Паренте Ирия

Паскуаль Селене

Мечты камня

Ирия Паренте, Селене Паскуаль

Мечты камня

Переведено специально для группы

˜"*°†Мир фэнтези†•°*"˜

http://vk.com/club43447162

Оригинальное название: Sueños de piedra

Автор: Ирия Паренте и Селене Паскуаль / Iria G. Parente y Selene M. Pascual

Серия: Маравилья / Marabilia #1

Перевод: Дарина Ларина

Посвящается всем, кто каждый день идёт своей мечте.

Желаем, чтобы вы всегда прибывали в пункт назначения

АРТМАЭЛЬ

— Я правильно понял: вы собираетесь отдать мою корону бастарду?

В библиотеке повисает неловкая тишина, пока я перевожу потрясённый взгляд с отца на человека рядом с ним на другом конце стола. Его волосы не такие чёрные, как у нас, но зато глаза такие же серые, как у всех членов нашей семьи на протяжении многих поколений. Он высок, выше меня, но держится явно не как принц. Из знати? Возможно. Хотя ему далеко даже до подошвы моих ботинок, как бы он ни рядился в лучшие одежды и ни пытался смотреть на меня свысока.

Тем не менее мой отец намерен передать ему трон. Мой трон.

Королевство, принадлежащее мне по праву, с тех пор как я появился на свет.

Король бросает на него взгляд украдкой, прежде чем вновь устало посмотреть на меня. Кажется, сегодня отличный день, чтобы пожалеть об ошибке, допущенной более двадцати лет назад. Одна ночь с неправильной женщиной в неправильной постели, и вот — бремя на всю жизнь.

— Всё уже решено, Артмаэль, — повторяет он, как будто не говорил то же самое минуту назад. — Он тоже мой сын и старше тебя, — видимо, я единственный, кто осознаёт разницу между правами законнорожденных детей и зачатых вне брака. — Я воспитал тебя достойным наследником, в котором нуждается эта страна, но притязания Жака… правомерны. Есть доказательства, что я его отец, что он благороден и всеми уважаем. Кроме того, у него более чем достаточно знаний, чтобы занять то место, на которое он заявил права.

Заявил права? Вероятно, потребовал, угрожая отцу раздутием какого-нибудь скандала. Но разве это правильно? Многие мужчины совершают ошибки по молодости. Включая королей. Решается эта проблема обычно тем, что бастардам предоставляют какую-нибудь местечковую власть, желательно как можно дальше от столицы, чтобы не мешались под ногами. Но уж точно нельзя сажать их себе на колени и давать примерить корону.

Мою корону.

И вообще, какой король может быть из человека по имени Жак?

— У меня нет другого выбора, — продолжает он с выражением мучений и раскаяния на лице. — Ты останешься принцем и, может быть, однажды станешь королём той или иной страны.

Иными словами, мне нужно молиться, чтобы все вокруг умерли раньше меня. Или ускорить развитие событий парой капель яда в кубках. Внезапно это показалось мне неплохим решением.

Жак смотрит на меня с улыбкой, обнажающей зубы. Вроде бы у него все на месте. Впрочем, это легко поправимо одним прицельным ударом.

— Я не враг тебе, братишка.

А я тебе не друг. Уж лучше голым изваляться в крапиве.

— Я принц Сильфоса, — напоминаю я, отчётливо произнося по слогам. — Будь добр обращаться ко мне с должным уважением. Насколько мне известно, одним из условий получения прав на престол является появление на свет между ног королевы, — разворачиваюсь к отцу. — Наверное, вы уже успели забыть мою мать, но именно с ней вы, дорогой отец, делили постель больше десяти лет.

Его величество Бридон Сильфосский багровеет от гнева. Никогда ещё не видел его в таком бешенстве, как и не слышал, чтобы он повышал голос, как сейчас:

— Я здесь король, Артмаэль, и твой отец, поэтому будь добр обращаться ко мне с должным уважением. Я принял решение, и обжалованию оно не подлежит: Жак официально признан твоим братом и с сегодняшнего дня становится наследником престола. Его мать была одной из самых влиятельных женщин сильфосской знати, — сдвигает брови. — Их семья, между прочим, все эти годы сохраняет авторитет, известна и любима народом. Ты хочешь гражданской войны, мальчик? Потому что её ты и получишь, если решишь воспротивиться, и я не уверен, что победа будет за тобой…

Ну конечно. В конце концов всё всегда сводится к политике. Как тебя воспринимает народ, как они реагируют на твоё имя. Как будто меня не знает вся страна.

Открываю рот, чтобы возразить, но отец перебивает раньше:

— Будь любезен с Жаком, несносный мальчишка. Если проявишь терпение, возможно, он устроит тебе выгодный брак с какой-нибудь наследной принцессой, и тогда ты займёшь трон, как полагается.

Так говорит, будто в Маравилье ещё много принцесс, помимо Иви из Дионы. Ладно, кто знает? Может, если подождать несколько месяцев, то ещё какой-нибудь бастард, в Верве или в Идилле, выйдет на свет и протянет мне руку.

— Люди знают, что я стану королём. Знают с самого моего рождения, и их это устраивает.

Некий противный звук, что-то между фырканьем и смешком, вырывается из этого предполагаемого дворянина. Он выглядит так, будто едва сдерживает хохот.

— Что тебя так развеселило? — выпаливаю я.

— Твоя любовь к народу не совсем… взаимна, Артмаэль. В конце концов, что хорошего ты сделал для них?

Хорошего? Медлю с ответом. Ну, я приберёг все великие дела до того времени, как займу трон. И представление об этих делах, наверное, тоже. Я надеюсь, что на меня снизойдёт просветление. Ведь пока что я просто принц. Езжу в город, чтобы развлечься, что можно расценивать как вклад в развитие местных таверн, и это, пускай маленькое начинание, уже заслуживает восхищения. А ещё я забочусь о тех, кто работает во дворце, а ведь они тоже часть моего народа. Или женщины не люди? Я поддерживаю в них любовь к себе и ко мне и помогаю расслабиться, когда они приходят к своему принцу.

— А что сделал ты? — спрашиваю я, предпочитая не вдаваться в подробности на глазах у отца.

— Моя семья процветает за счёт предприятий, которые предлагают достойную работу горожанам. Мы открыли торговлю с соседними странами и тратим много сил и денег на поддержку тех слоёв общества, которые не могут работать и не имеют возможности получать доход. Арельес, моя супруга, всегда посылает им излишки еды с нашей кухни, равно как и тёплую одежду в суровые зимы. Простой народ нас хорошо знает и любит.

Меня ничуть не трогает его речь: довольно очевидно, что пока он расписывает свою любовь к людям, ещё заметнее его любовь к самому себе. Но меня цепляет выражение лица отца, полное гордости за новообретённого сына. Он никогда не смотрел таким взглядом на меня.

Это, должно быть, какая-то шутка.

— Если ты хоть чему-то научился за все эти годы, Артмаэль, то поймёшь, что это самое разумное решение.

Самое разумное решение — отдать моё право по рождению какому-то проходимцу? А с моей стороны разумнее всего будет отойти в сторонку? А ещё что? Может, мне тоже развернуться и подставить задницу…

Что нужно этим простолюдинам? Кого-то, кого можно обожать? Так вот он я. Мне не составит труда стать более уважаемым человеком, чем он. Я могу, например, выйти на улицу и приютить ребёнка. Народ такое любит. Или исцелить от болезни. Или просто спасти девицу в беде. Убить чудовище и отловить всех злодеев, чтобы отдать их под суд…

Улыбаюсь. В историю входят герои. Не благодетели, нет. Ну ладно, они тоже. Но только если у них есть двести кораблей, нагруженных золотом. И только если они тонут по пути. На берегах Ридии до сих пор время от времени находят монеты. Это был тот ещё крах.

— Если для того, чтобы стать королём, нужно завоевать любовь нескольких голодающих, то я тоже так могу.

Наступает одна из таких пауз, когда кажется, слышно даже взмах ресниц.

— Что? — переспрашивает Жак.

Скрещиваю руки, глядя на короля.

— Я стану народным героем, — заявляю ему. — Что ты на это скажешь, пап?

— Что?

— Я же принц. Меня растили умным, сильным и отважным. И, очевидно, что этот шут гороховый может быть сколько угодно богат и щедр, как он утверждает, но он просто-напросто не способен на истинный героизм. Я говорю обо всех тех подвигах, которые могли бы совершить только короли из легенд, о геройских поступках, которые остались в далёком прошлом и не совершаются знатью в наше время, потому что считаются слишком опасными. Я спасу девиц в беде, помогу целым деревням. И тогда мы посмотрим, кого полюбят крестьяне, — поднимаю палец. — Один месяц. Этого достаточно, чтобы доказать всему Сильфосу… нет, всей Маравилье, что я именно тот правитель, который всем нужен.

Тишина продолжается ещё несколько ударов сердца, прежде чем оборваться взрывом смеха. Смеха этого придурка Жака, перегнувшегося через стол и захохотавшего с удвоенной силой. Недовольно кривлюсь, намереваясь сказать, что я вообще-то говорил серьёзно, но слова застревают в горле, когда отец бросает на него ледяной взгляд, от которого Жак мгновенно замолкает. Почти. Его плечи всё ещё содрогаются от сдерживаемого смеха, он прикрывает рот, чтобы подавить истеричный хохот.

— Полагаю, тебе лучше уйти, — говорит ему отец. — Я продолжу этот разговор наедине со своим сыном, Жак. Ступай к своей жене: в её положении ей может понадобиться твоя помощь.

Не знаю, что там у неё за положение, но раз уж оно удостоилось внимания нашего отца, то могу себе представить.

Новоиспечённый престолонаследник (пусть наслаждается, пока может, это не навсегда) отвешивает безупречный поклон, по которому видно его знатное происхождение. Его губы плотно сжаты. Подозреваю, ему не даёт покоя мысль, что он рассердил нашего отца. Возможно, поэтому, чтобы задобрить его, он кланяется мне.

— Брат.

— Для тебя — принц Артмаэль.

Я сверлю его взглядом, пока он не закрывает за собой дверь. Затем фыркаю и разворачиваюсь к отцу.

— Мне не оставили иного выбора, — говорит он, не давая вставить ни слова. — Мне не нужны конфликты в королевстве, а знать легко может выйти из-под контроля, если сочтёт, что их интересы ущемляются или что они могут заполучить больше власти.

— Но если ты запасёшься терпением, — продолжает отец, — я подыщу тебе достойный трон. Это может стать отличной возможностью для нашего королевства: расширим границы и заключим сильные союзы. Принцесса Дионы — молода и очаровательна, как говорит молва. Возможно, это и есть трон, которого ты достоин. Я вырастил тебя и научил всему, что знаю сам, не для того, чтобы оставить с чем-то меньшим, чем процветающее королевство.

Звучит неплохо, почти уговорил. Я никогда не бывал в Дионе, но слышал, что их корабли самые лёгкие и быстрые и что к их берегам причаливают моряки издалека, и они говорят на чужеземных языках, непонятных нам. Что они прибывают из земель, где женщины носят короткие платья, если вообще-то что-то надевают. Из мест, где война стала такой обыденностью, что как только мальчику хватает сил поднять меч, его отправляют на поле боя.

Варвары.

Гоню эти мысли из головы.

— Я не хочу другое королевство, — отвечаю, оскорблённый предложением. — Я хочу Сильфос, и на меньшее не согласен. Диона может быть чудесной страной, и не сомневаюсь, что их принцесса вся из себя такая распрекрасная, как о ней говорят, но это место не для меня. Это не мой дом. Это просто… чужое.

Там нет этого замка. Нет этих коридоров, по которым я бегал тысячи раз. Нет нашего оружейного двора, полного солдат, с улыбкой встречающих своего принца. Там, скорее всего, нельзя просто пойти город, где все будут принимать меня за своего. Никто не выпьет со мной в таверне, пока у меня на коленях сидит девица, прижимаясь губами к моей шее. Там я буду блуждать по улицам, потому что потеряюсь в незнакомом месте, а не потому что просто захотелось побродить бесцельно.

Это всё совсем не то, как бы ни пытался убедить меня отец, что другое королевство может стать местом моей мечты.

— Ничего не могу поделать, сынок. Что ты от меня хочешь? Чтобы я послал кого-нибудь убить Жака с его беременной женой, и таким образом избавиться от проблемы?

— Честно говоря, не самый худший из вариантов, услышанных мной сегодня.

Я бы даже сказал, что это первая разумная мысль из его уст за последние несколько минут. По крайней мере, так мы сможем вернуть естественный порядок вещей.

До меня слишком поздно дошло, что вопрос был риторическим, и к сожалению, мой комментарий отца не порадовал.

— Артмаэль! О чём ты только думаешь?

— Я скажу тебе о чём: о короне. И обо всём… чего у меня больше нет.

— Его семья по матери очень влиятельна, — тогда как из родни королевы, к несчастью, никого уже не осталось. — Он не лгал, когда сказал, что усердно работал и прислушивался к простым людям. Его мать, кстати, была выдающейся женщиной, и если бы ты по-настоящему интересовался, что происходит в Дуане, то ты бы знал, как тяжело пережили местные весть о её смерти несколько дней назад, — вздыхает, будто бы разделяет эту скорбь. — Я люблю тебя, сын мой, но что ты сделал, кроме того, что родился в королевской семье? Ты же никогда по-настоящему не заботился об этих людях. Возможно, в этом есть моя вина: что неправильно тебя воспитал, что позволил жить, как хочется, не обременяя ответственностью. Ты хоть раз присутствовал на каком-нибудь политическом собрании? Что ты знаешь о голоде и нищете, в которой живут некоторые наши подданные? Наш долг — заботиться об их благополучии, но ты только и делал, что спускал деньги в борделях и на рынке, куда ходил только за тем, чтобы покрасоваться перед девушками.

Поднимаю брови. Привёл в дом бастарда и теперь смеет читать мне лекции о морали… Я, по крайней мере, не обрюхатил ни одну женщину. Надеюсь.

— Ты у нас тоже не образец добродетели, — кажется, он собирается возразить, но я поднимаю руку, намекая, что ещё не закончил. — Но знаешь что? Наслаждайся новообретённым сыном, пока можешь. Потому что когда я вернусь, весь мир захочет увидеть меня на троне. И тогда я вышвырну Жака из замка, и даже его окружение не станет ему помогать.

— Когда вернёшься? — он сужает глаза, напряжение сковывает его черты лица и в плечи. — Ты же сейчас не серьёзно про всю эту геройскую чушь…

У меня хотя бы есть идея. А если она провалится… Тогда, наверное, я найду себе какую-нибудь милую деревушку, где и проживу до старости. Или можно инсценировать свою смерть, чтобы все начали оплакивать меня, а потом вернуться переродившимся человеком, который, находясь между жизнью и смертью, прозрел, а затем ожил, чтобы исполнить предназначение.

Детали продумаю по дороге.

— А какие ещё варианты? Очаровать королевскую чету Дионы, чтобы их дочка проделала во мне дыру, пока я сплю, из-за того, что женщины не могу править в их королевстве, а её отец даже слышать не желает об обратном? Мне больше по нраву тот вариант, где я ухожу отсюда сам. Вообще, отец, я даже думаю, что отправлюсь в путь уже завтра.

— Хороший принц знает своё место и принимает его, Артмаэль Сильфосский, — разговор принимает по-настоящему серьёзный оборот, потому что родители называют своих детей полными именами, только когда у них не остаётся иного выбора, равно как и аргументов. — Ты не покинешь этого замка, пока эти нелепые идеи о героизме не покинут твоей головы. Ты ведь даже никогда не покидал эти стены надолго. Ты останешься здесь и будешь изображать радость от того, что у тебя теперь есть брат. Если же ты уйдёшь, пойдут слухи, что вы не ладите между собой. Так ты намереваешься завоевать народную любовь? Давая понять, что в замке раздоры, ты надеешься получить корону?

— Как мы уже выяснили, ты хорошо умеешь скрывать факты: если у тебя получилось завести ребёнка, о котором столько лет никто не подозревал, уверен, ты сможешь выставить моё исчезновение в нужном свете.

Лицо короля исходит морщинами, когда он хмурится.

— Не говори так, будто ты для меня ничего не значишь. Ты мой сын, законный, — уже собираюсь попросить его повторить эти слова, чтобы до него дошло, что мне не нравится во всей этой ситуации, но вовремя прикусываю язык. — Ты вырос у меня на глазах, ты мне не чужой, как этот Жак. Для меня этого достаточно, Артмаэль. Для тебя нет?

— Да кому этого достаточно? Судя по всему, этого мало даже для того, чтобы признать меня наследником.

— Перестань, — просит он, и в это самое мгновение король выглядит безумно уставшим, словно за один только день постарел на десять лет. — Мы найдём выход из этой ситуации, вместе. Здесь, дома.

— И этого «дома» ты собираешься меня лишить.

— Я же сказал тебе: мы договоримся с каким-нибудь королевским родом…

— Если мой дом здесь, то он не может оказаться где-то в другом месте, пап! Я хочу Сильфос! — сжимаю кулаки. Морщусь от своих слов. Это прозвучало очень по-ребячески, как будто я в самом деле избалованный ребёнок, каким меня все считают. — Я сделаю всё по-своему. И ты меня не остановишь: я уже достаточно взрослый, чтобы поступать так, как захочу.

И уже это делаю, пока он ещё не успел осознать, что я ухожу. Его голос зовёт меня вслед, становясь приглушённым, когда я закрываю за собой дверь. Срываюсь на бег впервые за очень долгое время и забегаю в собственную спальню, чтобы собрать самое необходимое: сменную одежду, мешок с монетами, меч и любимый плащ. Больше мне ничего и не надо.

Чтобы стать героем, нужно только отважное сердце.

По крайней мере, так говорят.

ЛИНН

Лорд Кенан падает на моё обнажённое тело со стоном удовольствия. Я чувствую, как его пот капает на кожу моей спины, а его руки всё также крепко сжимают мои бёдра. А мне остаётся только смотреть на простыни в ожидании момента, когда он закончит своё дело, и я смогу пошевелиться.

Когда я смогу отползти в сторону.

Когда я стану свободна, и теперь уже навсегда.

Эта ночь должна стать последней. Это происходит в последний раз.

Или я просто пытаюсь убедить себя в этом.

Ощущаю поцелуй на своей спине. Он не отстраняется. Продолжает оставаться внутри, я чувствую его каждой клеточкой своего тела.

Отпусти меня. Ну же. Уйди.

Я ненавижу, как его губы скользят по моей коже, как он проводит языком, оставляя слюнявую дорожку. Его руки поднимаются с бёдер к моей груди, хватают, сжимают. Я стискиваю зубы, задерживая дыхание. Мне не привыкать. Лорд Кенан — не самый противный человек, побывавший в моей постели за несколько монет. Бывали и хуже. Мерзкие мужики, заставлявшие меня делать более унизительные вещи и платили за это меньше, чем стоила их одежда. Кенан хотя бы просто спит со мной. Иногда, правда, когда он считает, что я не слишком сосредоточена на процессе, или когда он недоволен тем, что я делаю, он меня поколачивает. Впрочем, его побои также не самые страшные из тех, что мне приходилось терпеть. По крайней мере, от его ударов я не теряла сознание.

Его дыхание касается моего уха. Я могу вдохнуть его. Меня уже тошнит от всего: от секса, от алкоголя, от многочисленных заказов и его грубости. Было бы хуже, если бы я уже не успела привыкнуть к этому зловонию за последние три с лишним года.

С меня хватит.

— Что случилось, цветочек мой?.. — его бёдра всё ещё вжимаются в моё тело, погрузившись чуть ли не до предела. Он всё ещё внутри, хоть уже и кончил. Кусает зубами меня за шею. Я прищуриваюсь, всё также глядя на простыни. Мои пальцы сжимают их с усилием. Бросаю взгляд на окно украдкой от него, в невысказанном желании сбежать и навсегда покинуть это место. — Ты какая-то отстранённая… Сегодня ты не отдавалась целиком, как в прошлые разы…

Для начала надо заставить его отвалить. Пусть перестанет меня так хватать, пусть ко всем чертям прекратит меня целовать. Больше я не дам этому повториться.

Приняв решение, я поворачиваю голову и использую его близость, чтобы поцеловать. Чтобы порадовать его. Мои губы касаются его рта, как ему нравится: мягко, провокационно, но в то же время обманчиво невинно. Как будто я всё ещё неопытная девчонка. Как будто только сейчас с ним я становлюсь настоящей женщиной.

Четырнадцать. Мне было четырнадцать лет, когда он привёл меня в это злачное место.

В такие ночи, как эта, я сама удивляюсь, как смогла выдержать так долго.

— Мне не очень удобно в этой позе, лорд Кенан… — слегка прикусываю его губу с нарочитой нежностью. В этом деле сплошь и рядом одно притворство. Играй роль, которая нравится клиенту. Кенану вот по вкусу милые, слабые и покорные, чьё внимание сосредоточено только на нём одном. Я уже давно перестала быть милой, хотя, наверное, навсегда останусь слабой. Может, поэтому я до сих пор не сбежала.

Потому что боюсь, что мир снаружи окажется хуже, чем здесь.

Но здесь я больше не останусь.

Лорд Кенан ещё немного двигает бёдрами, прежде чем, наконец-то, отступить, продолжая руками касаться везде и всюду. Хватает меня за задницу, крепко сжимая, а затем я чувствую шлепок. Он усмехается. Сжимаю кулаки, но разворачиваюсь и сажусь на кровати. Лорд Кенан уже застёгивает ширинку. Он никогда не раздевается полностью, не больше необходимого. Иногда даже рубашку не снимает, хотя сегодня сверкает обнажённым торсом. Я же предпочитаю, когда одежду не снимают до конца. Чем меньше телесного контакта, тем лучше.

Его серьёзный взгляд заставляет меня напрячься, пока я сижу на месте, а он приводит себя в порядок. Его голубые глаза всегда были ледяными, хотя он частенько пытается изобразить в них фальшивую теплоту, с которой обращается со всеми проститутками, чтобы мы поверили, будто находимся в весьма хорошем месте, а не живём в аду.

— Надеюсь, ты не будешь нагонять скуку на наших клиентов, цветочек. Ты же знаешь, как многие тебя здесь ценят… Мы тобой дорожим. Ты одна из наших самых драгоценных жемчужин. Моя самая драгоценная жемчужина, — его пальцы ловят мой подбородок, сжимая, и заставляют посмотреть ему в лицо. Я сдерживаю желание плюнуть в него, но он, похоже, замечает вызов в моих глазах, потому как ухмыляется и снова целует меня. Жёстко. Насильно. Заявляя свои права.

Но я никому не принадлежу.

Я терплю, пока ему не надоест. И когда он отстраняется, не жду ни секундой больше. Пришло время прояснить ситуацию раз и навсегда.

— Я собираюсь уйти, лорд Кенан.

Он пристально разглядывает меня, задумчиво проводя пальцами по щетине на подбородке. Никак не могу перестать думать о том, сколько мне лет. Явно больше пятнадцати. Двадцать, может быть. Столько же, сколько мне было, когда он подобрал меня на улице, чтобы отвести в это место и лишить того немногого, что у меня было.

— Другие клиенты? — бормочет он, словно неправильно понял мои слова. — Я владею этим местом, никто не смеет приближаться к тебе, если я не…

— Я ухожу из борделя. Покидаю это место. Сегодня. Сейчас.

Лорд Кенан кажется удивлённым тем, что я посмела прервать его на полуслове. Поднимая голову, я уже почти верю, что этого будет достаточно: может, он, наконец, поймёт, что больше не может удерживать меня, и даст мне уйти.

Но его губы расплываются в улыбке, и я понимаю, что всё будет не так просто.

Его рука снова обхватывает моё лицо, прежде чем я успеваю что-либо предпринять. Только на этот раз он действует не так грубо. Напротив — нежно, ласково. И это чуть ли не хуже его частой жестокости. Когда он так делает — целует меня, ласкает, будто бы по-настоящему дорожит мной, — это ещё опаснее. Он всегда кажется таким уверенным в себе. Он действительно уверен в себе. Он мягко касается моей щеки, поглаживая красную отметину, оставшуюся от пощёчины, которой наградил меня первый клиент за сегодняшнюю ночь. Затем Кенан проводит по моей губе, и я чувствую свежую царапину, доставшуюся от слишком сильного укуса от третьего клиента. Если лизнуть языком, там наверняка будет привкус крови.

И так каждый раз, ночь за ночью. Я сыта по горло. Достало. Мне надоели все эти незнакомые тела, надоело быть марионеткой, надоело, что меня разрывают, что меня используют. Я устала, что не могу просыпаться с первыми лучами солнца, что каждый день я не вижу ничего, кроме этой постели. Меня достало растирать кожу с мылом в попытке почувствовать себя менее грязной. В попытке стереть с себя прикосновения всех этих мужчин, запах их тел.

Не хочу оставаться здесь.

Не могу оставаться здесь.

И не стану.

— Уйдёшь, говоришь… — спокойно повторяет Кенан. На его губах всё ещё играет та же улыбка, разжигающая во мне ярость. Она выводит меня из себя, потому что он смеётся надо мной и моими желаниями. Над моим стремлением к лучшей жизни, чем… вот это вот всё. — Готов поклясться, мы уже говорили об этом, не правда ли, мой цветочек?

Ненавижу, когда он так меня называет. Никакой я не цветочек. И уж точно не его цветочек. Я женщина. Я человек. Я не его игрушка, не растение, за которым нужно ухаживать и вовремя поливать, чтобы иметь возможность созерцать в любое время, а затем вырвать с корнем по прихоти. Хотя у меня и так уже не осталось лепестков.

— И куда ты пойдёшь, малышка? Здесь мы о тебе заботимся. Даём крышу над головой, кормим, спасаем от нищеты, от холода… Какая жизнь может ждать там такую девчушку, как ты? Без вещей, без семьи, без денег… Ты будешь заниматься тем же самым, только зарабатывая меньше и в первом попавшемся переулке. Не говоря уже о том, какая это чёрная неблагодарность с твоей стороны, Линн… Кто вытащил тебя из нищеты, когда ты была голодным, потерянным ребёнком — воришкой, которой за день не перепадало ни единой крошки хлеба? Кто превратил тебя в настоящую красавицу? И что я получил взамен? Всего несколько часов наслаждения твоей красотой?

На этот раз я твёрдо намерена не отступать. Это правда: мы уже говорили об этом. Я хотела уйти отсюда раньше. Но эти его слова всегда вынуждали меня остаться. Мне безумно страшно вернуться к той жизни, которая у меня была. Голод, холод, темнота, истощение. Много раз я была на грани жизни и смерти, бродя по улицам в одиночку.

Но больше всего я боюсь узнать, что не могу стать ничем большим, чем парой раздвинутых ног.

Но сегодня я не позволю этим страхам взять надо мной верх. Нет. Я способна на нечто большее. Если постараюсь, то стану хозяйкой своей жизни. Смогу начать собственное дело, какое было у моего отца, перед тем как он умер. Возможно, не в Сильфосе, где у женщин в принципе мало возможностей, а тем более у меня, бывшей проститутки. Но Маравилья — большой континент: я отправлюсь в другие страны, а если и там не найду себе места, то доберусь до других материков, если потребуется. Я читала, что по ту сторону моря женщина может стать кем захочет.

Я буду бороться. Я должна.

— Я хочу жить своей жизнью, лорд Кенан, — отворачиваю лицо от его руки. Он сощуривает глаза. — Спасибо, что подобрали меня с улицы, но я не хочу гнить в этом месяце до конца своих дней.

— Девчуля, на что ты рассчитываешь? На что надеешься? Что какой-нибудь рыцарь влюбится в тебя без памяти и создаст с тобой прекрасную семью? — он издевательски хохочет, как будто в жизни не слышал ничего более нелепого. — Ты разве недостаточно изучила мужчин в этих стенах, чтобы знать, что тебя ожидает? — закрываю рот, но он снова хватает моё лицо и уже совсем не осторожно. Он сжимает пальцы с такой силой, что мне становится больно. — Никто не любит шлюх, Линн. Ты никогда и ни для кого не станешь чем-то большим.

Мне трудно дышать. Это неправда. Я не хочу никакой семьи ни с каким мужчиной. Тут Кенан прав: я видела, какие они. Сюда приходили самые разные: одинокие, женатые, с дюжиной детей… Все они одинаковы. Я не жду, что кто-то меня полюбит. И не стремлюсь влюбиться сама. Возможно, не смогла бы, даже если бы захотела, потому что давно уже забыла, каково это — испытывать привязанность к кому-то.

Для меня любовь — это сказочка из далёких земель. Я не хочу её и не жду, какой бы красивой она ни казалась в историях других людей. Я хочу просто жить своей жизнью. Быть независимой. Самой зарабатывать деньги приличным делом. И увидеть, что мне может предложить этот мир.

— Не хочу я никакого мужчину. Обойдусь без него.

Смех Кенана разносится по комнате.

— Ой, не могу, цветочек. Ты так мало знаешь о мире? Тебя совсем ничему не учили? Ты, правда, питаешь такие иллюзии? Боюсь, ты слишком много читаешь историй из далёких стран по ту сторону океана. Здесь вы, женщины, не королевы. У вас нет никаких прав, кроме как давать жизнь нашим детям. Вы не стоите ничего без мужчины, который вас защищает. А кто тебя защитит, если не я?

