка казалось мокрой.

Эврика оставалась сконцентрированной на письме так долго, как могла, не отрываясь от него, пока она следовала за отцом из конференц-зала, в лифт, через вестибюль, к машине.

— Что? — Она стиснула письмо, боясь, что кто-то может его отнять.

— Миссис Леблан присмотрит за детьми еще полчаса. — Он взглянул на часы. — Мы сможет поесть замороженные бананы. Мы давно их не ели.

Эврика с удивлением осознала, что хочет замороженные бананы из «Снежинок Джо» в двух шагах от их церкви, Святого Джона. Это была их традиция до того, как появились Рода и близнецы, и авария, и встречи с юристами по поводу озадачивающего наследства ее матери.

Замороженные бананы означали две ложки, кабинка с окном в углу. Это означало Эврику на краю своего сидения, смеющуюся над одними и теми же историями, которые отец рассказывал сто раз про то, как он рос в Нью-Иберии, про то, как он был единственным мальчиком, кто вступил в кулинарный поединок по приготовлению орехового пирога, или как он впервые пригласил Диану на ужин, он очень нервничал, что его фламбе подожгло кухню. На мгновение, Эврика позволила своим мыслям переместиться в ту кабинку в «Снежинках Джо». Она видела себя, как зачерпывала ложкой холодное банановое мороженое в рот — маленькой девочкой, которая все еще думала, что ее отец герой.

Но Эврика больше не знала, как разговаривать с ним. Зачем говорить ему, насколько искалеченной она себя чувствовала? Если отец скажет Роде только одно неверное слово, Эврика вернется обратно под надзор для самоубийц, где не позволено даже закрывать дверь комнаты. Кроме того, у него и так было много проблем.

— Я не могу, — сказала она. — Я поеду в другой машине.

Отец оглянул почти пустую парковку, как будто она пошутила.

Она не шутила. В четыре ее собиралась забрать Кэт, чтобы позаниматься. Чтение завещания закончилось раньше, и теперь отец возможно собирался неловко ждать вместе с ней Кэт.

В то время как Эврика искала глазами Кэт, сканируя парковку, она наткнулась на белую машину. Она была припаркована лицом к зданию под золотистым платан деревом. На водительском сидении кто-то сидел и смотрел прямо вперед. Что-то серебряное сверкнуло сквозь лобовое стекло.

Она прищурилась, вспоминая блестящий квадратик — тот необычный освежитель воздуха с ароматом цитронеллы — свисающий с зеркала заднего вида у Эндера. Ей не нужно было подходить ближе, чтобы понять, что это его машина. Он видел, что она видит его, и не отводил взгляд.

Через ее тело пробежала волна тепла. Футболка чувствовалась свинцовой, и ладони вспотели. Что он здесь делает?

Серая Хонда чуть не переехала ее. Кэт ударила по тормозам с резким звуком и опустила окно.

— Как дела, мистер Би? — окликнула она из-под своих солнечных очков в виде сердечек. — Готова, Рика?

— Как поживаешь, Кэт? — Отец похлопал по капоту машины Кэт, которую они называли Милдью. — Рад видеть, что она еще в строю.

— Я боюсь, она никогда не сломается, — Кэт застонала. — Мои внуки повезут это барахло на мои похороны.

— Мы собираемся позаниматься в «Нептуне», — Эврика сказала отцу, обходя пассажирскую дверь.

Он кивнул. Он выглядел потерянным на другой стороне машины и это расстроило Эврику.

— В другой раз, — проговорил он. — Эй, Рика?

— Да?

— Ты все взяла?

Она кивнула, хлопая по рюкзаку, в которой была древняя книга и странный синий ящик. Она коснулась груди, где находился медальон. Она подняла слезное письмо Дианы, словно волну.

— Я приду к ужину.

Перед тем как сесть в машину к Кэт, Эврика обернулась, чтобы посмотреть на место под деревом. Эндер ушел. Эврика не знала, что было необычнее: то, что он был здесь или то, что она хотела, чтобы он не уходил.

— Итак, как все прошло? — Кэт выключила песню. Она была единственным подростком, кто слушала разговоры вместо музыки. Как она собиралась флиртовать с парнями из колледжа — что оправдывало Кэт — если она не знала, что происходило в мире? — Ты наследница состояния или, по крайней мере, временного пристанища на юге Франции, в котором я могу переночевать?

— Не совсем. — Эврика открыла свой рюкзак, чтобы показать Кэт наследство.

— Медальон твоей мамы. — Кэт коснулась цепочки вокруг шеи Эврики. Она привыкла видеть его на шее Дианы. — Мило.

— Это не все, — сказала Эврика. — Вот эта старая книга и камень в ящике.

— Камень в чем?

— Она также написала письмо.

Кэт остановила машину на середине парковки. Она прислонилась к сидению, подперев колени на руль, и повернулась к Эврике.

— Хочешь поделиться?

Тогда Эврика еще раз прочитала письмо, на этот раз громче, стараясь держать мягкий голос ровно, и не замечать следы от слез в конце.

— Удивительно, — проговорила Кэт, когда Эврика дочитала письмо. Она быстро вытерла глаза, и затем указала на обратную сторону листа. — На другой стороне что-то написано.

Эврика перевернула страницу. Она не заметила постскриптум.

P.S. Насчет громового камня… Под слоем марли лежит обработанный каменный артефакт в форме треугольника. Некоторые культуры называют их белемнитами; считается, они способны защитить от шторма. Громовые камни нашли среди остатков большинства цивилизаций по всему миру. Помнишь наконечники стрел, которые мы обнаружили в Индии? Считай их далекими родственниками. Происхождение именно этого громового камня неизвестно, что делает его еще более дорогим для тех, кто разрешает себе представить возможность его обладания. Я разрешила. А ты?

P.S. Не разворачивай марлю, пока не появится необходимость. Ты узнаешь, когда придет время.

P.P.P.S. Всегда помни, что я люблю тебя.

— Ну, это объясняет камень, — сказала Кэт таким тоном, что было понятно, она находилась в замешательстве. — Что за история с книгой?

Они изучали хрупкие страницы строчкой за рукописной строчкой непонятного языка.

— Что это такое, средневековый марсианский? — прищурилась Кэт, поворачивая книгу сверху вниз. — Такое ощущение, будто моя безграмотная двоюродная бабушка, Десси, наконец-то написала тот любовный роман, про который она болтала.

Стук в окно Эврики заставил их обеих подпрыгнуть.

На улице, заправив одну руку в карман джинсов, стоял дядя Бо. Эврика думала, что он уже уехал; ему не нравилось задерживаться в Лафайетте. Она оглянулась нет ли поблизости тети Морин. Бо был один. Эврика опустила окно.

Ее дядя наклонился, опираясь локтями на оконную раму. Он показал на книгу.

— Твоя мама, — его голос был даже тише обычного, — она знала, что говорила книга. Она могла ее читать.

— Что? — Эврика взяла книгу из рук Кэт и начала переворачивать страницы.

— Не спрашивай меня как, — сказал дядя Бо. — Я видел однажды, как она просматривала ее, делая заметки.

— Ты знаешь, где она научилась, —

— Я не знаю ничего, кроме этого. Но когда твой отец сказал, что никто не способен прочитать ее — мне захотелось тебе разъяснить, что это возможно.

Эврика наклонилась вперед, чтобы поцеловать дядю в выветренную щеку.

— Спасибо, дядя Бо.

Он кивнул.

— Мне нужно домой, выпустить собак. Вы двое приезжайте на ферму в любое время, договорились? — Он легонько помахал девочкам, в то время, когда отходил к своей старой машине.

Эврика повернулась к Кэт, прижимая книгу к груди.

— Итак, вопрос в том —

— Как нам перевести ее? — Кэт постучала серебряными ногтями по приборной панели. — На прошлой неделе у меня было свидание. Классик — ветеринар с двойной специализацией в Университете Луизианы. Он только второкурсник, но может знать.

— Где ты встретила этого Ромео? — спросила Эврика. Она не удержалась и подумала об Эндере, хотя ничего, что делал Эндер в присутствии Эврики не вызывало в ней ни малейшего подобия на романтику.

— Есть один способ. — Улыбнулась Кэт. — Я онлайн просматриваю списки студентов моего отца, выбираю самых симпатичных, и затем оперативно вхожу в союз студентов после того, как класс выйдет. — Взгляд ее темных глаз упал на Эврику и в них отразилась редкая застенчивость. — Ты никогда об этом никому не расскажешь. Родни думает, что наша встреча — это чистой воды случайность. — Она широко улыбнулась. — У него есть дреды до сюда. Хочешь покажу фотку?

В то время, когда Кэт вытаскивала телефон и просматривала фотографии, Эврика обернулась на то месте, где стояла машина Эндера. Она представила, что машина все еще была там, и что Эндер привез Магду обратно к ней, только сейчас джип был расписан змеями, и пламенем, и асимметричными изумрудами.

— Миленький? Хочешь, чтоб я позвонила ему? Он говорит, как и ты, на пятидесяти семи языках. Если твой отец говорит правду, мы действительно должны ее перевести.

— Может быть. — Эврика была сбита с толку. Она закинула книгу, громовой камень и письмо матери в рюкзак. — Не знаю, готова ли я сегодня для этого.

— Конечно. — кивнула Кэт. — Тебе решать.

— Да, — пробормотала Эврика, теребя ремень безопасности, и пытаясь не думать о слезах матери. — Ты не возражаешь, если мы сейчас не будем об этом разговаривать?

— Конечно же, нет. — Кэт завела машину и направилась в сторону выхода из парковки. — Смею предположить будем ли мы действительно заниматься? Этот экзамен по Моби Дику и наши последующие погружения в средний бал успеваемости возможно смогут отвлечь тебя от этих вещей.

Эврика выглянула в окно и наблюдала, как бледно-золотистые листья платана дрейфовали по пустому месту Эндера.

— Что ты скажешь, если мы не будем заниматься, —

— Больше ни слова. Я к твоим услугам. Что задумала?

— Ну… — Был ли какой-либо смысл врать? С Кэт, возможно нет. Эврика робко подняла плечи. — Давай проедем мимо стадиона Манора?

— Зачем, мисс Будро? — Глаза Кэт приобрели пленительный блеск, обычно предназначенный для взрослых парней. — Что тебе помешало сказать об этом это раньше?

***

Манор был в несколько раз больше Евангелии, и в несколько раз меньше финансировался. Единственная другая католическая школа смешанного типа в Лафайетте издавна являлась главным соперником Евангелии. Студенческий коллектив был более разнообразным, более религиозным, более конкурентоспособным. Дети Манора казались Эврике холодными и агрессивными. Почти каждый год они выигрывали районные соревнования в большинстве видов спорта, хотя в прошлом году Евангелия попала на соревнования по бегу в Чемпионате штата. Кэт намеревалась сохранить этот титул в этом году.

И это выглядело, как пересечение границы врага, когда Кэт въезжала на парковку «Манор Пантерз», которая открывалась к реке.

Когда Эврика открыла дверь, Кэт уставилась на свою темно-синюю юбку до колен.

— Мы не можем выйти в таком виде.

— Какая разница? — Эврика выбралась из машины. — Ты беспокоишься, что они подумают, Евангелистки приехали сюда, чтобы устроить диверсию?

— Нет, но там могут быть несколько мужчин, которые работают в поту, а я выгляжу в этой юбке как замужняя женщина. — Она разблокировала багажник, свой передвижной шкаф. Он был завален цветными принтами, множеством лайкры и обуви больше, чем в обувном магазине. — Прикроешь меня?

Эврика заслонила своим телом Кэт и стала лицом к трассе. Она сканировала поле в поисках Эндера. Но солнце светило ей в глаза и отсюда парни-бегуны выглядели одинаково высокими и худощавыми.

— Значит, ты решила увлечься кем-то. — Кэт копалась в багажнике, бормоча про себя о ремне, который она оставила дома.

— Я не знаю, насколько это серьезно, — сказала Эврика. Правда? — Он пришел ко мне пару дней назад, —

— Ты не говорила мне об этом.

Эврика услышала звук молнии и заметила, как тело Кэт переливается из-за чего-то.

— На самом деле, ничего особенного. Я оставила некоторые вещи в его машине, и он пришел, чтобы вернуть их. Там был Брукс. — Она замолчала, думая о том моменте, когда была зажата между двумя парнями на грани драки. — Все было очень напряженно.

— Эндер странно вел себя с Бруксом или Брукс странно вел себя с Эндером? — Кэт прыснула духи на шею. Они пахли мускатной дыней и жасмином. Кэт создала свой собственный микроклимат.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Эврика.

— Ну просто, — Кэт прыгала на одной ноге, застегивая ремешок на высоких каблуках, — ты знаешь, Брукс может быть достаточно собственническим, когда дело касается тебя.

— Правда? Ты так думаешь? — Эврика прервалась, быстро вставая на цыпочки, тогда как перед ними завернул за поворот машины высокий блондин. — Я думаю, это Эндер — нет. — Разочаровавшись, она обратно опустилась на пятки.

Кэт засвистела от изумления.

— Ух ты. Ты не думаешь, что твое увлечение «настолько серьезно»? Ты шутишь? Ты только что расстроилась, что этот парень был не им. Я никогда раньше не видела тебя такой.

Эврика закатила глаза. Она прислонилась к машине и посмотрела на часы.

— Ты все еще одеваешься? Уже почти пять; у них возможно скоро закончиться тренировка.

— Мой наряд останется без комментариев?

Когда Эврика повернулась, Кэт надевала облегающее леопардовое платье-карандаш, черные шпильки и маленький рысий берет, который они вместе купили прошлым летом в Новом Орлеане. Она покружилась, выглядя как девушка с разворота таксидермиста.

— Я называю это Тройная кошка. — Она изобразила когти руками.

— Ррр.

— Осторожно. — Эврика кивнула в сторону детей Манора на поле. — Эти хищники могут тебя съесть.

Они пересекли парковку, мимо желтых автобусов, ожидавших детей, чтобы отвести домой, мимо множества оранжевых кулеров с водой и тощеногих парней-первокурсников, делающих приседания на трибунах. Они освистывали Кэт.

— Эй, земляк, — промурлыкала она чернокожему мальчику, разглядывающего ее в то время, как он пробегал мимо.

Эврика не привыкла видеть Кэт в компании чернокожих мальчиков. Ей было интересно, видят ли эти мальчики ее на половину белокожей так, как белокожие дети в Евангелии видят Кэт на половину чернокожей.

— Он улыбнулся! — проговорила Кэт. — Может мне нужно его догнать? Я не уверена, что смогу бегать в этом платье.

— Кэт, мы пришли сюда, чтобы найти Эндера, помнишь?

— Точно. Эндер. Супервысокий. Худощавый, но не слишком. Прекрасные белокурые локоны. Эндер.

Они остановились на конце дороги. Хотя Эврика пробежала уже шесть миль этим днем, но когда носок ее ботинка коснулся красного галечного гравия, у нее снова появилось желание бежать.

Они наблюдали за командой. Мальчики и девочки беспорядочно двигались по трассе, бегая с разной скоростью. На всех была одна и та же белая футболка поло с темно-желтым воротником и желтые шорты для бега.

— Это не он, — сказала Кэт, указывая пальцем на бегунов. — И это не он — миленький, но не он. И этот парень определенно не он. — Она нахмурилась. — Странно. Я могу представить ауру, которую он создает, но мне сложно вспомнить четко его лицо. Может быть, я просто не видела его вблизи?

— Он необычно выглядит, — проговорила Эврика. — Не в плохом смысле. Яркий.

Его глаза словно океан, она хотела сказать. Его губы кораллового цвета. Его кожа обладает такой силой, что может заставить иголку компаса подпрыгнуть.

Она нигде его не видела.

— Там Джек. — Кэт указала на темноволосого каланчу с мышцами, который остановился, чтобы заняться растяжкой сбоку от трассы. — Он капитан. Помнишь, прошлой зимой, когда я играла с ним в игру «Семь минут на небесах»? Хочешь я спрошу его?

Эврика кивнула, следуя за медленной походкой Кэт навстречу парню.

— Эй, Джек. — Она плюхнулась на трибуну, выше той, на которой Джек растягивал ногу. — Мы ищем парня из твоей команды, зовут Эндер. Какая у него фамилия, Рика?

Эврика пожала плечами.

То же самое сделал Джек.

— В этой команде нет никаких Эндеров.

Кэт оголила ноги и скрестила лодыжки.

— Слушай, два дня назад у нас были соревнования против вас, которые отменили из-за дождя, и он был там. Высокий парень, блондин — помоги мне, Рика?

Глаза цвета океана, почти выпалила она. Руки, которые могут достать падающую звезду.

— Слегка бледный? — смогла она выговорить.

— Слегка не в этой команде. — Джек перешнуровал свой кроссовок и выпрямился, показывая, что он закончил.

— Ты какой-то фиговый капитан, если не знаешь имена своих товарищей по команде, — сказала Кэт, когда он уходил.

— Пожалуйста, — пылко сказала Эврика, что заставило Джека остановиться и обернуться. — Нам действительно нужно найти его.

Парень вздохнул. Он вернулся обратно к девочкам, схватив черную сумку через плечо из-под трибун. Он вытащил планшет и несколько раз пролистнул его. Когда он вручил его Эврике, на экране находилась фотография команды по бегу, позирующей на трибуне.

— Фотографии для выпускного альбома были сделаны на прошлой неделе. Здесь вся команда. Он здесь есть?

Эврика внимательно изучала фотографию, разыскивая глазами парня, которого она только что видела на парковке, который врезался в ее машину, которого она не могла выкинуть из головы. Тридцать молодых и многообещающих парней улыбались ей, но ни один из них не был Эндером.

Глава 10

Вода и сила

Эврика выдавила кокосовый солнцезащитный крем на ладонь и намазала второй слой на плечи Уильяма. Было теплое, солнечное субботнее утро, поэтому Брукс отвез ее и близнецов в свой семейный домик в Сайпреморт Пойнт у самого края залива Вермилион.

Все, кто жили вдоль южного участка реки Байу Тече, хотели иметь местечко в Пойнт. Если у твоей семьи не было загородного домика вдоль коридора полуострова в две мили, недалеко от гавани, ты заводишь друзей с теми семьями, у которых он есть. Загородные дома являлись домами для отдыха на выходных, в большинстве случаев отговоркой, чтобы иметь лодку, которые варьировались от немного большого, чем прицеп, припаркованные на траве, и до особняков за миллион долларов на кедровых сваях с частными стоянками для лодок. На входных дверях загородных домов черной краской были отмечены ураганы, обозначающие каждую отметку, до которой поднималась вода — Катрина в 2005 году, Рита в 2005, Айк — 2008.

Дом семьи Брукса включал четыре спальни, обшитые доской, с гофрированной алюминиевой крышей и петуниями в выцветших горшках из-под банок кофе, расставленных на подоконниках. Дом имел кедровую пристань на заднем дворе, которая выглядела бесконечной в послеобеденном солнце. Эврика провела там сотню счастливых часов, кушая ореховые пралине с Бруксом, держа в руках удочку из сахарного тростника, которая была окрашена в зеленый цвет с водорослями.

План на этот день состоял в том, чтобы порыбачить в обед, затем поесть устриц в Бэй-Вью, в единственном ресторане города. Однако близнецы заскучали от рыбалки, как только червяки исчезли под мутной водой, поэтому они все бросили свои удилища и поехали по узкому участку к пляжу с видом на бухту. Некоторые говорили, что искусственный пляж был ужасен, но когда солнечный свет переливался на воде, и золотистая спартина волновалась на ветру, и чайки кричали, когда низко опускались, чтобы словить рыбу, Эврика не понимала почему. Она прихлопнула комара на ноге и посмотрела на черную бездну бухты на краю горизонта.

Это был ее первый раз, когда она оказалась возле воды после смерти Дианы. Но, Эврика напомнила себе, это было в детстве; нет никаких оснований для переживаний.

Уильям возводил песочный особняк, поджав губы в сосредоточении, пока Клэр разрушала его прогресс крыло за крылом. Эврика зависла над ними с бутылкой солнцезащитного крема, изучая их плечи на малейший оттенок розового.

— Ты следующая, Клэр. — Ее пальчики втирали крем вдоль края оранжевого надувного крыла Уильяма.

— Ага. — Клэр поднялась на ноги, ее колени были испачканы мокрым песком. Она взглянула на солнцезащитный крем и начала убегать, но споткнулся об песочный бассейн особняка.

— Ураган Клэр снова наступает. — Брукс подсел, чтобы погнаться за ней.

Когда он вернулся, неся Клэр на руках, Эврика подошла к ней с кремом. Она корчилась, визжала, когда Брукс щекотал ее.

— Ну вот и все. — Эврика закрыла крышку бутылки. — Ты защищена еще на один час.

Дети убежали, забросили песчаную архитектуру, чтобы поискать несуществующие ракушки на краю воды. Эврика и Брукс шлепнулись обратно на покрывало и зарыли ноги в прохладный песок. Брукс был одним из нескольких человек, которые помнили, что лучше всегда садиться справа, чтобы она могла лучше слышать его, когда он говорит.

Пляж был немноголюдным для субботы. Слева сидела семья с четырьмя маленькими детьми, все искали тени под синим брезентом, разбитым между двумя столбами. Рассеянные рыбаки бродили по берегу, их снасти утопали в песке до того, как вода успевала очистить их. Дальше по побережью группа школьников из средней школы, которых Эврика как-то видела в церкви, бросали водоросли друг в друга. Она видела, что вода близнецам доходила до лодыжек, напомнив себе, что остров Марш накатывает более крупные волны залива в бухту в четырех милях отсюда.

Брукс передал ей влажный стакан с колой из корзины для пикника. Для парня, у Брукса странным образом хорошо получалось упаковывать продукты для пикника. В корзинке всегда было разнообразие фастфуда и здоровой еды: чипсов, печенья и яблок, бутербродов с индейкой и холодных напитков. Рот Эврики увлажнилась при виде пластикового контейнера с остатками пряных тушеных креветок на диком рисе его мамы Эйлин. Она сделала большой глоток газировки и откинулась назад на локти, поставив холодный стакан между голых ног. Вдали на востоке проплывал парусник, чьи паруса сливались с низкими облаками на воде.

— Мне нужно прокатить тебя, — сказал Брукс, — пока погода не поменялась. — Брукс был отличным мореходом, в отличие от Эврики, которая никогда не могла вспомнить в какую сторону поворачивать рычаги. Это было первое лето, когда ему разрешили одному брать друзей на лодку. Однажды она плавала с ним в мае и после планировала делать это каждые выходные, но случилась авария. Она работала над тем, чтобы снова привыкнуть находиться у воды. Ее все еще посещали кошмары, в которых она тонула по середине самого темного, самого дикого океана в тысячах милях от берега.

— Может быть на следующих выходных? — проговорил Брукс.

Она не могла вечно сторониться океана. Он был такой же ее частью, как и бег.

— В следующий раз мы можем оставить близнецов дома, — сказала она.

Ей было как-то не по себе брать их с собой. Брукс уже отклонился от своего пути, проехав двадцать миль на север, чтобы забрать Эврику из Лафайетта, поскольку ее машина все еще находилась в мастерской. Когда он пришел к ней домой, угадайте кто умолял и закатил истерику, чтобы пойти вместе с ними? Брукс не мог им отказать. Отец сказал, что все нормально, а Рода была на какой-то встрече. Поэтому следующие полчаса Эврика переносила детские кресла из Континенталя отца на заднее сидение седана Брукса, разбираясь с двадцатью различными застежками и раздражающими ремнями. Затем с пляжными сумками, надувными нарукавниками, которые нужно было надуть, и аквалангом, который достали из самых дальних уголков чердака по поручению Уильяма. Она представила, что, когда Брукс проводит время с Майей Кейси, таких препятствий не возникает. Всякий раз, как Брукс встречался с Майей, она представляла Эйфелеву башню и стол при свечах с вареным лобстером на тарелках посреди множества красных роз без шипов.

— Почему они должны остаться дома? — Брукс посмеялся, наблюдая как Клэр лепит усы из водорослей на Уильяме. — Им нравится это. У меня есть детские спасательные жилеты.

— Потому что. Они утомительны.

Брукс достал из корзины этуфэ. Он взял вилку и передал Эврике контейнер.

— Ты еще более утомишься чувством вины, если не возьмешь их.

Эврика обратно легла на песок и положила соломенную шляпу на лицо. Он был раздражающе прав. Если Эврика когда-либо позволит себе добавить еще большее чувство вины, чем уже есть, она возможно будет прикована к постели. Она чувствовала себя виноватой за то, как отдалилась от отца, за нескончаемую волну паники, которую направляла на домашних, глотая таблетки; за помятый джип, за ремонт которого Рода настояла заплатить, чтобы потом она смогла контролировать расходы Эврики.

Она подумала об Эндере и почувствовала себя более виноватой из-за того, что была настолько доверчивой, чтоб поверить, что он позаботиться о ее машине. Вчера днем Эврика наконец-то набралась смелости позвонить по номеру, который он положил в кошелек. Ответила женщина с хриплым голосом по имени Судьба и сказала Эврике, что она только позавчера приобрела этот номер.

Зачем приезжать к ней домой только для того, чтобы оставить несуществующий номер? Зачем врать о том, что находишься в команде по бегу Манора? Как он нашел ее в офисе юриста — и почему так неожиданно уехал?

Почему только мысль о том, что она больше никогда не сможет его увидеть заставляла ее паниковать?

Здравомыслящий человек поймет, что Эндер — гад. Это было заключение Кэт. Несмотря на всю ту ерунду, которую Кэт терпела от всевозможных парней и мужчин, она не переносила врунов.

Хорошо, он врал. Да. Но Эврика хотела знать зачем.

Брукс поднял уголок соломенной шляпы, чтобы взглянуть на нее. Он повернулся на живот рядом с ней. У него был песок на одной стороне загорелой щеки, она могла почувствовать запах солнца на его коже.

— Что твориться в моей любимой голове? — спросил он.

Она подумала о том, как чувствовала себя в ловушке, когда Эндер схватил Брукса за воротник. Она подумала, как Брукс впоследствии посмеялся над ним.

— Ты не хочешь знать.

— Поэтому я и спросил, — сказал Брукс. — Потому что я не хочу знать.

Она не хотела говорить Бруксу об Эндере — и не только из-за враждебности между ними. Скрытность Эврики связана с ней, с тем как напряженно Эндер заставлял ее чувствовать. Брукс был одним из ее лучших друзей, однако он не знал ее с этой стороны. Даже она не знала об этой своей стороне. Она никуда не ушла.

— Эврика. — Брукс постучал большим пальцем по ее нижней губе. — Что случилось?

Она коснулась центра груди, где висел треугольный лазурный медальон ее матери. Два дня она привыкала к его весу на шее. Брукс потянулся и дотронулся ее пальцев на лицевой части медальона. Он поднял его и нажал на застежку.

— Она не открывается. — Эврика отпустила его, не желая, чтоб он сломал.

— Извини. — Он вздрогнул, и затем перекатился на спину. Эврика наблюдала за линией мышц на его животе.

— Нет, прости. — Она облизнула губы. Соленые. — Она просто хрупкая.

— Ты до сих пор не рассказала мне, как все прошло в офисе юриста, — сказал Брукс. Но он смотрел не на нее, а глядел на небо, где сквозь серое облако просачивалось солнце.

— Ты хочешь знать, стала ли я миллиардером? — спросила Эврика. Наследство сбило ее с толку и опечалило, но лучше говорить о нем, чем об Эндере. — По правде говоря, я не совсем уверена, что оставила мне Диана.

Брукс потянул пляжную траву, торчащую из песка.

— Что ты имеешь в виду? Оно похоже на сломанный медальон.

— Она также оставила мне книгу на языке, который никто не может прочитать, и что-то, что называется «громовой камень» — какой-то археологический шар в марле, которую мне нельзя разворачивать. Она написала письмо, в котором говорилось, что эти вещи важны. Но я не археолог; я только ее дочь. Я понятия не имею, что мне с ними делать, и это заставляет меня чувствовать себя глупой.

Брукс повернулся на покрывале, так что его колени касались Эврики.

— Мы говорим о Диане. Она любила тебя. Если фамильные ценности имели цель, то в их число точно не входило расстроить тебя.

Уильям и Клэр проводили время у брезента вниз по побережью, плескаясь с другими детьми. Эврика была благодарна за несколько моментов наедине с Бруксом. Она не осознавала, насколько наследство заставляло чувствовать ее обремененной, и сколько бы облегчения принесло разделения этого бремя с кем-нибудь. Она посмотрела на бухту и представила, что ее фамильные ценности улетают от нее, словно пеликаны, не нуждающиеся больше в ней.

— Мне хотелось бы, чтобы она рассказала про эти вещи, пока была жива, — пробормотала она. — Я не думала, что между нами были секреты.

— Твоя мама была одной из самых умных людей, когда-либо живших в мире. Если она оставила шар в марле, может быть стоит провести расследование. Подумай об этом как о приключении. Это то, что сделала бы она. — Он бросил пустую бутылку от газировки в корзинку для пикника и снял свою соломенную шляпу. — Я собираюсь искупаться.

— Брукс? — Она приподнялась и дотронулась до его руки. Когда он повернулся к ней лицом, его волосы плюхнулись ему на глаза. Она потянулась, чтобы убрать их в сторону. Рана на лбу еще заживала; над глазами была всего лишь тонкая круглая корочка. — Спасибо.

Он улыбнулся и встал, расправляя плавки, которые хорошо выглядели на его загорелой коже.

— Без проблем, Каракатица.

В то время как Брукс отходил к воде, Эврика бросила взгляд на близнецов и их новых друзей.

— Я помашу тебе с прибоя, — крикнула она Бруксу, как и всегда.

Существовала легенда про речного мальчика, который утонул в заливе Вермилион днем поздним летом, прямо перед закатом. В одно мгновение, он бежал со своими братьями, плескаясь в мелководных участках залива; в следующее — возможно на спор — он плыл мимо прибоя и был унесен в море. Исходя из этого, Эврика никогда не осмеливалась плавать вблизи бело-красного речного прибоя, когда была ребенком. Сейчас она знала, история была ложью, рассказанная родителями, для чтобы держать детей в страхе и безопасности. Волны залива Вермилион едва считались волнами. Остров Марш отбивал настоящие волны, словно супергерой, защищающий свой родной мегаполис.

— Мы голодные! — крикнула Клэр, стряхивая песок с короткого светлого хвоста.

— Поздравляю, — сказала Эврика. — Ваш приз — пикник. — Она открыла корзину и выложила содержимое детям, которые прибежали посмотреть, что находилось внутри.

Она засунула трубочки в коробки для сока, открывая несколько пакетов чипсов, и вытаскивая все признаки помидора из бутерброда с индейкой Уильяма. Она не думала об Эндере уже целых пять минут.

— Как еда? — Она надкусила кусочек чипсов.

Близнецы кивнули с полным ртом.

— Где Брукс? — спросила Клэр между тем, как кусала бутерброд Уильяма, хотя у нее был свой собственный.

— Плавает. — Эврика сканировала воду. Ее глаза затуманились от солнца. Она сказала, что помашет ему; он должно быть находился у прибоя. Буйки лишь в ста ярдах от берега.

Не так уж и много людей плавало, справа только мальчики из средней школы, которые смеялись над бесполезностью своих буги-бордов. Она видела, как темные локоны Брукса подпрыгивали над водой и его длинную загорелую руку примерно на полпути к прибою — но это было некоторое время назад. Она приложила руку над глазами, чтобы закрыться от солнца. Она наблюдала за линией между водой и небом. Где он?

Эврика поднялась на ноги, чтобы лучше рассмотреть горизонт. На этом пляже не было ни спасателей, ни кого, кто бы следил за дальними пловцами. Она представила, что может смотреть вечно — мимо Вермилиона, к югу на Уикс Бэй, к острову Марш и далее к заливу, к Веракрусу, Мексика, к ледяным шапкам около Южного полиса. Чем дальше она смотрела, тем темнее становился мир. Каждая лодка была изодрана и оставлена. Через волны проплывали акулы, змеи и аллигаторы. Там же вдали свободным стилем плавал и Брукс.

Нет никакого повода для паники. Он был сильным пловцом. Но несмотря на это, она начала паниковать. Она тяжело сглотнула, тогда как ее грудная клетка напряглась.

— Эврика. — Уильям дотронулся ее руки. — Что случилось?

— Ничего. — Ее голос задрожал. Ей нужно успокоиться. Нервы искажали ее восприятие. Вода выглядела неспокойнее, чем раньше. На нее дунул сильный ветер, принося глубокий, мутный запах перегноя и выброшенных на берег щук. Порыв приплюснул черный кафтан Эврики к ее телу и разбросил чипсы близнецов по песку. Небо грохотало. Из ниоткуда накатило зеленоватое облако и поплыло за тонким банановым деревом на западном изгибе бухты. Плотное, тошнотворное ощущение чего-то плохо сваренного распространилось по ее желудку.

Затем она увидела гребень волны.

Волна скользила по поверхности воды, строясь вновь на себе за пол мили позади прибоя. Она каталась на них в виде фактурных завитков. Ладони Эврики начали потеть. Она не могла двигаться. Волна тянулась к берегу, как будто ее притягивал мощный магнит. Она была отвратительной и рваной, высокой, а затем еще выше. Она увеличилась до двадцати футов, совпадая с высотой кедровых свай, на которых стоял ряд домов на южной стороне залива. Словно размотанная веревка, она обрушилась на полуостров домов, и затем казалась поменяла направление. На пике волны пенистый слой наклонился в сторону центра пляжа — в сторону Эврики и близнецов.

Водная стена продвинулась, глубоко с мириадами синего цвета. Она озарилась бриллиантами солнечного света. Маленькие островки обломком мутили ее поверхность. Огромные вихри крутились так, будто волна пыталась поглотить себя. Она воняла тухлой рыбой и — она вдохнула — цитронелловами свечками?

Нет, она не пахла цитронелловами свечками. Эврика вдохнула еще раз. Но запах по какой-то причине сохранился в ее голове, словно она вызывала его из памяти другой волны, и она не знала, что это значило.

Взглянув на волну, Эврика увидела, что она похожа на ту, которая разорвала на части Семимильный мост во Флориде и весь мир Эврики. Она не могла вспомнить на что она похожа до этого момента. Из глубин шума волны она подумала, что слышит последние слова матери:

— Нет!

Эврика закрыла уши, но оказалась она слышала свой собственный голос. Когда она осознала это, ее одолела решительность. Ноги гудели, что означало она бежала.

Она уже потеряла мать. И не собирается терять лучшего друга.

— Брукс! — Она бросилась в воду. — Брукс! — зайдя по колено. И потом остановилась.

Земля содрогнулась от силы отступления воды. Океан бросился к ее икрам. Она приготовилась к отливу. По мере того, как волна отходила обратно в залив, она также убрала песок под ее ногами, оставляя лишь ужасную грязь, каменный осадок и неузнаваемый мусор.

Вокруг Эврики, волны оставили разброшенные, покрытые грязью ряды морских водорослей. Рыба плюхнулась на открытую землю. Крабы тщетно карабкались, чтобы поспеть за водой. В течение нескольких секунд, море полностью отступило на бурун. Но Брукса нигде не было видно.

Бухта была истощена, ее вода собралась в волну, которая, Эврика знала, вернется обратно. Мальчики бросили свои буги-борды и бежали к берегу. Удочки лежали брошенными. Родители хватали детей, что напомнило Эврике сделать то же самое. Она побежала в сторону Клэр и Уильяма и подсунула близнецов под каждую руку. Она побежала прочь от воды, через густую траву с огненными муравьями, мимо маленькой беседки и на горячий асфальт парковки. Она крепко держала детей. Они остановились, создавая линию с другими любителями пляжного отдыха. Они наблюдали за бухтой.

Клэр хныкала над хваткой Эврики вокруг своей талии, которая становилась крепче по мере того, как волна приближалась. Гребень был пенистым, болезненно-желтого цвета.

Волна сворачивалась, вспенивалась. Прямо перед тем, как рухнуть, ее грохот заглушил ужасающее шипение гребня. Птицы замолкли. Никто не издавал ни звука. Все наблюдали за тем, как волна бросилась вперед и обрушилась на грязную поверхность бухты, пронзая песок.

Волна поспешила дальше, подтопляя пляж. Зонтики были вырваны и носились как копья. Полотенца крутились в буйных водоворотах, измельченные об мышьяковые камни. Эврика смотрела, как их корзинка для пикники плавает по поверхности волны и всплывает на траву. Люди кричали, бегали по парковочной площадке. Эврика повернулась бежать, когда увидела, что вода начала прибывать и на парковку. Она текла по ее ступням, разбрызгиваясь на ноги, и она поняла, что никогда не сможет убежать от нее.

Затем внезапно, быстро, волна отступила от парковки обратно на поляну, унося почти все, что находилось на берегу в бухту.

Она опустила детей на мокрый асфальт. Пляж был разрушен. Шезлонги уходили под воду, зонтики дрейфовали вдоль и поперек, повсюду валялись мусор и одежда. И в центре этого мусора и песка, усыпанного дохлой рыбой…

— Брукс!

Она побежала навстречу своему другу. Он лежал лицом в песок. Из-за ее стремления дойти к нему, она споткнулась, падая поперек его мокрого тела. Она повернула его на бок.

Он был холодным, губы синие. Ее захлестнула буря эмоций, и она подошла ближе, испуская всхлип —

Но затем он повернулся на спину. Его глаза были закрыты, но он улыбался.

— Нужно ли ему сделать искусственное дыхание? — спросил мужчина, пробивающийся через толпу людей, которая собиралась вокруг них.

Брукс покашлял, отмахиваясь от предложения мужчины. Он уставился на толпу, смотрел на каждого человека, как будто раньше никогда не видел никого, похожего на себя или ее. Затем его взгляд упал на Эврику. Она обняла его, уткнувшись лицом в его плечо.

— Я так испугалась.

Он слабо поглаживал ее спину. Через некоторое время, он освободился из ее объятий, чтобы встать. Эврика тоже встала, не зная что делать дальше, с облегчением, что он выглядел нормальным.

— Ты в порядке, — проговорила она.

— Ты шутишь? — Он погладил ее по щеке и на его лице появилась очаровательно неуместная улыбка. Возможно, он чувствовал себя некомфортно среди такого количества людей. — Ты видела, как я бодисерфил это дерьмо?

На его груди, с правой стороны, была кровь.

— Ты ранен! — Она обошла его и увидела четыре параллельных пореза на каждой стороне спины, наряду с изгибом его грудной клетки. Кровь разбавляла стекающая морская вода.

Брукс уклонился от ее пальцев на его боку. Он вытряхнул воду из уха и взглянул на ту часть окровавленной спины, которую мог сам увидеть.

— Я поцарапался о камень. Не волнуйся. — Он посмеялся, и это прозвучало так, как будто это был не он. Он убрал свои мокрые волосы с лица и Эврика заметила, что рана на лбу горит красным. Волна должно быть усугубила ее.

Прохожие казались убедились в том, что Брукс будет в порядке. Круг вокруг них рассыпался, когда люди начали искать свои вещи по пляжу. Озадаченные перешептывания о волне слышались тут и там по побережью.

Брукс дал пять близнецам, которые казались дрожали.

— Ребят, вы должны были быть там, вместе со мной. Эта волна просто эпична.

Эврика толкнула его.

— Ты не в себе? Это не было эпично. Ты что пытался убить себя? Я думала, ты просто собирался подплыть к приливу?

Брукс поднял руки.

— Это все, что я сделал. Я искал тебя, чтобы помахать — ха! — но ты выглядела озабоченной.

Она пропустила его, пока думала об Эндере?

— Ты был под водой вечность. — Клэр не понимала бояться ей или удивиться.

— Вечность! Кто, по-вашему, я? Аквамен? — Он преувеличенно бросился ей навстречу, хватая длинные сети водорослей с берега и складывая их по телу. Он побежал за близнецами.

— Аквамен! — закричали они, бегая и смеясь по берегу.

— Никто не сможет убежать от Аквамена! Я заберу вас в мою подводную берлогу. Мы сразим водяных нашими перепончатыми пальцами и покушаем суши на коралловых тарелках, которые в океане являются обычной едой.

Пока Брукс крутил в воздухе одного близнеца, а потом другого, Эврика наблюдала, как солнце играет на его коже, как кровь сужается на мышцах его спины, как он повернулся и подмигнул, произнеся губами — Расслабься, я порядке.

Она оглянулась на бухту. Ее глаза прослеживали в памяти волну. Песок под ней распался в еще один круг воды, и она вздрогнула, несмотря на солнце.

Все казалось неопределенным, как будто все, что она любила могло размыться.

Глава 11

Последствия крушения

— У меня и в мыслях не было напугать тебя.

Брукс сидел на кровати Эврики, подперев свои голые пятки на подоконник. Наконец-то они были одни, отчасти восстановившиеся после паники этим днем.

Близнецы находились в кровати после нескольких часов внимательного изучения Роды. Она впала в истерику после одно предложения об их приключении, обвинив Эврику и Брукса в том, что ее дети были настолько близки к опасности. Отец попытался сгладить ситуацию с помощью горячего какао с корицей. Но вместо того, чтобы соединить их, каждый просто взял чашку и пил в собственном уголке дома.

Эврика откинулась на старое кресло-качалку возле окна. Она смотрела на отражение Брукса в ее антикварном зеркальном шкафе, деревянный шкаф с одной дверью и зеркальным видом спереди, который раньше принадлежал бабушкиной матери. Его губы пошевелились, но ее голова покоилась на правой руке, блокируя хорошее ухо. Она подняла голову и услышала текст песни «Сара» группы «Флитвуд Мэк», которую Брукс проигрывал на ее плеере.

… в море любви, где каждый хотел бы утонуть.

Теперь уже неважно…

— Ты что-то сказал? — спросила она его.

— Ты выглядишь злой, — немного громче сказал Брукс. Дверь спальни Эврики была открыта — правило отца, когда она принимала гостей — и Брукс также, как и Эврика знал, с какой громкостью они могут говорить, чтобы внизу никто их не услышал. — Как будто ты думаешь, что волна — это моя вина.

Он наклонился между деревянными столбами старой кровати ее бабушки и дедушки. Его глаза были такими же, как и покрывало каштанового цвета на белом постельном белье. Он выглядел так, словно был готов на все — пролезть на вечеринку через бархатную веревку, поездку по пересеченной местности, купание в холодной темноте на краю вселенной.

Эврика была опустошена, как будто это ее поглотила и выплюнула волна.

— Конечно же, это не твоя вина. — Она уставилась на свою кружку. Она не была уверена, что злилась на Брукса. Если да, она не понимала почему. Между ними был какая-то, которая обычно не существовала.

— Тогда что?

Она пожала плечами. Она скучала по матери.

— Диана. — Брукс проговорил имя, словно впервые соединял два события вместе. Даже самые лучшие парни могут быть бестолковыми. — Конечно же. Я должен был понять. Ты была такой смелой, Эврика. Как ты справилась с этим?

— Я не справилась, вот как.

— Иди сюда.

Когда она подняла глаза, он хлопал по кровати. Брукс пытался понять, но не мог, не совсем. Видеть, как он пытается сделать это заставляло ее расстраиваться. Она помотала головой.

Дождь сыпался на окна, придавая им полоски, как у зебры. Любимый метеоролог Роды, Коки Фошё, прогнозировал солнце все выходные, которое являлось единственным правильным событием — Эврика была удовлетворена, что не согласилась с Родой.

Краем глаза она увидела, Брукс поднялся с кровати и направился к ней. Он протянул руки, чтоб обнять ее.

— Я знаю, это тяжело открыться. Ты думала, сегодня волна собиралась —

— Не продолжай.

— Я все еще здесь, Эврика. И я никуда не ухожу.

Брукс взял ее за руки и притянул к себе. Она позволила ему обнять себя. Его кожа была теплой, а тело подтянутым и крепким. Она положила голову на его ключицу и закрыла глаза. Долгое время ее никто не обнимал. Она чувствовала себя замечательно, но что-то терзало ее. Она должна была спросить.

Когда она отстранилась, Брукс на мгновение подержал ее за руку, прежде чем отпустить.

— То, как ты вел себя, когда поднялся после волны…, — сказала она. — Ты смеялся. Меня это удивило.

Брукс почесал подбородок.

— Представь, ты выходишь, откашливаешься и видишь двадцать незнакомцев, которые разглядывают тебя, и один из них — мужик, готовый сделать тебе искусственное дыхание рот в рот. Что я мог сделать, кроме как переиграть эту ситуацию.

— Мы беспокоились о тебе.

— Я знал, что был в порядке, — сказал Брукс. — но я должно быть был единственный, кто знал это. Я видел, насколько ты испугалась. Я не хотел, чтобы ты думала, что я был —

— Что?

— Слабым.

Эврика покачала головой.

— Это невозможно. Ты — пороховая бочка.

Он широко улыбнулся и потрепал ее волосы, что привело к короткой борьбе. Она нырнула под его руку, чтобы сбежать, схватила его за футболку в тот момент, как он достиг почти своей спины, чтобы поднять ее. Вскоре она поймала его за шею, прижимая к комоду, но затем одним быстрым движением, он бросил ее назад на кровать. Она плюхнулась на подушку, смеясь, как делала в конце тысячи других поединках с Бруксом. Но он не смеялся. Его лицо покраснело, он скованно встал у подножия кровати и смотрел на нее.

— Что? — спросила она.

— Ничего. — Брукс отвел взгляд и огонь в его глаза казалось уменьшился. — Как насчет того, чтобы показать мне, что оставила тебе Диана? Книгу, этот… магический камень?

— Громовой камень. — Эврика сползла с кровати и села за стол, который был у нее с детства. Полки были насколько переполнены сувенирами, что не было места для домашней работы, книг или заявлений в колледж. Поэтому Эврика сложила все это в кучи, которые обещала Роде разобрать. Но что раздражало Роду радовало Эврику, и таким образом кучи выросли до опасной высоты.

С верхней полки она вытащила книгу, которую Диана оставила ей, затем маленький синий ящик. Она положила их на покрывало. Разместив наследство между ними, Эврика и Брукс сели друг напротив друга, скрестив ноги.

Сначала Брукс потянулся к громовому камню, открывая выцветшую застежку на ящике, и засунул руку внутрь, чтобы вытащить камень, окутанный в марлю. Он изучал его со всех сторон.

Эврика смотрела, как его пальцы исследуют белое одеяние.

— Не разворачивай.

— Конечно же нет. Пока нет.

Она искоса посмотрела на него, выхватывая камень, снова удивляясь его тяжести. Она хотела знать, как он выглядел внутри — и, очевидно, Брукс хотел тоже.

— Что ты имеешь в виду под «пока нет»?

Брукс моргнул.

— Я имею в виду письмо твоей мамы. Разве она не сказала, что ты узнаешь, когда придет время открыть его.

— О, точно. — Она должна быть рассказала ему об этом. Она положила локти на колени, подбородок на ладони. — Кто знает, когда придет это время? Тем временем мы можем сыграть в скибол.

Брукс уставился на нее, потом покачал головой и сглотнул так, как делал, когда смущался.

— Он должно быть очень ценный, раз твоя мама оставила его тебе.

— Я пошутила. — Она положила громовой камень обратно в ящик.

Брукс взял в руки старинную книгу с таким благоговение, которого Эврика не ожидала. Он поворачивал страницы с большей аккуратностью, чем она, что заставило ее задуматься, заслуживает ли она вообще это наследство.

— Я не могу прочитать.

— Я знаю, — проговорила она. — Похоже, что она из далекого будущего —

— До конца не реализованного прошлого. — Брукс прозвучал так, будто цитировал одну из научных книг, которые читал отец.

Брукс продолжал переворачивать страницы, медленно поначалу, затем быстрее, остановившись в разделе, который Эврика не обнаружила раньше. Посередине книги странный плотный текст прерывался замысловатыми иллюстрациями.

— Это что, политипаж? — Эврика узнала этот способ из класса по ксилографии, который она посещала с Дианой — хотя эти иллюстрации были намного более замысловатыми, чем что-либо Эврика могла вырезать на упрямом бревне бука.

Она и Брукс изучали картинку, на которой боролись двое мужчин. Они были одеты в роскошную, меховую одежду. На их груди висели массивные драгоценные украшения. На одном из мужчин была надета тяжелая корона. За толпой наблюдателей растянулся городской пейзаж, высокие шпили необычных зданий обрамляли город.

На противоположной странице находилось изображение женщины в такой же шикарной одежде. Она сидела на коленях, наклонившись к краю реки, усыпанного цветущими нарциссами. Появившиеся тени облаков граничили с ее длинными волосами пока она изучала свое отражение в воде. Ее голова была опущена, поэтому Эврика не могла увидеть лица, но что-то в ее языке тела казалось знакомым. Эврика знала, она плачет.

— Всё здесь, — прошептал Брукс.

— Ты видишь в этом какой-нибудь смысл?

Она повернула пергаментную страницу в поиске дополнительных иллюстраций, но вместо этого нашла короткие неровные концы нескольких вырванных страниц. Затем опять шел непонятный текст. Она коснулась грубых краев рядом с переплетом.

— Посмотри, здесь не хватает нескольких страниц.

Брукс поднес книгу ближе к лицу, щурясь на то место, где должны были находиться потерянные страницы. Эврика заметила еще одну иллюстрацию на обратной стороне страницы. Она была более простой, чем остальные: три концентрических круга по середине страницы. Это было похоже на символ чего-то.

Инстинктивно, она дотронулась лба Брукса, отодвигая его темные волосы. Его рана была круглой, ничем ни примечательной. Однако корочка была настолько раздражена грубой волной этим днем, что Эврика могла видеть… кольца внутри нее. Они имели странное сходство с иллюстрацией в ее книге.

— Что ты делаешь? — Он убрал ее руку, разглаживая свои волосы.

— Ничего.

Он закрыл книгу и положил руку на ее обложку.

— Я сомневаюсь, что у тебя получиться ее перевести. Попытки лишь приведут тебя к страданию. Ты действительно думаешь, кто-то в этом захолустье, Луизиане, сможет перевести что-то такого масштаба? — Его смех прозвучал подло.

— Я думала, тебе нравиться захолустье, типа Луизианы. — глаза Эврики сузились. Брукс всегда был единственный, кто защищал их родной город, когда Эврика въехала в него. — Дядя Бо и Диана могли читать ее, это означает, что есть кто-то, кто может это перевести. Я просто должна узнать кто.

— Давай, я попробую. Я возьму сегодня книгу с собой, и спасу тебя от сердечной боли. Ты не готова справиться со смертью Дианы, и я с радостью помогу тебе.

— Нет. Я не позволю, чтобы книга покидала поле моего зрения. — Она потянулась за книгой, которую все еще держал Брукс. Ей пришлось вырвать ее из его рук. Переплет треснул от давления, с каким она выдернула книгу.

— Вау. — Брукс отпустил книгу, подняв руки, и посмотрел таким взглядом, цель которого была показать, что она являлась излишне эмоциональной.

Она отвела взгляд.

— Я еще не решила, что буду делать с ней.

— Ладно. — Его тон смягчился. Он коснулся ее пальцев, которые обрамляли книгу. — Но, если переведешь ее, — сказал он, — возьми меня с собой, хорошо? Она, возможно, будет трудна для понимания. Тебе захочется иметь кого-то, кому ты доверяешь.

На тумбочке загудел телефон Эврики. Она не узнала номер. Пожав плечами, она подставила экран к лицу Брукса.

Он поморщился.

— Это может быть Майя.

— Почему Майя Кейси звонит мне? Как у нее оказался мой номер?

Затем она вспомнила: мобильный Брукса сломан. Они нашли его разломленным пополам на пляже после того, как волна бросилась на него, как на пианино. Эврика по рассеянности забыла свой телефон дома этим утром, поэтому он был целым.

Скорее всего Майя Кейси позвонила в дом Брукса, и Эйлин дала ей номер Эврики, которая должно быть забыла, насколько противными бывают старшеклассницы.

— Ну и? — Эврика протянула телефон Бруксу. — Поговори с ней.

— Я не хочу с ней разговаривать. Я хочу быть с тобой. Я имею в виду — Брукс потер подбородок. Телефон перестал гудеть, но эффект от него — нет. — Я имею в виду, мы с тобой общаемся, и я не хочу, чтобы кто-то отвлекал, когда мы наконец-то говорим о… — Он остановился, дальше пробормотал что-то похожее, как Эврике показалось, на ругательство. Она повернулась к нему здоровым ухом, но он ничего не говорил. Когда он посмотрел нее, его лицо снова покраснело.

— Что-то не так? — спросила она.

Он помотал головой, и наклонился ближе к ней. Пружины под ними заскрипели. Эврика уронила телефон и книгу, потому что его глаза стали другими — гладкими по краям, бездонно-темными — и она знала, что произойдет дальше.

Брукс собирался поцеловать ее.

Она не двигалась. Она не знала, что делать. Их глаза были прикованы друг к другу на протяжении всего времени, как его губы приближались к ней. Его тяжесть упала на ее ноги. Она издала тихий вздох. Его губы были мягкими, но руки крепкими, прижимающимися к ней, чтобы продвинуться в новою позицию. Они поддались навстречу к друг другу, в тот момент, как его губы соединились с ее губами. Ее пальцы подобрали его футболку, касаясь кожи, которая была гладкой, как камень. Его язык отыскал кончик ее языка, который был словно шелк. Она выгнула спину, желая быть ближе к нему.

— Это, — сказал он.

Она кивнула.

— Так правильно.

Они вдохнули еще воздуха, и вернулись к поцелую. Если взглянуть в историю поцелуев Эврики, там были поцелуи из игры в бутылочку, смелые, небрежные ощупывания, и поцелуи с языком за пределами школьных танцев. Этот был дальше галактик.

Брукс ли это? Такое ощущение, что она целовала кого-то, с кем однажды разделила мощную интрижку, о которой Эврика не позволяла себя желать. Его руки дотронулись ее кожи, как будто она была чувственной богиней, а не девочкой, которую он знал всю свою жизнь. Когда Брукс стал таким мускулистым, таким сексуальным? Он был таким несколько лет, и она пропустила это? Или мог ли поцелуй, совершенный правильно, метаболизировать тело, что сказалось в мгновенном скачке роста, превратив их обоих в столь взрослых людей так неожиданно?