Я не могу больше это слушать. Мне невыносима мысль, что в его глазах — и в глазах многих других — мы не больше, чем скот, который нужно клеймить. Для таких мужчин, как он, женщины — всего лишь инструмент: мы нужны только для того, чтобы нас использовали, чтобы мы рожали детей, увековечивая порядок, который они создавали на протяжении многих поколений.

Моя жизнь не будет такой. Иметь или не иметь детей будет моим решением. И, конечно же, они не будут зачаты от какого-нибудь урода, пришедшего в это злачное место.

Я резко отталкиваю Кенана и встаю, гордо выпрямляясь, даже будучи без одежды. Приподнимаю подбородок, как будто стараясь оказаться на одном уровне с Кенаном, хотя он намного выше меня.

— Я ухожу, — повторяю, не говоря ни слова больше.

Обхожу его, чтобы поднять своё платье.

Но не успеваю сделать и шага, как он хватает меня за запястье. С такой силой вонзившись ногтями в мою кожу, что из меня вырывается стон боли. Но это ничто по сравнению с той грубостью, с которой он снова швыряет меня на кровать. Моя спина сильно ударяется о матрас, выбивая весь воздух из лёгких. Пытаюсь сесть, но он уже оказывается надо мной, прижимая своим телом к кровати и сдавливая ноги так, чтобы я не могла пнуть. Он снова хватает рукой моё лицо и, когда я пытаюсь стряхнуть её, даёт пощёчину: удар оказывается таким сильным, что у меня кружится голова.

Страх. Ужас.

И хотя я ещё не отошла от удара, он вынуждает меня посмотреть на себя.

— Ты моя, цветочек. И твоё место здесь.

Он жёстко целует меня, я стону, сопротивляясь. Пусть он перестанет. Пусть оставит меня. Пусть уйдёт.

Его рука на моей ноге заставляет развести бёдра.

Нет.

Нет.

Чувствую боль, когда он толкается в меня. Сжимаю зубы, пока он продолжает вбиваться, снова ломая меня.

Я уже потеряла счёт тому, сколько раз проходила через это.

Больше не могу.

Я позволяю ему поверить, что нахожусь в его власти. Пусть думает, что он может снова меня трахнуть. Что я останусь с ним. Даже издаю несколько стонов. Даже прошу прощения. Даже обхватываю его рукой.

Пока другая скользит по матрасу. Ищет под подушкой.

Нашла.

Я вонзаю кинжал ему в спину, не колеблясь. Изо всех сил. В отчаянии. С уверенностью, что это единственное, что я могу сделать, если хочу сбежать и не бояться потом до конца жизни преследования.

Первый потрясённый стон звучит прямо напротив моих губ, но это меня не останавливает. Я прижимаю его к себе, обхватывая рукой, чтобы не пытался отстраниться. Второй удар. Третий. Силы покидают его, и я пользуюсь моментом, чтобы быстро вырваться, позволяя ему упасть мёртвый грузом на мою кровать. Хотя он пока ещё жив и смотрит на меня с распахнутыми глазами.

Я не остаюсь наблюдать за тем, как он умирает.

Торопливо хватаю с пола нижнее бельё и платье, одеваюсь так быстро, как только могу. Даже не пытаюсь завязать шнуровку на спине, чтобы не тратить время. Кенан стонет за моей спиной, пытаясь позвать на помощь, делая всё, чтобы выжить, но не способен даже закричать. Тем не менее, кто-то может услышать странные звуки и зайти проверить.

Подхватываю небольшую сумку, в которую побросала всё необходимое, и оглядываюсь на умирающего Кенана на белых простынях в багровых пятнах. Его лицо искорёжено от боли, он отчаянно хватается за постельное бельё, выдавливая мольбы.

— Я же сказала, что уйду, — шепчу ему.

Открываю окно. Больше не оглядываюсь на Кенана. Меня даже не волнует, как долго он ещё будет мучиться, пока окончательно не сдохнет.

Набравшись смелости, я прыгаю навстречу свободе.

АРТМАЭЛЬ

Дуан, может, и не лучшее место в мире, но я всё равно буду по нему скучать. Поэтому я позволяю себе, перед тем как покинуть город, остановиться в таверне и выпить за процветание столицы Сильфоса и её жителей. Изначально я планировал заказать только один кувшин, но затем пораскинул мозгами (ведь в пути меня может одолеть жажда!) и в итоге выпил три.

Когда я покидаю таверну, на улице уже смеркается. Мне известно, что городские ворота закрываются на ночь, поэтому я решаю воспользоваться проходом, о котором мне рассказывал отец много лет назад. Конечно, я знаю эти улицы, как свои пять пальцев, да и много раз держал в руках карты столицы со времён основания. Гигантские, надёжные стены, были возведены вокруг неё. Тогда ещё не было домов за ними, но численность населения с тех пор увеличилась, и некоторые лачуги скрываются в тени этих стен, из соображений безопасности, хотя согласно хроникам, Сильфос уже много веков ни с кем не воевал. Последнее масштабное бедствие, известное как Хлебный бунт, случилось больше пятидесяти лет назад, когда городские пекари «убедили» короля снизить налоги на муку. Для этого они добавили в тесто одну травку, от которой у дворян потом всю неделю был понос. Достойный поступок? Не очень. Но пекари добились своего. С тех пор при дворе всегда высокий спрос на дегустаторов.

Решаю отложить размышления о том бунте (а то ещё есть захочется) и напеваю себе под нос гимн страны, как бы отправляясь в путь во славу родины, и уже чувствую себя немного… героически. А может, это алкоголь ударил в голову.

Может быть, поэтому я не слышу шагов, пока не сворачиваю за угол.

И может быть, поэтому в меня врезаются, вышибая весь воздух из лёгких, и сбивают с ног на полной скорости. Пытаясь удержаться, хватаюсь за того, кто в меня влетел. Мы оба падаем на землю, и моя голова начинает кружиться от удара об камень.

Отличное начало героической истории, Артмаэль.

Я потираю шею и со стоном открываю глаза. В свете луны, а также ламп из окон нескольких ближайших домов, в том числе и из шумной таверны с открытой дверью, мне удаётся разглядеть, как надо мной нависает чья-то фигура, и кончики волос щекочут мне лицо. Не могу сдержать улыбку. Моя рука пристроилась на спине девушки, которая сейчас лежит на мне со сбившимся дыханием. Обычно они это делают после того, как я задираю им юбки… Но не подумайте, что я жалуюсь. Я замечаю, что её платье застёгнуто не до конца, и мои пальцы касаются обнажённой кожи. Опустив взгляд, я наслаждаюсь невольно открывшимся видом на её грудь в вырезе платья.

— Привет-привет, — слова сами вырываются из меня, и я не знаю, к кому они обращены: к девушке или двум её подружкам, прямо-таки напрашивающимся на знакомство.

Незнакомка краснеет. Моя ладонь слегка соскальзывает с её спины. Она разглядывает меня и в полумраке ночи прищуривает глаза.

— Принц? — бормочет недоверчиво.

Говорю же, Жак — идиот. Все меня знают. Даже девушки, которых я совершенно точно никогда не встречал. Я бы запомнил.

— Вижу, моя слава бежит впереди меня, — посылаю ей улыбку, слегка приоткрывая губы. — И хотя я обычно не прошу леди вставать в моём присутствии, мне кажется, это не самое подходящее место для такой позиции.

Хотя, при желании, есть здесь рядом один переулок, достаточно тёмный, чтобы продолжить более близкое знакомство.

Она послушно поднимается, не говоря ни слова. Торопливо поправляет платье, завязывает шнуровку, и я даже ощущаю укол разочарования. Уверен, мы могли бы воспользоваться неловкой ситуацией так, чтобы понравилось обоим. Неплохое было бы прощание с городом.

Я бы даже сказал, очень хорошее.

Встаю, стряхивая пыль с одежды. Она пристально за мной наблюдает. Очевидно, разглядев меня, она теперь не может оторвать глаз.

— Не откажете ли вы бедной, несчастной девушке в одной маленькой просьбе, о мой великодушный принц?

Хм, это можно считать за официальную просьбу о помощи.

Моя первая девица в беде.

Как трогательно.

— Конечно! — восклицаю я и изящно кланяюсь. — Пусть все знают, что Артмаэль Сильфосский добрый и благородный господин, который заботится о своём народе! — оглядываюсь по сторонам и понимаю, что мы здесь одни. Впрочем, никогда не знаешь, кто может проходить мимо. Многие слухи начинаются с того, что кто-то что-то услышал. — Скажи мне, что я могу сделать для такой очаровательной девушки? Проводить домой? Неужели какой-то злоумышленник угрожал вашей чести, красавица?

Она приподнимает бровь. Надеюсь, этот скептицизм связан с давно уже утраченной невинностью, а не с моей торжественной речью. В моей голове её реакция была немножко иной.

— Плащ, — требует она, протягивая руку. С соседней улицы доносятся крики и торопливые шаги, похоже, заставляя мою новую знакомую нервничать. — Дай его мне!

Хотел бы я думать, что она просто замёрзла, но даже такой порядочный человек, как я, не может быть настолько незамутнённым. Это подозрительно. И уж точно никто не входил в историю, подарив плащ. Кроме того случая, когда из-за накидки началась крапивница, которая потом привела к войне.

Колеблюсь. Мне нравится мой плащ.

Артмаэль Тёплый плащ. Звучит не так плохо, когда я начинаю мысленно повторять возможное прозвище, и даже тихонько шепчу. Такое могли бы дать доброму королю, который защищает своих подданных под своим надёжным крылом. Или который всегда носит настолько тёплый плащ, что ему никакой другой одежды не надо.

Артмаэль Тёплый плащ звучит всяко лучше, чем Артмаэль Некоронованный.

Решив, что хуже не будет, я снимаю плащ, чтобы отдать его ей, хоть она и не проявила должного уважения к человеку моего статуса. Но я великодушен к невежественным беднякам.

Она даже не благодарит, тут же накидывает на себя и скрывает лицо в тени капюшона. Снова раздаются звуки шагов и беготни, огни факелов мелькают в переулках. Немного удивившись, я продолжаю стоять на месте и наблюдать за происходящим.

— Вы идите туда! — выкрикивает голос, вызывая у меня тревогу. Они разыскивают кого-то.

Прежде чем я успеваю прийти к выводу, что им нужна моя собеседница, она грубо толкает меня в тёмный переулок. Моя спина ударяется о стену какого-то дома, а девушка обнимает меня. Я не могу разглядеть её выражение лица, но чувствую, как она напрягается всем телом, словно готовясь к прыжку. В ней определённо есть нечто кошачье. Я бы не отказался, чтобы она вцепилась своими ноготками в мою спину, довольно мурлыча подо мной.

Есть у меня слабость к плотским желаниям.

— Слушай, красавица…

Она накрывает мой рот ладонью, затыкая.

— Принц, безгранично заботящийся о своём народе, говоришь? Хотел проводить меня до дома? Что ж, может, тогда расскажешь самый быстрый и простой способ незаметно ускользнуть из этого проклятого города? Можешь начинать прямо сейчас.

Моргаю, потому что не могу говорить из-за её руки, и она меня отпускает. Как мило, пытается строить из себя плохую девочку. Интересно, что такого она могла натворить. Украла что-то? Соблазнила женатого? Женщины бывают жуткими собственницами, когда дело касается их мужей. А злобная жена опасна, как дракон, который неделю ничего не ел. Если не хуже. Они знают, куда нужно бить коленом, чтобы было больнее.

— Давай кое-что проясним: во-первых, я не подчиняюсь ничьим приказам, и уж тем более от плебейки; во-вторых, я не идиот: очевидно, ты сделала что-то плохое, и помощь тебе не пойдёт на пользу той репутации, которую я пытаюсь создать. Что-то мне подсказывает, что я должен схватить тебя и передать стражникам, а потом готовиться получать поздравления за свершение подвига, — скрещиваю руки. — Поэтому, если только тебе не нужна защита от ложных обвинений, настоятельно советую не тратить моё время. А, и верни плащ: это мой любимый.

Я не знаю, откуда она его достала. Наверное, в платье был какой-то кармашек, а рука у неё быстрая. Не могу ничего утверждать, кроме того, что, не успел я оглянуться, как она приставила к моему горлу нож.

Сдерживаюсь из-за всех сил, чтобы не закричать, как девчонка.

— Убедился, что твоё время не настолько ценно, чтобы пропускать мои вопросы мимо ушей?

— Угрожаешь своему принцу? — сдавленным голосом спрашиваю я. — Да ты должна стоять на коленях!

— Ах, ну раз ты так сопротивляешься, то я не против дать Сильфосу повод для траура.

Звучит как сарказм. Поднимаю руку и, хотя девчонка всё ещё неудобно давит оружием на мой кадык, кладу палец на рукоять, пытаясь отодвинуть его хоть немного. Её рука не дрожит, но одно неосторожное движение, и мне будет очень неприятно.

— Ладно, — уступаю я. И мысленно молюсь, чтобы никто никогда не узнал, что в мою первую ночь вне дома на меня напала и взяла в плен девушка, которая ростом едва достигает моего уровня глаз, и к тому же наверняка весит вдвое меньше меня.

Артмаэль Униженный. Вот уж действительно, история, заслуживающая быть увековеченной в легендах.

Краем глаза замечаю приближающийся свет. Девушка напрягается. Кажется, даже кривит лицо.

А затем целует меня.

Она хватает меня за рубашку и заставляет наклониться. Нож всё ещё у моего горла, но он уже не имеет значения, когда её губы пылко накрывают мои. Она поднимает одну ногу, задирая юбку. Своей рукой кладёт мою ладонь себе на бедро. Я даже не против, чтобы моей жизни угрожали, если потом всё будет заканчиваться вот так. Она прижимается ещё сильнее и засовывает язык мне в рот, когда из-под полуприкрытых век я замечаю оказавшийся рядом факел. Нас освещают — больше меня, чем её, всё ещё скрытую под моим плащом. Кладу руку на её попку и прижимаю девушку ещё ближе к себе и своему дружку. С оружием или без, она может делать со мной всё, что захочет. Уверен, у неё ещё никогда не было возможности поиграть с мечом принца.

Она останавливается, когда в переулке снова становится темно. И отстраняется так резко и внезапно, что я ещё несколько секунд продолжаю сжимать руками воздух. Тяжело дыша, я вдруг осознаю, что нож всё ещё прижат к моей шее. Вот как? Меня использовали в своих целях? И теперь собираются бросить вот так, на полпути, с жаром в низу живота и кровью, отлившей от мозга?

Это насколько надо быть жестокой и бесчеловечной?

— Где выход? — она давит ножом. — Быстро.

Сучка.

— Я, конечно, принц, но боюсь, это не даёт мне право требовать открыть городские врата по капризу, — бормочу я.

Облизываю губы, всё ещё чувствуя вкус её поцелуя. Неопытной её не назовёшь, это уж точно. Прикрываю глаза. Наверное, я бы что-то заподозрил, если бы мог думать хоть о чём-то, кроме как задрать её юбку. Или о боли на шее. Кажется, у меня идёт кровь.

— Хочешь сказать, здесь нет ни одного прохода? — недоверчиво спрашивает она. — Никакого выхода, кроме как через врата? А на случай осады что? Город останется беззащитным?

— Разумеется, проходы есть, но подразумевается, что они секретные, поэтому, сама понимаешь, я не могу тебе их показать.

Нет, не понимает — судя по тому, как сверкают её глаза в темноте. Я задерживаю дыхание, когда она угрожающе поднимает колено к моим штанам. Этот единственный жест пугает меня больше, чем нож. Наверное, у меня сейчас с лица сошли все краски.

— Хорошо, — соглашаюсь, и она отступает на шаг, а я прикрываю уязвимое место. Она ненормальная. Лучше соглашаться с ней во всём, пока не уйдёт. — Здесь, недалеко, — добавляю я, небрежно указывая рукой в сторону, куда направлялся сам, пока она не врезалась в меня.

— Будь хорошим принцем и отведи меня до места. А потом можешь забыть, что мы вообще встречались.

Последнее будет сделать сложнее всего, учитывая состояние, в котором она меня оставила. Если, конечно, она не предложит компенсацию за причинённые неудобства.

— А поцелуй мне тоже забыть? Потому что, по правде говоря, он был хорош, и…

Она фыркает и бормочет что-то вроде: «Все мужики думают только об одном».

— Я поцелую тебя ещё раз, если ты покажешь мне выход из города и сохранишь мой побег в тайне.

Не знаю, поможет ли это или станет только хуже, но я всегда придерживался мнения, что следует принимать то, что предлагает жизнь. По крайней мере, я получу хоть что-то в обмен на услугу, про которую никто не должен знать о моём участии. Помощь преступникам — не лучший способ заработать репутацию уважаемого человека, хотя по сути, это должно пойти на пользу местному обществу: если её здесь не будет, она не сможет больше сделать ничего плохого.

Любопытно, но мне, даже с оружием в руке, она не кажется… плохой. Просто маленький дикий зверёк. О, как бы хотел я её приручить. Даже необъезженных кобылок, рано или поздно, можно оседлать.

— Как насчёт того, чтобы убрать нож? Я провожу тебя, как настоящий рыцарь, коим и являюсь, — она не отвечает, и я добавляю: — Тебе ничего не грозит, слово принца.

— Слово любого мужчины, от самого богатого до самого бедного, для меня всегда значит только одно: ни-че-го, — я вздрагиваю и собираюсь возразить, когда она тянется ко мне и свободной рукой выхватывает меч из ножен. Внезапно я чувствую себя каким-то… кастрированным. — Иди вперёд. Я за тобой.

Ворчу себе под нос, но она только кивком головы указывает вперёд, и я плетусь в нужном направлении. Надеюсь, обещанный поцелуй того стоит. Внезапно пришедшая мысль начинает волновать меня ещё сильнее: что, если она расскажет о нашей встрече кому-нибудь за стеной? Это меня уничтожит. У меня вырывается стон. Я мог бы подстроить ловушку и отвести её к какому-нибудь посту стражников, но это едва ли поможет. Меня назовут самым трусливым принцем Маравильи, недостойным короны. Во всей стране, на всём континенте, во всём мире будут ходить легенды об одном придурке, который дал себя обезоружить какой-то девке. Даже Иви из Дионы посмеялась бы надо мной, и не было бы ни свадьбы, ни короны… Только стыд и позор, после чего я бы никогда больше не рискнул появиться на людях.

Понимая, что выбора у меня нет, веду её к выходу из Дуана. Тайный проход, помнится, находился на конце переулка, вдали от самой заселённой части города. Наклонившись, вытаскиваю из мощёной дороги один камень, который, как я знаю, не закреплён, и тяну за железное кольцо под ним, не без усилий открывая чёрный ход, как пасть чудовища, в котором лестница словно бы спускается в самые недра земли.

— В общем, вот, — объявляю равнодушно.

Она внезапно колеблется.

— Спасибо, — произносит после паузы.

Она протягивает мне меч, который с ворчанием забираю. Вернув оружие в ножны, я вновь чувствую себя целым.

— И плащ тоже, — напоминаю ей.

Кажется, ей это не понравилось.

— Этот проход выведет меня из города, так?

Закатываю глаза. Нет, чёрт возьми, в покои короля.

— Он ведёт к реке, да.

Несколько секунд молчания, которые кажутся вечностью, пока она путается в плаще, пытаясь его снять. Я протягиваю руку, и она передаёт его мне.

— Что ты такого сделала? — решаюсь спросить. Не то чтобы это важно, но меня гложет любопытство.

— Меньше знаешь — крепче спишь. Так что если кто-то будет просить аудиенции во дворце, требуя возмездия и справедливости, ты даже не поймёшь, что это была я, и тебя не будет мучить совесть. Спасибо за помощь.

Плохой аргумент. Даже если я зачем-то вернусь во дворец, что маловероятно, и с чего-то вдруг буду присутствовать на этой аудиенции, что ещё невероятнее, то я сразу пойму, о ком идёт речь. Или девчонка не верит, что я смогу сложить два и два?

Не оглядываясь на меня, она начинает спускаться по лестнице.

Замираю на мгновение в нерешительности, а затем заглядываю в проход. Её силуэт не более чем пятно на ступеньках, ведущих вниз.

Наверняка она придерживается рукой за стену.

— Ты обещала поцелуй!

Она останавливается. И вроде даже разворачивается.

— Ты собираешься преследовать меня, пока я тебя не поцелую? — спускаюсь на пару ступенек вниз и на ощупь пытаюсь закрыть вход. — А я-то думала, принц Артмаэль не какой-то там нуждающийся.

Мы оказываемся в кромешной тьме, когда я закрываю люк. Не вижу ничего, даже своих собственных рук. Открыты глаза или закрыты — почти нет разницы. Я ищу руками стену и нахожу. Слой пыли и грязи моментально прилипает к коже. Здесь пахнет сыростью, землёй и гнилью, будто там внизу что-то разлагается.

— На самом деле нам просто нужно в одну сторону, поэтому я подумал, что мы могли бы развлечь друг друга по пути. Я бы предложил поболтать, но ты не очень-то общительна.

— Даже не мечтай. Хочешь развлечься — возвращайся в свой замок и зови кого-нибудь из служанок.

Её шаги удаляются, такие осторожные: она старается не поскользнуться и не споткнуться. Я следую за ней.

Шагаю, наверное, с большей уверенностью, чем она, но тоже наощупь.

— Я не собираюсь возвращаться, — сообщаю ей, не знаю зачем. Мне не нравится это молчание, повисшее между нами. Не нравится темнота, слишком подавляющая. Становится холодно. Сильнее укутываюсь в плащ.

— Что?

— Ну, я явно слишком хорош для этого места, — вру. Не могу же я сказать ей, что во дворец заявился бастард. Что меня лишили короны, потому что никто в меня не верит. Но официального объявления пока не было, и ей вовсе не обязательно об этом знать, раз она всё равно сбегает. И надеюсь, навсегда. — Я собираюсь жить своей жизнью. Сражаться с драконами, спасать девиц и так далее — всё, чем занимаются настоящие принцы.

А если ещё и прославлюсь при этом, то вообще замечательно.

— И трёх дней не продержишься.

— Сколько?!

— Да, чего это я, три — слишком много. Даю два дня.

Как будто она что-то понимает в героизме и мужском долге. Она же просто… девчонка. Фыркаю. Непослушная девчонка, которой ремня отцовского не хватает.

— Ты ничего обо мне не знаешь. Я способен на великие свершения.

— Ах да? Поэтому ты в первую же ночь своего приключения сделал всё, как я хотела, стоило только ножиком пригрозить? Ну-ка расскажи мне, что ты будешь делать, если на тебя нападут разбойники? Или если тебя похитят? Или если закончатся деньги? Что ты будешь делать, если на тебя нападёт кто-нибудь по-настоящему опасный? Драконы, говоришь? Ты для них, принц, не страшнее зубочистки. Возвращайся к себе в замок. Дворяне не могут жить без привычных удобств.

Сжимаю кулаки. Что-то пробегает у меня под ногами.

— Да что ты знаешь? Ты же… ты же просто… — теряюсь. — Всего лишь женщина.

Только посмотрите, сколько презрения в этом жестоком оскорблении. Прирождённый оратор просто. Артмаэль Грязный Язык.

— К этому аргументу прибегают все мужчины, когда им больше нечего возразить. «Ты же всего лишь женщина!»

— Да потому что вы ничего не знаете о жизни, — наступаю на что-то странное. Молюсь, чтобы это был просто камешек, и иду дальше. — У вас нет никаких забот. Вам не нужно ничего решать, кроме как какое платье надеть сегодня. Тогда как мужчины управляют миром, если ты не заметила. Кто сидит на троне? Кто занимает все ключевые посты? Кто вас содержит? Кто даёт вам крышу над головой?

Резко врезаюсь в неё. Она, оказывается, остановилась без предупреждения. Отшагиваю назад, чтобы не упасть.

— Что такое? — спрашиваю её, немного взволнованно. Только бы не пауки. И не крысы. Вообще не хочу, чтобы это было что-то двигающееся, и особенно ползающее. Сдерживаю дрожь.

— Твоё лицо, — произносит она, и я чуть было не вскрикиваю, тут же поднося руки к лицу, уже ожидая, что там куча хищных муравьёв или ещё что похуже. У меня уходит секунда на осознание того, что она ничего не видит в темноте, как и я. Сразу же успокаиваюсь. Значит, она не могла заметить ничего страшного… — Где оно? Я задолжала тебе поцелуй.

Улыбаюсь. Ладно, раз дама желает поцелуй, то кто я такой, чтобы отказывать ей? Поднимаю руки, и наши пальцы соприкасаются. Похоже, ей нравится целоваться в тёмных местечках. Здесь, по крайней мере, нас никто не найдёт.

Это будет как с завязанными глазами, когда все чувства обостряются.

— Здесь.

Я тяну её ладонь к своей щеке. От её нежного прикосновения всё моё тело, с головы до пят, охватывает покалывание. Делаю глубокий вдох.

— Да. Вот так… — шепчет она, и в её голосе определённо слышится желание.

Желание врезать мне, потому что она тут же даёт мне пощёчину. Я даже не знаю, как реагировать. Прижимаю руку к горящей щеке. Сердце колотится в груди. Больно.

Откуда только взялась эта ненормальная?

— Мы, женщины, имеем такие же права, как и вы, дебила кусок. То, что некоторые сделали этот мир местом для мужчин, не значит, что мы не заслуживаем жить в нём, заниматься своей жизнью и делать с ней, что захотим, — её лицо так близко, что я чувствую её дыхание, но достаточно далеко, чтобы я сбросил наваждение и отшагнул назад. Что она несёт? — Мы свободны, умны и способны на всё то же самое, что и мужчины. То, что в Маравилье дела обстоят именно так, вовсе не означает, что так во всём мире. Далеко за пределами этого континента есть страны, где женщина сама распоряжается своей жизнью и может управлять государством. Цивилизации, где одни только женщины, — продолжает она, как будто мне это интересно. — В Сильфосе и остальных странах Маравильи до сих пор относятся к нам, как к… бесполезным вещам, только из-за таких, как ты: людей, способных многое изменить, но предпочитающих сохранять древние неписанные законы, столь удобные для вас, позволяющие думать только тем, что находится у вас между ног. А теперь прошу меня простить, ваше высочество, но дальше я пойду одна.

Её решительные шаги удаляются, и я позволяю ей уйти. Прислоняюсь щекой к каменной стене. Она холодная и успокаивает жжение, поэтому я остаюсь стоять так ещё несколько минут, необходимых для того, чтобы больше никогда не встречаться в этой психованной. Каждый из нас пойдёт своей дорогой.

— Сумасшедшие. Все, как одна, ненормальные, жестокие и непостоянные… — бормочу я.

Женщины: естественный враг мужчины, но, как ни парадоксально, единственная возможность для размножения.

ЛИНН

Я, конечно, слышала, что принц Сильфоса — избалованный мальчишка с манией величия, обожающий празднества, выпивку и женщин, но никогда не думала, что он окажется конченным придурком. Теперь понятно, почему дела в королевстве обстоят именно так, почему существуют такие люди, как Кенан и прочие варвары, которых я встречала в борделе. А как иначе, если даже члены королевской семьи разделяют их идеи? Фыркаю. Бедный Сильфос. Если этот парень когда-нибудь взойдёт на трон, то мне уже страшно за страну: Бридон, по крайней мере, серьёзный человек, сильный правитель, защищающий свой народ; этот же мальчишка — просто ребёнок, решивший поиграть в героя. Да ещё и думает, что для этого нужно, конечно же, спасать девушек. Как будто мы сами не можем позаботиться о себе! Как будто он может помочь хоть кому-то! Если уж даже мне удалось легко и просто обезоружить его и заставить слушаться меня…

В общем, хватит о нём. Я больше не слышу шагов позади: видимо, он всё-таки отцепился от меня (или, точнее сказать, от моей задницы, в которую он впился пальцами в том переулке, воспользовавшись моментом). Вот ни разу не сомневаюсь, что эта пародия на мужчину в слезах побежит обратно в свой замок, стоит только запачкать дорогую одежду или остаться без гроша в кармане после встречи с разбойниками. Если ему, конечно, хватило ума не покидать замок без денег.

Задумываюсь над этим. Может, мне стоит вернуться и самой забрать у него всё, что найду? Деньги лишними не бывают. Хотя я прихватила с собой все накопления, не могу сказать, что их много. И вообще я могла бы преподать ему урок: научить его скромности и доказать, на что способны женщины: раздела бы его до трусов и совсем не с той целью, какой бы ему хотелось. После этого у него не осталось бы иного выбора, кроме как вернуться к своему папочке, хныча, как младенец: «О, как жесток и несправедлив этот мир: такому распрекрасному мне не дали стать героем, хотя у меня есть всё, что надо… Все женщины — змеи подколодные!»

Я всерьёз обдумываю вариант вернуться и воплотить эту фантазию в жизнь, как вдруг врезаюсь в стену передо мной. Выругавшись, морщусь от боли. Ощупываю в темноте пространство перед собой и обнаруживаю груду камней, заблокировавших проход. Похоже, я пришла в тупик.

Дрожь волнения пробегает по спине.

Вот оно, начало моей новой жизни.

Быстро начинаю разбирать камни. Каждый следующий приближает меня к свободе, дальше от этого королевства, дальше от всего остального. Вскоре я вижу свет луны, сияющий в ночи, и, раскидав ещё несколько камней, оказываюсь снаружи. Нетерпеливо выбираюсь из прохода, и понимаю, что нахожусь у пещеры, не очень глубокой, посреди тёмной рощи, и где-то рядом пролегает река. Над головой силуэты ветвей заслоняют звёздное небо, качаясь на ветру, будто приветствуя меня. Колыбельная быстрого течения и звуки леса кажутся мне самой чудесной музыкой, которую я когда-либо слышала. Где-то вдалеке ухает сова. В траве шуршит мелкий зверёк.

Чувствую непреодолимое желание улыбнуться. Всё осталось позади. Теперь я сама решаю, как жить.

Оглядываюсь на пещеру и последний раз думаю о городе, в который ведёт этот тайный проход. Это город, в котором я родилась и выросла. Город, в котором я потеряла всё, что у меня когда-либо было. Город, в который я не вернусь никогда. Особенно если Кенан действительно умер. Морщусь, вспомнив, как я ударила его кинжалом. Может, мне и удалось покинуть столицу Сильфоса, но я ещё должна успеть покинуть страну, прежде чем меня объявят в розыск по обвинению в убийстве.

Проституция — не лучшее занятие в мире, но моя голова хотя бы ещё у меня на плечах. И я бы предпочла, чтобы она там и оставалось.

Перехватываю сумку поудобнее и делаю первые быстрые шаги, уходя как можно дальше от этого места.

Но стоит мне пройти несколько метров, как я слышу голос:

— Прошу прощения, госпожа, не подскажете, в каком королевстве мы находимся?

Вздрагиваю. Первым делом оборачиваюсь назад, к тайному проходу, но там никого нет. Одна лишь темнота, в которой ничего не разглядеть. Я хмурюсь и оглядываюсь вокруг. Пальцы рефлекторно сжимают рукоятку кинжала, пока глаза вглядываются в ночь, пытаясь найти источник звука…

— Внизу. Прямо под вашими ногами.

Моргаю и опускаю глаза вниз. Вглядываюсь в тёмный силуэт прямо передо мной, освещаемый луной. Что-то очень маленькое… Мне приходится сесть на корточки, чтобы увидеть. Рот сам открывается от шока.

— Говорящая лягушка?

В ответ раздаётся кваканье, но вместе с тем я отчётливо различаю человеческие слова, когда лягушонок подпрыгивает на земле. Протираю глаза: кажется, я сплю.

— Я не лягушка, я маг.

Ох, ладно. Это многое объясняет…

Нет, ничего это не объясняет.

— Почему ты тогда в облике лягушки, если ты маг? — спрашиваю, протягивая руку к маленькому земноводному… или человеку, или кто это вообще. Лягушка запрыгивает мне на ладонь, и я выпрямляюсь, чувствуя, какая склизкая у неё кожа.

— У меня… скажем так, возникли небольшие проблемы с заклинанием.

— Проблемы с заклинанием?.. Если ты маг, то ты можешь его отменить, разве нет?

— Нуууу, магия — капризная штука, а я… Мы сейчас, случайно, не в Верве?

Моргаю, растерявшись от столь резкой смены темы, но раз уж он потерялся… Или она? Как тут понять? Голос вроде мальчишеский, немного детский. Но это ведь лягушка, хоть и волшебник. Как называют лягушек мужского рода?

Что за бред лезет мне в голову?

— Нет, ты не в Верве, — объясняю я, хотя это самое странное, что со мной происходило в этой жизни. Да я разговариваю с лягушкой, ради всего святого! Ночь и так была довольно странной (одна только встреча с принцем чего стоит), но это уже выходит за пределы моего воображения. — Даже не близко. До Вервы отсюда несколько дней пути. Мы в Сильфосе, рядом с Дуаном.

Если лягушки могут быть грустными (а кто их знает? Я никогда не задумывалась о чувствах лягушек), то это выглядит примерно так. По крайней мере, последующее кваканье звучит очень жалобно:

— А у вас в Сильфосе нет Башен магии, да?

Кажется, это риторический вопрос, — особенно если учесть, что из нас двоих маг он и ему лучше знать, — и всё же я отрицательно качаю головой.

— Но если тебе нужно найти других магов, то в Сильфосе кто только не живёт, даже без всяких Башен…

— Мне нужно найти магистра магии. Неважно какого. Но вы, полагаю, не слышали, чтобы где-нибудь поблизости жил такой?

Откровенно говоря, на своей бывшей работе я встречала самых разных людей. По-настоящему разных. Я спала с мужчинами всех известных рас, да и колдуны в нашем королевстве — не такая уж редкость, они часто работают целителями и помогают тем, кто не может позволить себе оплатить их услуги. Но я никогда особо не расспрашивала своих клиентов о жизни, чтобы знать их магический ранг или ещё что-нибудь подобное. А если бы даже и знала, что среди них был магистр, то уж точно не стала бы сейчас возвращаться ради говорящей лягушки. Юный маг даже не подозревает, что находится в руках беглой преступницы.

— Прости, я не знаю ни одного магистра.

И снова это печальное кваканье:

— Ладно, в любом случае спасибо… — бормочет он. Я снова ловлю себя на мысли, что голос у него слишком высокий для взрослого мужчины. — Может, тогда знаешь, как добраться до Вервы?

— Да, но боюсь, в таком облике это займёт у тебя вечность.

— А, не переживай: колдовство обязательно рассеется. Рано или поздно… — вздыхает лягушонок, а я не упускаю из внимания, что он начал мне «тыкать». — У меня не очень хорошо получается, понимаешь?

Какие-то нотки в его голосе — то, как он произносит последнее предложение, — заставляют меня проникнуться к нему сочувствуем. Он кажется очень несчастным. Похоже, ему по-настоящему плохо, и он как будто винит в этом сам себя. Он оказался здесь, потому что его заклинание не удалось?

Я долго смотрю на него, потом перевожу взгляд на лес перед нами, в ночную тьму, и снова на лягушонка. Точнее, на мальчика или кем бы он ни был на самом деле. Он такой маленький… Я же могла наступить на него и не заметить, если бы он вдруг не заговорил.

Прикусываю губу. Верва… Верва — это своего рода центр Маравильи. Славится прекрасными тканями. Активный участник торговли, соединяющий все страны континента. Может быть… хорошим местом, чтобы начать своё дело, а это именно то, чего я хочу — пойти по стопам отца, который был купцом. Верва находится не так уж далеко, а я всё равно не знаю, куда идти: чёткого плана у меня не было и нет. Если так посмотреть, то это вполне нормальный вариант. К тому же так меня не будет всю жизнь терзать совесть мыслями о том, что же случилось с магом-лягушонком, которого я бросила на произвол судьбы.

— Я пойду с тобой.

— А? Ты это серьёзно сейчас?! — мой необычный спутник от восторга аж подпрыгивает на моей руке. Не могу сдержать улыбки. — Н-но… Мне нечего тебе предложить… У тебя, наверное, были свои какие-то дела…

Пожимаю плечами.

— Тебе повезло: я ещё не решила, куда собираюсь пойти. А Верва — такая же хорошая страна, куда можно отправиться, как и любая другая.

На этот раз лягушонок квакает радостно, чуть ли не поёт, и всё прыгает и прыгает.

— Спасибо, спасибо! Я тебе вечно буду…

Но его счастливые возгласы заглушает другой звук: грохот падающих камней и ругательства. Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, что происходит.

Принц Сильфоса выходит из пещеры, проделав дыру побольше, чем нужно было мне, чтобы выбраться наружу.

— Камни. Ну конечно. Город, несомненно, в безопасности с такими тайными проходами. Его никогда не захватят.

Поднимаю брови, не веря своим глазам, пока парень отряхивает свою одежду. Он поднимает глаза, и когда наши взгляды встречаются, уверена, мы оба одинаково недовольно кривим лица.

— Ещё не сдался? — усмехаюсь я.

— Разумеется, нет, — заявляет он, кладя ладонь на рукоятку меча в позе, в которой он якобы должен выглядеть величественно и гордо. — И не собираюсь. Рыцари никогда не сдаются.

Я собираюсь ответить ему, но меня опережает мой новый спутник.

— Вы знакомы? Путешествуете вместе?

Поворачиваю голову к лягушонку и кривлюсь от отвращения:

— Путешествовать с этим? Да ни в жизнь.

— Что это? — вскрикивает принц сдавленным голосом.

Фыркаю. Очень храбрый принц, да.

— Я человек, а не вещь. Маг, к твоему сведению.

Парень приближается к нам за пару широких шагов и критически осматривает существо у меня в руках.

— Неужели они там настолько отчаялись, что уже принимают в школы животных?

Бросаю хмурый взгляд на принца. Бедный волшебник всё-таки вызывает у меня больше симпатии.

— Если свиньям разрешают жить во дворцах, как в твоём случае…

Недоделанный герой смотрит на меня с сузившимися глазами, а я вскидываю брови, как бы бросая вызов. Он открывает рот, собираясь что-то ответить, но мой новый товарищ снова всех опережает:

— Дворец? Ты что… принц?

— Конечно же, я принц. Разве не видно?

— Если принцев отличает раздутое эго, то да, видно издалека, — перебиваю я.

Он пропускает мою реплику мимо ушей. Точнее делает вид, но его выдаёт злое пыхтение.

— Я Артмаэль Сильфосский, — представляется он с такой гордостью в голосе, что удивительно, как ещё не лопнул от самомнения. Я закатываю глаза, сытая по горло его поведением. Сомневаюсь, что во всём этом лесу хватит места, чтобы вместить его любовь к себе. — Сильный и добрый защитник…

— Наследник? — перебивает лягушонок.

Почему-то этот вопрос застаёт парня врасплох, он замолкает на мгновение, но уже через секунду вновь встаёт в свою позу победителя.

— Само собой. Престолонаследник. Единственный кронпринц Сильфоса.

Да все это знают. К несчастью для Сильфоса, Бридон ничего не дал своей стране, кроме глупого сынка.

— Тот, о котором говорят, что он ничего не делает для своего народа? — продолжает лягушонок.

Меня едва не разрывает от смеха, как от непосредственности юного мага, так и от реакции принца на это обвинение.

— Ладно, а ты что сделал хорошего для других за последнее время? В чужом глазу соломинку…

— Чтоб ты знал, я вообще-то на очень важной спасательной миссии!

Ответ оказался таким неожиданным, что я опускаю взгляд на свою руку, где лягушонок снова подпрыгивает — на этот раз, чтобы слова звучали внушительнее.

— Спасательной миссии? — переспрашиваем я и принц одновременно. Я с удивлением, а он с интересом.

Маг смотрит на меня, когда отвечает:

— Я должен спасти свою сестру. Она больна, и ей срочно нужно лекарство. Поэтому я и искал магистра: надеюсь, что великий магистр магии сможет ей помочь.

Интересно, как он собрался спасать кого-то, если не может помочь самому себе снять чары. Но не говорю этого вслух. Не хочу ранить его чувства. Признаться, маг кажется мне милым мальчиком, даже очаровательным.

— Сильно больна? — уточняет принц, встревая в разговор. Он вроде даже немного наклоняется, чтобы лучше разглядеть моего нового спутника. Сдвигаю брови. Мне не нравятся эти нотки в его голосе, слишком уж заинтересованные. Но ничуть не обеспокоенные. — Может, у неё чума? Что-то очень заразное? Она при смерти?

Отступаю на шаг от него, прищуривая глаза.

— А тебе-то какое дело?

— Я не к тебе обращаюсь, плебейка, — я хмурюсь, а он продолжает задавать вопросы, глядя на мага: — А твоя сестра, она… красивая?

— Что? Не знаю… Она же моя сестра.

— И добрая, наверное? Всеми любимая, уважаемая?

— Она волшебница… как и я.

Принц задумчиво потирает подбородок.

— Это считается за другую расу? Предположим, что да. Помочь кому-то, независимо от его происхождения или расы, это очень благородно в глазах всех остальных. Идеально! Так, мы с тобой не встречались, ладно? Если кто-то спросит, ты мне об этом не говорил. Я не знал, что она красавица и всеобщая любимица… Я просто выполнял свой долг.

— Что за чушь он несёт? — спрашивает меня лягушонок.

А я, кажется, понимаю, в чём тут дело. Это продолжение той темы, которую он поднял ещё в Дуане. Героические поступки, забота о других…

— Что ты задумал? — резко спрашиваю я принца.

— Очевидно же: я вам помогу. Лягушонок и одинокая девушка… Сами вы далеко не уйдёте. Я предлагаю вам свой меч и доброе сердце. Не могу бросить своих подданных…

— Мы с сестрой не из Сильфоса…

— Так даже лучше! Не могу бросить в беде никого в этом мире! Это, конечно же, мой священный долг, как принца…

Священный долг принца? Он принимает меня за идиотку? Видно же, что на самом деле ему плевать на мага-лягушонка и его сестру. Он хочет воспользоваться ситуацией и раздуть своё эго ещё больше, если это, конечно, возможно (в чём я сильно сомневаюсь).

— Я на это не поведусь, принц, — осаждаю его. Он переводит на меня удивлённый взгляд, как будто не ожидал, что я вообще могу что-то сказать по этому поводу. — Очевидно, что ты просто хочешь поправить репутацию. Из тебя же альтруист такой же настоящий, как лягушонок из этого мага. Так что если ты думаешь, что можешь просто взять и воспользоваться несчастьем людей, чтобы создать себе репутацию неравнодушного героя-спасителя, то лучше отправляйся куда-нибудь в другое место. С нами ты не пойдёшь.

— Так говоришь, будто я хочу пойти с тобой. Как же, — фыркает. — Нашей встречи мне хватило до конца жизни. Я бы предпочёл никогда больше с тобой не пересекаться. Так что отдай мне лягушонка.

— Что, прости?

— Отдай мне лягушонка, — повторяет он, хотя я и с первого раза прекрасно его расслышала. Делаю ещё один шаг назад, закрывая собой лягушонка. Он правда хочет так нагло использовать его? Откуда только взялся этот эгоистичный осёл? — А сама можешь идти жить в лес со спокойной совестью или искать себе мужа, или что ты там ещё можешь сделать со своей заурядной жизнью. Это задача для настоящих героев, а не для… — он окидывает меня взглядом с макушки до пят, — таких, как ты.

Сужаю глаза. По какой щеке я ударила его в первый раз? По левой или правой? Потому что надо уравнять. Или можно сразу по обеим.

Пытаюсь успокоиться, вернуть себе терпение и способность мыслить логически. Меня столько раз били без веской причины, как я могу теперь так легко разбрасываться кулаками? В конце концов, раньше я могла вытерпеть всё. Надо дышать глубже, как бы сильно ни хотелось врезать ему снова по этой высокомерной роже.

— Ребят?

Мы двое опускаем взгляд на лягушонка, всё ещё сидящего на моей руке.

— Что? — спрашиваем в унисон.

Маг словно стал ещё меньше, съёжившись.

— Почему бы нам просто не пойти всем вместе? Не надо ссориться, мы можем решить этот вопрос, как цивилизованные люди… Чем больше народу, тем веселее!

Никак не могу избавиться от мысли, что голос у лягушонка совсем детский, но признаю, что он просто прелесть. Такой милый, в отличие от этого невыносимого принца. Кошусь на парня и перевожу взгляд обратно на лягушонка.

— Ты точно хочешь, чтобы он пошёл с нами? Он же эгоист с манией величия. Серьёзно, мы же долго не протерпим.

— Я всё слышу, плебейка.

— Вот видишь?

— Да, он не вызывает особого доверия… — признаёт волшебник, квакая в подтверждение. В этом мы единодушны. — Он кажется немного диким.

— Вас двоих никогда не учили уважать членов королевской семьи?

Довольная улыбка расплывается у меня на лице. Пересаживаю лягушонка себе на плечо, где он удобно устраивается.

— Тогда решено: дикарь идёт своей дорогой, а мы с тобой своей. Счастливого пути, принц.

Разворачиваюсь и иду, думая, что на этом всё, конец. Больше мы не увидимся, мне не придётся слушать его раздражающий голос и нелепые речи, словно мы персонажи героического эпоса, о котором знает только он.

Но он же у нас из знати. Высокомерный, эгоистичный, привыкший получать желаемое дворянин.

Поэтому он крадёт у меня спутника.

Принц делает это так быстро, что я даже не успеваю заметить его приближение. Догоняет, протягивает руку, хватает лягушонка… И бежит вперёд сломя голову. Я замираю неподвижно, пытаясь осознать, что только что произошло у меня на глазах.

Моргаю. Нет. Это слишком нелепо. Этого не может быть.

— Меня похитили! — разносится крик мальчика, заточённого в теле амфибии.

Пытаюсь уложить в своей голове. Это реально происходит. Принц убегает с лягушкой. С волшебником. Он похитил человека! Разве можно быть таким придурком?

— А ну вернись сюда, кретин!

Срываюсь на быстрый бег, задирая юбки до бёдер, чтобы догнать этого идиота. Он оглядывается назад, замечает, что я преследую его, и ускоряется. Это что, всё реально? Я взаправду бегу следом за принцем с лягушонком, который на самом деле никакой не лягушонок?

— И не мечтай!!! Моя лягушка!

Когда я была проституткой, мне всё время говорили, что мир снаружи опасен. Но никто не предупреждал меня, что всё может быть до такой степени нелепым. Уж точно не настолько абсурдным.

— Это же человек! Ты не смеешь!..

А затем вспыхивает свет.

Он окружает фигуру принца, ослепляя. Мне приходится остановиться и закрыть глаза рукой. Когда свет гаснет, принц больше не бежит: он упал на землю. И не один. На нём лежит кто-то ещё. Я спешу подойти ближе, пробегая оставшиеся несколько метров до него.

Сверху на принце лежит ребёнок, точнее мальчик. Хотя в темноте сложно что-либо разглядеть, но я различаю округлые детские черты. Он невысокого роста. С короткими волосами, вроде как тёмными. Одет в рубашку. Кажется, он стонет от боли, пытаясь подняться.

— Ты в порядке? — спрашиваю его, протягивая руку, чтобы помочь встать. Стоит ли говорить, что мы мешаем подняться принцу, от которого доносится бормотание: «Сколько ещё людей упадёт на меня сегодня до рассвета?»

Мальчик уже собирается взять меня за руку, как вдруг задерживает взгляд на своей собственной ладони. Его глаза сиют от счастья.

— Я снова стал собой! — радостно кричит мальчик. Он ощупывает своё тело, проверяя всё ли на своём месте, и поднимается сам. — Чары рассеялись!

С недоумением наблюдаю за ним.

— Будем считать, это значит «да».

Мальчик разворачивается ко мне с выражением восторга на детском лице. Сколько ему? Тринадцать? Вряд ли больше. Он радостно протягивает мне руку.

— Я Хасан, — представляется весёлым голосом.

Я с некоторым недоверием смотрю на его руку, а затем на него самого. Когда я в последний раз кому-то представлялась? Клиентам знать моё имя было не обязательно, и хотя многие всё-таки узнавали, но обычно не от меня. Я уже очень давно не знакомилась по всем правилам с рукопожатиями и так далее. Колеблюсь, но соглашаюсь и беру его за руку. Наверное, это нормально, и всё же я чувствую себя довольно неловко.

— Линн.

— Какое красивое имя!

— Плебейское имя, — ворчит принц, садясь на земле и глядя на нас снизу вверх. — А ты всего лишь ребёнок. Ты меня обманул! Ты не можешь быть волшебником.

Вскинув брови, я встаю между ним и мальчиком с каким-то инстинктивным желанием защитить. Хасан же совсем ребёнок. Я не отдам его на растерзание. К тому же, признаюсь, я чувствую себя заинтригованной. Если кто-то решается похитить другого человека, чтобы стать героем (как бы парадоксально это ни звучало), то он явно является одним из двух: либо сумасшедшим, либо отчаянным. Я склоняюсь к тому, что наследник Сильфоса относится к первой категории, но он заслуживает того, чтобы хотя бы усомниться между вариантами.

Ладно, нет. Ничего он не заслуживает, но я сегодня добрая.

— Давай начистоту. С чего вдруг принц Сильфоса, которого до сегодняшнего дня не волновало ничего, кроме самого себя, внезапно заинтересовался миром вокруг и помощью людям?

Парень прочищает горло, вновь принимая горделивую позу, и торжественно отвечает:

— Потому что я понял, что это мой долг. Защищать свой народ, искать любовь и… всё такое.

Я бы не поверила, даже если бы звёзды на небе повторили за ним.

— Правду, принц.

— Почему я должен говорить правду какой-то плебейке?

Закатываю глаза и обращаюсь к Хасану:

— Он явно не хочет идти вместе с нами. Пошли.

Я обхожу принца, мальчик следует за мной, бросив последний взгляд на незадачливого героя, который всё ещё сидит на земле. Нам вслед доносится голос:

— Больно надо! Сам найду несчастных, это не так уж сложно! Покинул замок несколько часов назад, а уже встретил вас двоих…

Ничего не отвечаю и жестом показываю Хасану, чтобы тоже не реагировал. Юный маг улыбается, закрывая рот рукой, чтобы принц не увидел.

Делаем ещё несколько шагов, и тут его высочество вскрикивает:

— Ладно, скажу!

Сдерживаю улыбку и разворачиваюсь на каблуках, скрещивая руки на груди. Может быть, это не стоит моего внимания и лучше продолжить свой путь, но признаюсь, меня гложет любопытство: что могло заставить принца отказаться от своей привычной жизни во дворце?

Парень поднимается с земли и фыркает.

— Мой отец… хочет, чтобы я проявил себя, — скептицизм, видимо, отражается у меня на лице, потому что псевдогерой откашливается. — Говорит, что принц должен быть любим своим народом или… в противном случае он не заслуживает стать королём. Поэтому я и ввязался в это… гм… путешествие самопознания, чтобы помочь своим подданным и заодно доказать своё право на корону… Но, разумеется, благие поступки на первом месте!

Прищуриваю глаза с подозрением. Что-то с этой историей не так. Что-то неубедительное. Совсем не похоже на правду, хотя звучит вполне складно. Ладно, пока что и так сойдёт. Стараюсь смотреть на ситуацию позитивно. Он же принц, так? Значит, у него есть деньги. Может быть, если он пойдёт с нами сам, нам не придётся грабить его, чтобы заполучить его средства в своё распоряжение. Задумчиво постукиваю по губе.

— А вдруг звёзды хотели, чтобы наши пути пересеклись? — шепчет мне Хасан. Само собой, маги верят во все эти штуки. Что есть светящиеся существа, наблюдающие за нами с небес, а не просто какие-то далёкие огоньки, которые горят только ночью, чтобы не было так темно. Лично я считаю бредом, что какие-то существа смотрят на нас, только когда скрывается солнце. Мне больше по душе Стихии, если уж нужно верить во что-то. Гораздо приятнее считать, что повсюду есть духи, следящие за порядком в мире. Хотя в конечном счёте есть только мы, и реально только то, что мы сами делаем со своей жизнью. — Если так, то он наверняка сможет помочь моей миссии.

— Хорошо, — объявляю после паузы. Принц внимательно смотрит на нас. — Можешь пойти с нами, но с несколькими условиями.

— Ты смеешь ставить условия принцу, несносная девчонка?

— Я ставлю условия путешественнику, потому что именно им ты и будешь с настоящего момента. И только если будешь их выполнять.

Он не выглядит довольным, но меня не волнует, что ему нравится, а что нет. Он хмыкает, хотя жестом предлагает продолжить.

— Первое и самое главное, — я поднимаю указательный палец, — ни слова о бесполезности женщин, или я лично позабочусь о том, чтобы ты стал бесполезен для женщин.

Одного взгляда на его пах достаточно, чтобы он напрягся и прикрыл уязвимое место руками.

— Живодёрка.

Даже не стану спорить.

— Второе, — показываю два пальца, — ты оплачиваешь всё путешествие. Еду, жильё, всё необходимое.

Принц рассеянно кивает, пока до него не доходит полный смысл моих слов.

— Погоди, что?

— Поддерживаю! — восклицает Хасан, вскидывая руку к небу.

— Это несправедливо. Почему я должен платить за вас? Губа не треснет?

Расплываюсь в улыбке, отчасти насмешливой, отчасти довольной. Меня радует сложившаяся ситуация.

— Ах, разве не ты хотел быть добрым принцем? Мы бедные, а ты богатый. Хороший принц, заботящийся о своих подданных, должен делиться своими богатствами с нуждающимися…

Престолонаследник сужает глаза, готовый взглядом испепелить меня. Само собой, это только ещё больше меня веселит.

— О, я готов разделить всё. Даже постель, согласна?

— Даже за всё золото Маравильи, нет, — поднимаю три пальца. — Как только мы найдём способ вылечить сестру Хасана, ты исчезнешь из моей жизни. Как будто мы никогда не встречались. По возвращении в Сильфос ты не станешь упоминать обо мне своему отцу или ещё кому-либо. Ты никогда обо мне не слышал, понятно?

— Без проблем, тебя будет несложно забыть, — принц переводит взгляд на Хасана, наблюдающего за нашей словесной перепалкой, как за полётом бабочки. — Взамен ты и твоя сестра расскажете всему миру, как я нашёл лекарство и спас её от жуткой, мучительной смерти.

Я смотрю на Хасана, потому что в этом вопросе мне сказать нечего. Это зависит от него. Мальчик кивает и наклоняет голову вбок.

— По-моему, звучит справедливо.

— Но если мы найдём какое-нибудь сокровище, оно будет моим, — алчно добавляет принц. — Раз уж я плачу за еду.

Хмурюсь. Он пытается нас ограбить? Но у него же целый замок, набитый золотом и всякой роскошью. Если он держит нас за дураков, то он сильно заблуждается.

— Э, нет. Правильно будет разделить всю добычу поровну, включая возмещение твоих расходов.

Принц снова смеряет меня взглядом.

— Мне половину, а остальное разделите между собой, — выдвигает он встречное предложение.

Поднимаю брови и повторяю, чётко выговаривая каждое слово:

— Всё делится на равные части. И это не обсуждается.

Недовольно фыркает.

— С тобой не поторгуешься… Хорошо, что ты не купчиха. Ладно, твоя взяла.

Хотя он не подразумевал это как комплимент, я всё же не могу сдержать волну гордости, захлестнувшую меня от его слов. Может, в конце концов, именно этому мне стоить посвятить свою жизнь. Вдруг у меня получится стать успешным купцом, каким был мой отец.

Отворачиваюсь, не позволяя ему заметить мой внезапный прилив радости, и продолжаю путь. Наверняка рядом найдётся какое-нибудь поселение, где можно будет остановиться на ночь, чтобы не спать под открытым небом. К тому же мне хочется уйти как можно дальше от тайного прохода. И вообще покинуть Сильфос.

— Идём.

Я слышу лёгкий смешок Хасана и его быстрые шаги, пока он догоняет меня. Юный маг кажется послушным мальчиком и, похоже, рад своим новым спутникам, хотя я уже знаю наперёд, что он ещё взвоет от наших перебранок.

Более тяжёлые шаги престолонаследника раздаются следом.

— Давай проясним сразу, — торопливо произносит он, — ты здесь не командуешь.

Не могу сдержать самодовольной ухмылки, хотя даже не оборачиваюсь, чтобы взглянуть на него. Просто повышаю голос:

— Давай проясним сразу: здесь командуем Хасан и я. А ты просто следуешь указаниям.

Он передразнивает меня, повторяя слова визгливым голосом, но меня это ни капельки не напрягает.

Кажется, это начало большого приключения.

АРТМАЭЛЬ

— Мне не хотелось бы думать, что ты потерялся в собственном королевстве, но… Ты уверен, что это кратчайший путь?

Стихии создали таких женщин, как она, потому что в мире должно быть всё. Даже раздражающие и бесполезные создания. Даже с противным голосом, от которого хочется заткнуть уши. Однако подлинным доказательством существования высших сил будет то, что и для такой, как она, найдётся пара. Какой-нибудь безмозглый оборванец, не знающий о существовании кляпа. Или у которого нет куска тряпки, как у меня, или верёвки, которой можно было бы привязать её к дереву и убежать в противоположном направлении.

— Это и есть кратчайший путь, — уверяю я, уверенный, что так оно и есть.

Или было.

Для кого-то. Когда-то.

— Если бы мы пошли тем путём, о котором говорила я… — продолжает гнуть свою линию.

Оглядываюсь по сторонам. Вокруг сплошные деревья, но даже их силуэты сложно различить, поскольку густые кроны заслоняют небо, как крыша из переплетённых ветвей. Должно быть, сейчас ещё стоит глубокая ночь, хотя мне кажется, до рассвета осталось недолго. Мы так идём уже несколько часов. Надеюсь, что не кругами, но не могу сказать точно. Честно, я уже подумываю признаться, что никогда прежде не бывал за пределами города, просто чтобы увидеть её реакцию на это. Я даже не уверен, в каком направлении мы идём. Возможно, мы движемся в сторону побережья.