Она отстранилась, чтобы взглянуть на него. Она изучала его лицо, веснушки и копну темных волос, и заметила, что он выглядел совсем иначе. Она испугалась и обрадовалась, что больше нет пути назад, особенно после такого.

— Что заставило тебя так долго ждать? — Ее голос был ничто иное, как хриплый шепот.

— Чтобы что?

— Чтобы поцеловать меня.

— Я… ну… — Брукс нахмурился и отстранился.

— Подожди. — Она попыталась задержать его. Ее пальцы слегка коснулись задней части его шеи, которая внезапно стала ощущалась жесткой. — Я не хотела портить настроение.

— Были причины, почему я так долго ждал, чтоб поцеловать тебя.

— Например? — Она хотела сказать это весело, но уже размышляла: Это было из-за Дианы? Была ли Эврика настолько травмированной, что испугала Брукса?

Это замешательство было достаточно для Эврики, чтобы убедить себя в том, что Брукс смотрел на нее так же, как и все в школе — психопатка, плохая примета, последняя девочка, за которой любой нормальный парень должен увиваться. Поэтому она выпалила:

— Я полагаю, ты был занят с Маей Кейси.

Лицо Брукса помрачнело и приняло угрюмый вид. Он встал с кровати и скрестил руки на груди. Его язык тела был таким же отдаленным, как и память о поцелуе.

— Это так типично, — проговорил он в потолок.

— Что?

— Это не может быть никак связано с тобой. Это должно быть вина кого-то другого.

Но Эврика знала, это напрямую связано с ней. Понимание было настолько болезненным, что она попыталась скрыть его чем-то. Вытеснение, любой из ее пяти последних психологов сообщил бы ей, опасная привычка.

— Ты прав, — сказала она.

— Не учи меня. — Брукс не выглядел, как ее лучший друг или парень, которого она целовала. Он был похож на человека, кто болезненно воспринимал все, касаемо ее. — Я не хочу, чтобы меня успокаивал кто-то, кто считает себя лучше остальных.

— Что?

— Ты права. Все остальные в мире неправы. Не так ли?

— Нет.

— Ты сразу же опровергаешь —

— Я не опровергаю! — крикнула Эврика, осознав, что она сразу же опровергает его утверждение. Она понизила голос и закрыла дверь спальни, не заботясь о последствиях при условии, если отец пройдет мимо. Она не могла позволить, чтобы Брукс жил в этой неправде. — Я не опровергаю тебя.

— Ты уверена? — спросил он хладнокровно. — Ты даже опровергаешь то, что твоя мать оставила тебе в завещании.

— Это не так. — Она была помешана на нем и днем и ночью — но Брукс даже не слушал ее. Он расхаживал по комнате, казалось, гнев одолел им.

— Ты держишь около себя Кэт, потому что она не замечает, когда ты подстраиваешь ее под себя. Ты терпеть никого не можешь в своей семье. — Он метнул рукой в сторону кабинета внизу, где Рода и отец смотрели новости, но сейчас, несомненно, подключались к спору наверху. — Ты уверена, что каждый психолог, к которому ты ходишь, идиот. Ты отталкиваешь всех из Евангелии, потому что нет никого, кто бы мог понять через что ты прошла. — Он перестал шагать и взглянул на нее. — И теперь я.

Грудь Эврики заныла, как будто он ударил ее в сердце.

— Что ты?

— Ты используешь меня.

— Нет.

— Я не твой друг. Я — отражатель для твоей тревоги и депрессии.

— Т-ты — мой лучший друг, — она начала заикаться. — Ты — причина почему я все еще здесь —

— Здесь? — резко сказал он. — Это последнее место на земле, где ты хочешь быть? Я — лишь прелюдия к твоей будущей, настоящей жизни. Твоя мама растила тебя и учила следовать своим мечтам, и это все, что тебя когда-либо волновало. Ты понятия не имеешь насколько другие люди заботятся о тебе, потому что слишком погружена в себя. Кто знает? Может быть, у тебя даже нет мыслей о суициде. Может быть, ты приняла таблетки так, для внимания.

Из груди Эврики вырвался вздох, словно она упала с самолета.

— Я доверяла тебе. Я думала, ты был единственным человеком, кто не осудит меня.

— Хорошо. — Брукс возмущенно помотал головой. — Ты называешь всех, кого знаешь субъективными, но ты когда-нибудь осознавала какой стервой ты была по отношению к Майе?

— Конечно же, давай не будем забывать про Майю.

— По крайней мере, она заботится о других людях.

Губа Эврики задрожала. Снаружи раздался звук грома. Она настолько плохо целуется?

— Ну, если ты так решил, — крикнула она, — позвони ей! Будь с ней. Чего ты ждешь? Возьми мой телефон и назначь свидание. — Она бросила ему телефон. Он отскочил от груди, и она не могла поверить, что только что прижималась к ней.

Брукс взглянул на телефон, словно рассматривая ее предложение.

— Возможно я позвоню. — медленно проговорил он сквозь зубы. — Возможно я не нуждаюсь в тебе так, как думал.

— О чем ты говоришь? Ты меня разыгрываешь или что?

— Правда глаза колит, не так ли? — Он ударил ее плечо в то время, как проходил мимо. Он распахнул дверь, затем взглянул на кровать, на книгу, и на громовой камень в ящике.

— Ты должен уйти, — сказала она.

— Скажи это еще нескольким людям, — сказал Брукс, — и останешься одна.

Эврика слушала, как он с грохотом спускается по лестнице и знала, как он выглядит, хватая ключи и обувь со скамейки в прихожей. Когда дверь захлопнулась, она представила, как он под дождем идет в сторону своей машины. Она знала, как скашиваются его волосы, как пахнет его машина.

Мог ли он представить ее? Захочет ли он вообще видеть ее прижатой к окну, глядящей на шторм, глотающей эмоции и сдерживающей слезы?

Глава 12

Нептун

Эврика взяла громовой камень и швырнула его в стену, желая, чтоб он разрушил все, что случилось между ней и Бруксом после поцелуя. Камень оставил вмятину в штукатурке, которую она покрасила в синий горошек во время счастливых мгновений своей жизни, и приземлился со стуком рядом с дверью шкафа.

Она опустилась на колени, чтобы оценить ущерб, руки коснулись мягкого персидского ковра с блошиного рынка. Вмятина была не такой глубокой, как два года назад, когда она ударила стену рядом с плитой, споря с отцом стоит ли ей пропустить неделю в школе, чтобы поехать с Дианой в Перу. Это было не так шокирующе, как штанга, которую отец сломал, когда ей было шестнадцать — он накричал на нее после того, как она забросила летнюю работу, на которую он ее устроил, в химчистку к Рути. Но вмятины было достаточно, чтобы Рода устроила скандал, которая, казалось, думала, что стену больше не восстановить.

— Эврика? — Рода крикнула из кабинета. — Что ты сделала?

— Просто упражнение, которому меня научила доктор Лэндри! — крикнула в ответ она, делая такое лицо, которое ей хотелось бы, чтобы Рода видела. Она была в бешенстве. Если бы она была волной, она заставила бы рассыпаться континенты, как черствый хлеб.

Она хотела ранить кого-то так, как ее ранил Брукс. Она схватила книгу, которой он так интересовался, сжала разворот страницы и собиралась порвать его на две части.

Найди выход из убежища, девочка. Голос Дианы вновь раздался в ее голове.

Норы были маленькими, тесными и замаскированными. Ты не понимаешь, как попадаешь в нее до того момента, когда тебе становиться сложно дышать и нужно выбираться из нее. Они приравнивают это к клаустрофобии, которая, для Эврики, все еще была врагом. Но лисы жили в норах; они растили там свое потомство. Воины убегали из них, защищаясь от врагов. Может быть. Эврика не хотела выбираться из этой норы. Может быть, она была лисицей-воином. Может быть, эта нора ее ярости была тем местом, к которому она принадлежала.

Она выдохнула, ослабляя хватку на книге. Осторожно опустила ее, как будто это было одним из художественных проектов близнецов, подошла к окну, высовывая голову наружу, и посмотрела на небо в поиске звезд. Звезды опускали ее на землю. Их отдаленность предлагала ей точку зрения, когда она не видела ничего сквозь свою боль. Но звезды сегодня были не в поле зрения Эврики. Они были скрыты под покровом толстых серых облаков.

Молния озарила темноту. Снова ударил гром. Дождь пошел сильнее, разбивая деревья. На улице машина проехала по луже размером с озеро. Эврика подумала, что Брукс едет домой в Нью-Иберию. Дороги были темными и скользкими, и он так быстро ушел…

Нет. Она злилась на Брукса. Она вздрогнула, затем закрыла окно, и прислонилась головой к холодному стеклу.

Что если все, что он сказал правда?

Она не считала себя лучше остальных — но она показывала это своим поведением? С помощью парочки колючих высказываний, Брукс привел Эврику к мысли, что целый мир был против нее. И сегодня даже не было звезд на небе, что только делало все вокруг мрачнее.

Она взяла телефон, заблокировала номер Майи Кейси, хмуро нажав три кнопки, и написала Кэт.

— Привет.

— Погода ужасна, — мгновенно ответила ее подруга.

— Да, — Эврика медленно печатала. — Я тоже ужасна?

— Я об этом не слышала. Почему? Рода опять в своем репертуаре?

Эврика могла представить, как Кэт смеется в своей спальне при свечах, ее ноги подперты на стол, в то время как она выслеживает будущих парней в ноутбуке. Скорость, с какой печатала Кэт свои ответы, успокаивала Эврику. Она снова взяла книгу в руки, открыла ее на коленях и провела пальцами по кругам на последней иллюстрации, на той, на которой ей показалось, что она видела те же самые круги в ране Брукса.

— Брукс ведет себя не как Брукс, — она печатала в ответ. — Мы сильно поссорились.

Секунду спустя, ее телефон зазвонил.

— Вы двое ругаетесь, как старые женатики, — сказала Кэт, как только Эврика взяла трубку.

Эврика посмотрела на вмятину в стене с горошками. Она представила подобный синяк на том месте в груди, куда она кинула телефон.

— Все плохо, Кэт. Он сказал мне, что я считаю себя лучше остальных.

Кэт вздохнула.

— Это только потому, что он хочет тебя.

— Ты думаешь, все вертится вокруг секса. — Эврика не хотела признаваться, что они целовались. Она не хотела думать об этом после того, что сказал Брукс. Что бы ни значил поцелуй, это далеко в прошлом. Это было мертвым языком, на котором никто больше не знал, как говорить, более недоступным, чем книга Дианы. — Это намного больше нежели секс.

— Смотри, — сказала Кэт, чавкая что-то хрустящее, возможно Читос. — Мы знаем Брукса. Он извиниться. Я даю ему срок до понедельника. Тем временем, у меня есть хорошие новости.

— Говори, — сказала Эврика, хотя она скорее бы укрылась под одеялами до конца света или колледжа.

— Родни хочет познакомиться с тобой.

— Кто такой Родни? — застонала она.

— Мой классик, помнишь? Он хочет посмотреть на твою книгу. Я предложила встретиться в «Нептуне». Я знаю ты выше этого, но куда еще идти?

Эврика подумала о Бруксе, который хотел пойти с ней, когда она будет переводить книгу. Но это было до того, как он взорвался словно дамба при наводнении.

— Прошу тебя не сиди без дела, чувствуя себя виноватой за Брукса. — Кэт могла быть на удивление телепатической. — Надень что-нибудь миленькое. Родни, возможно, приведет друга. Увидимся в музыкальной зоне через полчаса.

«Нептун» — это кафе в торговом центре на втором этаже, выше химчистки Рути и магазина с видеоиграми, который медленно выходил из бизнеса. Эврика надела кроссовки и дождевик. Она пробежала полторы мили под дождем, чтобы не спрашивать отца или Роду можно ли ей взять одну из их машин.

Поднявшись по деревянной лестнице, через дверь с тонированным стеклом, ты знаешь, что увидишь, как минимум два десятка школьников из Евангелии, уткнувшихся в ноутбуки и толстые учебники. Интерьер был цвета карамельного яблока, потертого словно логово стареющего холостяка. Запах сточной канавы висел в воздухе будто облако над скошенным бильярдным столом и машиной для игры в пинбол без флипперов в стиле фильма «Тварь из черной лагуны». Здесь подавали еду, которую никто не ел дважды, пиво студентам, достаточно кофе, газировки и атмосферы, позволяющей старшеклассникам зависать тут всю ночь.

Раньше Эврика была постоянным клиентом. В прошлом году она выиграла соревнование по бильярду — новичкам везет. Но она не возвращалась сюда с момента аварии. Не имело никакого смысла, что такое нелепое место как «Нептун» все еще работало, а Диану смыло волной.

Эврика не заметила, что с нее капает вода до того, пока она не зашла внутрь и на нее посмотрели тяжелые глаза. Она отжала волосы и, когда заметила косички Кэт, направилась к угловому столику, за которым они всегда сидели. Музыкальный автомат «Вурлитцер» играл «Шарманку» Донована, тогда как по телевизору крутили гонки «Нэскар». «Нептун» был таким же, но Эврика очень сильно изменилась, что это также мог быть «Макдональдс» или «Галатор» в Новом Орлеане.

Она прошла мимо столика с энергичными одинаковыми чирлидершами, помахала своему другу Люку из класса по землеведению, который казалось полагал «Нептун» — это хорошее место для свиданий, слабо улыбнулась столику с первокурсницами-бегунами, достаточно храбрыми, чтобы быть там. Она услышала, как кто-то пробормотал: «Не думала, что ей разрешено находиться за пределами палаты», — но Эврика пришла сюда для дела, а не для того чтобы обращать внимание что думал о ней какой-то ребенок.

Кэт была одета в укороченный фиолетовый свитер, рваные джинсы, а макияж ярче обычного должен был произвести впечатление на парней-студентов. Ее последняя жертва сидела рядом с ней на разодранной красной виниловой скамейке. У него были светлые дреды и угловатый профиль, когда он окинул кружку пива. Он пах как кленовый сироп — ненастоящий, приторный, которого отец не использовал. Его рука находилась на колене Кэт.

— Привет. — Эврика села на противоположную скамейку. — Родни?

Он был всего лишь на несколько лет старше, но выглядел так по-коллежски со своим кольцом в носу и выцветшей толстовской Университета Луизианы, что заставило Эврику почувствовать себя маленьким ребенком. У него были светлые ресницы и впалые щеки, ноздри как две разные фасолины.

Он улыбнулся.

— Ну, давай посмотрим на эту сумасшедшую книгу.

Эврика вытащила книгу из рюкзака и вытирала стол салфеткой перед тем, как передать ее Родни, чьи губы приняли интригующий, незначительный хмурый вид.

Кэт наклонилась, касаясь подбородком плеча Родни, в то время как он поворачивал страницы.

— Мы смотрели на нее вечность, пытаясь понять. Может быть она из внешнего пространства.

— Скорее это похоже на внутреннее пространство, — проговорил Родни.

Эврика наблюдала за ним, за тем, как он посмотрел на Кэт и усмехнулся, за тем, как он получал удовольствие от каждой ее дурацкой реплики. Эврика не считала Родни очень привлекательным, но удивилась, когда почувствовала приступ ревности в груди.

Его заигрывание с Кэт заставило казаться все, что было между ней и Бруксом, Вавилонской башней — масштаб недопонимания. Она взглянула на машины, которые двигались по дороге в телевизоре, и представила, что находиться за рулем одной из них. Но вместо ее машины, покрытой рекламами, ее покрывал загадочный язык книги, которую за столом Родни притворялся, что читал.

Она никогда не должна была целовать Брукса. Это было огромной ошибкой. Они знали друг друга слишком хорошо, чтобы пытаться узнать друг друга еще лучше. И они уже однажды расставались. И если Эврика когда-либо вообще надумает влюбиться в кого-нибудь — что, после аварии она не пожелала бы даже своему худшему врагу — это должен был быть кто-то, кто бы не знал о ней ничего, кто бы вступил в отношения равнодушным к ее сложному характеру и недостаткам. Она не должна критиковать себя, готовой начать с того, как она отстранилась от их первого поцелуя и заканчивая списком всего неправильного в ней. Она знала лучше кого-либо, что список будет бесконечным.

Она скучала по Бруксу.

Но Кэт была права. Он был придурком и должен извиниться. Она незаметно проверила свой телефон. Никаких сообщений от Брукса.

— Что ты думаешь? — спросила Кэт. — Нам стоит это сделать?

Левое ухо Эврики зазвенело. Что она пропустила?

— Извините, я… — Она повернула здоровое ухо ближе к ним, чтобы услышать разговор.

— Я знаю о чем ты думаешь, — сказал Родни. — Ты думаешь, я считаю тебя какой-то психопаткой нового века. Но я знаю классический и простонародный латинский, три диалекта раннего греческого, и немного арамейского. А это написание — он постучал по странице плотного текста — не похоже на то, что я когда-либо видел.

— Разве он не гений? — пискнула Кэт.

Эврика поспешила наверстать упущенное.

— Итак, ты думаешь нам следует отнести книгу…?

— Она немного эксцентричная, эксперт-самоучка по мертвым языкам, — проговорил Родни. — Зарабатывает тем, что предсказывает будущее. Просто попросите ее посмотреть на текст. И не позволяйте ей обобрать вас. Она еще больше зауважает вас. Что бы она не попросила, предлагайте половину и соглашайтесь на четверть меньше ее первоначальной цены.

— Я возьму мой калькулятор, — сказала Эврика.

Родни потянулся через Кэт, взял салфетку из раздатчика и нацарапал:

Мадам Юки Блаватская, 321 Грир серкл.

— Спасибо. Мы заглянем к ней. — Эврика обратно положила книгу в рюкзак и застегнула его. Она знаком пригласила Кэт, которая отлипла от Родни и произнесла одними губами:

— Сейчас?

Эврика поднялась с кабинки.

— Пошли договариваться.

Глава 13

Мадам Блаватская

Магазин мадам Блаватской находился в старой части города, недалеко от церкви святого Джона. Эврика тысячу раз проходила мимо неоновой зеленой ручки в окне. На улице шел дождь и Кэт припарковалась на ухабистой парковке, перед невзрачной дверью стеклянной панели, стуча античным медным молоточком в форме головы льва.

Спустя несколько минут дверь открылась, посылая звон колокольчиков, звенящих из внутренней ручки. В проходе стояла полная женщина с растрепанными, вьющимися волосами, уперев руки в бока. Позади нее шло красное сияние, которое скрывало ее лицо в тени.

— Вы пришли для гадания?

Ее голос был грубым и хриплым. Эврика кивнула в тот момент, когда она втягивала Кэт в темную прихожую, которая была похожа на приемную стоматолога после закрытия. Единственная лампа с красной лампочкой освещала два складных стула и почти пустую журнальную стойку.

— Я работаю с ладонями, картами и книгами, — выговорила мадам Блаватская, — но вы должны заплатить отдельно за чай. — Она выглядела на семьдесят пять с накрашенными красными губами, скоплением родинок на подбородке и тонкими мускулистыми руками.

— Спасибо, но у нас есть особенная просьба, — сказала Эврика.

Мадам Блаватская взглянула на тяжелую книгу, которую Эврика поджала подмышкой.

— Просьбы не бывают особенными. Бывают подарки. Отпуск был бы чем-то особенным. — Старая женщина вздохнула. — Заходите в мою студию.

Большое черное платье Блаватской принесло запах тысячи сигарет по мере того, как она вела девочек через вторую дверь в главное помещение.

Ее студия продувалась насквозь, а также имела низкий потолок и рельефные обои насыщенного черного цвета. В углу находился увлажнитель воздуха, наверху опасно набитого книжного шкафа стоял винтажный горячий горшок, а на стене в скошенных рамках висели столетние хмурые портреты. Широкий рабочий стол выдерживал на себе затвердевшую лавину книг и бумаг, старый настольный компьютер, вазу с гниющими фиолетовыми фрезиями и две черепахи, которые либо спали, либо умерли. В каждом углу комнаты висели изящные золотые клетки, где находились столько птиц, что Эврика перестала считать. Это были маленькие птицы, размером с открытую ладонь с тонкими лимонно-зелеными телами и красным клювом. Они щебетали звучно, мелодично и непрерывно.

— Абиссинские голубки, — заявила мадам Блаватская. — Исключительно разумные. — Она засунула палец, покрытый арахисовым маслом, в одну из решеток клетки и засмеялась как ребенок, когда птицы устремились клевать ее кожу, тем самым очищая ее. Одна из птиц сидела на указательном пальце дольше остальных. Мадам Блаватская наклонилась ближе, оттопыривая свои красные губы и издавая звуки поцелуя в его сторону. Он был больше остальных с ярко красной короной и бриллиантово-золотыми перьями на груди. — И самый яркий из всех, мой милый, милый Поларис.

Наконец она села и жестом пригласила девочек присоединиться к ней. Они тихонько сели на низкий черный велюровый диван, переставляя двадцать странно запятнанных и неправильно подобранных подушек, чтобы освободить место. Эврика посмотрела на Кэт.

— Да, да? — спросила мадам Блаватская, дотягиваясь до длинной, скрученной вручную сигаретой. — Я могу предположить, что вы хотите, но вы должны спросить, дети. В словах существует огромная сила. Из них вытекает вселенная. Используйте их сейчас, пожалуйста. Вселенная ждет.

Кэт выгнула одну бровь, смотря на Эврику, и наклонила голову в сторону женщины.

— Лучше не расстраивать вселенную.

— Моя мама оставила мне эту книгу в своем завещании, — проговорила Эврика. — Она умерла.

Мадам Блаватская помахала своей костлявой рукой.

— Я очень сильно в этом сомневаюсь. Здесь нет ни смерти, ни жизни. Только прихожане и рассредоточенность. Но это другой разговор. Что хочешь ты, ребенок?

— Я хочу перевести ее книгу. — Ладони Эврики прижались к кругу на зеленой обложке.

— Ну, передай мне ее. Я — экстрасенс, но я не могу прочитать закрытую книгу в полутора метрах от меня.

Когда Эврика протянула книгу, мадам Блаватская выхватила ее так, будто отвоевывала краденую сумку. Она пролистывала ее, останавливаясь тут и там, чтобы пробормотать что-то про себя, засовывая нос в страницы с ксилографическими иллюстрациями, что никак не указывало на то, понимает ли она содержимое или нет. Она не поднимала взгляд пока не дошла до склеенной части страниц около оборота книги.

После этого она потушила сигарету и засунула оранжевый Тик Так в рот.

— Когда это случилось? — Она держала кусок слипшихся страниц. — Ты же не пыталась высушить это, после того как пролила — Что это? — Она понюхала книгу. — Пахнет как коктейль «Смерть в полдень». Ты слишком молода для того, чтобы пить полынь, ты знаешь.

Эврика понятия не имела, о чем говорит мадам Блаватская.

— Весьма прискорбно. Я могла бы исправить это, но потребуется дровяная печь и дорогие химикаты.

— Она была такой, когда я ее получила, — сказала Эврика.

Блаватская нацепила очки в проволочной оправе, опустив их на край носа. Она изучала корешок книги с внутренней передней и задней стороны.

— Как долго у твоей матери эта книга?

— Я не знаю. Мой отец сказал, что она нашла ее на блошином рынке во Франции.

— Так много лжи.

— Что Вы имеете в виду? — спросила Кэт.

Блаватская взглянула сквозь оправы своих очков.

— Это семейная книга. Семейные книги хранятся внутри рода, если только не возникает крайне необычных обстоятельств. Даже если такие обстоятельства возникают, почти невозможно чтобы такая книга попала в руки человеку, который бы продал ее на блошиный рынок. — Она похлопала по обложке. — Эта вещь не с барахолки.

Мадам Блаватская закрыла глаза и наклонила голову в сторону птичьей клетки слева от нее, словно слушая песню голубков. Когда она открыла глаза, она посмотрела прямо на Эврику.

— Ты сказала, твоя мама умерла. Но что насчет твоей отчаянной любви к ней? Существует ли более быстрый способ к бессмертию?

У Эврики жгло горло.

— Если бы эта книга находилась в нашей семье, я бы о ней знала. Мои бабушка и дедушка не хранили секретов от нас. Мамины сестра и брат были там, когда я получала наследство. — Она подумала о дяде Бо, о том, как он рассказал ей, что Диана могла читать книгу. — Они почти ничего не знали об этом.

— Возможно книга перешла не от родителей твоей матери, — проговорила мадам Блаватская. — Возможно книга нашла ее через дальнего родственника, любимой тети. Твою маму случайно зовут не Диана?

— Откуда Вы знаете?

Блаватская закрыла глаза, наклонила голову вправо, в сторону другой птичьей клетки. Внутри шесть голубков бежали к той стороне клетки, которая ближе к Блаватской. Они щебетали высокие замысловатые стаккато. Она усмехнулась.

— Да, да, — бормотала она, но не девочкам. Затем она откашлялась и посмотрела на книгу, указывая на нижний угол внутренней задней обложки. Эврика уставилась на символы, написанные различными тусклыми оттенками.

— Это список тех, кто владел этой книгой. Как видишь, их было много. Самым последним владельцем была Диана. — Мадам Блаватская прищурилась, чтобы разглядеть кто владел книгой до матери Эврики. — Твоя мама получила эту книгу от человека по имени Ниоба, а Ниоба получила ее от кого-то по имени Библис. Ты знаешь этих женщин?

Пока Эврика мотала головой, Кэт выпрямилась.

— Ты можешь прочитать его.

Блаватская проигнорировала Кэт.

— Я могу вписать твое имя в конец списка, раз уж книга теперь твоя. Без дополнительной платы.

— Да, — Эврика тихо сказала. — Пожалуйста.

— Эврика. — Мадам Блаватская улыбнулась, потом взяла фломастер и нацарапала на странице несколько странных символов. Эврика уставилась на свое имя на загадочном языке.

— Как Вы —

— Он похож на старую мадленскую письменность, — сказала Блаватская, — хотя есть различия. Там нет гласных, написание довольно абсурдное!

— Мадленский? — Кэт взглянула на Эврику, которая тоже ничего о нем не слышала.

— Очень древний, — сказала Блаватская. — Был найден в доисторических пещерах на юге Франции. Этот язык не является родной сестрой Мадленского, но возможно троюродной. У языков сложное семейное древо, ты знаешь, смешанные браки, пасынки, даже есть незаконнорожденные. В истории языков существует бесчисленное множество скандалов, убийств, большое количество инцестов.

— Я слушаю, — сказала Кэт.

— Очень редко попадается такой текст. — Мадам Блаватская почесала тонкую бровь, влияя на утомленный поток воздух. — Его трудно будет перевести.

Жар покалывал заднюю часть шеи Эврики. Она не знала радоваться ли ей или бояться; ей нужно понять единственную вещь, эта женщина являлась ключом к чему-то.

— Это может быть опасно, — продолжала Блаватская. — Знание — власть; власть развращает. За развращением следует стыд и разорение. Незнание может и не радует, но оно лучше, чем жить в стыде. Ты согласна?

— Я не уверена. — Эврика почувствовала, что Мадам Блаватская могла бы понравиться Диане. Она бы доверилась такому переводчику. — Я думаю, что мне лучше узнать правду, вне зависимости от последствий.

— Так и будет. — Блаватская загадочно улыбнулась.

Кэт наклонилась вперед, сложив руки на краю стола.

— Мы хотим все по лучшей цене. Только без фокусов.

— Я вижу у тебя есть свой личный бизнес-менеджер. — Блаватская захихикала, затем вдохнула и начала обдумывать требование Кэт. — За вещь такого масштаба и сложности… Это будет очень тяжело для старой женщины.

Кэт подняла руку. Эврика надеялась, она не собирается продолжать эту тему с Мадам Блаватской.

— Ближе к делу, леди.

— Десять долларов за страницу.

— Мы дадим пять, — проговорила Эврика.

— Восемь. — Блаватская засунула еще одну сигарету между своих ярко красных губ, явно получая наслаждение от этого ритуала.

— Семь с половиной. — Кэт щелкнула пальцами, — и Вы добавите в нее химикаты, чтобы исправить повреждения от воды.

— Вы не сможете найти кого-то еще, кто бы смог сделать то, что я могу. Я могла бы просить сто долларов за страницу! — Блаватская вытерла глаза поблекшим носовым платком, оценивая Эврику. — Но ты выглядишь такой сломленной, даже несмотря на то, что тебе помогают больше, чем ты знаешь. Знай это. — Она сделала паузу. — Семь с половиной — справедливая цена. Договорились.

— И что теперь? — спросила Эврика. Ее ухо зазвенело. Она потерла его, на мгновение подумав, что слышит разговор птиц, четко проникающего в ее левое ухо. Невозможно. Она помотала головой и заметила, что Мадам Блаватская тоже заметила.

Женщина кивнула в сторону птиц.

— Они говорят, что он очень долгое время наблюдал за тобой.

— Кто? — Кэт оглянула комнату.

— Она знает. — Мадам Блаватская улыбнулась Эврике.

Эврика прошептала:

— Эндер?

— Шшш, — проворковала мадам Блаватская. — Песня моих голубков смелая и знаменательная, Эврика. Не беспокойся о вещах, которые ты не пока не можешь понять. — Неожиданно она повернулась на стуле, чтобы посмотреть в компьютер. — Я отправлю тебе переведенные страницы партиями на электронную почту, вместе со ссылкой на мою учетную запись Square для оплаты.

— Спасибо. — Эврика нацарапала адрес электронной почты и передала Кэт, чтобы она написала свой.

— Забавно, не так ли? — Кэт вручила мадам Блаватской листок с информацией. — Отправлять по почте перевод чего-то такого древнего?

Мадам Блаватская закатила свои влажные глаза.

— То, что ты считаешь современным опозорит любого из учителей старой эпохи. Их возможности значительно превосходят наши. Мы отстаем от них на тысячу лет по сравнению с тем, чего они достигли. — Блаватская открыла ящик и вытащила мешочек с маленькими морковками, разламывая одну из них наполовину, чтобы разделить их между проснувшимися на столе после сна черепахами. — Вот тебе, Джильда, — пропела она. — Вот тебе, Брунильда. Мои дорогие. — Она наклонилась в сторону девочек. — Эта книга расскажет о куда более интересных открытиях, чем киберпространство. — Она снова надела очки и указала жестом на дверь. — Ну, спокойной ночи. Не позволяйте черепахам кусать вас на выходе.

Эврика шатаясь встала с дивана, пока Кэт собирала их вещи. Эврика остановилась, чтобы взглянуть на книгу, лежащую на столе. Она подумала, что бы сделала ее мама. Диана провела свою жизнь, доверяя своим инстинктам. Если Эврика хотела узнать, что означало ее наследство, она должна довериться мадам Блаватской. Она должна оставить книгу. Это непросто.

— Эврика? — Мадам Блаватская подняла указательный палец. — Ты же знаешь, что они сказали Креону?

Эврика помотала головой.

— Креону?

— Страдание — школьный учитель мудрости. Подумай об этом. — Она вдохнула. — Ну надо же, на какой ты дороге.

— Я на дороге?

— Мы с нетерпением ждем вашего перевода, — сказала Кэт более ровным голосом.

— Я могу начать прямо сейчас, а могу и нет — она показала на стол — я живу наверху — она резко дернула большой палец в потолок. — И я защищаю свою частную жизнь. Перевод требует времени и положительной вибрации. — Она посмотрела в окно. — Это возможно будет хорошим чириканьем. Я должна прочирикать это.

— Мадам Блаватская, — выговорила Эврика до того как переступить порог студии. — А у моей книги есть название?

Казалось Мадам Блаватская находилась очень далеко. Не смотря на Эврику, она проговорила очень мягким тоном: «Она называется «Книга любви»».

От: savvyblavy@gmail.com

Кому: reka96runs@gmail.com

Копия: catatoniaestes@gmail.com

Дата: Воскресенье, 6 октября 2013 г., 1:31

Тема: первая порция

Дорогая Эврика,

Благодаря долгим часам концентрации, я перевела следующее. Я старалась не брать на себя смелость при переводе прозы, а только сделать его содержание как можно чище, чтоб облегчить твое чтение. Надеюсь, это оправдает твои ожидания….

На исчезнувшем острове, где я родилась, меня называли Селеной. Это моя книга любви.

Моя любовь — это сказка о страсти, которая погубила. Ты можешь усомниться в ее правдивости, но все истинные вещи всегда ставились под вопрос. Только те, кто позволят себе представить — поверить — смогут найти искупление в моей истории.

Мы должны начать сначала, в месте, которого больше не существует. Где мы закончим… ну, кто может знать концовку, пока не написано последнее слово? Все может поменяться на последнем слове.

Изначально остров находился за Геркулесовыми столбами в Атлантическом океане. Я выросла в горах, где жила магия. Каждый день я смотрела на красивый дворец, который выглядел словно бриллиант на залитой солнцем в долине далеко внизу. Легенды рассказывали о городе с удивительной конструкцией, водопадах, окруженных единорогами — и принцах-близнецах, которые росли внутри дворца со стенами из слоновой кости.

Старшего принца и будущего короля звали Атлас. Он был известен как джентльмен, предпочитающий молоко из гибискуса, и никогда не уклоняющийся от соревнований по борьбе. Молодой принц был загадкой. Его звали Лиандер, и с раннего детства он был увлечен путешествиями по морю в многие колонии короля по всему миру.

Я слушала как другие девушки, живущие в горах, рассказывали про свои яркие сны, в которых принц Атлас увозит их на серебристом коне, и делает своей королевой. Но принц покоился в тени моего сознания, когда я была ребенком. Если бы тогда я знала то, что знаю сейчас, мое воображение позволило бы мне любить его еще до того, как наши миры столкнуться. Так было бы легче.

Будучи девочкой, я не стремилась покинуть заколдованные лесистые окраины нашего острова. Меня ничего не интересовало, кроме моих родственников, среди которых были колдуны, телепаты, оборотни, алхимики. Я бегала между их мастерскими, в подмастерье ко всем, кроме ведьм-сплетниц — чья сила, редко выходившая за рамки маленькой человеческой зависти, о которой они не уставали говорить, на самом деле заставляла мир вращаться. Мне рассказывали много историй о моих сверхъестественных предках. Моей любимой была про дядю, который мог говорить через океан и вселяться в тела минойских женщин и мужчин. Его авантюры звучали прекрасно. В те дни я наслаждалась вкусом сплетен.

Мне было шестнадцать, когда слухи из дворца дошли до гор. Птицы пели, что король заболел странной болезнью. Они пели о щедром вознаграждении, которое обещал принц Атлас тому, кто вылечит его отца.

Я никогда не мечтала о том, что перейду порог дворца, но однажды я вылечила лихорадку отца с помощью местной мощной травы. И поэтому под убывающей луной, я прошла двадцать шесть миль вплоть до дворца. На моем ремне висел мешочек с примочкой полыни.

Предполагаемые лекари выстроили очередь протяженностью три мили от замка. Я заняла место сзади. По одному маги входили внутрь; по одному они выходили возмущенными либо пристыженными. Когда я была только десятой в очереди, двери закрылись. Из труб закрутился черный дым, оповещая, что король умер.

Из города доносились вопли, по мере того как я печально возвращалась домой. Когда я была на полпути туда, одна в лесистой лощине, я наткнулась на парня моего возраста, склонившегося над сверкающей рекой. Он находился по колено в белых нарциссах, настолько погруженный в свои мысли, что казалось был в другом измерении. Когда я заметила, что он плачет, я коснулась его плеча.

— Вам больно, сэр?

Когда он повернулся ко мне, в его глазах была огромная скорбь. Я понимала это так, как знала язык птиц: он потерял самую дорогую вещь в своей жизни.

Я протянула примочку в моей руке.

— Как бы мне хотелось спасти жизнь вашему отцу.

Рыдая, он наклонился ко мне.

— Ты все еще можешь спасти меня.

Остальное еще впереди, Эврика. Жди.

Целую

М. Блаватская, Джильда и Брунильда.

Глава 14

Тень

Вторник. А это означает наступил очередной сеанс с доктором Лэндри. Офис психолога в Нью-Иберии вряд ли входил в число первых мест, куда Эврика хотела поехать на своем недавно отремонтированном джипе. Но в холодном противостоянии за завтраком этим утром Рода закончила все обсуждения своей обычной леденящей душу фразой:

Пока ты живешь в моем доме, ты будешь следовать моим правилам.

Она дала Эврике список номеров ее трех помощниц в университете, на случай если Эврика попадет в беду в тот время, пока Рода будет на совещании. Когда Рода возвращала ключи обратно Эврике, она сказала, что они больше не будут рисковать. Жена отца могла бы произнести: «Я люблю тебя» угрожающе — не то, чтобы Эврика когда-либо получала подобные угрозы от Роды.

Эврика нервничала снова сесть за руль. Она превратилась в слишком бдительного водителя — считая три секунды расстояния между машинами, включая поворотник за полмили до того, как повернуть. Мышцы ее плеч завязались узлом к тому времени, когда она доехала до офиса Лэндри. Она сидела в Магде под буковым деревом, пытаясь выдохнуть напряжение.

В 15:03 она откинулась на диван в офисе психолога, и надела на лицо еженедельную хмурую маску.

На Лэндри была другая пара туфель. Она вытащила ноги из громоздких оранжевых балеток, которые никогда не были в моде.

— Просвети меня. — Доктор Лэндри поджала голые ноги под стул. — Что нового произошло с момента нашего последнего сеанса?

У Эврики зачесалась форма. Она жалела, что не сходила в туалет перед началом сеанса. По крайней мере ей сегодня не нужно было бежать обратно на соревнование по бегу. Даже тренер уже не ждала бы ее к этому времени. Она медленно могла поехать домой, по разным грязным дорогам, на которых редко появляются призрачные парни.

Она не увидит его, поэтому он не сможет заставить ее заплакать. Или коснуться пальцем уголка ее глаза. Или пахнуть как неизведанный океан, в котором она хотела искупаться. Или быть единственным человеком рядом с ней, кто не знал ничего о катастрофе, в которую она попала.

Щеки Эврики горели. Лэндри наклонила голову, словно замечая, насколько красными они становятся с каждой минутой. Ни за что. Эврика сохранит появление Эндера и его исчезновение при себе. Она потянулась к одному из леденцов на журнальном столике, шурша фантиком.

— В этом вопросе нет подвоха, — сказала Лэндри.

Все вокруг подвох. Эврика подумывала открыть учебник по математическому анализу и остаток времени перечитывать теорему. Может быть она должна быть здесь, но не обязана разговаривать. Однако содержание этого разговора попадет к Роде, чья гордость приведет каким-то бессмыслицам вроде конфискации автомобиля, запрета выходить из дома или другим темным угрозам, которые звучали даже очень серьезно в стенах ее дома, где у нее не было ни одного союзника. Точнее никого, у кого бы была власть.

— Хорошо. — Она облизывала леденец. — Я получила наследство от моей мамы. — Это точно было отличной темой для сеанса. В ней было все: глубокий символический смысл, семейная история, и новость для разговора, которой психологи не могли противостоять.

— Я полагаю, твой отец будет распоряжаться средствами пока ты не станешь совершеннолетней?

— Ничего подобного. — Эврика вздохнула, но не от удивления, а от скуки. — Я сомневаюсь, что мое наследство что-либо стоит. В жизни моей мамы не было ничего, что бы представляло денежную стоимость. Только вещи, которые она любила. — Она потянула за цепочку на шее, чтобы вытащить медальон с лазуритом из-под белой блузки.

— Как красиво. — Лэндри наклонилась, неубедительно симулируя уважение к выветрившемуся куску. — Там внутри фотография?

Да, картинка миллиона оплаченных часов, подумала Эврика, представляя песочные часы, наполненные крошечными Лэндри вместо песка.

— Он не открывается, — пробормотала Эврика. — Но она долгое время носила его. Есть еще парочка других археологических предметов, которые ей показались интересными. Этот камень называется громовым.

Лэндри непонимающе кивнула.

— Должно быть ты чувствуешь себя любимой, зная, что твоя мама оставила тебе все эти вещи.

— Возможно. Но это также сбивает с толку. Она оставила мне старую книгу, написанную на древнем языке. Но по крайней мере я нашла человека, кто может ее перевести.

Эврика прочитала отправленный мадам Блаватской имейл несколько раз. История была интересной — Кэт тоже так считала — но Эврике она также показалась печальной. Такое ощущение, что она была слишком далека от реальности. Она не понимала, как эта история относится к Диане.

Лэндри нахмурилась, качая головой.

— Что? — Эврика услышала, как ее голос повысился. Это означало, она защищается. Она совершила ошибку, начав этот разговор. Изначально она хотела, чтобы он был более на безопасную и нейтральную тему.

— Эврика, ты никогда не узнаешь, что этим хотела тебе сказать мама. Эта реальность смерти.

Здесь нет смерти… Эврика услышала, как голос мадам Блаватской заглушает голос психолога. Только прихожане и рассредоточенность.

— Это желание переводить какую-то старую книгу кажется бесполезным, — сказала Лэндри. — Возлагать надежды на новое воссоединение с твоей мамой может быть сейчас очень болезненно.

Страдание — школьный учитель мудрости.

Эврика уже была на дороге. Она собиралась связать эту книгу с Дианой, только она не знала пока как. Она схватила горсть отвратительных леденцов, нуждаясь занять чем-нибудь руки. Ее психолог говорила как Брукс, который до сих пор не извинился. Они напряженно избегали друг друга в течение двух дней.

— Оставь мертвых в покое, — проговорила Лэндри. — Сконцентрируйся на твоем живом мире.

Эврика посмотрела в окно, на небо, чей цвет был обычным для дней после урагана: непримиримый синий.

— Спасибо за этот куриный суп для души.

Она слышала, как Брукс жужжит что-то в ее ухо про то, как Эврика считала всех своих психологов глупыми. Именно этот точно был таким! Она даже подумывала извиниться перед ним, просто чтобы снять напряжение. Но каждый раз, когда она видела его, он был окружен стеной парней, футболистами, которых она никогда раньше не видела рядом с ним до этой недели, парни, чья драгоценная грубая и наглая самоуверенность была объектом некоторых насмешек Брукса. Он встречался с ней взглядом, затем делал неприличный жест, который заставлял лопаться от смеха круг парней.

Он тоже заставлял Эврику лопаться от смеха, только совсем по другой причине.

— Перед тем как ввязываться в дорогостоящий перевод книги, — проговорила Лэндри, — хотя бы подумай о плюсах и минусах.

В ее голове не было никакого сомнения. Она продолжит перевод «Книги любви». Если даже окажется, что это простая история любви, может быть она поможет ей лучше понять Диану. Однажды Эврика спросила ее, что она чувствовала, когда встретила отца, и как поняла, что хочет быть именно с ним.

— Я чувствовала, словно меня спасли, — сказала ей Диана. Это напомнило Эврике о том, что сказал принц Селене: «Ты все еще можешь спасти меня».

— Ты слышала, как представлял себе тень Карл Юнг? — попыталась спросить Лэндри.

Эврика покачала головой.

— Но что-то мне говорит, я скоро услышу.

— Идея заключается в том, что у нас у всех есть тень, которая состоит из отвергаемых проявлений собственного Я. По моим ощущениям твоя крайняя отчужденность, эмоциональная недоступность и настороженность, которая я должна сказать ощущается в тебе, идет от сердца.

— Откуда она еще может идти?

Лэндри проигнорировала ее.

— Вероятно в детстве тебе говорили сдерживать свои эмоции. Человек, который долго время сдерживает их, может обнаружить, что те запущенные проявления собственного Я начнут всплывать где угодно. Твои подавленные эмоции могут хорошенько помешать твоей жизни.

— Все возможно, — сказала Эврика. — Однако, я предполагаю, мои подавленные эмоции встали в очередь.

— Это очень распространенно, — сказала Лэндри. — Мы часто ищем общения с другими людьми, отображающими те аспекты, которые мы подавляем в глубину нашей тени. Подумай об отношениях твоих родителей — то есть твоего отца и мачехи.

— Лучше не буду.

Лэндри вздохнула.

— Если ты не будешь бороться с этой отчужденностью, она приведет тебя к самовлюбленности и одиночеству.

— Это угроза? — спросила Эврика.

Лэндри пожала плечами.

— Я видела такое раньше. Это один из видов расстройства личности.

Именно сюда неизбежно вела терапия: сведение людей к видам. Эврика желала оказаться за пределами этих стен. Она взглянула на часы. Прошло лишь двадцать минут.

— Тебя задевает слышать, что ты не особенная? — спросила Лэндри. — Потому что это показатель самолюбия.

Единственный человек, кто понимал Эврику, находился на дне моря.

— Скажи, где сейчас витают твои мысли, — проговорила Лэндри.

— Сент-Люсия.

— Ты хочешь уйти?

— Давайте договоримся. Я больше никогда сюда не приду, а Рода заплатит за время терапии, и все в выигрыше.

Голос Лэндри огрубел.

— Ты проснешься в сорок лет, незамужней, бездетной, без карьеры, если не научишься взаимодействовать с этим миром.

Эврика встала, пожелав, чтобы кто-то, похожий на мадам Блаватскую, сидел в кресле напротив нее вместо доктора Лэндри. Любопытные поправки переводчика казались более проницательными, чем любой сертифицированный лепет, когда-либо выходивший изо рта этого психолога.

— Твои родители оплатили еще полчаса. Не выходи за пределы этой комнаты, Эврика.

— Жена моего отца оплатила еще полчаса, — поправила она. — Моя мама на пятничном рыбном ужине. — Она подавилась своими собственными ужасными словами, когда проходила мимо Лэндри.

— Ты совершаешь ошибку.

— Если Вы так думаете, — Эврика открыла дверь. — Меня убедили, что я принимаю правильное решение.

Глава 15

Синяя нота

— Как ты считаешь, я толстая? — спросила Кэт, стоя в очереди за обедом в среду. Эврика все еще не разговаривала с Бруксом.

Это был день жареной свиной отбивной, гастрономический проблеск в неделе Кэт. Однако на ее подносе находилась буроватая куча измельченного салата айсберг, ковшик желейной спаржевой фасоли и здоровое количество острого соуса.

— Еще одна глотает пыль. — Эврика указала на еду Кэт. — Причем буквально. — Она провела карточкой по аппарату, чтобы заплатить за свиную отбивную и шоколадное молоко. Эврике становилось скучно от разговоров про диеты. Ей нравилось помещаться в купальник так же, как и Кэт.

— Главное я знаю, что я не толстая, — сказала Кэт в то время, пока они проходили сквозь головокружительный лабиринт столов. — Очевидно, ты тоже это знаешь. Но знает ли это Родни?

— Ему стоило бы. — Эврика избегала взглядов девочек-первокурсниц из команды по бегу, к которым Кэт отправила превосходный воздушный поцелуй. — Он что-то сказал? Если да, то тебе-то что?

Эврика жалела, что сказала это. Она не хотела ревновать Кэт. Она хотела быть лучшим другом, которого очаровывали разговоры про диеты, свидания и компромат на других детей в их классе. Вместо этого она чувствовала себя жестокой и скучной. И оскорбленной от того, как Рода ее практически разделала, как рыбу, накануне вечером из-за ее раннего ухода от Лэндри. Рода была настолько в бешенстве, что даже не смогла придумать достаточно строгого наказания, которое теперь откладывалось и держало Эврику на грани.

— Нет, ничего такого. — Кэт взглянула на столик старшеклассниц команды по бегу, который находился в стороне от остальных, в беседке у окна. Рядом с Терезой Ли и Мэри Монто на черной металлической скамейки было два свободных места. Они помахали Кэт, и неуверенно улыбнулись Эврике.

С тех пор как Эврика вернулась обратно в школу в этом году, она обедала с Кэт под огромным пеканом во дворе. Разноголосица стольких студентов, как они кушают, шутят, спорят, продают хлам, чтобы постараться собрать деньги для какой-то учебной экскурсии в церковь, было слишком для Эврики, которая лишь недавно вышла из больницы. Кэт никогда раньше не произносила и слова про то, что они пропускают самое интересное внутри. Но сегодня, когда Эврика зашагала в направлении задней двери, она вздрогнула. На улице было холодно и ветрено, а Кэт была одета в клетчатую юбку формы Евангелии и без чулок.

— Ты не обидишься, если мы сегодня останемся в помещении? — Кэт кивнула в сторону пустых мест за столом команды по бегу. — Я бы превратилась там в сосульку.

— Ничего страшного. — Хотя для Эврики это выглядело как смертельный приговор, сесть на скамейку напротив Кэт, сказать привет Терезе и Мэри, и пытаться притворяться, будто она не замечает того, что весь столь пялиться на нее.

— Родни открыто ничего не говорил мне о моем весе. — Кэт покрутила кусочек салата в луже острого соуса. — Но он худой, и это заставляет меня думать, что я возможно вешу больше, чем мой парень. Ты знаешь это. Тяжело не предвкушать что же скажет человек, который тебе действительно нравится. Что-то во мне все равно хочет рассердиться на него, вопрос в том —

— Насколько длинным будет список? — Эврика уставилась на поднос. Она то скрещивала ноги, то возвращала их в исходное положение, думая о Бруксе.

— Возьмем твоего загадочного парня, — сказала Кэт.

Эврика потянула резинку в волосах, а затем обратно зачесала их в такой же пучок, который только что распустила. Она знала, что ее лицо горело.

— Эндер.

— Ты покраснела.

— Я не покраснела. — Эврика сильно потрясла соус Табаско на еде, которую она больше не хотела есть. Ей просто нужно было что-нибудь утопить. — Я никогда больше не увижу его.

— Он вернется. Парни всегда так делают. — Кэт медленно прожевала кусок салата, потом потянулась, чтобы украсть кусочек свиной отбивной с тарелки Эврики. Ее диеты были экспериментами, и эта, к счастью, закончилась. — Хорошо, тогда Брукса. Когда ты встречалась с ним —

Эврика жестом показала Кэт остановиться.

— Именно по этой причине я ушла от психолога. Я не готова ворошить свою любовь к Бруксу в пятом классе.

— Разве вы еще не целовались?

Эврика чуть не подавилась шоколадным молоком. Она до сих пор не рассказала Кэт про поцелуй, который казалось разрушил ее дружбу с ее лучшим другом. Теперь Эврика и Брукс едва могли смотреть друг на друга.

— Мы все еще в ссоре, если это то, что ты имела в виду.

Она и Брукс просидели почти весь урок по латинскому, не смотря друг на друга, при том, что их стулья натыкались друг на друга в тесной языковой лаборатории. Для этого требовалась сосредоточенность — обычно Брукс передразнивал как минимум три шутки по поводу серебряного леса темных волос господина Писцидия.

— В чем его проблема? — спросила Кэт. — Как правило, его промежуток от придурка до раскаивающего человека происходит быстрее. Прошло целых три дня.

— Почти четыре. — на автомате произнесла Эврика. Она почувствовала, как другие девочки за столом повернули свои головы, чтобы подслушать разговор. Она понизила голос. — Может у него нет никакой проблемы. Может быть проблема во мне? — Она положила голову на согнутый локоть на столе и оттолкнула вилкой тарелку дикого риса. — Эгоистичная, высокомерная, вечно критикующая, бессовестная, безрассудная —

— Эврика.

Она выпрямилась, словно ее дернули за ниточки, услышав, как глубокий голос произносит ее имя. Во главе стола стоял Брукс и наблюдал за ней. Его волосы упали на лоб, скрывая глаза. Рубашка слишком плотно обтягивала его плечи, что было раздражающе сексуально. Он рано пережил пубертатный период, и был выше всех парней своего возраста, но на первом курсе рост прекратился. У него что начался второй скачок роста? Он выглядел по-другому, и дело не только в том, что он стал выше и мускулистее. Он, казалось, не стеснялся подойти прямо к их столику, хотя все двенадцать девочек, сидевшие за ним, перестали свои разговоры и смотрели на него.

У него не было обеда. Он должен был выполнять свои обязанности помощника по административным вопросам, и она не видела в его руках никакой голубой записки с призывом прийти. Что он здесь делает?

— Прости меня, — проговорил он. — Я был в авокадо.

Кэт шлепнула себя по лбу.

— Какого черта, Брукс, это ты называешь извинением?

Эврика почувствовала, как уголки ее губ начали подниматься. Однажды, годом ранее, когда Эврика и Брукс смотрели вместе телевизор после школы, они услышали, как отец по телефону извинялся за то, что находился в инкоммуникадо. Близнецы не поняли, и Клэр прибежала к Эврике, спрашивая почему отец находится в авокадо.

— Это должно быть косточки, — сказал Брукс, и так родилась легенда.

Теперь только все зависело от Эврики, стоит ли завершить шутку и тем самым положить конец молчанию. Все девочки за столом наблюдали за ней. Двое из них, она знала, были влюблены в Брукса. Это будет унизительно, но сила общей истории заставило Эврику произнести слова.

Она глубоко вдохнула.

— Эти последние несколько дней были косточками.

Кэт застонала.

— Вам двоим нужна отдельная планета.

Брукс широко улыбнулся и опустился на колени, устраивая подбородок на краю стола.

— Обед длится только тридцать пять минуть, — сказала Кэт. — Его недостаточно, чтобы извиниться за всю ту ерунду, которую вы друг другу сказали. Мне интересно хватит ли тебе всей жизни, чтобы извиниться за всю ту ерунду —

— Кэт, — проговорила Эврика. — Мы поняли.

— Не хочешь куда-нибудь пойти и поговорить? — предложил Брукс.

Эврика кивнула. Поднимаясь со стула, она схватила сумку и подвинула свой поднос Кэт.

— Доешь свиную отбивную, худышка.

Она последовала за Бруксом через лабиринт столов, размышляя сказал ли он кому-нибудь об их ссоре и поцелуе. Как только проход стал достаточно широким, чтобы идти бок о бок, Брукс пододвинулся ближе к ней и положил руку на спину. Эврика не знала, что она хочет от Брукса, но его рука на ее спине чувствовалась приятно. Она не знала когда у Майи Кейси обед, но хотела бы чтобы он был сейчас, тогда бы она смогла увидеть, как они вместе уходят из столовой.

Они протолкнулись через оранжевые двойные двери и направились по пустому коридору. Их шаги раздавались эхом в унисон на линолеуме. С детства у них была одинаковая походка.