— Если бы мы пошли тем путём, о котором говорила ты, то добрались бы до границы спустя несколько лет. Ты ничего не понимаешь в ориентировании на местности.

Да она вообще, наверное, ничего не умеет, кроме как выводить меня из себя за считанные минуты. О, в этом она эксперт!

— Может, нам стоило просто пойти по главной дороге… — вмешивается мальчик, подходя ближе к девушке, к которой, видимо, привязался с первой же встречи. Она же, в свою очередь, подобрала его, как щенка, нуждающегося в любящем хозяине. Как по мне, пусть хоть отдаёт косточки со своей тарелки ему под стол, лишь бы мне не доставляли хлопот.

Впрочем, беда, постигшая его и сестру, принесёт мне славу.

— Главная дорога — это более длинный и менее живописный путь до места. К тому же там мы вряд ли встретим людей, которым нужна помощь, разве что у телеги сломается колесо. Умные люди, — постукиваю пальцем по виску, — знают, что настоящие приключения ждут в лесах, непокорённых цивилизованными людьми, то есть разумными мужчинами, — добавляю последние слова, выделяя интонацией, чтобы было понятно, что наша спутница к цивилизованным людям не относится. Она рычит в ответ. — В диких лесах всё ещё живут чудища и ждут, когда их одолеют рыцари вроде меня.

Заканчивая речь, киваю в подтверждение. По-хорошему, со мной должен ходить писарь, которому я мог бы продиктовать эти мудрые слова. Их обязательно нужно где-нибудь записать. Может, удастся найти кого-нибудь в ближайшей деревне.

— Как же весело будет, если людьми, которым нужна помощь, окажемся мы, — откликается юноша.

Мне не нравится его тон.

— Проявляй больше уважения, когда разговариваешь со мной, малец.

Внезапный удар по затылку заставляет меня споткнуться. Смачный хлопок ладони по моей голове, кажется, эхом разносится вокруг.

— Это тебе лучше обращаться к нам с уважением, для твоего же блага, — отчитывает девчонка, скрещивая руки. Хотел бы я отрубить ей руки за то, что она только что сделала. И за ту пощёчину в проходе. Щека до сих пор побаливает. Интересно, если вдруг мы будем проходить вдоль обрыва и я столкну её, это сойдёт за несчастный случай? Всё равно у неё даже семьи нет. Никто не узнает… — Если бы мы пошли тем путём, о котором говорила я, мы бы уже спали на мягких кроватях, а завтра бы отправились в дорогу, полные сил и энергии.

Конечно, после того, как поели бы и поспали за мой счёт.

Останавливаюсь на месте.

— Хорошо, тогда ложись прямо здесь и спи, — разворачиваюсь к ней. Она смотрит на меня свысока. — Вы, простолюдины, привыкли к жёстким кроватям, так что ночёвка на земле будет вам в самый раз. А пока ты спишь, я хотя бы перестану слышать этот мерзкий шум… Ой, то есть твой голос.

Она закатывает глаза.

— Если честно, я хочу закрыть глаза, лишь бы не видеть твоё лицо.

И садится под деревом, прямо на землю, прислоняясь спиной к стволу, а затем похлопывает рядом с собой.

— Иди сюда, Хасан. Нам не помешает немного отдыха.

Он, как послушный щенок, виляет хвостом и подбегает к своей хозяйке. Кроткий, как ягнёнок, и настолько же доверчивый. Но это уже его проблемы. Если он проснётся с ножом у горла, потому что у неё вновь что-то щёлкнет в голове, то это уже не моё дело. Я смотрю, как он прижимается щекой к её руке и закрывает глаза, как будто сильно устал.

— А кто будет стоять на страже? — спрашивает он.

Разумеется, всем известно, что лесные чудища прячутся в темноте, выжидая, пока наивные путники не заснут, чтобы устроить пир из их плоти, крови и кишок. И обязательно с воплями. Громкими такими воплями. Иногда с погоней, в которой выживает пара человек. Похоже, подобная разминка разжигает аппетит ночных тварей, как хорошая тренировка вызывает голод у людей.

— Принц, который весь из себя такой защитник и отважный герой, явно волнующийся за своих спутников, непременно постоит на страже.

Я открываю рот, чтобы ответить. Она прикрывает глаза, или мне так кажется, потому что она откидывает голову к стволу. Но я готов поклясться, что мальчик-маг смотрит на меня.

— Остерегайся лесных духов, принц, — зевает. — Рассердишь их — и они придут за тобой.

Я привык прислушиваться к волшебникам, даже если они обычно действуют мне на нервы. Магия — штука опасная, далеко не многие могут с ней играть. И желательно подальше от городов, чтобы случайно их не разрушить. И, конечно, подальше от меня. У всех, кого я встречал, был этот жуткий, пронизывающий взгляд, словно они видят тебя насквозь, знают все твои секреты. Саму твою сущность.

Само собой, сейчас со мной этого не происходит. Он же просто… ребёнок. Да он же без посторонней помощи даже рубашку не наденет!

Но… есть в его словах пугающие нотки. Проходит несколько минут, и они, похоже, крепко засыпают. А я как будто весь на иголках. Кажется, листья странно зашелестели.

У тебя разыгралась фантазия, Артмаэль Трусливый. Даже лес и его духи должны уважать законного наследника земель, на которых они находятся. Даже если он пока не наследник. И, возможно, никогда им не станет вновь, если будет вздрагивать от качания веток на ветру.

Закутываюсь в плащ, внезапно замёрзнув, и оглядываюсь вокруг. Ничего подозрительного. И никого. Даже звери спят. Я сам себе всё это внушил. Решаю закрыть глаза, хоть мы и рискуем проспать нападение. Я слишком устал. Голова всё ещё немного болит. В любом случае я не обязан всю ночь стоять на ногах, это контрпродуктивно, если нам завтра предстоит весь день идти пешком. Я проснусь раньше этих двоих и приму невозмутимый вид, словно у меня нет таких же потребностей, как у простых смертных.

Новый шелест листьев. Хруст. Хруст? Выпрямляюсь, весь во внимании, берусь за рукоять меча. Там, среди деревьев, вроде бы горит огонёк вдалеке. Ещё какой-нибудь путешественник? Дровосек или охотник? Бесшумно поднимаюсь и оставляю своих спутников позади. По мере того, как я всё дальше отхожу от них, во мне возрастает уверенность, что этот самый огонёк не что иное, как свет факела. Я мог бы спросить у путника дорогу, а затем, когда маг и девчонка проснутся, я буду готов вести их дальше, заставив её хоть раз прикусить язык и признать свою неправоту. Путник, кажется, ускоряется. Я бросаюсь за ним.

— Стой! — кричу ему.

Мы бежим целую вечность. Усталость притупляет мои органы чувств. Все следы выглядят одинаково. Кусты мешаются по пути. Плащ цепляется за низкие ветки, отвлекая. Холод превращает моё дыхание в пар. Останавливаюсь. Впереди, всё также далеко от меня, застывает на месте и огонёк.

Не понял.

Среди шелеста слышится смех. Однако, подняв глаза вверх, я не вижу, чтобы ветки качались. Разворачиваюсь. Кругом сплошной лес. Всё одинаковое. Свет погас. Сумрак. Голова кружится. Обнажаю меч. Внезапно осознаю, что слышу смех своего братца-бастарда.

Что происходит? Он преследовал меня всё это время?

— Кто здесь? Покажись!

Мой приказ остаётся без внимания. Деревья как будто ещё ниже склоняются надо мной. Я сгибаюсь. Задыхаюсь. Холодно. Мне не по себе. Неприятное ощущение в животе не имеет ничего общего с голодом, а действие алкоголя выветрилось ещё в пути. Остался только жуткий страх и чувство, что я со всех сторон окружён врагами.

И все они смеются надо мной.

Внезапно лучшим местом в мире кажется то, где остались мои спутники. Я бы вернулся к ним, без колебаний, но тут же осознаю, что окончательно и бесповоротно потерялся в этом лесу.

ЛИНН

Кенан снова прижимает меня к кровати. Ловит мой подбородок. Его рот искривляется в омерзительной ухмылочке, язык облизывает губы.

Он всё ближе. Я сжимаюсь. Плачу.

А затем он начинает истекать кровью. Она льётся прямо из его рта, но он продолжает улыбаться. Продолжает смеяться. Его ухмылка хуже любых его слов. Его руки касаются меня везде. Его голос слышится отовсюду.

— Ты убийца, Линн. Убийца.

По бокам от него стоят принц и волшебник. Они с ужасом смотрят на меня и испуганно отшатываются. На их лицах написано отвращение.

Тело Кенана падает на меня. Всё такое же смеющееся.

— Убийца и шлюха. Никем больше ты уже не станешь.

У меня в руке оказывается кинжал. Я вновь вонзаю его в грудь этого урода, будь он проклят.

А затем в Хасана.

И в принца.

И только потом просыпаюсь.

Распахиваю глаза и жадно глотаю ртом воздух, доступ к которому перекрыл мой ночной кошмар. Сердце яростно колотится в груди. Я чувствую его пульсацию даже в висках. На мгновение мне кажется, что этот стук сливается со звуками леса, словно будучи частью его. А может быть, это просто уханье совы, смеющейся надо мной. Накрываю ладонями лицо. Это всего лишь сон. Я покинула Сильфос, бросила Кенана. Бросила всё. И никакая я не убийца. Не хладнокровная, по крайней мере. Да, может, я и убила этого человека, но он это заслужил. У меня не было иного выбора. Это было самозащитой. Никак иначе я бы сбежать не смогла. Я должна была это сделать. И не жалею об этом.

Но это вовсе не значит, что я продолжу убивать людей. Особенно тех, кто не сделал мне ничего плохого.

Я смотрю на Хасана, лежащего рядом. Мальчик крепко спит, никак не реагируя на мои резкие движения. Его окружает аура невинности. Он всего лишь ребёнок, отважный ребёнок. Он сказал нам, что был в Дионе, но в какой-то момент потерялся и оказался в Сильфосе после нескольких дней пути. Кто мог отпустить его в это путешествие одного, такого юного и беззащитного? Если бы он хотя бы был умелым магом… Но, как мы заметили, он по собственной же ошибке превратился в лягушку, что говорит не в его пользу. А кто мог бы пойти с ним? Похоже, у него нет никого, кроме сестры, и именно это вынудило его отправиться на поиски лекарства самому, несмотря ни на что. Принцу плевать на трагедию мальчика, он даже посмеялся над этим, сказав, что Стихии благоволят юному магу, раз их пути пересеклись, потому что детишкам не по плечу миссии для взрослых героев — таких, как он. Как будто его можно хотя бы с натяжечкой назвать кем-то вроде «героя». Придурок.

Осматриваюсь вокруг, ищу его взглядом… И понимаю, что принца здесь нет.

Потерять его было бы большим облегчением, но пока рано об этом думать. Место, где он находился, пустует. Его сумка лежит без присмотра, намекая на то, что он где-то неподалёку, хотя я удивлена, что он всё ещё не решил, что с него хватит, и не побежал обратно в замок, не попрощавшись. Возможно, он просто встал, чтобы изучить местность. Чтобы утром удивить меня и Хасана своим прекрасным ориентированием на местности в собственном королевстве.

Взвешиваю вариант несколько долгих секунд. В принципе, такое вполне в его духе.

И всё же, хоть я и пытаюсь снова заснуть, проходит несколько минут, а я так и не слышу его шагов, и это меня напрягает. Сколько времени уже прошло? Снова оглядываюсь по сторонам, поднимаясь на ноги. Кажется, ещё стоит глубокая ночь, хотя я не вижу ни луны, ни звёзд, потому что небо закрыто огромными кронами деревьев. Чувствую себя отдохнувшей, наверняка я проспала несколько часов. Тогда почему же ещё темно, если уже должен быть рассвет?

В груди нарастает беспокойство, из-за чего я убираю руку в карман платья, где храню кинжал. Тот же самый, которым я убила Кенана. Холодная металлическая рукоятка приятно ложится в руку. Оглядываюсь вокруг. Ничего. Тишина. Настолько жуткая, гнетущая тишина, что хуже любого звука.

— Принц? — шепчу неуверенно. Разворачиваюсь, разглядывая деревья. Их ветви внезапно кажутся мне когтями, готовыми вонзиться в меня, но я понимаю, что это всего лишь игра воображения. — Принц!

Никто не отвечает. Он не здесь. С ним же не могло ничего случиться, ведь так? Не скажу, что беспокоюсь за него, потому что он тот ещё самовлюблённый хам, но мы заключили взаимовыгодную сделку. Если бы он оставил нам свои деньги и меч, я бы ни слова не сказала, но, проверив забытую сумку, вижу, что там только сменная одежда и ещё пара вещей.

В любом случае, потерять даже это скромное имущество не хотелось бы. Я-то уже настроилась на великое противостояние, в результате которого он склонит голову предо мной и признает, что мы, женщины, ничуть не хуже мужчин или что ему не сравниться со мной умом. Было бы неплохо.

— Линн?

По имени меня зовёт не принц, а Хасан, разбуженный моими криками. Разворачиваюсь к нему, хватая сумку нашего спутника. Мальчик зевает, трёт глаз рукой и растерянно взирает на меня. Я подхожу к нему, крепко сжимая рукоять кинжала в кармане.

— Принца нет, — сообщаю ему.

— Может, отлучился по зову природы… Или задумал нас напугать…

— Если второй вариант, то я порежу его на маленькие кусочки и пошлю в столицу Сильфоса с запиской: «Мы спасли вас от самого бесполезного правителя во всей Маравилье. Можете не благодарить».

Хасан смеётся своим звонким детским голоском, и я не могу сдержать маленькой улыбки. Протягиваю ему руку, помогая встать.

— Выспался? — спрашиваю, как ни в чём не бывало.

— Да, вполне! Я так хорошо спал и…

— Тебе ничего не кажется странным?

Волшебник моргает непонимающе. Запрокидываю голову, глядя на кроны деревьев.

— Уже должен быть день, я уверена. Но… ни одного лучика солнца не видно. Сейчас только едва-едва заметные сумерки.

Лицо мальчика становится испуганным. Он так резко хватает меня за руку и сжимает, что я напрягаюсь на секунду, но затем окидываю его взглядом и решаю оставить, как есть. Я бы предпочла, чтобы ко мне никто не прикасался без необходимости. Напоминает о том, как ещё совсем недавно меня хватали против воли и делали, что хотели. Теперь я свободна и не позволю прикасаться ко мне без разрешения.

— Думаешь, мы попали в беду?

— Не знаю. Но лучше бы разыскать принца и убраться отсюда как можно дальше. Не нравится мне это место.

Хасан энергично кивает, и я передаю ему свою котомку, пока сама несу вещи принца. Мы едва успеваем пройти пару шагов, как тьма вокруг сгущается. Я хмурюсь и останавливаюсь, оглядываясь. Меня тянет вернуться. Пойти в противоположном направлении и бросить принца, если с ним и вправду что-то случилось, путь сам разбирается. Он же хотел стать героем и спасать девиц? Ему ведь нужно пройти непростые испытания, чтобы доказать свою отвагу и всё такое. Самое время начать…

Однако в итоге во мне побеждает добрая сторона. Мы найдём его, убедимся, что он отделался лёгким испугом, а там посмотрим. Есть уже на моей совести один труп, не хочу всю жизнь терзать себя за то, что бросила на произвол судьбы престолонаследника.

Ничему тебя жизнь не учит, Линн. Тебя бы никто спасать не стал, тем более этот самый престолонаследник.

Я смотрю вниз на Хасана. Он тяжело сглатывает. Ему страшно. Он сжимает мою руку почти до боли.

— Сможешь зажечь свет своей магией? Это было бы очень кстати…

Он бросает на меня нерешительный взгляд, но кивает. Не выпуская моей руки, он обыскивает свои карманы и достаёт короткую тонкую палочку, на вид довольно лёгкую. В одной из книг, которые я собирала в борделе, потому что чтение было одним из немногих занятий, что мне разрешались, я вычитала, что подобные инструменты нужны новичкам. С учётом его возраста и неудачного заклинания, превратившего его лягушку, вполне логично предположить, что мальчик ещё только учится.

Взмахнув палочкой и прошептав какие-то слова, маг собирается осветить нам дорогу…

…и из палочки вылетает рыба.

Потрясённо моргаю, глядя на землю, где бедное создание хлопает ртом и бьёт хвостом. Смотрю на Хасана, приподняв брови. Он нервно смеётся.

— Свет… Сельдь… Кажется, я перепутал заклинание…

Накрываю лицо ладонью. Меня окружают бездари.

— Ладно, неважно. Пошли.

Сжимаю руку мальчика и уверенно тяну его за собой. Мы вместе несколько раз зовём принца, стараясь не обращать внимания на то, что чем дальше, тем хуже видно окружающий лес. С каждый шагом становится темнее, Хасан всё сильнее сжимает мою руку, а я — рукоять кинжала.

Но затем, вдалеке, я замечаю ярко-оранжевый свет.

Факел? Закатываю глаза. Человек?

— Принц?

Но никакого ответа мы не получаем. Плевать. Даже если это не он, случайный путник тоже может нам помочь. Осветит дорогу или подскажет направление. Поэтому мы с Хасаном устремляемся навстречу к нему.

Вот только чем ближе мы подходим, тем дальше уходит свет. Он издевается над нами?

— Подождите!

Мы срываемся на бег за источником света, крича, чтобы он остановился. Безрезультатно. Он убегает от нас. Не хочет с нами разговаривать. Может, мы его напугали и…

— Думала, сможешь сбежать, Линн?

Замираю. Застываю. Внутри всё холодеет.

Кенан.

Оглядываюсь вокруг, отпуская руку Хасана, чтобы обеими руками схватить кинжал.

Тьма кромешная, хоть глаз выколи. Лишь чернота и тени.

Деревья. Шелест. Ночные звуки.

— Думала, сможешь убежать от меня?

Голос прозвучал слева от меня. Резко поворачиваюсь с кинжалом наготове. Никого нет. Где он? Как он здесь оказался? Я же его убила. Ну, или в худшем случае, ранила так, что он ещё долго не сможет ходить. Он должен быть мёртв или мучиться от боли в постели. Здесь его быть не может. Он никак не мог последовать за мной. Не в его состоянии.

— Ты правда веришь, что могла навредить мне этой игрушкой?

Справа. Снова разворачиваюсь, отступая на шаг. Откуда доносится голос? Как он здесь оказался? Почему? Где он?

— Как долго, по-твоему, продлится это твоё маленькое приключение? Побег непослушного ребёнка…

Шёпот за моей спиной. Прикосновение, от которого у меня в жилах стынет кровь. Это были его пальцы? Те, что столько раз касались меня. Столько раз разводившие мои ноги и забиравшиеся в моё тело. Столько раз хватавшие моё лицо, направляя так, как нужно ему.

Оборачиваюсь, разрезая лезвием воздух. Опять никого. Или я просто ничего не вижу. Но что-то меня точно коснулось. Кто-то дотронулся до меня. Это он. Я не могу дышать, только крепче сжимаю кинжал.

— Ты всего лишь проститутка, Линн. Ты не можешь никого защитить. Даже саму себя.

Сзади.

Разворачиваюсь.

Никого.

Внезапно чья-то рука обнимает меня за талию, возникнув сзади и заточая меня в ловушку. Кричу. Это его, его рука. Бью кинжалом снова и снова, вонзая лезвие в кожу, но даже кровь не идёт. Смех Кенана звучит отовсюду. Я теряю контроль. Он везде. Он крепко держит меня. Не даёт мне сдвинуться с места, как бы я ни сопротивлялась, как бы ни била клинком с той же силой, что и в спальне.

Я убила его.

Убила.

УБИЛА.

Будь он проклят, я его убила.

Но снова слышу его смех.

— Ты моя, Линн. Ты принадлежишь мне и этому месту. Мне и всем мужчинам, готовым заплатить за тебя.

Ещё одна рука появляется из ниоткуда, хватая меня за запястье. Другая сдавливает горло. Он выбивает кинжал из моей ладони.

Руки.

Его руки повсюду.

Они хотят касаться меня.

Они хотят присвоить меня.

Они хотят использовать меня.

Из меня вырывается отчаянный вопль.

Я дёргаюсь, но это не помогает.

Закрываю глаза, но это не помогает.

Пинаюсь, но это не помогает.

Снова открываю глаза, стискиваю зубы, сдерживая слёзы и подкатившую к горлу тошноту, и вижу его.

Кенан стоит прямо передо мной.

Его лицо искажает, как всегда, жуткая перекошенная ухмылка. Он проводит языком по своим жирным губам. И при этом его рубашка пропитана кровью от оставленных мною ран.

Он мёртв. Он должен быть мёртв. Я его убила. И убью ещё раз.

Дёргаюсь изо всех сил. Его руки меня отпускают. Дают высвободиться.

Рычу, как безумная, и бросаюсь на Кенана, сбивая его с ног. Пальцами сжимаю его шею. Он улыбается. Смеётся, будто даже не замечает. Словно это всё какая-то игра. Якобы ему не страшно. Как если бы он не мог умереть.

— Сдохни! Сдохни, скотина! Оставь меня в покое! Сдохни уже, наконец!

Он только громче смеётся. Я сдавливаю горло сильнее. Хочу задушить его. Лишить воздуха. Хочу, чтобы он умолял. Плакал. Хочу, чтобы страдал, как я. Чтобы его тело било в конвульсиях, а затем замерло навсегда. Безжизненное. Пустое.

А затем раздаётся грохот. Запах дыма. Что-то взорвалось.

Реальность вокруг меня ломается.

На мгновение усмешка Кенана застывает.

Зажмуриваюсь и открываю глаза, фокусируясь.

Подо мной лежит Хасан, задыхающийся и бледный. Мои пальцы сдавливают его шею, а он пытается их убрать своими маленькими ручками. Он ногтями расцарапал мою кожу. В одной из рук у него палочка.

Мгновенно бледнею и резко отстраняюсь от него.

Я чуть было не убила его.

— Я… я…

— Я думаю, это всё лес: он вводит нас в заблуждение… использует, — произносит мальчик, кашляя. А затем торопливо подскакивает, хотя я просто смотрю на него с распахнутыми глазами. И вдруг снова замечаю запах дыма и смотрю вверх. Огонь охватил листья деревьев. Ветви дёргаются, пытаясь его пошутишь. Судя по тому, как Хасан держит палочку и как уверенно себя ведёт, кажется, это он подпалил листву. Это даёт нам время.

Судорожно хватаю ртом воздух, но не могу пошевелиться. Опускаю взгляд на свои руки — они дрожат. Я чуть было не убила его. Чуть было не убила бедного ребёнка.

— Ты убийца, Линн, — голос Кенана возвращается, я затыкаю уши.

Не слушай его. Не слушай. Не слушай. Это не он, это лес. Это всё лес.

— Линн! — выкрикивает Хасан, всё ещё пытаясь отдышаться.

Я вскакиваю на ноги, сосредотачиваясь на голосе мальчика. Поднимаю свой кинжал с земли. Нам нужно выбраться из этого места, пока мы окончательно не свихнулись. Надо разыскать принца.

— Уходим отсюда.

Снова беру Хасана за руку, и мы бежим вместе.

А вслед нам кричат голоса.

* * *

Не знаю, как долго мы бежим по лесу, спасаясь от собственных страхов. И даже не представляю, что терзает Хасана, но по его щекам бегут слёзы, он тяжело дышит и всхлипывает, но мы продолжаем бежать дальше. Мы всё время кричим. Иногда зовём нашего пропавшего спутника, а иногда от страха при встрече с нашими кошмарами наяву. Я всё ещё вижу лица. Вижу руки. Слышу голос Кенана.

Как вдруг раздаются другие крики.

Это кричит принц.

Мы останавливаемся на секунду, чтобы прислушаться, чтобы убедиться, что это не очередная уловка леса. Но нет. Кажется, это и вправду он. Явно он.

Снова бросаемся бежать.

И находим его.

Наследник сильфосского престола стоит посреди поляны, его фигура освещена теми огоньками, которые мы видели всю дорогу. Они движутся, скачут, кружат вокруг него. Словно смеются над ним, а он… похоже, что не в себе. Обнажив меч, он разрезает им воздух, а ветки только трясутся от смеха. Видимо, он всё-таки порубил несколько, потому что под его ногами очень много сломанных веток. Но и сам он не в лучшем виде: его камзол и плащ порваны и как будто извалялись в грязи.

Он выкрикивает какой-то бред, ругаясь с воздухом. Боюсь представить, как выглядела я, когда бросилась на Хасана, думая, что это Кенан. Такой же безумный взгляд, срывающийся голос. Тяжело сглатываю, оглядываясь на юного волшебника, который тоже с тревогой наблюдает за нашим спутником.

— Как думаешь, сможешь ещё раз призвать огонь? Получится повторить то, что ты сделал ранее?

— Я… Не знаю. Наверное, тогда мне просто повезло, но…

— У тебя должно получиться, Хасан! — я хватаю его за плечи и встряхиваю. — Слышишь! Никак иначе нам до него не достучаться. Ты сможешь. Я знаю, ты сможешь.

Дыхание мага рваное, но он кивает, хоть и нервничая. Неподалёку раздаётся смех Кенана.

— Тебе не сбежать…

Это всё не по-настоящему. Это не реально. Это неправда. Это только в моей голове.

— Я подойду ближе к нему и постараюсь вернуть его в чувства. Дам тебе время.

Хасан снова кивает. Его щёки мокрые от слёз. Я провожу пальцами по его лицу, вытирая влажные дорожки, и отстраняюсь. Маленький маг концентрируется на своей волшебной палочке и взмахивает ей несколько раз, но безуспешно. Отхожу подальше, чтобы он не чувствовал от меня давления, и переключаю внимание на принца.

— Я не отдам тебе свою корону! — отчаянно кричит он, вновь нанося удар невидимому противнику и отрубая ветку, оказавшуюся слишком близко. Листья осыпают его. — Да я скорее убью тебя голыми руками! Это! Всё! Что! У меня! Есть!

С каждым словом новый удар. В каждом следующем всё больше ярости, всё больше ненависти. С трудом сглатываю, приближаясь к нему. Корона? Кто-то хочет отнять у него корону? Кто же? А ведь в этом есть смысл. Теперь понятно, почему он покинул замок: возмутился, что у него пытаются забрать его законное место.

— А тебе-то какое дело? Он же мужчина, — вновь терзает меня ненавистный голос. — Он будет относиться к тебе так же, как и все остальные. Стоит ему достать кошелёк, и ты тут же исполнишь все его желания.

Зажмуриваюсь. Нет. Принц, конечно, не раз был среди тех мужчин, что бросают девушкам своё мерзкое золотое в благодарность за их услуги. Хотя, может, и нет. Возможно, это было бы слишком унизительно для него. Он же считает себя непобедимым завоевателем. Он никогда не платил за чьи-либо услуги: скорее уж похвалялся тем, что ему всё предлагают бесплатно. Как бы то ни было, я не позволю так обращаться со мной. Никому. Никогда вновь.

— Принц! — зову его.

Я и не надеялась, что он услышит, однако парень тут же разворачивается ко мне. Но видит он не меня. Как я не видела Хасана. Вероятно, принц видит того, кто хочет занять его место престолонаследника, кого он боится или презирает. Того, с кем он сражается.

— Вот ты где… — он расплывается в кровожадной улыбке, совершенно не сознавая реальности.

Он бросается на меня так молниеносно, что я едва успеваю уклониться в сторону. Отступаю на шаг назад, мой пульс учащается до бешеного ритма. Принц не даёт времени на передышку и снова атакует, я вскрикиваю, отшатываясь назад.

— Я не собираюсь ничего у тебя забирать! Не нужна мне твоя корона! Это я, Линн!

На мгновение мне кажется, этого достаточно, потому что он замирает. Смотрит на меня с распахнутыми глазами и проблеском узнавания во взгляде… А затем ухмыляется вновь. Его пальцы сжимают рукоять меча.

— Ах, так ты тоже предпочитаешь его, да? Как мило! Из него получится отличный король! Артмаэль же ничего не заслуживает!

Вновь зарычав от гнева, он кидается на меня. Я едва сдерживаю визг, когда замечаю, что его клинок проносится слишком близко, мне едва удаётся увернуться. Чувствую, как страх поднимается по моему позвоночнику, сковывая мышцы, и руки уже не слушаются меня.

— Если бы ты осталась со мной, Линн… — раздаётся над ухом голос Кенана.

Нет. Нет. Нет.

Быстро соображая, оглядываюсь назад, пока принц снова не бросился в атаку. Этот лес полон гнева и ужаса. Может быть, добрые слова здесь не помогут, но если попытаться разозлить принца ещё больше…

— Да, так и есть! Да из кого угодно король получится лучше, чем из тебя! И к женщинам он будет относиться с уважением! — говорю первое, что приходит на ум, сама до конца не понимаю, что несу. — И он уж точно будет любим и узнаваем своим народом, не то что ты!

Мой противник издаёт грубый, почти животный рык и несётся на меня, движимый неконтролируемой яростью. Гнев ослепил его, он не замечает больше ничего вокруг.

Я успеваю уклониться в подходящий момент и чуть ли не улыбаюсь, когда лезвие его клинка застревает в стволе дерева, находившегося позади меня. Не теряю времени зря. Прыгаю на принца так резко, что валю его с ног. Мы катаемся по земле, размахивая руками, дёргая ногами, продолжая нашу борьбу. Когда я неосознанно попадаю ему кулаком прямо в лицо, он выглядит слишком обескураженным, чтобы защищаться. Я возвышаюсь над ним, выиграв этот бой, и встряхиваю его за плечи.

— Хватит! — командую я. — Ты же Артмаэль, принц Сильфоса! Единственный принц! Приди в себя.

— Отпусти меня! Отвали!

— Нет! — хватаю рукой его за подбородок, чтобы он перестал так вертеть головой. — Пока ты не станешь собой. Иначе ты никогда не будешь героем! Или ты уже решил сдаться? Этого ты хочешь? Отступить от задуманного?

Кажется, мне удалось до него достучаться. По крайней мере, он на мгновение прекращает борьбу и смотрит на меня прищуренными глазами. Он реально меня услышал? Или он совсем ничего не воспринимает, как я несколько минут назад?

Ответ на этот вопрос я не получаю, потому что в следующий момент мы оба слышим взрыв.

Поднимаю глаза и вижу, как пламя распространяется по одному из деревьев. С трудом сглатываю и ищу взглядом Хасана, упавшего на землю от отдачи собственного заклинания.

И снова голоса словно бы замолкают на секунду.

Опускаю взгляд. Принц зажмуривается, а затем, вновь открыв глаза, смотрит на меня. Выглядит испуганным. Мне тоже страшно.

— Надо убираться отсюда.

Я не жду от него ответа: срываюсь с места и тяну его за собой, давая время только на то, чтобы он вытащил свой меч из дерева, в котором тот застрял.

После чего мы бросаемся наутёк. Шёпот, поначалу совсем тихий, звучит снова, становясь всё громче и громче.

— Тебе не сбежать, Линн.

— Ты ни на что не способна, Линн.

— Твоё место здесь, Линн.

— Ты моя, Линн.

Нет. Нет. Нет. Нет.

Огни горят со всех сторон, и тогда я понимаю, как можно покинуть это проклятое место. Единственный способ.

— Мы должны бежать в противоположную сторону от огней! Всё время в другую сторону! Они заманивают нас туда, куда им надо!

Никто со мной не спорит. Мы бежим, пока хватает дыхания. Бежим, пока есть силы. Когда один из огоньков встаёт у нас на пути, мы разворачиваемся и убегаем прочь.

Мы всё бежим и бежим.

— Убийца.

— Шлюха.

— Ничтожество.

— Убийца.

— Шлюха.

— Ничтожество.

И смех, смех, смех…

А затем мы замечаем его. Там, вдалеке. Солнечный свет. Настоящий свет. Деревья, освещённые им. Мы все ускоряемся, даже когда сил больше нет.

Ещё немного. Совсем близко. Уже рядом…

Дневной свет кажется ещё более ярким и тёплым, чем он был вчера, перед тем как сменился тьмой.

Мы падаем.

Лежим так втроём без задних ног, тяжело дыша, не в силах дать своим лёгким достаточно воздуха, не в силах выкинуть из головы голоса, всё ещё терзающие нас, хоть и замолчавшие. Наступила тишина, прерываемая только пением птиц и нашим тяжёлым дыханием. А над нами чистое голубое небо.

Накрываю лицо рукой, продолжая лежать на земле. С трудом нахожу в себе силы заговорить:

— Отдохнём немного… А потом продолжим путь. И на этот раз, куда я скажу.

Никто не решается возразить.

АРТМАЭЛЬ

Марлонский лес остаётся позади, а мы продолжаем свой путь.

Само собой, до меня доходили слухи об этом зачарованном месте. Мол, тот, кто в него попадает, никогда больше не возвращается. Что там царит вечная ночь. И что ты будешь блуждать меж деревьев, как в лабиринте; видеть и слышать то, чему невозможно противостоять, и сходить с ума.

Разумеется, я не намеренно завёл нас в этот лес, но, видимо, нельзя быть таким идеальным, и при всех моих достоинствах всё же есть один маленький недостаток: Стихии не пожелали одарить меня хорошим ориентированием на местности. Но мы ведь всё равно справились, да? Это самое главное.

Однако какой ценой?

Мы идём молча. Не знаю, что видели остальные, но я прекрасно помню, что привиделось мне. Это был Жак с моей короной. Он восседал на моём троне и рассказывал, как хорошо смотреть на меня сверху вниз. Мой отец, стоя рядом с ним, без остановки повторял, как гордится своим первенцем. Каким хорошим человеком он вырос, каким щедрым, как его любит народ, как мудры его решения…

Встряхиваюсь. Хотя над головой палящее солнце и вообще день довольно жаркий, я чувствую, как холод пробирает меня до костей, и начинаю дрожать. Закутываюсь в плащ.

Вокруг Жака собрались придворные и простолюдины, рассказывающие, как они довольны своим новым королём.

Поджимаю губы. Ноги тяжелеют, каждый шаг становится пыткой. Моё тело всё в каких-то порезах, одежда превратилась в лохмотья. Я весь грязный, измученный. Голова, кажется, вот-вот взорвётся от боли.

Бросаю украдкой взгляд на девушку, идущую на пару шагов впереди меня, с маленьким волшебником, держащим её за руку.

Эти двое спасли меня.

Несмотря на то, что они мне ничего не должны.

Несмотря на то, что мы знакомы меньше суток.

Это делает нас друзьями?

Наверное, я должен их поблагодарить…

Но не делаю этого. Сохраняю молчание, которое на поверку оказывается довольно неудобным, но это всё равно проще, чем поделиться всем, что творится в моей голове. Или признать, что я благодарен. Что я обязан им жизнью.

— Так, значит, кто-то хочет забрать у тебя корону.

Вздрагиваю. Девчонка заговорила. Она не смотрит на меня, даже не оглядывается, но, очевидно, обращается ко мне. Опускаю глаза, разглядывая свои перепачканные сапоги, пока мы все продолжаем идти. Должен ли я рассказать им всё? Стоит ли… не знаю… попросить их о помощи? Герои из легенд обычно совершают подвиги в одиночку, но порой у них есть оруженосцы или товарищи, выполняющие менее важную работу — например, разбивают лагерь, разжигают костёр или постоянно попадают в неприятности, чтобы настоящий герой имел возможность показать своё величие и отвагу. Иногда даже есть сюжетное ответвление, в которой благородный рыцарь проявляет смекалку, помогая спутникам найти суженых или впечатлить родителей.

— Не хочу об этом говорить, — в итоге отвечаю ей, решив, что это моё личное дело, и я не обязан ничего им рассказывать. Хотя оно уже не будет личным, когда об этом узнает весь Сильфос…

— В этом всё дело? — настаивает она, обводя рукой окружающее пространство. Она что, не знает, когда лучше держать свой длиннющий язык за зубами? Нужно найти ей кляп. — Ты пытаешься доказать, что достоин трона больше, чем… — она запинается, — кто бы то ни было?

Скрещиваю руки. Может, если я соглашусь, она оставит меня в покое.

— Да, в этом всё дело.

Она замолкает. И это, признаться, сильно меня удивляет. Никаких претензий. Никаких вопросов. Спустя тридцать-сорок благословенных шагов я снова начинаю слышать свои мысли. Безрадостные, ввиду всего произошедшего, но, по крайней мере, тишина немного притупляет головную боль.

— Мне кажется… нам стоит поговорить об этом.

Мы оба смотрим на мага, внезапно нарушившего спокойствие.

— И ты туда же? Что непонятного в словах «не хочу об этом говорить»?

Мальчик оглядывается на меня. При свете дня он кажется ещё младше с румянцем на щеках и по-детски круглыми чертами лица. И несмотря на ясный, пронзительный взгляд настоящего волшебника, его нежно-голубая рубашка под цвет глаз не позволяет воспринимать мальчишку всерьёз. К его одежде прилипли листья, но он, похоже, даже не замечает этого.

— Я говорю не только о твоей истории, а… вообще обо всём случившемся, в целом. Это было… очень странно. Даже мне показалось, я слышал голос своей сестры, зовущей на помощь, — он нервно потирает руку. Полагаю, ему так же неловко, как и всем нам. — Мы мало знаем друг о друге, но, думаю, после всего увиденного в такой непростой ситуации, мы могли бы укрепить наши отношения.

О, великолепно. Теперь мы от совместного путешествия перешли к укреплению отношений. Следующим шагом, видимо, сядем вокруг костра и будем делиться своими переживаниями.

Что ж, на меня пусть не рассчитывают.

— Есть кое-что, о чём я умолчал, — признаётся волшебник.

— Умолчал? — удивлённо повторяет простолюдинка.

— Я… возможно, что я… — он заминается, словно ему сложно подобрать слова, — несколько преувеличил, говоря про волшебника.

Не знал, что своё ремесло можно преувеличить. Неловко дёргаю плечом. На самом деле, если так подумать, то я и сам несколько преувеличил, назвавшись наследником престола. Но то, что у отца появился другой кандидат, не означает, что всё решено. Это временное преувеличение.

Я верну всё на свои места, как только смогу.

— И что это значит?

— Что я не волшебник.

— Но у тебя же есть палочка… И ты колдовал ею.

Он достаёт палочку и показывает нам. Она кажется обычной веткой, поднятой с земли. Хасан взмахивает ей, но ничего не происходит.

— Я только учусь… Вернее, учился.

— Учился? — мне не нравится эта оговорка. Как и не нравится откуда-то взявшаяся во мне жалость к нему, потому что он выглядит очень грустным. Я бы не хотел сочувствовать ему. Ещё два дня назад я был первенцем, а теперь… уже нет.

Мальчик краснеет до кончиков волос и весь как будто съёживается. С этим у него проблем не возникает. Рубашка на нём слегка великовата, и я опасаюсь, что он может затеряться в её складках.

— Меня исключили из Башни, в которой я учился, — сдавленно признаётся он.

Девушка стоит рядом с ним, не зная, как реагировать. Поднимает руку и, к моему удивлению, улыбается, взъерошивая его волосы. Я застываю на секунду, глядя на неё, и только сейчас понимаю, что не рассматривал её до этого при свете дня. Её длинные каштановые волосы взлохмачены и из них торчат листочки и веточки, как будто птицы решили свить там гнездо. На щеке какое-то пятно под цвет глаз. Она вся грязная и потрёпанная после нашего ночного приключения в лесу. Встреться мы в Дуане, я бы не стал задерживать на ней взгляд.

Смотреть тут, конечно, особо не на что. Опускаю взгляд чуть ниже. Подол платья разорван, мельком открывая вид на белые ноги.

— Пусть так, и что? — спрашивает она.

Подхожу к ним на шаг ближе. Ткань её платья довольно простенькая. Под слоем пыли и грязи виднеется насыщенный гранатовый оттенок. На мой взгляд, это довольно вызывающий цвет для простой девушки. Платье буквально создано, чтобы привлекать внимание, и совсем не подходит недотроге… Встряхиваю головой.

— Я не могу колдовать, — поясняет волшебник. Вернее не-волшебник. Я теперь не совсем понимаю, кто он. — Точнее могу, но на деле всегда получается катастрофа. Так я превратил себя в лягушку и наколдовал селёдку… Магистры сказали, что я недостаточно хорош и что мне никогда не стать магом. Словно я ни на что не годен…

— Глупости! — девчонка переводит взгляд на меня, вырывая из раздумий, и жестом просит сделать что-нибудь. — То, что у тебя нет звания, не означает, что ты бесполезен. Без твоей помощи мы бы никогда не смогли выбраться из этого леса. Правда, принц?

Мне хочется сказать им, что нельзя просто отказаться от звания. Как тогда окружающие поймут, кто ты? Принц, дворянин, пекарь, волшебник, пекарь, чей-то сын или чья-то дочь. Имена не имеют значения. Важно только то, какое положение мы занимаем в обществе, где каждый играет свою роль.

Я честно пытаюсь придумать что-нибудь ободряющее.

— Ты мог бы… стать оруженосцем, — добавляю я. Он, как минимум, сумеет разжечь костёр. А ещё из него вышла бы неплохая приманка для чудищ. Они любят детей с их нежным, сочным мясом. А у этого ещё такие пухлые щёки, самое то. — Если сменить эту нелепую рубашку на что-нибудь нормальное, может, из тебя и выйдет толк…

— Это подразумевается как комплимент? — перебивает меня будущий ужин дракона.

— А разве не похоже?

Пауза.

— Нет.

Вопиющая неблагодарность.

— Мы спасены, благодаря твоему гениальному уму и огромной силе, о, великий Хасан! — восклицает девушка и приседает в карикатурном реверансе, на мгновение приподняв юбки. Если её цель — поднять настроение, то платье лучше задирать до пояса, а потом уже делать реверанс.

Но так как она это делает для ребёнка — по всей видимости, намного более невинного, чем я, — то этого достаточно, чтобы вызвать улыбку и вернуть блеск глазам. Мальчик берёт её за руку и тянет на себя, заставляя наклониться немного, чтобы чмокнуть её в щёку. А та, как дурочка, краснеет. Серьёзно? То есть засовывать язык мне в рот в тёмном переулке — это норма, а поцелуй в щёчку от ребёнка на голову ниже её — это повод для смущения?

Немыслимо. Уму непостижимо.

Мир окончательно сошёл с ума.

— Спасибо, — лепечет её щеночек.

Решаю прервать эту трогательную сцену, пока она не нашла палку, которую она могла бы бросать ему, чтобы он бегал за ней и приносил обратно, радостно виляя хвостом:

— А что же видела ты, если не секрет?

Она переводит взгляд на меня. За одно мгновение её смущение и даже нежность сменяются маской безразличия. Я вздрагиваю. Так, ладно, видимо, у неё раздвоение личности.

— Не твоё дело, — резко отвечает она.

То есть если я не хочу о чём-то говорить, их это не останавливает. Но если наоборот, то это, конечно же, я сую свой нечуткий нос куда не следует.

Фыркаю.

— А я думаю, что очень даже моё. Не хочешь признаться, что за преступление ты совершила? Почему сбежала из города? Из какой ты семьи? Не из знати, это понятно, так что… Кем ты работала?

Стихии, должно быть, заключили весь холод зимы во взгляде, которым она меня наградила.

— Не испытывай свою удачу, принц. Хоть мы и в Сильфосе. Хочешь, чтобы я высказалась по поводу наследника престола, сбежавшего из замка, потому что некто претендует на его корону, вместо того, чтобы остаться и бороться за своё место? Хочешь, чтобы пошли слухи о том, как принц покинул свой народ в эпоху перемен?

Это удар под дых, но я стараюсь не показывать, как сильно меня задело её замечание, и сохранить выражение превосходства. И упрямо не обращаю внимания на неодобрительный взгляд её маленького дружка.

— Как будто это кого-то волнует… — бормочу я.

Но на самом деле мне не всё равно, что подумают люди, иначе бы я не покинул дворец. Без них я никто, пустое место. Если я не стану общепризнанным королём, то что мне останется? Что будет связываться меня с Сильфосом? Мне не будет места в этой стране. В моём собственном королевстве…

— Почему ты так думаешь? Меня это волнует.

Останавливаюсь, запнувшись. Этого я не ожидал. Осторожно поворачиваюсь. Без каких-либо надежд. Потому что мы все здесь знаем, что чуть что она снова покажет, как мало в ней уважения к моей персоне. С момента первой нашей встречи не случилось ничего, что могло бы заставить меня думать иначе.

— Ч-что ты сказала? — невольно заикаюсь. Прозвучало не очень величественно.

— Ты принц. Наследник, будущий король, которого мы знаем и к кому мы готовы. Разве это не касается каждого из нас, если кто-то снова пытается изменить устоявшийся порядок?

Кажется, в замке никто даже не сомневался, что лучше отдать престол бастарду, словно из него получится отличный правитель. Якобы он подготовлен лучше меня, независимо от полученного образования. Опускаю глаза, сжимая кулаки. Мне больно, хоть я и старался не думать об этом. Хоть я и пытался скрыть это за высокомерием.

Потому что я чувствую себя никчёмным. Потому что я не тот, кто им нужен. Как будто я не заслуживаю ничего, кроме как быть отодвинутым в сторону.

— Король сказал, что все поддержат Жака, — признаюсь я. Она даже представить себе не может, как мне тяжело произнести это имя вслух. — Что он… влиятельный и все его любят.

И что я тоже должен полюбить его или, по крайней мере, сделать вид. Но как они могут требовать, чтобы я обманывал всех до конца своих дней?

— Ошибка таких, как ты, власть имеющих, в том, что вы всё принимаете как должное, — распаляется моя спутница. — Думаете, что раз вы богаты и занимаете высокие посты, то, значит, вы лучше всех остальных и поэтому ваше мнение и решения более значимы, — открываю рот, чтобы возразить, но она вскидывает руку, останавливая меня. — Не пытайся отрицать: ты уже на своём примере не раз доказал, что я права, а ведь это только первый день пути. Может, этот человек… Говоришь, его зовут Жак? Так вот, этот Жак, может, и влиятельнее тебя. Может, у него есть… сила и ум, — ну, это ещё надо доказать. — Даже если он действительно лучше тебя и много чего сделал для народа… Но как же наше мнение? У нас нет права выбирать, кого мы хотим? Почему мы не можем сами решить, кто больше достоин править нами?

Она делает паузу, а я пока перевариваю этот поток информации в своей голове. Обдумываю. Отец думал о дворянах, о том, как избежать борьбы за власть, но ведь правда в том, что их не так много. Простолюдинов значительно больше. Возможно, богачи ближе к власти и умеют плести интриги, разбираются в ядах и умеют создавать репутацию, но простых граждан, с их обычной жизнью и скромными вкладами в жизнь общества, это всё не интересует. И уже давно доказано, сколько шуму они могут поднять. Жак наверняка помог многим, но никак не всем. Даже не большинству.

Зависаю в неопределённости. Девушка передо мной скрещивает руки на груди. Этот её прямой взгляд, будто бросающий вызов, кажется, преображает её. Она выглядит преисполненной достоинства даже со спутанными волосами и грязью на лице.

— Ты даже не вызываешь особого недовольства. Да, ты надменный и высокомерный и не думаешь о женщинах. Но никто не считает тебя плохим человеком. Никто не думает, что ты можешь объявить войну, когда этого никто не ожидает, или увеличить голод и нищету. А Жак может обещать это? Человек, жаждущий власти… Что может быть опаснее для страны?

Вздрагиваю. Она не думает, что я принесу королевству одни только беды? Опускаю взгляд, хотя это не то, что можно было бы ожидать от принца, которого она описала. Но, кажется, я даже покраснел. Как давно я уже не смущался? И почему я чувствую себя таким беззащитным, не зная, как ответить на её пылкую речь? Она вообще ждёт какого-нибудь ответа? Я отворачиваюсь.

— Наверное… Да… — это лучшее, что мне удаётся выдавить из себя.

До меня доносится хихиканье волшебника, но я сосредотачиваюсь на том, чтобы идти дальше.

Наверное, мне стоит поблагодарить её…

Но я этого не делаю. Сохраняю молчание, которое на поверку оказывается довольно неудобным, но это всё равно проще, чем поделиться всем, что творится в моей голове. Или признать, что я благодарен.

ЛИНН

Как-то так получилось, что впервые за сутки нашего путешествия принц перестал ворочать. Он вообще замолк на некоторое время, совсем притихнув, и вот уже на его месте мы видим кого-то более спокойного и готового слушать — человека, которого невозможно было разглядеть под этой оболочкой самолюбия. Поэтому, когда мы спрашиваем его, кто такой Жак и с чего вдруг он претендует на корону, принц без особых возражений рассказывает нам правду. Оказывается, у Бридона был роман с одной дворянкой до свадьбы с ныне покойной королевой. Всё бы ничего, но из-за его неосторожности интрижка оказалась с последствиями. Девушка забеременела. Конечно же, он не женился на ней — он же король, его родители уже успели договориться о браке с другой леди. Поэтому он просто бросил её. И нет, не признал ребёнка, потому что… А почему? А потому, что никому не нужен скандал, когда на носу свадьба. Ведь жениться на принцессе намного важнее, чем позаботиться о собственном сыне.

Короче: глупость принца, похоже, наследственная, и бедолага не виноват, что вместо того, чтобы думать, он умеет только махать мечом. Надеюсь, что наш августейший спутник проявляет большую осторожность, чем его отец в своё время, и принимает противозачаточные зелья, купить которые совсем несложно тем, кто не хочет… размножаться там, где не надо. В борделе мы принимали такие постоянно, чтобы не оказаться в неприятном положении.

Вывод: бастард Бридона, по факту, старше, обаятельнее и так далее по списку, и теперь он претендует на место престолонаследника, потому что родился на пару лет раньше и совершил несколько благих дел для народа. Вряд ли много, потому что, по правде говоря, я никогда не слышала имени этого человека. Конечно, нельзя сказать, что я много общаюсь с уважаемыми людьми. Но точно могу сказать одно: он не из тех дворян, что постоянно зависают в борделях, иначе бы я про него знала.

И вот когда принцу сообщили о новообретённом брате, ему пришла в голову гениальная идея: поскольку его отец не верит в него, он должен отправиться совершать подвиги, чтобы все о нём заговорили, мол, как много хорошего он делает для своих подданных, что он достоин трона не меньше Жака, а то и больше.

Я ещё не определилась со своими чувствами: считаю ли это полным идиотизмом или, напротив, симпатизирую. Не тому, что он хочет превзойти брата и забрать все лавры себе, а тому, что, когда он говорит об этом, его мотивы выходят за рамки простого желания получить корону. Мне кажется, у него есть… ещё и личные причины. Он выглядел уязвлённым, когда рассказывал об отце, и у меня сложилось впечатление, что это волнует его больше, чем корона: он хочет доказать не всему миру, а именно отцу, что заслуживает доверия и способен на великие дела.

Так что оставшуюся часть пути я к нему не лезу. Он тоже ничего у меня не спрашивает, и мы заключаем негласный мирный договор, слушая Хасана, увлечённо рассказывающего нам то о преданиях волшебников, то о своей старшей сестре и их жизни.

И вот пока он болтает, а мы молчим, нам удаётся забыть о пережитых кошмарах в лесу.

На закате мы, наконец, добираемся до небольшой деревушки, где местные жители обрабатывают поля для какого-то дворянина. Мы не тратим много времени на выяснения. Мы все уже устали и умираем с голоду, поэтому находим небольшой трактир (и, похоже, что единственный здесь), где принц, как и обещал, оплачивает ужин и постой. Моей радости нет предела, когда передо мной на стол ставят тарелку супа.

— Всем приятного аппетита! — восклицает Хасан с сияющими глазами.

Он сразу же тянется к еде, и я не могу сдержать улыбки, умиляясь его непосредственности. Он просто очарователен.

— Здесь всё такое вкусное…

Отрываю взгляд от тарелки, чтобы посмотреть на принца, но тот ничего не ест. Вместо этого он глазеет на рыжую веснушчатую подавальщицу, которая, судя по всему, ничуть не возражает против подобного внимания от нашего королевского спутника. Закатываю глаза и возвращаюсь к своему супу.

— А у кого-то голод совсем иного характера…

И хотя я этого не хотела, его взгляд устремляется ко мне, и теперь он пожирает глазами меня. Я поднимаю брови, когда он слишком долго пялится на мою грудь. Серьёзно, он думает, что я не замечаю, как он минимум десять раз за день заглядывает в моё декольте? Скоро дыру прожжёт.

— Есть пища для тела, а есть для души… А мои аппетиты велики и разнообразны.

Фыркаю, потому что это уж слишком очевидное приглашение узнать, что там у него за аппетиты и всё ли так велико, как эти самые аппетиты.

— На меня даже не смотри, — я машу подавальщице, отпивая эль из кубка. — Можешь удовлетворить аппетиты с ней, она вроде бы не против.

Он облизывает губы и снова смотрит на неё. Из чистого любопытства я тоже разглядываю её: как она покачивает бёдрами, явно намекая, что готова подвигать ими и при более интимных обстоятельствах. С меньшим количеством одежды. От такой перспективы принц пошло усмехается, устраиваясь поудобнее на стуле.

Хасан наблюдает за всем этим с любопытством, и это не ускользает от внимания принца.

— Ну что, пацан, хочешь совет?

О нет. Ещё не хватало, чтобы он тут начал строить из себя великого знатока. Особенно передо мной: всё кончится тем, что советы здесь буду раздавать я. Может, мне и не нравилась моя работа, но это не значит, что я плохо с ней справлялась — приходилось стараться, чтобы не быть битой. Стараюсь не думать об этом, внезапно чувствуя себя не в своей тарелке за этим столом.

— Совет? — переспрашивает Хасан, слишком невинный, чтобы понять, о чём речь.

— Он же ещё ребёнок, принц…

— Вижу… Слишком маленький для взрослых развлечений, да? Ни алкоголя, ни женщин… Но у тебя ещё всё впереди — годы удивительных открытий и экспериментов. Лучшее время. Сколько тебе лет? Двенадцать?

Юный волшебник стремительно краснеет.

— Мне уже четырнадцать!

Четырнадцать лет…

Я сосредотачиваюсь на еде, отгоняя воспоминания о себе в этом возрасте.

Принц же скептически оглядывает его с головы до ног.

— Ну… Может, некоторые вырастают чуть позже.

Хасан надувает щёки, и я даю ему лёгкий подзатыльник.

— Для этого, принц, важен не рост, а размер кое-чего другого.

Он хмурится, потирая затылок, но снова окидывает меня взглядом. Я уже начинаю подозревать его в мазохизме. Может, в постели он предпочитает, когда женщины командуют, а он подчиняется… Я таких уже встречала. Всё может быть.

— Можешь прийти измерить, когда захочешь, принцесса.

Усмехаюсь, но не могу не признать, что меня забавляет его наглость.

— Даже за всё золото Маравильи, нет.

— Это мы ещё посмотрим, — заявляет он с улыбочкой, которая, наверное, предполагалась как соблазнительная, но у меня вызывает лишь смех. — А пока прошу меня извинить, но рыцарь не может себе позволить томить даму ожиданием.

Мы с Хасаном сидим и смотрим, как наш собеседник, не говоря ничего больше, встаёт и направляется к подавальщице, присевшей у барной стойки в свободную минутку, пока её услуги никому не требуются. Принц весь в грязи, в порванной после леса одежде, но всё же, по какой-то неведомой мне причине (наверное, потому что в мире есть девушки с необычными вкусами), она хлопает ему ресницами и кокетливо улыбается, когда он целует ей руку и заводит ничего не значащий разговор.

Ничего не могу с собой поделать, но мне любопытно наблюдать за ними. Их руки соприкасаются, лица всё ближе друг к другу. Интересно, каково это? Встречаться с тем, кто тебе нравится, и с удовольствием делить постель? Я говорю даже не о любви, а о желании. Быть свободным настолько, чтобы найти человека, отвечающего взаимной страстью, и просто приятно провести время вместе. Одна… случайная встреча без каких-либо обязательств. Без денег… Это может принести удовольствие? Людям, кажется, нравится, хотя я никогда так не делала.

Качаю головой, снова гоня прочь ненужные мысли. Мне нужно разорвать все связи с прошлой жизнью, чтобы начать новую. Преодолеть неуверенность и сомнения в себе, которые внушили мне другие, даже если они уже въелись в кожу и глубоко под неё.

Замечаю, как за мной наблюдает Хасан, и выдавливаю улыбку.

— Хочешь настоящий совет, а не то, о чём болтает этот невесть что возомнивший о себе сердцеед? Будь умнее остальных: думай головой, а не другими частями тела. Это возвысит тебя над большинством мужчин, уж поверь мне.

Мальчик невинно наклоняет голову вбок.

— Звучит… не очень романтично.

Моргаю.

— Романтично? А кто говорит о романтике? Я в это всё не верю: мужчинам от женщин нужно только одно, — киваю в сторону принца, продолжающего окучивать ни о чём не подозревающую подавальщицу. — Ты правда веришь, что у него сейчас на уме романтика? Вот уж нет.

Юный маг внимательно смотрит на нашего спутника, слегка краснеет, откашливается и снова переводит взгляд на меня.

— Я верю, что однажды он найдёт… нечто большее. А ты нет? Обычно девушки мечтают… о любви, разве нет?

Закатываю глаза на это обобщение, но ничего ему не говорю. В конце концов, я сама обобщаю мужчин.

— Понимаю, откуда у тебя такие представления. Но нет, это не мой случай. Я хочу спокойно работать и честно зарабатывать себе на жизнь. Не хочу никаких романтических отношений: любовь — это всего лишь очередной способ мужчин подмять женщин под себя.

А я уже побывала под многими.

— Н-но это же не так, — растерянно запинается Хасан, покраснев ещё больше. Похоже, он ещё совсем маленький. — Не то чтобы я много знаю из собственного опыта, но ведь предполагается, что… любовь — это… равенство? Баланс? Любить кого-то так же сильно, как он любит тебя… Не больше, не меньше…

Я не могу сдержать улыбки, растроганная его наивным представлением о мире. Хасан ещё такой ребёнок. Такой чистый, невинный. Я не спорю с ним, потому что мне нравится, как он воспринимает всё вокруг. Может быть, я защищаю его, потому что он напоминает мне саму себя в его возрасте. Суровая реальность открылась мне намного раньше, чем мне бы того хотелось.