Почти в конце коридора Брукс остановился и повернулся к ней. Он, вероятно, не хотел останавливаться перед полками с кубками, но Эврика не могла не посмотреть на свое отражение в стекле. Затем через стекло она увидела огромный кубок, который команда по бегу выиграла в прошлом году, и рядом с ним поменьше, кубок за второе место, завоеванный два года назад, когда они отдали первое место Манору. Эврика не хотела думать о команде, из которой она ушла или ее соперниках, еще парне, который соврал, будто является одним из них.

— Давай выйдем на улицу. — Она мотнула головой для того, чтобы Брукс последовал за ней.

Двор с искусственным покрытием отделял классы от административного центра со стеклянными стенами. С трех его сторон располагались здания, построенные вокруг огромного, обросшего мхом пекана. Прогнившие скорлупки орехов покрывали траву, выделяя плодородный запах, который напомнил Эврике о поднимающихся ветках пекана на ферме ее бабушки и дедушки, когда они с Бруксом были детьми. Позади них по высохшему руслу музыкального класса ползли лианы гиацинта. Колибри метались с одного цветка на другой, пробуя нектар.

Надвигался холодный фронт. Воздух был прохладнее, нежели утром, когда Эврика уходила в школу. Она потуже затянула свою зеленую кофту вокруг плеч. Она и Брукс прислонились спинами к грубой коре дерева и наблюдали за парковкой, как за обширным пространством чего-то прекрасного.

Брукс молчал. Он осторожно наблюдал за ней в рассеянном солнечном свете под покровом мха. Его взгляд был таким же пристальным, как взгляд Эндера, когда он повернулся к ней из своей машины, и когда пришел к ней домой, и даже на улице перед офисом господина Фонтенота. Это был последний раз, когда она его видела. Теперь Брукс, казалось, подражал парню, которого она ненавидела.

— Я вел себя по-идиотски в ту ночь, — проговорил Брукс.

— Да, так и есть.

Это заставило его рассмеяться.

— Ты был идиотом, говоря эти вещи — даже если был прав. — Она развернулась к нему, ее плечо прижималось к стволу дерева. Ее глаза отыскали его нижнюю губу и больше не могли отпустить. Она не могла поверить, что целовала его. И ведь не единожды, а несколько раз. Мысль об этом заставила тело гудеть.

Она хотела и сейчас поцеловать его, но именно после этого у них произошла ссора. Поэтому она опустила взгляд на свои ноги и уставилась на скорлупы ореха пекана, разбросанных по неровной траве.

— То, что я сказал той ночью было несправедливо, — сказал Брукс. — Это все было про меня, а не про тебя. Моя злость была лишь прикрытием.

Эврика знала, что ты закатываешь глаза, когда парни говорят тебе, что проблема в них, а не в тебе. Но также она знала, что это было правдой, даже если парни не знали этого. Поэтому она позволила Бруксу продолжить.

— Я испытываю чувства к тебе уже долгое время. — Он не запинался, когда говорил это; он не говорил «эм», «гм» или «нравишься». Как только слова были произнесены, он не выглядел так, будто хочет взять их обратно. Он удерживал ее взгляд и ждал ответа.

По двору пронесся ветер, и Эврика подумала, что может упасть. Она подумала о Гималаях, на которых, как говорила Диана, было очень ветрено, и не могла поверить, как горы оставались на месте и их не сдувало. Эврика хотела быть такой же мощной.

Она удивилась как легко Брукс произнес эти слова. Они всегда были честны друг с другом, но никогда не обсуждали такие вещи. Влечение. Чувства. К друг другу. Как он мог оставаться спокойным, когда говорил самые сильные слова, которые когда-либо кто-нибудь мог произнести?

Эврика представила, что сама говорит эти слова, и как бы она нервничала. Только когда она четко представила это, случилось что-то забавное: перед ней стоял не Брукс. Это был Эндер. Он был единственный, о ком она думала лежа в кровати по ночам, единственный, чьи бирюзовые глаза заставляли ее чувствовать, будто она падает с самого безмятежного и головокружительного водопада.

Между ней и Бруксом не было ничего подобного. Они все испортили в тот день, пытаясь притвориться будто между ними было что-то. Может Брукс думал, что после того, как поцелует ее, должен будет сказать, что она ему нравиться, что она обидится, если он притвориться будто это ничего не значит.

Эврика представила Гималаи, сказала себе не падать.

— Ты не должен говорить этого для того, чтобы поцеловать меня. Мы можем снова стать друзьями.

— Ты не веришь мне. — Он выдохнул и посмотрел вниз, бормоча что-то, что Эврика не могла понять. — Ты права. Может лучше подождать. Я уже ждал очень долго, чего стоит еще одна вечность?

— Ждал чего? — Она помотала головой. — Брукс, этот поцелуй —

— Он был синей нотой, — оборвал он, и она практически точно знала, что он имел в виду.

Теоретически, определенный звук может быть неправильным, фальшивым. Но когда ты находишь синюю ноту — Эврика узнала об этом из видео про блюз на Ютубе, которые она смотрела, чтобы научиться играть на гитаре — удивительным образом все кажется правильным.

— Ты действительно думаешь, что отделаешься этой плохой джаз-метафорой? — подразнила Эврика. — Честно? — В самом поцелуе не было ничего плохого. Кто-то может даже использовать слово «чудесный» для его описания. Плохими были люди, которые участвовали в поцелуе. Это была черта, которую они пересекли.

— Я привык, что ты не испытываешь ко мне тех чувств, какие я испытываю к тебе, — сказал Брукс. — В субботу я не мог поверить, что ты можешь…

Остановиться, Эврика хотела сказать. Если он продолжит разговаривать, она начнет ему верить, решит, что им снова нужно поцеловаться, возможно чаще и определенно скоро. Она, казалось, не может выговорить и слова.

— Затем ты пошутила над тем, что меня заставило так долго ждать, в то время как я хотел целовать тебя вечность. Я сорвался.

— Я все испортила.

— Я не должен был так набрасываться на тебя, — сказал Брукс. Звук саксофона из музыкальной комнаты влетел во двор. — Я сделал тебе больно?

— Я приду в себя. Мы оба скоро придем в себя, так?

— Надеюсь я не заставил тебя плакать?

Эврика искоса посмотрела на него. По правде говоря, она была близка к этому, пока наблюдала как он уезжал, представляя будто он направляется прямо к Майе Кейси за утешением.

— Ты? — он спросил снова. — Плакала?

— Не льсти себе. — Она пыталась легко произнести слова.

— Я беспокоился, что зашел слишком далеко. — Он остановился. — Без слез. Я рад.

Она пожала плечами.

— Эврика. — Брукс неожиданно обнял ее. Его тело было теплым в отличие от ветра, но она не могла дышать. — Все будет хорошо, даже если ты плакала. Ты ведь знаешь это?

— Да.

— Моя семья плачет над патриотическими рекламами. Ты не плакала даже когда твоя мама умерла.

Она оттолкнула его, но ладони остались на его груди.

— Как это нас касается?

— Ранимость — это не самое худшее качество в мире. У тебя есть поддержка. Ты можешь доверять мне. Я готов подставить свое плечо, на которое ты сможешь опереться или быть тем, кто подаст тебе салфетки.

— Я сделана не из камня. — Она снова стала защищаться. — Я плачу.

— Нет, ты не плачешь.

— Я плакала на прошлой неделе.

Брукс выглядел шокированным.

— Почему?

— Ты хочешь, чтобы я заплакала?

В его глазах был холод.

— Это было когда в тебя врезались? Я должен был знать, что ты не заплачешь из-за меня.

Он пригвоздил ее взглядом, вызывая клаустрофобию. Желание поцеловать его ушло. Она посмотрела на часы.

— Скоро зазвенит звонок.

— Еще десять минут. — Он сделал паузу. — Мы… друзья?

Она посмеялась.

— Конечно же мы друзья.

— Я имею в виду, мы только друзья?

Эврика потерла свое больное ухо. Ей было трудно смотреть на него.

— Я не знаю. Смотри, мне на следующем уроке нужно представить доклад о 64-ом сонете. Я должна взглянуть на свои записи. «Время унесет мою отраду», сказала она британским акцентом, намереваясь рассмешить его. Не сработало. — Между нами все хорошо, — проговорила она. — И это самое главное.

— Да, — сухо сказал Брукс.

Она не знала, что он хочет от нее услышать. Они не могут вот так метаться от поцелуев к спорам и опять к поцелуям. У них хорошо получалось быть друзьями. И Эврика хотела сохранить все именно так.

— Ну, тогда увидимся позже? — Она шла спиной вперед, лицом к нему, когда направлялась обратно внутрь.

— Подожди, Эврика. — Брукс позвал ее по имени именно в тот момент, как дверь распахнулась и кто-то врезался ей в спину.

— Ты что не умеешь ходить? — спросила Майя Кейси. Она завизжала, когда увидела Брукса. Эврика знала, что она была единственным человеком, кто мог устрашающе прыгать. А также единственным человеком, чьи брюки формы Евангелии облегали ее тело, словно развратная перчатка.

— Вот ты где, малыш, — Майя что-то пролепетала Бруксу, но смотрела на Эврику, посмеиваясь глазами.

Эврика старалась игнорировать ее.

— Ты собирался что-то еще мне сказать, Брукс?

Она уже знала ответ.

Он поймал Майю, когда она непристойно бросилась к нему. Его глаза едва виднелись из-под макушки ее черных волос.

— Неважно.

Глава 16

Крикун

Как и остальные дети в Евангелии, Эврика уже много раз была в научном музее Лафайетта на Джефферсон Стрит в центре города. В детстве эти экскурсии завораживали ее. Она знала, что только там можно увидеть камни из доисторической Луизианы. Хотя она видела их уже сто раз, в четверг утром она садилась на школьный автобус с классом по землеведению, чтобы увидеть их в сто первый раз.

— Это будет круто, — сказал ее друг Люк, когда они спускались по ступенькам автобуса и собирались на подъездной дороге перед входом в музей. Он указал пальцем на афишу с надписью «Послания из глубины», белые шатающиеся буквы которого заставляли подумать, будто они находятся под водой. — Она из Турции.

— Уверена, кураторы музея найдут способ разрушить ее, — сорвалась Эврика. Ее разговор с Бруксом был настолько неприятным, что она перестала выносить всех парней.

У Люка были рыжие волосы и бледная, светлая кожа. Когда они были маленькими, они вместе играли футбол. Он был по-настоящему хорошим человеком, который провел бы всю свою жизнь в Лафайетте и был бы этому счастлив, как камбала. На мгновение он взглянул на Эврику, возможно вспоминая, что она была в Турции вместе со своей мамой, которая теперь мертва. Но ничего не сказал.

Эврика повернулась от него, уставившись на пуговицу на своей школьной блузке, как будто она была из другого мира. Она знала, что «Послания из глубины» — отличная экскурсия. Отец водил близнецов на нее две недели назад. Они до сих пор пытались заставить ее сыграть с ними в «кораблекрушение» с подушками и метлами в кабинете.

Эврика не могла винить Уильяма и Клэр за их бесчувственность. На самом деле она ценила это. Вокруг Эврики было очень много осторожных перешептываний, которые ощущались как пощечина. Например, игра «кораблекрушение» или даже тирада Брукса все еще были свежи в памяти. Они изображали веревки, выброшенные для спасения тонущей девочки, в противоположность Роде, которая вздыхала и гуглила «посттравматическое стрессовое расстройство у подростков».

Вместе со своим классом, окутанным сыростью, Эврика ждала приезда автобуса из другой школы, чтобы экскурсовод мог начать экскурсию. Ее одноклассники прижимались к ней со всех сторон, создавая удушающий блок. Она уловила клубничный запах шампуня Джен Индест и услышала болезненное дыхание Ричарда Карпа от сенной лихорадки. Она хотела, чтобы ей было восемнадцать, и чтобы она работала официанткой в другом городе.

Она никогда не признается в этом, но иногда Эврика думала, что была обязана начать новую жизнь где-нибудь еще. Катастрофы были как больничные, которые ты должна была в состоянии пережить любым способом. Эврика хотела поднять руку и объявить, что она очень, очень больна, и после этого навсегда исчезнуть.

В ее голове раздался голос Майи Кейси: «Вот ты где, малыш».

Она хотела кричать, бежать, сравнять с землей любого одноклассника, который встанет на пути между ней и лесом в городском парке Нью-Иберии.

На парковку заехал второй автобус. По ступенькам автобуса спускались парни из Вознесенской старшей школы, одетые в темно-синие пиджаки с золотыми пуговицами, и собирались недалеко от ребят Евангелии. Они не общались друг с другом. Вознесение была богатой и одной из сложнейших школ прихода. Каждый год в газете печаталась статья о том, как ученики этой школы поступили в Университеты Вандербильта или Эмории или какое-нибудь другое шикарное место. Они получили репутацию скрытых всезнаек. Эврика никогда не задумывалась о репутации Евангелии — школа для нее казалась такой обычной. Но когда ребята из Вознесения сканировали глазами Эврику и ее одноклассников, она заметила, как понижает себя до какого-то стереотипа, который мальчики выстроили у себя в голове по поводу Евангелии.

Она узнала одного или двух парней Вознесения из церкви. Несколько ребят из ее класса помахали нескольким ребятам с этой школы. Если Кэт была бы здесь, она шептала бы себе под нос грязные комментарии, типа какое «большое достоинство» у Вознесения.

— Добро пожаловать, ученые, — раздался голос молодого экскурсовода. У нее были светло-коричневые волосы, подстриженные под «горшок», а одета она была в мешковатые бежевые брюки, одна штанина которых была завернута до лодыжки. Ее прибрежный акцент придавал ее голосу звучание кларнета. — Меня зовут Маргарет, я ваш гид. Сегодня вас ждет потрясающее приключение.

Они последовали внутрь за Маргарет, вытягивали руки для того, чтобы на них поставили печать «LSU Тайгерс», обозначавшие что за них заплатили, и затем собирались в вестибюле. Клейкая лента на ковре обозначала ряды, возле которых они должны стоять. Эврика как можно дальше назад отошла от толпы.

Вдоль стен из шлакоблока блекли арт-проекты из плотной бумаги. Видимый поворот к планетарию напомнил Эврике о лазерном шоу Пинк Флойда, на который она ходила вместе с Бруксом и Кэт в конце десятого класса. Она принесла мешочек попкорна из темного шоколада, приготовленный отцом, Кэт стащила бутылку плохого вина из заначки своих родителей, а Брукс принес для них разукрашенные маски домино. На протяжении всего шоу они смеялись сильнее, чем каменные ребята из колледжа позади них. Они были настолько счастливы в этот день, что Эврика хотела умереть.

— Немного о происхождении. — Экскурсовод повернула в противоположную сторону от планетария и помахала ребятам следовать за ней. Они прошли по тускло освещенному коридору, в котором пахло клеем и замороженными закусками. Затем они остановились перед закрытыми деревянными дверями. — Артефакты, которые вы увидите, прибыли к нам из Бодрума, Турция. Кто-нибудь знает где он находится?

Бодрум — это портовой город на юго-западе страны. Эврика никогда не была там; он был одной из остановок, которую Диана совершила после того, как они обнялись на прощанье в аэропорту Стамбула, и Эврика улетела обратно домой, чтобы начать учебу в школе. Открытки, которые Диана присылала из таких поездок пропитывались меланхолией, заставлявшей Эврику чувствовать себя ближе к матери. Они были счастливее, когда были вместе, нежели порознь.

Когда никто не поднял руку, экскурсовод вытащила из сумки ламинированную карту и подняла над головой. Бодрум отмечался крупной красной звездой.

— Тридцать лет назад, — сказала Маргарет. — водолазы исследовали кораблекрушение «Улубуруна» в шести милях от берега Бодрума. Останки корабля, которые вы сегодня увидите, предположительно существуют около четырех тысяч лет. — Маргарет посмотрела на ребят, в надежде, что кого-нибудь это удивило.

Она открыла деревянные двери. Эврика знала, что выставочный зал был меньше класса, поэтому им придется потесниться. Когда они вошли в синюю тишину выставки, Белль Пог встала позади Эврики.

— Бог едва создал Землю шесть тысяч лет назад, — пробормотала Белль. Она была президентом «Святых роллеров», христианский клуб катания на роликах. Эврика представила, как Бог катится на роликах по небытию мимо кораблекрушении по пути в Эдемский сад.

Стены выставочного зала были занавешены синими тканями, для создания ощущения океана. Кто-то наклеил пластиковые морские звезды для образования границы рядом с полом. Бумбокс проигрывал звуки океана: бульканье воды, случайное карканье чаек.

В центре зала из потолка светил прожектор, освещая основной предмет выставки: реконструированный корабль. Он напоминал некоторые из плотов, на которых плавали люди в Сайпреморт Пойнт. Он был построен из кедровых досок, а внизу его широкий корпус был изогнут, создавая киль в форме плавника. Рядом со штурвалом низкий выступ камбуза был увенчан каютой с черепичной крышей. Металлические тросы удерживали корабль в футе от пола, так что палуба парила прямо над головой Эврики.

Когда ребята сгруппировались влево или вправо, чтобы обойти корабль, Эврика пошла влево, мимо высоких узких терракотовых ваз и трех огромных каменных якорей, испещренных патинами.

Маргарет помахала ламинированной картой, зазывая ребят подойти к другой части корабля, где они нашли поперечное сечение штурвала. Пространство внутри было открыто, как в кукольном домике. В музее его обставили так, как думали он мог выглядеть до крушения. Корабль имел три уровня. Самый нижний уровень — склад — медные слитки, ящики с синими бутылками, еще больше терракотовых ваз с длинной шеей, расположенных вертикально на соломе. На среднем уровне находился ряд спальных матрасов, а также контейнеры с зерном и синтетическими пищевыми продуктами, и двуручные питьевые сосуды. Верхний уровень занимала открытая палуба, обрамленная несколькими футами кедровых перил.

По какой-то причине работники музея нарядили чучела в тоги и поставили их у штурвала со старинным телескопом. Они смотрели так, как будто посетители музея были китами среди волн. Когда некоторые из одноклассников Эврики посмеялись над мореходными чучелами, экскурсовод взмахнула картой, чтобы привлечь их внимание.

— Больше восемнадцати тысяч артефактов было восстановлено после кораблекрушения, и не все из них могут быть знакомы современным людям. Возьмем вот это. — Маргарет держала в руках цветную ксерокопию, на которой была изображена тонко вырезанная голова барана, будто разорванная в шее. — Я вижу вы думаете, где остальная часть тела этого маленького мальчика? — Она сделала паузу, чтобы взглянуть на детей. — На самом деле впалая шея сделана намерено. Кто-нибудь сможет догадаться с какой целью?

— Боксерская перчатка, — раздался голос парня сзади, вызывая новый поток смеха.

— Достаточно боксерское представление, — Маргарет помахала картинкой. — На самом деле, это торжественная винная чаша. Теперь, разве она не заставляет вас подумать —

— Не совсем, — раздался тот же голос сзади.

Эврика взглянула на свою учительницу, мисс Кэш, которая резко повернулась в сторону голоса, а затем издала вдох облегченного негодования, когда убедилась, что это был не ее ученик.

— Представьте, что будущая цивилизация изучает некоторые из артефактов, которые вы или я оставили позади, — продолжала Маргарет. — Что о нас подумают люди? Как смогут наши ярчайшие новшества — айпады, солнечные батареи или кредитные карты — появиться у наших далеких предков?

— Солнечные батареи — это каменный век по сравнению с тем, чтобы было сделано раньше. — Позади снова прозвучал тот голос.

Мадам Блаватская тоже говорила что-то подобное, за исключение вызывающего поведения. Эврика закатила глаза и перенесла вес на другую ногу, но не обернулась. Студент по землеведению из Воскресения сзади явно старался впечатлить девушку.

Маргарет кашлянула и притворилась будто никто не перебивал ее риторические вопросы.

— Что наши далекие предки сделают из нашего общества? Мы будем им казаться продвинутыми… или провинциальными? Некоторые из вас могут подумать, глядя на данные артефакты, что они старые или устаревшие. Даже, осмелюсь предположить, скучные.

Дети кивнули. Многие засмеялись. Эврика ничего не могла поделать, но ей нравились старые якоря и терракотовые вазы, но чучела следует утопить.

Экскурсовод натянула на руки пару белых перчаток таких, какие надевала Диана при рассматривании артефактов. После этого она полезла в коробку у своих ног и достала резьбу на слоновой кости. Она представляла собой реальную утку со всеми ее особенностями. Она наклонила утку в сторону присутствующих и пальцами оттопырила ее крылья, обнажая начисто впалый резервуар внутри.

— Та да! Сделано косметическим образом в бронзовом веке! Оцените мастерство. Кто может опровергнуть его искусную работу? Это было несколько тысяч лет назад!

— А что насчет этих оков из бронзового века вон там? — съязвил тот же самый голос в задней части комнаты. Ребята толкались, чтобы взглянуть на настойчивого крикуна. Эврика не тратила энергию.

— Похоже, что у ваших искусных мастеров были рабы, — продолжил он.

Экскурсовод встала на цыпочки и пригляделась к темной части комнаты.

— Это экскурсия, молодой человек. И существует ряд правил. У кого-нибудь есть там сзади конкретный вопрос?

— Современные диктаторы тоже искусные мастера, — продолжил забавляться парень.

Его голос начал звучать знакомо. Эврика повернулась. Она заметила светлую макушку, обращенную вперед, в то время пока остальные смотрели назад. Она пробиралась по краю группы, чтобы лучше рассмотреть его.

— Хватит, — отругала мисс Кэш, пренебрежительно разглядывая преподавателей Вознесения, как будто удивляясь, что никто из них не успокаивает своего ученика.

— Да, помолчите, сэр, или уходите, — сорвалась Маргарет.

И затем Эврика увидела его. Высокий, бледный парень в углу, у самого края луча прожектора, так что кончики его волнистых светлых волос светились. Его тон и ухмылка были обычными, но в глазах промелькнуло что-то темное.

Эндер был одет в ту же обтягивающую белую футболку и темные джинсы. Все смотрели на него. Он смотрел на Эврику.

— Молчание является причиной большинства человеческих проблем, — сказал он.

— Вам пора уходить, — проговорила Маргарет.

— Я закончил. — сказал Эндер настолько тихо, что Эврика едва услышала его.

— Хорошо. Теперь если вы не возражаете, я объясню назначение данного раннего морского путешествия, — сказала Маргарет. — Древние египтяне построили торговый путь, возможно одними из первых…

Эврика не слышала остального. Она слушала свое сердце, которое гремело. Она ждала, чтобы другие ученики оставили надежду на еще один выпад и повернули свои головы обратно в сторону экскурсовода; после чего она обогнула группу и подошла к Эндеру.

Он не произнес ни слова, и трудно было представить, что именно он выкрикивал несносные комментарии, которые привели ее сюда. Он слегка ей улыбнулся, последнее чего она ждала от него. Эврика опять стояла к нему очень близко, что придавало ей ощущение того, что она находиться возле океана — независимо от границы из морских звезд, матросов на корабле, и музыки «Океанический бриз», льющейся из динамиков. Океан был внутри Эндера, его аурой. Она никогда раньше не думала, что будет использовать слово «аура». Он заставлял нехарактерные побуждения казаться естественными для нее, как дыхание.

Она встала слева с него, теперь они оба стояли лицом к экскурсоводу, и прошептала уголком рта.

— Ты не учишься в Вознесении.

— Экскурсовод думает, что я хожу учиться в Снисходительность. — Она услышала улыбку в его голосе.

— Ты также не в команде Манора по бегу.

— Мимо тебя ничего не пройдет.

Эврика хотела повысить голос. Его хладнокровие разозлило ее. Там, где они стояли, несколько шагов позади группы и прямо за краем прожектора, освещение было тусклым, но любой, кто повернулся бы назад, мог увидеть их. Преподаватели и дети могут услышать их, если она хоть на чуть-чуть повысит свой низкий голос.

Казалось странным, что все меньше и меньше людей смотрели на Эндера. Он так сильно выделялся. Но они едва замечали его. Очевидно, они предполагали, что Эндер ходил в другую школу, поэтому всем было все равно. Его крики представляли собой забытый артефакт, с которым Маргарет готова была с радостью безвозвратно распрощаться.

— Я знаю, что ты не учишься в Евангелии, — проговорила Эврика сквозь зубы.

— Ни для образования, ни для развлечения.

— Тогда что ты здесь делаешь?

Эндер повернулся и взглянул на нее.

— Ищу тебя.

Эврика моргнула.

— Ты используешь очень деструктивные методы.

Эндер почесал лоб.

— Я увлекся. — Он, казалось, сожалел, но она не могла сказать наверняка. — Мы можем куда-нибудь пойти и поговорить?

— Не совсем. — Она жестом указала на группу. Она и Эндер стояли в полутора метрах от других ребят. Они не могут уйти.

Что он хотел от нее? Сначала авария, затем он пришел к ней домой, после этого следил за ней у офиса юриста, а теперь это? Каждый раз, когда она сталкивалась с ним, это было вторжение в частную жизнь, нарушение каких-то границ.

— Пожалуйста, — проговорил он. — Нам нужно поговорить.

— Да ты что, мне тоже нужно было с тобой поговорить, еще когда мой отец получил чек за ремонт машины. Помнишь? Однако, когда я позвонила по номеру, который ты мне благородно вручил, взял трубку тот, кто о тебе никогда не слышал.

— Позволь мне объяснить. Ты захочешь услышать то, что я тебе должен сказать.

Она подергала за свой воротник, который слишком туго обхватывал ее шею. Маргарет что-то говорила про приданное затонувшей принцессы. Вся группа учеников начала перемещаться в сторону стеклянных витрин в правой стороне комнаты.

Эндер дотронулся ее руки. От его крепкого прикосновения и мягкой кожи, она начала дрожать.

— Я серьезно. Твоя жизнь —

Эврика высвободила свою руку.

— Только одно слово учителям и тебя выведут отсюда в наручниках, как маньяка.

— Они будут использовать бронзовые наручники? — пошутил он.

Она взглядом метала в него кинжалы. Эндер вздохнул.

Оставшиеся из группы подошли к витринам. Эврика не хотела к ним присоединяться. Она одновременно желала и боялась оставаться с Эндером наедине. Он положил обе свои руки ей на плечи.

— Избавляясь от меня, ты совершаешь огромную ошибку. — Он указал головой на светящийся знак выхода, наполовину покрытый синей сеткой, чтобы люди могли прочитать именно надпись. Он протянул руку. — Идем.

Глава 17

«Блинчики»

Через дверь со знаком «выход» наверху, вниз по короткому темному коридору, Эндер вел Эврику к другой двери. Они шли молча, рядом друг с другом. Держать Эндера за руку оказалось для Эврики легче, чем она ожидала. Она подходила ей. Некоторые руки просто подходят друг другу. Это заставило ее подумать о маме.

Когда Эндер дотронулся до ручки второй двери, Эврика остановила его.

Она указала на красную полосу на двери — Ты включишь сигнализацию.

— Как ты думаешь я вошел? — Эндер открыл дверь. Сигнализация не сработала. — Никто нас не поймает.

— Ты прям так уверен в себе.

Челюсть Эндера напряглась.

— Ты совсем меня не знаешь.

Дверь открылась на лужайку, которую Эврика никогда раньше не видела. Она вела к круглому пруду. За прудом находился планетарий, кольцо окон из матового стекла прямо под его куполом. Воздух был серым, безветренным, немного холодным. Пахло дровами. Эврика остановилась на краю короткого бетонного выступа прямо за выходом. Она провела носком полуботинка по траве.

— Ты хотел поговорить? — сказала она.

Эндер взглянул на покрытый мхом пруд, обрамленный дубами. Ветки завивались внизу словно корявые пальцы ведьм, достающие до земли. Оранжевый мох свисал так, словно пауки болтались на зеленых сетях. Словно среди большинства стоячей воды в этой части Луизианы едва можно было заметить пруд для всех плавающих дрожащего марша, мха, лилий и фиолетово-цветущего водного щита, покрывающего его поверхность. Она точно знала, как бы там пахло внизу — насыщенный, зловонный запах смерти.

Эндер направился к воде. Он не сказал последовать за ним, но она пошла. Когда он дошел до края пруда, он остановился.

— Что эти здесь делают? — Он присел перед скоплением кремово-белых жонкилей на краю воды. Цветы напомнили Эврике об их бледно-золотом разнообразии, появляющегося каждый год под почтовым ящиком к дню ее рождения.

— Жонкили очень распространены здесь, — сказала она, хотя в этом году уже было поздно для трубчатых цветов выглядеть настолько здоровыми и свежими.

— Не жонкили, — сказал Эндер. — А нарциссы.

Он провел по тонкому стебельку цветка, сорвал его и поднес к лицу Эврики. Она заметила сливочно-желтую трубочку в центре. Разница от кремовых наружных лепестков была такой незаметной, что нужно было взглянуть ближе, чтобы заметить ее. Внутри трубки задрожали от внезапного ветерка черные тычинки. Эндер протянул цветок, как будто собирался вручить его Эврике. Она подняла руку, чтобы взять ее, вспоминая другой жонкиль — другой нарцисс — она видела недавно: на ксилографическом изображении плачущей женщины в книги Дианы. Она подумала об отрывке текста, который перевела мадам Блаватская, про то, как Селена обнаруживает принца, склоненным около реки в окружении нарциссов.

Вместо того, чтобы отдать ей цветок, Эндер трясущимися руками туго раздавил лепестки. Он выдернул стебелек и швырнул его на землю.

— Это она сделала.

Эврика отступила.

— Кто?

Он посмотрел на нее, будто забыл, что она была здесь. Напряжение в челюсти уменьшилось. Плечи поднялись и опустились с покорной тоской.

— Никто. Давай присядем.

Она указала на ближайшую скамейку между двумя дубами, возможно именно там работники обедали, когда на улице было не так сыро. По тропинке, ведущей к пруду, бродили коричневые гнездовые пеликаны. Их перья были гладкими от воды с мхом. Их длинные шеи изгибались словно ручки зонтиков. Они разлетелись, когда Эврика и Эндер подошли.

О ком он говорил? Что нет так с цветами у пруда?

Когда Эндер прошел мимо скамейки, Эврика спросила:

— Ты не хочешь присесть?

— Там есть местечко получше.

Он указал на дерево, которого Эврика до этого не замечала. Дубы в Луизиане лихо закручивали ветки. Дерево перед церковью Святого Джона было самым фотографируемым деревом на юге. Этот дуб на территории пустынного музея являлся исключительным. Он представлял собой массивный узел с настолько искривленными ветками, что они выглядели как самая сложная конструкция для лазания в мире.

Эндер пробрался через сеть широких, изогнутых веток — хватая одну, ныряя под другую, пока вовсе не исчез. Эврика поняла, что под запутанным навесом веток находилась вторая потайная скамейка. Она увидела, как Эндер проворно добрался до нее, сел и облокотился на спинку.

Эврика пыталась последовать по его дороге. Она начала хорошо, но после нескольких шагов остановилась. Это было сложнее, чем казалось на первый взгляд. Ее волосы запутались на ветке, острые прутья кололи ее руки. Она протолкнулась вперед, смахивая мох с лица. Ей оставалось меньше шага до открытого места, когда она оказалась в тупике. Она не могла разглядеть, куда ей идти вперед или назад.

На лбу выступил пот. Найди выход из этой норы, девочка. Как она вообще попала в это нору изначально?

— Сюда. — Эндер протянул руку сквозь запутанные ветки. — По этой дороге.

Она взяла его за руку уже во второй раз за последние пять минут. Его хватка была крепкой, теплой и все еще подходила ее руке.

— Наступи сюда. — Он указал на участок грунта между двумя изогнутыми ветками. Она утопила свой ботинок в темной, мягкой почве. — И после, проскользни сюда.

— Это стоит того?

— Да.

С раздражением, Эврика вытянула шею в сторону. Она повернула плечи, затем бедра, сделала два осторожных шага, нырнула под низкую ветку — и была свободна.

Она выпрямилась, чтобы полностью встать внутри дубовой лагуны: темное, укромное место, с размером маленькую беседку. Оно на удивление было красивым. Между Эврикой и Эндером появилась пара стрекоз. Их ярко синие крылышки были размыты; затем насекомые, переливаясь присели отдохнуть на скамейку.

— Видишь? — Эндер сел обратно.

Эврика уставилась на ветви, образующие плотный лабиринт вокруг них. Она едва могла разглядеть пруд на другой стороне. Изнутри дерево было волшебным, неземным. Ей было интересно, знает ли кто-нибудь еще про это место, или может быть никто не замечал скамейку в течение нескольких поколений, с тех самых пор как дерево спрятало ее у себя внутри.

Перед тем как сесть, она глазами поискала ближайший выход. Это точно не та дорога, которой она пришла.

Эндер указал на дыру в ветках.

— Вот это может быть лучшим выходом.

— Откуда ты знаешь, что я —

— Мне кажется, ты нервничаешь. У тебя клаустрофобия? Что касается меня, мне нравиться быть закутанным, изолированным. — Он сглотнул и его голос стал ниже. — Невидимым.

— Мне нравятся открытые пространства. — Она едва знала Эндера, и никто не знал, где была она.

Так почему же она пришла сюда? Любой бы сказал, что это глупо. Кэт ударила бы ее за это по лицу. Эврика мысленно возвращалась по своим шагам обратно. Она не знала, почему взяла его руку.

Ей нравилось смотреть на него. Нравилось ощущение его руки в ее руке и звучание голоса. Нравилась его походка: то осторожная, то уверенная. Эврика не была той девочкой, которая делала все, что говорил ей делать симпатичный парень. Но она была здесь.

Место, на которое указал Эндер, выглядело самой большой щелью в ветках. Она представила, что пробирается сквозь них, бежит к лесу за прудом, бежит вплоть до соляного купола «Эйвери Айланд».

Эндер повернулся на скамейке. Его колено оказалось на ее бедре. Он быстро убрал его.

— Извини.

Она взглянула на свое бедро, потом на его колено.

— Ну и ну, — пошутила она.

— Нет, извини за то, что я подкрался к тебе здесь.

Она не ожидала такого. Сюрпризы сбивали ее с толку. У неразберихи был целый послужной список случаев, когда она становилась безжалостной.

— Не хочешь добавить сюда парковку перед офисом юриста? И твое очень незаметное подкрадывание на знаке «Стоп»?

— Эти тоже. Ты права. Давай закончим список. Отключенный номер. Отсутствие в команде по бегу.

— Где ты достал ту нелепую форму? Это возможно было моим любимым приемом. — Она хотела перестать использовать сарказм. Эндер казался искренним. Но она нервничала, что была здесь и поэтому ужасно выражала свои мысли.

— На гаражной распродаже. — Эндер наклонился и провел пальцами по траве. — На самом деле, я могу все объяснить. — Он взял круглый, плоский камень и смахнул грязь с его поверхности. — Мне нужно кое-что тебе сказать, но я боюсь.

Эврика наблюдала, как его руки полировали камень. Чего же он мог бояться сказать ей? Он… Эндер… Она нравилась ему? Он что, мог разглядеть сквозь сарказм мозаику сломанной девочки внутри? Неужели он думал о ней так же, как и она думала о нем?

— Эврика, ты в опасности.

Так, как он сказал это, неохотный поток слов, заставил ее остановиться. Его глаза выглядели дикими и обеспокоенными. Он верил в то, что только что сказал.

Она подняла колени к груди.

— Что ты имеешь в виду?

Плавным движением Эндер закончил возиться с камнем и бросил его. Он выразительно подскочил через щели в ветках. Эврика наблюдала, как камень перескочил через пруд. Он уклонился от кувшинок, папоротников и зеленого мха. Каким-то образом везде, где он скользил по поверхности, вода была ясной. Это поражало. Он пролетел сто метров по пруду и приземлился на грязный берег на противоположной стороне.

— Как ты это сделал?

— Это твой друг Брукс.

— Он не может бросить камень, чтобы спасти свою жизнь. — Она знала, что Эндер не это имел в виду.

Он наклонился к ней ближе. Его дыхание щекотало шею.

— Он опасен.

— Что за дела? — Она понимала, почему Брукс остерегался Эндера. Он был ее самым лучшим другом, присматривал за ней, а Эндер был незнакомцем, который неожиданно появился на пороге ее дома. Но для Эндера не было никаких оснований остерегаться Брукса. Его любили все. — Брукс является моим другом с момента первого моего вдоха. Думаю, я могу справиться с ним.

— Больше нет.

— И что с того, что мы поссорились недавно. Мы помирились. — Она сделала паузу. — Хотя это не твое дело.

— Я знаю, ты считаешь его своим другом —

— Я считаю так, потому что это правда. — Ее голос казался другим под сенью веток. Она говорила как близнецы.

Эндер наклонился, чтобы выбрать другой камень. Он взял хороший камень, встряхнул его и передал ей.

— Хочешь попробовать?

Она взяла камень с его руки. Она знала, как бросать. Отец научил ее. Он был хорош в этом, гораздо лучше ее. Пускание «блинчиков» являлось одним из способов времяпрепровождения на юге, возможностью обозначить отсутствие времени. Для того чтобы преуспеть в этом деле, нужно практиковаться, а также развивать навык определения хороших камней на берегу. Вы должны быть сильными, чтобы совершить хороший бросок, и обладать изяществом и легкостью прикосновения. Она никогда не видела такой случайной удачи, которая только что улыбнулась Эндеру. И это раздражало ее. Она швырнула камень в сторону воды, не заботясь куда он долетит.

Камень не смог долететь дальше ближайшей ветки дуба. Он отскочил от ветки и скатился в арку, приземляясь около ее ноги. Эндер поднялся и взял камень. Его пальцы задели ее ботинок.

И снова он заставил камень танцевать по пруду, набирая скорость и проплывая абсурдные расстояния между прыжками. Он приземлился позади первого камня на противоположной стороне пруда.

У Эврики промелькнула мысль.

— Тебя наняла Майя Кейси сказать мне, чтобы я оставила Брукса в покое?

— Кто такая Майя Кейси? — спросил Эндер. — Имя мне кажется знакомым.

— Может быть я как-нибудь познакомлю тебя с ней. Ты мог бы обсудить техники преследования.

— Я тебя не преследую. — Эндер отрезал ее, но голос был неубедительным. — Я наблюдаю за тобой. Есть разница.

— Ты вообще слышал, что только что сказал?

— Тебе нужна помощь, Эврика.

Ее щеки покраснели. Несмотря на предположения кучки психологов в прошлом, Эврика не нуждалась ни в чей-либо в помощи с того момента как ее родители развелись несколько лет назад.

— Кого ты из себя возомнил?

— Брукс изменился, — сказал Эндер. — Он больше не твой друг.

— И когда же произошла эта метаморфоза, скажи на милость?

Взгляд Эндера переполнился эмоциями. Он, казалось, не хотел произносить следующие слова.

— В прошлую субботу, когда вы были на пляже.

Эврика открыла рот, но не могла произнести ни слова. Этот парень шпионит за ней даже больше, чем она думала. По ее рукам пробежали мурашки. Она видела, как аллигатор высовывает свою зеленую мордашку из воды. Она привыкла к ним, конечно же, но ты никогда не знаешь, когда даже самый выглядевший снаружи ленивый аллигатор может щелкнуть своими зубами.

— Почему ты думаешь, вы начали ссориться в этот вечер? Почему он взорвался сразу после того, как поцеловал тебя? Брукс, которого знаешь ты — твой лучший друг, сделал бы такое? — Эндер говорил быстро, будто знал, что, если остановится, она заставит его замолчать.

— Хватит, придурок. — Эврика поднялась. Ей нужно выбираться отсюда, как-то.

— Почему еще, Брукс не извинялся столько дней? Зачем ему понадобилось столько времени? Так ведут себя лучшие друзья?

На краю навеса ветвей Эврика сжала кулаки. Ее охватило мерзкое чувство, когда она представила, что пришлось бы сделать Эндеру, чтобы все это узнать. Она бы завесила окна и получила судебный заперт. Ей хотелось вытолкнуть его сквозь эти ветки и прямо в пасть аллигатора.

И тем не менее.

Почему Брукс так долго ждал, чтобы извиниться? Почему он до сих пор ведет себя так странно с момента их поцелуя?

Она повернулась, все еще желая скормить Эндера аллигатору. Но взглянув на него сейчас, ее мозг не соглашался с ее телом. Она не могла отрицать этого. Она хотела бежать отсюда — и бежать к нему. Хотела толкнуть его на землю — и упасть на него сверху. Хотела позвонить в полицию — и чтобы Эндер больше узнал о ней. Хотела никогда его больше не видеть. Если она никогда не увидит его снова, он не сможет навредить ей, и ее желание пропадет.

— Эврика, — тихо позвал Эндер. Неохотно она повернулась к нему здоровым ухом. — Брукс обидит тебя. И не только он.

— О да? И кто же еще? Его мама, Эйлин?

Эйлин была милейшей женщиной в Нью-Иберии — и единственной женщиной, чья доброта, Эврика знала, не была слащавой. Она носила каблуки, когда готовила еду, но позволяла волосам обрасти натуральной сединой, что случилось очень рано при воспитании двух сыновей в одиночку.

— Нет, Эйлин тут ни причем, — сказал Эндер, как будто он был неспособен различить сарказм. — Но она беспокоится о Бруксе. Прошлой ночью она искала наркотики в его комнате.

Эврика закатила глаза.

— Брукс не принимает наркотики. И между ним и его мамой отличные взаимоотношения. Зачем ты это придумываешь?

— Вообще-то, они оба прошлой ночью орали друг на друга. Все соседи слышали; ты можешь спросить кого-нибудь из них, если не доверяешь мне. Или спроси себя: «Почему еще его мама всю ночь не ложилась спать, а пекла печенье?»

Эврика сглотнула. Эйлин пекла, когда была расстроена. Эврика сто раз ела доказательство этого, когда старший брат Брукса был подростком. Этот порыв должно быть шел оттуда же, откуда шла нужда отца готовить что-нибудь, чтобы подпитать свою печаль.

И только что этим утром, перед первым звонком, Брукс бродил по коридору с пластиковым контейнером печений из арахисового масла, смеясь, когда несколько человек обозвали его маменькиным сынком.

— Ты не знаешь о чем говоришь. — Она имела в виду: «Откуда ты все это знаешь?» — Почему ты это делаешь?

— Потому что я могу остановить Брукса. Я могу помочь тебе, если ты мне позволишь.

Эврика покачала головой. С нее хватит. Она вздрогнула, когда погружалась в пространство между ветками и прорывалась через них, щелкая прутьями и разрывая мох. Эндер не пытался ее остановить. Уголком ее глаза, она заметила, как он закончил метать еще один «блинчик».

— Ты был намного симпатичнее до того, как начал разговаривать со мной, — она крикнула ему в ответ, — когда ты был лишь парнем, который врезался в мою машину.

— Ты считаешь меня симпатичным?

— Больше нет! — Она была связана ветками, ненавистно громя все на своем пути. Она споткнулась, поранила колено, но проталкивалась дальше.

— Тебе помочь?

— Оставь меня в покое! Сейчас и вообще!

Наконец-то она протолкнулась через последний слой веток и остановилась. Холодный воздух прошелся по ее щекам.

Камень пронесся через дыру в ветках, которую она создала. Он три раза подпрыгнул на воде, словно ветер, колеблющий шелк; затем отскочил вверх, в воздух. Он поднимался все выше и выше… и врезался в окно планетария, где он оставил за собой неровную дыру. Эврика представила, как все искусственные звезды внутри упали с настоящего серого неба.

В тишине, которая последовала за этим, Эндер проговорил:

— Если я оставлю тебя в покое — ты умрешь.

Глава 18

Светлая темнота

— Я чувствую себя наркоманом, — сказала Эврика Кэт, когда они находились этим вечером в комнате ожидания полицейского участка Лафайетта.

— Это в целях предосторожности. — Кэт протянула короткую трубочку чипсов «Принглс» из торгового автомата. Но Эврика была не голодна. — Мы дадим им описание Эндера и посмотрим вдруг что-нибудь всплывет. Разве ты не хочешь узнать, может у них уже заведено дело на него? — Она постучала по крышке, чтобы вытащить больше чипсов, и задумчиво прожевала их. — Он угрожал тебе смертью.

— Он не угрожал мне смертью.

— «Если я оставлю тебя в покое, ты умрешь»? Его нет рядом, но ты жива, так?

Обе девочки взглянули на противоположное окно, будто у них одновременно возникла мысль, что Эндер может наблюдать за ними. Это был четверг, время ужина. Ей понадобилось меньше пяти минут, после того как она оставила Эндера под дубовым деревом, чтобы запыхавшись рассказать Кэт по телефону детали ее встречи с ним. Теперь она сожалела, что вообще открыла рот.

В участке было прохладно, пахло несвежим кофе и пенопластом «Сторифоам». Не считая крупной, темнокожей женщины, категорически оценивающей их с другого конца стола, усыпанного журналами «Entertainment weekly» с Бредом Питтом трехлетней давности, Эврика и Кэт были здесь единственными гражданами. За маленьким квадратным вестибюлем, в кабинках было слышно щелкание клавиатур. На прямоугольном подвесном потолке виднелись пятна воды; Эврика разглядела динозавров и звезд олимпийской трассы в их облакоподобных фигурах.

За окном небо было темно-синим с пятнистыми серыми облаками. Если Эврика придет домой намного позже обычного, Рода зажарит ее вместе со стейками, которые она готовила один раз в неделю, когда у отца была вечерняя смена в «Прежане». Эврика ненавидела такие вечера, когда Рода вмешивалась во все, о чем Эврика не хотела говорить — а именно обо всем.

Кэт облизнула пальцы и бросила коробку чипсов в мусорное ведро.

— Короче говоря, ты влюбилась в психопата.

— Поэтому ты привела меня в полицию?

Кэт подняла палец вверх, как юрист.

— Позвольте отразить в протоке, что подсудимая не оспаривает заявление психопата.

— Если странность считалась бы преступлением, мы тоже должны явиться с повинной, пока мы здесь.

Она не понимала, почему защищала Эндера. Он соврал насчет Брукса, признался, что шпионит за ней, посылал в ее сторону неясные угрозы, будто она в опасности. Этого хватило бы для возбуждения дела, но все выглядело неправильно. В том, что говорил Эндер не было ничего опасного. Опасность заключалась в том, как он заставлял ее чувствовать… эмоционально неконтролируемой.

— Прошу только не трусь сейчас, — проговорила Кэт. — Я сказала моему новому другу Биллу, что мы напишем заявление. Мы встретились прошлой ночью на моем семинаре по керамике. Он уже считает меня слишком вычурной — я не хочу опуститься в его глазах и показать, что он прав. Тогда он никогда не позовет меня на свидание.

— Я должна была догадаться, что эта очередная уловка для секса. Что случилось с Родни?

Кэт пожала плечами.

— А,

— Кэт…

— Слушай, ты только дашь ему его описание, они проведут его через базу. Если ничего нет, мы уйдем.

— Я не уверена, что базе данных полиции Лафайетта можно доверять.

— Только не говори это при Билле. — Взгляд Кэт стал серьезным. — Он недавно работает в органах и очень идеалистичен. Он хочет сделать мир лучше.

— Флиртуя с 17-летней девочкой?

— Мы друзья. — Кэт широко улыбнулась. — И, кроме того, ты знаешь, что у меня День Рождение в следующем месяце. — О, смотри — вот и он. — Она вскочила на ноги и начала махать и заигрывать, как майонез на бутерброде.

Билл был высоким, худощавым, бритоголовым, чернокожим мужчиной с худой бородкой и лицом младенца. Он был симпатичным, за исключением пистолета, привязанного к поясу. Он подмигнул Кэт и подвел девочек к своему рабочему столу в переднем углу комнаты. У него еще не было собственного кабинета. Эврика вздохнула и последовала за Кэт.

— Итак, что за история, дамы? — Он сел на темно-зеленое вращающееся кресло. На его столе находился контейнер с лапшой быстрого приготовления; еще три упаковки валялись позади него в мусорном ведре. — Кто-то обижает вас?

— Не совсем. — Эврика перенесла вес на другую ногу, избегая нужды сидеть на одном из этих вращающихся кресел. Ей не нравилось здесь. Ее тошнило от запаха несвежего кофе. Полицейские, которые расследовали смерть Дианы, носили форму с таким же запахом. Она хотела уйти.

На жетоне Билла красовалась надпись «Монтроз». Эврика знала «Монтрозов» из Нью-Иберии, но акцент Билла был похож на акцент более центральной части Луизианы, чем прибрежной. Эврика также на 100 % знала, что Кэт в мыслях уже примеряла на себя подпись «Катрина Л. Монтроз», как она поступала со всеми парнями. Эврика даже не знала фамилию Эндера.

Кэт отодвинула стул рядом со столом Билла, села, облокотившись неподалёку от его электрической точилки для карандашей, и соблазнительно задвигала карандашом туда и сюда. Билл откашлялся.

— Она стесняется, — сказала Кэт над работающим аппаратом. — Ее преследуют.

Билл выстрелил своими полицейскими глазами в Эврику.

— Кэт сказала, что твой друг следит за тобой.

Эврика посмотрела на Кэт. Она не хотела этого делать. Кэт кивала в знак поддержки. Что если она права? Что если Эврика опишет его и на экране появиться что-то ужасное? А что, если ничего не появиться, станет ли ей легче?

— Его зовут Эндер.

Билл достал спиральный блокнот из ящика. Она смотрела, как он тонкой синей пастой нацарапал имя.

— Фамилия?

— Не знаю.

— Он из школы?

Эврика покраснела вопреки себе.

Прикрепленный на двери колокольчик зазвенел, и в вестибюль вошла пожилая пара. Они сели на те же места, на которых до этого сидели девушки. Мужчина был одет в серые брюки и серый свитер; а женщина в серое платье-комбинацию с тяжелой серебряной цепочкой. Они были похожи друг на друга, оба худые и бледные; они могли быть братом и сестрой, возможно близнецами. Они дружно скрестили свои руки на коленях и смотрели прямо вперед. Эврике показалось, они могут слышать ее, что заставило ее быть еще более застенчивой.

— Мы не знаем его фамилию. — Кэт устроилась ближе к Биллу, ее голые руки раскинулись на столе. — Но у него светлые, слегка кудрявые волосы. — Она изобразила руками копну волос, как у Эндера. — Ведь так, Эврика?

Билл повторил «слегка кудрявые» и затем записал это, что смутило Эврику. Она как никогда раньше задумалась о трате времени.

— Он водит старый белый пикап, — добавила Кэт.

У половины прихода были старые белые пикапы.

— Форд или Шевроле? — спросил Билл.

Эврика вспомнила единственную вещь, которую ей сказал Эндер, и передела Кэт.

— Шевроле, — сказала Кэт. — И в ней, на зеркале заднего вида висит один из этих освежителей воздуха. Серебряный. Так, Рика?

Эврика взглянула на людей, ожидающих в вестибюле. Чернокожая женщина закрыла свои глаза, опухшие ноги в сандалиях находились на журнальном столике, в руке она держала бутылку Фанты. Женщина в сером смотрела в сторону Эврики. Ее глаза были бледно-голубыми, но крайне редкий цвет глаз можно заметить издалека. Они напомнили ей о глазах Эндера.

— Белый Шевроле — это начало. — Билл нежно улыбнулся Кэт. — Может еще что-нибудь помнишь?

— Он гениально пускает «блинчики», — проговорила Кэт. — Может быть он живет около реки, где практикуется целый день?

Он засмеялся.

— Я начинаю завидовать этому парню. Я надеюсь, что никогда не смогу найти его.

Уже трое из нас, подумала Эврика.

Когда Кэт проговорила:

— У него бледная кожа и голубые глаза, — у Эврики лопнуло терпение.

— Мы закончили, — сказала она Кэт. — Пошли.

Билл закрыл блокнот.

— Я сомневаюсь, что этой информации хватит для поиска. Когда снова увидите этого парня, позвоните мне. Сфотографируйте его на телефон и спросите его фамилию.

— Мы зря потратили твое время? — Кэт слегка надула губки.

— Нет. Я здесь, чтобы работать и защищать, — сказал Билл так, будто только что арестовал целую шайку боевиков.

— Мы собираемся отведать бананового мороженого. — Кэт встала и потянулась, так что ее блузка задралась наверх, обнажая полоску гладкой кожи. — Хочешь пойти с нами?

— Спасибо, но я на службе. И довольно надолго. — Билл улыбнулся и Эврика поняла, что это предназначалось Кэт.

Они попрощались и направились к выходу, к машине Эврики, домой, где ждала ее никто иная, как Рода. Когда они вышли в вестибюль, пожилая пара поднялась с места. Эврика подавила желание отпрыгнуть назад. Расслабься. Они просто идут к столу Билла.

— Чем я могу Вам помочь? — Эврика услышала голос Билла позади себя. Она еще последний раз обернулась на пару, но увидела лишь их серые спины.

Кэт дотронулась до руки Эврики.

— Билл… — она мечтательно пропела, когда нажимала металлическую защелку на двери.

Воздух был холодным и пахло так, будто на мусорной свалке случился пожар. Эврике захотелось запереться в комнате и свернуться на кровати.

— Билл милый, — сказала Кэт, пока они пересекали парковку. — Разве он не милый?

Эврика разблокировала Магду.

— Он милый.

Достаточно милый, чтобы рассмешить их — и почему он обязан воспринимать их всерьез? Им не надо было идти в полицию. Эндер был не простым делом, которое можно было бы закрыть на раз и два. Даже она не знала, что он из себя представлял.

Он стоял на другой стороне улицы и наблюдал за ней.

Эврика застыла, до конца не успев открыть дверь, и смотрела на него сквозь окно. Он прислонился к стволу мелии азедарах, скрестив руки на груди. Кэт не заметила его. Она поправляла свою челку в зеркале на противосолнечным козырьке.

С десяти метров Эндер выглядел разъяренным. Он не двигался. Его глаза были такими же холодными, когда он схватил Брукса за воротник. Стоит ли ей повернуться и побежать обратно в участок к Биллу? Нет, Эндер уже уйдет к тому времени, пока она успеет дойти до двери. Кроме того, она очень боялась двигаться. Он знал, что она ходила в полицию. Что он теперь собирается делать?

Несколько секунд он просто смотрел на нее, и затем расцепил руки. Он проскочил через куст, который обрамлял парковку «Король пончиков» на той стороне улицы.

— Планируешь завести машину в этом году? — спросила Кэт, когда наносила блеск для губ.

На мгновение Эврика взглянула на Кэт, Эндер исчез. Когда она снова посмотрела на парковку, она была пуста, за исключением двух полицейских, выходящих из магазина пончиков с коробками навынос. Эврика выдохнула, завела машину и включила воздухонагреватель, чтобы избавиться от холодного, сырого воздуха, который словно облако, поселился в салоне автомобиля. Ей больше не хотелось есть банановое мороженое.

— Мне нужно домой, — сказала она Кэт. — Сегодня очередь Роды готовить ужин.

— И теперь вам всем придется страдать. — Кэт понимала или думала, что понимает. Эврика не хотела обсуждать тот факт, что Эндер знал, что они только что пытались заявить на него в полицию.

В зеркале на козырьке Кэт изобразила человеческие эффектные большие глаза, то же что и недавно использовала к Биллу.

— Не унывай, — сказала она, пока Эврика поворачивала к выходу из парковки и начинала путь по извилистой дороге обратно в Евангелию, где ей нужно было оставить Кэт у ее машины. — Я просто надеюсь, что я буду рядом с тобой, когда ты увидишь его снова. Я выжму из него правду. Прямо там на месте.

— Эндер быстро меняет тему, когда речь заходит о нем, — сказала Эврика думая, что у него еще лучше получается исчезать.

— Какой парень-подросток не хочет рассказывать про себя? Он не подходит нам. — Кэт включила радио, но потом передумала и не включала его не протяжении всей поездки. — Я не верю, что он сказал тебе, что ты в опасности. Это как «Хм, нужно ли мне попробовать проверенный метод «Знают ли небеса, что у них пропал ангел?» Нет, лучше я до смерти напугаю ее.»

Они проехали несколько кварталов полуразрушенных двухэтажных домов; мимо киоска с дайкири (коктейль из рома с лимонным или лаймовым соком и сахаром), где девушка выставила свою большую грудь из окна и передавала парням в форсированных мотоциклах 4-литровые пенопластовые стаканы. Что Эндер делал этим утром, и только что через улицу, это было совсем другое.

— Он не приставал ко мне, Кэт.

— Ой, да ладно, — пробормотала Кэт. — Ты всегда, с тех пор как тебе исполнилось двенадцать, включаешь в себе эту сексуальную сломанную девочку, которой парни не могут противостоять. Ты всех парней сводишь с ума, и они потом хотят разрушить свои жизни.

Теперь они выезжали из города и поворачивали на дорогу, ведущую в Евангелию. Эврика опустила окна. Ей нравился запах этой дороги по вечерам, как будто дождь льется на жасмин, цветущий по ночам. Саранча пела старые песни в темноте. Она наслаждалась сочетанием холодного воздуха, ласкающего ее руки, и жары, охватывающей ее ноги.

— Кстати говоря, — сказала Кэт. — Брукс меня сегодня спрашивал о твоем «эмоциональном состоянии».

— Брукс мне как брат, — проговорила Эврика. — Он всегда защищал меня. Может быть, он стал немного напряженным с того момента, как Диана и… все остальное.

Кэт подняла ноги на приборную панель.

— Да, он спрашивал про Диану, только, — она сделала паузу, — это было странно.

Они проехали мимо грунтовых дорог и старых железнодорожных путей, бревенчатых домиков, замазанных грязью и мхом. Сквозь темные деревья двигались белые цапли.

— Что? — сказала Эврика.

— Он назвал это — я помню, потому что он дважды сказал это — «убийство Дианы».

— Ты уверена? — Эврика и Брукс миллион раз обсуждали эту ситуацию, и он никогда не использовал это выражение.

— Я напомнила ему об аномальной волне, — сказала Кэт, и Эврика сглотнула горький привкус, который всегда появлялся при упоминании этой темы. — Потом он все твердил «Ну, именно это и случилось: ее убила аномальная волна». — Кэт вздрогнула, пока Эврика въезжала на школьную парковку, останавливаясь рядом с машиной Кэт. — Меня это напугало. Ровно так же, как и когда он три года подряд надевал костюм Фредди Крюгера на Хэллоуин.

Кэт вышла из машины, и затем посмотрела на Эврику в ожидании, что она засмеется. Но шутки, которые раньше казались смешными, теперь помрачнели, ситуации, которые раньше казались грустными, теперь были абсурдными, поэтому Эврика с трудом понимала как вообще реагировать на такие вещи.

Вернувшись на главную дорогу, ведущую к дому, фары осветили зеркало заднего вида Эврики. Она услышала слабый автомобильный гудок, когда Кэт сворачивала на левую полосу, чтобы объехать ее. Кэт никогда бы не стала критиковать с какой осторожностью Эврика водит машину — но она также не будет отсиживаться позади нее. Кэт ударила по газам и задние фары ее машины исчезли за поворотом.

На мгновение Эврика забыла где находится. Она подумала о том, как Эндер бросал «блинчики» и хотела, чтобы Диана все еще была жива, чтобы рассказать ей о нем.

Но ее больше нет. Брукс четко выразился: волна убила ее.

Эврика увидела впереди слепой поворот. Она тысячу раз проезжала по нему. Но по мере того, как ее мысли уносились дальше, скорость повышалась, и она повернула слишком быстро. На секунду колеса зацепились об углубление в центральной разделительной полосе перед тем, как выехать на шоссе. Она быстро моргнула, будто пробуждалась ото сна. Дорога была темной; на окраинах Лафайетта не было уличного освещения. Но что произошло…?

Она прищурилась. Что-то загораживало дорогу. Это что, Кэт разыгрывает ее? Нет, фары Эврики осветили серый Сузуки, припаркованный поперек дороги.

Она ударила по тормозам. Этого недостаточно. Она повернула вправо, шины завизжали. Она резко свернула на обочину, вдоль неглубокой канавы. Полтора метра капота Магды находилось в сахарном тростнике.

Грудь Эврики вздымалась вверх и вниз. Запах сгоревшей резины и паров бензина вызвали у нее желание зажать рот. В воздухе было что-то еще — странно знакомый аромат цитронеллы. Эврика старалась дышать. Она чуть не врезалась в машину. Она почти третий раз за последние полгода попадала в аварию. Она ударила по тормозам и, возможно, угробила регулировку. Но она была в порядке. Другая машина тоже была в порядке. Она ни в кого не въехала. Она все еще может успеть к ужину.

В тени на дальней стороне дороги появились четыре человека. Они шли навстречу Магде. Постепенно Эврика узнала серую пару из полицейского участка. С ними были еще два человека, также одетые в серое, как будто первая пара умножилась на два. Она четко могла разглядеть их в темноте — край платья женщины из участка; волосы нового незнакомого мужчины в группе; бледные, бледные глаза женщины, которую Эврика раньше никогда не видела.

Или может? Они почему-то казались ей очень знакомыми, как семья, которую ты встречаешь в первый раз для воссоединения. В них что-то было, что-то ощутимое вокруг них.

И затем она поняла, они были не просто бледными. Они светились. Свет очерчивал контуры их тел, полыхал из их глаз. Руки сплетены словно связи в цепочке. Они шли близко, и по мере того, как они шли, казалось, целый мир замыкался на Эврике. Звезды в небе, ветки деревьев, ее собственная трахея. Она не помнила, как поставила свою машину на парковку, но она была там. Она не могла вспомнить, как снова завести машину. Ее рука ударила по рычагу переключения. Единственное, что она могла сделать, — это поднять окна.

После этого, во тьме, позади Эврики, за поворотом прогрохотал автомобиль. Фары были выключены, но когда водитель ударил по газам, они засветились. Это белый Шевроле, который шел прямо на них, но в последний момент резко свернул, чтобы не задеть Магду —

И врезался прямо в Сузуки.

Серая машина прогнулась вокруг крыла неизвестной машины, затем откатилась назад, как будто на льду. Она покрутились один раз вблизи Магды, Эврики, и четверки светящихся людей.

Эврика спряталась за центральной консолью. Ее трясло. Она услышала грохот машины, приземляющейся вверх тормашками, стук ее лобового стекла. Она услышала скрежет шин машины и затем тишину. Ее двигатель заглох. Дверь хлопнула. На обочине дороги по гравию хрустели шаги. Кто-то стучал по окну Эврики.

Это был Эндер.

Ее рука дрожала, пока она опускала окно.

Он поднял руки, чтобы быстрее опустить его.

— Уезжай отсюда.

— Что ты здесь делаешь? Ты только что врезался в машину этих людей!

— Тебе нужно уезжать отсюда. Я не врал тогда. — Он обернулся через плечо на темную дорогу. Люди в сером спорили около машины. Они посмотрели на Эндера сверкающими глазами.

— Оставь нас! — крикнула женщина, которая была в полицейском участке.

— Оставьте ее! — холодно крикнул в ответ Эндер. И когда женщина захохотала, Эндер полез в карман джинсов. Эврика увидела сверкание серебра на его бедре. Сначала она подумала, что это пистолет, но потом Эндер вытащил серебряный футляр размером с шкатулку. Он кинул его в сторону людей в сером. — Не подходите.

— Что у него в руке? — спросил старший из двух мужчин, подходя ближе к машине.

Позади него другой мужчина сказал.

— Конечно же, это не —

— Вы оставите ее в покое, — предупредил Эндер.

Эврика слышала, как ускоряется дыхание Эндера, напряжение охватывает голос. Когда он возился с застежкой на футляре, все четверо на дороге ахнули. Эврика поняла, что они точно знали, что было внутри — и их это напугало.

— Ребенок, — злобно предупредил один из мужчин. — Не злоупотребляй тем, чего не понимаешь.

— Возможно я понимаю. — Медленно Эндер открыл крышку. Из футляра исходил кислотно-зеленый свет, осветляющий его лицо и темное пространство вокруг него. Эврика пыталась разглядеть содержимое футляра, но зеленый свет внутри был почти ослепляющим. Острый, непонятный запах ужалил ее ноздри, отбивая у нее всякое желание вглядеться еще дальше.

Четыре человека, который ранее приближались, теперь сделали несколько быстрых шагов назад. Они уставились на футляр и яркий зеленый свет с болезненным трепетом.

— Ты не сможешь получишь ее, если мы умрем, — раздался женский голос. — Ты ведь знаешь это.

— Кто эти люди? — Эврика спросила у Эндера. — Что в коробке?

Свободной рукой он схватил запястье Эврики.

— Я умоляю тебя. Уезжай отсюда. Ты должна выжить. — Он потянулся к ее машине, где на рычаге переключения была скована ее холодная рука. Он нажал на ее пальцы и передвинул рычаг в положение заднего хода. — Дави на газ.

Она испуганно кивнула, затем сильно дала задний ход, разворачиваясь обратно на ту дорогу, по которой приехала. Она въехала в темноту и не осмеливалась обернуться на зеленый свет, пульсирующий в зеркале заднего вида.

От: savvyblavy@gmail.com

Кому: reka96runs@gmail.com

Копия: catatoniaestes@gmail.com

Дата: Пятница, 11 октября 2013 г., 12:40

Тема: вторая порция

Дорогая Эврика,

Вуаля! Сегодня я готовлю на газу и должна написать дополнительные отрывки для тебя к завтрашнему дню. Мне начинает казаться, что это древний дамский роман. Что ты думаешь?

Принц стал королем! Сквозь слезы он пустил пылающий погребальный костер отца в море. Затем слезы высохли и он попросил меня остаться.

Я покачала бантом на голове.

— Я должна вернуться к мои горам, там мое место.

— Нет, — просто сказал Атлас. — Теперь твое место здесь. Ты останешься.

Несмотря на то, как мне было неловко, я не могла противиться желанию короля. По мере того, как дым от жертвенного траурного огня рассеивался, по королевству прошли слухи: молодой король Атлас жениться.

Так оно и было: Я узнала, что стану королевой через слухи. Мне пришло в голову, что сплетники могут быть и правы.

Если настоящая любовь появилась бы в этой истории, я бы с удовольствием поменяла мою жизнь в горах на нее. Или если бы я мечтала о власти, скорее всего я смогла бы пренебречь отсутствием любви. У меня были роскошные комнаты во дворце, где каждое мое желание выполнялось. Король Атлас был привлекательным — отдаленным, но добрым. Но когда он стал королем, он все меньше и меньше говорил со мной, возможность когда-нибудь полюбить его начала меркнуть, словно мираж.

Дата свадьбы была назначена. Атлас все еще не сделал мне предложение. Я заперта в моих комнатах, великолепная тюрьма, чьи железные решетки были покрыты бархатом. Находясь в одиночестве в моей гардеробной, я надела свадебное платье и блестящую корону из орихалка, которую я надену, когда меня представят королевству. Две одинаковые слезы выступили у меня на глазах.

— Слезы подходят тебе еще меньше, чем эта вульгарная корона, — проговорил голос позади меня.

Я повернулась, чтобы отыскать фигуру, сидящую в темноте.

— Я думала, что сюда никто не может войти.

— Ты привыкнешь ошибаться. — сказала теневая фигура. — Ты любишь его?

— Кто вы такой? — потребовала я. — Выйдите на свет, чтобы я могла вас видеть?

Фигура поднялась со стула. Свечи ласкали его черты. Он выглядел знакомо, словно был частью мечты.

— Ты любишь его? — повторил он.

Казалось, будто кто-то выбил воздух из моим легких. Незнакомые глаза околдовывали меня. Они были цвета бухты, где она плавала по утрам, когда была маленькой. Она не могла удержаться от погружения в нее.

— Любовь? — прошептала я.

— Да. Любовь. То, что придает смысл нашей жизни. То, что приходит к нам, чтобы унести нас туда, куда нам нужно идти.

Я покачала головой, хотя и знала, что это было предательством по отношению к королю, наказываемое смертельной казнью. Я начала сожалеть обо всем. Парень передо мной улыбнулся.

— Тогда есть надежда.

Раз я уже перешла голубую границу его глаз, я больше никогда не хотела возвращаться обратно. Но вскоре я осознала, что вторглась в опасный мир.

— Ты — принц Лиандер, — прошептала я, узнавая его тонкие черты.

Он натянуто кивнул.

— Я вернулся с пятилетнего путешествия от имени королевы — правда мой брат, который стал королем, думал, что я погиб в море. Он улыбнулся такой улыбкой, которую она никогда не видела. — Затем ты, Селена, должна была прийти и найти меня.

— Добро пожаловать домой.

Он вышел из темноты, притянул меня к себе и поцеловал с несравненной импульсивностью. До этого момента я не знала, что такое блаженство. Я могла остаться в этом поцелуе навечно, но все происходящее всплыло у меня в памяти. Я отстранилась, вспоминая давние слухи сплетников.

— Я думала, ты любил —

— Я никогда не любил, пока не нашел тебя. — сказал он искренне, от всей души. Я знала, что могу в этом не сомневаться. С этого мгновения в бесконечности, никто не важен для нас, корме нас двоих.

Единственное, что стояло между нами и вселенной любви…

Целую

М. Блаватская, Джильда и Брунильда.

Глава 19

Грозовые облака

В пятницу утром, перед звонком, Брукс ждал Эврику у ее шкафчика.

— Тебя не было в Латинском клубе.

Его руки находились в карманах, он выглядел так, будто ждал ее здесь уже какое-то время. Он загораживал шкафчик Сары Пику, девушки, которая настолько ужасна скромна, что никогда скажет Бруксу отойти, даже если ей придется идти в класс без книг.

Рода настаивала, что будет дождь, и хоть поездка в школу была ясной и яркой, Эврика надела свой лилово-серый дождевик. Ей нравилось скрываться под его капюшоном. Она едва спала прошлой ночью и не хотела идти сегодня в школу. Она не хотела ни с кем разговаривать.

— Эврика, — Брукс наблюдал, как она поворачивала номера на кодовом замке. — Я волновался.

— Я в порядке, — сказала она. — И уже опаздываю.

Зеленый свитер Брукса слишком облегал его. На ногах новые блестящие лоферы. Коридор был наполнен кричащими детьми. И у Эврики раскалывалась голова и появилась колющая боль.

До звонка было пять минут, а класс по английскому был двумя этажами выше на другом конце здания. Она открыла свой шкафчик и закинула туда какие-то папки. Брукс нависал над ней, как дежурный из фильма про подростков из 80-х.

— Клэр плохо чувствовала себя прошлой ночью, — проговорила она, — а Уильяма вырвало сегодня утром. Рода ушла, поэтому мне пришлось… — Она помахала рукой, как будто он без слов должен был понять масштаб ее ответственности.

Близнецы не болели. Эврика была единственной, у которой были судороги по всему телу, похожие на те, которые появлялись перед соревнованиями по бегу на первом курсе. Она не могла перестать заново переживать столкновение с Эндером и его машиной, четырьмя пешеходами из ада, светящихся в темноте — и загадочным зеленым светом, который Эндер направил на них, словно оружие. Прошлой ночью она три раза брала телефон, чтобы позвонить Кэт. Она хотела высказаться, облегчить свою ношу.

Но она не могла рассказать об этом. После того как Эврика пришла домой, ей понадобилось десять минут, что вытащить сахарный тростник из решетки Магды. Затем она вбежала в свою комнату, по дороге крича Роде, что она слишком завалена домашней работой, чтобы ужинать. «Заболочена в болоте» шутили она и Брукс, но больше в ней не было ничего смешного. Она смотрела из окна, представляя, что фары каждой проезжающей машины являются психопатом, который ищет ее.

Когда Эврика услышала шаги Роды на лестнице, она схватила книгу по землеведению и открыла ее как раз вовремя перед тем, как Рода внесла тарелку с картофельным пюре и куском говяжьей пашинки.

— Тебе лучше перестать валять дурака, — сказала Рода. — Ты все еще ходишь по тонкому льду после выходки у доктора Лэндри.

Эврика помахала книгой.

— Это называется домашняя работа. Говорят, она очень затягивает, но я думаю, что смогу справиться, если только буду практиковать ее на приемах.

У нее не получилось поесть. Посреди ночи она удивила Сквота такой пищей, о которой собака в ожидании смерти может только попросить. В два ночи она услышала, как отец пришел домой. Она встала у самой двери, но остановила себя и не бросилась к нему. Все равно он ничего не смог бы сделать с ее проблемами, и ему не нужно еще одно бремя, которое будет тащить его вниз. Это случилось именно тогда, когда она открыла свою электронную почту и обнаружила второй отрывок перевода от Мадам Блаватской.

В этот раз, когда Эврика читала «Книгу любви», она забыла, что это история возможно касается Дианы. Она заметила слишком много странных соответствий между затруднительным положением Селены и ее собственной жизнью. Она знала, как это иметь парня, который врывается в твою жизнь из ниоткуда, преследует тебя и еще чего-то хочет. У обоих парней были даже похожие имена. Но в отличие от парня в истории, парень в голове Эврики не сметал ее с ног поцелуем. Он врезался в ее машину, повсюду ее преследовал и сказал, что она в опасности.

Когда солнечные лучи осторожно пробирались сквозь ее окно этим утром, Эврика осознала, что единственным человеком, который сможет ответить на все ее вопросы, был Эндер. А его появление не зависело от нее.

Брукс непринужденно прислонился на шкафчик Эврики.

— Тебя это напугало?

— Что?

— То, что близнецы болеют.

Эврика уставилась на него. Он не смог посмотреть ей в глаза даже больше секунды. Они помирились, ведь так? Казалось, будто они вступили в вечную войну, ту, из которой можно выйти, но никогда не окончить. Война, где ты изо всех сил стараешься не увидеть глаза противника. Казалось, они стали чужими.

Эврика пригнулась за дверью шкафчика, отделявшей ее от Брукса. Почему шкафчики всегда серые? Разве не понятно, что школа — это уже тюрьма без решеток?

Брукс прижал дверь ее шкафчика к шкафчику Сары Пику. Теперь между ними не было никаких помех.

— Я знаю, что ты виделась с Эндером.

— О, теперь ты злишься, что у меня есть глаза?

— Не смешно.

Эврика была поражена, что он не засмеялся. Теперь они не могут даже подшутить друг на другом?

— Знаешь, если ты пропустишь еще два урока в Латинском клубе, — сказал Брукс, — они не внесут твое имя в выпускной альбом на странице клуба, и потом ты не сможешь приложить его к заявлению в колледж.

Эврика покачала головой, будто ослышалась.

— Уххх… что?

— Извини. — Он вздохнул, и выражение его лица расслабилось, и на мгновение все было в порядке. — Кого волнует Латинский клуб, да? — В его глазах появился проблеск самодовольства, что было в новинку для него. Он расстегнул молнию на своем рюкзаке и вытащил пакет печеней. — В последнее время моя мама без остановки готовит. Хочешь? — Он открыл пакет и протянул ей. Запах овсянки и масла заставили ее желудок заурчать. Ей стало интересно, почему Эйлин не спала прошлой ночью.

— Я не голодна. — Эврика взглянула на часы. До звонка оставалось четыре минуты. Когда она потянулась в шкафчик за книгой по английскому языку, из нее выпал оранжевый флаер. Должно быть кто-то просунул его сквозь щели.

ПОКАЖИ СВОЕ ЛИЦО

ПЯТОЕ ЕЖЕГОДНОЕ ЛАБИРИНТНОЕ ОЦЕПЕНЕНИЕ У ТРЕЖЕНА

ПЯТНИЦА, 11 ОКТЯБРЯ, 19:00

ОДЕНЬСЯ, ЧТОБЫ НАПУГАТЬ ТОЛПУ

В прошлом году Брэд Трежан был самым популярным старшекурсником в Евангелии. Он был развязным, эксцентричным, рыжим, любящим пофлиртовать. Большинство девочек, включая Эврику, в какой-то мере были влюблены в него. Это словно работа, на которой они находились посменно. Хотя Эврика уволилась с нее, после того как Брэд, который знал только о футболе в университете Луизианы, в первый раз заговорил с ней.

Каждый раз в октябре месяце родители Брэда уезжали в Калифорнию, и он устраивал лучшую вечеринку года. Его друзья строили лабиринт из стогов сена, распыляли краску из баллончиков на плакатный щит и затем устанавливали его на просторном заднем дворе семьи Трежанов на берегу реки. Люди плавали, и по мере того, как шла вечеринка, голышом. Брэд смешивал свой фирменный коктейль, Трежан Колада, который был ужасен на вкус и достаточно алкогольный, чтобы гарантировать эпичную вечеринку. Поздно ночью всегда проводиться игра только для старшеклассников «Я никогда не…», преувеличенные подробности которой постепенно просачиваются в стены школы.

Эврика поняла, что традицию продолжает младшая сестра Брэда, Лаура. Она училась на втором курсе и была менее известной, чем Брэд. Но она была милой и не проституткой, в отличие от других второкурсниц. Она играла в команде по волейболу, так что Эврика сталкивалась с ней пару раз в раздевалке после школы.

Последние три года Эврика узнавала об этой вечеринке через Фейсбук и почти за месяц вперед. За неделю до этого они с Кэт шли покупать себя наряды. Она не заходила в Фейсбук целую вечность, и теперь подумав об этом, вспомнила, что получила сообщение от Кэт, которая предлагала ей пойти на шоппинг в прошлое воскресенье после церкви. Эврика слишком была занята ссорой с Бруксом, чтобы думать о наряде.

Она подняла флаер и попыталась улыбнуться. В прошлом году они с Бруксом на этой вечеринке провели одну из самых своих веселых ночей. Он принес черные простыни из дома и они стали невидимыми, чтобы преследовать по так называемому лабиринту. Они напугали нескольких старшекурсников в очень компрометирующих позах.

— Я — призрак твоего отца, — серьезно пропел Брукс девушке с полурасстегнутой блузке. — Завтра ты не идешь в монастырь.

— Не смешно! — крикнула ее спутник, но в его голосе слышался испуг. Чудом никто не понял, кто скрывался за этим лабиринтным призраком.

— Вернется ли дух прерыватель в этом году? — Эврика помахала флаером.

Он выхватил его из ее рук, но даже не взглянул на него. Ощущалось будто она только что получила пощечину.

— Ты слишком высокомерна, — пробормотал он. — Этот псих хочет навредить тебе.

Эврика застонала, затем вдохнула аромат пачули, что означало только одно — приближалась Майя Кейси. Ее волосы были вплетены в длинный, запутанный рыбий хвост, который ниспадал с одной из ее сторон, а глаза были подчеркнуты толстым слоем сурьмы. Она проколола себя носовую перегородку с последней встречи, когда Эврика видела ее. Крошечное черное кольцо проходило сквозь ее нос.

— Это тот псих, о котором ты говоришь? — Эврика спросила Брукса. — Почему ты тогда меня не защищаешь? Иди, надери ей зад.

Майя остановилась перед дверью туалета. Она стряхнула косу на другую сторону и обернулась на них через плечо. Она заставила туалет выглядеть самым сексуальным местом на земле.

— Ты получил мое сообщение, Би?

— Да. — Брукс кивнул, но не проявил никакого интереса. Он не отводил взгляда от Эврики. Он хочет, чтоб она ревновала? Это не работает. Ну, не совсем.

Майя сильно моргнула и когда снова открыла глаза, то уже смотрела на Эврику. Секунду она просто смотрела на нее, принюхиваясь, а потом проскользнула в туалет. Эврика наблюдала, как она исчезает за дверьми, когда услышала звук рвущейся бумаги.

Брукс разорвал флаер.

— Ты не пойдешь на эту вечеринку.

— Не драматизируй. — Эврика захлопнула шкафчик и повернулась — прямо лицом к Кэт, которая выбегала из-за угла с растрепанными волосами и смазанным макияжем, как будто это ее застукали в лабиринте. Но зная Кэт, она возможно провела целый час этим утром доводя свое лицо до совершенства.

Брукс схватил Эврику за запястье. Она повернулась, чтобы свирепо взглянуть на него, это совсем было не похоже на реслинг, когда они были детьми. Ее глаза метали в его сторону стрелы злости. Никто из них не произнес и слова.

Медленно он выпустил ее руку, но когда она отходила, он позвал:

— Эврика, доверься мне. Не ходи на эту вечеринку.

Через коридор Кэт протянула локоть Эврике, которая просунула через него свою руку.

— О чем он болтает? Надеюсь что-нибудь убедительное, потому что до звонка еще две минуты и я бы лучше поговорила о последнем письме Мадам Блаватской. Жара. — Она обмахнула себя, будто ей жарко и потащила Эврику в туалет.

— Кэт, подожди. — Она оглянулась внутри. Ей не нужно было наклоняться и искать Майю Кейси, чтобы убедиться, что она находиться в одной из кабинок. Чувствовался отчетливый острый запах пачули.

Кэт плюхнула сумку на раковину и вытащила тюбик помады.

— Я просто надеюсь, что в следующем письме точно будет настоящая сексуальная сцена. Я ненавижу книги, где только прелюдия. Я имею в виду, мне нравится прелюдия, но в какой-то степени, это словно, давай играть. — Она взглянула на Эврику через зеркало. — Что? Ты платишь хорошие деньги за это. Мадам Би должна доставлять хороший продукт.

Эврика не собиралась обсуждать «Книгу любви» перед Майей Кейси.

— Я не… Честно говоря, я не могу ее прочитать.

Кэт прищурилась.

— Эй, подруга, ты многое потеряла.

Кто-то спустил воду в унитаз. Замок двери щелкнул и из кабинки вышла Майя, раздвигая Эврику и Кэт, чтобы встать перед зеркалом и поправить свои длинные, темные волосы.

— Не хочешь воспользоваться моим блеском для губ специально для стерв, Майя? — сказала Кэт, копаясь в сумке. — О, я забыла. Ты же выкупила каждый тюбик в этом мире.

Майя продолжила поправлять свою косу.

— Не забудь помыть свои руки, — прощебетала Кэт.

Майя включила кран и потянулась к Кэт, чтобы взять мыло. Пока она намыливала руки, она смотрела на Эврику в зеркале.

— С ним на вечеринку пойду я, а не ты.

Эврика чуть не подавилась. Так поэтому Брукс сказал ей не идти?

— Вообще-то у меня другие планы. — Она жила в синяках, где все постоянно болит, одна боль обостряла другую.

Майя выключила воду, смахнула свои мокрые руки в сторону Эврики и вышла из туалета так, как будто диктатор покидал подиум.

— О чем она говорит? — посмеялась Кэт, когда Майя Кейси ушла. — Мы идем на эту вечеринку. Я уже записалась в Форсквере.

— Это ты сказала Бруксу, что вчера я встречалась с Эндером?

Кэт моргнула.

— Нет. Я почти с ним не разговаривала.

Эврика уставилась на Кэт, которая открыла шире глаза и пожала плечами. Кэт заикалась, когда врала; Эврика знала это после долгих лет, когда их ловили их родители. Но как еще Брукс узнал про Эндера?

— Что важнее, — проговорила Кэт, — Я не позволю Майе Кейси запугать тебя от самой лучшей вечеринки года. Мне нужна моя помощница на свидании. Понятно? — Звонок зазвенел и Кэт направилась к двери, говоря через плечо: — У тебя нет право голоса в этой ситуации. Мы должны одеться, чтобы привлечь толпу.

— Мы вроде как должны напугать толпу, Кэт.

Кэт широко улыбнулась.

— Так ты умеешь читать.

Глава 20

Я никогда не…

Дом Трежанов находился на отреставрированной плантации в богатом южном районе города. Хлопковые поля окружали маленькую историческую окрестность. Дома были колонными, двухэтажными, укутанными в одеяла розовых азалий, и затемненными довоенными дубами. Река огибала задний двор Трежанов, словно локоть, представляя двойной вид на воду.

Весь выпускной класс и младшие классы с хорошими связями были приглашены на лабиринтное оцепенение. Существовал обычай: сесть на лодку и добраться на вечеринку с речной стороны двора. В прошлом году, Эврика и Кэт проделали путь на шаткой моторной лодке со скрипучим румпелем, который старший брат Брукса, Сет, оставил у себя, когда учился в университете. Морозные полчаса поездки из Нью-Иберии по реке были почти такими же веселыми, как и вечеринка.

Сегодня Брукс был уже был не вариант, Кэт осторожно разузнала о других поездках. Когда Эврика одевалась, она не удержалась от представления того, как Майя Кейси сидит рядом с Бруксом на лодке, подключая свой металлический айпод в переносные колонки, одновременно поглаживая бицепс Брукса. Она представила как волосы Майи развеваются позади нее, словно щупальца черного осьминога, по мере того как лодка пересекала воду.

В конце концов Кэт удалось уговорить Джулиана Марша, у друга которого, Тима, были свободные места в мятно-зеленом катере 1960-х годов. В восемь часов, когда машина Джулиана появилась перед домом Эврики, отец стоял у окна и попивал холодный кофе из бордовой кружки, на которой раньше была надпись «Я люблю маму», пока посудомойка полностью не стерла краску.

Эврика застегнула дождевик, чтобы скрыть низкий вырез блестящего платья. Кэт понадобилось целых пять минут по Фейстайму, чтобы убедить ее в том, что оно не выглядело распутно. Днем она позаимствовала атласную сорочку из шкафчика Кэт, хотя и выглядела ужасно в коричневом. Кэт дебютировала в таком же платье, но в оранжевом цвете. Они будут выглядеть как осенние листья. Кэт сказала, что ей нравятся яркие, чувственные цвета; Эврика не озвучивала своего извращенного наслаждения при переодевании в качестве человека, имеющего вторую жизнь, когда ее не было.

Отец поднял одну жалюзи, что рассмотреть Форд Джулиана.

— Чья эта машина?

— Ты ведь знаешь Кэт, то что она любит.

Он вздохнул, очень усталый, только что после смены в ресторане. От него пахло раками. Когда Эврика выходила, он сказал:

— Ты ведь знаешь, что достойна лучшего, чем эти мальчишки, так?

— Эта машина вообще меня не касается. Она просто нужна мне, чтобы доехать до вечеринки, все.

— Если кто-нибудь что-нибудь сделает с тобой, — проговорил отец, — ты пригласишь его внутрь? Я встречусь с ним? — Он опустил взгляд. Он обычно смотрел так на близнецов, когда они собирались плакать, так будто вздутое облако надвигается с Залива. Она никогда не осознавала, что унаследовала это метеорологическое явление от него. — Твоя мама хотела только лучшего для тебя.

— Я знаю, пап. — Холод, с каким Эврика схватила сумку, заставила ее разглядеть гнев и смятение внутри себя. — Мне нужно идти.

— Возвращайся к полуночи, — сказал отец, в тот момент, пока она выходила на улицу.

Катер был почти полным, когда Эврика, Кэт и Джулиан прибыли на семейный причал семьи Тима. Тим был худым блондином с кольцом в брови, большими руками и улыбкой, такой же постоянной, как и Вечный огонь. Эврика никогда не училась с ним в одном классе, но они были друзьями еще со времен, когда она ходила на вечеринки. Его костюмом была игровая футболка Университета Луизианы. Он протянул руку, чтобы она не упала, когда поднималась на катер.

— Рад видеть тебя здесь, Будро. Занял вам три места.

Они вклинились на сиденья рядом с какими-то чирлидерами, детьми из драмкружка и парнем из команды по бегу по имени Мартин. Остальные сели на катер в прошлые выходные, и по шуткам Эврика поняла, из-за того, что их лодки были разбиты. Это был первый раз за весь год, когда Эврика ходила куда-нибудь с кем-нибудь, кроме Кэт или Брукса.

Она отыскала дальний угол скамейки, где она чувствовала себя менее замкнутой в пространстве. Она держала в памяти то, что сказал ей Эндер под деревом о том, что ему нравиться быть закутанным. Она не могла этого прочувствовать. Целый мир был слишком тесен для Эврики.

Она наклонилась, чтобы коснуться реки, утешаясь ее хрупкой бесконечностью. Существовала маленькая вероятность того, что волна большего размера, чем след лодки, пробежит мимо нее. И все же ее рука дрожала по поверхности воды, которая ощущалась холоднее, чем она думала.

Кэт села рядом с ней, на колени Джулиана. Пока она рисовала несколько листьев на лице Эврики с помощью золотой подводки, она придумала песню для лабиринтного оцепенения под мелодию песни «Love stinks», одновременно покачиваясь на груди Джулиана.

— Лабиринтное оцепенение, да, да!

Когда Тим наполнял бак, появился рельефный пресс. Футболки слетали, словно фейерверки вокруг лодки. В воздухе пахло бензином, мертвыми водяными жуками и грибами на берегу. Гладкошерстные нутрии режут маленькие волны, проплывающие мимо них.

В то время пока катер постепенно покидал причал, суровый ветер ударил Эврику по лицу и она прижала руки к груди. Ребята вокруг нее прижимались друг к другу и смеялись, но не потому, что случилось что-то смешное, а потому что они были вместе и впереди была целая ночь веселья.

К тому времени, когда они прибыли на вечеринку, они были либо навеселе, либо притворялись. Эврика приняла помощь Тима, когда сходила с катера. Его рука вокруг нее была сухой и большой. На нее нахлынула тоска, потому что эта рука никак не могла сравниться с рукой Эндера. Ее начало тошнить, когда она вспомнила сахарный тростник, кожу, белую как морская пена, и жуткий зеленый свет в испуганных глазах Эндера прошлой ночью.

— Идем, мой хрупкий маленький листик, — Кэт обняла Эврику одной рукой. — Пусть мы проберемся через этот праздник и заставим всех радостных парней страдать.

Они вошли на вечеринку. Лаура Трэжан отлично продолжала традицию брата. Факелы освещали галечную аллею, которая шла от причала и до железных ворот, ведущих к заднему двору. Оловянные фонарики сияли на гигантских плакучих ивах. Наверху, на балконе с видом на залитый лунный светом бассейн, всеми любимая музыкальная группа «Faith Healers» настраивала свои инструменты. Компания Лауры смешалась на лужайке, передавая подносы с каджунской закуской.

— Удивительно, что может сотворить женский подход, — сказала Эврика Кэт, которая в это время хватала маленький жареный сэндвич с устрицами из проходящего подноса.

— Это именно то, что он сказал, — пробормотала Кэт сквозь полный рот хлеба и салата.

Ребятам из католической школы не нужно повторять по два раза, чтобы нарядиться для вечеринки. Все пришли в костюмах. Лабиринтное оцепенение было однозначно не вечеринкой на Хэллоуин; это был праздник урожая. Среди многих футболок университета, Эврика заметила некоторые более находчивые попытки придумать себе костюм. Было несколько пугал и немного подвыпивших Джек-Фонарей (прим. фонарь из тыквы с прорезанными отверстиями в виде глаз, носа и рта). У одного мальчика из младших классов на футболке был приклеен сахарный тростник в честь урожая в конце этого же месяца.

Кэт и Эврика прошли мимо первокурсников, разодетых в племя паломников, и собравшихся вокруг костра в центре лужайки. Пламя придавало их лицам оранжевый и желтый оттенок. Когда они проходили мимо лабиринта и услышали внутри смех, Эврика изо всех сил постаралась не думать о Бруксе.

Кэт направила ее вверх по лестнице, к заднему двору, мимо большого черного котла с раками, окруженного детьми, которые хватали за хвосты и облизывали жир с их голов. Чистка раков была одним из ранних ритуалов детей, живших у реки, так что эта дикость казалась естественной где угодно, даже в костюмах, даже в алкогольном состоянии перед парнем, который тебе нравится.

Когда они стали в очередь за пуншем, издалека Эврика услышала громкий мужской крик.

— Притворись деревом и уходи.

— Я думаю, самые горячие листочки здесь — это мы, — сказала Кэт, когда группа начала играть наверху. Она протолкнула Эврику сквозь младшеклассников прямо к ряду с напитками. — Вот теперь мы можем отдохнуть и развлечься.

Мысль о расслабленной Кэт заставила Эврику ухмыльнуться. Она посмотрела на людей. Группа играла «Four Walls», они звучали хорошо, придавая вечеринке настроение. Она ждала именно этого момента, испытать радость без последующей за ней вины. Эврика знала, Диана не захотела бы, чтобы она хандрила и скучала в своей комнате. Диана хотела бы, чтобы она была здесь, на лабиринтном оцепенении, в коротком коричневом платье, пила пунш с ее лучшей подругой, и просто веселилась. Диана бы также представила здесь Брукса. Потерять его дружбу было словно оплакивание еще одно смерти, но Эврика не хотела об этом сейчас думать.

Кэт сунула в руку Эврики пластиковый стакан с пуншем. Он не был похож на смертельно фиолетовый яд Трежан-колады, как в прошлые годы. Пунш был аппетитного красного цвета, и в этот раз пах фруктами. Когда Эврика уже собралась сделать глоток, она услышала позади себя знакомый голос,

— Плохая примета — пить без тоста.

Не поворачиваясь, Эврика сделала глоток.

— Привет, Брукс.

Он встал перед ней. Она не могла понять его костюм — тонкая серая рубашка с длинными рукавами и намеком на серебряные блестки с брюками, похожими на пижамные штаны. Его волосы были растрепаны от поездки на лодке, которую, она представила он разделил с Майей. В его пустых глазах не было и намека на его обычное озорство. Он был один.

Кэт указала на его костюм и ухнула.

— Железный дровосек?

Брукс холодно повернулся к ней.

— Эта точная копия древнего наряда для сбора урожая. Точная и практичная.

— Где? — спросила Кэт. — На Марсе?

Брукс изучал низкий вырез платья Эврики.

— Я думал, мы лучшие друзья. И я же просил тебя не приходить.

Эврика наклонилась к Кэт.

— Можешь дать нам минутку?

— Вы двое развлекайтесь. — Кэт отошла, отыскав Джулиана на балконе. На нем была рогатая кепка викинга, которую Кэт сняла с его головы и надела на себя. Мгновение спустя они уже стояли с переплетенными руками и смеялись.

Эврика сравнила странный костюм Брукса с прошлогодним замысловатым костюмом из испанского меха. Она помогала ему пришивать сто кусков мха к жилетке, которую он вырезал из бумажного мешка.

— Я просил тебя не приходить ради твоей же собственной безопасности, — выговорил он.

— Я отлично могу сама устанавливать для себя правила.

Он поднял руки, будто хотел схватить ее за плечи, но схватил лишь воздух.

— Думаешь, ты — единственная, на кого повлияла смерть Дианы? Ты думаешь, ты просто можешь наглотаться таблеток и разрушить жизни людей, которые тебя любят? Поэтому я и забочусь о тебе, ты ведь отказываешься это делать.

Эврика сглотнула, слишком долго не зная, что сказать.

— А, вот ты где. — Глубокий голос Майи Кейси вызвал волну мурашек на коже Эврики. На ней были черные роликовые коньки, маленькое черное платье, выставляющее напоказ девять из десяти татуировок, и достающие до плеч серьги из перьев вороны. Она покатилась навстречу Бруксу с другого конца веранды. — Я потеряла тебя.

— Для моей безопасности? — быстро пробормотала Эврика. — А думал ли ты, что я просто могу умереть от шока, что вижу тебя здесь вместе с ней?

Майя въехала в Брукса, перебрасывая его руки и затем накидывая их на свою шею. В роликах она была выше его на полфута. Она выглядела потрясающе. Рука Брукса болталась там, куда Майя ее положила, рядом со своей грудью. Это сводило Эврику с ума больше, в чем она могла даже себе признаться. Он ведь меньше недели назад целовал именно ее.

Если бы Кэт была на месте Эврики, она смогла бы сравниться с гнетущей чувственностью Майи. Она бы исказила свое тело в такой позе, что все мужчины сойдут с ума. Она бы обвилась вокруг Брукса еще до того, как Майя начнет хлопать своими искусственными ресницами. Эврика не знала, как играть в эту игру, как они, и в особенности не с ее лучшим другом. Все, что у нее было — это честность.

— Брукс. — Она посмотрела прямо в его глаза. — Ты не возражаешь, если мы поговорим с тобой наедине?

Официальные олимпийские хронометристы не смогли бы зафиксировать время, с каким рука Брукса отдернулась от Майи. Мгновение спустя она бежали вниз по лестнице террасы, в сторону укрытия под мелией, как будто они снова были друзьями, которые оставили Майю рисовать сумасшедшие восьмерки на веранде.

Эврика прислонилась к дереву. Она не была уверена, с чего начать. Воздух был свежим, а земля мягкой под слоем листьев. Гул вечеринки доносился откуда-то издалека, что создавало шикарный саундтрек для личного разговора. Оловянные фонарики на ветках мерцали на лице Брукса. Он выглядел расслабленным.

— Извини, что я был таким сумасшедшим, — проговорил он. Ветер повалил с веток несколько маленьких желтых костянок. Фрукты слегка задевали голые плечи Эврики, пока падали на землю. — Я беспокоился о тебе, с тех пор как ты встретила того чувака.

— Давай не будем говорить о нем, — сказала Эврика, потому что если они начнут говорить об Эндере, на нее может нахлынуть чувство неловкости. Брукс, казалось, понял ее по-своему, что сделало его счастливее.

Он коснулся ее щеки.

— Мне хочется, чтобы с тобой никогда ничего не случалось.

Эврика прильнула щекой к его руке.

— Возможно, самое худшее уже позади.

Он улыбнулся, прежний Брукс вернулся. Он убрал руку с ее лица, и обернулся через плечо, чтобы взглянуть на вечеринку. Метка на его лбу от раны с прошлой недели сейчас выглядела как маленький розовый шрам.

— Возможно, самое лучшее еще впереди.

— Ты случайно не принес простыни? — Эврика кивнула в сторону лабиринта.

В его глазах снова появилось озорство. Оно заставляло Брукса выглядеть Бруксом.

— Я думаю, что сегодня мы будем слишком заняты, чтобы этим заниматься.

Она подумала о его губах на ее, как жар его тела и сила его рук обволакивает ее, в то время пока они целуются. Настолько горькое послевкусие не должно испортить настолько сладкий поцелуй. Хотел ли Брукс снова поцеловать ее? А хотела ли она?

Когда они в тот день помирились, Эврика не смогла разъяснить ему, что они постепенно переходят границу между друзьями и больше, чем друзья. Теперь каждое смещение могло еще больше все запутать. Он что, флиртует? Или она преувеличивает что-то невинное?

Она покраснела. Он заметил.

— Я имею в виду игру «Я никогда не…». Мы же старшекурсники, помнишь?

Эврика даже не думала играть в эту глупую игру, несмотря на ее статус старшекурсницы, автоматически дающей ей статус традиции. Притворяться призраком в лабиринте было намного веселее.

— Мои секреты не касаются всей школы.

— Ты делишься только тем, чем хочешь поделиться, и я буду там, рядом с тобой. И, кстати, — лукавая ухмылка Брукса сказала Эврике, что он что-то задумал, — ты можешь узнать что-нибудь интересное.

Правила игры «Я никогда не…» были простыми: Ты садишься в круг и игра движется по часовой стрелке. Когда наступает твоя очередь, ты начинаешь с фразы «Я никогда не…», и признаешься в чем-нибудь, чего раньше никогда не делал. Чем непристойнее, тем лучше.

Я никогда не…

врал на исповеди,

целовался с сестрой брата,

шантажировал учителя,

курил травку,

терял девственность.

То, как они играли ее в Евангелии: люди, которые делали то, чего ты не делал, должны рассказать свою историю и передать тебе напиток для питья. Чем чище твое прошлое, тем быстрее ты напиваешься. Это было развращением невинных, признанием наоборот. Никто не знал с чего началась эта традиция. Говорили, что старшекурсники Евангелии играли ее в течение последних тридцати лет, хотя никто из родителей этого не подтверждает.

В десять часов Эврика и Брукс стали в линию из старшекурсников, держа в руке пластиковые стаканы с пуншем. Они последовали по дорожке, заваленной мусором, приклеенного к ковру, и зашли в одну из гостевых спален. Она была прохладной и просторной — на одном конце находилась большая кровать с огромным резным изголовьем, а на другой стороне сурово-черные велюровые шторы.

Эврика вошла в круг и села на пол скрестив ноги рядом с Бруксом. Она наблюдала как комната наполняется сексуальными тыквами, готическими чучелами, членами группы «Черные вороны», геями, разодетыми в костюмы фермеров, и половиной футбольной доски почета университета. Люди расползались по кровати, на диванчики рядом с шкафом. Зашли и Кэт с Джулианом, неся в руках стулья из гаража.

На игру пришли сорок два старшекурсника из сорока четырех. Эврика завидовала тем, кто заболел, находился под домашним арестом, вообще не пил алкоголь или отсутствовал по другой причине. Их оставят в покое остаток года. И Эврика поняла, что покой был своего рода свободой.

Комната была переполнена дурацкими костюмами и выставленным напоказ телом. Снаружи звучала ее самая нелюбимая песня группы «Faith Healers». Она кивнула в сторону велюровых штор справа от себя и прошептала Бруксу:

— Есть ли желание прыгнуть со мной через это окно? Может быть, мы приземлимся в бассейн?

Он посмеялся себе под нос.

— Ты обещала.

Джулиан закончил делать перекличку и уже закрывал дверь, когда в комнату въехала Майя Кейси. Парень в костюме лома и его друг, неудачная попытка гладиатора Русселя Кроу, расступились, чтобы она смогла пройти. Майя подкатила к Эврике и Бруксу и попыталась вклиниться между ними. Но Брукс пододвинулся ближе к Эврике, создавая крошечное пространство с другой стороны. Эврика не удержалась от восхищения, когда увидела, как Майя добирается до места и прижимается к Бруксу, пока снимает ролики.

Когда дверь закрылась, и комната зазвенела нервным смехом, Джулиан встал в центр круга. Эврика взглянула на Кэт, которая пыталась скрыть свою гордость, что ее тайный парень на вечер был еще и тайным ведущим самого тайного события класса.

— Мы все знаем правила, — проговорил Джулиан. — У нас у всех в руках пунш. — Некоторые ребята издали ликующие возгласы и подняли стаканы. — Пусть же эта игра «Я никогда не…» 2013 года начнется. И пусть ее легенда никогда, никогда не закончится — или не покинет стены этой комнаты.

Раздалось больше возгласов, тостов, больше нерешительного и беззаветного смеха. Когда Джулиан покрутился и случайным образом указал на скромную пуэрториканку по имени Наоми, в комнате можно было услышать моргание аллигатора.

— Я? — голос Наоми дрогнул. Эврика хотела бы, чтобы Джулиан выбрал кого-то более по экстравертнее, чтобы начать игру. Все уставились в ожидании на Наоми. — Ладно, — сказала она. — Я никогда не… играла в игру «Я никогда не…».

Сквозь стыдливые хихиканья Джулиан признал свою ошибку.

— Так, ладно, давайте начнем снова. Джастин?

Джастина Бабино, чьи волосы поднимались наверх, будто он сейчас упадет, можно было описать двумя словами: богатый футболист. Он широко улыбнулся.

— Я никогда не работал.

— Вот придурок. — посмеялся лучший друг Джастина, Фредди Абэр, и передал Джастину свой стакан, чтобы он сделал глоток. — Последний раз я давал тебе бесплатные бургеры в мою смену в «Hardee’s». — Многие из класса закатывали глаза, пока передавали свои стаканчики по кругу в сторону жадно пьющего Джастина.

Затем наступила очередь чирлидерши. Потом парня, который был первым саксофонистом в группе. Были популярные ходы — «Я никогда не целовала трех парней за одну ночь» — и не очень популярные — «Я никогда не выдавливала прыщ». Были ходы, цель которых была выделить старшекурсников из толпы — «Я никогда не целовалась с господином Ричманом в кладовке после восьми уроков науки» — и ходы, нацеленные чисто, чтобы выпендриться — «Мне никогда не отказывали в свидании». Эврика пила свой пунш вне зависимости от признаний своих одноклассников, которые она сочла болезненно скучными. Она не так представляла себе игру все эти годы.

Никогда, подумала она, еще реальность не могла сравниться с тем, что произойдет, если кто-нибудь из ее одноклассников осмелился бы помечтать о чем-то за пределами своего обычного мира.

Единственным терпимым фактором игры было то, что Брукс вполголоса комментировал каждого одноклассника, до которого доходила очередь: «Она никогда не задумывалась надеть брюки, чтобы не показывать всем свои стринги… Он никогда не пытался перестать судить людей за те вещи, которые сам совершает каждый день… Она никогда не выходит из дома без тонны макияжа.»

К тому времени как игра дошла до Джулиана и Кэт, у большинства людей либо не было уже стаканов, либо их осушили, вернули и несколько раз наполнили. Эврика не ждала многого от Джулиана — он был таким шутником, и таким задирой. Но когда наступила его очередь, он сказал Кэт:

— Я никогда не целовал девушку, которая мне по-настоящему нравится, но надеюсь изменить это сегодня.

Парни засвистели, девушки издавали ликующие возгласы, а Кэт драматично обмахивала себя, явно наслаждаясь этим. Эврика была впечатлена. Наконец-то кто-то понял, что эта игра была совсем не о разглашении позорных секретов. Они должны были играть в «Я никогда не…», чтобы получше узнать друг друга.

Кэт подняла свой стакан, сделала глубокий вдох и посмотрела на Джулиана.

— Я никогда не говорила симпатичному парню, что, — она замешкалась, — я набрала 2390 баллов по моим вступительным экзаменам.

Все устремили свой взгляд на нее. Никто не мог ее заставить выпить за это. А Джулиан схватил ее и поцеловал. После этого игра пошла лучше.

Вскоре наступила очередь Майи Кейси. Она дождалась пока в комнате наступит тишина и пока глаза всех присутствующих окажутся на ней.

— Я никогда не… — ее черный ноготь прошелся по краю стакана, — попадала в автомобильную аварию.

Три рядом стоящих старшекурсника пожали плечами и отдали Майе свои напитки, рассказывая сказки про езду на красный свет и пьяное бездорожье. Эврика крепче обхватила свой стакан. Она напряглась, когда Майя посмотрела на нее.

— Эврика, тебе следует передать мне свой напиток.

Ее лицо горело. Она оглядела комнату, замечая, что все смотрят на нее. Они ждали ее. Она представила, что бросает свой стакан Майе в лицо, как красный пунш стекает словно кровяной ручей по ее бледной шее и вниз по ключице.

— Я сделала тебе что-то плохое, Майя? — проговорила она.

— Да, постоянно, — сказала Майя. — Сейчас, например, ты жульничаешь.

Эврика протянула стакан в надежде, что Майя подавиться.

Брукс положил руку на ее колено и прошептал:

— Не принимай ее слова близко к сердцу, Рика. Забей. — Старый Брукс. Его прикосновение лечило. Она постаралась подождать пока оно подействует. Теперь была его очередь.

— Я никогда не… — Брукс наблюдал за Эврикой. Он сузил глаза и поднял подбородок, что-то поменялось. Новый Брукс. Таинственный, непредсказуемый Брукс. Неожиданно Эврика приготовилась к худшему. — Пытался покончить с собой.

Вся комната ахнула, потому что все знали.

— Ты — мерзавец, — выговорила она.

— Играй по правилам, Эврика, — сказал он.

— Нет.

Брукс схватил ее стакан и выпил залпом оставшееся питье, вытирая рот рукой как быдло.

— Твоя очередь.

Она не позволила себе расклеиться на глазах у большинства старшекурсников. Но когда она вдохнула ее грудь была наэлектризована чем-то, что жаждало выйти наружу, крик неуместного смеха или… слез.

Вот оно!

— Я никогда не срывалась и не рыдала.

Мгновение никто ничего не говорил. Ее одноклассники не знали, что делать. То ли верить ей, то ли осуждать, то ли воспринять все как шутку. Никто не пошевелился, чтобы передать Эврике свой стакан, хотя за двенадцать лет школы вместе, она поняла, что видела, как все они плакали. В ее груди нарастало давление, пока она совсем не могла больше его выносить.

— Да пошли вы все к черту. — Эврика встала. Никто не пошел за ней, когда она уходила с этой потерявшей дар речи игры и бежала к ближайшей ванной комнате.

***

Позже, во время морозной поездки домой на лодке, Кэт ближе наклонилась к Эврике.

— То, что ты сказала правда? Ты никогда не плакала?