— Мир был бы намного лучше, будь все мужчины такие, как ты, Хасан, — тянусь к нему рукой и взъерошиваю волосы. — Никогда не меняйся.

Мальчик снова краснеет, втягивая шею, но смущённо улыбается. Однако уголки его губ неуверенно дёргаются, когда он с интересом смотрит куда-то через моё плечо. Я прослеживаю его взгляд, пытаясь узнать, что же так зацепило его внимание.

За моей спиной стоит мужчина. Не очень высокий, хорошо одетый, с брюшком и рыжей бородой, которую он задумчиво поглаживает… улыбаясь мне. Его глаза вспыхивают узнаванием и похотью, когда я разворачиваюсь к нему.

Твою мать.

— Это на самом деле ты! Я уж решил, мои глаза меня обманывают.

Стискиваю зубы, но решаю сделать вид, что это меня не касается, и возвращаюсь к своей тарелке. Может быть, если я никак не отреагирую, он решит, что ошибся. В конце концов, мы виделись всего пару раз. Он был завсегдатаем и даже не самым худшим, но лично со мной встречался мало.

Короче, Линн, веди себя так, будто не понимаешь, о чём он вообще болтает.

Беру кубок с вином и спокойно отпиваю.

— Простите, сеньор, но вы, похоже, перепутали меня с кем-то.

— О, я никогда не забуду твоё лицо… Хотя смотрел, в основном, не на него.

С трудом сдерживаю отвращение, когда этот мужчина (я даже имени его не знаю, какая мне разница) садится на место, которое занимал принц. Подношу к губам ещё одну ложку супа.

— Ты же Линн, да? — продолжает упорствовать он.

Проглатываю ругательство. Он помнит моё имя. Видимо, в те пару ночей, что мы провели вместе, я была просто на высоте и произвела на него неизгладимое впечатление. Если бы у меня было настроение пошутить, я бы представила его принцу в качестве доказательства моего мастерства на любовном поприще, мол, тебе ещё есть, чему у меня поучиться. Но нет у меня такого настроения. На самом деле единственное, о чём я могу думать, это о Хасане, в полном замешательстве наблюдающем за нашим новым собеседником. Он не знает о моём прошлом. Как и принц. И я не хочу, чтобы они узнали. Не хочу, чтобы они меня осуждали. Всё шло хорошо до этого самого момента. Пока они не знают, я могу делать вид, что ничего не было. Начать жизнь с чистого листа.

Делаю глубокий вдох.

— Сеньор, я же уже сказала вам: вы меня с кем-то путаете. А теперь, пожалуйста, оставьте нас, вы мешаете мне и моему спутнику.

— Ты сегодня с ним? — с издёвкой спрашивает мужчина, усмехаясь. — Он же совсем ребёнок. Я заплачу тебе вдвое больше.

— Линн? — Хасан разворачивается ко мне, и я сжимаю руки в кулаки. — О чём он говорит? Кто этот человек?

Тяжело сглатываю и поднимаюсь. Стараюсь спокойно улыбнуться ему.

Я вот-вот сорвусь.

— Никто, Хасан. Пойдём, я уже наелась…

— Только не говори мне, что разыгрываешь из себя неопытную девицу, — насмехается мужчина. Я напрягаюсь. — Не верь ей, мальчик: как только увидишь её без одежды, сразу поймёшь, что она не из стыдливых девственниц.

Не хочу это видеть. Не хочу, но всё же вижу: вот он, момент истины, когда юный маг осознаёт весь смысл его слов. Я бледнею. Нет. Нет, только не он. И не принц, пожалуйста. Я не хочу, чтобы они знали. Не хочу, чтобы они знали…

Но уже слишком поздно, потому что мальчик краснеет до кончиков волос и смотрит на меня с распахнутыми глазами, не зная, что сказать.

Меня раскрыли. Вот так просто мой секрет выдали всем. И всё потому, что одному уроду захотелось с кем-нибудь развлечься, но ему нечем привлечь женщин, кроме денег. Я разворачиваюсь к нему, полыхая яростью. Я-то надеялась, они не узнают. И не должны были. Если бы всё пошло по плану, они бы ничего не узнали. Я могла бы начать новую жизнь, забыв про все годы боли. Могла бы стать купчихой. Могла бы состряпать историю, что сбежала от брака по расчёту. Могла бы много чего придумать, и никто бы ничего не узнал, потому что я никогда бы не вернулась в Сильфос.

Но эта свинья всё испортила.

— Я больше не предлагаю свои услуги, — шиплю я. — Ни тебе, ни кому-либо ещё. Исчезни с глаз моих.

— Не предлагаешь услуги? — он тоже поднимается, возвышаясь надо мной всем своим ростом. Но я всё равно вскидываю подбородок, показывая, что ни его рост, ни сила не пугают меня. Рукой залезаю в карман платья и сжимаю рукоять кинжала. Так я чувствую себя увереннее. Более защищённой. — Такие, как ты, всегда готовы предложить себя тому, кто больше заплатит.

Со спокойствием и надменностью, свойственным тем, у кого денег куры не клюют, он бросает на стол мешочек с монетами. И противненько улыбается при этом. Стискиваю зубы, но не хочу больше тратить на него время. Я не потерплю ни секунды больше этого унижения на глазах у несчастного ребёнка, у которого буквально пару минут назад сияли глаза. Я не позволю, чтобы он смотрел на это и дальше.

— Придержи свои грязные деньги для тех, кто их захочет, козёл.

Я собираюсь молча развернуться и уйти. Но нет, он не может так просто меня отпустить. Он варвар и эгоист, как и все они — те, кому нужно от меня только одно и кто готов пойти на всё лишь бы получить желаемое. Поэтому он хватает меня за руку и дёргает к себе, чтобы схватить за второе запястье. Мне приходится выпустить кинжал из руки, потому что его хватка слишком сильна. Он приближает лицо к моему. Я сжимаю челюсти.

— Строишь из себя недотрогу, малышка? Я могу и подыграть твоим шлюшьим уловкам.

Открываю рот, чтобы ответить ему, как вдруг ещё чьи-то руки касаются моей спины, заставляя меня напрячься. Ладони сжимают мои плечи, но не жёстко, а мягко, осторожно, и когда я поднимаю глаза, то вижу принца, который с самым серьёзным выражением лица смотрит на мужика. Я застываю, застигнутая врасплох. Он решил… прийти мне на помощь? Я так привыкла к мерзавцам вроде этого рыжебородого, что и подумать не могла, что кто-то вмешается… Никому никогда не было до меня дела.

— Что-то потерял, приятель? — спрашивает нарочито равнодушно принц.

— Потеряйся ты, сопляк, — ухмыляется этот урод, очевидно, не узнав принца. — У тебя и так много женщин. Эта моя.

Принц спокойно переводит взгляд не меня. Я вижу по глазам, что он ему не верит, но всё же спрашивает:

— Ты хочешь пойти с этим мужчиной?

Я мигом выхожу из оцепенения. И хмуро смотрю на хмыря, с чего-то вдруг решившего заявить на меня права. Он всё ещё держит меня за запястья, и уже немного потерял бдительность. Он не замечает, что основная угроза, она не в руках… а в ногах.

— Нет.

И тут же бью коленом ему в промежность. Изрыгая проклятья и оскорбления, он отпускает мои запястья, чтобы придержать больное место. Даже мои спутники сочувственно смотрят на него и непроизвольно прикрывают самое ценное у себя. Я же спешу отойти в сторону.

— Грёбаная… сука…

Он поднимает разъярённый взгляд на меня и готовится броситься следом, но прежде чем он успевает это сделать, всеобщее внимание привлекает свист, с которым меч вытаскивается из ножен. Мужик не рискует ступить ни шагу дальше, когда принц Сильфоса направляет остриё в то самое мягкое место, которое только что сильно пострадало.

Я потрясённо смотрю на это округлившимися глазами, тогда как мой высокопоставленный спутник, насмешливо ухмыляясь, не сводит глаз с моего обидчика.

— Я могу сделать так, что будет ещё больнее, приятель, — предупреждает он, надавливая мечом. — Если хочешь сохранить остатки собственного достоинства, лучше уходи по-хорошему.

Рыжий хряк не сразу реагирует на угрозу. На самом деле он успевает взглянуть на меня, прищуриться и обматерить нас всех. Я делаю вид, что меня это нисколечко не проняло, и поднимаю подбородок выше. С гордостью и достоинством. Вот так, Линн. Пусть не думают, что могут тебя задеть. Будь сильной. Пусть видят, что с тобой нельзя творить, что вздумается.

Когда принц предупреждающе замахивается, мужик, наконец, отвлекается от меня и без каких-либо дальнейших возражений забирает деньги со стола и уходит.

И тут этот недогерой взрывается смехом, развеселившийся своей победой над моим бывшим клиентом. И с тем же насмешливым выражением он поворачивается ко мне.

— Ты в порядке? — обеспокоенно интересуется у меня.

Почему он спрашивает? Я отступаю на шаг. Зачем он решил спасти меня? Ему не за чем было это делать. Нахожу взглядом подавальщицу, ждущую у барной стойки со сложенными на груди руками. Кажется, её напрягла вся эта ситуация, но при этом на принца она смотрит с нескрываемым восхищением. Снова перевожу взгляд на принца, чья улыбка немного померкла от моей реакции. Он сделал это, чтобы впечатлить её? Или всё-таки ему не плевать на меня?

Почему вообще кого-то должно волновать, если со мной что-то случится?

«Ты никому не нужна. Ты всего лишь жалкая шлюха».

Голос Кенана снова возвращает меня в прошлое. Я никому не нужна. Ни ему, ни кому бы то ни было ещё. Никогда не была и никогда не буду. Как бы я ни бежала от прошлого, как бы ни пыталась изменить свою жизнь, это останется неизменным. Особенно сейчас, когда мой секрет раскрыт. Моё прошлое преследует меня, напоминая, что от него далеко не убежишь.

Я вздрагиваю.

— Всё хорошо. Спасибо, — бормочу в ответ.

Прохожу мимо удивлённого принца. Детский голос Хасана зовёт меня по имени, но я не останавливаюсь.

Терзаемая прошлым, я бегу вверх по лестнице и торопливо запираюсь в своём номере.

АРТМАЭЛЬ

— Мне пора, — говорит подавальщица, поднимаясь. У неё какое-то цветочное имя, но таких слишком много, чтобы попытаться назвать наугад, поэтому я никак к ней не обращаюсь. Пока она не успела вырваться из моих объятий, я целую её в губы, медовые на вкус. И облизываю свои, когда она разворачивается спиной ко мне, беря в руки своё платье. А затем поддаюсь порыву легонько ущипнуть её за мягкое место.

— Артмаэль!

Что ж, хотя бы один из нас знает, как зовут другого.

— Уверена, что не хочешь остаться поспать до утра?

— Если я останусь, то мы точно не будем спать, а мне завтра рано вставать.

Каскад рыжих кудрей спадает по её обнажённой спине. Я же сижу на кровати. Мне хочется схватить её за бёдра, посадить себе на колени и повторить всё снова, но всё же отбрасываю эту идею. Не знаю почему, но я спокойно позволяю ей одеться. Она сама подаёт мне мои вещи, и я в благодарность притягиваю её к себе и утыкаюсь носом в веснушки в её декольте. Они похожи на созвездия. Подавальщица смеётся, будто ей щекотно. Она кладёт руку на мою голую грудь и отстраняется.

— Какой ты ненасытный!

Это правда, но, кажется, раньше её это не смущало. Я начинаю одеваться.

Она остаётся стоять рядом.

— То, что ты сделал ради той девушки…

Я быстро вскакиваю на ноги и тут же целую её, не давая закончить фразу. Отстраняюсь на мгновение и надеваю рубашку через голову. Не хочу об этом говорить. Только не о ней. Не сейчас. Не здесь. Я думал о ней весь день до этого и сейчас, когда всё только стало как раньше, надо же было упомянуть её.

— Если хочешь уйти, то лучше прямо сейчас, иначе я тебя никуда не отпущу, — говорю немного резче, чем собирался. Улыбаюсь, чтобы смягчить слова, и она принимает их за шутку. В следующую секунду она смеётся, пытаясь разыграть возмущение.

Я провожаю её до двери. Ещё несколько поцелуев. Прощания не бывают быстрыми. Запускаю пальцы в её волосы, а второй рукой обнимаю за талию.

Мы говорим ласковые слова напоследок. Я отпускаю её. А затем мы снова целуемся.

И отскакиваем друг от друга, как ошпаренные, когда рядом открывается дверь. Из соседней комнаты выходит она. Она не могла нас не заметить, но всё же проходит мимо, ничего не говоря, и скрывается во мраке. Её шаги удаляются вниз по лестнице.

— Хорошо тебе отдохнуть.

— И тебе.

— Спокойной ночи.

— Одинокой ночи, ты хотела сказать?

Она улыбается. Я закрываю за ней дверь и ложусь на помятую кровать.

Закрываю глаза, но вскоре понимаю, что не могу заснуть. Она выглядела грустной. Я чувствую себя очень бодрым, полным сил, да и матрас слишком мягкий, а подушка — слишком жёсткая. Ладно, может, и не грустной, но уж точно не спокойной. Я поднимаюсь. Да, ей явно не даёт покоя произошедшее. Задуваю свечу за столе. Ей не спится, иначе бы она не пошла куда-то гулять посреди ночи. Сажусь на край кровати. Городок хоть и кажется тихим, но одинокой девушке всё же не стоит бродить в одиночку. Пытаюсь вспомнить ощущение, как ещё несколько минут назад подавальщица таяла в моих объятьях. У неё, конечно, есть кинжал, но разве он ей поможет против крепкого мужика, если тот застанет её врасплох…

Прихожу к выводу, что я самый большой дурак во всём Сильфосе.

Хватаю плащ, перед тем как выйти из постоялого двора. Пытаюсь убедить себя, что я просто хочу взять бутылку в баре внизу и выпить её под ночным небом. Если вдруг я встречу кого-нибудь, то предложу выпить вместе и составлю компанию случайному собутыльнику, если вдруг ему будет одиноко. Или если ей захочется поговорить. Короче, как получится.

Несмотря на то, что при мне она всегда старается казаться холодной, гордой и уверенной в себе.

Да ты мазохист, принц. Артмаэль Идиот, первый в своём роде. Возможно, она даст мне пощёчину за то, что преследую её, хотя она уже явно обозначила своё презрительное отношение ко мне. Ладно, «презрительное» — это не совсем подходящее слово… В конце концов, она спасла мне жизнь. И, по правде говоря, после этого вела себя хорошо. Однако это не отменяет унизительного воспоминания о её кинжале у моего горла и все те многочисленные оскорбления в адрес моей королевской персоны.

Но если она дева в беде, то как я могу от неё отвернуться?

На этом я заканчиваю свой внутренний спор и спускаюсь в столовую. Там нахожу бутылку с чем-то довольно крепким и меняю её на монету. Наливаю немного в кубок, чтобы попробовать. Напиток обжигает горло и греет изнутри, поэтому я пожимаю плечами и выхожу на улицу.

Стоит тёплая летняя ночь, вокруг тишина, а на небе сияют звёзды. Время уже за полночь, и все уже давно легли спать.

Кроме нас.

Она сидит на каменной скамейке перед трактиром, прислонившись спиной к стене, и смотрит в небо. Сейчас, когда она сидит ко мне в профиль и только свет луны освещает нас, её лицо кажется моложе. Я подмечаю, что она помыла голову и причесалась, волосы достают ей до середины спины, совсем не похожие на гнездо, как это было в лесу. Она не замечает меня, и я делаю один глоток, прежде чем рухнуть на свободное место рядом с ней.

Вырвавшись из раздумий, моя спутница вздрагивает и удивлённо смотрит на меня. Я пытаюсь широко улыбнуться ей, но она только хмурится в ответ. Решаю подкупить её алкоголем и протягиваю бутылку.

— Что ты здесь делаешь? — сухо спрашивает она. Конечно, это не значит, что она не принимает моё щедрое предложение. Кто в здравом уме откажется от бесплатной выпивки?

— Мне нравится пить и смотреть на звёзды, — не знаю, кого я пытаюсь обмануть, но устраиваюсь поудобнее и поднимаю взгляд в небо.

— Разве ты не был занят? Впервые слышу, чтобы кто-то так кричал в постели…

Стараюсь принять довольный вид и ещё немного откидываюсь назад.

— Ну, что тут можно сказать? Было бы грубо с моей стороны сказать ей заткнуться.

Она тихо прыскает, явно не воспринимая мои слова всерьёз.

— Осторожней, принц: когда женщины так громко и часто кричат, чаще всего это признак того, что они притворяются, — она поднимает бутылку вверх, перед тем как сделать большой глоток за моё здоровье.

Как будто я не знаю, когда женщины симулируют. Их выдают другие признаки, хоть и не такие очевидные, как у мужчин.

— Я прекрасно знаю, когда женщине приятны мои ласки, — возражаю я. — Если захочешь как-нибудь проверить…

— Даже за всё золото Маравильи, нет, — ожидаемый ответ.

— Эта фраза уже входит у тебя в привычку.

Я выхватываю у неё бутылку и, только выпив, сколько хотелось, и почувствовав прилив смелости, ставлю её между нами. Я всё ещё не знаю, что это за напиток. Никогда не пробовал ничего подобного. Но мне нравится эффект: голова становится лёгкой, будто все тревоги и заботы куда-то испарились.

— Чем ты занималась, перед тем как покинуть Дуан?

В ответ долгое молчание, выдающее её страхи. Меня мучает вопрос, этот ли кошмар она видела в Мерлонском лесу. На самом деле, у меня ещё много вопросов. О ней и её жизни, но не думаю, что смогу выразить их все словами. Для этого понадобится вторая бутылка.

Вместо этого я поднимаю руку, пользуясь тем, с каким интересом она разглядывает небо, и указываю на самый яркий огонёк, самый величественный из них.

— Видишь вон ту звезду? — шепчу, наклонившись к ней. Наши руки соприкасаются, хотя она тут же отдёргивает свою, избегая любых моих прикосновений, даже самых невинных. — Ту, что горит ярче всех остальных.

Мы смотрим друг на друга. Пытаюсь выглядеть максимально безобидно, как её четырнадцатилетний любимчик, и она подыгрывает мне, справившись с первоначальным удивлением. Переводит взгляд туда, куда я показываю, и кивает.

— Она называется Полярной, — рассказываю ей, — и это королева всех звёзд. По крайней мере, так говорила мне мама. Она верила во все эти сказки, — да что там, она даже в меня верила. — И постоянно рассказывала их мне. Она говорила, что, если я когда-нибудь потеряюсь, эта звезда непременно покажет, как вернуться домой, — замолкаю на мгновение. — А потом я вырос и понял, что это правда лишь наполовину: звезда указывает, где находится север, и поэтому по ней можно ориентироваться. Но в рассказах мамы это звучало как настоящая магия.

Порой мне кажется, что в те времена, рядом с ней, всё было лучше. Она умерла, когда я был совсем ребёнком, и я бы даже не вспомнил, как она выглядит, если бы не портрет во дворце. Мне она представляется немного похожей на всех женщин: добрая, нежная, тёплая. Я знаю, что она укрывала меня по ночам. Знаю, что отец любил её, хоть и женился изначально по расчёту, и что ему было больно потерять её.

Я плохо помню, что чувствовал, когда её не стало.

— Как вернуться домой… — бормочет моя спутница, повторяя мои слова. — И когда ты собираешься вернуться? Сколько, по-твоему, продлится твоё внезапное путешествие, которым ты решил заявить о себе всему миру?

В её голосе слышится что-то, похожее на насмешку, но я делаю вид, что не заметил этого.

— Ну, кто-то же должен вас защищать? Да и сестра волшебника сама по себе не вылечится.

Надеюсь. Потому что будет обидно, если вдруг, пока мы тут рискуем жизнью, она сама (или, что ещё хуже, кто-то другой) сделает всю работу за меня.

Молчание. Отпиваю ещё немного. Интересно, она пьёт, потому что ей это нравится или потому что ей не хватает смелости продолжать разговор без алкоголя?

— Я имею в виду, ты не будешь скучать по дому?

— Если не буду, значит, потеряю его навсегда.

— Я не совсем понимаю. Почему тебе так важно стать королём? — хмуро смотрю на неё, сбитый с толку. — Разве тебе… не легче, что кто-то другой займёт твоё место? Ты всё ещё будешь членом королевской семьи со всеми благами и преимуществами, но тебе не придётся нести никакой ответственности. Твоя жизнь останется такой же, как раньше, разве нет?

Провожу пальцем по горлышку бутылки, перед тем как снова поднести её к губам. Так всё это выглядит со стороны? Это неправда, что якобы больше ничего и не надо. Ты в любом случае чувствуешь себя обязанным дать что-то взамен. И ответственность — это не столько бремя, сколько привилегия. Я не боюсь её принять. Меня готовили к этому всю жизнь.

— Если я не стану королём, меня женят, — объясняю ей. — Сошлют в какое-нибудь другое королевство. Я всё равно буду править, но только людьми, которые… которых я даже не знаю, — у меня вырывается невольный выдох. — И хоть ты в это не веришь, я искренне хочу править страной. Хочу… чтобы отец мной гордился. Чтобы, глядя на меня, он был рад, что у него есть сын, — поднимаю глаза на неё. — И хочу, чтобы мой народ при виде меня чувствовал себя защищённым и… любил меня, — мои щёки вспыхивают, и я опускаю голову, прячась под капюшоном. — Но это должно быть в Сильфосе, потому что у меня долг перед своим королевством, а не перед какой-то принцессой, которую я в глаза никогда не видел.

Это просто безумие. Интересно, как это прозвучало со стороны?

Я внезапно смеюсь. Или, по крайней мере, пытаюсь сделать вид, что мне смешно.

— Зачем я тебе всё это рассказываю? — улыбаюсь ей. — Похоже, алкоголь ударил мне в голову.

Она выглядит… изумлённой. Будто только сейчас меня увидела и не понимает, как я здесь оказался.

— Это… достойно уважения.

— А можно чуть меньше удивления? Спасибо.

— Я серьёзно, — возражает она. — Честно признаться, сегодня вечером я уже думала, что за твоим поведением есть нечто большее, чем просто эгоизм, но… Я даже подумать не могла, что ты так заботишься о королевстве, — она пожимает плечами, и мне хочется думать, что таким образом она как бы извиняется. — На мой взгляд, эти слова… достойны настоящего принца.

Как будто до этой самой речи я не был принцем по праву рождения, ага.

— Сочту это за комплимент. А если всё же нет, то не говори мне. Хотя мне по-прежнему не нравится, что ты так много знаешь обо мне, а я о тебе — совсем ничего.

Глоток. Тишина. Глоток. Да, так намного проще. Её тоже алкоголь помогает развязать язык.

— Хорошо, — произносит она, глядя в небо. — Полагаю, то, чем я занималась раньше, ни для кого уже не секрет, так?

Я мог бы придумать множество шуток на эту тему, но все они привели бы к удару по яйцам. Или того хуже: к угрызениям совести и её суровому равнодушию.

— Ты проститутка.

— Была, — поправляет она.

— Хорошо: была. И почему ты бросила это дело?

Понимаю, что крупно облажался с вопросом, по её взгляду, полному ошеломления и возмущения.

— Как это «почему»? — чуть ли не выплёвывает она. Возмущённо вскакивает, будто бы я только что оскорбил её наихудшим образом. — Знаешь что? Оставайся-ка ты тут пить в одиночестве, а я пойду спать, пока в доме тихо. С вашего позволения, конечно же.

Я уже готов молить о пощаде, когда хватаю её за руку и она пронзает меня взглядом.

— Объясни мне.

— Объяснить? — взбешённо повторяет она. — Да тебе же плевать на самом деле: ты сам не далеко ушёл от всех остальных, — я открываю рот, но она не даёт мне и слова вставить. — Или, может, ты когда-нибудь задумывался о том, каково приходится женщинам, когда их вынуждают делить с кем-то постель? Каково это знать, что твоё тело принадлежит всем, но только не тебе? — в этот момент она замечает, что я всё ещё держу её, и резко вырывает руку. — Да ты понятия не имеешь, каково это, когда твоя жизнь принадлежит другим, когда ты продаёшь себя за горстку монет. Потому что продаётся не только тело, принц, но и чувство собственного достоинства, и гордость, и честь… Да всё! И потом тебя используют, как игрушку. И это всё нужно вынести… знаешь как? С улыбочкой! Потому что, если твоё недовольство заметят, тебя будут бить и оскорблять. И если раньше ты просто знал, что не принадлежишь себе, то теперь это написано на твоём лице: синяки, царапины, ушибы, иногда с кровью. Если повезёт, они пройдут через пару дней. Если они небольшие, их можно скрыть косметикой. Но если они заметны, то ты становишься непривлекательной, теряешь клиентов, а, следовательно, и деньги, и тогда ты никому не нужна. А затем они заживают, ты снова становишься желанной красавицей, приносящей доход заведению. И так по кругу: снова и снова.

Она замолкает, чтобы сделать глубокий вдох. Я уже весь сжался, желая провалиться сквозь землю. Что я могу на ответить? Она права. Я ничего не знал о жизни проституток, о том, как оно всё на самом деле. Наверное, мало кто из мужчин вообще догадывается об этих ужасах, потому что они всегда встречают нас с улыбкой на губах. Льнут к нам, ласкают. Делают вид, что сами это хотят.

— Скажи мне, о многоуважаемый принц Сильфоса, скольким женщинам заплатил ты сам, скольких ты видел в трущобах и воспринимал их, просто как куски мяса?

Открываю и закрываю рот, забыв, как дышать. Сгораю со стыда. Да, была такая мысль. Для меня женщины — это просто… развлечение. Но я всегда стараюсь выбирать девушек, которым нравлюсь, которым могу подарить столько же удовольствия, сколько они мне. Я не швыряю их на кровать лицом в подушку. И уж точно никогда… Нет. Я не такой, как она говорит. Но всё же…

— Прости, — это единственное, что получается у меня выдавить под впечатлением от её эмоционального монолога.

Наступает тишина, которую я не знаю, как расценивать, пока не замечаю, что девушка передо мной неподвижно замерла и смотрит поражённо.

— Прости, — повторяю снова. — Я никогда не задумывался об этом… Не знаю. Просто не приходило в голову. Считал, что это просто такая же работа, как и любая другая… Знаю, что для тебя это ничего не изменит, но я… ни разу в жизни не ударил ни одну женщину, — качаю головой. Может, и думал когда-нибудь, но исключительно в пылу гнева. — Я никогда никого не унижал подобным образом.

Я тру свой нос, он оказывается холодным. Хотя всё остальное лицо горит, судя по ощущениям. Не знаю, от стыда или от количества выпитого. Внезапно мне кажется, что мой разум слишком ясный, поэтому я делаю большой глоток из бутылки, пытаясь притупить чувства алкоголем.

Минута тишины кажется мне вечностью, и я всё время чувствую её взгляд на себе. Наконец, раздаётся тяжёлый вздох.

— Если хочешь, чтобы я рассказала тебе свою историю, обещай не жалеть меня.

Поднимаю взгляд.

— Для этого достаточно вспомнить, как ты относишься ко мне большую часть времени.

Вопреки моим ожиданиям, у неё на губах мелькает слабая улыбка. Почти незаметная, но, по крайней мере, искренняя.

— Я ещё довольно мила с тобой, с учётом того, какой ты невыносимый.

— Если это ты называешь «мила», боюсь представить, как ты ведёшь себя с теми, кого ненавидишь..

Она сдаётся. Садится на скамейку и забирает у меня из рук бутылку, вращая в пальцах холодное стекло. Она уже немного пьяна и, наверное, поэтому решилась рассказать о том, что её заметно мучает. Закрываю глаза, чувствуя, как кружится голова.

— Как ты понимаешь, я не всегда была… ну, ночной жрицей. В детстве у меня была нормальная жизнь. Скромная, но спокойная. Счастливая. Моя мама умерла молодой, как и твоя, а папа проводил много времени вне дома, потому что работал торговцем. Поэтому, наверное, я всегда чувствовала себя самостоятельной и независимой. Именно папа научил меня читать и писать, он же рассказывал мне секреты успеха в торговле: иметь подвешенный язык, продавать качественный товар и предлагать выгодные условия… Думаю, эти советы полезны не только в вопросах купли-продажи, но и в обычной жизни. Он был очень умным человеком, и хотя его ремесло развивалось не так хорошо, как ему хотелось, всё же оно приносило неплохой доход, чтобы достойно жить, пускай и без излишеств.

Могу ли я представить её? Маленькую милую девочку на руках единственного оставшегося близкого человека…

— Когда мне было десять, в городе началась эпидемия. У вас, дворян, всегда есть лекарства и волшебники, которые спасают вам жизни, но для всех остальных это время было непростым. Я сама заболела и наверняка умерла бы, если бы мой папа не продал всё, что у нас было, чтобы купить лекарство. Но в итоге, когда он заразился сам, я уже не могла ему ничем помочь. Он скончался… и я осталась одна.

Одна всего в десять лет? Ребёнок, которому пришлось выживать… как? Занимаясь проституцией?