По реке проплывали только Джулиан, Тим, Кэт и Эврика. После окончании игры Кэт вызволила Эврику из ванной комнаты, где та тупо смотрела на унитаз. Кэт сразу же настояла на том, чтобы парни отвезли их домой. На обратном пути Эврика не заметила Брукса. Она никогда не хотела больше видеть его.

Река гудела от звуков саранчи. До полуночи оставалось десять минут, время опасно подбиралось к ее комендантскому часу и проблемам, которых она так не заслуживает. Она попадет в беду, если опоздает хоть на одну минуту. Ветер пронизывал насквозь. Кэт потерла руки Эврики.

— Я сказала, что никогда не рыдала. — Эврика пожала плечами, размышляя о том, что ни одна одежда в мире не сможет побороть ее ощущение абсолютной наготы, пульсирующей в ее теле. — Ты же знаешь, что однажды я чуть не заплакала.

— Точно. Конечно. — Кэт смотрела на берег, который простирался вокруг нас, как будто пытаясь вспомнить былые слезы на щеке своей подруги.

Эврика выбрала слово «рыдала», потому что пролитая та единственная слезинка перед Эндером казалась нарушение обещания, которое она дала Диане несколько лет назад. Ее мама ударила ее, когда она непроизвольно начала плакать. Это то, чего она больше никогда не сделает, она не нарушит клятву, даже ради одной ночи, как сегодня.

Глава 21

Спасательный круг

На мгновение Эврика подумала, что летит, а в следующей момент — жесткое падение в холодную синюю воду. Ее тело разбилось о поверхность. Она крепко сжала глаза, пока море проглатывало ее. Волна нейтрализовала какой-то звук — кто-то кричал над водой — в то время, пока тишина океана уносила ее. Эврика слышала только треск рыбы, которые ели кораллы, бульканье своего подводного хрипа, и тишину перед следующим громадным ударом волны.

Что-то стягивало ее тело. Ее пальцы нащупали нейлоновый ремешок. Она была слишком потрясена, чтобы двигаться, вырваться на свободу, вспомнить, где она находилась. Она позволила океану унести ее на дно. Она еще не утонула? Для ее легких не имело значения что дышать под водой или дышать на открытом воздухе. Наверху поверхность бушевала, несбыточная мечта, усилие, которое она не могла понять как совершить.

Помимо всего прочего она ощущала одну вещь: невыносимую потерю. Но что она потеряла? Чего она жаждала настолько интуитивно, что даже ее сердце упало, словно якорь?

Диана.

Авария. Волна. Она вспомнила.

Эврика снова была там — внутри машины, в воде под Семимильным мостом. Ей дали второй шанс спасти маму.

Она видела все настолько четко. Часы на приборной панели, показывающие 8:09. Ее мобильный телефон дрейфовал по затопленному переднему сиденью. Желто-зеленые водоросли окружали центральную консоль. Через открытое окно в салон вплыла скалярия, как будто она собиралась доплыть до дна автостопом. Рядом с ней проплывающая штора из красных волос скрывала лицо Дианы.

Эврика отчаянно сопротивлялась зажиму на ее ремне безопасности. Он распался на обломки в ее руках, словно они были истлевшими. Она бросилась навстречу к маме. Как только ей удалось добраться до нее, ее сердце наполнилось любовью. Но тело Дианы было вялым.

— Мама!

Сердце Эврики сжалось. Она убрала волосы с лица матери, страстно желая разглядеть ее. И после этого Эврика подавила крик. На том месте, где должны были находиться королевские черты ее матери, была черная пустота. Она не могла оторвать взгляд.

Неожиданно яркие лучи чего-то, словно солнечный свет, опустились вокруг нее. Руки схватили ее тело. Пальцы сжали ее плечи. Ее оторвали от Дианы против ее желания. Она извивалась, кричала. Ее спаситель не слышал ее и не обращал внимания.

Она никогда не сдавалась. Она набрасывалась на руки, которые отделяли ее от Дианы. Она предпочла бы утонуть. Она хотела остаться в океане, вместе с мамой. По какой-то причине, когда она взглянула на обладателя рук, она ожидала увидеть еще одно черное и пустое лицо.

Но парень купался в таком ярком свете, что она едва могла видеть его. В воде его волосы казались волнистыми. Одна рука наверху за что-то схватилась — длинный черный шнур, вертикально простирающийся по морю. Он крепко схватил его и дернул. Когда Эврика поднялась наверх сквозь холодную глазурь моря, она поняла, что парень держится за тонкую металлическую цепочку якоря, спасательный круг на поверхности.

Свет заливал океан вокруг него. Его глаза встретили ее взгляд. Он улыбнулся, но казалось будто он плакал.

Эндер открыл рот и начал петь. Песня была странной и потусторонней, на языке, который Эврика почти не понимала. Она была светлой и пронзительной, наполненной непонятными масштабами. Она звучала так знакомо… похоже на чириканье голубков.

В полной темноте она проснулась в своей комнате. Она глотнула воздуха и протерла потные брови. Песня из сна звучала в ее голове, навязчивый звук сопровождал ночное спокойствие. Она потерла свое левое ухо, но звук не исчез. Он становился громче.

Она повернулась на бок, чтобы разглядеть светящиеся пять утра на экране своего телефона. Она осознала, звук был лишь песней птиц, которые проникли в ее сон и разбудили ее. Скорее всего виновниками были пятнистые скворцы, которые прилетали в Луизиану каждую осень именно в это время. Она вклинила подушку над ее головой, чтобы оградиться от их чириканья. Она была еще не готова встать и вспомнить насколько тщательно Брукс предал ее на вечеринке прошлой ночью.

Стук. Стук. Стук.

Эврика резко села на кровати. Звук шел от ее окна.

Стук. Стук. Стук.

Она сбросила одеяло и зависла около стены. Самая светлая нить предрассветного огня ласкала тонкие белые занавески, но она не видела темной тени, указывающей на человека снаружи. У нее кружилась голова от сна, от того, насколько близко она была к Диане и к Эндеру. Она бредила. За окном никого не было.

Стук. Стук. Стук.

Одним легким движением Эврика отдернула занавески. Маленькая лимонно-зеленая птичка ждала снаружи на белом подоконнике. У нее был бриллиант золотых перьев на груди и яркая красная корона. Она постучал клювом три раза по окну.

— Поларис. — Эврика узнала птичку Мадам Блаватской.

Она подняла окно и шире открыла деревянные затворы. Москитную сетку она убрала еще несколько лет назад. Внутрь вошел ледяной воздух. Она вытянула руку.

Поларис запрыгнул на ее указательный палец и снова продолжил трепетно петь. В этот раз, Эврика была уверена, что отчетливо слышала птичку. Каким-то образом его песня звучала только в левом ухе, в котором в течение нескольких месяцев был лишь только приглушенный шум. Она поняла, что он хочет что-то ей сказать.

Его зеленые крылышки хлопали по тихому небу, поднимая его тело на несколько дюймов выше ее пальца. Он подлетел ближе, прощебетал на Эврику и затем повернулся всем телом в сторону улицы. Он снова похлопал крылышками. И наконец сел на ее пальчик, чтобы прощебетать финальное крещендо.

— Шшш. — Эврика обернулась через плечо на стену, разделявшей ее комнату от комнаты близнецов. Она наблюдала, как Поларис снова повторяет то же действие: парит над ее рукой, поворачивается в сторону улицы и щебечет другое — более тихое — крещендо, пока садится на ее палец.

— Мадам Блаватская, — проговорила Эврика. — Она хочет, чтобы я пошла за тобой.

Чириканье прозвучало, как «да».

Минуту спустя Эврика вытаскивала свои парадные легинсы, кроссовки и темную синюю ветровку из «Армии Спасения» и натягивала их поверх футболки из Сорбонны, в которой она спала. Она уловила запах росы на петуниях и ветках дуба. Небо было грязно-серым.

Хор лягушек грохотал под кустами розмарина отца. Поларис, который сидел, затаившись на одном из пушистых кустов, подлетел к Эврике, когда она закрывала за собой входную дверь. Он устроился на ее плече, моментально прижимаясь к ее шее. Он, казалось, понимал, что она нервничала и стыдилась того, что собиралась сделать.

— Пошли.

Он летел быстро и изящно. Тело Эврики расслабилось и согрелось, пока она бежала вниз по улице, чтобы успеть за ним. Единственным человеком, мимо которого она пробежала, был сонный доставщик газет в красном низком мотоцикле, он не заметил девушку, следующей за птичкой.

Когда Поларис долетел до конца Теневого Круга, он перерезал путь через лужайку Гильо и полетел прямо к не ограждённому входу к реке. Эврика накренилась на восток так, как сделал он, двигаясь вдоль течения реки и слушая ее шум, пока она течет по правой стороне, и чувствуя маленькие мирки вдали от спящего ряда огороженных домов по своей левой стороне.

Она никогда не бегала по этой узкой дорожке, неравномерной земле. В темные часы перед рассветом она наполнялась странной, неуловимой привлекательностью. Ей нравилось то, как все еще держался мрак ночи и пытался затмить туманное утро. Ей нравилось то, как Поларис сиял, словно зеленая свеча в облачном небе. Если даже ее операция окажется бессмысленным, если даже она придумала себе призывы птички за своим окном, Эврика убедила себя в том, что бег был намного лучше для нее, чем лежать в постели, злиться на Брукса и жалеть себя.

Она преодолела дикие папоротники, лозы камелии и побеги лиловой глицинии, которые ползли вниз от живописных дворов, словно притоки, устремленные к реке. Ее кроссовки стучали по сырой земле, а пальцы дрожали от холода. Она потеряла Полариса возле резкого поворота у реки и ускорила бег, чтобы догнать его. Ее легкие горели, и она запаниковала. А затем вдали, сквозь едва заметные ветки ивы, она заметила, как он сел на плечо пожилой женщине в большой лоскутной накидке.

Мадам Блаватская стояла, слегка прислонившись к стволу ивы, ее копна рыжеватых волос сияла во влажности воздуха. Она стояла лицом к реке и курила длинную, скрученную вручную сигарету. Ее красные губы сморщились на птичку. — Браво, Поларис.

Добежав до ивы, Эврика ослабила темп и опустилась под крону дерева. Тень покачивающихся веток укутывала ее, как неожиданные объятия. Она не подготовилась к радости, которая появилась в ее сердце при виде Мадам Блаватской. Она почувствовала необъяснимое желание подбежать к этой женщине и обнять ее.

Ей не послышались эти призывы. Мадам Блаватская и правда хотела ее видеть — и, Эврика поняла, она тоже хотела видеть Мадам Блаватскую.

Она подумала о Диане, насколько близко к жизни казалось ее мама в этом сне. Эта пожилая женщина была ключом к единственной двери, которая осталась у Эврики, ведущей к Диане. Она хотела, чтобы Блаватская воплотила в жизнь невозможное желание, но что женщина хотела от нее?

— Ситуация поменялась. — Мадам Блаватская похлопала по земле около нее, где она разложила коричневый одеяло. Лютики и люпины, растущие здесь, окружали покрывало. — Прошу, присаживайся.

Эврика села скрестив ноги рядом с Мадам Блаватской. Она не знала, как ей сесть, то ли лицом к ней, то ли к воде. Мгновение они наблюдали, как белый журавль взлетает вверх с песчаной отмели и скользит по реке.

— Это насчет книги?

— Дело не в самой книге, а скорее в ее хронике, которую она содержит. Она стала — Блаватская медленно затянула свою сигарету — слишком опасной, чтобы посылать ее через почту. Никто не должен знать о нашей находке, ты поняла? Ни один неосторожный интернет хакер, ни тот твой друг. Никто.

Эврика подумала о Бруксе, который уже не был ее другом, но еще был, когда проявлял желание помочь в переводе книги.

— Вы имеете в виду Брукса?

Мадам Блаватская взглянула на Полариса, который устроился на лоскутном одеяле, покрывающим ее колени. Он что-то прощебетал.

— Та девочка, с которой ты приходила ко мне в мастерскую, — проговорила Мадам Блаватская.

Кэт.

— Но Кэт никогда бы —

— Меньше всего, чего мы ожидаем от других, — это именно то, что они делают перед тем, как мы понимаем, что не можем больше им доверять. Если ты желаешь получить информацию из этих страниц, — сказала Блаватская, — ты должна поклясться, что ее секреты останутся между мной и тобой. И птиц, конечно же.

Еще одно чириканье Полариса заставило ее снова помассировать левое ухо. Она была не уверена, что ей делать с ее новым избирательным слухом.

— Клянусь.

— Разумеется. — Мадам Блаватская потянулась к кожаному ранцу за древним блокнотом в черном переплете с тонкими, грубыми страницами. Пока пожилая женщина переворачивала страницы, Эврика заметила, что они были забрызганы совершенно переменным почерком в огромном количестве цветных чернил. — Эта моя рабочая копия. Когда я закончу мое задание, я верну тебе «Книгу любви», и также два экземпляра моего перевода. А теперь — она пальцем открыла страницу — ты готова?

— Да.

Блаватская вытерла глаза ситцевым носовым платком и нахмурив брови улыбнулась.

— Почему я должна тебе верить? А ты хоть веришь в себя? Ты действительно готова к тому, что тебе предстоит услышать?

Эврика выпрямилась, пытаясь выглядеть более подготовленной. Она закрыла глаза и подумала о Диане. Нет никого, чьи бы слова изменили ее любовь к маме, и это самое главное.

— Я готова.

Блаватская потушила сигарету о траву и вытащила из кармана рюкзака маленький, круглый, жестяной контейнер. Она положила почерневший окурок внутрь к дюжине других.

— Тогда скажи мне, где мы остановились.

Эврика вспомнила историю Селены, то, как она нашла любовь в объятьях Лиандера. Она сказала:

— Единственное, что стояло между ними.

— Верно, — сказала Мадам Блаватская. — Между ними и вселенной любви.

— Король, — предположила Эврика. — Селена же должна была выйти замуж за Атласа.

— Кто-то действительно может подумать, что это и в самом деле препятствие. Однако, Блаватская уткнулась носом в книгу, по-видимому, это сюжетный поворот. — Она выпрямила плечи, постучала по горлу и начала читать историю Селены:

«Ее звали Дельфина. Она всем сердцем любила Лиандера.

Я хорошо знала Дельфину. Она родилась в грозу, ее мать умерла, и она воспитывалась дождем. Когда она научилась ползать, она спустилась из своей одиночной пещеры и пришла жить к нам в горы. Моя семья приняла ее в наш дом. По мере того, как она становилась взрослее, она начала соблюдать некоторые наши традиций, а некоторые отвергать. Она была одной из нас, но одновременно и порознь. Она пугала меня.

Годами ранее я случайно наткнулась на то, как Дельфина, прислонившись к дереву, обнимается с возлюбленным под луной. Пусть я и не разглядела лица парня, сплетники хихикали, что она держит в плену загадочного молодого принца.

Лиандер. Принц мой. Мое сердце.

— Я видел тебя в лунном свете, — признается он мне позже. — Я видел тебя до этого много раз. Дельфина очаровала меня, но я клянусь, что никогда не любил ее. Я уехал из королевства, чтобы освободиться от ее чар; я вернулся домой в надежде отыскать тебя.

По мере того, как наша любовь становиться глубже, мы боимся, что гнев Дельфины будет куда опаснее, чем действия короля Атласа. Я видела, как она разрушает жизнь в лесу, превращает маленьких зверюшек в чудовища; я не хочу, чтобы ее магия касалась меня.

Накануне моей свадьбы с королем, Лиандер вывел меня из замках через ряд потайных туннелей, по которым он бегал, когда был маленьким. Пока мы в спешке под лунным светом бежали к его ожидающему кораблю, я умоляла его:

— Дельфина никогда не должна узнать об этом.

Мы взобрались на борт корабля, оживленного обещанной волнами свободой. Мы не знали, куда плывем; мы знали только, что были вместе. Пока Лиандер поднимал якорь, я обернулась, чтобы попрощаться с моими горами. Мне бы хотелось никогда этого не делать.

Ибо я не увидела бы страшного зрелища: сотня сплетниц — мои тети и двоюродные сестры — собрались на утесе, чтобы посмотреть, как я ухожу. Луна освещала их невеселые лица.

Они были достаточно старые, чтобы потерять разум, но не силу.

— Бегите, проклятые влюбленные, — крикнула одна из старых ведьм. — Вы не сможете убежать от своей судьбы. Смерть окутает ваши сердца на веки вечные.

Я помню испуганное лицо Лиандера. Он не привык к тому, как разговаривают ведьмы, хотя для меня это было так же естественно, как и любить его.

— Какая тьма сможет разрушить настолько светлую любовь? — спросил он.

— Бойся разбить ей сердце, — зашипели ведьмы.

Лиандер обнял меня за плечи.

— Я никогда не разобью ей сердце.

С эскарпа раздался смех.

— Бойся разбить сердце в девичьих слезах, которые заставят океаны обрушиться на землю! — крикнула одна из моих тетушек.

— Бойся слез, которые отрежут миры от пространства и времени, — добавила другая.

— Бойся размеров воды, известной как Горе, в котором будет ждать до времени восхождения потерянный мир, — пропела третья.

— После чего бойся его возвращения, — пропели они в унисон. — И все из-за слез.

Я повернулась к Лиандеру, чтобы расшифровать их проклятие.

— Дельфина.

— Я пойду к ней и заглажу свою вину, пока мы еще не отплыли, — проговорил Лиандер. — Наша жизнь не должна быть наполнена преследованиями.

— Нет, — сказала я. — Она не должна узнать. Пусть она думает, что ты утонул. Мое предательство еще сильнее разобьет ей сердце. — Я поцеловала его, как будто мне было не страшно, хотя я знала, что ничто не может остановить сплетников распространить нашу историю в горах.

Лиандер наблюдал, как ведьмы начинают свою охоту на эскарпе.

— Это единственный способ, когда я смогу чувствовать себя свободно, чтобы любить тебя именно так, как я хочу. Я только попрощаюсь с ней и сразу вернусь.

С этими словами моя любовь ушла, и я осталась один на один со сплетниками. Они смотрели на меня с берега. Теперь я была изгоем. Я не могла еще разглядеть очертаний апокалипсиса, но знала, что он находится прямо за горизонтом. Я не забуду их слова перед тем, как они исчезли в ночи…»

Мадам Блаватская подняла взгляд с блокнота и осторожными движениями провела носовым платком по своим бледным бровям. Ее пальцы дрожали, когда она закрывала книгу.

Все время, пока Мадам Блаватская читала, Эврика сидела неподвижно, затаив дыхание. Текст просто завораживал. Но теперь глава была закончена, книга закрыта, это было лишь историей. Как она могла быть настолько опасной? В то время, пока туманное оранжевое солнце подкрадывалось из-за реки, она изучала неравномерное дыхание Мадам Блаватской.

— Вы думаете, она реальна? — спросила Эврика.

— Ничто не реально. Есть только то, во что мы верим и что мы отрицаем.

— И Вы верите в это?

— Я верю в то, что у меня есть понимание о происхождении этого текста, — объяснила Блаватская. — Эта книга была написана атлантийской колдуньей, женщина родилась на потерянном острове Атлантиды тысячу лет назад.

— Атлантида. — Эврика обратила внимание на слово. — Вы имеете в виду подводный остров с русалками, утонувшим сокровищем и парнями вроде тритонов?

— Тебе представляется неправильная картинка, — сказала Мадам Блаватская. — Все знают об Атлантиде только из диалогов Платона.

— И почему Вы думаете, что эта история про Атлантиду? — спросила Эврика.

— Не просто про Атлантиду, и из Атлантиды. Я верю в то, что Селена была одной из жительниц острова. Помнишь ее описание в начале — ее остров находился «за Геркулесовыми столбами в Атлантическом океане»? Именно так его описывал Платон.

— Но это же фантастика, разве не так? Атлантида не совсем —

— Согласно «Тимею» и «Критию» Платона, в древнем мире Атлантида была прекрасной цивилизацией. До тех пор, пока —

— У девушки разбили сердце, и она затопила своими слезами целый остров, превратив его в море. — Эврика выгнула бровь. — Видите? Фантастика?

— И они еще говорят, что у них нет новых идей, — мягко подметила Блаватская. — Это очень опасная информация. Мне кажется мне не следует продолжать —

— Вы должны продолжить! — отрезала Эврика, напугав водного щитомордника, свернувшегося на низкой ветке ивы. Она наблюдала, как он пополз в темную реку. Ей необязательно было верить в то, что Селена жила в Атлантиде — но теперь она верила, что Мадам Блаватская верила в это. — Мне нужно знать, что произойдет дальше.

— Зачем? Тебе нравятся хорошие истории? — спросила Мадам Блаватская. — Простой абонемент в библиотеку может удовлетворить твою нужду и уберечь нас обоих от рисков.

— Нет. — Было что-то большее, но Эврика не была уверена, как это сказать. — Эта история важна. Я не знаю почему, но она ведь связана с моем мамой, или…

Она затихла, боясь, что Мадам Блаватская посмотрит на ее так же с осуждением, как и доктор Лэндри, когда Эврика рассказала ей о книге.

— Или она как-то связана с тобой, — сказала Блаватская.

— Со мной?

Конечно, в начале она заметила сходство с тем, как быстро Селена влюбилась в парня, в которого ей не следовало бы — но Эврика даже не видела Эндера с того случая на дороге. Она не понимала, как ее авария связана с затонувшим континентом.

Блаватская молчала, как будто хотела, чтобы Эврика сложила части воедино. Здесь было еще что-то? Что-то о Дельфине, брошенной возлюбленной, чьи слезы, как было сказано, затопили остров? У Эврики не было ничего общего с Дельфиной. Она даже не плакала. После прошлой ночи, целый класс узнал об этом — еще больше причин думать, что она чокнутая. И что имела в виду Блаватская?

— Любопытство — коварный любовник, — проговорила женщина. — Меня он тоже иногда соблазняет.

Эврика коснулась медальона с лазуритом Дианы.

— Как Вы думаете, моя мама знала эту историю?

— Думаю, да.

— Почему же она тогда мне не рассказала? Если она была настолько важной, почему же она не объяснила мне?

Мадам Блаватская потеребила корону Полариса.

— Все что ты сейчас можешь сделать — это усвоить историю. И помнить совет нашего рассказчика: «Все может поменяться на последнем слове».

В кармане ветровки Эврики зазвенел телефон. Она вытащила его, надеясь, что Рода не обнаружила ее пустую кровать и поняла, что она сбежала после комендантского часа.

Это был Брукс. Синий экран засверкал одним длинным блоком текста, затем еще один, и еще один, и еще один, пока Брукс присылал быструю череду текстов. После шести таких сообщений, на экране высветилось последнее из них:

Не могу уснуть. Вина гложет меня. Позволь мне загладить ее — в следующие выходные, ты и я, прогулка на катере.

— Черта с два. — Эврика засунула свой телефон, оставив без внимания другие его тексты.

Мадам Блаватская закурила другую сигарету и протяжно выдула тонким дым по реке.

— Ты должна принять его приглашение.

— Что? Я никуда не пойду с… Стоп, а откуда Вы знаете?

Поларис поднялся с колена Мадам Блаватской и сел на левое плечо Эврики. Он мягко защебетал в ее ухо, которое слегка защекотало, и она поняла.

— Птицы Вам сказали.

Блаватская сложила губы, чтобы поцеловать Полариса.

— У моих питомцев есть свои увлечения.

— И они считают, что я должна сесть на лодку с парней, который предал меня, который выставил меня чокнутой, который неожиданно стал вести себя как мой заклятый враг, а не как мой лучший друг?

— Мы считаем, что это твоя судьбы, и тебе нужно идти, — проговорила Мадам Блаватская. — А что произойдет, если ты пойдешь, зависит только от тебя.

Глава 22

Гипотеза

В понедельник утром Эврика надела свою форму, собрала сумку, несчастно догрызла печенье и начала заводить Магду перед тем, как поняла, что не может идти в школу.

Причина скорее даже была не в унижении на игре «Я никогда не…». Она заключалась в переводе «Книги любви» — о которой она пообещала никому не рассказывать, даже Кэт. В ее сне об утонувшей машине, к которой были причастны как Диана, так и Эндер. В Бруксе, к которому она, бывало, обращалась за поддержкой — но после поцелуя их дружба перешла из стабильного состояния в тяжело раненое. Возможно, самое пугающее из них — вид светящейся четверки, окружившей ее машину на темной улице так, словно антитела сражаются с болезнью. Всякий раз, когда она закрывала глаза, то видела зеленый свет, который освещал лицо Эндера, предполагающего что-то мощное и опасное. Если даже кто-то и остался, к кому она могла обратиться, Эврика никогда не смогла бы подобрать слов, чтобы правдоподобно описать эту историю.

И как она сможет спокойно просидеть класс латинского и притворяться будто у нее все под контролем? У нее не было выхода из этой ситуации, только преграды. Существовала только одна терапия, которая могла ее успокоить.

Она достигла поворота на Евангелию и продолжила путь, направляясь на запад, в сторону зеленой привлекательности суглинистых пастбищ вблизи моста Бро Бридж. Она проехала двадцать миль на запад и несколько на юг. Она не остановилась, пока не поняла, что больше не знает, где находится. Здесь было по-деревенски тихо, и никто ее не узнает. Это все, чего она просила. Он припарковалась под дубовым деревом, которое служило укрытием для голубиного гнезда. В машине она переоделась в запасную форму для бега, которую всегда держала на заднем сиденье.

Она не размялась, когда проскользнула в приглушенный лес позади дороги. Она застегнула свою спортивную кофту и начала легкую пробежку. Поначалу ее ноги чувствовались так, будто она бежит по болоту. Без мотивации команды, ее конкурентом было лишь ее собственное воображение. И поэтому она представила, что грузовой самолет размером с Ноев ковчег приземляется прямо позади нее. Его двигатели размером с дом засасывают деревья и тракторы в крутящиеся лезвия, пока она одна бежит по каждому кусочку уменьшающегося мира.

Она всегда ненавидела прогнозы погоды, а предпочитала находить стихийность в атмосфере. Раннее утром было ярким, с гущей былых облаков в небе. Теперь эти высокие облака стали золотыми в тонком свете солнца, похожие на волосы пучки тумана просачивались сквозь дубы, придавая лесу ощущение будто он находился под освещением тусклой лампочки. Эврика любила туман в лесу, то, как ветер заставлял папоротники, расположенные вдоль дубовых веток, хвататься за туман. Папоротники были жадными до влаги, которая, если пойдет дождь, поменяет их листья от рыжевато-красного до изумрудного.

Диана была единственным человеком, которого Эврика когда-либо знала, который тоже лучше пробежит под дождем, чем под солнцем. Годы пробежек с мамой научили Эврику ценить насколько «плохая» погода может приукрасить обычный бег: дождь постукивает по листьям, шторм очищает кору деревьев, крошечные радуги накидываются на изогнутые ветки. Если это была плохая погода, Диана с Эврикой точно бы согласились, им не хотелось знать хорошую. И поэтому, когда туман скатился по ее плечам, Эврика подумала об этом, как о своего рода пелене, которую Диана бы с удовольствием надела, если бы ей пришлось самой выбирать свои похороны.

Через некоторое время, Эврика достигла белого деревянного знака, который должно быть пригвоздили к дубу другие бегуны, чтобы отметить свой прогресс. Она хлопнула по дереву так, как это делал бегун, когда она достигла отметки на половине пути. Но продолжила бежать дальше.

Ее ноги стучали по истоптанной дороге. Руки сильнее качались. В лесу стало темнее, по мере того как начал идти дождь. Эврика продолжала бежать. Она не думала ни об уроках, которые пропускала, ни о перешептываниях, которые крутятся вокруг ее пустого места на математике и английском. Она была в лесу. И не было ни одного места на земле, где бы она хотела находиться больше.

Ее очищенный разум был словно океан, вдоль которого развевались в невесомости волосы Дианы, проплывал мимо Эндер, пытаясь дотянуться до той странной цепи, у которой казалось нет ни начала, ни конца. Она хотела спросить его, зачем он спас ее той ночью — и от чего конкретно. Он хотела больше знать о серебряном футляре и зеленом свете внутри него.

Жизнь стала такой запутанной. Эврика всегда думала, что любила бег, потому что это был побег. Теперь она осознала, что каждый раз, когда она бегала в лесу, она отчаянно желала найти кого-нибудь или что-нибудь. Сегодня она ни за кем и ни за чем не гонялась, потому что у нее никого не осталось.

Старая блюзовая песня, которую она раньше слушала по радио, проникла в ее голову.

Дитя без матери испытывает тяжелые времена, когда мать умерла.

Она пробежала уже несколько миль. Когда ее икры начали гореть, она поняла, что отчаянно хочет пить. Дождь усилился, поэтому она замедлила темп и открыла рот к небу. Мир наверху был густым, влажно-зеленым.

— Твое время улучшается.

Позади раздался голос. Эврика развернулась.

Эндер был одет в выцветшие серые джинсы, рубашку и темно-синий жилет, который по какой-то причине выглядел впечатляюще. Он смотрел на нее с такой наглой уверенностью, которая быстро испарилась, когда он нервно провел пальцами по волосам.

Он обладал своеобразным талантом растворяться позади, пока он сам не захочет, чтобы его увидели. Она должно быть пробежала мимо него, хотя и гордилась своей бдительностью, пока бежала. Ее сердце и так бешено колотилось из-за тренировки — а теперь оно еще больше разогналось, когда она поняла, что они с Эндером опять находятся одни. Ветер зашуршал листьями на деревьях, чем вызвал падение дождевых капель на землю. Они принесли с собой самый мягкий аромат океана. Запах Эндера.

— Твое время начинает становиться абсурдным. — Эврика сделала несколько шагов назад. Он был либо психопатом, либо спасителем, и нет абсолютно никакой вероятности получить от него конкретный ответ на этот вопрос. Она помнила последнее, что он ей сказал тогда: «Ты должна выжить» — как будто ее буквальное спасение находилось под вопросом.

Он оглядел лес в поисках признаков тех странных людей, зеленого света или любой другой опасности — или признаков кого-то, кто мог помочь ей, если окажется так, что Эндер был опасен для нее. Ведь они были одни.

Она потянулась за телефоном, представляя, что набирает 911 в случае, если ей что-нибудь покажется странным. Затем она подумала о Билле и других полицейских, которых она знала, и поняла, что все было бесполезно. Кроме того, Эндер просто стоял здесь.

Выражение его лица пробудило у нее желание бежать и прямо к нему, чтобы увидеть, насколько насыщенными могут быть эти голубые глаза.

— Не звони своему другу из полицейского участка, — сказал Эндер. — Я просто пришел поговорить. Но, между прочим, у меня нет ее.

— Чего?

— Судимости. Криминального прошлого.

— Рекорды принято сбивать.

Эндер подошел ближе. Эврика отступила назад. Дождевые капли осыпали ее кофту, тем самым посылая глубокий холод по телу.

— И перед тем, как ты спросишь, я не шпионил за тобой, когда ты ходила в полицейский участок. Но те люди, которых ты видела в вестибюле, и затем на дороге —

— Кто они? — спросила Эврика. — И что в том серебряном футляре?

Эндер вытащил из кармана бежевую кепку от дождя и низко нацепил ее над глазами, на волосы, которые, как успела заметить Эврика, казались сухими. Эта кепка делала его похожим на детектива из старого черно-белого фильма.

— Это мои проблемы, — сказал он. — Не твои.

— Мне так не показалось прошлой ночью.

— Как насчет этого? — Он снова подошел ближе и не остановился пока их не отделяли несколько сантиметров, и она могла чувствовать его дыхание. — Я на твоей стороне.

— А я на чьей стороне? — Поток дождя заставил Эврику под сенью листьев сделать шаг назад.

Эндер нахмурился.

— Ты такая нервная.

Он указал на ее локти, выступающие из карманов, в которых она утопила свои кулаки. Она тряслась.

— Если я нервная, то твои внезапные появления не помогают.

— Как мне убедить тебя, что я не собираюсь обидеть тебя, а пытаюсь помочь?

— Я никогда не просила мне помогать.

— Если ты не можешь заметить, что я вхожу в число хороших парней, то ты никогда не поверишь…

— Поверю во что? — Она туго скрестила руки на груди, чтобы сжать свои дрожащие локти. Вокруг них в воздухе висел туман, придавая всему легкую размытость.

Очень нежно Эндер положил руку на ее предплечье. Его прикосновение было теплым, а кожа сухой. Касание его руки послало волну мурашек по ее влажному телу.

— В остальную часть истории.

Слово «история» заставило Эврику подумать о «Книге любви». Древняя легенда об Атлантиде никак не связана с тем, о чем говорит Эндер, но в ее голове звучал перевод Мадам Блаватской: «Все может поменяться на последнем слове».

— У нее счастливый конец? — поинтересовалась она.

Эндер печально улыбнулся.

— Ты ведь хорошо разбираешься в науке, не так ли?

— Нет. — Если посмотреть на последний табель успеваемости Эврики, можно подумать, что она во всем плохо разбирается. Но затем она вспомнила лицо Дианы — то, как в любое время она ездила с ней на места раскопок. Ее мама хвасталась свои друзьям о позорных вещах, например таких как аналитический склад ума Эврики и продвинутый уровень чтения. Если бы Диана была здесь, она высказала бы насколько неоспоримо хорошо Эврика разбиралась в науке. — По-моему, у меня с ней все в порядке.

— Что, если я поручу тебе провести эксперимент? — проговорил Эндер.

Эврика подумала об уроках, которые она сегодня пропускает, о проблемах, в которые она себя впутала. Она не была уверена, что готова для еще одного эксперимента.

— Что, если это казалось невозможным доказать? — добавил он.

— А что, если ты мне скажешь куда ты клонишь?

— Если у тебя получиться доказать эту невозможную гипотезу, — сказал он, — тогда ты начнешь мне доверять?

— Какую гипотезу?

— Камень, который тебе оставила твоя мама, когда умерла —

Она шире открыла глаза и попыталась найти его взгляд. На фоне зеленого леса бирюзовые зрачки Эндера обрамлялись зеленым цветом.

— Откуда ты знаешь об этом?

— Попробуй намочить его.

— Намочить?

Эндер кивнул.

— Моя гипотеза — ты не сможешь сделать этого.

— Любой предмет можно намочить, — сказала она, даже когда она подумала о его сухой коже, которой он прикоснулся к ней несколько мгновений назад.

— Но не этот камень, — заметил он. — Если окажется, что я прав, обещаешь, что начнешь доверять мне?

— Я не понимаю, зачем бы мама оставила мне водоотталкивающий камень.

— Слушай, я добавлю стимула — если я не прав о камне, если это лишь обычный старый камень, я исчезну, и ты никогда больше меня не увидишь. — Он наклонил голову, чтобы увидеть ее реакцию, без единого намека на игривость, которую она ожидала. — Я обещаю.

Эврика не была готова никогда его не видеть снова, если даже камень нельзя было намочить. Но его взгляд давил на нее словно мешки с песком, утрамбовывающие затапливаемую зону вдоль реки. Его глаза не позволят ей вырваться на свободу.

— Хорошо. Я попробую сделать это.

— Сделай это. — Эндер сделал паузу, — одна. Никто не должен знать, что он у тебя. Ни твои друзья. Ни семья. И особенно Брукс.

— Знаешь, ты и Брукс должны встретиться, — сказала Эврика. — Кажется вы думаете только друг о друге.

— Ты не можешь доверять ему. Надеюсь, теперь ты в этом убедилась.

Эврика хотела толкнуть Эндера. Ему не нужно было упоминать Брукса так, будто он знал что-то, чего не знала она. Но она боялась, что если толкнет его, это будет не толчок. Это будет объятие, и она потеряет себя. Она не будет знать, как вырваться из них.

Она незаметно подпрыгнула на пятках в грязи. Она могла думать только о побеге. Она хотела пойти домой, быть в безопасном месте, хотя и не знала как или где ей найти эти две вещи. Они ускользали от нее уже несколько месяцев.

Дождь усилился. Эврика обернулась на дорогу, по которой прибежала, глубоко в зеленое небытие, пытаясь сквозь несколько миль разглядеть Магду. Границы леса растворились в ее видении в чистую форму и цвет.

— Такое ощущение, что я никому не могу доверять. — Она начала бежать обратно сквозь проливной дождь. С каждым шагом отдаляясь от Эндера она все больше хотела обернуться и побежать навстречу к нему. Ее тело боролось с ее инстинктами до такой степени, что ей хотелось кричать. Она ускорила бег.

— Скоро ты поймешь, насколько ты неправа! — крикнул Эндер, стоя неподвижно на том же месте, где Эврика оставила его. Она думала он, может быть, последует за ней, но нет.

Она остановилась. Его слова лишили ее воздуха. Медленно она начала оборачиваться. Но когда она посмотрела сквозь дождь, туман, ветер и листья, Эндера уже не было.

Глава 23

Громовой камень

— Как только закончишь делать свою домашнюю работу, — сказала Рода с противоположного конца стола за ужином той ночью, — ты отправишь доктору Лэндри извинения по почте, а также копию мне. И скажешь ей, что придешь на следующей неделе.

Эврика сильно потрясла соус Табаско на свое этуфе (прим. рагу из морепродуктов). Приказания Роды даже не заслуживали взгляда.

— Я и твой отец, вместе с доктором Лэндри, — продолжила она. — считаем, что ты недостаточно серьезно относишься к терапии, если только тебя не привлечь к ответственности. Поэтому мы решили, что ты сама будешь оплачивать свои походы. — Рода глотнула немного розового вина. — Из своего кармана. Семьдесят пять долларов в неделю.

Эврика сжала челюсть, чтобы удержать ее от падения. А, и теперь они уже окончательно определились с наказанием за произвол на прошлой неделе.

— Но у меня нет работы, — проговорила она.

— В химчистке тебе вернут твою старую работу, — сказала Рода, — они предполагают, что ты стала более ответственной с момента твоего увольнения.

Эврика не стала более ответственной. Она была в самоубийственной депрессии. Она посмотрела на отца в надежде, что он поможет ей.

— Я поговорил с Рути, — выговорил он, устремив взгляд вниз, будто разговаривал со своим этуфе, а не со своей дочерью. — Ты можешь осилить две смены в неделю, не так ли? — он взял вилку. — Теперь ешь, еда остывает.

Эврика не могла есть. Она думала о предложениях, появляющихся в ее голове: Вы двое знаете, как справиться с попытками суицида. Как ты вообще можешь ухудшить уже плохую ситуацию? Секретарь из Евангелии звонила сегодня и спрашивала почему меня не было сегодня в школе, но я уже удалила голосовую почту. Я сказала, что я ушла из команды по бегу и не планирую возвращаться обратно в школу? Я ухожу и никогда не собираюсь возвращаться.

Но Рода была глуха к неудобной честности. А отец? Эврика едва узнавала его. Казалось, что он создал новую личность и не мог перечить своей жене. Может быть, потому что он никогда не мог провернуть это с Дианой.

Ничего, что могла сказать Эврика, не изменит жестокие правила этого дома, которые применялись только к ней. Ее мозг полыхал, но глаза смотрели вниз. У нее есть дела и получше, чем борьба, которые она может сотворить с монстрами напротив ее за столом.

Фантастические планы назревали в пределах ее ума. Может ей устроиться на работу на рыбачью лодку, которая проплывает вблизи Атлантиды, которая описана в «Книге любви». Мадам Блаватская, кажется, думала, что остров существует. Может пожилая женщина даже захочет присоединиться к ней. Они могут накопить деньги, купить старую лодку и плыть по безжалостному океану, который держал в себе все, что она когда-либо любила. Они могут найти Геркулесовые столбы и продолжить путь. Может потом она наконец почувствует себя дома — а не пришельцем за этим столом. Вилкой она подвигала несколько горошин на тарелке. Она вставила нож в этуфе, чтобы посмотреть будет ли он стоять сам, без ее помощи.

— Если ты и дальше продолжишь проявлять неуважение к еде, которая стоит на столе, — сказала Рода, — я думаю, ты свободна.

Отец добавил мягким голосом:

— Ты наелась?

Эврике понадобилась вся ее сила, чтобы не закатить глаза. Она встала, задвинула стул и попыталась представить, насколько другой была бы эта ситуация, если бы это были только Эврика и ее отец, если бы она все еще уважала его, если бы он никогда не женился на Роде.

Как только в голове у Эврики сформировалась эта мысль, ее глаза отыскали брата и сестру, и она пожалела о своем желании. Близнецы глубоко хмурились. Они молчали, как будто готовились к тому, что Эврика закатит истерику. Их лица, их маленькие сгорбленные плечи вызвали в ней желание подхватить их и взять с собой туда, куда бы она сбежала. Она поцеловала их макушки перед тем, как подняться по лестнице в свою комнату.

Она закрыла дверь и упала на кровать. После пробежки она приняла душ и теперь ее влажные волосы касались воротника ее фланелевой пижамы, тем самым делая его мокрым. Эту пижаму она любила надевать во время дождя. Она лежала неподвижно, пытаясь расшифровать код, который ей посылал дождь на крыше.

Подожди, говорил он, просто подожди.

Она гадала, что сейчас делал Эндер, в какой комнате он мог лежать и смотреть в потолок. Она знала, что он хоть изредка думал о ней; для этого же требуется предусмотрительность, чтобы ожидать кого-то в лесу и во всех других местах, в которых он ее ждал. Но что именно он думал о ней?

Что она на самом деле думала она о нем? Она боялась его, ее тянуло к нему, он провоцировал ее, удивлял. Мысли о нем выводили ее из депрессии — и угрожали отправить еще глубже. В нем была какая-то энергия, которая уводила ее от горя.

Она подумала о громовом камне и гипотезе Эндера. Это было глупо. Доверие — это не то, что приходит с опытом. Она подумала о дружбе с Кэт. Они завоевывали доверие друг друга в течение долгого времени, медленно укрепляли словно мышцу, пока она самостоятельно не могла работать. Но иногда доверие ударяет по интуиции, как молния, быстро и глубоко, так как это случилось между Эврикой и Мадам Блаватской. Одно можно сказать наверняка: Доверие было взаимным, и именно в этом заключалась проблема Эврики и Эндера. В его руках были все козыри. Роль Эврики в этих взаимоотношениях была несущественной, ее только предупреждали об изменениях.

Но… она не обязана доверять Эндеру, чтобы узнать больше о громовом камне.

Она открыла ящик стола и положила маленькую синюю шкатулку на центр кровати. Ей было стыдно вообще думать о том, чтобы проверить его гипотезу, даже находясь одна в комнате с закрытой дверью и шторами.

Внизу звякали ложки и вилки на своем пути в раковину. Это была ее очередь мыть посуду, но никто не придирался к ней. Такое ощущение, как будто ее уже здесь не было.

Шаги на лестнице заставили Эврику броситься к рюкзаку. Если войдет отец, ей нужно создать видимость, что она занимается. У нее была куча домашней работы по математике, тест по латинскому в пятницу, и неописуемое количество отработок по классам, которые она сегодня прогуляла. Она заполнила кровать учебниками и папками, чтобы скрыть ящик с громовым камнем. Она положила книгу по математике на колени прямо перед тем, как раздался стук в дверь.

— Да?

Отец просунул голову. С его плеча свисало кухонное полотенце, а руки были красными от горячей воды. Эврика глядела на случайную страницу в книге и надеялась, что ее абстрактность отвлечет ее от вины за то, что он выполнял ее обязанности.

Обычно он вставал над ее кроватью и давал умные, неожиданные советы касательно ее домашней работы. Но сейчас он даже не зашел в ее комнату.

Он кивнул в сторону книги.

— Принцип неопределенности? Сложный вопрос. Чем больше ты знаешь о том, как изменяется одна переменная, тем меньше ты знаешь о другой. И все постоянно меняется.

Эврика посмотрела в потолок.

— Я больше не понимаю разницу между переменными и постоянными.

— Мы лишь стараемся сделать лучше для тебя, Рика.

Она не ответила. Ей было нечего сказать к этому, и именно ему.

Когда он закрыл дверь, она прочитала параграф о введении в принцип неопределенности. Титульную страницу главы украшал огромный треугольник, греческий символ изменения, дельта. Он был такой же формы, что и завернутый в марлю громовой камень.

Она убрала книгу в сторону и открыла ящик. Громовой камень, все еще замотанный в странную белую марлю, выглядел маленьким и непритязательным. Она взяла его в руки, вспоминая с какой осторожность с ним обращался Брукс. Она пыталась достичь того же уровня благоговения. Она подумала о предупреждении Эндера, что должна проверить камень одна, что Брукс не должен никогда узнать о том, что у нее есть. А что именно у нее есть? Она даже никогда не видела, как выглядит камень. Она вспомнила постскриптум Дианы:

Не разворачивай марлю, пока не появиться необходимость. Ты узнаешь, когда придет время.

В жизни Эврики творился хаос. Она была на грани того, что ее вышвырнут из дома, в котором она ненавидела жить. Она не собиралась идти в школу. Она отдалялась от всех своих друзей и следовала за птицами сквозь предрассветную реку, чтобы встретиться с пожилым экстрасенсом. Откуда она должна была знать, является ли «сейчас» мистическим «когда» Дианы?

Когда она потянулась к стакану на тумбочке, она держала камень в марле. Она положила его на папку по латинскому. Очень осторожно вылила вчерашнюю воду прямо на камень. Она наблюдала, как вода просачивается сквозь марлю. Это был лишь камень.

Она положила камень и вытянула ноги на кровати. Мечтательница, сидевшая внутри нее, была разочарована.

Затем периферическим зрением она заметила легкое движение. Марля с одного конца камня слегка поднялась, будто смягчилась от воды. Ты узнаешь, когда придет время. Она услышала голос Дианы так, будто она лежала рядом с Эврикой. Она задрожала.

Она отогнула еще больше марли с конца. Это заставило камень крутиться, сбрасывать слой за слоем белую обмотку. Эврика просунула пальцы сквозь ослабленную ткань, в то время пока камень треугольной формы уменьшился и оказался в ее руках.

Наконец-то спал последний слой марли. Она держала в руках равнобедренный камень с размером медальона с лазуритом, но в несколько раз тяжелее. Она изучала его поверхность — гладкий, с некоторыми выступами и недостатками, как любой другой камень. Кое-где с него свисали зернистые сине-серые кристаллы. Для Эндера это был бы хороший камень, чтобы пустить его блинчиком.

На тумбочке у Эврики зазвенел телефон. Она ринулась к нему, необъяснимо уверенной в том, что это он. Но на экране появилась фотография кокетливой, полураздетой Кэт. Эврика отправила ее на голосовую почту. Кэт писала и звонила каждые несколько часов с момента первого урока этим утром. Эврика не знала, что ей сказать. Они слишком хорошо знали друг друга, чтобы врать и говорить, что ничего не происходит.

Когда ее телефон потух, и спальня снова потускнела, Эврика обнаружила, что от камня исходит бледно-синее мерцание. Вдоль его поверхности светились крошечные сине-серые прожилки. Она смотрела на них, пока они не стали походить на абстракции языка. Она перевернула камень и наблюдала, как на его задней стороне образуется знакомая фигура. Прожилки образовали круг. В ушах зазвенело. Мурашки покрыли ее кожу. Картинка на громовом камне была точной копией шрама на лбу Брукса.

В небе прозвучал едва слышимый звук грома. Это было лишь совпадение, но оно напугало ее. Камень выскользнул из ее рук и упал в углубление одеяла. Она снова потянулась к стакану и вылила его содержимое на голый громовой камень, будто только что вытащила его из огня, будто тушила свою дружбу с Бруксом.

Вода брызнула обратно от камня и ударила ее по лицу.

Она плюнула, вытерла брови и взглянула на камень. Плед был мокрым, тетради и учебники тоже. Она вытерла их подушкой и затем отложила в сторону. Она взяла камень. Он был сухим, как череп коровы на стене в баре.

— Да ладно, — пробормотала она.

Она слезла с кровати, держа камень в руках, и приоткрыла дверь. Телевизор внизу транслировал местные новости. Через открытую дверь комнаты близнецов отливали слабые лучи ночника. Она на цыпочках прошла в ванную и закрыла дверь на замок. Она стояла, прислонившись к стене и смотрела на себя в зеркале как держит камень.

Ее пижама была забрызгана водой. Концы волос, обрамляющие лицо, тоже были мокрыми. Она подставила камень под кран и включила воду на полную мощность.

Когда поток воды хлынул на камень, он мгновенно отразил ее. Нет, дело было не в этом — Эврика ближе поднесла камень и увидела, что вода никогда не касалась камня. Она отражалась в воздухе, вокруг него.

Она закрыла кран и села на край медной ванны, которая была заполнена игрушками близнецов для купания. Раковина, зеркало, ковер — все было мокрым. А громовой камень был абсолютно сухим.

— Мам, — прошептала она, — куда ты меня впутала?

Она поднесла камень ближе к лицу и начала изучать его, поворачивая в разные стороны. На вершине самого широкого угла треугольника находилась маленькая дырочка, но она была достаточно широкой, чтобы продеть через нее цепочку. Громовой камень можно было носить на шее.

Тогда зачем его держать в марле? Может она защищала камень от герметика, который был на его поверхности, для того чтобы отражать воду. Эврика выглянула в окно в ванной комнате и заметила, что на темные ветки падает дождь. У нее появилась идея.

Она провела полотенцем по раковине и полу, пытаясь вытереть как можно больше воды. Она просунула камень в карман пижамы и тихонько вышла в коридор. С верхней площадки лестницы Эврика посмотрела вниз и увидела, что отец уснул на диване, свет от телевизора освещал его тело. На его груди находилась тарелка попкорна. Она услышала лихорадочное печатание на кухне, что означало только одно — Рода мучает свой ноутбук.

Эврика прокралась вниз по лестнице и аккуратно открыла заднюю дверь. Единственным, кто видел ее, был Сквот, который подбежал к ней, потому что любил играть в грязи под дождем. Эврика потрепала его макушку и позволила ему подпрыгнуть к ее лицу для поцелуя, привычка, от которой Рода годами пытается отучить его. Он пошел за Эврикой, пока она спускалась по крыльцу и направлялась к задним воротам, ведущим к реке.

Еще один удар грома заставил Эврику вспомнить, что уже весь вечер идет дождь и она только что слышала, как Коки Фашё что-то говорил по телевизору о шторме. Она подняла защелку на воротах и вышла на причал, где в воде их соседи привязали свою рыбацкую лодку. Она села на край, закатала пижаму на ногах и утопила свои пятки в реке. Она была настолько холодной, что ее тело напряглось. Но она не вытащила ледяные ноги из воды, даже когда они начали сжечь.

Левой рукой она вытащила камень из кармана и наблюдала, как тонкие капли дождя отталкиваются от его поверхности. Они привлекли изумленное внимание Сквота, когда он обнюхивал камень и вода брызгала ему на его нос.

Она крепко сжала руку вокруг камня и, наклонившись вперед и вытянув руку в воду, окунула его в реку, резко вдыхая холодный воздух. Вода содрогнулась; затем уровень реки поднялся и Эврика заметила, что вокруг ее руки, в которой она держала камень, образовался большой пузырь. Пузырь заканчивался прямо над поверхностью воды, где находился ее локоть.

Правой рукой Эврика под водой изучала пузырь, ожидая, что он скоро лопнет. Но нет. Он был пластичным и крепким, словно нерушимый воздушный шар. Когда она вытащила мокрую правую руку из воды, она могла почувствовать разницу. Ее левая рука, все еще находившаяся под водой, была заключена в мешочек воздуха и совсем не была мокрой. Наконец она вытащила громовой камень из воды и увидела, что да, он был абсолютно сухим.

— Хорошо, Эндер, — проговорила она. — Ты выиграл.

Глава 24

Исчезновение

Тук. Тук. Тук.

Когда до рассвета во вторник утром на ее окно прилетел Поларис, Эврика вылезла из кровати к третьему стуку по стеклу. Она раздвинула шторы и подняла холодную раму вверх, чтобы поприветствовать лимонно-зеленую птичку.

Птичка означала Блаватскую, а она означала ответы. Перевод «Книги любви» стал самым благородным делом Эврики с момента смерти Дианы. Тем или иным образом, по мере того как легенда становилась более безумной и фантастической, связь Эврики к ней укреплялась. Она чувствовала в себе детское любопытство узнать детали пророчества ведьм, как будто оно имело непосредственное отношение к ее жизни. Она едва могла дождаться встречи с пожилой женщиной у ивы.

Она спала в обнимку с громовым камнем на той же цепочке что и медальон с лазуритом. Она не выдержала, чтобы снова замотать его в марлю и уложить в ящик. Он был тяжелым вокруг ее шеи и теплым, от того, что лежал всю ночь рядом с ней. Она решила спросить мнение Мадам Блаватской о камне. Это означало впустить пожилую женщину еще глубже в ее частную жизнь, но Эврика доверяла своим инстинктам. Может быть, Блаватская знает что-то, что может помочь Эврике лучше понять камень — может быть она даже объяснит интерес Эндера к нему.

Эврика протянула руку навстречу Поларису, но птичка пролетела мимо нее. Она ворвалась в ее комнату, поднялась в воздух, возбужденно покрутилась около потолка, и затем бросилась обратно в окно, в угольное небо. Она похлопала крылышками, посылая хвойный запах в сторону Эврики и выставляя на показ пестрые перья в том месте, где его внутренние крылья встречались с грудиной. Ее клюв открылся в сторону неба в пронзительном крике.

— Теперь ты петух? — проговорила она.

Поларис снова издал крик. Звук был жалким и совсем непохожим на мелодичные ноты и трель, которые она слышала до этого.

— Я иду. — Эврика взглянула на свою пижаму и голые ноги. Снаружи было холодно, воздух сырой и солнце очень далеко. Она схватила первую вещь, на которую наткнулась в шкафу: выцветший зеленый спортивный костюм Евангелии, который она раньше надевала на выездные соревнования по бегу. Нейлоновый костюм был теплым, и она могла в нем бегать, не было никаких оснований быть сентиментальным о команде, из которой ей пришлось умолять, чтобы уйти. Она почистила зубы и собрала волосы в косичку. Она встретила Полариса у куста с розмарином на краю крыльца.

Утро было влажным, наполненным пересудам сверчков и отчетливым шепотом розмарина, покачивающего на ветру. В этот раз Поларис не ждал пока Эврика зашнурует кроссовки. Он полетел в том же направлении, что и в тот день, но быстрее. Эврика начала бежать. Ее взгляд находился между сонным и настороженным состоянием. Ее икры горели от вчерашней пробежки.

Птичий крик был настойчивым, режущим ухо, на фоне спящей улицы в пять часов утра. Эврика хотела бы знать, как утихомирить его. С его настроением сегодня было что-то не так, но она не говорила на его языке. Все, что она могла сделать — это поспевать за ним.

Она начала бежать со всех ног, когда прошла мимо красной машины разносчика газет на конце Теневого круга. Она помахала ему, будто была дружелюбной, после этого повернула вправо, чтобы срезать путь через лужайку семьи Гийо. Она добежала до реки с ее таким насыщенным зеленым утренним светом. Она потеряла Полариса, но знала, где находилась ива.

Эврика могла бежать к ней закрытыми глазами и почти казалось, что она так и делает. Прошло много дней с того времени, когда она полностью высыпалась. Ее силы были почти на исходе. Она смотрела, как отражение луны блестело на поверхности воды и представила, что она породила дюжину маленьких лун. Детские полумесяцы плыли вверх по течению, выпрыгивая словно летучая рыба, которая пытается обогнать Эврику. Она быстрее перебирала ногами, чтобы победить, пока не споткнулась о древесные корни папоротника и упала в грязь. Она приземлилась на больное запястье, вздрогнула, пока возвращала себе равновесие и прежнюю скорость.

Крик!

Поларис пролетел над ее плечом, пока она бежала двадцать ярдов к иве. Птичка отставала, но все еще издавала крики, которые причиняли боль ушам Эврики. Она не понимала причину его шума, пока не добежала до дерева. Она прислонилась к гладкому, светлому стволу дерева и положил руки на колени, чтобы перевести дыхание. Мадам Блаватской здесь не было.

Теперь в щебетании Полариса появился сердитый подтекст. Он двигался широкими кругами над деревом. Эврика посмотрела на него в недоумении и исчерпав все силы — и затем она поняла.

— Ты с самого начала не хотел, чтобы я сюда приходила?

Крик!

— Ну, как я должна узнать, где она находится?

Крик!

Он полетел в ту сторону, откуда только что пришла Эврика, один раз обернулся, что явно, если абсурдно, было взглядом. С тяжестью на груди, с уходящей выносливостью Эврика последовала за ним.

***

Небо все еще было темным, когда Эврика припарковала Магду на ухабистой парковке перед мастерской Блаватской. Ветер разбрасывал дубовые листья по неровному тротуару. На перекрестке горел уличный фонарь, но свет не попадал на торговый центр, что заставляло казаться его устрашающе темным.

Эврика нацарапала записку, в которой говорилось, что она ушла в школу пораньше для научной лаборатории, и оставила ее на кухонном столе. Она знала, что должно быть абсурдным, казалось то, что она открыла дверь машины для Полариса, но в последнее время все действия Эврики были такими. Птичка была отличным навигатором, как только Эврика поняла, что два прыжка на одной и другой стороне приборной панели означали в какую сторону ей следовало поворачивать. Со включенным обогревателем в машине, с опущенными окнами и люком в крыше, она приближались к магазинчику переводчика в другой части Лафайетта.

На парковке была лишь еще одна машина. Выглядело так, будто она припаркована перед кожевенным салоном рядом с магазинчиком уже целое десятилетие, что заставило Эврику задуматься о том, каким образом передвигается пожилая женщина.

Поларис вылетел через открытое окно и вверх по лестнице, перед тем как Эврика успела заглушить двигатель. Когда она его догнала, ее рука с тревогой зависла над старинной колотушкой в виде львиной головы.

— Она сказала не беспокоить ее дома, — сказала Эврика Поларису. — Ты был там, помнишь?

Частота, с которой крикнул Поларис, заставило ее подпрыгнуть. Казалось неправильным стучать дверь так рано, поэтому Эврика слегка ударила дверь бедром. Она распахнулась в прихожую с низким потолком. Эврика и Поларис вошли внутрь. В прихожей было тихо, влажно и пахло прокисшим молоком. Здесь все еще находились два складных стула, так же как красная лампа и пустая газетница. Но что-то было не так. Дверь в мастерскую Мадам Блаватской была приоткрыта.

Эврика взглянула на Полариса. Он молчал, крылья были почти прижаты к туловищу, пока он перелетал через двойной проем. Мгновение спустя Эврика последовала за ним.

Каждый сантиметр кабинета Мадам Блаватской был разгромлен; все, что можно было сломать, было сломано. Все четыре птичьи клетки были изувечены кусачками. Одна из клеток деформировано свисала с потолка; остальные валялись на полу. Несколько птиц нервно болтали на подоконнике у открытого окна. Остальные должно быть улетели — или того хуже. Повсюду были разбросаны зеленые перья.

Нахмуренные портреты валялись разбитыми на мутном персидском ковре. Подушки на диване были перерезаны. Их наполнение выбивалось из них словно гной из раны. У задней стены бурлил увлажнитель воздуха, что, как знала Эврика, когда ухаживала за близнецами во время их аллергии, означало, что в нем почти заканчивалась вода. На полу в щепках лежал книжный шкаф. Одна из черепах исследовала неровную гору бумаг.

Эврика прошла по комнате, аккуратно обходя книги и разрушенные фоторамки. Она заметила небольшую масленку, наполненную крыльями, украшенными драгоценными камнями. Это не выглядело как ограбление.

Где была Блаватская? И где была книга Эврики?

Она начала просматривать на столе некоторые скомканные бумаги, но она не хотела копаться в личных вещах Мадам Блаватской, даже если кто-то уже это делал. Позади стола она заметила пепельницу, куда переводчица клала свои сигареты. Четыре окурка содержали следы неповторимой красной помады Блаватской. Два других были белыми.

Эврика коснулась кулонов вокруг шеи, едва понимая, что у нее развивается привычка призывать к ним за помощью. Она закрыла глаза и села на рабочее кресло Блаватской. Казалось, что темные стены и потолок сжимаются.

Белые сигареты заставили ее подумать о белых лицах, достаточно спокойных, чтобы курить до… или после, или во время, разрушения офиса Мадам Блаватской. Что искали незваные гости?

Где была ее книга?

Она знала, что была необъективна, но не могла не представить, что виновниками были никто иные, как призрачные люди из темной дороги. Мысль о том, что их белые пальцы держали в руках книгу Дианы, заставила Эврику резко подняться на ноги.

В задней части кабинета, у открытого окна, она обнаружила крошечную нишу, которую не видела, когда была здесь в первый раз. Дверной проем был натянут фиолетовой бисерной занавеской, которая зазвенела, когда Эврика прошла через нее. В нише находились маленькая двухрядная кухня с маленькой раковиной, заросшим горшком укропа, трехножным деревянным стулом и, позади маленького холодильника, удивительным лестничным пролетом.

Квартира Мадам Блаватской была этажом выше ее кабинета. Эврика перешагивала сразу три ступеньки за один раз. Поларис одобрительно чирикнул, как будто это было именно тем самым направлением, по которому он хотел ее с собой взять.

Лестница была темной, поэтому она включила телефон, чтобы посветить дорогу. На верхушке лестницы находилась закрытая дверь с шестью огромными засовами. Каждым замок был уникальным и старинным — и выглядел абсолютно непробиваемым. Эврика вздохнула с облегчением, думая, что по крайней мере тот, кто разгромил мастерскую внизу, не смог вломиться в квартиру Мадам Блаватской.

Поларис сердито крикнул, как будто ждал, что у Эврики были ключи. Он полетел вниз и поклевал рваный ковер у подножия двери, словно курица, отчаянно нуждающаяся в еде. Эврика посветила вниз, что посмотреть, что он делал.

Она хотела бы этого не делать.

Через трещину между дверью и площадкой просачивалась лужа крови. Она заливала многие верхние ступени и теперь распространялась вниз. В бесшумной темноте лестницы, Эврика услышала звук капель, стекающих с верхней ступеньки на ту, где она стояла. В страхе она отступила.

У нее закружилась голова. Она наклонилась вперед, чтобы на секунду положить руку на дверь и вновь обрести равновесие — но она махнула руками назад, когда дверь открылась под незначительным давлением ее прикосновения. Дверь рухнула, словно срубленное дерево, в квартиру. Ее тяжелый грохот сопровождался влажным шлепком на ковер, который Эврика поняла связан с кровью, накопившейся за дверью. Ее падение разбрызгало кровь по запачканным дымом стенам.

Тот, кто здесь был, аккуратно снял дверь с петель и перед уходом подпер ее, так чтобы казалось будто снаружи она держится на болтах.

Ей нужно уходить. Ей нужно немедленно повернуться, быстро спуститься по лестнице, и выбираться отсюда, пока она не увидела чего-то, чего ей не хотелось бы видеть. Во рту появился тошнотворный привкус. Ей нужно позвонить в полицию. Ей нужно выбираться отсюда и никогда больше не возвращаться.

Но она не могла. С человеком, который ей был дорог, что-то случилось. Ее инстинкты, как только громче кричали ей: Бежать! Эврика не могла отвернуться от Мадам Блаватской.

Она перешагнула через кровавую площадку на упавшую дверь, и последовала за Поларисом в квартиру. Она пахла кровью, потом и сигаретами. Вдоль камина мерцали десятки почти потушенных свечей. Они были единственным источником света в комнате. Снаружи единственного, маленького окна в постоянном ритме ударяло током электрическое средство для уничтожения насекомых. В центре комнаты растянувшись поперек синего ковра, первое место, которое Эврика заподозрила и последнее, куда она хотела смотреть, лежала Мадам Блаватская, такая же мертвая, как и Диана.

Рука Эврики потянулась к горлу, чтобы заглушить вдох. Из-за плеча лестница к выходу казалась бесконечной, как будто она никогда не могла подняться по ней, не потеряв сознание. Инстинктивно она почувствовала телефон в кармане. Она набрала 911, но не могла заставить себя нажать на кнопку вызова. У нее не было голоса, она не знала, как разговаривать с незнакомым человеком на другом конце провода, как сказать ему, что женщина, которая стала самым близким звеном для Эврики к ее матери, умерла.

Телефон упал обратно внутрь кармана. Она подошла ближе к Мадам Блаватской, но осторожно остановилась, не заходя за пределы крови.

На полу лежали сгустки рыжеватых волос, которые окружали голову пожилой женщины словно корона. На тех местах, откуда были вырваны волосы, виднелись лысые участки розоватой кожи. Ее глаза были открыты. Один рассеянно смотрел в потолок, другой был полностью вырван из глазницы. Он болтался около ее виска на тонкой розовой артерии. Щеки были изранены, как будто острые ногти тащили ее за них. Ноги и руки растянулись по сторонам, заставляя казаться ее искалеченным снежным ангелом. Одна рука хватала четки. Ее лоскутная накидка была мокрая от крови. Ее неоднократно били, драли на куски, резали в грудь чем-то намного большим, чем нож, и оставили истекать на полу.

Эврика пошатнулась о стену. Ей было интересно, какая была последняя мысль Мадам Блаватской перед смертью. Она попыталась представить, кому женщина молилась на пути из этого мира, но в ее голове было пусто от пережитого шока. Она упала на колени. Диана всегда говорила, что все в мире связано. Почему Эврика не переставала думать, что «Книга любви» как-то связана с громовым камнем, о котором столько знал Эндер — или с людьми, от которых он защищал ее на дороге? Если это они сотворили с Мадам Блаватской, то она была уверена, они приходили в поисках «Книги любви». Из-за нее они убили кого-то.

И если это правда, в смерти Мадам Блаватской была виновата она. Ее мысли вернулись к кабинке для исповеди, куда она ходила в субботу днем вместе с отцом. Она понятия не имела скольким святым Девам Мариям ей молиться и сколько раз прочитать «Отче наш», чтобы отчистить с себя этот грех.

Ей никогда не следовало настаивать на продолжении перевода книги. Мадам Блаватская ведь предупреждала ее о рисках. Эврика должна была связать сомнение пожилой женщины с опасностью, в которой, как говорил Эндер, находилась Эврика. Но она не смогла. Может она не хотела. Может она хотела, чтобы в ее жизни было что-то милое и магическое. И теперь это милое и магическое умерло.

Она подумала, что ее сейчас вырвет, но нет, она сдержалась. Она подумала, что может крикнуть, но не сделала этого. Напротив, она опустилась рядом с грудью Мадам Блаватской и подавила желание ее коснуться. В течение месяцев она жаждала невозможного — прижать к груди Диану после ее смерти. И теперь Эврика хотела коснуться Мадам Блаватской, но ее открытые раны не позволили ей этого сделать. Не потому что Эврика испытывала отвращение — хотя женщина была в ужасной форме — а потому что она знала, что так будет лучше, чем вовлекать себя в это убийство. Она сдержалась, понимая, что неважно насколько она заботилась о ней, она больше ничем не могла помочь Блаватской.

Она представила, как другие наткнулись бы на это зрелище: кожа Роды приняла бы оттенок серой бледности во время того, как ее подташнивало, заставляя ее оранжевую помаду выглядеть по-клоунски; молитвы, которые выйдут с уст самой набожной одноклассницы Эврики, Белль Пог; отрицающие ругательства, которые выплеснула бы Кэт. Эврика представила, что может видеть себя со стороны. Она выглядела такой же безжизненной и неподвижной, как и валун, который застрял в квартире уже на протяжении тысячелетия. Она выглядела мужественной и недосягаемой.

Смерть Дианы убила тайны смерти для Эврики. Она знала, что смерть ждала ее, как это случилось с Мадам Блаватской, как будто она поджидала всех, кого она любила и ненавидела. Она знала, что человек был рожден, чтобы умереть. Она вспомнила последнюю строчку поэмы Дилана Томаса, которую она однажды прочитала на одном онлайн форуме, где люди выражали скорбь по своим ушедшим родственникам. Эта строчка была единственной, которая для нее имела смысл, когда она лежала в больнице:

«После первой смерти, другой не будет».

Диана была первой смертью Эврики. Тогда получалось, что смерть Мадам Блаватской была «другой». Даже смерть самой Эврики была «другой».

Ее скорбь была могущественной; она просто отличалась от того, к чему привыкли люди.

Она боялась, но не мертвого тела перед собой — она видела еще хуже в своих многочисленных кошмарах. Она боялась того, что означала смерть Мадам Блаватской для близких ее людей, число который начнет убывать после этого случая. Она не могла отделаться от ощущения, будто ее ограбили, зная, что она никогда не поймет оставшуюся часть «Книги любви».

Это убийцы забрали ее книгу? Мысль о том, что она находится в чьих-то руках и он знает больше о ней, чем она, разозлила ее. Она поднялась и направилась к барной стойке, затем к прикроватному столику в поисках книги, осторожно наступая на места, которые, как она знала, считаются местом преступления.

Она не нашла ничего, кроме головной боли. Она чувствовала себя настолько жалкой, что едва могла видеть. Поларис издал крик и клевал края мантии Мадам Блаватской.

Все может поменяться на последнем слове, подумала Эврика. Но это не могло быть последним словом Мадам Блаватской. Она заслуживала намного большего, чем это.

И снова Эврика опустилась на пол. Интуитивно она коснулась пальцами груди и перекрестила себя. Она сложила руки вместе и склонила в голову в безмолвной молитве к Святому Франциску, прося умиротворения от имени пожилой женщины. Она стояла со склоненной головой и закрытыми глазами пока не почувствовала, что ее молитва покинула комнату и была на своем пути в атмосферу. Она надеялась, что она достигнет места своего назначения.

Что стало бы с Мадам Блаватской? Эврика понятия не имела кто следующий найдет женщину, непонятно были ли у нее рядом друзья или семья. Пока ее мысли крутились вокруг простейших возможностей оказания помощи Мадам Блаватской, она представила ужасающие разговоры с шерифом. Ее грудь сжалась. Блаватская не вернется обратно к жизни, если Эврика втянется в уголовное расследование. Но все равно ей нужно было найти способ сообщить в полицию.

В унынии она оглядела комнату — и у нее появилась идея.

На площадке, мимо которой она ранее прошла, находилась пожарная сигнализация, скорее всего установленная в этом здании перед тем, как оно стало жилым. Эврика встала и обошла лужу крови, которая слегка растеклась, пока она выходила за дверь. Она снова обрела баланс и натянула рукав спортивного костюма на руку, чтобы нигде не оставлять своих отпечатков пальцев. Она дотянулась до красного люка и дернула вниз металлическую ручку.

Сигнализация сработала почти мгновенно, она разрывала слух и была до смешного громкой. Эврика спрятала голову между плечами и начала продвигаться к выходу. Перед тем как уйти, она еще раз взглянула на Мадам Блаватскую. Ей хотелось извиниться.

Поларис сидел на измельченной груди женщины, слегка поклевывая место, где раньше билось сердце. Он казался фосфоресцентным (прим. Это особый тип фотолюминесценции. В отличие от флуоресцентного, фосфоресцентное вещество излучает поглощённую энергию не сразу) в свете свеч. Когда он заметил, что за ним наблюдает Эврика, он поднял голову. Его черные глаза дьявольски сверкнули. Он зашипел на нее, потом крикнул настолько пронзительно, что звук преодолел даже пожарную сигнализацию.

Эврика подпрыгнула, и затем развернулась. Оставшийся путь по лестнице она бежала. Она не остановилась, пока не прошла мастерскую Мадам Блаватской, через прихожую с красным светом, пока не добралась до парковки, где жадно хватала воздух, и где золотое солнце как раз начинало гореть в небе.

Глава 25

Потерянный в море

Ранним субботним утром близнецы ворвались в комнату Эврики.

— Просыпайся! — Клэр прыгнула на кровать. — Мы собираемся провести целый день вместе с тобой.

— Отлично. — Эврика потерла глаза и проверила телефон, чтобы узнать время. Браузер еще был открыт на гугл поисковике «Юки Блаватская», который она беспрерывно обновляла в надежде наткнуться на сообщение об убийстве.

Ничего не появлялось. Все, что выходило Эврике, было старые пожелтевшие страницы для бизнеса Блаватской, которая, как ей казалось, была единственной кто знала, что вышла из бизнеса. Во вторник, после невыносимо длинного дня в школе она проезжала мимо торгового центра, но поворачивая на пустую парковку, у нее сдали нервы, и она увеличила скорость, пока неосвещенный вид неоновый пальмы не исчез их ее зеркала заднего вида.

Эврика, одержимая отсутствием очевидного присутствия полиции и мыслями о том, что Мадам Блаватская разлагается в студии одна, поехала в университет. Включить пожарную сигнализацию явно было недостаточно, поэтому она села за один из свободных компьютеров студенческого профсоюза и заполнила онлайн анонимную форму заявления о преступлении. Здесь было безопаснее это сделать, посреди оживленного студенческого профсоюза, чем открыть сайт полиции в своем браузере дома.

Она написала заявление простым текстом, написав имя и адрес умершей женщины. Эврика оставила пустыми поля, касающиеся информации о подозреваемых, хотя она была необъяснима уверена, что сможет выбрать убийцу Мадам Блаватской, если провести опознание.

Когда она снова в среду проезжала мимо магазинчика Блаватской, входная дверь была огорожена желтой лентой, а парковка была забита полицейскими машинами. Шок и печаль, которую она отказывалась чувствовать в присутствии тела Мадам Блаватской, сменились у Эврики блуждающей волной сокрушительной вины. С того момента прошло три дня, но ни по радио, ни по телевизору, ни в газетах ничего не говорилось о происшествии. Безмолвие сводило ее с ума.

Она подавила желание довериться Эндеру, потому что она не могла поделиться с тем, что случилось ни с кем, и даже если бы она могла, она не знала, как найти его. Эврика была сама за себя.

— Зачем ты надел нарукавники? — Она сжала надувную оранжевую мускулу Уильяма, пока он ползал под ее покрывалами.

— Мама сказала, что ты поведешь нас в бассейн!

Стоп. Сегодня был именно тот день, на который она согласилась поплавать вместе с Бруксом.

Это твоя судьба, говорила Мадам Блаватская, тем самым возбуждая любопытство Эврики. Она не стремилась проводить время с Бруксом, но по крайней мере она была готова увидеться с ним. Она хотела сделать хотя бы то немногое, чтобы почтить память пожилой женщины.

— Мы пойдем в бассейн в другой раз. — Эврика подвинула Уильяма в сторону, чтобы выбраться из кровати. — Я забыла мне нужно —

— Только не говори мне, что ты забыла, что тебе нужно присматривать за близнецами? — В дверном проходе в красном платье появилась Рода. Она зацепила заколку в туго уложенные волосы. — Твой отец на работе, а мне нужно предоставить доклад на обеде с деканом.

— У меня были планы встретиться с Бруксом.

— Перенеси их. — Рода наклонила голову и нахмурилась. — У нас было все так хорошо.

Она имела в виду, что Эврика ходила в школу, пережила час ада с доктором Лэндри во вторник днем. Эврика раскошелилась на последние три двадцать, которые у нее были, а затем выбросила на журнальный столик Лэндри мешочек пятицентовых, десятицентовых монет и еще несколько копеек, на сумму дополнительных пятнадцати долларов, необходимых для оплаты сеанса. Она понятия не имела, как она позволит себе просидеть снова на следующей неделе, но учитывая скорость, с которой ползут прошедшие несколько дней, до вторника оставалась целая вечность.

— Хорошо. Я присмотрю за близнецами.

Ей не нужно говорить Роде, чем именно они будут заниматься, пока она будет присматривать за ними. Она написала Бруксу, тем самым начав с ним первый разговор после игры «Я никогда»: Не возражаешь, если я возьму близнецов?

Абсолютно нет! Его ответ был почти мгновенным. Хотел сам тебе это предложить.

— Эврика, — позвала Рода. — Этим утром звонил шериф. Ты знаешь женщину по имени миссис Блаватская?

— Что? — Голос Эврики умер где-то в горле. — Почему?

Она представила, что ее отпечатки пальцев нашли на листочках на столе Мадам Блаватской. Незаметно ее ботинки залезли в лужу крови женщины, выкрикивая доказательства ее визита.

— Очевидно, она… пропала. — Неубедительно соврала Рода. Полиция скорее всего сказала, что Мадам Блаватская умерла. Рода должно быть не думала, что Эврика сможет справиться с еще одной смертью. Она не знала и одно процента того, с чем Эврика справилась. — По какой-то причине полиция считает, ты была знакома с ней.

В голосе Роды не было никакого намека на осуждение, что означало полицейские не считают Эврику подозреваемой — пока.

— Однажды, я и Кэт заходили в ее магазинчик. — Эврика старалась говорить только правду. — Она была предсказательницей.

— Это барахло — пустая трата денег, ты ведь знаешь это? Шериф позже позвонит. Я сказала, что ты ответишь на несколько вопросов. — Рода наклонилась и поцеловала близнецов на кровати. — Я чуть опаздываю. Не испытывай сегодня судьбу, Эврика.

Эврика кивнула, когда ее телефон завибрировал в ее ладони со входящим сообщением от Кэт. Ко мне домой позвонил долбаный шериф по поводу Блаватской. ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?

Без понятия, ответила Эврика, чувствуя головокружение. Они тоже сюда звонили.

Что с твоей книгой? Написала Кэт в ответ, но у Эврики не было ответа, а только тяжелый груз в груди.

***

Солнечный свет блестел на воде, пока Эврика и близнецы шли по длинным кедровым доскам к краю причала Брукса, Сайпреморт Пойнт. Его худой силуэт наклонился вперед, проверяя фалы, которые поднимут паруса, когда лодка окажется в заливе.

Семейный шлюп был окрещен «Ариэль». Он представлял собой красивую, 40-футовую парусную лодку с долгим сроком действия, пережившей различные погодные явления, с глубоким корпусом и квадратной кормой. Она находилась в его семье уже несколько десятилетий. Сегодня ее голая мачта натянуто возвышалась над водой, обрезая купол неба, словно нож. На черту, которая привязывала лодку к пристани, сел пеликан.

Брукс был босиком, в джинсовых шортах и зеленой футболке Тулейнского университета. Он носил старую армейскую бейсболку своего отца. На мгновение Эврика забыла о скорби и Мадам Блаватской. Она даже забыла, что злилась на Брукса. Пока она вместе с близнецами подходила к лодке, она наслаждалась простыми его движениями — насколько знакомо он был с каждым сантиметром лодки, сила, которую он излучал, когда натягивал паруса. И затем она услышала его голос.

Он кричал, пока шел от кабины к главной палубе. Он наклонился над лестницей, его голова находилась внизу, на уровне камбуза.

— Ты не знаешь и никогда не узнаешь меня, поэтому перестань пытаться.

Эврика резко остановилась на причале, держа крепко близнецов за руки. Они привыкли, что Эврика кричит дома, но никогда не видели Брукса в таком состоянии.

Он поднял глаза и заметил ее. Его напряжение в теле ушло, и лицо озарила улыбка.

— Эврика. — Он широко улыбнулся. — Ты выглядишь потрясающе.

Она прищурилась в сторону камбуза, размышляя на кого-то это орет Брукс.

— Все хорошо?

— Лучше не бывает. Доброго утречка, Харингтоны-Будро! — Брукс снял кепку, обращаясь к близнецам. — Вы готовы быть моими первыми помощниками?

Близнецы прыгнули в объятия Брукса, забыв, насколько устрашающим он был минуту назад. Эврика услышала, как кто-то поднимается с камбуза на палубу. Появилась серебряная макушка головы матери Брукса. Эврика была потрясена, что то, что он сказал ранее, было адресовано Эйлин. Она встала на сходни и протянула руку, чтобы помочь Эйлин подняться вверх по крутым, немного качающимся ступеням.

Эйлин устало улыбнулась Эврике и вытянула руки, чтобы обнять ее. Ее глаза были влажными.

— Я накрыла обед в камбузе. — Она выпрямила воротник своего полосатого, трикотажного платья. — Там полно пирожных, свежо испеченных прошлой ночью.

Эврика представила, как Эйлин в засыпанном мукой фартуке, в три часа утра, выпекает свою обеспокоенность в форме вкусно пахнущего пара, который несет в себе секрет изменений, произошедших в Бруксе. Он вымотал не только Эврику. Его мама казалась меньшей, потухшей версией себя.

Эйлин сняла свои туфли на тонком каблуке и держала их в руках. Ее глубокие карие глаза встретились с глазами Эврики; они были такого же цвета, что и у ее сына. Она произнесла низким голосом:

— В последнее время ты замечала что-либо странное в его поведении?

Если бы только Эврика могла открыться Эйлин, услышать через что она тоже проходит. Но подошел Брукс и встал между ними, обняв их двоих за плечи.

— Мои две любимые женщины, — сказал он. И после этого, до того, как Эврика могла понять реакцию Эйлин, Брукс убрал руки и направился к штурвалу. — Ты готова, Каракатица?

Я не простила тебя, хотела она сказать, хотя она прочитала все шестнадцать подхалимистых сообщений, которые он отправил на этой неделе, и два письма, которые он оставил в ее ящике. Она пришла сюда из-за Мадам Блаватской, потому что что-то говорило ей, что от этого зависит ее судьба. Эврика пыталась заменить свой последний образ мертвой Блаватской в мастерской на память о женщине в состоянии покоя под ивой у реки, которая была убеждена, что у Эврики была веская причина пойти сегодня поплавать с Бруксом.

А что ты будешь делать, если пойдешь, зависит только от тебя.

Но затем она подумала об Эндере, который настаивал, что Брукс опасен. Шрам на лбу Брукса был скрыт под тенью козырька его бейсболки. Он выглядел, как обычный шрам, не какой-то древний иероглиф — и на мгновение Эврике показалось сумасшедшим предполагать, что шрам может быть доказательством чего-то грешного. Она посмотрела на громовой камень и перевернула его. На солнце кольца едва были видны. Она вела себя, как теоретик заговора, который провел слишком много дней взаперти, разговаривая лишь с интернетом. Ей нужно расслабиться и погреться на солнышке.

— Спасибо за еду, — сказала Эврика Эйлин, которая в это время с трапа болтала с близнецами. Она подошла ближе и понизила голос, чтобы только Эйлин могла ее услышать. — Про Брукса. — Она пожала плечами, пытаясь изобразить беспечное настроение. — Парни, знаешь. Я уверена, Уильям вырастет, чтобы в один день начать терроризировать Роду. — Она потрепала волосы братика. — Это означает, что он тебя любит.

Эйлин снова перевела взгляд на воду.

— Дети так быстро растут. Я думаю, иногда они забывают просто простить нас. И — она взглянула на Эврику и попыталась улыбнуться — вы, дети, повеселитесь. И если погода ухудшиться, сразу же возвращайтесь обратно.

Брукс вытянул руки и посмотрел на небо, которое было голубым, необъятным и безоблачным, за исключением безобидного куска ваты на востоке, прямо под солнцем.

— Что может пойти не так?

Ветерок, шуршащий хвостом Эврики, стал бодрее, когда Брукс завел двигатель «Ариэль» и направился прочь от пристани. Близнецы завизжали, они выглядели настолько милыми в своих спасательных жилетах. При первой встряске лодки они сжали свои руки в возбужденные кулачки. Прилив был мягким и размеренным, воздух совершенно соленым. Берег очерчивали кипарисы и семейные лагеря.

Когда Эврика поднялась со скамейки, чтобы посмотреть нужна ли Бруксу помощь, он помахал ей сесть.

— Все под контролем. Просто расслабься.

Хотя кто-нибудь еще мог сказать, что Брукс пытался загладить свою вину и что залив сегодня был спокойным — закаленное солнцем небо заставляло волны сиять, мельчайшее мерцание белого тумана нежилось на линии горизонта — Эврике было неспокойно. Она видела море и Брукса, и что они оба способны на одинаковые нехорошие сюрпризы: из ничего они могли превратиться в ножи и вонзиться тебе в сердце.

Она считала, что опустилась ниже некуда на вечеринки у Трэжанов той ночью, но потом она потеряла «Книгу любви» и единственного человека, который мог помочь ей ее понять. И хуже всего то, что она верила, что люди, которые убили Мадам Блаватскую были теми же людьми, которые ее преследовали. Она действительно нуждалась в друге — однако ей казалось почти невозможным улыбаться Бруксу на палубе.

Палуба была сделана из обработанного кедра с углублениями и миллионами вмятин, появившихся из-за шпилек тусовщиц. Диана ходила на вечеринки Эйлин на этой лодке. Любая из этих отметин могла образоваться единственной парой высоких каблуков, которую она имела. Эврика представила, что использует вмятины своей мамы, чтобы вернуть ее обратно к жизни, поставить ее прямо сейчас на палубу, что она танцует без музыки в солнечном свете. Она представила, что поверхность ее собственного сердца выглядит как эта палуба. Любовь была танцполом, где все люди, которых ты потерял, оставили отметину.

Голые ноги хлопали по палубе, когда близнецы бегали вокруг, крича: «Пока!» или «Мы плывем!» каждому лагерю, который встречался на их пути. Солнце грело плечи Эврики и напомнило ей провести со своими братиком и сестренкой прекрасное время. Она хотела бы, чтобы отец тоже был здесь и увидел их лица. Она взяла телефон, сделала фотографию и отправила ему. Брукс широко ей улыбнулся. Она кивнула в ответ.

Они проплыли мимо двух мужчин в сетчатых бейсболках, они рыбачили в алюминиевой лодке. Брукс поприветствовал их по именам. Они наблюдали за лодкой для ловли крабов на побережье. Вода была цвета насыщенного синего опала. И пахла детством Эврики, большинство времени из которого было проведено на этой лодке с дядей Брукса, Джеком, за штурвалом. Теперь с легкой уверенностью управлял судном Брукс. Его брат, Сет, всегда говорил, что Брукс был рожден, чтобы плавать на лодке, что он не удивился бы, если Брукс стал адмиралом ВМС или гидом в Галапагосе. Неважно, что держало Брукса на воде, этим вероятнее всего он и займется.

Прошло всего немного времени перед тем, как «Ариэль» оставила позади себя лагерь и прицепы, огибая поворот, чтобы выйти в широкий, мелководный залив Вермилен.

Эврика крепче сжала побеленную скамейку под собой, когда увидела маленький искусственный пляж. Она не возвращалась туда с того дня, когда Брукс чуть не утонул — день, когда они поцеловались. Она почувствовала смесь нервозности и стыда, и не смогла смотреть на него. Он все равно был занят, заглушая мотор и поднимая парус из кокпита; после этого он поднял кливер вверх по форштагу.

Он передал кливер Уильяму и Клэр и попросил их натянуть концы, побуждая их думать, что они помогают поднять паруса в воздух. Они завизжали, когда закручивающий белый парус скатился по мачте, зафиксировался на месте и наполнился ветром.

Паруса вздымались, затем натягивались сильным восточный ветерком. Они начали свой путь вблизи рыболовного места, на сорок пятом градусе по ветру, и после этого Брукс загнал лодку в комфортный широкий обхват, ослабляя надлежащим образом паруса. «Ариэль» величественно справлялась с ветром позади себя. Вода плескалась вдоль носа, тем самым масса пены глухо плескалась на палубе.

Большими кругами над головой кружились черные фрегаты, поспевая за подветренным скольжением парусов. Летающие рыбы парили над волнами, словно стреляющие звезды. Брукс позволил детям встать вместе с ним у штурвала, пока лодка срезала запад через залив.

Эврика принесла близнецам из камбуза пакеты с соком и два сэндвича, сделанные Эйлин. Дети тихо их прожевали, сидя на шезлонгах в тенистом углу палубы. Эврика встала рядом с Бруксом. Солнце обрушилось на ее плечи, и она прищурилась вперед на длинный, плоский участок низкорасположенной земли, заросший далеко вдали светло-зелеными камышами.

— Ты все еще злишься на меня? — проговорил он.

Она не хотела разговаривать об этом. Она не хотела разговаривать ни о чем, что могло царапнуть ее хрупкую поверхность и раскрыть все секреты, которые она держала в себе.

— Это остров Марш? — Она знала, что это был он. Барьерный остров не позволял сильным волнам пробиться в залив. — Мы должны держаться к северу от них. Так?

Брукс погладил широкий деревянный руль.

— Ты думаешь, «Ариэль» не сможет справиться с волнами в открытом море? — Его голос был игривым, но глаза немного прищурились. — Или дело во мне?

Эврика вдохнула воздуха в порыве соленого ветра, с уверенностью, что могла видеть гребни волн за островом.

— Там достаточно грубые волны. Это может быть слишком для близнецов.

— Мы хотим пойти далеко! — Крикнула Клэр, пока пила виноградный сок.

— Я все время так делаю. — Брукс повернул руль слегка на восток, так что у них получилось проскользнуть угол приближающегося острова.

— Мы не плавали так далеко с мая. — Тогда был последний раз, когда они плавали вместе. Она помнила это, потому что насчитала четыре круга, которые они сделали вокруг залива.

— Конечно же, мы плавали. — Брукс смотрел мимо нее на воду. — Ты должна признать, что ты стала слегка рассеянной с того момента —

— Не делай этого, — отрезала Эврика. Она посмотрела назад, в ту сторону, откуда они пришли. Серые облака присоединились к мягким розовым облакам у горизонта. Она наблюдала, как солнце ныряет позади одного из них, и его лучи резвятся на темном плаще облака. Она хотела повернуть назад. — Я не хочу идти туда, Брукс. И не нужно спорить.

Лодка покачнулась, и они наступили на ноги друг друга. Она закрыла глаза и позволила качанию замедлить свое дыхание.

— Давай отдохнем, — сказал он. — Сегодня важный день.

Она резко открыла глаза.

— Почему?

— Потому что я не могу позволить, чтобы ты злилась на меня. Я облажался. Пусть твоя печаль напугала меня, и я сорвался, когда вместо этого я должен был поддержать тебя. Это не меняет того, что я испытываю к тебе. Я здесь ради тебя. Даже если случится еще больше плохого, и даже если ты станешь еще грустнее.

Эврика высвободилась из его объятий.

— Рода не знает, что я взяла с собой близнецов. Если что-нибудь случится…

Она услышала голос Роды: «Не испытывай сегодня судьбу, Эврика».

Брукс потер челюсть, было заметно он был недоволен ситуацией. Он повернул один из рычагов на парусе, и лодка прошла мимо острова Марш.

— Не будь параноиком, — сурово сказал он. — Жизнь — это один долгий сюрприз.

— Некоторые сюрпризы можно и избежать.

— У всех когда-нибудь умирает мама, Эврика.

— Ты очень хорошо поддерживаешь меня, спасибо.

— Слушай, может ты особенная. Может больше никогда с тобой или с людьми, которых ты любишь, не случиться ничего плохого, — сказал он, что заставило Эврику горько рассмеяться. — Все, что я хочу сказать, извини меня. На прошлой неделе я разрушил твое доверие. Но сейчас я здесь, чтобы снова его получить.

Он ждал ее прощения, но она отвернулась и уставилась на волны, которые были цвета других пар глаз. Она подумала о том, как Эндер просил ее довериться ему. Она все еще не знала, можно ли ему доверять. Мог ли сухой громовой камень настолько же быстро открыть портал к доверию, какой закрыл Брукс? Имело ли это значение? Она не видела и не слышала об Эндере с той самой дождливой ночи. Она не знала даже как его найти.

— Эврика, прошу, — прошептал Брукс. — Скажи, что доверяешь мне.

— Ты мой самый лучший друг. — Ее голос прозвучал грубо. Она не смотрела на него. — Я верю, что мы сможем забыть этот случай.

— Хорошо. — Она услышала улыбку в его голосе.

Небо потускнело. Солнце скрылось за облаком странной формы, похожей на глаз. Из центра выстреливал луч света, освещавший участок моря перед лодкой. Мрачные тучи скатились к нему, словно дым.

Они проплыли мимо острова Марш. Волны скатывались в быстрой последовательности. Одна их них так ожесточенно ударила лодку, что Эврика оступилась. Дети катались по палубе со смехом, ничуть не боясь происходящего.

Взглянув на небо, Брукс помог встать Эврике.

— Ты была права. Я полагаю, нам стоит вернуться.

Она не ожидала этого, но согласилась.

— Возьмёшь штурвал? — Он пересек палубу, чтобы направить паруса против ветра и развернуть лодку в обратную сторону. Голубое небо уступило место темным тучам. Ветер стал свирепым, и температура упала.

Когда Брукс вернулся к штурвалу, Эврика накрыла близнецов пляжными полотенцами. — Давайте спустимся в камбуз.

— Мы хотим остаться здесь и смотреть большие волны, — сказала Клэр.

— Эврика, мне нужно, чтобы ты снова взяла штурвал. — Брукс занимался парусами, пытаясь заставить нос лодки повернуться к волнам, что было бы безопаснее, но они били по правой стороне.

Эврика поставила Уильяма и Кэт рядом с собой, так что она могла обнять их. Они перестали смеяться. Волны становились слишком бурными.

Перед лодкой поднялся мощный поток воды, как будто из вечной глубины моря. «Ариэль» подъехала к переду волны, которая вздымалась все выше и выше, пока не рухнула и поразила поверхность воды с грохотом, сильно содрогнувшим палубу. Он отбросил Эврику от близнецов, на мачту.

Она ударилась головой, но сумела встать на ноги. Она закрыла лицо от всплесков белой воды, которая заливала практически всю палубу. Она находилась в полутора метрах от детей, но едва могла двигаться при такой качке судна. Неожиданно лодка повернулась навстречу силе еще одной волны, которая поднялась над палубой и затопила ее водой.

Эврика услышала крик. Ее тело замерло, когда она увидела, как Уильям и Клэр затягиваются в поток воды и их уносят к корме. Эврика не могла подойти к ним. Все вокруг слишком сильно качалось.

Ветер сменился. Порыв ударил и повернул лодку, тем самым заставляя парус жестко поменять стороны. На правой стороне послышался грохот со скрипом. Эврика наблюдала, как он переместился туда, где близнецы пытались встать на скамейку в кокпите, прочь от бурлящей воды.

— Берегитесь! — Слишком поздно крикнула Эврика. Грохот ударил в грудь Клэр и Уильяма. Одним поистине пугающим движением, он поднял их тела над бортом, как будто они были невесомыми, как перышки.

Она бросилась к поручню судна в поисках близнецов среди волн. Ей понадобилось лишь мгновение, но оно ощущалось вечностью: на поверхности качались оранжевые спасательные жилеты, а крошечные ручки махались в воздухе.

— Уильям! Клэр! — Кричала она, но до того, как она смогла прыгнуть, над ее грудью появилась рука Брукса, удерживающая ее на борту. Он держал спасательный круг в руке, его веревки были закольцованы вокруг его запястья.

— Оставайся здесь! — Крикнул он.

Он нырнул в воду. Он бросил круг в сторону близнецов, пока он сильными ударами по воде добирался до них. Брукс мог спасти их. Конечно же, он спасет их.

На их головы обрушилась еще одна волна — и Эврика больше их не видела. Она кричала. Она бегала туда и сюда по палубе. Она подождала три, может четыре секунды, с уверенностью, что они появятся в любую секунду. Море было черным и бурлящим. Не было видно ни близнецов, ни Брукса.

Она сумела подняться на скамейку и нырнуть в бурлящее море, успевая проговорить самую короткую молитву, которую она знала, пока ее тело падало вниз.

Святая Дева Мария, да прибудет…

В воздухе она вспомнила: нужно было бросить якорь, перед тем как прыгнуть.

Когда ее тело прорвалось сквозь поверхность воды, Эврика приготовилась испытать шок — но она ничего не почувствовала. Ни воду, ни холод, ни то, что она находилась под водой. Она открыла глаза. Она держалась за кулон, медальон и громовой камень.

Громовой камень.

Так же, как он показал себя на реке позади ее дома, загадочный камень образовал своего рода непроницаемый, водоотталкивающий пузырь — в этот раз вокруг всего тела Эврики. Она проверила его границы. Они были податливыми. Она могла растянуть его, не чувствуя себя стесненной. Он был похож на гидрокостюм, защищавший ее от воды. Это был щит громового камня с размером пузырь.

Не чувствуя гравитации, она левитировала внутри него. Она могла дышать. Она могла перемещать при помощи обычных плавательных движений. Она могла видеть море вокруг себя, так же, будто на ней была маска для дайвинга.

При любых других обстоятельствах, Эврика бы не поверила в реальность происходящего. Но у нее не было времени, чтобы не верить. Ее верой стало спасение близнецов. И так что она подчинилась своей новой, сказочной реальности. Она просканировала волнообразный океан на наличие брата, сестры и Брукса.

Когда она увидела барахтанье маленьких ножек в пятнадцати метрах от себя, она вздохнула с облегчением. Она начала плавать быстрее, продвигаясь руками и ногами вперед в отчаянном ползании. По мере ее приближения, она могла видеть, что это был Уильям. Он сильно пинал ногами — и его рука сжимала руку Клэр.

Эврика напряглась со странным усилием плавать внутри пузыря. Она почти дотянулась — она была так близко — но ее рука не могла прорвать сквозь поверхность пузыря.

Она бесчувственно ткнула пальцев в сторону Уильяма, но он не видел ее. Близнецы продолжали погружаться в глубь моря. Темная тень позади них должно быть был Брукс — но очертания были размыты.

Уильям все слабее начал пинать ногами. Эврика кричала от безысходности, когда неожиданно налетела рука Клэр и случайно проткнула пузырь. Неважно, как она сделала это. Эврика схватила руку сестры и потянула ее к себе. Промокшая маленькая девочка вдохнула воздуха, когда ее лицо прорвало поверхность защиты. Эврика молилась, чтобы рука Уильяма все еще держала руку Клэр, так чтобы она могла затащить и его тоже. Казалось, что он ослабил хватку. От недостатка кислорода? От страха, что его сестра тонет?

— Уильям, подожди! — Как можно громче крикнула Эврика, не зная слышит ли он ее. Единственное, что она могла слышать, это плескание воды о поверхность пузыря.

Его крошечный кулачок прорвался сквозь барьер. Эврика потянула остального его одним единственным рывком, так, как она однажды видела, рождался теленок. Близнецы закрывали рот и кашляли — и левитировали вместе с Эврикой внутри пузыря.

Она притянула их обоих, чтобы крепко обнять. Его грудь дрожала, и она почти потеряла контроль над своими эмоциями. Но она не могла, пока.

— Где Брукс? — Она вглядывалась за пределы защитного пузыря. Она не видела его.

— Где мы? — Спросила Клэр.

— Страшно, — Проговорил Уильям.

Эврика почувствовала, как наверху бушуют волны, но сейчас они находились в пяти метрах под водой, где было намного спокойнее. Она покрутила пузырь в поисках Брукса или лодки. От перенесенного ужаса близнецы рыдали.

Она понятия не имела сколько времени будет держаться пузырь. Если он лопнет или пойдет ко дну или исчезнет, они умрут. Брукс, если что, сможет своими силами доплыть обратно к лодке и приплыть обратно в лагерь. Ей нужно было верить, что он сможет. Если бы она не верила, она никогда не позволила бы себе сконцентрироваться на том, чтобы отвести близнецов в безопасное место. А ей нужно было сделать это.

Она не могла разглядеть, что над водой, и определиться куда ей следует двигаться. Поэтому она осталась на месте и наблюдала за потоками воды. Прямо на юге острова Марш проходило пресловутое, хаотичное разрывное течение. Ей нужно потом обойти его.

Когда поток воды потащил ее в одном направлении, она знала, что ей нужно плыть против него. С осторожностью, она начала делать плавательные движения. Она могла плыть пока приливы не сменят своего направления на стороне залива у острова Марш. Оттуда, она надеялась, волны начнут двигаться вместе с ней, и принесут их троих к берегу на массе пены.

Близнецы больше не задавали вопросов. Может они уже знали, что она не сможет им ответить. После нескольких минут наблюдения за ней, они начали повторять то же самое. Они помогали двигать пузырь быстрее.

Они плыли сквозь мрак под поверхностью моря — мимо странных, раздутых, черных рыб, мимо скал в форме ребер, гладких как мох и ил. Они нашли ритм — близнецы плавали, затем отдыхали, пока Эврика непрерывно плыла вперед.

После того, как по ощущениям, прошел час, Эврика заметила погруженную под воду песчаную отмель острова Марш, и почти упала от облегчения. Это означало, что они плыли в правильном направлении. Но они еще не достигли ее. Им оставалось проплыть три мили. Плавать внутри пузыря было не так тяжело, как на открытой воде, но три мили — это длинный путь для преодоления вместе с почти утонувшими четырехлетними близнецами на привязи.

После еще одного часа плавания, нижняя часть пузыря на что-то наткнулась. Песок. Пол океана. Воды становилось все меньше. Они почти выбрались на берег. Эврика плыла вперед с новыми силами. Наконец-то они достигли песчаного склона. Вода была достаточно неглубокой, так что волна прокатилась ниже верхушки защитного пузыря.

Когда они полностью оказались на берегу, щит лопнул, как мыльный пузырь. Он не оставил за собой никаких следов. Эврика и близнецы снова вернулись к гравитации, снова коснулись земли. Она находилась по колено в воде, поднимая их, пока сама спотыкаясь через камыши и грязь добиралась к пустынному берегу Вермилена.

Небо было затоплено грозовыми облаками. Над деревьями танцевала молния. Единственными признаками цивилизации были покрытая песком футболка университета Луизианы и выцветшая бутылка пива, втиснутая в грязь.

Она посадила близнецов на пляж, и упала на песок. Уильям и Клэр свернулись калачиками по обе ее стороны. Они дрожали. Она прикрыла их руками и потерла их кожу, покрытую мурашками.

— Эврика? — Голос Уильяма задрожал.

Она едва могла кивнуть.

— Брукс умер, так ведь?

Когда Эврика не ответила, Уильям начал плакать, и затем Клэр, Эврика не могла придумать что бы им сказать, чтобы поднять их настроение. Она должна была быть сильной для них, но она не могла. Она была разбита. Она скорчилась на песке от странной тошноты, подступившей к ее горлу. Взгляд затуманился, и сердце скрутило незнакомое чувство. Она открыла рот и попыталась вдохнуть. На мгновение она подумала, что может заплакать.

И тогда пошел дождь.

Глава 26

Укрытие

Облака начали сгущаться, пока дождь проносился над заливом. Воздухе пахло солью, штормом и прогнившими водорослями. Эврика почувствовала сильный ветер, усиливающийся над всем регионом, как будто это ее эмоции повлияли на все происходящее. Она представила, как ее пульсирующее сердце усиливает дождь, хлопая щитами ледяной воды вниз и вверх по Бауй-Теч, пока она лежала парализованная горем, лихорадочно в отвратительной луже грязи залива Вермилен.

Из громового камня вылетали дождевые капли, что создавало мягкие звуки, когда они шлепались об ее грудь и подбородок. Накатил прилив. Она позволила ему ударить себя по сторонам и лицу. Ей хотелось вернуться обратно в океан и найти свою маму и друга. Ей хотелось, чтобы океан стал рукой, идеальной волной-убийцей, которая унесла бы ее в море, как Зевс унес Европу.

С нежностью Уильям потряс руку Эврики к осознанию, что ей нужно встать. Ей нужно позаботиться о нем и Клэр, обратиться к кому-либо за помощью. Дождь усилился до ливня, словно ураган появился без предупреждения. Стальное небо пугало. Оно заставляло Эврику нелепо захотеть, чтобы на пляже в дождь появился священник и предложил, как между прочим, отпущение грехов.

Она ползла на коленях. Она заставила себя встать и взять брата и сестру за руки. Дождевые капли были гигантскими, и настолько ожесточенно быстро падали, что оставляли синяки на ее плечах. Она пыталась закрыть близнецов от него, пока они шли сквозь грязь и траву вдоль неровных, каменистых тропинок. Она просканировала пляж на наличие укрытия.

После мили вверх по грунтовой дороге, они наткнулись на вагончик. Окрашенный в синий цвет и украшенный рождественской гирляндой, он стоял в одиночестве. Его потрескавшиеся от соли окна были очерчены уплотнительной лентой. Как только тонкая дверь распахнулась, Эврика затолкнула близнецов внутрь.

Она знала, что напуганная немолодая пара, которая открыла дверь в одинаковых тапочках, ждала извинений и объяснений, но Эврика не могла перевести дух. Отчаянно она упала на табуретку у двери, дрожа в своей замерзшей от дождя одежде.

— Я в-воспользуюсь Вашим телефоном? — Смогла она с заиканием произнести, пока гром тряс вагончик.

Телефон был старым и висел на стене с бледно-зеленым шнуром. Эврика набрала номер ресторана отца. Она запомнила этот номер еще до того, как у нее появился мобильный. Она больше не знала, что ей делать.

— Трентон Будро, — она бросила его имя хозяйке, которая кричала выученное приветствие на фоне шума. — Это его дочь.

Грохот обеденного перерыва умолк, как Эврику поставили на ожидание. Она ждала вечность, слушая как волны дождя то приходили, то отступали, словно радиосигнал на проселочной дороге. Наконец-то кто-то крикнул отцу на кухне подойти к телефону.

— Эврика? — Она представила, как он прижимает телефон у подбородка, пока его руки вымазаны маринадом для креветок.

Его голос делал все вокруг лучше и одновременно хуже. Неожиданно она поняла, что не может говорить, а только может дышать. Она крепче схватила телефон. «Пап» раздалось с задней части горла, но она не могла его оттуда достать.

— Что случилось? — он крикнул. — Ты в порядке?

— Я в Пойнте, — выговорила она. — С близнецами. Мы потеряли Брукса. Пап… ты мне нужен.

— Оставайся там, — крикнул он. — Я выезжаю.

Эврика вложила трубку телефона в руку озадаченного мужчины, хозяина вагончика. Отдаленно, сквозь пронзительный звук в ухе, она услышала, как он описывает местонахождение вагончика недалеко от берега.

Они ждали в тишине, казалось вечность, пока дождь и ветер вопили о крышу. Эврика представила, как тот же дождь хлещет тело Брукса, тот же ветер бросает его в недоступный ей мир, и она закрыла лицо руками.

К тому времени как бледно-синий Линкольн отца припарковался у вагончика, улицы были затоплены водой. Через крошечное окно она увидела, как он бежит из своей машины в сторону наполовину погруженных воду деревянных ступенек. Он пробирался сквозь грязную воду, которая текла так, словно бурная река вдоль новых рытвин в земле. Вокруг него крутились какие-то обломки. Она распахнула дверь вагончика, близнецы стояли по обе ее стороны. Она задрожала, когда его руки обняли ее.

— Слава Богу, — прошептал отец. — Слава Богу.

***

Он позвонил Роде на медленном ходу по пути домой. Эврика слышала ее истерический голос через громкую связь, который кричал: «Что они делают в Пойнте?». Эврика накрыла рукой здоровое ухо и попыталась выкинуть из головы их разговор. Она сжимала глаза каждый раз, когда Линкольн скользил по половодью. Она знала, даже не оглядываясь, что они были одни на дороге.

Она не могла перестать дрожать. Ей показалось, что она никогда не сможет остановиться, что теперь она проживет свою оставшуюся жизнь в психушке на этаже, который все избегают, легендарной затворницей, накрытой невзрачными старыми одеялами.

Очертание крыльца ее дома открыло в ней еще более глубокую комнату с дрожью. Всякий раз, когда Брукс уходил из ее дома, он всегда проводил больше двадцати минут на этом крыльце, перед тем как уже наверняка попрощаться. Она не попрощалась с ним сегодня. Он кричал: «Оставайся здесь!», прежде чем спрыгнуть с лодки.

Она осталась; она все еще была здесь. Где был Брукс?

Она вспомнила про якорь, который ей нужно было опустить. Ей нужно было лишь нажать на кнопку. Она была такой идиоткой.

Отец остановил машину на парковке и обошел ее, чтобы открыть пассажирскую дверь. Он помог выйти ей и близнецам. Температура падала. В воздухе пахло так, как будто что-то подпалили, как будто молния ударила где-то неподалеку. Реки из белой пены покрывали улицы. Пошатываясь, Эврика вышла из машины и наступила на тротуар, затопленный футом воды.