— Некоторое время я справлялась, жила на оставшиеся деньги, закладывала ценные вещи, но это всё быстро кончилось: я не могла больше платить хозяйке, и она вышвырнула меня на улицу.

Мы оба смотрим на небо так, словно пытаемся найти там ответы, которых нет на земле. Почему в мире бывает такая несправедливость, если нас защищают Стихии и звёзды?

— Следующие четыре года я провела на улице, выживая, как могла. Воровала и обманывала дворян, у них всегда было, чем поживиться. Пробиралась на рынок и питалась тем, что удавалось стащить. Спала, где придётся, почти всегда под открытым небом. Особым везением было проникнуть в какой-нибудь дом и заснуть на лестничной площадке. Мне было примерно столько же, сколько Хасану, когда я попалась на глаза лорду Кенану.

Наши взгляды встречаются. Сердце делает странный кувырок, будто не может спокойно оставаться на месте, слушая такие откровения. Будто не может поверить, что она делится этим со мной.

— Я знаю его, — хрипло произношу я голосом, не похожим на мой. Кенан никогда мне особо не нравился. Вечно казался фальшивым, более лицемерным, чем все остальные придворные. И у меня сложилось впечатление, что он не относится к королю с должным уважением. Такие встречаются обычно среди тех, что кичится чистотой крови и безупречной репутацией рода. Но и деньги тоже, как в случае Кенана, позволяют считать себя выше правящей семьи. — Алчный человек, и чересчур зазнавшийся. Все мы знаем, что приносит ему наибольший доход, — я многозначительно окидываю её взглядом с головы до ног, — тем не менее, его состояние действительно впечатляет.

Она пожимает плечами. Видимо, у меня не очень хорошо получается подправить её мнение о высших слоях общества.

— Может, если бы я знала об этом тогда, то не стала бы принимать его помощь. Но для меня всё выглядело так: ко мне подошёл дворянин и пожалел бездомную сиротку. Пообещал помочь, дать крышу над головой. Протянул руку, уверяя, что всё будет хорошо. Я поверила и пошла за ним. Думала, он удочерит меня или возьмёт на работу в качестве горничной. Будь оно так, я бы уже была безмерно счастлива. Но той ночью…

Она запинается. Эта пауза заставляет меня нервно ёрзать на месте. Сама она, кажется, изо всех сил пытается сохранить самообладание и удержать лицо без эмоций, с каким она говорила с самого начала. Что будет, если она сорвётся? Она разрыдается? Или такую боль даже выплакать нельзя?

— Той ночью он сам взялся обучить меня новой работе, которой мне предстояло заниматься каждую ночь. И лично позаботился о том, чтобы в ту ночь я стала женщиной.

Тяжело сглатываю, хотя к горлу подкатывает тошнота. Скольких ещё девушек он заставил этим заниматься? Скольких девочек четырнадцати лет, а то и младше, он привёл в бордель, потому что им было не на что жить? Мне тошно от одной только мысли. Знает ли об этом мой отец?

Скорее всего, нет. Иначе он бы предпринял какие-то меры. Это ужасно, это несправедливо.

Что бы сделал я, будь у меня власть?

— Тебе пришлось нелегко, — пытаюсь подобрать слова, пока ещё затишье, чтобы не грянула буря. — Похоже, что ты… прошла через настоящий ад.

И рассказывает об этом мне.

— Никакой жалости, помнишь?

Она передаёт мне бутылку, будто решив, что мне она сейчас нужнее, хотя сама постоянно отпивала понемногу, пока рассказывала свою историю. Осталось меньше половины, что радует. Это не поможет справиться с тошнотой. Я чувствую себя даже хуже, чем было, и сомневаюсь, что это как-то связано с алкоголем или усталостью.

— На всякий случай отмечу, — говорю я, пытаясь немного снизить напряжение, — не все из нас такие.

Судя по взгляду, который она на меня бросает, очевидно, что её опыт доказывает обратное.

— На своей работе, если ты ещё не понял, я встречала многих мужчин. Лично видела, какие вы на самом деле. Но это не самое главное. Ты ещё хочешь узнать, что я сделала, перед тем как сбежать из Дуана? Может, тогда ты перестанешь меня жалеть или хотя бы перестанешь смотреть как на бедную несчастную девочку, совершенно незаслуженно обиженную жизнью?

Жестом показываю, чтобы продолжала, хотя часть меня хочет встать и немедленно вернуться в столицу, чтобы пожаловаться отцу или самому навести порядок — я ещё не знаю. Наверное, всё же второе. Мне бы хотелось, чтобы это было в моей власти.

— Поначалу было непросто, — признаётся она. — Как я уже сказала, труднее всего приходится, когда ты не выглядишь счастливой, когда клиенты видят, что тебе это не приносит удовольствия. Первые месяцы были самыми ужасными. А потом я научилась. Мне больше некуда было пойти, все эти годы на улице я была на грани выживания. В борделе же обо мне, по крайней мере, заботились: кормили-поили и отдавали часть заработанного мной, так что вскоре я начала копить. Затем я научилась нескольким хитростям: например, поняла, что правильное поведение даёт мне определённую власть над мужчинами, — её кривая улыбка напомнила о том, как она взяла верх надо мной в том тёмном переулке. Такое чувство, что поцелуй, словно бы всё ещё горящий на моих губах, отпечатался на коже. — Я даже… приспособила советы отца: быть щедрой на приятные слова, всегда выглядеть и вести себя наилучшим образом, выбивать наиболее выгодные условия. Можно сказать, я вела своё дело, зарабатывая деньги. Мне всё ещё не нравилась такая жизнь, но я старалась извлечь из неё максимальную выгоду. Да, некоторые принимают такой образ жизни. Не всех женщин держат там силой. Проституцию можно воспринимать таким же ремеслом, как и многие другие, к тому же довольно прибыльным, если правильно себя вести, но это возможно только если ты готова посвятить себя этому. А я так и не смогла. Меня заманили туда обманом и… Возможно, я была слишком труслива, чтобы пытаться найти другой выход. До недавних пор.

Её глаза блестят. Она пьяна, ну, или начинает пьянеть потихоньку. Звёзды наблюдают за нами с таким же интересом, как и мы на них.

Если смотреть на них достаточно долго, не моргая, они начинают плясать.

— В итоге, хорошо это или плохо, но я стала любимицей Кенана. Не раз он освобождал меня от других клиентов, потому что хотел заполучить только в своё распоряжение. Я заняла особенное положение, достойное самых увесистых кошельков. Только не думай, что это нечто хорошее: как правило, чем выше цена, за которую тебя покупают, тем омерзительнее тот, кто тебя использует, — она вздрагивает, и мне хочется обнять её за плечи, согревая, хотя знаю, что дело совсем не в холоде. — Конечно, я не раз порывалась уйти, но Кенан всё время напоминал мне, что за пределами борделями я никому не нужна. «Здесь у тебя вся жизнь, Линн. Ты принадлежишь этому месту. А снаружи тебя ждёт только смерть. И ничего больше». Долгие годы я боялась, что это окажется правдой, и никуда не уходила. Но вчера ночью… я решила, что с меня хватит, — она поднимает глаза на меня. Это было прошлой ночью? Кажется, уже прошла тысяча лет. — Как только он закончил пользоваться мной, я сообщила ему, что ухожу, как и много раз до этого. И, как много раз до этого, он повторил свою предостерегающую речь. Но на этот раз я не стала его слушать… Он напал на меня, — она закрывает глаза. — И я его зарезала.

Бутылка опустела. Швыряю её в небо. Не знаю, что на это сказать. Могу только сидеть, опустив голову и разглядывая собственные ладони. Думала ли какая-нибудь женщина так про меня? Что я просто животное. Думает ли так девушка, только что излившая мне свою душу? Сравнивает ли меня с мужчинами из своего прошлого?

— Это не твоя вина, — успокаиваю я, поднимая взгляд на неё. — Ну, то есть, да, ты поступила плохо и сделала это сознательно. Но иногда… обстоятельства сильнее нас.

— Хочешь сказать, тебе не страшно путешествовать вместе с убийцей? Хотя, честно говоря, я даже не уверена, убила ли его…

Я не думаю, что она воткнёт мне нож в спину, даже если и угрожала им вчера. Хоть я и называю её совсем спятившей, но она не кажется мне… плохим человеком. Вообще-то, я считаю её очень даже хорошей, учитывая всё, что с ней произошло, хоть она и ведёт себя совершенно непочтительно, тем самым выводя меня из себя.

— У тебя не было выбора. Он бы не отпустил тебя по доброй воле, и ты это знаешь.

Конечно, знает. Кивок.

— Я не жалею об этом, — признаётся она. — Теперь я свободна.

Поправляет юбку и опять встаёт. Порываюсь взять её за руку, потому что её немного шатает, но она возвращает себе равновесие.

— Но всё же теперь я не могу вернуться в Дуан. Чем дальше от Сильфоса, тем лучше. То, что случилось сегодня вечером, лишнее тому доказательство.

— Возможно, однажды…

Оставляю конец фразы повиснуть в воздухе, но ей этого достаточно. Она улыбается, но в этой улыбке нет радости.

— Я в это не верю.

— Ну, это не вопрос веры. Это превратности судьбы, — кажется, за меня говорит алкоголь. — И… когда я взойду на трон, я сделаю всё возможное, чтобы никому больше не довелось пережить то же, что и тебе. Эти извращенцы из старой знати меня возненавидят, но оно того стоит. Четырнадцатилетние девочки должны наслаждаться лучшими годами жизни, а не продавать девственность тому, кто больше заплатит. Это неправильно, так не должно быть.

Кажется, я начинаю привыкать к нашим паузам. И к её удивлённому лицу, как будто я сказал что-то невероятное. Не знаю, можно ли принять это за комплимент, но будем считать, что я просто непредсказуемый.

— Ты сейчас серьёзно? — спрашивает скептически. — Ты… сделаешь что-то, чтобы это изменить?

— Ты можешь перестать так удивлятьcя каждый раз, как только я открываю рот?

Протягиваю руку и слегка щипаю её.

— Ай! — вскрикивает она, но через мгновение её лицо преображает улыбка, и я больше не замечаю ничего вокруг.

На этот раз её улыбка настоящая — искренняя и весёлая. У алкоголя определённо сильное действие, если уж даже она снова и снова кажется мне красивой, особенно с приподнятыми уголками губ. Хотя её никогда нельзя было назвать уродливой. Возможно, мне просто не нравилась маска надменного безразличия, которую она всё время носила, как будто она вся из себя неуязвимая.

Но целуется она фантастически.

— Артмаэль… — моё имя из её уст звучит так, словно оно ей нравится. И не могу не признать, что это приятно. Она ведь впервые называет меня по имени? Кажется, я уже целую вечность не слышал, чтобы кто-нибудь произносил его с такой непосредственностью. Какие глупости только не лезут мне в голову. — Это значит «каменный принц», верно?

Киваю, неспособный выдавить ни слова. Не понимая, к чему она клонит. Это имя выбрала мама. Я уже задавался вопросом, хотела ли она, чтобы я был твёрдым и непоколебимым в своих решениях, как статуя. Отец как-то сказал, что я в полной мере оправдываю своё имя, потому что я очень твердолобый, но в жизни не всегда всё будет по-моему.

— Раньше я думала, что оно тебе идеально подходит: принц, который никогда не изменится, которому чуждые какие-либо чувства, кроме безграничной любви к собственной персоне, такой же серый и невзрачный, как твои глаза, — я поднимаю руку к лицу. Она выглядит задумчивой. — Но… теперь я вижу, что это не так. Мне кажется, что на самом деле ты вовсе не из камня, Артмаэль… — у меня сжимается всё внутри. Она ещё раз произносит моё имя, с такой осторожностью, что оно перестаёт звучать странным и чужим. — Я верю, что ты можешь стать хорошим королём.

Теперь мой черёд выглядеть потрясённым. Распахнуть глаза, раскрыть рот, не знать, куда спрятаться от смущения. Заслуживаю ли я такого доверия? Возможно, да. А, может, мы оба ошибаемся, и только мой отец всё правильно понимает. Вдруг Жак действительно единственный вариант, а я просто глупец, заигравшийся в рыцаря, чтобы уклониться от своих обязанностей?

— Спасибо… — это всё, что я сейчас способен ответить.

Я не могу ни отшутиться, ни отпустить какой-нибудь пошлый комментарий.

Я полностью обезоружен.

Наступает мгновение нерешительной паузы, но в конце концов она протягивает мне руку:

— Мы не очень хорошо начали, но… Приятно познакомиться, Артмаэль Сильфосский.

Задерживаю дыхание. Я прикасаюсь к ней, у неё тёплая ладонь. Во всяком случае, теплее, чем моя, и от этого у меня по коже разбегаются мурашки.

— Взаимно… Линн.

Подношу её ладонь к губам и целую пальцы. Всё это время не отрываю взгляд от её глаз, хоть у меня и сжимается сердце, когда замечаю на её губах тень улыбки.

Это всё алкоголь, однозначно.

ЛИНН

После нашего спонтанного пьяного разговора мы с Артмаэлем решили окончательно зарыть топор войны. Похоже, каждый из нас пришёл к выводу, что другой не так плох, как казалось поначалу, и неприязнь между нами не так уж сильна. А может быть, похмелье с утра вместе с головной болью на весь следующей день сплотило нас, если не сказать подружило. Страдание объединяет людей, и, клянусь, что бы ни было в той проклятой бутылке, оно конкретно заставило нас помучиться. По дороге нам пришлось сделать несколько остановок, иначе бы мы начали врезаться в деревья и плутать по лесу. Хасан был вынужден взять на себя роль заботливой матери, несмотря на свой юный возраст, и отчитал нас, чтобы не пили больше, если не знаем, когда нужно остановиться.

Пожалуй, соглашусь с ним. Никаких больше сомнительных напитков в ближайшее время. Думаю, принц тоже поддерживает эту идею, хоть и пытался похвастаться, что это был далеко не самый крепкий алкоголь в его жизни. Может, мы бы ему и поверили, если бы его под конец этой фразы не стошнило в ближайшие кусты.

И, возможно, поэтому он согласился купить нам лошадей. С ними мы значительно ускорились и, по крайней мере, можем двигаться по прямой. Он приобрёл двух кобыл в деревушке по пути: одну для самого себя и другую для нас с Хасаном. Теперь я сомневаюсь, что это было таким уж хорошим решением. Топот копыт откликался пульсирующей болью в моей голове в жутком непрерывном ритме до самого вечера.

После этого кошмарного первого дня дела у нас пошли намного лучше: мы развлекали юного мага многочисленными историями, которые слышали от других или читали в книгах; вместе с тем мы помогали принцу создавать его собственную легенду. Поэтому каждый раз, когда по пути до нас доходили вести о какой-либо беде, мы спешили на помощь (хотя нам так и не удалось столкнуться с ситуацией, где нужен был настоящий герой).

К примеру, у одной из деревень недавно пересох колодец после обвала камней, затруднивших течение подземных вод. Мы смогли его расчистить, не без помощи одного из взрывных заклинаний Хасана… Случайного, разумеется. А жителям другой деревни угрожал волк, уже убивший нескольких бедолаг. По ходу дела выяснилось, что это был не волк, а волчица, пытавшаяся прокормить своих волчат. И хотя Артмаэль настаивал на том, чтобы убить её, мы с Хасаном категорически были против и хитростью увели волчицу с её потомством глубже в лес, подальше от деревни. Признаюсь, было забавно наблюдать, как принц бежал со всех ног, преследуемый диким зверем, проклиная всё на свете на всех языках, которые только знал, чтобы спасти свою королевскую задницу от острых зубов. Мы с волшебником позаботились о детёнышах, воссоединив их с матерью. Пусть она охотится за пропитанием для них там, где никто из людей не пострадает.

Сейчас, вспоминая об этом, я не думаю, что это было хоть немного похоже на подвиги. Но какая разница? Есть факты, а детали всегда можно подкорректировать. Как учил меня отец, язык — это главный инструмент. Поэтому для жителей первой деревни колодец восстановлен чётко по нашему плану, а для жителей второй — страшный опасный зверь убит и угрозы больше не представляет. Принц, пока мы помогаем ему совершать великие и невероятные подвиги на благо королевства, заботится о том, чтобы все узнали его имя и о его любви к Сильфосу, и предлагает свою помощь всем, кто в ней нуждается. Особенно красивым девицам, которым он уделяет внимание в каждой встречной деревушке.

Я решила не терять времени даром в этом путешествии: в каждом новом месте собираю растения или ещё какие-нибудь вещи с полезными свойствами, местные продукты, которых не видела в столице. Мой план заключается в том, чтобы продавать лекарства, которые сложно приобрести в других местах. Возможно, если бы нечто подобное было при жизни моего отца, жертв эпидемии было бы намного меньше. Однажды я объеду всю Маравилью… Да что там: весь мир! И покажу людям из разных королевств, что есть в других, чего им не хватает и что я могу им предоставить. И тогда я докажу всему миру, что мы, женщины, тоже способны на великие дела. И что важнее, я сама себе докажу, что способна на нечто большее, чем раздвигать ноги. Что я достойный человек и заслуживаю жить так, как хочу, и что могу быть… кем-то важным. Для себя, для общества… для всех людей.

Но ещё кое-что произошло за эти дни. Я заметила одну странную деталь. Такое чувство, будто мои спутники относятся ко мне… с теплотой? Хасан ни на секунду от меня не отходит и всегда интересуется моим мнением обо всём. Ему нравится спать рядом со мной, как будто так он чувствует себя в безопасности, и при этом он частенько повторяет, что будет моим верным рыцарем, если кто-то вздумает причинить мне вред. Я так и не привыкла к его внезапным поцелуям в щёку и к тому, как он улыбается мне, но всё же мне нравится этот мальчик. Рядом с ним я чувствую себя… любимой. А этого со мной уже не было очень давно.

Что касается Артмаэля, то он, напротив, не делает мне комплиментов и никак ко мне не прикасается (а если бы попытался, то это было бы не так невинно, как с Хасаном, судя по взглядам, которые я не раз ловила на себе), и я тоже его не трогаю. Мы заключили своеобразное перемирие на время путешествия, закреплённое взаимными подколками. Мы оба уже привыкли к ним — порой проще обменяться остротами, чем признать, что наше мнение друг о друге сильно отличается от первоначального, даже после того, как алкоголь стёр некоторые подробности того ночного разговора. Во всяком случае я не могу точно вспомнить, что там успела ему наговорить. Да, я рассказала ему свою историю, но не помню детали. Дело в том, что с тех пор я чувствую некую… лёгкость. Я никогда никому этого не рассказывала, сама зализывала свои раны, никому их не показывая.

Видимо, даже мне иногда нужно выговориться о наболевшем.

Или, скорее, я была слишком пьяна, но больше к этой теме возвращаться не собираюсь. Артмаэль тоже не делал никаких намёков. Уж не знаю, потому ли, что он просто всё забыл (было бы здорово), или всё-таки понимает, что я предпочитаю не говорить об этом (очень уважительно с его стороны, так что этот вариант тоже неплох).

На четвёртый день нашего путешествия мы пересекаем границу Сильфоса и Вервы. До столицы последней — города Дилай — остаётся три дня пути. Именно там находится Башня, в которую Хасан изначально пытался попасть. Полагаю, на этом наши пути разойдутся, и, признаться, после стольких дней, проведённых вместе, мне немного грустно думать об этом. Я говорю «немного», потому что знаю: там начнётся жизнь, о которой я мечтала; там я сделаю первые шаги в новой профессии, открою дело, которое затем… будет расти и расширяться. Понемногу, день за днём. По крайней мере, я надеюсь на это.

В настоящий момент солнце садится за горизонт, и мы спускаемся с лошадей на поляне. Лёгкий ветерок играется с листьями многолетних дубов, полумесяцем склоняющихся над входом в пещеру. Создаётся впечатление надёжного убежища, особенно от дождя, на приближение которого намекает свинцовое небо. Хасан, похоже, только рад возможности спешиться и бежит к пещере, осматривая её сияющими глазами.

— А вдруг это логово какого-нибудь зверя? Медведя! Или единорога…

— Или какого-нибудь дурака вроде тебя, — откликается Артмаэль в своей обычной манере. — В этих краях не водятся медведи. А единороги и вовсе существуют только в твоей голове.

— Чтоб ты знал, единороги реальны, — обиженно отвечает Хасан, чьи надежды только что были жестоко разрушены.

— Ты видел хоть одного?

Хасан начинает бормотать и запинаться, как всегда, когда он нервничает:

— Нет, но они же подходят только к невинным девицам, это все знают.

— Что и требовалось доказать, — объявляет принц с насмешливой улыбкой. — Лично я в жизни не встречал никого более похожего на невинную девицу, чем ты.

Фыркаю.

— Я понимаю, принц, почему ты не веришь в единорогов. Тебе точно не грозит их увидеть: даже если бы они попытались подойти к девственницам в твоём присутствии, то тут же бы побежали прочь от твоей ауры непристойности.

— Ой, кто бы говорил.

Сдвигаю брови от этого удара ниже пояса и недовольно смотрю на него, на что он только улыбается в ответ. Иногда меня тоже забавляют наши колкости и мне хочется рассмеяться, но я сдерживаюсь. Он же потом будет припоминать мне этот момент до конца моих дней, и это будет настоящей пыткой.

Юный волшебник не обращает на нас внимания, уже привыкший к нашим постоянным перепалкам, и приседает, рассматривая что-то на земле.

— Здесь горстка камней…

Я подхожу ближе, заинтригованная. Вдруг это какая-то редкость, которую я смогу продать. Драгоценные камни, например. Но нет, не похоже: это просто белая галька невнятной формы. Я беру несколько из них в ладонь, взвешивая, и не могу удержаться, чтобы не оглянуться на принца, привязывающего лошадей.

— Эй, каменный принц, гляди-ка, — поднимаю руку, показывая ему гальку. — Мы нашли твоих дальних родственников.

Он кривится недовольно.

— Да-да. Хорошо, что ты планируешь посвятить себя торговле, для этого иметь хорошее чувство юмора не обязательно…

Сдерживаю хихиканье и снова разворачиваюсь к Хасану, когда слышу, как его голос эхом разносится по пещере, после того как он прокричал что-то на входе. Мальчик заливается звонким смехом, веселясь. Как мало ему нужно для счастья.

— Можно пойти туда, Линн? Можно?

Улыбаюсь, глядя на его радостное лицо.

— Конечно, пошли вместе, — я поднимаюсь и беру его за руку. — Вдруг найдём что-нибудь интересное.

Артмаэль зевает позади нас.

— Если мы собираемся заночевать здесь, то я лучше пойду за дровами. Заодно отдохну от ваших глупостей.

Хасан обиженно надувает щёки, а я просто отмахиваюсь и взглядом указываю на камни.

— Пойдём, у них тут намечается семейное собрание.

Волшебник смеётся, отчего моя улыбка становится чуточку шире, и я треплю его волосы. Этот поощрительный жест стал уже для меня привычным, так как другие телесные контакты мне всё ещё неприятны. Кажется, я забыла, как проявлять нежность к другим или принимать её.

Мы оба заходим в пещеру. Она довольно просторная и, такое ощущение, будто ведёт прямо в недра земли. Отчего-то мне вспоминается пещера, из которой мы вышли по тайному проходу из Сильфоса. Кажется, прошла целая вечность с того момента, тогда как на самом деле — всего несколько дней.

— Возможно, здесь когда-то жил могущественный колдун-отшельник, — восторженно предполагает Хасан.

— Или здесь может быть портал в другой мир, — подкидываю ему идеи. Мне нравится, когда он начинает сочинять истории, показывая всю силу детского воображения.

— Так даже круче! — радостно восклицает он. — Тогда мы можем его найти! И попадём в какое-нибудь место с высоченными зданиями, как Башни магов, или в город, вымощенный золотом… Или в подводное царство!

Я смеюсь, забавляясь его непосредственностью.

— И в этом королевстве жили бы сирены?

Энергично кивает.

— И там были бы повозки, запряжённые морскими коньками! А ещё…

Он обрывается на середине фразы, споткнувшись обо что-то и упав носом на землю. Перепугавшись, я бросаюсь к нему на помощь, опасаясь, что он мог пораниться.

— Ты в порядке? Что же ты не смотришь под ноги…

Помогаю ему подняться. Хасан отряхивается, глядя вниз, на камень, об который споткнулся, и поднимает его в руки. Камень заметно крупнее других, но в ладонях мальчика кажется довольно лёгким.

— Не знаю, есть ли здесь портал в другой мир, но только что у меня перед глазами плясали звёзды… — смеётся он, пытаясь показать, что ничего страшного не произошло. Я улыбаюсь ему, как вдруг он поворачивает камень в руках.

И улыбки исчезают с наших лиц.

На нас смотрят две пустые глазницы и дырка вместо носа.

Хасан, вскрикивая от ужаса, бросает череп, и я хватаю его за руку, тяжело сглатывая. Оглядываюсь по сторонам, на стены, окрашенные оранжевым цветом в свете закатного солнца, проникающего в пещеру. А впереди непроглядная темнота. Чувствую, как по спине пробегает холодок, и тяну мальчика к выходу. Меня не радует мысль ночевать в том месте, где умер человек, и даже знать не хочу от чего.

У меня под ногами что-то хрустит. Я вздрагиваю. Может, здесь несколько скелетов.

— Порталы в иные миры поищем как-нибудь в другой раз, Хасан. Пойдём отсюда.

Мы разворачиваемся к выходу, как вдруг слышим новый хруст, хотя мы ещё даже не успели сдвинуться с места. Эти звуки раздаются за нашими спинами, медленные, предупреждающие о грядущем появлении того, кто ломает кости под собой. Того, кто надвигается на нас.

Мы застываем. С наших лиц сходят все краски.

И только рёв заставляет нас отмереть. Оглушительный звериный рёв из глубины пещеры, повторяющийся эхом.

— Бежим, скорее!

Я не даю Хасану времени на размышления, толкаю его вперёд, он вскрикивает, но слушается и бросается бежать со всей скорости, на которую только способны его маленькие ножки.

Рёв звучит всё громче. Хруст костей всё слышнее. И с каждой секундой всё ближе.

Нечто преследует нас. Даже знать не хочу, что именно.

Выход внезапно кажется очень далёким, хоть мы и видим его отсюда.

А сзади этот звук.

Хрясь. Хрясь. Хрясь. Хрясь. Хрясь. Хрясь.

Мы бежим. Сердце, кажется, вот-вот вырвется из груди.

Хрясь. Хрясь. Хрясь. Хрясь. Хрясь. Хрясь.

Хасан добегаем до выхода. Я отстаю на пару шагов.

Хрясь. Хрясь. Хрясь. Хрясь. Хрясь. Хрясь.

А затем наступает боль.

Похожая на удар хлыстом по спине, только намного сильнее. Нечто разорвало мне платье и кожу, и я не могу сдержать крик. Оно толкает меня на землю. Разворачиваюсь. Только что открытые раны щиплет от пыли с земли.

Задыхаясь, пытаюсь подняться на четвереньки.

И вижу перед собой чудовище.

Бледнею. Ужас парализует моё тело. Я почти не слышу кричащего в ужасе Хасана.

Огромное мощное туловище, как у льва. Острое жало, достойное самого огромного из скорпионов. Человеческое лицо, изуродованное гигантскими заострёнными зубами, жутко рычит.

Существо прямиком из ночных кошмаров детей и страшилок у костра для взрослых.

Мантикора.

АРТМАЭЛЬ

Я мог бы к этому привыкнуть.

Спать под звёздами, у костра. Слушать весь день топот копыт. Даже унылая болтовня моих спутников в последнее время стала казаться чуточку интереснее. И, конечно, я мог бы привыкнуть к благодарностям, славе и обожанию со стороны моих подданных. Особенно, если они выражают последнее в полутёмной комнате с большой кроватью и без одежды.

Мне, как принцу, посчастливилось иметь верных подданных, разделяющих мои цели.

Оцениваю груду веток подмышкой и решаю, что этого хватит. Наслаждаясь последними минутами до заката, спокойно прогуливаюсь по лесу, делая ещё один небольшой круг. Земля всё ещё влажная от прошедшего дождя, хотя этого почти не видно из-за густо растущих папоротников по колено. Похоже, что здесь не часто ходят путники. Очень тихое место, прям дышится покоем. Такой, полагаю, и должна быть жизнь: без спешки, без посторонних, восстанавливая древнейшую связь с природой, всегда в движении, каждое мгновение замечая что-то новое и в то же время испытывая растущую потребность увидеть больше.

Но, разумеется, этот покой обязательно должно было что-то нарушить.

Рёв.

Крик.

Линн.

Бросаю ветки и бросаюсь бежать. Перепрыгиваю лежащий ствол, приседаю под низкой веткой. Бегу по тропе, которая кажется самой короткой, хотя ноги утопают в грязи. Сам не знаю, в какой момент успеваю достать меч и как мне удаётся найти выход из леса на поляну, но в конце концов, спустя, по ощущениям, целую вечность, успев напридумывать миллион жутких вещей, которые могли произойти за это время, пока я спешу на помощь, надеясь предотвратить плачевные последствия… прибегаю.

Кажется, я перепутал направление.