Отец сжимал ее плечо, пока они шли вверх по лестнице. У него в руках спала Клэр. Эврика держала Уильяма.

— Теперь мы дома, Рика.

Было немного комфортнее. Ей было страшно находиться дома, не зная где был Брукс. Она посмотрела на улицы с желание погрузиться в их течение и вернуться обратно в залив, устроив поисковый отряд из одной девушки.

— Рода разговаривала с Эйлин, — проговорил отец, — давайте узнаем, что они знают.

Рода вышла на крыльцо, широко распахнув дверь. Она прыгнул к близнецам, держа их настолько крепко за руки, что ее костяшки побелели. Она слегка заплакала, и Эврика не могла поверить, насколько просто выглядел плач Роды, будто она героиня какого-то узнаваемого, почти прекрасного фильма.

Она взглянула мимо Роды и была поражена, когда увидела, что в прихожей двигаются несколько силуэтов. Она не заметила никаких машин на парковке у дома до настоящего времени. Внизу, на ступеньках крыльца, происходили трепетные движения рук, а потом руки Кэт обвились вокруг шеи Эврики. Позади нее стоял Джулиан. Он казалось тоже старался поддержать, его рука была на ее спине. Родители Кэт тоже были здесь, они стояли рядом с младшим братом Кэт, Барни. На крыльце стоял Билл с двумя неизвестными мне полицейскими. Он, казалось, позабыл успехи Кэт; вместо этого его внимание было сосредоточено на Эврике.

Она чувствовала себя настолько скованной, пока Кэт держала ее за локти. Ее друг казалось был агрессивно обеспокоен, его глаза блуждали по лицу Эврики. Все смотрели на Эврику с таким выражением лица, похожим на то, которое было на лицах людей, когда она наглоталась таблеток.

Рода покашляла. Она подняла близнецов в каждую руку.

— Я так рада, что ты в порядке, Эврика. Ты ведь в порядке?

— Нет. — Эврике нужно лечь. Она прошла мимо Роды, почувствовала, как Кэт взяла ее за руку и присутствие Джулиана с другой стороны.

Кэт повела ее к маленькой ванной комнате, прочь от прихожей, включила свет и закрыла дверь. Ни произнеся ни слова, она помогла Эврике раздеться. Эврика стекала, как промокшая тряпичная кукла, пока Кэт через голову стягивала с нее пропитанный свитер. Затем она стянула с нее насквозь мокрые шорты, которые ощущались словно были прикреплены к телу хирургическим образом. Она помогла Эврике снять лифчик и остальное нижнее белье, притворяясь, будто они обе не думали о том, что не видели друг друга голыми со времен средней школы. Кэт взглянула на медальон Эврики, но ничего не сказала про громовой камень. Она завернула Эврику в плюшевый, махровый, белый халат, который сняла с крючка у двери. Пальцами она расчесала волосы Эврики и зацепила их резинкой, снятой с запястья.

Наконец она открыла дверь и повела Эврику к дивану. Мама Кэт накрыла ее одеялом и погладила за плечо.

Эврика уткнулась лицом в подушку, пока голоса вокруг нее меркли как свечи.

— Она может нам что-нибудь сказать, когда она в последний раз видела Ноа Брукса… — голос полицейского, казалось, утихал, как будто кто уводил его из комнаты.

И наконец она уснула.

Когда она проснулась на диване, она не знала, сколько прошло времени. Снаружи шторм все еще был зверским и было темно. Ей было холодно, но лежала она в поту. Близнецы лежали, устроившись на животах, на ковре и смотрели фильм на айпаде, лопали макароны с сыром в своих пижамах. Остальные должно быть разошлись по домам.

Приглушенно работал телевизор, показывая метания журналиста под зонтиком в потоп. Когда камера переключилась и вернулась к сухому ведущему новостей, сидящего за столом, белое пространство рядом с его головой заполнил фрагмент текста с заголовком «Деречо» (мощная и разрушительная серия бурь и ураганов). Слово было заключено в красную рамку: Летом непрекращающаяся волна проливных дождей и сильного ветра является обычным явлением в равнинных штатах. Ведущий перетасовал бумаги на столе и в недоумении покачал головой, пока вещание прервала реклама про пристань для яхт, которая приютила лодки на зимний сезон.

На журнальном столике, перед Эврикой, рядом с кучей трех визиток, оставленных полицией, стояла кружка слегка теплого чая. Она закрыла глаза и потянула одеяло выше, обмотав вокруг шеи. Рано или поздно ей придется поговорить с ними. Но если Брукс не вернется, Эврика казалось не видела возможности когда-либо с ними снова поговорить. Просто мысль об этом заставила в груди что-то рухнуть.

Ну почему же она не опустила якорь? Она всю жизнь слышала правило семьи Брукса: последний человек, который покидает лодку, всегда должен бросить якорь. Она этого не сделала. Если бы Брукс попытался снова сесть на лодку, это было бы сложно из-за волн и ветра. У нее появилась болезненное желание сказать вслух, что Брукс был мертв только из-за нее.

Зазвонил телефон. На кухне Рода взяла трубку. В течение нескольких минут она говорила низким тоном, а затем принесла телефон на диван.

— Это Эйлин.

Эврика покачала головой, но Рода сунула телефон к ней в руки. Она наклонила голову, чтобы засунуть его под ухо.

— Эврика? Что случилось? Он что… он…?

Мама Брукса не закончила, а Эврика не могла произнести и слова. Она открыла рот. Она хотела, чтобы Эйлин почувствовала себя лучше, но все, что она могла произнести, лишь стон. Рода со вздохом забрала телефон и ушла.

— Мне жаль, Эйлин, — сказала она. — Она находится в шоке с того времени, как пришла домой.

Эврика сжала подвески внутри ладони. Она раскрыла руку и взглянула на камень и медальон. Громовой камень был сухим, точно так как обещал Эндер. Что это означало?

Что вообще все это означало? Она потеряла книгу Дианы и любые ответы, которые она могла дать. Когда Мадам Блаватская умерла, Эврика также потеряла последнее человека, чьи советы казались ей разумными и правдивыми. Ей нужно поговорить с Эндером. Ей нужно узнать, что он знает.

Но она не знала, как с ним связаться.

Мимолетный взгляд на телевизор заставил Эврику потянуться за пультом. Она нажала на кнопку, чтобы прибавить звук, как раз чтобы увидеть, как камера поворачивается к сырому внутреннему дворику в центре средней школы. Она села прямо на диване. Близнецы оторвались от фильма. Рода высунула голову в гостиную.

— Мы выступаем в прямом эфире с католической средней школы Евангелии в Южном Лафайетте, в которой пропавший местный подросток вызвал очень специфическую реакцию, — заявила женщина-ведущая. Под гигантским деревом пекана был разбит пластмассовый непромокаемый брезент, словно палатка, где Эврика и Кэт однажды обедали, и где неделю до этого она помирилась с Бруксом. Теперь камера сдвинулась к группе студентов в дождевиках, стоящих вокруг усыпанного цветами и воздушными шарами ночном бдении.

И вот он: белый плакатный щит с увеличенной фотографией лица Брукса — та фотография, которую Эврика сделала на лодке в мае, фотография, которая появлялась на ее телефоне всякий раз когда он звонил. Теперь он звонил из центра светящегося круга свеч. И все из-за нее.

Она увидела там Терезу Лей и Мэри Монто из команды по бегу, Люка из класса по землеведению, Лауру Трэжан, которая организовала «Лабиринтное оцепенение». Половина школы была там. Как они успели все так быстро собраться?

Журналист поднес микрофон к лицу девочки с длинными, залитыми дождем черными волосами. Чуть выше V-образного разреза была видна татуировка крыла ангела.

— Он был любовью всей моей жизни. — Принюхиваясь Майя Кейси смотрела прямо в камеру. Ее глаза были наполнены крошечными слезами, которые четко скатывались вниз по обе стороны носа. Она вытерла глаза краешком черного кружевного носового платка.

Эврика сжала свое недовольство в подушку дивана. Она наблюдала за спектаклем Майи. Красивая девушка прижала руку к груди и страстно заявила,

— Мое сердце разбилось на миллион маленьких частей. Я никогда не забуду его. Никогда.

— Замолчи! — крикнула Эврика. Ей хотелось швырнуть кружку чая в телевизор, в лицо Майе, но она была слишком разбитой, даже для того, чтобы двигаться.

Затем отец поднял ее с дивана.

— Пошли в кроватку.

Ей хотелось противиться его хватке, но у нее не было сил. Она позволила ему понести себя наверх. Она услышала, что новости прервал прогноз погоды. Губернатор объявил в Луизиане чрезвычайное положение. В двух небольших дамбах уже появились трещины, из которых река текла прямо на равнину. Согласно новостям, тоже самое происходило в штате Миссисипи и Алабаме, поскольку шторм распространялся по заливу.

Дойдя до верхушки лестницы, отец понес ее вниз по коридору, в ее комнату, которая казалось принадлежала совсем не ей — белая кровать под балдахином, детский столик, кресло-качалка, где обычно отец читал ей истории, еще во времена, когда она верила в счастливый конец.

— У полиции много вопросов, — сказал он, пока опускал Эврику на кровать.

Она повернулась спиной к нему, у нее не было ответа.

— Ты можешь что-нибудь сказать, что поможет им в поисках?

— Мы пошли на шлюп мимо острова Марш. Погода стала ухудшаться и —

— Брукс выпал за борт?

Эврика свернулась в калачик. Она не могла сказать отцу, что Брукс не выпал, а прыгнул за борт, прыгнул, чтобы спасти близнецов.

— Как вы добрались до берега? — спросил он.

— Мы плыли? — прошептала она.

— Вы плыли?

— Я не помню, что произошло, — соврала она, задаваясь вопросом, напоминало ли это что-нибудь отцу. Она говорила то же самое после смерти Дианы, только тогда это была правда.

Он погладил ее за голову.

— Ты не можешь уснуть?

— Нет.

— Что я могу сделать?

— Я не знаю.

Он постоял несколько минут, в течение трех вспышек молнии и продолжительного звука грома. Она услышала, как он почесал бородку, то, что он делал во время споров с Родой. Она услышала звук его шагов по ковру, и затем как он поворачивает дверную ручку.

— Пап? — Она посмотрела через плечо.

Он остановился у двери.

— Это ураган?

— Они пока так его не называют. Но для меня и так все понятно. Позови, если тебе будет что-то нужно. Отдыхай. — Он закрыл дверь.

За окном засверкала молния и порыв ветра расшатал замок на ставнях. Они заскрипели, и уже поднялось стекло. Эврика вскочила, чтобы закрыть окно.

Но она недостаточно быстро вскочила. На нее упала тень. Темные очертания мужчины, двигающегося по ветке дуба навстречу к ее окну. Кто-то в черных сапогах вошел в ее комнату.

Глава 27

Посетитель

Эврика не стала кричать за помощью.

Пока мужчина взбирался через ее окно, она чувствовала, что готова к смерти точно также, как когда наглоталась таблеток. Она потеряла Брукса. Ее мама умерла. Мадам Блаватскую убили. Эврика была несчастной ниточкой, связывающей их всех воедино.

Когда черные сапоги пролезли в ее окно, она ждала увидеть остальные части тела человека, кто мог наконец вытащить ее и людей, окружавших ее, из страданий, которые она сама же и создала.

Черные сапоги соединялись с черными джинсами, а те в свою очередь с черной кожаной курткой и лицом, которое она узнала.

Через окно шлепал дождь, но Эндер оставался сухим.

Он выглядел бледнее, чем когда-либо, как будто шторм смыл пигмент из его кожи. Он, казалось, светился, пока стоял у окна, возвышаясь над ней. Его оценочный взгляд заставил комнату выглядеть маленькой.

Он закрыл окно, затянул засов и закрыл ставни так, будто он здесь жил. Затем он снял куртку и повесил ее на стул. Его грудь была отчетлива видна сквозь футболку. Ей хотелось коснуться его.

— Ты сухой, — проговорила она.

Эндер провел пальцами по волосам.

— Я пытался дозвониться до тебя. — Его голос звучал так, будто он дотянулся до нее руками.

— Я потеряла телефон.

— Я знаю. — Он кивнул, и она поняла, что каким-то образом он действительно знал, что сегодня произошло. Он сделал широкий шаг в сторону Эврики настолько быстро, что она не могла предвидеть, что произойдет дальше — и затем она оказалась в его объятиях. Ее дыхание прервалось. Объятия — это последнее, чего она ожидала от него. Что более удивительно: она чувствовала себя прекрасно.

То, как он держал ее, произвело ту же глубину, которую она испытывала только с несколькими людьми. Диана, отец, Брукс, Кэт — Эврика могла сосчитать их по пальцам. Это была глубина, под которой подразумевалась глубокая привязанность, глубина, которая граничила с любовью. Она думала, что отстранится, но вместо этого прильнула ближе.

Его руки обняли ее за спину. А плечи охватывали ее плечи как защитный щит, что заставило ее подумать о громовом камне. Он наклонил голову, чтобы теснее прижать ее к груди. Сквозь футболку она могла слышать стук его сердца. Ей нравился этот звук.

Она закрыла глаза и знала, что Эндер сделал тоже самое. Их закрытые глаза отбрасывали тяжелое молчание на комнату. Неожиданно Эврика почувствовала, что находится в самом безопасном месте на земле, и осознала, что была неправа насчет него.

Она вспомнила, как Кэт всегда говорила, что с некоторыми парнями ты чувствуешь себя «легко». Эврика никогда этого не понимала — все время, которое она проводила с парнями, были наполнены лишь запинаниями, нервозностью и смущением — до настоящего момента. Прикасаться к Эндеру было настолько легко, что не прикасаться к нему было просто немыслимо.

Единственным неловким моментом были ее руки, прижатые по обе ее стороны. Во время их следующего вдоха, она подняла их выше и обхватила Эндера за пояс, с изяществом и естественностью, которая удивила даже ее. Вот.

Он крепче сжал, заставляя каждое объятие, которое Эврика замечала в коридорах Евангелии, каждое объятия Роды и отца казаться лишь печальной пародией.

— Я так рад, что ты жива, — проговорил он.

Его искренность заставила ее задрожать. Она вспомнила первый раз, когда он дотронулся до нее, когда его палец покрывал влажный уголок ее глаза. «Никаких больше слез», — говорил он.

Эндер приподнял ее за подбородок, чтобы она посмотрела на него. Он смотрел на уголки ее глаз, как будто удивляясь, что они были сухими. Он выглядел невыносимо противоречивым.

— Я принес тебе кое-что.

Он потянулся назад, вытаскивая предмет в пластиковой оболочке, который был уложен в задний карман джинсов. Эврика мгновенно его узнала. Ее пальцы зацепились за «Книгу любви» в ее прочном водонепроницаемом чехле.

— Как ты нашел ее?

— Маленькая птичка показала мне, где я могу найти ее, — сказал он с полным отсутствием чувства юмора.

— Поларис, — пробормотала Эврика. — Как ты —

— Это сложно объяснить.

— Я знаю.

— Проницательность твоего переводчика впечатляет. Она догадалась закопать книгу и свой блокнот под ивой у реки накануне ее. — Эндер остановился и опустил глаза. — Мне жаль.

— Ты знаешь, что с ней случилось? — прошептала Эврика.

— Достаточно, чтобы мстить, — пробурчал он. Его голос убедил Эврику, что убийцами были именно серые люди на дороге. — Возьми книги. Очевидно, что она хотела вернуть их тебе.

Эврика положила обе книги на кровать. Ее пальцы прошлись по изношенной зеленой обложке «Книги любви», проследили три выступа на корешке. Она коснулась необычного выпуклого круга на обложке и захотела узнать, как он выглядел, когда книга была только издана.

Она коснулась грубых страниц старого черного блокнота Мадам Блаватской. Ей не хотелось вторгаться в частную жизнь умершей женщины. Но любая запись внутри этой книги хранила все то, как Эврика узнала из завещания, что оставила ей Диана. Эврике нужны были ответы.

Диана, Брукс, Мадам Блаватская — все считали «Книгу любви» увлекательной. Эврика чувствовала, что не заслуживает, чтобы она принадлежала только ей. Она боялась ее открывать, боялась, что это заставит ее чувствовать себя еще более одинокой.

Она подумала о Диане, которая верила, что Эврика была достаточно упрямой и умной, чтобы найти выход из любой норы. Она подумала о Мадам Блаватской, которая, не моргнув и глазом спросила, может ли записать Эврику в качестве законного владельца книги. Она подумала о Бруксе, который сказал, что ее мама была одной из умнейших женщин, которую он когда-либо встречал — и, если Диана посчитала эту книгу особенной, Эврика обязана понять ее сложный характер.

Она открыла блокнот с переводом Блаватской и медленно начала поворачивала страницы. Прямо перед блоком пустых страниц находился один листок, исписанный фиолетовыми чернилами, и озаглавленный: «Книга любви, четвертая порция».

Она взглянула на Эндера.

— Ты читал это?

Он махнул головой.

— Я знаю о чем она. Я вырос вместе с этой историей.

Эврика прочитала вслух:

«Когда-нибудь, где-нибудь, в будущей отдаленной провинции, родится девочка и будет обладать всеми способностями, чтобы открыть Время восхождения. Только тогда Атлантида вернется».

Атлантида. Так Блаватская была права. Но означало ли это, что история была правдивой?

«Девочка родится в день, которого не существует, как мы — жители Атлантиды — прекратили свое существование, когда пролилась девичья слеза».

— Как дня может не существовать? — спросила Эврика. — Что это значит?

Эндер внимательно за ней наблюдал, но ничего не говорил. Он ждал. Эврика вспомнила о своем дне рождении. 29 февраля. Високосный день. Три года из четырех его практически не существовало.

— Продолжай, — уговаривал Эндер, разглаживая страницы перевода Блаватской.

«У нее не будет детей и не будет матери».

Внезапно Эврика подумала о теле Дианы в океане. «Не будет матери» относилось к призрачной личности, которую она месяцами несла в себе. Она подумала о близнецах, ради которых она пожертвовала сегодня всем. Если надо она сделает это и завтра. «Не будет детей», это тоже про нее?

«Наконец она будет сдерживать свои эмоции, назревать словно настолько сильный шторм в природе, что его чувствует вся земля. Она не должна никогда плакать, но только до того момента, когда ее печаль не перейдет любую мыслимую смерть, которую можно выдержать. Затем она сможет заплакать — и открыть маленькую трещину в наш мир».

Эврика взглянула на портрет Екатерина Сиенской, висевший на стене. Она рассматривала единственную, яркую слезу святой женщины. Была ли связь между слезой и огнями, от которой этой женщине предложили защиту? Была ли связь между слезой Эврики и этой книгой?

Она подумала о том, насколько милой выглядела Майя Кейси, когда плакала, насколько естественно Рода начала плакать при виде своих детей. Эврика завидовала такому открытому проявлению эмоций. Они казались полной противоположностью тому, что она делала. Та ночь, когда Диана ее ударила, была единственный разом, когда она помнила, что плачет.

Никогда больше не плачь.

И когда она последний раз пускала слезу? Эндер пальцем впитал ее.

И вот теперь. Никаких больше слез.

За окном неистово бушевал шторм. А в комнате Эврика сдерживала свои эмоции, так же как и сдерживала их годами. Потому что ей так сказали. Потому что только это она и умела делать.

Эндер указал на страницу, где после нескольких пустых строк шли слова, написанные фиолетовыми чернилами.

— Вот последняя часть.

Эврика сделала глубокий вдох и прочитала последние слова перевода Мадам Блаватской:

«Одна ночь превратилась в наше путешествие, страшный шторм разрушил наш корабль. Меня выбросило на ближайший берег. Я никогда больше не видела моего принца. Я не знаю, жив ли он. Пророчество ведьм — единственный прочный след нашей любви».

Диана знала эту историю в «Книге любви», но верила ли она в нее? Эврика закрыла глаза и знала, что, да, Диана верила. Она настолько горячо верила в эту историю, что даже никогда не рассказывала о ней своей дочери. Она думала, что оставит ее на тот момент, когда Эврика сама будет способна поверить в нее. Момент должно быть пришел сейчас.

Могла ли Эврика позволить себе поверить в нее? Допустить, что «Книга любви» как-то связана с ней? Она ждала, что ей захочется опровергнуть ее как сказку, что-то такое милое, основанное однажды на чем-то по-настоящему правдивом, теперь является всего лишь выдумкой…

Но ее наследство, громовой камень, аварии, смерти и призрачные люди, то, как ощущался этот шторм со штормом внутри нее…

Это был не ураган. Это была Эврика.

Эндер тихо встал с края кровати, давая ей время и пространство. Его глаза выдавали отчаяние, с которым он хотел обнять ее снова. Она тоже хотела его обнять.

— Эндер?

— Эврика.

Она указала на последнюю страницу перевода, в которой описывались положения предсказания.

— Это про меня?

Его колебание вызвало боль в глазах Эврики. Он заметил это и резко вдохнул, словно им одолела внезапная боль.

— Ты не можешь плакать, Эврика. Только не сейчас.

Он быстро подошел к ней и коснулся губами ее глаз. Ее веки нежно закрылись. Он поцеловал ее правое веко, а затем левое. После этого наступила безмятежность, когда Эврика не могла ни двигаться, ни открыть глаза, потому что это могло разрушить чувство того, что Эндер находился сейчас ближе, чем любой человек до него.

Когда он прижался губами к ее губам, Эврика не удивилась. Казалось, будто солнце встало, цветок расцвел, капли дождя падали с неба, мертвый перестал дышать. Естественно. Неизбежно. Его губы были решительными, немного солеными. Он заставил ее тело гореть.

Их носы соприкоснулись и Эврика шире раскрыла рот, чтобы углубить поцелуй. Она коснулась его волос, ее пальцы проделали тот путь, который он совершал, когда нервничал. Сейчас он, казалось, не нервничал. Он целовал ее так, будто очень долго этого ждал, как будто он родился только для того, чтобы целовать ее. Его руки ласкали ее спину, прижимали ее к его груди. Его рот жадно поглощал ее. Жар его языка вызвал у нее головокружение.

Затем она вспомнила, что Брукс умер. Это был самый напряженный момент, для того чтобы влюбляться. Только это не казалось влюбленностью. Это чувствовалось как что-то новое и непреодолимое.

Ей не хватало воздуха, но она не хотела прерывать поцелуй. Затем она почувствовала дыхание Эндера внутри. Она резко открыла глаза и отстранилась.

Первые поцелуи — это про открытия, изменения и чудеса.

Тогда почему его дыхание внутри меня чувствуется настолько знакомо?

Каким-то образом, Эврика вспомнила. После аварии с Дианой, после того как машина погрузилась на дно залива, Эврику выбросило на берег, чудом она осталась жива — никогда прежде она не вспоминала об этом моменте — кто-то ей сделал искусственное дыхание.

Она закрыла глаза и увидела над собой копну светлых волос, загораживающих луну, и почувствовала, как воздух наполняет ее легкие, а руки поднимают с земли.

Эндер.

— Я думала это был сон, — прошептала она.

Эндер тяжело вздохнул, как будто точно знал о чем она говорит. Он взял ее за руку.

— Это было на самом деле.

— Ты вытащил меня из машины. Ты вынес меня на берег. Ты спас меня.

— Да.

— Но зачем? Как ты вообще узнал, что я была там?

— Я просто оказался в нужно время в нужном месте.

Это казалось также невозможно, что и все остальное, что Эврика считала реальным. Она споткнулась о кровать и села. Все мысли в голове крутились.

— Ты спас меня и оставил ее умирать.

Эндер закрыл глаза, как будто ему неожиданно стало больно.

— Если бы я мог спасти вас обоих, я бы сделал это. Мне нужно было выбирать. Я выбрал тебя. Если ты не сможешь простить меня, я пойму. — Его руки дрожали, когда он провел ими по волосам. — Эврика, мне очень жаль.

Он уже говорил эти слова, прямо вот так, в первый раз, когда они встретились. Тогда искренность его извинения удивила ее. Казалось было неуместно извиняться настолько страстно за столь незначительные вещи, но сейчас Эврика понимала. Она ощущала скорбь Эндера за Диану. Пространство вокруг него наполнилось сожалением, словно его собственный щит из громового камня.

Эврика долгое время возмущалась тому, что она жива, а Диана — нет. Теперь вот стоит ответственный за это человек. Эндер принял свое решение. Она могла ненавидеть его за это. Она могла винить его за сумасшедшую скорбь и попытки суицида. Казалось, он знал это. Он навис над ней, ожидая реакции. Она утопила лицо в руках.

— Я так сильно по ней скучаю.

Он упал перед ней на колени и положил руки на ее ноги.

— Я знаю.

Эврика сжала медальон, висевший на шее. Она раскрыла ладонь, чтобы показать ему громовой камень и кулон с лазуритом.

— Ты был прав, — проговорила она. — О громовом камне и воде. Он способен на многое, не только оставаться сухим. Он — единственная причина, почему мы с близнецами остались в живых. Он спас нас, и я бы никогда не узнала, как его использовать, без тебя.

— Громовой камень — очень мощная вещь. Он принадлежит тебе, Эврика. Всегда помни это. Ты должна защищать его.

— Я хотела бы, чтобы Брукс… — она начала говорить, но в груди будто что-то рухнуло. — Я так испугалась. Я не могла думать. Мне надо было тоже спасти его.

— Это было невозможно. — Холодно произнес Эндер.

— Ты имеешь ввиду, что спасти меня и Диану было невозможно? — спросила она.

— Нет, я не это имел ввиду. То, что случилось с Бруксом — ты просто не могла найти его в таком шторме.

— Я не понимаю.

Эндер посмотрел в сторону и ничего не объяснил.

— Ты знаешь, где сейчас находится Брукс? — спросила Эврика.

— Нет, — быстро ответил он. — Все сложно. Я пытался тебе сказать, что он больше не тот, кем ты его считаешь.

— Прошу, не говори о нем плохо. — Эврика отмахнулась от Эндера. — Мы даже не знаем, жив ли он.

Эндер кивнул, но казался напряженным.

— После смерти Дианы, — сказала Эврика, — у меня никогда не возникала мысли, что я могу потерять кого-то еще.

— Почему ты называешь свою маму Дианой? — Эндер, казалось, страстно желал перевести тему разговора подальше от Брукса.

Никто, кроме Роды, не спрашивал ее об этом, поэтому ей никогда не приходилось озвучивать ответ вслух.

— Когда она была жива, я называла ее мамой, как большинство детей. Но смерть превратила Диану в кого-то другого. Она больше не моя мама. Она была больше, — Эврика сжала кулон, — и меньше, чем просто моя мама.

Осторожно Эндер взял ее за руки, которые держали два кулона. Он искоса посмотрел на медальон и провел большим пальцем по застежке.

— Она не открывается, — проговорила Эврика. Ее пальцы свернулись вокруг его руки, чтобы удержать его. — Диана сказала, что она проржавела и не открывалась, когда она ее купила. Ей настолько понравился дизайн, что ей было все равно. Она носила его каждый день.

Эндер поднялся с колен. Его пальцы потянулись к ее шее. Она прильнула к его наркотическому прикосновению.

— Можно я?

Когда она кивнула, он расстегнул цепочку, нежно поцеловал ее в губы и сел рядом с ней на кровать. Он коснулся синего с золотыми крапинками камня. Он перевернул кулон и коснулся выпуклых, пересекающихся колец на его обратной стороне. Он изучил его с двух сторон, потрогал петли, затем застежку.

— Окисление не глубокое. Оно не помешает открыть нам ее.

— Но тогда почему она не открывается? — спросила Эврика.

— Потому что Диана запечатала ее. — Эндер вытащил кулон с цепи, отдал цепь и громовой камень обратно Эврике. Он держал кулон обеими руками. — Мне кажется, я могу распечатать ее. По правде, я знаю, что могу.

Глава 28

Родословная слезы Селены

Грохот грома сотряс дом. Эврика прижалась поближе к Эндеру.

— Почему моя мама запечатала свой же кулон?

— Может в нем хранится что-то, что она не хотела бы никому показывать. — Он просунул руку и обнял ее за талию. Казалось, прикосновение было инстинктивным, но как только его рука оказалась на ней, Эндер похоже начал нервничать. Верхушки его ушей покраснели. Он продолжал смотреть на свою руку, пока она находилась на ее бедре.

Эврика накрыла его руку, чтобы показать ему, что она тоже хочет, чтобы она там находилась, что она наслаждалась каждым новым уроком на его теле: гладкостью его пальцев, жаром его ладони, запахом его кожи, будто рядом с ней находилось лето.

— Я рассказывала Диане все, — сказала Эврика. — И только после ее смерти, я узнаю сколько секретов она от меня хранила.

— Твоя мама знала силу этих фамильных драгоценностей. Она, возможно, боялась, что они попадут в чужие руки.

— Они попали в мои руки, и я не понимаю.

— Ее вера в тебя спасла ее, — сказал Эндер. — Она оставила тебе их, потому что она верила, что ты узнаешь их значение. Она была права насчет книги — ты прониклась в эту историю. Она была права о громовом камне — сегодня ты узнала, насколько мощным он может быть.

— А кулон? — Эврика коснулась его.

— Давай посмотрим, вдруг она тоже была права насчет него. — Эндер встал в центр комнаты, держа кулон в правой руке. Он повернул его. Кончиком указательного пальца левой руки он коснулся его задней части. Он закрыл глаза, сложил губы, будто собирался свистеть и выпустить протяжный выдох.

Медленно его пальцы продвигались по поверхности кулона, прослеживали шесть взаимосвязанных кругов, которые много раз то же самое делали пальцы Эврики. Только когда Эндер делал это, у него получалась музыка, как будто он проводил по краешку хрустального бокала.

Звук заставил Эврику вскочить на ноги. Она схватила себя за левое ухо, которое не привыкло слышать, но каким-то образом услышало эти странные ноты так же четко, как она слышала песню Полариса. Кольца на кулоне слегка заблестели — золотым, затем синим — реагируя на каждое движение Эндера.

Пока его палец двигался в форме восьмерки, завитков, напоминающих лабиринт, и многообещающих узоров вокруг кругов, звук, сопровождающий их, изменился и закрутился. Легкое гудение переросло в насыщенный и навязчивый звук, затем достигло мелодии, звучавшей почти как гармония духовных инструментов.

Он держал эту ноту в течение нескольких секунд, его палец замер в середине задней части кулона. Звук был пронзительным и незнакомым, словно звук флейты из далекого, будущего королевства. Эндер три раза нажал, тем самым создавая звук, похожий на звуки органа в церкви, который окутывал Эврику со всех сторон. Он открыл глаза, поднял палец и необычный концерт закончился. Он вдохнул воздуха.

Кулон раскрылся без единого прикосновения.

— Как ты это сделал? — В трансовом состоянии Эврика подошла к нему. Она наклонилась над его руками, чтобы изучить содержимое кулона. На правой стороне находилось крошечное зеркало. Его отражение было чистым, четким и немного увеличенным. В зеркале Эврика увидела глаз Эндера и испугалась его бирюзовой ясности. Левая сторона содержала в себе что-то, похожее на кусочек пожелтевшей бумаги, втиснутый в раму рядом с петлей.

Она попробовала вытащить его с помощью мизинца. Она подняла уголок, ощущая, насколько тонкой была бумага, и осторожно развернула. Под бумагой она нашла маленькую фотографию. Ее обрезали, чтобы она могла влезть в треугольный кулон, но картинка была четкой:

Диана держала на руках маленькую Эврику. Здесь ей было не больше шести месяцев. Эврика раньше никогда не видела этой фотографии, но она узнала маму в очках с толстыми стеклами, с наслоенными прядями волос, и в голубой рубашке, которую она носила в девяностых.

Маленькая Эврика в белом сарафане, который ей должно быть сшила Сахарок, смотрела прямо в камеру. Диана не смотрела в камеру, но яркость ее зеленых глаз можно было разглядеть. Она выглядела опечаленной — выражение лица, которое Эврика никак не могла связать с мамой. Почему она никогда не показывала эту фотографию Эврике? Почему все эти годы она носила на шее кулон и говорила, что он не открывается?

Эврика злилась на маму, за то, что она хранила столько всего тайн. После смерти Дианы все в жизни Эврики перевернулась с ног на голову. Она хотела ясности, постоянства, и кого-нибудь, кому сможет доверять.

Эндер наклонился и поднял маленький пожелтевший кусочек бумаги, который должно быть Эврика уронила. Он был похож на дорогую канцелярию из далекого прошлого. Он перевернул его. На нем было нацарапано черными чернилами лишь одного слово.

Марэ.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил он.

— Это почерк моей мамы. — Она взяла в руки бумагу и пристально оглядела каждую петлю в слове, и острую р.

— Это каджунский — французский — обозначающий «шествие», но я не знаю, зачем она это написала.

Эндер уставился в окно, где ставни закрывали вид дождя, но не его протяжный звук.

— Должен быть кто-то, кто сможет помочь.

— Нам могла помочь Мадам Блаватская. — Эврика мрачно уставилась на кулон, и на загадочный кусочек бумаги.

— Вот поэтому ее и убили. — Слова вырвались прежде, чем он мог осознать, что говорит.

— Ты знаешь, кто это сделал. — Глаза Эврики расширились. — Это были они, те люди на дороге, не так ли?

Эндер взял кулон из рук Эврики и положил на кровать. Он поднял ее подбородок большим пальцем.

— Мне бы хотелось сказать тебе то, что ты хочешь услышать.

— Она не заслуживала такой смерти.

— Я знаю.

Эврика положила руки на его грудь. Пальцы свернулись вокруг участка футболки, ей хотелось сжать свою боль в нее.

— Почему ты не промокаешь? — спросила она. — У тебя что, есть громовой камень?

— Нет. — Он тихо посмеялся. — Я полагаю, у меня есть щит другого рода. Хотя он не такой потрясающий, как у тебя.

Эврика провела пальцами по его сухим плечам, и обняла за талию.

— Я впечатлена, — тихо проговорила она, пока ее руки скользили под его футболку, чтобы коснуться гладкой, сухой кожи. Он снова поцеловал ее, придавая ей смелости. Она нервничала, но чувствовала себя живой, сбитой с толку, словно внутри нее бурлила энергия, которую она не хотела ставить под сомнение.

Ей нравилось ощущение его вокруг своей талии. Она пододвинулась ближе, поднимая голову, чтобы снова поцеловать его, но потом она остановилась. Ее пальцы замерли над чем-то, что ощущалось как рана на спине Эндера. Она отстранилась, обошла его и подняла футболку. Прямо под грудной клеткой, на спине виднелись четыре красные, косые черты.

— Ты порезался, — проговорила она. Это были те же самые раны, которые она видела на Бруксе в тот день, когда его накрыла странная волна в заливе Вермилен. У Эндера был лишь один ряд ран, когда на спине Брукса красовались два.

— Это не раны.

Эврика посмотрела на него. — Тогда скажи мне, что это.

Эндер сел на край кровати. Она села рядом с ним, чувствуя, как от его тела исходит тепло. Она хотела снова увидеть его следы на спине, хотела провести по ним руками, чтобы посмотреть ощущались ли они настолько глубокими, какими казались. Он положил руку на ее ногу. Прикосновение заставило ее внутренности загудеть. Казалось, он собирался сказать что-то непростое, что-то, во что будет трудно поверить.

— Жабры.

Эврика моргнула.

— Жабры. Как у рыбы?

— Чтобы дышать под водой, да. У Брукса теперь тоже они есть.

Эврика убрала его руку с ноги.

— Что ты имеешь в виду, у Брукса теперь тоже есть жабры? Что имеешь в виду, у тебя есть жабры?

Неожиданно комната начала сжиматься и стало слишком жарко. Эндер прикалывается над ней?

Эндер потянулся назад и взял зеленую книгу в кожаной обложке.

— Ты веришь тому, что прочитала в этой книге?

Она не знала его достаточно хорошо, чтобы определить тон его голоса. Он звучал отчаянно — но что еще? Он также выдавал злость? Страх?

— Я не знаю, — сказала она. — Все это кажется слишком…

— Много фантазии?

— Да. Но… Я хочу знать остальное. Книга была переведена не полностью и потом все эти странные совпадения, кажется, они все как-то связаны со мной.

— Так и есть, — сказал Эндер.

— Откуда ты знаешь?

— Я тебе врал про громовой камень?

Она покачала головой.

— Тогда дай мне шанс, который ты даешь этой книге. — Эндер положил руку на сердце. — Мы с тобой отличаемся тем, что начиная с рождения меня растили с историей, которую ты нашла на страницах этой книги.

— Как это? Кто твои родители? Ты живешь в секте?

— У меня не то, чтобы есть родители. Меня растили мои тети и дяди. Я — Семеноносец.

— Кто?

Он вздохнул.

— Мой народ родом из потерянного континента Атлантиды.

— Ты из Атлантиды? — спросила она. — Мадам Блаватская говорила… Но я не верила.

— Я знаю. Как ты могла в это поверить? Но это правда. Моя семья входила в то немногочисленное число людей, которым удалось сбежать с острова до его погружения под воду. С того момента, нашей целью стало продвижение семян знаний об Атлантиде так, чтобы ее уроки жили вечно, а зверства никогда не повторились. В течение тысячи лет эта история хранилась внутри Семеноносцев.

— Но она также находится в этой книге.

Эндер кивнул.

— Мы знали, что твоя мама знает об Атлантиде, но моя семья даже не подозревала сколько. Твоего переводчика убил мой дядя. Люди, на которых ты наткнулась в полицейском участке, и на дороге той ночью — вырастили меня. Эти лица я вижу каждый вечер за ужином.

— Где конкретно вы ужинаете? — На протяжении недель Эврика размышляла, где живет Эндер.

— Не в самом интересном месте. — Он замолчал. — Я не был дома уже несколько недель. Между мной и моем семьей возникли разногласия.

— Ты сказал, что они хотят навредить мне.

— Так и есть, — несчастно проговорил Эндер.

— Почему?

— Потому что ты тоже потомок Атлантиды. И все женщины в твоей роду несут в себе очень необычную черту. Она называется «selena-klamata-desmos». Это означает, так или иначе, «Родословная слезы Селены».

— Селена, — произнесла Эврика. — Та девушка, помолвленная с королем. Она убежала с его братом.

Эндер кивнул.

— Она твоя праматерь, много поколений назад. Прямо как Лиандер, ее возлюбленный, глава моей семьи.

— Они потерпели кораблекрушение, море разделило их, — сказала Эврика, вспоминая историю. — Они никогда не нашли друг друга.

Эндер кивнул.

— Говорят, что они искали друг друга до своего последнего дня, и даже, по словам некоторых людей, после смерти.

Эврика пристально посмотрела в глаза Эндера, и история зазвучала совсем по-другому. Она посчитала ее невыносимо печальной — и до боли романтичной. Могли ли эти сбежавшие влюбленные объяснить связь, которую Эврика ощущала с парней, сидевшим рядом с ней — связь, которую она почувствовала в первый раз, когда увидела его?

— Один из потомков Селены обладает силой, чтобы снова поднять Атлантиду из глубин, — продолжил Эндер. То, что ты только что прочитала в книге. Это родословная слезы. Причина существования Семеноносцев основывается на вере в то, что возрождение Атлантиды станет катастрофой — апокалипсисом. Легенды об Атлантиде ужасны и жестоки, они наполнены искажениями, рабством и вещами похуже.

— Я не читала об этом в ней, — Эврика указала на «Книгу любви».

— Конечно же, нет, — мрачно проговорил Эндер. — Ты читала любовную историю. К сожалению, в том мире произошло куда больше событий, чем по версии Селены. Цель Семеноносцев — помешать возвращению Атлантиды при помощи -

— Убийства девушки из родословной слезы, — тупо проговорила Эврика. — И они думают, я продолжу ее.

— Они вполне в этом уверены.

— Уверены, что если я заплачу, как сказано в книге, то —

Эндер кивнул.

— Мир разольется и к Атлантиде вернется сила.

— Как часто появляются эти девушки с такими слезами? — спросила Эврика, думая, что если он говорит правду, то Семеноносцы могут преследовать или убить многих членов моей семьи.

— Они не появлялись почти век, с 30-х годов прошлого века, — сказал Эндер. — но это очень плохо. Когда в девушке начинают проявляться черты родословной, она становиться своего рода воронкой. Она притягивает интерес больше, чем одного Семеноносца.

— Кого еще? — Эврика не была уверена, хочет ли она знать.

Эндер сглотнул.

— Самих жителей Атлантиды.

Теперь она еще больше запуталась.

— Они злые, — продолжил Эндер. — Последняя обладательница родословной жила в Германии. Ее звали Библис —

— Я слышала о ней. Она была одной из обладательниц книги. Она передала ее девушке по имени Ниоба, которая в свою очередь передала ее Диане.

— Библис была твоей двоюродной бабушкой со стороны матери.

— Ты знаешь больше о моей семье, чем я сама.

Эндеру казалось было неловко.

— Мне пришлось все изучить.

— Получается Семеноносцы убили мою двоюродную бабушку, когда у нее показались черты родословной?

— Да, но сначала был нанесен огромный вред. Пока Семеноносцы пытаются уничтожить весь род, жители Атлантиды наоборот пытаются завести его. Они делают это, занимая тело кого-то, кто дорог носителю родословной, кто сможет заставить ее плакать. К тому времени как Семеноносцы убили Библис, житель Атлантиды, который занял тело ее ближайшей подруги, уже сыграл свою роль в этом мире. Он остался в этом теле даже после смерти Библис.

Эврика почувствовала непреодолимое желание засмеяться. Все, что говорил Эндер, казалось немыслимым. Она не слышала ничего такого сумасшедшего, даже когда находилась в психиатрической больнице.

И все же это заставило Эврику подумать о том, что она прочитала в одном из писем Мадам Блаватской. Она взяла переведенные страницы и пролистала их.

— Посмотри на вот этот отрывок. В нем описывается колдун, который может отправлять свои мысли через океан и занимать тело человека в месте, под названием Миноа.

— Именно, — сказал Эндер. — Это та же магия. Мы не знаем, как Атлас научился направлять силу этого колдуна — он сам ведь не колдун — но каким-то образом у него получилось.

— А где он? Где жители Атлантиды?

— В Атлантиде.

— А она где находится?

— Под водой уже тысяча лет. Мы не может добраться до них, и они не могут добраться до нас. С того времени как Атлантида затонула, канал разума — единственный из портала в наш мир. — Эндер отвернулся. — Хотя Атлас надеется изменить это.

— Выходит умы жителей Атлантиды могущественны и злы. — Эврика надеялась, что никто не подслушивает ее у двери. — Но кажется Семеноносцы не чувствуют себя лучше, убивая невинных девушек.

Эндер не реагировал. На ее вопрос ей ответило его молчание.

— За исключением, Семеноносцы не считают нас невинными, — осознала она. — Тебя растили с мыслью, что я могу сделать что-то ужасное — она потерла ухо и не могла поверить в то, что собиралась произнести — например, потопить целый мир своими слезами?

— Я знаю, это сложно понять, — сказал Эндер. — Ты была права, когда назвала Семеноносцев сектой. Моя семья умеет заставить убийство выглядеть как несчастный случай. Бибилис погибла при «наводнении». Машину твоей матери накрыла «волна-убийца». И все во имя спасения мира от зла.

— Подожди. — Эврика вздрогнула. — Моя мама тоже входила в родословную?

— Нет, но она знала, что ты — да. Вся ее жизнь была сосредоточена на том, чтобы подготовить тебя к встрече с твоей судьбой. Она должно быть говорила тебе про это?

Грудь Эврики сжалась.

— Однажды она сказала мне, чтобы я никогда больше не плакала.

— Верно, мы не знаем, что случится, если ты действительно заплачешь, — Моя семья не хочет испытывать судьбу, чтобы узнать это. Волна на мосту в тот день предназначалась тебе, а не Диане. — Он опустил взгляд, прижав подбородок к груди. — Моя задача была убедиться в том, что ты утонула. Но я не смог. Теперь моя семья никогда не простит меня.

— Почему ты спас меня? — прошептала она.

— Ты не знаешь? Я думал, это очевидно.

Эврика подняла плечи и помотала головой.

— Эврика, с того самого момента, как я себя помню, меня обучали узнавать о тебе все — твои недостатки, твои достоинства, твои страхи и твои желания — все, что поможет уничтожить тебя. Сила Семеноносца является своего рода естественной маскировкой. Мы живем среди смертных, но они нас практически не замечают. Мы смешиваемся, смываемся с толпой. Никто не запоминает наших лиц, если только мы это не хотим. Ты представляешь, что такое быть невидимым для всех, кроме своей семьи?

Эврика покачала головой, хотя иногда и желала оказаться невидимой.

— Именно поэтому ты никогда не знала обо мне. Я наблюдал за тобой с момента твоего рождения, но ты никогда не замечала меня, пока этого не захотел я — в тот день, когда я врезался в твою машину. Я проводил с тобой каждый день на протяжении последних семнадцати лет. Я видел, как ты училась ходить, завязывать шнурки, играть на гитаре — он сглотнул — целоваться. Я видел, как ты прокалывала себе уши, провалила тест по вождению, и выиграла свое первое соревнование по бегу. — Эндер потянулся к ней, держа ее рядом с собой. — К тому времени, как Диана умерла, я был уже так отчаянно влюблен в тебя, что не мог больше бороться с этим. Я въехал в твою машину на знаке «Стоп». Мне нужно было, чтобы ты увидела меня, наконец. Каждым мгновением твоей жизни, я все сильнее влюбляюсь в тебя.

Эврика покраснела. Что она могла ответить на это?

— Я… ну… а —

— Ты не должна отвечать, — прервал Эндер. — Просто знай, что даже когда я начал ставить под сомнение все, во что я верил прежде, все равно осталось то, в чем я уверен. — Он вложил руку в ее ладонь. — Моя любовь к тебе. Она никогда не угаснет, Эврика. Я клянусь тебе.

Эврика была поражена. Ее подозрительный ум ошибался насчет Эндера — но инстинкты ее тела были правы. Ее пальцы потянулись к его шее и притянули его губы. Поцелуем она пыталась передать слова, которые не могла отыскать.

— Господи. — Губы Эндера ласкали ее. — Как же хорошо произнести это вслух. Всю свою жизнь, я чувствовал себя одиноким.

— Теперь у тебя есть я. — Она хотела подбодрить его, но беспокойство все же подкрадывалось ей в голову. — Ты еще Семеноносец? Ты пошел против своей семьи, чтобы защитить меня, но —

— Можно сказать, я сбежал, — сказал Эндер. — Но моя семья не остановится. Они очень хотят, чтобы ты умерла. Если ты заплачешь, и Атлантида вернется, они считают, что это приведет к миллионам смертей и порабощению человечества. И как нам известно, наступит конец света. Они считают, что мир умрет, а на смену придет ужасный мир. Они считают, что единственный способ помешать этому, только убив тебя.

— А что ты думаешь?

— Ты может и вправду способна возродить Атлантиду, — медленно произнес он, — но никто не знает, что все это будет значить для планеты.

— Концовка еще не написана, — сказала Эврика. И все может поменяться на последнем слове. Она потянулась к книге, чтобы показать Эндеру то, что беспокоило ее с момента чтения завещания Дианы. — А что, если конец известен? Эти страницы вырваны из книги. Диана не могла их вырвать. Она даже никогда не загибала края библиотечной книги.

Эндер почесал челюсть.

— Есть один человек, который сможет нам помочь. Я никогда не встречал его. Он родился Семеноносцем, но он сбежал из семьи, после того как Библис убили. Моя семья говорит, что он никогда не смог смириться с ее смертью. — Он сделал паузу. — Говорят, что он был влюблен в нее. Его звали Солон.

— Как нам найти его?

— Никто из Семеноносцев не разговаривал с ним уже несколько лет. Последнее, что я слышал, он был в Турции. — Он резко повернулся и посмотрел на Эврику, его глаза неожиданно ярко заблестели. — Мы может поехать туда и найти его.

Эврика засмеялась.

— Я сомневаюсь, что папа разрешит мне поехать в Турцию.

— Они могут отправиться с нами, — быстро добавил Эндер. — Все, кого ты любишь, могут пойти. Иначе моя семья использует твою семью, чтобы вернуть тебя обратно.

Эврика напряглась.

— Ты имеешь в виду…

Он кивнул.

— Они могут оправдать убийство нескольких людей спасением большого количества жизней.

— Что насчет Брукса? Если он вернется —

— Он не вернется, — прервал Эндер, — ты бы ни в коем случае не хотела его видеть. Мы должны сконцентрировать на том, чтобы как можно скорее обезопасить тебя и твою семью. Отправиться куда-нибудь подальше отсюда.

Эврика покачала головой.

— Отец с Родой упекут меня обратно в больницу, прежде чем согласятся покинуть город.

— Выбора нет, Эврика. Это единственный способ, чтобы выжить. А ты должна выжить. — Затем он крепко поцеловал ее, держа ее лицо в своих руках, и прижимая губы к ее губам, пока она не почувствовала, что задыхается.

— Зачем мне нужно выжить? — В ее глазах появилась усталость, которую она не могла больше отрицать. И Эндер заметил. Он повел ее к кровати, отдернул покрывала, потом уложил ее и сверху накрыл одеялом.

Он склонился над ней и прошептал в ее здоровое ухо.

— Ты должна выжить, потому что я не буду жить в мире, где нет тебя.

Глава 29

Эвакуация

Когда Эврика проснулась на следующее утро, из окна исходил тусклый, серебристый свет. По деревьям стучал дождь. Она зевнула, чтобы позволить шторму вернуть ее снова в забытьи, но у нее звенело левое ухо, напоминая о странной мелодии, которую Эндер создал, когда распечатывал кулон Дианы. Она прижимала к груди «Книгу любви», в которой излагалось пророчество ее слез. Она знала, что ей нужно вставать, преодолеть все трудности, о которых она узнала прошлой ночью, но боль в сердце не давала поднять голову с подушки.

Брукс умер. Согласно Эндеру, который, казалось, был прав о многом другом, лучший друг Эврики больше никогда не вернется.

Тяжесть на другой стороне кровати удивила ее. Это был Эндер.

— Ты был здесь всю ночь? — спросила она.

— Я не оставлю тебя.

Она потянулась к нему по кровати. Она все еще была в своем купальном халате. На нем были те же самые вещи, что и вчера. Они не могли перестать улыбаться, пока их лица тянулись друг к другу. Он поцеловал ее сначала в лоб, а потом в губы.

Она хотела потянуть его на кровать, держать и целовать его в горизонтальном положении, почувствовать вес его тела на себе, но после нескольких нежных поцелуев он поднялся и встал у окна. Его руки были скрещены за спиной. Эврика могла представить, как он стоял так всю ночь, просматривая улицу на признаки появления Семеноносца.

Что он сделает, если один из них придет в ее дом? Она вспомнила его серебряный футляр, который он вытащил из кармана. Он очень напугал свою семью.

— Эндер. — Она хотела спросить, чтобы было внутри этого футляра.

— Нам пора идти, — перебил он.

Эврика нащупала свой телефон, чтобы проверить время. Когда она вспомнила, что потеряла его, она представила, что он звонит где-то в объятом дождями заливе, посреди серебристой массы рыб, и по которому разговаривают русалки. Она покопалась в прикроватной тумбочке в поисках пластиковых наручных часов в горошек.

— Шесть часов утра. Моя семья все еще спит.

— Разбуди их.

— И что я им скажу?

— Как только мы соберемся все вместе, я расскажу дальнейший план действий, — сказал Эндер, по-прежнему смотря в окно. — Лучше, если будет не так много вопросов. Нам нужно быстрее выдвигаться.

— Если я делаю это, — сказала Эврика, — мне нужно знать, куда мы направляемся. — Она скатилась с кровати и положила руки на его плечи. Его мышцы согнулись под ее рукой.

Он посмотрел на нее и провел пальцами по ее волосам, мягко проводя ногтями по ее голове и задней части шеи. Она думала, сексуально — это когда он проводит по своим волосам. Но то, что он делал сейчас, ощущалось даже лучше.

— Мы найдем Солона, потерянного Семеноносца.

— Я думала, ты сказал, что он в Турции.

На мгновение показалось Эндер почти улыбнулся, но потом его лицо стало странно непроницаемым.

— К счастью, я поднял вчера на поверхность лодку. Мы отплывем сразу же, как только твоя семья будет готова.

Эврика внимательно изучала его. В его взгляде что-то было — удовлетворение, подавленное… виной. Во рту стало сухо, пока ее мозг соединял два этих темных чувства. Она не знала, как она поняла.

— Ариэль? — прошептала она. Лодка Брукса. — Как ты это сделал?

— Не волнуйся. Все закончилось.

— Я волнуюсь о Бруксе, а не о его лодке. Ты видел его? Ты вообще искал его?

Лицо Эндера напряглось. Он посмотрел в сторону. Но спустя мгновение, он снова посмотрел на Эврику, в его глазах уже не было той враждебности.

— Придет время, когда ты узнаешь всю истинную судьбу Брукса. Ради всего святого, я надеюсь до этого дня очень и очень далеко. А между тем ты должна жить дальше.

В глазах Эврики помутнело; она едва видела его перед собой. В тот самый момент Эврика больше всего на свете хотела услышать, как Брукс зовет ее Каракатицей.

— Эврика? — Эндер коснулся ее щеки. — Эврика?

— Нет, — пробормотала она. Она разговаривала сама с собой. Она отошла от Эндера, и потеряла равновесие. Она наткнулась на прикроватную тумбочку и прислонилась спиной к стене. Ею одолели чувства холода и скованности, как будто она всю ночь провела на верхушке айсберга посреди полярного круга.

Она не могла отрицать изменения, которые произошли с Бруксом в последние несколько недель, поражающая жестокость и предательство, чего она не понимала. Она могла подсчитать количество разговоров с ним, когда он прощупывал информацию о ее эмоциях, отсутствии слез. Она подумала об огромной и необъяснимой враждебности Эндера к Бруксу при первой же их встрече — затем она вспомнила об истории Библис и человеке, с которым она была близка, и чье тело занял король Атлантиды.

Эндер не хотел говорить это, но все знаки указывали на другую невообразимую реальность.

— Атлас, — прошептала она. — Все это время, это был не Брукс. Это был Атлас.

Эндер нахмурился, но ничего не сказал.

— Брукс жив.

— Да. — вздохнул Эндер. — Он жив.

— Его телом завладели. — Эврика едва могла произнести эти слова.

— Я знаю, ты переживала за него. Я никому не пожелал бы такую судьбу, как у него. Но так случилось, мы ничего не можем с этим поделать. Атлас слишком сильный. Что сделано, то сделано.

Ей не нравилось, что Эндер говорил о Бруксе в прошедшем времени. Ведь должен был быть способ спасти его. Теперь, когда она знала, что произошло — все произошло из-за нее — Эврика была обязана вернуть Брукса. Она не знала как, только знала, что ей надо попытаться.

— Если бы я только знала, как найти его… — она запнулась.

— Нет. — Резкость Эндера украла дыхание Эврики. Он посмотрел прямо ей в глаза в поисках признаков слез. Когда он не обнаружил их, казалось он вздохнул с облегчением. Он продел цепочку с громовым камнем и кулон через голову Эврики. — Ты в опасности, Эврика. И твоя семья тоже. Если ты доверишься мне, я смогу защитить тебя. Это все, о чем мы сейчас можем думать. Ты поняла?

— Да, — сказала она без всякого энтузиазма, потому что должен быть какой-то способ.

— Хорошо, — сказал Эндер. — Теперь пришло время рассказать все твоей семье.

***

На Эврике были джинсы, кроссовки и бледно-голубая, фланелевая рубашка, когда она спускалась вниз по лестнице, держа Эндера за руку. Через плечо была перекинута фиолетовая школьная сумка, в которой находились «Книга любви» и перевод Мадам Блаватской. В гостиной было темно. Часы на телеприемнике показывали 1:43. Шторм должно быть имел способность отступать ночью.

Пока Эврика обходила мебель, она услышала щелчок открывающейся двери. В свете серого света лампы в дверном проеме своей спальни появился отец. Его волосы были влажными, а рубашка помятой и незаправленной. Эврика могла почувствовать запах его мыла «Ирландская весна». Он заметил в тени две темные фигуры.

— Кто здесь? — Он быстро потянулся к выключателю. — Эврика?

— Пап…

Он уставился на Эндера.

— Кто это? Что он делает в нашем доме?

Щеки Эндера настолько сильно покраснели, что Эврика никогда раньше не видела его таким. Он выпрямил плечи и провел руками по волосам, дважды.

— Мистер Будро, меня зовут Эндер. Я —… друг Эврики. — Он слегка ей улыбнулся, как будто, несмотря на все происходящее, ему нравилось все, что он говорит.

Она хотела броситься к нему в объятия.

— Не в шесть часов утра, нет, ты — посторонний, — сказал отец, — Уходи или я вызову полицию.

— Пап, подожди. — Эврика схватила его за руку, как делала, когда была маленькой. — Не звони в полицию. Прошу подойти и сядь. Я должна кое-что тебе сказать.

Он посмотрел на руку Эврики на своей руке, затем на Эндера, и потом снова на Эврику.

— Пожалуйста, — прошептала она.

— Хорошо, но сначала я сделаю себе кофе.

Они направились на кухню, где отец включил газ и поставил чайник с водой. Он добавил несколько ложек черного кофе в старый френч-пресс. Эврика и Эндер сели за стол, обсуждая глазами, кто должен говорить первым. Отец продолжал смотреть на Эндера. Его лицо охватила тревога.

— Твое лицо кажется мне знакомым, дитя?

Эндер изменился в лице.

— Мы никогда не встречались.

Пока вода согревалась, отец подошел ближе к столу. Он наклонил голову, прищурился на Эндера. Его голос казался отдаленным, когда он сказал:

— Откуда ты знаешь этого парня, Рика?

— Он — мой друг.

— Вы вместе ходите в школу?

— Мы только что… встретились. — Она нервно пожала плечами.

— Твоя мама говорила. — Руки отца начали трястись. Он крепко схватил стол, чтобы успокоиться. — Она говорила, что однажды —

— Что?

— Ничего.

Чайник засвистел, и Эврика встала, чтобы выключить огонь. Она налила воду во френч-пресс и достала из шкафа три кружки.

— Мне кажется, тебе лучше сесть, пап. То, что мы собираемся сказать, может прозвучать странно.

Слабый звук в парадную дверь заставил их подпрыгнуть. Эврика и Эндер посмотрели друг на друга, затем она отодвинула стул и направилась к двери. Эндер оказался прямо за ней.

— Не открывай дверь, — предупредил он.

— Я знаю, кто это. — Сквозь матовое стекло Эврика узнала силуэт человека. Она дернула за застрявшую дверную ручку, и затем открыла входную дверь.

Брови Кэт выгнулись при виде стоящего за плечом Эврики Эндера.

— Я пришла бы пораньше, если знала, что намечается пижамная вечеринка.

Позади Кэт дикий ветер сотряс огромную, поросшую мхом ветку дуба, как будто она была прутиком. Сильный порыв забрызгал крыльцо водой.

Эврика жестом пригласила Кэт внутрь и предложила ей помощь с дождевиком.

— Мы варим кофе.

— Я не могу остаться. — Кэт вытерла ноги об коврик. — Мы эвакуируемся. Папа сейчас загружает машину. Мы поедем к двоюродным маминым родственникам в Хот-Спрингс. Вы тоже эвакуируетесь?

Эврика посмотрела на Эндера.

— Мы не… Мы не будем… Может быть.

— Это пока не обязательно, — пояснила Кэт, — но по телевизору предупреждают, если дождь продолжиться, эвакуация впоследствии возможно потребуется, и ты знаешь моих родителей — они всегда должны успеть до пробок. Долбаный шторм появился из ниоткуда.

Эврика проглотила ком, застрявший в горле.

— Я знаю.

— В общем, — продолжила Кэт, — Я увидела, как у тебя горит свет и захотела занести тебе вот это перед отъездом. — Она протянула что-то похожее на плетенную корзину, в которую ее мама все время укладывала вещи на различные мероприятия по сбору средств и в благотворительные организации. Сейчас она была наполнена разноцветными конфетти, чьи цвета потекли из-за дождя. — Вот мой набор для восстановления души: журналы, мамино безе и — она понизила голос и достала со дна корзины тонкую, темную бутылку — «Maker’s Mark» (американский виски-бурбон).

Эврика взяла корзину, но на самом деле она хотела обнять Кэт. Она поставила набор для восстановления души на пол и крепко обхватила подругу руками.

— Спасибо.

Было невыносимо думать, сколько еще времени она не увидит Кэт. Эндер ведь не сказал, когда они вернутся.

— Выпьешь чашку кофе?

***

Эврика сделала кофе Кэт именно так, как она любит, используя большинство баночек Роды из-под «Irish Cream Coffee-mate» (сливки для кофе). Она налила кружку для себя и одну для отца с посыпанной корицей на поверхности обеих кружек. И затем она осознала, что не знает, какой кофе пьет Эндер, что заставило ее почувствовать себя безрассудной, как будто они сбегали и ввязались в одно дело, не зная даже фамилии друг друга. Она до сих пор не знала его фамилию.

— Черный, — сказал он, прежде чем она успела спросить.

Минуту они просто пили в тишине, и Эврика знала, что скоро ей придется это сделать: разрушить мир. Попрощаться со своей лучшей подругой. Убедить отца в нелепых, выдуманных истинах. Эвакуироваться. Она сделала маленький глоток этой ложной стабильности, прежде чем все развалится еще больше.

Отец не произнес и слова, даже не взглянул на Кэт, чтобы поздороваться с ней. Его лицо было пепельным. Он отодвинул стул и встал.

— Могу я поговорить с тобой, Эврика.

Она последовала за ним в заднюю часть кухни. Они встали в дверном приеме, который открывался в столовую, за пределами слышимости Эндера и Кэт. На стороне плиты висели пейзажи заднего двора, нарисованные акварелью в детском саду. Картина Уильяма выглядела реалистичной: четыре зеленых дуба, ветер раскачивал качели, на заднем фоне перекручивалась река. У Клэр она была абстрактной: полностью лиловое полотно, восхитительное отображение того, что происходит с их двором во время шторма. Эврика едва могла смотреть на них, зная, что даже в самом лучшем случае, ей придется оторвать близнецов и родителей от их привычной жизни, потому что она подвергает всех угрозе.

Она не хотела ничего говорить отцу. Она правда ничего не хотела говорить ему. Но если она не скажет ему, может случиться нечто худшее.

— Проблема, пап, заключается — начала она говорить.

— Твоя мама говорила, что однажды это произойдет, — перебил отец.

Эврика моргнула. «Она предупреждала тебя». Она взяла его за руку, которая казалась холодной и влажной, не сильной и обнадеживающей, как она и привыкла ощущать. Она пыталась оставаться спокойной насколько это возможно. Может быть, это будет легче, чем она думала. Может отец уже догадывался, чего ожидать.

— Скажи мне, что именно она сказала.

Он закрыл глаза. На его веках появились складки и выступил пот, он выглядел настолько слабым, что напугал ее.

— Твоя мама любила рассказывать небылицы. Однажды она гуляла с тобой в парке или в каком-то магазине одежды. Тогда ты была маленькой, и вы вдвоем любили оставаться наедине. Казалось, они никогда не происходили тогда, когда я был рядом. Она пришла домой и начала настаивать на несуществующих вещах.

Эврика наклонилась ближе к нему, пытаясь поближе подойти к Диане.

— Например?

— Казалось, у нее была лихорадка. Она повторяла одни эти же слова, снова и снова. Я думал, она болеет, возможно, шизофренией. Я никогда не забуду, что она сказала мне. — Он посмотрел на Эврику и покачал головой. Она знала, что он не захочет говорить ей.

— Что она сказала?

Она пришла из длинной родословной жителей Атлантиды? Она владеет книгой, которая пророчила возвращение потерянного острова? Секта фанатиков может однажды попытаться убить ее из-за слезы?

Отец вытер глаза ладонью.

— Она сказала: «Сегодня я встретила мальчика, который разобьет Эврике сердце».

По спине прошелся холодок.

— Что?

— Тебе было четыре года. Это было абсурд. Но она настаивала. Наконец, когда это случилось в третий раз, я заставил ее нарисовать мне рисунок.

— Да, мама хорошо рисует, — пробормотала Эврика.

— Я хранил его у себя в шкафу, — сказал отец. — Не знаю почему. Она нарисовала того милого ребенка, ему было шесть или семь лет, ничего не обычного в его лице, но все эти годы, пока мы живем в этом городе, я никогда не видел этого мальчика. До…

Его губы задрожали, и он снова взял Эврику за руку. Он обернулся через плечо и взглянул в сторону обеденного стола.

— Сходство очевидно.

В груди Эврики появилось напряжение, оно парализовало ее дыхание, будто холод.

— Эндер, — прошептала она.

Отец кивнул.

— Он такой же, как на картинке, только повзрослевший.

Эврика покачала головой, как будто это поможет притупить чувство тошноты. Она говорила себе, что старый рисунок не имеет смысла. Диана не могла прочитать будущее. Она не могла знать, что однажды Эврика и Эндер станут по-настоящему дороги друг другу. Она подумала о его губах, о его руках, о неповторимом, заботливом отношении ко всему, что делал Эндер. От этих чувств кожу начало покалывать от наслаждения. Она должна доверять этому инстинкту. Инстинкты — это все, что у нее осталось.

Может Эндера растили быть моим врагом, но сейчас он изменился. Все теперь изменилось.

— Я доверяю ему, — произнесла она. — Мы в опасности. Ты и я, Рода, близнецы. Нам нужно уходить отсюда, сегодня же, и Эндер — единственный человек, кто сможет нам помочь.

Отец смотрел на Эврику с глубокой жалостью, и она знала, что именно так он смотрел на Диану, когда она говорила вещи, которые казались ему сумасшедшими. Он посмотрел в сторону и вздохнул.

— В последние дни тебе пришлось поистине нелегко, дитя. Все, что тебе сегодня нужно — это отдых. Давай я приготовлю тебе завтрак.

— Нет, пап. Прошу…

— Трентон? — В красном шелковом халате в кухню зашла Рода. Ее распущенные волосы покрывали спину — Эврика не привыкла видеть ее в таком образе. На лице не была ни грамма косметики. Рода казалась красивой. И безумной. — А где дети?

— Их нет в комнате? — одновременно спросили отец и Эврика.

Рода покачала головой.

— Их кровати заправлены. Окна настежь открыты.

Ужасающий удар грома сменился слабым стуком у задней двери, который Эврика почти не услышала. Рода и отец побежали открывать ее, но Эндер оказался быстрее.

Дверь рухнула под сильным порывом ветра. Рода, отец и Эврика остановились при виде Семеноносца, стоящего в дверном проеме.

Эврика видела его раньше, в полицейском участке и позже на дороге той ночью. Он выглядел на 60, с бледной кожей, с гладко разделенными седыми волосами и в бледно-сером, сшитом на заказ костюме, который придавал ему вид поквартирного продавца. Его глаза блестели таким же синим светом, как и у Эндера. Сходство было неоспоримым — и тревожным.

— Кто Вы? — требовательно произнес отец.

— Если Вы ищете своих детей, — проговорил Семеноносец, в то время пока из заднего двора доносился сильный аромат цитронеллы, — выходите на улицу. Мы будем рады произвести обмен.

Глава 30

Семеноносцы

Рода протолкнулась мимо Семеноносца, который ожесточенно смотрел на Эврику, и затем развернулась, чтобы пройти через крыльцо.

— Уильям! — крикнула Рода. — Клэр!

Эндер поспешил выйти за дверь вслед за Родой. К тому времени, как Эврика, отец и Кэт вышли на крытую беседку, Семеноносец стоял у подножия лестницы крыльца. А наверху Эндер боролся с Родой. Он прижимал ее к одной из полуколонн перил. Ее руки извивались, она пыталась вырваться, но Эндер с такой легкостью удерживал ее тело на месте, как будто она была ребенком.

— Отпусти мою жену, — зарычал отец и бросился навстречу Эндеру.

Вытянув другую руку, Эндер удержал и его.

— Вы не сможете их спасти. Это не так работает. Все, чего вы сможете добиться, лишь поранить себя.

— Мои дети! — завопила Рода, падая на руки Эндера.

Запах цитронеллы был непреодолимым. Глаза Эврики метались между крыльцом и лужайкой. Стоять между кислотно-зелеными папоротниками и пятнистыми стволами дубов ощущалось так же, как и когда она столкнулась с четырьмя Семеноносцами на дороге. Они встали в ряд перед крыльцом, их стальные взгляды наблюдали за сценой, которую вытворяли Эврика и ее семья. Семеноносец, который стучал в их дверь, присоединился к ним. Он встал на шаг вперед, по сравнению с другими, руки скрещены на груди, и бирюзовые глаза бросали Эврике вызов сделать что-нибудь.

А позади Семеноносцев — тело Эврики охватила паника, и перед ее глазами проплыла волна красных пятен. Внезапно она поняла, почему Эндер держал Роду.

Близнецы были крепко привязаны к установке качелей. Металлическая цепочка каждого из качелей связывала запястья близнецов. Их руки были вытянуты над их головами, которые в свою очередь соединялись запутанной цепью, закольцованной на длинной, горизонтальной, верхней панели установки. Две другие цепи огибали колени близнецов. Эти цепи были закреплены в узлы на сторонах панелей установки в форме буквы А. Уильям и Клэр висели на ее уклоне.

Наихудшим моментом было то, что скользкие, деревянные сидения вклинивались в рты близнецов. Скотч удерживал сидения, как кляп. По лицам детей текли слезы. Глаза выпирали от боли и страха. Тела тряслись от всхлипов, кляпы не позволяли Эврике понять, что они пытаются сказать.

Как долго они находятся в таком состоянии? Семеносцы проникли в комнату близнецов ночью, пока Эндер охранял Эврику? Ей стало плохо от злости, пропитанной виной. Ей нужно что-нибудь сделать.

— Я ухожу отсюда, — сказал отец.

— Оставайтесь здесь, если хотите увидеть детей живыми. — Приказ Эндера прозвучал тихо, но властно. Он остановил отца на верхушке лестницы крыльца. — Эта ситуация требует немедленного решения — или вам придется потом очень сильно пожалеть.

— Какие на голову больные придурки так поступают с детьми? — прошептала Кэт.

— Они называют себя Семеноносцами, — проговорил Эндер, — и они вырастили меня. Я очень хорошо знаю, в чем их проблема.

— Я убью их, — пробормотала Эврика.

Эндер ослабил хватку на Роде, позволив ей упасть в руки ее мужа. Он повернулся к Эврике, его выражение лица отражало глубокую печаль.

— Пообещай мне, что это будет крайней мерой.

Прищурившись, Эврика взглянула на Эндера. Она хотела убить Семеноносцев, но она была обезоружена, их было больше, и она никогда не била живых людей, только стену. Но Эндер выглядел таким обеспокоенным после ее серьезного заявления, что ей показалось, нужно успокоить его, и сказать, что это не окончательный план действий.

— Хорошо — она чувствовала себя глупо — я обещаю.

Отец и Рода взялись за руки. Взгляд Кэт был прикован к установке качелей. Эврика заставила себя посмотреть туда, куда ей смотреть не хотелось. Близнецы не двигались, их тела все еще были натянуты. Единственное, что двигалось, их испуганные глаза.

— Это несправедливо, — сказала она Эндеру. — Семеноносцам нужна я. Это я должна быть там.

— Тебе нужно будет встретиться с ними, — Эндер взял ее за руку — но недопустимо, чтобы ты страдала. Если что-нибудь случится с близнецами, или с кем-то, о ком ты заботишься, ты должна понимать, что важнее всего то, что выживешь ты.

— Я не могу об этом сейчас думать, — сказала она.

Эндер пристально посмотрел на нее.

— Ты должна.

— Думаю, эта воодушевляющая речь слишком затянулась, — из лужайки раздался голос Семеноносца в сером костюме. Жестом он показал Эндеру заканчивать.

— А я думаю, вы вчетвером находитесь здесь слишком долго, — заявила Эврика Семеноносцам. — Что вам нужно, чтобы вы ушли? — Она шагнула вперед, приближаясь к лестнице. Она пыталась выглядеть спокойной, даже если сердце громко стучало в ее груди. Она понятия не имела, что делает.

Она поняла, что за пределами крыльца происходило что-то обескураживающее: дождь остановился.

Нет. Эврика слышала, как неподалеку по листьям стучит дождь. Прямо перед носом она уловила запах соленого электричества шторма. Она ощущала влажность, будто ее кожа была покрыта шерстью. На краю лужайки она заметила темный поток воды — бурная река, затопила и почти вышла из берегов, как во время урагана.

Плохая погода еще не стихла окончательно, но близнецы, Семеноносцы и лужайка, на которой они находились, каким-то образом оставались сухими. Ветер затих, температура опустилась ниже нормы.

Эврика зависла над краем крытого крыльца. Она подняла взгляд к небу, и прищурилась, глядя на облака. Наверху шторм сотрясал небосвод, сверкала молния. Она заметила, как крупные капли дождя падают на землю. Но что-то происходило с дождем, пока он падал из шумных черных облаков на задний двор Эврики.

Он исчезал.

Двор был наполнен незнакомой тусклостью, которая вызывала у Эврики клаустрофобию, как будто небо упало.

— Ты думаешь о дожде. — Эндер протянул открытую ладонь за пределы крыльца. — Находясь в непосредственной близости, Семеноносцы могут контролировать ветер. В большинстве случаев они применяют эту силу, чтобы создать атмосферную защитную зону. Эти зоны называются «кордоны». Они могут быть любой формы и магнитуды.

— Поэтому ты не промок прошлой ночью, когда влезал через окно, — предположила Эврика.

Эндер кивнул.

— И именно поэтому дождь не попадает во двор. Семеноносцы не любят промокать, если они могут использовать свою силу, а используют они ее практически всегда.

— Что еще мне нужно знать о них?

Эндер наклонился к ее правому уху.

— Критий, — прошептал он почти слышимым голосом. Она проследила за его взглядом и вдали на левой стороне заметила Семеноносца-мужчину. Эврики поняла, что Эндер начал рассказывать ей о своей семье. — Мы были близки. — Мужчина выглядел моложе остальных Семеноносцев, с безумной челкой тонких, серебряных волос. На нем были белая рубашка и серые подтяжки. — Он казался почти человечным.

Критий наблюдал за Эврикой и Эндером с таким необъяснимым интересом, что Эврика почувствовала, будто она голая.

— Старлинг. — Эндер перешел к старой женщине, одетой в брюки и серый кашемировый свитер, которая стояла по правую сторону от Крития. Она казалась едва держала себя в руках, но подбородок решительно был поднят вверх. Ее голубые глаза просияли пугающей улыбкой. — Она питается уязвимостью, так что не показывай ей ее.

Эврика кивнула.

— Альбион. — Следующий Семеноносец в ряду был мужчина, который стучал в заднюю дверь Эврики. — Лидер, — сказал Эндер. — Неважно, что случится, не пожимай ему руку.

— И последняя? — Эврика взглянула на хрупкую, пожилую женщину в сером, цветочном сарафане. Ее плечо покрывала длинная, серебряная коса, заканчивающаяся у талии.

— Хора, — сказал Эндер. — Не обманывайся ее внешностью. Каждый шрам на ее теле исходит из нее — он сглотнул, и добавил у себя под носом — почти. Именно она создала волну, которая убила твою маму.

Эврика сжала руки в кулак. Она хотела кричать, но это была та уязвимость, которую она отказывалась показывать. Будь стойкой, говорила она себе. Будь сильной. Она стояла на сухой траве и смотрела на Семеноносцев.

— Эврика, — позвал отец. — Иди сюда. Что ты делаешь —

— Отпустите их. — Она обратилась к Семеноносцам, кивая в сторону близнецов.

— Конечно, ребенок. — Альбион протянул свою бледную ладонь. — Просто дай мне свою руку, и мы отпустим их.

— Они невиновны! — простонала Рода. — Мои дети!

— Мы понимаем, — сказал Альбион. — И они будут свободны, как только Эврика —

— Развяжите сначала близнецов, — проговорил Эндер. — Это никак с ними не связано.

— С тобой тоже не связано. — Альбион повернулся к Эндеру. — Тебя освободили из этой операции неделю назад.

— Меня снова внесли в список. — Эндер посмотрел на Семеноносца, как будто для того, чтобы они понимали, какую сторону он теперь занимает.

Хора нахмурилась. Эврике захотелось броситься на нее, выдернуть каждый длинный волосок серебряных волос из ее головы, вырвать ее сердце, пока оно не перестанет биться.

— Ты забыл, кто ты, Эндер, — сказала Хора, — В нашу работу не входит быть счастливым, и быть влюбленным. Мы существуем для того, чтобы сделать возможным любовь и счастье для других. Мы защищаем этот мир от темного вторжения, которая эта хочет установить. — Она указала крючковатым пальцем на Эврику.

— Ошибаешься, — сказал Эндер. — Ты проживаешь негативную жизнь с негативными целями. Никто из вас не знает, что произойдет, если Атлантида все-таки поднимется.

Старлинг, старшая из Семеноносцев, отвратительно покашляла.

— Мы учили тебя быть умнее. Разве ты не запомнил летописи? Тысячи лет истории для тебя ничего не значат? Ты забыл о темном, витающем духе Атласа, который не скрывает, что хочет разрушить этот мир? Любовь ослепила тебя от твоего наследия. Сделай что-нибудь с ним, Альбион.

Альбион подумал какое-то время, а затем повернулся и направился к установке качелей. Кулаком он затянул потуже пояса на животах Уильяма и Клэр.

Тела близнецов приподнялись, они вытворяли рвотные движения, будто подавились деревянными планками, зажатыми во рту. Эврика вздохнула с сочувствие. Она больше не могла выносить этого. Она посмотрела на свою руку, затем на протянутую руку Альбиона. Что случиться если она коснется его? Если близнецы были бы свободны, тогда, возможно, стоило бы…

В уголке глаза Эврики появилось красное пятно. К установке качелей, к своим детям, бежала Рода. Эндер выругался под носом и побежал за ней.

— Кто-нибудь остановите ее, — проговорил Альбион со скучающим видом. — Мы бы предпочли не — О, нет. Теперь слишком поздно.

— Рода! — Крик Эврики разнесся по всей лужайке.

Когда Рода проходила мимо Альбиона, Семеноносец схватил ее за руку. Мгновенно она остановилась, ее рука была неподвижна, как будто под гипсом. Эндер резко остановился и повесил голову, казалось догадываясь, что произойдет дальше.

Под ногами Роды из-под земли разразился вулканообразный конус. Сначала это, казалось, походило на вскипание песка, феномен реки, благодаря чему из ниоткуда куполообразная насыпь поднимается в мощный гейзер вдоль затопленной аллювиальной равнины (равнины, которые образуются с помощью отложений речных вод и насосов). Вскипания песка были опасны из-за потока воды, который они извергают из ядра быстро сформированных кратеров.

Из песка поднялся ветер.

Альбион отпустил Роду, но связь между ними осталась. Казалось, он удерживал ее за невидимый поводок. Ее тело поднялось на цепное колесо необъяснимого ветра, который подбросил ее на пятьдесят футов в воздух.

Ее конечности затряслись. Ее красный халат крутился в воздухе, как ленты на воздушном змее. Она поднялась выше, ее тело совершенно вышло из-под контроля. Произошел взрыв звука — не гром, больше похоже на электрический импульс. Эврика осознала, что тело Роды пробилось сквозь кордон над ее двором.

Когда Рода вошла в шторм незащищенной, она крикнула. Сквозь тонкое отверстие, созданное телом Роды, просачивался дождь. Ветер завыл, как ураган. Красный силуэт Роды становился в небе все меньше и меньше, пока она не стала похожа на одну из кукол Клэр.

Молния медленно затряслась. Она забилась в облаках, осветив темное пространство и скручивая атмосферу. Когда она пробилась сквозь облако и показалось открытое небо, Рода была ближайшей целью.

Эврика напряглась, когда молния поразила грудь Роды одним впечатляющим ударом. Рода начала кричать, но отвратительное, статическое шипение перекрывало отдаленный звук.

Когда она начала падать вниз, ее тело начало двигаться по-другому. Движения были безжизненными. Телом управляла гравитация. Облака печально расходились, пока она умирала. Она пересекла границу кордона Семеноносцев, который каким-то образом сам по себе испарился над двором. С глухим стуком она сильно упала на землю и оставила вмятину футом ниже поверхности земли.

Эврика упала на колени, ее руки сжимали сердце на груди, пока она смотрела на почерневшую грудь Роды; ее волосы, которые погрузились в небытие; ее голые руки и ноги, покрытые глинистыми синими шрамами от молнии. Рот Роды отвис. Язык выглядел опаленным. Пальцы застыли в жесткие клыки, вытянутые в сторону детей, даже после смерти.

Смерти. Рода умерла, потому что она совершила единственный поступок, который сделала бы любая мать: она пыталась прекратить страдания своих детей. Но если бы это все было не ради Эврики, то близнецы были бы в безопасности, и Роде не пришлось бы никого спасать. Она бы не сгорела и не лежала бы безжизненно на лужайке. Эврика не могла смотреть на близнецов, не могла спокойно видеть их разрушенными, какой была она, с тех пор как потеряла Диану.

Позади Эврики на крыльце раздался животный крик. Отец стоял на коленях. Руки Кэт сжимали его плечи. Она выглядела бледной и неопределенной, как будто ее сейчас стошнит. Когда отец встал с колен, пошатываясь он медленно стал спускаться по лестнице. В шаге от Роды его остановил голос Альбиона.

— Ты выглядишь как герой, отец. Подумай, что ты собираешься сделать.

Прежде чем отец мог ответить, Эндер засунул руку в карман джинсов. Эврика ахнула, когда он достал маленький серебристый пистолет.

— Заткнись, Дядя.

— «Дядя», так? — Альбион улыбнулся, демонстрируя свои сероватые зубы. — Сдаешься? — усмехнулся он. — Что у него есть, игрушечный пистолет?

Остальные Семеноносцы засмеялись.

— Забавно, правда? — Эндер оттянул затвор, чтобы наполнить пистолет пулей. Из него начал исходить странный зеленый свет, образуя ауру вокруг пистолета. Именно такой свет Эврика видела в ту ночь, когда Эндер размахивал серебряным футляром. При виде него все четыре Семеноносца напряглись. Они затихли, как будто что-то резко отрезало их смех.

— Что это, Эндер? — спросила Эврика.

— Этот пистолет стреляет пулями из артемизии, — пояснил Эндер. — Это древняя трава, поцелуй смерти для Семеноносцев.

— Откуда у тебя эти пули? — Несколько шагов позади Старлинг оступилась.

— Неважно, — быстро сказал Критий. — Он никогда не выстрелит в нас.

— Ошибаешься, — прервал Эндер. — Вы не знаете, на что я готов пойти ради нее.

— Прелестно, — произнес Альбион. — Почему ты не скажешь своей девушке, что случиться, если ты убьешь одного из нас?

— Может быть я перестал уже об этом беспокоиться. — Когда Эндер взвел курок, пистолет щелкнул. Но затем, вместо того чтобы нацелиться на Альбиона, Эндер приставил пистолет к своей груди и закрыл глаза.

— Что ты делаешь? — прокричала Эврика.

Эндер повернулся к ней, пистолет все еще целился в его грудь. В этот момент он выглядел более способным совершить самоубийство, чем она когда-либо была сама.

— Дыханием Семеноносца управляет единственный сильный ветер. Его называют Зефиром, и каждый из нас связан именно с ним. Если одного из нас убьют, то умрут все. — Он посмотрел на близнецов и тяжело сглотнул. — Но возможно так лучше.

Глава 31

Слеза

Эврика не думала. Она схватила Эндера и ударила его по руке. Пистолет покрутился в воздухе и упал на траву, влажную от дождя, который сочился из дыры, образованной Родой. Остальные Семеноносцы устремились к пистолету, но Эврике он был нужен больше. Она выхватила его и нащупала руками скользкую ручку. Она чуть не уронила его. Каким-то образом она сумела его удержать.

Ее сердце сильно стучало. Она никогда раньше не держала в руках пистолет, и не хотела. Ее палец нашел курок. Она направила его на Семеноносцев, чтобы держать их в стороне.

— Ты слишком влюблена, — подразнила Старлинг. — Замечательно. Ты не посмеешь в нас стрелять и потерять своего парня.

Она посмотрела на Эндера.

— Это правда?

— Да, я умру, если ты убьешь одного из них, — медленно проговорил он. — Но важнее всего, что ты жива, и ничего не должно угрожать твоей безопасности.

— Почему? — Она дышала короткими вздохами.

— Потому что Атлас найдет способ поднять Атлантиду, — сказал Эндер. — И когда он это сделает, этому миру нужна будешь ты —

— Этому миру нужно, чтобы она умерла, — прервала Хора. — Она — монстр апокалипсиса. Она ослепила тебя к ответственности и человечеству.

Эврика оглядела двор — посмотрела на отца, который плакал над телом Роды. Она посмотрела на Кэт, которая сидела, сгорбившись и трясясь на ступеньках крыльца, не в состоянии поднять голову. Она посмотрела на близнецов, связанных, ушибленных и наполовину осиротевших прямо на их собственных глазах. По их лицам текли слезы. Из запястий капала кровь. Наконец она посмотрела на Эндера. По его переносице скатывалась единственная слеза.

В эту группу входили только те люди, которых Эврике оставалось любить в этом мире. Все они были безутешными. И все из-за нее. Сколько еще ущерба она способна нанести?

— Не слушай их, — произнес Эндер. — Все они хотят заставить тебя ненавидеть себя. Они хотят, чтобы ты сдалась. — Он сделал паузу. — Когда будешь стрелять, целься в легкие.

Эврика взвесила пистолет в руках. Когда Эндер сказал, что ни один из них не знает наверняка, что случится, если Атлантида поднимется, это заявление послало в сторону Семеноносцев жар, полное отрицание идеи, которую они считали могла быть и неправдой.

Семеноносцы должны категорически быть настроены в отношении того, что означает то, что они думают об Атлантиде, потому что, Эврика поняла, они точно не знают.

Тогда что они вообще знают о родословной слезы?

Она не могла плакать. Так ей сказала Диана. В «Книге любви» рассказывалось насколько устрашающими могут быть эмоции Эврики, как они могут поднять другой мир. Ведь была причина, почему Эндер украл ту слезу из ее глаза и заставил ее исчезнуть в своем.

Эврика не хотела вызывать наводнение или поднимать континент. И все же: Мадам Блаватская в порциях «Книги любви» перевела радость и красоту — даже название подразумевало способности. Любовь должна быть частью Атлантиды. С этой точки зрения она осознала, что Брукс теперь тоже был частью Атлантиды.

Она поклялась найти его. Но как?

— Что она делает? — спросил Критий. — Это отнимает слишком много времени.

— Держитесь от меня подальше. — Эврика водила пистолет от одного Семеноносца к другому.

— Очень жаль твою мачеху, — сказал Альбион. Он обернулся через плечо и посмотрел на близнецов, корчащихся на установке качелей. — Теперь дай мне свою руку или давай посмотрим кто следующий.

— Следуй своим инстинктам, Эврика, — проговорил Эндер. — Ты знаешь, что делать.

Что она могла сделать? Они были в ловушке. Если она выстрелит в Семеноносца, Эндер умрет. Если нет, то они навредят или убьют ее семью.

Если она потеряет хоть еще одного дорогого ей человека, Эврика знала, что сорвется, а ей не разрешено срываться.

Не смей больше плакать. Никогда.

Она представила, что Эндер целует ее веки. Она представила, что по губам стекают слезы, а за ними следуют его поцелуи, и затем слезы превращаются в морскую пену. Она представила огромные, объемные, красивые слезы, необычные и желанные, как драгоценные камни.

С тех пор как Диана умерла, жизнь Эврики приобрела форму огромного, черного водоворота — больницы и сломанные кости, проглоченные таблетки и плохие сеансы у психолога, унизительная мрачная депрессия, потеря Мадам Блаватской, смерь Роды прямо на глазах…

И Брукс.

Он никогда не входил в этот нисходящий водоворот. Он был единственным, кто всегда вытаскивал Эврику из него. Она представила себя с ним восемь лет назад под растущим деревом пекана у Сахарка, воздух позднего лета, наполненный золотыми оттенками и свежестью. Она слышала в голове его смех: тихая радость их детства эхом отозвалась от веток, покрытых мхом. Вместе они поднимались все выше и выше, чем каждый из них смог бы в одиночку. Эврика думала, что это из-за конкуренции. Сейчас до нее дошло, что это было доверие, которое несло каждого из них почти к небу. Она никогда не думала о падении, когда была рядом с Бруксом.

Как она пропустила все знаки того, что с ним что-то происходило? Как она могла вообще злиться на него? Когда она думала через что должно быть прошел Брукс — через что он проходит сейчас — это было слишком. Эти мысли захлестнули ее.

Все началось в горле, болезненный комок, который она не могла проглотить. Ее легкие стали свинцовыми, а грудь рухнула вперед. Выражение лица изменилось, как будто его защемило клещами. Глаза закрылись. Рот открылся настолько широко, что уголки заныли. Челюсть начала дрожать.

— Она ведь не…? — прошептал Альбион.

— Не может быть, — сказала Хора.

— Поздно. — Казалось, Эндер был почти в восторге.

С губ Эврики слетели вопли, которые поднимались из самых глубоких уголков ее души. Она упала на колени и уронила рядом пистолет. Слезы прокладывали дорожки по ее щекам. Их жар беспокоил ее. Они скатывались по носу, погружались в уголки рта, как пятый океан. Ее руки ослабленно упали по сторонам, поддаваясь всхлипам, которые приходили волнами и ломали ее тело.

Какое облегчение! Ее сердце отзывалось странной, неизвестной и прекрасной болью. Она опустила подбородок к груди. Слеза коснулась поверхности громового камня, висевшего вокруг шеи. Она ожидала, что слеза отскочит. Но вместо этого в середине камня промелькнула крошечная вспышка лазурного света в форме слезы. Она находилась лишь мгновение, и затем камень снова стал сухим, как будто свет был доказательством его впитывания.

По небу прошелся гром. Эврика резко подняла голову наверх. Сквозь деревья на востоке пронесся осколок молнии. Угрожающие облака, которые окутывали кордон Семеноносцев, неожиданно упали. Подул сильный ветер, невидимая паника, которая прижала Эврику к земле. Облака находились настолько близко, что касались плеч Эврики.

— Невозможно, — Эврика услышала чей-то шепот. Все во дворе были скрыты туманом. — Только мы можем разрушать наши кордоны.

Потоки дождя хлестали лицо Эврики, холодные капли падали на ее горячие слезы, доказательство, что кордона больше не было. Это она его сломала?

С неба лилась вода. Это больше был не дождь; больше было похоже на приливную волну, как будто океан развернулся в противоположную сторону и полился из небес к берегам Земли. Эврика посмотрела наверх, но она не могла даже увидеть его. Не было неба, чтобы определить, что это за вода. Было только потоп, теплый и соленый.

В течение нескольких секунд двор наполнился водой до щиколоток Эврики. Она почувствовала рядом размытое тело и знала, что это отец. Он нес Роду. Он шел в сторону близнецов, но потом споткнулся и упал. И пока он пытался встать, вода поднялась к коленям Эврики.

— Где она? — крикнул один из Семеноносцев.

Эврика мельком увидела, как к ней пробираются серые фигуры. Она начала отступать назад, не зная куда идти. Она все еще плакала. Она не знала, сможет ли она когда-нибудь остановиться.

Забор на краю двора треснул, когда бушующая река снесла его. Во двор хлестнуло больше воды, словно водоворот, превращающий все вокруг в соленую и коричневую грязь. Вода вырвала с корнем вековое, живое дерево, которое ломалось с протяжными, болезненными хрустами. Когда оно пролетело под качелями, то с силой разорвало цепь близнецов.

Эврика не могла разглядеть лица Уильяма и Клэр, но она знала, что они напуганы. Вода намочила запястье, когда она наклонилась, движимая адреналином и любовью, чтобы поймать их. Каким-то образом сквозь поток, ее руки отыскали их. Она мертвой хваткой вцепилась в них и не собиралась отпускать. Последнее, о чем она думала, когда ее сбила вода, и она по грудь упала в свои же собственные слезы.

Эврика махала ногами. Она пыталась удержаться на плаву, над поверхностью, и подняла близнецов настолько высоко, насколько могла. Она сорвала скотч с их ртов и ожесточенно толкнула качели в сторону. Ее сердце болело при виде нежной красной кожи вокруг их щек.

— Дыши! — приказала она себе, не зная когда еще представится шанс. Она подняла лицо к небу. За пределами потопа она могла почувствовать, что природа была черной, бушевал такой шторм, которого раньше никто не видел. Что теперь ей делать с близнецами? Ее горло наполнила соленая вода, затем воздух, потом еще больше соленой воды. Она думала, что все еще плачет, но из-за потопа трудно было сказать. Она два раза оттолкнулась настолько сильно, чтобы восполнить ту силу, которую не могла добиться руками. Она закрыла рот, подавилась и попыталась вдохнуть, одновременно пытаясь держать лица близнецов над водой.

Она чуть не провалилась вниз, усиленно стремясь удержать их около своего тела. Она почувствовала, как ее медальон плывет по поверхности и дергает ее за шею. Кулон с лазуритом держал громовой камень над бурными волнами.

Она знала, что делать.

— Глубоко вдохните, — приказала она близнецам. Она схватила за подвески и нырнула вместе с близнецами под воду. Мгновенно из громового камня возник воздушный карман. Защитный пузырь окружил их всех троих. Он наполнил пространство за их телами, изолируя от потопа, словно крошечная подводная лодка.

Они вдохнули. Они снова могли дышать, и снова левитировали, как и прошлый раз. Она развязала веревки с их запястий и лодыжек.

Как только Эврика убедилась, что близнецы были в порядке, она надавила на угол пузыря и в недоумении начала плыть сквозь потоп на ее заднем дворе.

Поток совсем не был похож на спокойный океан. Ее слезы вызвали безумную и вихревую бурю, не видящей ни конца ни края. Потоп уже достиг вершины лестницы, ведущей от лужайки к ее заднему крыльцу. Она с близнецами плавала в новом море на уровне первого этажа ее дома. Вода пробила окна кухни, словно какой-то воришка. Она представила, как вода наполняет гостиную, через коридоры, застеленные ковром, смывает лампы, стулья и воспоминания, как злая река, оставляющая за собой только сверкающую щель.

Огромный ствол одного из вырванных с корнем дубов закручивался с пугающей силой. Эврика обняла себя, ее тело накрыло близнецов, когда поблизости с пузырем упала гигантская ветка. Близнецы закричали, поскольку ее последствие сказалось на них, но пузырь был целым, он не сломался. Дерево поплыло дальше, к другим мишеням.

— Отец! — закричала Эврика внутри пузыря, где никто не мог ее услышать. — Эндер! Кэт! — Она яростно начала грести руками, не зная, как найти их.

Затем в темном хаосе воды к оболочке пузыря прикоснулась рука. Эврика мгновенно узнала его. С облегчением она упала на колени. Эндер нашел ее.

За ним, держа его за другую руку, находился ее отец. Отец держал Кэт. Эврика снова заплакала, в этот раз от облегчения, и потянула руку к Эндеру.

Их остановила оболочка пузыря. Ее рука отскочила в одну сторону, у Эндера в другую. Они снова попытались, но уже сильнее. Ничего не получилось. Эндер посмотрел на нее так, будто она должна была знать, как впустить его. Она начала колотить оболочку кулаками, но безуспешно.

— Папа? — проговорил Уильям сквозь слезы.

Эврика потеряет смысл жизни, если они утонут. Ей не нужно было выпускать пузырь, пока она их не нашла. Она крикнула от безысходности. Кэт и отец пытались дотянуться до поверхности, до воздуха. Эндер не отпустит их, но их глаза были наполнены страхом.

Затем Эврика вспомнила: Клэр.

Каким-то образом ее сестра могла проткнуть оболочку, когда они были в Заливе. Эврика потянулась к девочке и практически толкнула ее об оболочку пузыря. Рука Клэр встретилась с рукой Эндера и на границе возникла какая-то пористость. Рука Эндера прорвалась сквозь барьер. И Эврика вместе с близнецами затащила внутрь пузыря три промокших тела. Пузырь расширился и образовал удобное пространство для шести, пока Кэт и отец упали на колени, хватая ртами воздух, чтобы восстановить дыхание.

После того как чувство шока осталось позади, отец потянулся к Эврике и обнял ее. Он плакал. Она плакала. Он также обнял близнецов. Все четверо крутились в израненном объятии и левитировали внутри пузыря.

— Мне очень жаль. — вдохнула Эврика. После того как начался потоп, она потеряла Роду из виду. Она понятия не имела, как успокоить отца и близнецов.

— Все хорошо. — Голос отца был невыверенным, она никогда раньше не слышала его таким. Он погладил близнецов по волосам, как будто от этого зависела их жизнь. — У нас все будет хорошо.

Кэт постучала по плечу Эврики. С ее косичек стекала вода. Глаза были красными и опухшими.

— Это все по-настоящему? — спросила она. — Я сплю?

— Ой, Кэт. — У Эврики не было слов, чтобы объяснить или извиниться перед своей подругой, которая сейчас должна была находиться вместе со своей семьей.

— Все по-настоящему. — Эндер стоял на краю пузыря, спиной ко всем остальным. — Эврика открыла новую реальность.

Он не казался сердитым. Казалось, он был в восторге. Но она не могла быть в этом уверена, пока не увидит его глаз. То ли они блестели бирюзой, то ли были черными, как океан посреди шторма? Она коснулась его плеча, чтобы развернуть его.

Он удивил ее поцелуем. Он был крепким и страстным, и его губы все передали.

— Ты сделала это.

— Я не знала, что так все получится. Я не знала, что все будет вот так.

— Никто не знал, — проговорил он. — Но твои слезы были неизбежны, неважно что думала моя семья. Ты шла по дороге. — То же самое говорила Мадам Блаватская, когда Эврика и Кэт пришли к ней в первый раз в мастерскую. — И теперь мы все на этой дороге вместе с тобой.

Эврика оглядела плавающий пузырь, пересекающий потопленный двор. Мир снаружи был жутким, тусклым и неузнаваемым. Она не могла поверить в то, что это был ее дом. Она не могла поверить, что все это из-за ее слез, что именно она сотворила все это. Ее начало тошнить от странного чувства раскрепощенности.

Над их головами кувыркались качели. Все пригнулись, но им не нужно было. Пузырь был непробиваемым. Когда Кэт и отец вздохнули с облегчением, Эврика осознала, что уже несколько месяцев не чувствовала себя одинокой.

— Ты спасла мне жизнь, — сказал ей Эндер. — Спасла всем нам.

— Ты уже давно спас мою. — Она протерла глаза. Она бесчисленное множество раз видела эти движения в фильмах, как делали другие люди, но для нее это был совершенно новый опыт, как будто она неожиданно открыла в себе шестое чувство. — Я думала, ты на меня злишься.

Эндер удивленно наклонил голову.

— Не думаю, что я смогу когда-нибудь на тебя разозлиться.

По щеке Эврики скатилась еще одна слеза. Она видела, как Эндер пытался совладать с желанием скрыть ее в своем собственном глазу. Внезапно на кончике языка появилась фраза «Я люблю тебя», но она сильно сглотнула, чтобы сдержать ее. В ней говорило потрясение, а не настоящие чувства. Он едва его знала. Но желание произнести эти слова никуда не ушло. Она помнила, что сказал ранее отец про рисунки мамы, про тот, что сказала Диана.

Эндер не разобьет ей сердце. Она доверяла ему.

— Ты в порядке? — он коснулся ее руки.

Я люблю тебя.

— Что дальше? — спросила она.

Эндер оглядел пузырь. Все на него смотрели. Кэт и отец, казалось, даже не знали с каких вопросов им лучше начать.

— Почти в конце летописей Семеноносцев есть абзац, о котором моя семья отказывалась говорить. — Эндер жестом показал на потоп за пределами пузыря. — Они никогда не хотели предвкушать такое развитие событий.

— Что в нем говорится? — спросила Эврика.

— В нем говорится, тот, кто открыл трещину к Атлантиде, единственный, кто может закрыть ее обратно — единственный может встретиться с королем Атлантиды. — Он взглянул на Эврику, следя за ее реакцией.

— Атлас? — прошептала она, думая: Брукс.

Эндер кивнул.

— Если ты сделала то, что они предсказывали ты сделаешь, то я не единственный, кому ты нужна. Ты нужна всему миру.

Он повернулся, как Эврике показалось, в сторону реки. Медленно он начал плыть, как и она с близнецами плыли к берегу в тот день. Его движения ускорялись, по мере того как пузырь приближался к реке. Ничего не говоря, близнецы начали плыть вместе с ним, так же как они плыли вместе с ней.

Эврика пыталась понять, зачем она нужна целому миру. Но у нее не получалось. Предположения одолели самую сильную мышцу в ее теле: ее воображение.

Она тоже начала грести, заметив, что отец и Кэт медленно принялись делать тоже самое. Объединив силы шестерых, бурные потоки казались лишь едва управляемыми. На краю двора они проплыли над затопленными воротами из кованого железа. Они свернули на раздутую реку. Эврика понятия не имела, сколько упало воды, и когда, если вообще, она остановится. Пузырь находился несколько футов ниже поверхности. Их дорога была окружена камышами и грязью. Река, в которой Эврика провела столько времени своей жизни, теперь стала совсем чужой.

Они проплывали мимо сломанных, затопленных лодок и разбитых пирсов, напоминавших о десятках ураганов. Они пересекли косяки форели. Перед ними метались гладкие черные щуки, словно лучи полуночного солнца.

— Мы все еще будем искать потерянного Семеноносца? — спросила она.

— Солон. — Эндер кивнул. — Да. Когда ты встретишься с Атласом, ты должна быть подготовлена. Я думаю, Солон сможет помочь нам.

Встретиться с Атласом. Эндер мог называть его таким именем, но для Эврики было важно, какое тело он занимает. Брукс. Пока они плыли в сторону нового и незнакомого моря, Эврика поклялась.

Может тело Брукса и контролирует самая темная магия, но внутри он все еще был ее лучшим другом. Она нужна ему. Неважно, что произойдет в будущем, она найдет способ вернуть его.

Эпилог

Брукс

Брукс изо всех сил сломя голову побежал к дереву. Он почувствовал давление над бровью, глубокий порез на своей коже. Его нос уже был сломан, губы разбиты и плечи ушиблены. И это еще был не конец.

Он боролся с собой почти час, с тех пор самых пор как неуклюже выбрался на берег на западной окраине Сайпреморт Пойнт. Он не узнавал местность вокруг себя. Она совсем не выглядела, как дом. Огромными потоками лил дождь. Пляж был холодным, пустынным, с самыми высокими волнами, которые он когда-либо видел. Вокруг него размещались затопленные лагеря, их обитатели эвакуировались — или затонули. Он тоже может утонуть, если задержится здесь, но поиск убежища от шторма — последнее, о чем, он сейчас думал.

Его тянули вдоль мокрого песка, где он скатился в кучу. Он почувствовал кору дерева на своей коже. Каждый раз, когда Брукс был на грани потери сознания, тело, которое он не мог контролировать, снова возобновляло свою битву.

Он называл это Заразой. Она не отпускала его четырнадцать дней, хотя Брукс чувствовал, что болезнь пришла к нему еще раньше. Сначала была слабость, отдышка, жар в области раны на лбу.

Теперь Брукс мог придумать все что угодно, основываясь на этих ранних симптомах. Его голова, заключенная в теле, которое он не мог контролировать, постепенно разрушалась.

Изменения произошли в тот день, когда он был с Эврикой на заливе Вермилен. Он был собой, пока волна не вытащила его из моря. На берег его выбросило совершенно другим человеком.

Кем он был теперь?

По щеке текла кровь, врезалась в глаз, но Брукс не мог поднять руку, чтобы вытереть ее. Его судьбу контролировало что-то другое; мышцы никак не подчинялись ему, словно были парализованы.

Болезненное движение было сферой владения Заразы. Брукс никогда не испытывал такой боли, но она наименьшая из его проблем.

Он знал, что происходило внутри него. Он также знал, что это было невозможно. Если он даже мог контролировать то, что говорил, все равно никто не поверит его словам.

Его телом завладели. Им одолело что-то ужасное, проникающее сквозь ряд порезов на спине, которые не заживут. Зараза оттеснила душу Брукса и заняла ее место. Внутри него было что-то еще — что-то отвратительное и старое, сотканное из обиды, такой же глубокой, как и океан.

Не было никакого способа поговорить с монстром, который теперь был частью Брукса. Они не разговаривали. Но Брукс знал, что оно хотело.

Эврика.

Зараза заставляла его относится к ней с ледяным холодом. Тело, которое было похоже на Брукса, старалось навредить ей, и все становилось еще хуже. Час назад Брукс смотрел, как он своими собственными руками пытался утопить брата и сестру Эврики, когда они упали с лодки. Своими собственными руками. За это Брукс, как только возможно возненавидел Заразу.

Сейчас, когда он ударил себя по левому глазу, он понял: его наказывали за то, что он не смог утопить близнецов.

Он хотел приписать себе честь спасти близнецов. Но Эврика опередила его, каким-то образом вытянула их из поля его зрения. Он не знал, как она это сделала или куда они уплыли. Зараза также не знала, а то Брукс уже преследовал бы ее. Когда эта мысль всплыла в его голове, Брукс снова ударил себя. Сильнее.

Возможно, если Зараза не уйдет, тело Брукса станет таким же неузнаваемым снаружи, как и внутри. С тех пор как Зараза заняла его тело, его одежда совсем ему не подходила. Он заметил, как блестит его тело в отражении, и был поражен своей походкой. Он шел по-другому, шатаясь. Изменения коснулись и его глаз. В них появилась жестокость. Она затуманивала его видение.

Четырнадцать дней рабства научили Брукса, что Заразе он нужен из-за его воспоминаний. Ему не нравилось подчиняться им, но он не знал, как их выключить. Единственным местом, в котором Брукс чувствовал себя в покое, были его мечты. Зараза стала зрителем в кинотеатре, она наблюдала за представлением и узнавала больше об Эврике.

Брукс понимал больше, чем когда-либо, что она была звездой его жизни.

Они лазили по этому дереву пекана на заднем дворе ее бабушки. Она всегда поднималась на несколько веток выше него. Он всегда ускорялся, чтобы догнать ее — иногда из-за зависти, но всегда с восторгом. Ее смех наполнял его, словно гелий. Это был самый чистый звук, который когда-либо знал Брукс. Он все еще тянул его к ней, когда Брукс слышал его в коридоре или в комнате. Он должен был знать, чего стоит ее смех. Он не слышал этого звука, с тех пор как умерла ее мама.

Что случится, если он услышит его сейчас? Ее смех прогонит Заразу? Он даст его душе сил вернуться в правильное место?

Брукс корчился на песке, голова была в огне, тело в войне. Он вцепился в кожу и кричал от боли. Он желал хотя бы минуту спокойствия.

В это мгновение им одолело особое вспоминание.

Поцелуй.

Тело успокоилось, напряжение ушло при мысли о губах Эврики. Он предавался всему процессу: жар ее тела, неожиданная сладость ее губ.

Брукс сам бы никогда не поцеловал ее. Он проклинал за это Заразу. Но на мгновение — длинное, прекрасное мгновение — каждая дальнейшая капля страданий стоила того, чтобы испытать ощущение губ Эврики.

Мысли Брукса вернулись обратно к пляжу, обратно к его кровавой ситуации. Поблизости молния ударила в песок. Он насквозь промок и дрожал, лежал по колено в океане. Он начал придумывать план, и перестал, когда понял, что это бессмысленно. Зараза узнает, остановит Брукса от любой затеи, которая противоречит ее желаниям.

Решением была Эврика, целью, которая объединяла Брукса и его обладателя. Ее печаль была непостижимой. Брукс мог причинить себе немного боли.

Она чего-то стоила, потому что Эврика стоила всего.

КОНЕЦ

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЧИТАЙТЕ В ГРУППЕ BOOK IN STYLE

Content

Кейт Лорен Слеза