Это самое нелепое объяснение, какое только пришло мне в голову, но оно просто обязано быть правдой. Что-то ударило меня по голове, и я потерял сознание, пока собирал хворост. Что-то явно успело произойти за это время, иначе я не понимаю, почему мир сошёл с ума.

Линн здесь, да, и волшебник тоже. Он стоит с поднятой палочкой и не двигается, только дрожит весь от макушки до пят. Девушка же, в свою очередь, лежит на земле, стараясь вести себя тише воды, ниже травы и не смотреть в глаза огромному, по сравнению с самой Линн, чудовищу, возвышающемуся над ней.

Что это вообще такое?

Мысленно проклинаю всё на свете. Возможно, лекции про магических существ были не так бесполезны, как я думал, и мне стоило обращать внимание на что-то, кроме драконов и сирен, но в своё оправдание скажу, что я тогда был маленьким, и моё внимание могли удержать лишь существа из рыцарских легенд и рисунки женщин с обнажённой грудью. Сейчас, наверное, хороший момент дать клятву, что прочитаю все пропущенные книги, когда вернусь домой. Даже если в них нет картинок.

Если от меня останется хоть что-то, чтобы вернуться в замок, конечно же.

«Была не была», — решаю я, потому что нужно как-то действовать, даже если никакого плана нет и в помине. Отвлечь чудовище? Сжимаю рукоять меча обеими руками. Неведомое существо вот-вот сожрёт кого-то из них, если я быстро не предприму что-либо. Впрочем, с такой пастью оно вполне может заглотить обоих сразу.

Соберись, Артмаэль Отвлекающийся.

— Эй, зверюга! — собственный крик раздирает глотку, но, по крайней мере, мне удаётся привлечь внимание… вот этой неведомой твари. Жуткое человеческое лицо с львиной гривой переводит свой взор на меня. — Почему бы тебе не пообщаться с кем-нибудь твоего размера?

Теоретически мне нужно стать вдвое больше, чтобы хотя бы немного сравниться с ним размером. На практике, однако, я заметно выше своих спутников, поэтому должен пожертвовать собой и погибнуть в лучах славы. Тяжело сглатываю. Монстр разворачивается ко мне с пугающей улыбкой, обнажающей, по меньшей мере, три ряда зубов. Он облизывает зубы, напрягается всем звериным телом и бросается на меня.

Разве это такая уж большая разница: сразиться с этим существом или с каким-нибудь воином. Оно, конечно, передвигается на четырёх лапах, а вместо меча у него хвост с жалом, которое меня беспокоит больше всего. Молюсь, чтобы оно было не ядовитым, когда мне едва-едва удаётся уклониться от его траектории. Чудовище снова показывает зубы, которыми можно разрывать плоть и дробить кости. Мне приходится постоянно быть в движении, словно оно намеренно изводит меня до изнеможения, пока я не устану и не остановлюсь. Оно огромное, волосатое и пугающее. Я узнаю о том, что его когти остры, как кинжалы, в тот момент, когда они разрезают моё плечо, разрывая рукав, но мне везёт отделаться царапиной.

Но в остальном да, это почти то же самое, что сражаться с самым обычным воином.

Не знаю, сколько времени мы так проводим, сосредоточенные друг на друге, приближаясь и отступая, нападая и защищаясь, а в моём случае — ещё и убегая. Стоит мне задуматься об этом, как я замечаю прилипшие ко лбу волосы и ноющие мышцы рук. Я не решаюсь бросить взгляд в сторону Линн и Хасана, чтобы убедиться, что с ними всё в порядке: полагаю, с ними не может случиться ничего страшного, пока я тут развлекаю зверушку. Разумнее всего в их случае было бы броситься наутёк, и хотя часть меня проклинала бы их за то, что бросили меня одного, другая (та часть, о существовании которой, если честно, я даже не подозревал) считает, что лучше пусть хоть кто-то из нас выберется отсюда живым.

Вот только мои спутники, к сожалению, здравомыслием не отличаются.

Раздаётся какой-то шум, пронзительный звук, который отвлекает моего противника больше, чем меня. Когда монстр поворачивает голову, я наношу удар, чего не мог сделать до этого, и рассекаю кожу на его лице, чуть выше левого глаза. Это не сильно глубокий порез, знаю, но льющаяся кровь ослепляет чудовище… и только злит ещё больше. Хлопнувшая рядом пасть вынуждает меня отпрянуть, пока монстр резко дёргается из стороны в сторону, пытаясь свыкнуться с испортившимся зрением. Пользуясь его замешательством, осторожно пячусь назад, за пределы его зоны досягаемости, стараясь сделать это максимально бесшумно.

— Принц! — очевидно, эта девчонка не знает, что такое «благоразумие». Поэтому из нас двоих меч находится у меня. — Нам надо заманить его в пещеру!

По-моему, легче сказать, чем сделать. И вообще, почему бы ещё не покричать? Почему бы просто не попросить эту штуку убить тебя? Из меня вырывается недовольный стон. По крайней мере, по реакции твари, развернувшейся к девушке, мы теперь знаем наверняка, что громкие звуки — отличный отвлекающий манёвр.

Но этого мало. По всей видимости, монстры тоже бывают мстительными, иначе как объяснить, что он снова разворачивается ко мне. Если бы мне не казалось это полным бредом, я бы сказал, что он взирает на меня с лютой ненавистью. Что-то мне подсказывает, что до этого он просто игрался со мной.

Теперь же его хвост рассекает воздух так стремительно, что я вижу лишь одно размытое пятно на его месте, и мне приходится упасть на землю и крутиться, чтобы увернуться от ударов. У меня это получается довольно быстро, и я бы даже возгордился этим, если бы в следующее мгновение, предугадав мои движения или решив доказать, что он быстрее, монстр не впился когтем в мою руку. Я вскрикиваю (или мне так только кажется) на весь лес, который расплывается перед глазами. Почти вслепую поднимаюсь на колени из последних сил и закрываю приближающуюся пасть ударом по подбородку.

Не уверен, что было дальше, потому что я, превозмогая боль, пытаюсь не потерять сознание. Зверь своей огромной тушей снова возвышается надо мной, издавая рёв, от которого у меня бегут мурашки по коже и закладывает уши. Я слышу крик Линн, стон и звук падения тела на землю. Монстр ужалил её хвостом? Достаточно беглого взгляда, чтобы понять, что произошло: моя спутница глубоко вонзила кинжал в хвост, обезвреживая ядовитый кончик, с которого на землю падает несколько янтарных капель.

Мне хочется помочь девушке, но едва ли могу подняться, и голова всё также кружится. Боль сменяется покалыванием, а затем онемением, и рука больше меня не слушается. Хорошо, что это не та рука, в которой я держу меч.

— Сюда! Скорей!

Хасан стоит у входа в пещеру, оказавшуюся логовом чудовища. У мальчика в руке несколько камешков, который он бросает в нашего врага с похвальной меткостью. Один из них попадает в лицо, прямо в нанесённую мной рану, которая всё ещё кровоточит. Тварина на секунду теряется, а затем бросается к нему.

Кажется, в нашем мини-отряде одни безрассудные идиоты.

— Хасан! — кричим мы с Линн одновременно. Переглядываемся друг с другом, но она едва ли может подняться, а я уже на ногах.

Бегу к мальчишке, хромая.

За несколько секунд добираюсь до пещеры. Внутри почти кромешная тьма. Солнце уже село, и наши глаза привыкли к ночной обстановке, но всё равно на долю секунды я чувствую себя слепым и беспомощным. Однако вскоре начинают обрисовываться силуэты: один движется быстро, держась за стену. Небесно-голубая мантия Хасана чуть ли не светится в полной темноте. Он пытается дотянуться до выступа в скале. Прямо под ним наворачивает круги, подпрыгивает и даже почти добирается до него его преследователь.

Хватаю камень с земли. Хотя, может, это и не камень вовсе. Стараюсь не думать об этом и вместо этого быстро кидаю.

Конечно же, мимо цели.

Но это и неважно: услышав стук о стену рядом со своей головой, чудище поворачивается. Я прямо вижу, как его разрывают сомнения: с одной стороны маленький человек прямо над ним, вне зоны досягаемости; с другой — человек побольше и мускулистее, с жёстким мясом, тот самый, который попортил его красивое личико, встречает его с распростёртыми объятьями.

Несётся на меня. Отталкивается от земли. Прыгает. Приземляется.

Я оказываюсь распластанным под его лапами, падение выбило весь воздух из лёгких.

Его зубы вонзаются в моё левое плечо, раздирая плоть. Рвут, пронзают, режут, терзают, растирают меня в порошок. Перед глазами стоит пелена. Это в тысячу раз хуже, чем любая боль, которую я испытывал до этого, за всю мою жизнь, но становится ещё страшней, когда чудовище отрывается от меня и рычит, а я смотрю на свою собственную кровь, смешанную со слюной, капающую из его пасти прямо на моё лицо: на рот и щёки, словно слёзы.

Но не я один здесь ранен.

Моя голова раскалывается от боли, когда огромный зверь падает на меня мёртвым грузом. Одна из его лап задевает моё раненое плечо, и я ору, как резаный, во всё горло. Рукоять меча впивается мне в живот, хотя лезвие пронзило чудовище насквозь.

Если бы оно не напало на меня, ослеплённое гневом, может, и победило бы.

Закрываю глаза.

Только не теряй сознание. Это будет совсем не по-королевски.

Эй, умереть от потери крови — это не так впечатляюще, как описывается в балладах.

Снова открываю глаза. Надо мной возвышается тень, пытающаяся сдвинуть тушу монстра. Стону. К чёрту всё. Хочу в обморок. Мне будет намного проще, если они просто унесут моё тело отсюда, пока я ничего не чувствую.

— Совсем с ума сошёл? Ты же мог погибнуть!

У меня нет сил ответить с тем же пылом, с каким на меня кричит Линн. Всегда пожалуйста, был рад поставить свою жизнь под угрозу, чтобы спасти твою задницу.

— А ты! — продолжает ругаться она, отвернувшись в сторону. Наверное, там сейчас волшебник. — Как тебе вообще пришло в голову побежать в пещеру! Туда нужно было заманить мантикору, вы-то оба зачем сунулись! Вы хоть слушайте, что я говорю, не то мы не доберёмся до Дилая живыми!

С ней я точно долго не протяну. Её голос звучит глухо, растворяясь в тумане моих мыслей. Вокруг всё сплошь в чёрных и красных тонах.

— Ты можешь повременить с криками, пока я не перестану истекать кровью?

Мой голос едва слышен, хриплый и низкий, но всё же звучит по-настоящему, а не только в моей голове. Линн разворачивается ко мне, уперев руки в бёдра. Кажется, она склоняется надо мной. Она всё ещё должна мне поцелуй. Если мне осталось жить несколько минут, меня бы устроило такое последнее воспоминание. Не обязательно даже делать это красиво. С чувством было бы неплохо. Конечно, если я попрошу, она что-нибудь сообразит.

— Ну, сам напросился!

Улыбаюсь, как дурак, наверное, потому что потерял много крови. Она не замечает, потому что в этот самый момент занята тем, что помогает мне подняться, на что я сам сейчас неспособен. Она снова что-то говорит, кричит, но я ни слова не понимая. Что-то про легенды? Меня выносят из пещеры, хотя я едва что-то вижу, потому что веки слишком тяжёлые. Опущу-ка их на секунду. Про себя отмечаю, что, когда она волнуется, то кричит громче обычного. Не знаю, откуда взялась такая мысль, но она греет мне душу, сам не знаю почему.

— …толку-то, что ты одолел жуткое чудовище, как настоящий герой, если в итоге некому будет об этом рассказать?

Ничего не отвечаю. Все мои силы сосредоточены на том, чтобы вспомнить, как двигать ногами. И при этом не думать о крови, стекающей по моей рубашке.

— Сейчас доберёмся до ближайшей деревни и попросим там помощи, — решает она. Не могу понять, говорила ли она что-то перед этим.

Хасан придерживает меня с одной стороны, и я пытаюсь удержаться в вертикальном положении. Это оказывается намного сложнее, чем должно быть. Кажется, меня сейчас вырвет.

— Ну, согласись, это был очень героический момент. Об этом подвиге будут слагать легенды и через сто лет!

— Это было полное безумие, — вздрагиваю и открываю глаза. Линн смотрит на меня. Я сказал это вслух? — Чтобы стать королём, тебе нужно, как минимум, вернуться в Сильфос. Если тебя убьют в пути, никакого толку от твоей славы не будет.

Кладу голову на её плечо. Боюсь, она даст мне за это пощёчину, но, как ни странно, она позволяет, за что я ей крайне признателен.

— Если бы я не знал тебя, подумал бы, что ты волнуешься о своём принце.

— Ещё один труп на моей совести? К чему мне лишние проблемы?

Её ответ отчего-то не кажется мне таким равнодушным, как ей бы хотелось. Улыбаюсь, хотя не знаю, откуда у меня есть силы на это, ведь столько мышц задействованы одновременно. Честно говоря, она может быть довольно милой, даже когда не пьяна. И от её тела, поддерживающего моё, исходит такое приятное тепло. Вздыхаю.

Должно быть, я умираю.

ЛИНН

По пути в ближайшую деревню Артмаэль теряет сознание, а я несколько раз оказываюсь на грани сердечного приступа за то время, пока мы, ворвавшись в первый попавшийся трактир, зовём на помощь волшебника и ждём. Я уже сто раз обозвала себя идиоткой за то, что беспокоюсь за этого кретина с замашками героя, которому в голову не пришло ничего лучше, кроме как броситься в тёмную пещеру против монстра в три раза больше него самого, размахивая своим дурацким мечом. Гениальная идея, ничего не скажешь.

Но в итоге у него всё-таки получилось справиться с мантикорой. Если он окочурится, то будет припоминать мне этот свой подвиг до конца наших дней. Даже после того, как наши пойти разойдутся, он всё равно будет раз в месяц присылать мне письма со словами: «Эй, плебейка, помнишь, как я убил ту мантикору? Это было невероятно».

Хочу, чтобы принц выжил, просто чтобы убить его собственными руками.

Хасан предпринимает несколько попыток успокоить меня, пока я накручиваю круги по общей комнате постоялого двора, и я в наказание отправляю его в комнату. В конце концов, первым, кто пошёл в пещеру и привлёк внимание зверя, был он. Ну как можно было додуматься до такого? Неужели ни у одного из моих спутников нет ни капли здравого смысла?

Наконец, после, на мой взгляд, непростительно большого опоздания в трактир заходит мужчина и представляется целителем, которого мы вызывали. Чтобы хоть как-то снять напряжение, я ввожу его в курс дела, пока мы поднимаемся по лестнице в комнату, где Хасан и я уложили принца, всё ещё не пришедшего в себя. Бедняга-целитель с настоящим профессионализмом принимает на себя удар в виде моей истерики.

А я ведь всегда была спокойной женщиной. Будь проклят Артмаэль Сильфосский.

Я реально готова его убить!

Когда мы заходим в комнату, он лежит в том же положении, в каком его оставили по прибытии: мы сняли ему рубашку, перевязали рану — не без помощи хозяев трактира — и положили мокрую холодную ткань на лоб, но это всё, чем мы смогли ему помочь. Хасан дал ему зелье, которое вроде как должно было унять боль, — не знаю, сработало ли оно, потому что Артмаэль так и не пришёл в себя. К этому моменту повязки успели пропитаться кровью, а лицо, как мне кажется, стало ещё бледнее. Как у мёртвого.

Стараюсь не думать об этом и жестом сигнализирую целителю, чтобы приступал.

Сама жду, присев на край кровати. В руках тереблю сумку со всеми своими сбережениями. Мне пришлось потратить часть, чтобы оплатить постой на троих, и наверняка ещё придётся отдать несколько монет волшебнику за лечение. Чёртов Артмаэль! Как он вообще посмел пострадать? Теперь мне приходится тратиться на него. Да, точно. Я злюсь и переживаю из-за денег, а не из-за него самого.

Кого я пытаюсь обмануть? Да я бы отдала всю сумку этому чёртову целителю, лишь бы принц снова открыл глаза и подразнил меня за то, что так волнуюсь о нём. О да, если бы он увидел, в каком я сейчас состоянии, он бы много чего наговорил по этому поводу.

Пытаюсь сделать несколько глубоких вдохов, чтобы сохранить остатки гордости. Немного успокоившись, не могу заглушить напрашивающийся вопрос, почему меня это так волнует. Впрочем, я и так уже знаю ответ: он мне нравится. Похоже, что за эту неделю у нас сложились определённые отношения… Дружба, если можно так назвать наше ежедневное перетягивание каната. Мы можем подшучивать друг над другом, но Артмаэль и Хасан — первые за очень долгое время, с кем… мне спокойно. Я забываю потихоньку обо всём, что было раньше.

Они первые за многие годы, кто относится ко мне хорошо.

Даже когда принц ведёт себя как полный кретин.

Вздыхаю. Теперь, когда нервы понемногу успокаиваются, я чувствую усталость и, сильнее всего остального, боль. Пока я пребывала в напряжении, переживая за жизнь Артмаэля, мне было некогда обратить внимание на собственное самочувствие, но сейчас, стоило мне немного расслабиться, как заболела спина, где когти мантикоры оставили глубокие царапины. Пытаюсь заглянуть себе через плечо.

Платье порвано в этих местах, а раны открыты и требуют внимания, но я не придаю им значения. Всего лишь пара царапин. Снова взвешиваю кошель с деньгами в руке. Не стоит просить волшебника полечить и меня тоже — надо экономить. А раны можно просто промыть и перевязать, чтобы не попала инфекция, этого будет достаточно. К тому же мне всё равно придётся потратиться на новое платье: в этом уже нельзя ходить, его никак не зашьёшь и не отстираешь.

Провожу рукой по лицу. Я прям вижу, как деньги исчезают у меня на глазах.

— Он поправится.

Вздрагиваю и поднимаю глаза на мага, который уже закончил и выпрямился. Бросаю быстрый взгляд на Артмаэля, чьё дыхание стало ровным и глубоким. Спит. Рана на плече, кажется, больше не кровоточит, хотя наверняка останется уродливый шрам.

— Вам повезло, что жало его не задело: яд мантикоры смертельно опасен, но на зубах его нет. Я закрыл рану. Пусть отдыхает и, возможно, к утру будет как новенький.

— Возможно? — недовольно восклицаю я.

Мужчина нервно смеётся на мой сердитый взгляд.

— Кому-то нужно больше времени на восстановление, кому-то — меньше. Но его жизни ничего не угрожает.

— Ясно.

Открываю кошель с монетами и отдаю ему, сколько просит. И когда он уже собирается уходить, останавливаю:

— Вы, случайно, не магистр? — внезапно решаю спросить, хоть и понимаю, что это глупо.

Мужчина потрясённо моргает.

— Будь я магистром, то не зарабатывал бы на жизнь целительством за пару монет. Я бы давал уроки в Башне, как и все магистры. Но отсюда недалеко до Башни. Если вам нужен магистр, отправляйтесь по основной дороге. На лошади можно добраться за два дня. Максимум три.

Ещё раз киваю и склоняю голову.

— Спасибо.

Мужчина наклоняет голову в ответ и уходит. После того, как дверь закрывается, тишину прерывает другой голос:

— Мечтаешь поскорее от нас избавиться, да?..

Я разворачиваюсь так быстро, что спина болезненно ноет от резкого движения. Артмаэль снова расплылся в этой своей насмешливой ухмылочке на глупом лице. Стихии пожелали пересечь наши пути, чтобы я настрадалась и поняла, что моя жизнь до этого была не так уж и плоха. Они как будто говорят: «Вот что бывает, когда пытаешься сбежать от того, что мы тебе уготовили».

— Конечно, но только ради статистики: за всю жизнь я не бывала так часто на волоске от смерти, как за эти дни, что мы путешествуем вместе. Даже когда голодала на улице, между двумя смертельно опасными ситуациями проходил плюс-минус месяц.

Артмаэль закрывает глаза, но уголок его губ всё ещё приподнят в его типично насмешливом выражении. Я сдерживаюсь, чтобы не потребовать открыть глаза, хотя мне так было бы спокойнее. Знаю, что ему уже ничего не грозит, но мне невыносимо видеть его как-то иначе, кроме как бодрствующим и прекрасно себя чувствующим. Мне страшно, что он может снова упасть в обморок.

— Тебе не кажется, что… — шепчет он и обрывает сам себя. — Нет, забудь.

Принц, который всегда убеждён в своей правоте, поправляет себя? О, он явно хотел сказать что-то интересное. Или совершенно безумное. Впрочем, он постоянно несёт всякий бред, так что ему сложно будет меня по-настоящему удивить.

— Что? — настаиваю, чтобы договорил.

— Ты, наверное, сочтёшь это глупостью… но мне нравится это ощущение… — бормочет всё ещё слабым голосом. Может, он бредит? Мне приходится наклониться, чтобы лучше слышать. — Разве… не захватывающе? Быть всё время в движении, просыпаться каждый день в новом месте, не знать, что принесёт нам новый день… И даже опасность…

— О, замечательно, — восклицаю я с неприкрытой насмешкой. — Наш принц ещё и мазохист. Этого я и боялась. Вот будет Сильфос жить спокойно, процветая, много-много лет, пока однажды королю не захочется испытать ощущений и он, не знаю, решит позвать драконов, чтобы они разрушили Дуан… Это ведь так захватывающе — смотреть, как сгорает столица!

Мне удаётся рассмешить его, и сама слегка улыбаюсь в ответ. Но тут же принимаю свой обычный серьёзный вид, стоит ему только открыть глаза.

— Тебе это всё кажется просто капризами избалованного принца?

Я немного теряюсь, видя его таким слабым. Он всё ещё белый, как мел, и на лбу проступили капельки пота. И хотя кровь больше не идёт, мне всё ещё не по себе от красных пятен на простыни.

— На самом деле нет, — признаюсь ему. — Мне кажется, в чём-то ты прав.

И, если честно, я его понимаю. Мне нравится путешествовать. Нравится открывать мир. Это с самого начала входило в мои планы и на деле оказалось даже лучше, чем я могла себе представить. А сколько ещё нового впереди… Я не могу отрицать, что с нетерпением предвкушаю то, что ждёт нас дальше. Мы уже увидели немало: густые леса, в которые почти не проникает солнечный свет; луга, где цветут настолько прекрасные цветы, что невозможно поверить в их реальность; животные, которых мы никогда раньше не встречали. Да что уж там говорить: вот же, накануне вечером мы столкнулись с настоящей мантикорой. Я как-то читала, что охотники на чудовищ безумно мечтают отыскать их и убить, потому что они…

Вздрагиваю.

Ценные. Очень ценные.

За мантикор можно выручить очень много денег.

Опускаю взгляд на мешок с монетами, почти пустой, и в голову моментально приходит идея.

— Ты меня слышишь? — спрашивает Артмаэль, вырывая из раздумий. Я смотрю на него, не зная, о чём он говорил. — Ты реально согласна со мной? Кажется, этот день серьёзно на тебя повлиял…

Вполне возможно, кстати, но я не собираюсь признаваться.

— Только из жалости. Ты ранен, и мне тебя жаль. Так что не переживай, ты мне по-прежнему кажешься таким же идиотом, каким был при первой встрече. А то и хуже, потому что я не знаю, кто бы в здравом уме пошёл на такое.

— Ты имеешь в виду, кто бы проявил силу и отвагу и сумел побороть чудовище свои недюжинным умом?

— Так и знала, что только ты придёшь в себя, как начнёшь задирать нос.

Принц с энтузиазмом кивает, развеселившись, и я закатываю глаза, вставая. Поправляю его одеяло, как вдруг он хватает меня за запястье.

— Ты ранена. Почему не сказала магу, чтобы исцелил и тебя тоже?

— Я не могу разбрасываться деньгами. Это всего лишь пара царапин — заживёт без всякой магии.

— Чушь. Даже большая чушь, чем то, что обычно слетает с твоих красивых губ, — он обводит взглядом комнату, пока не замечает свои вещи, которые мы оставили на стуле рядом с порванной рубашкой. — Вон моя сумка: возьми, сколько потратила на меня, и оплати своё лечение.

И хотя я сама выдвинула условие, чтобы он взял на себя все расходы за наше путешествие, отчего-то мне внезапно стало неловко брать его деньги. Разве не я говорила, что никогда больше не буду тенью мужчины? Это подразумевает и финансовую независимость, способность самой себя обеспечивать. Более того, я не хочу, чтобы он возвращал мне то, что я потратила на него. Эти деньги были потрачены не зря, они пошли на благое дело. Я не могла поступить иначе.

Да, я действительно копила, чтобы обосноваться в Дилае, чтобы иметь стартовый капитал, с которым могла бы начать своё дело, но нам осталось всего пара дней пути до столицы, где я собиралась начать новую жизнь. Вот доберёмся до Башни, а дальше что? Продолжим путь с Хасаном до Дионы или каждый пойдёт своей дорогой? Да нет, не бросим же мы его…

— Не беспокойся, — мягко высвобождаю руку из его хватки. — У меня есть план, как заработать деньги и восполнить потраченное. Да и у тебя денег ограниченное количество, ведь так?

Не отрицает.

— И что это за план такой замечательный?

Пропускаю издёвку в его тоне мимо ушей.

— Я собираюсь вернуться туда, где мы оставили мантикору, — Артмаэль распахивает глаза, словно не может поверить своим ушам. — И нет, я не спрашиваю разрешения, если вдруг ты хочешь сказать, что я не могу это сделать.

— Но ты правда не можешь этого сделать!

— Могу и сделаю. За мантикору можно очень много выручить. Целое состояние. Её яд, грива, шкура, когти… Бесценные материалы. Я пойду, возьму всё, что только смогу унести, и продам в Дилае.

— А вдруг там госпожа Мантикора, которая захочет отомстить за жуткую смерть своего мужа, господина Мантикора, вместе с тройней детей? Или вдруг там медведь. Да хоть даже единорог, как того хотел мелкий, — кажется, не я одна легко впадаю в истерику. — И вообще, ты ранена!

Я уже собираюсь вступить в спор, как вдруг ловлю себя на мысли, что всё на самом деле намного проще. Мы не такие уж и разные. Вот как он не может не заметить, что я, хоть никогда не скажу этого вслух, но всё же волнуюсь о нём, так и он, очевидно, беспокоится за меня, но его гордость не позволит ему признаться в том, что его заботит судьба какой-то простолюдинки.

— Не знай я тебя лучше, сказала бы, что ты волнуешься обо мне, — использую против него его же слова, которые он мне сказал, когда я помогала ему идти.

Разумеется, в ответ на это обвинение Артмаэль Сильфосский принимает гордый вид.

— Глупости, — бормочет. — Но вложенные в тебя и мелкого средства ещё не окупились. Если вы умрёте, все мои траты окажутся напрасными, — он небрежно отмахивается и поворачивается ко мне спиной. — Делай что хочешь.

Не могу не улыбнуться. Это было так просто.

— Отдыхай.

Оставляю принца в целости и сохранности ворчать в подушку, а сама ухожу.

* * *

Не теряя времени даром, я вернулась на место, где лежала мёртвая мантикора, и со мной ничего не случилось. Совру, если скажу, что даже не вздрогнула, когда увидела бездыханную тушу, и что мне было совсем нетрудно отрезать густую гриву или вырвать когти один за другим. Но я это сделала. После этого я сцедила весь яд из повреждённого жала, что потребовало немалых усилий. И решила остановиться на этом, хотя мой первоначальный план был содрать ещё и шкуру.

Мне не хватило духу сделать это, да и с одним-единственным ножичком у меня бы это заняло всю ночь. Так что я набила седельные сумки тем, что есть, и вернулась обратно в гостиницу. На следующее утро я потратила ещё несколько монет (и теперь остались одни гроши) на новую одежду: корсаж, рубашку и штаны, намного более удобные для верховой езды и вообще для путешествия, чем платье.

Мне потребовалось время, чтобы привыкнуть к ним, поскольку всю жизнь носила лишь длинные юбки. То, как они облегают мои ноги, в некоторой степени заставляет меня чувствовать себя слишком открытой, почти обнажённой. Однако оно того явно стоило — хотя бы ради реакции Артмаэля: у него упала челюсть, когда он увидел, как я возвращаюсь в гостиницу в своём новом наряде.

— Что случилось? — спросила я его, чувствуя лёгкое раздражение на его потрясение.

Он что-то бормочет, глядя на мои ноги. Наверное, я ожидала от него обвинений, мол, зачем вырядилась, как мужчина, но принц застал меня врасплох, когда обошёл по кругу… задержавшись за моей спиной.

— Скажи, что будешь впереди всю дорогу, Линн? Потому что я собираюсь любоваться чудесным видом.

Краснею, резко развернувшись. Принц состроил мордочку голодного брошенного щенка.

— Сочту это за последствия вчерашнего боя с мантикорой, принц.

— А я сочту эти штаны за доказательство того, что Стихии мне благоволят! Ты не можешь так одеваться и ожидать, что я останусь спокоен! Или ты специально?.. — улыбается, глаза загораются. — В этом всё дело? Ты хочешь?..

— Даже за всё золото Маравильи, нет!

Мои штаны стали самой обсуждаемой темой последующих двух дней путешествия, но, положив руку на сердце, не могу не признать, что меня забавляет, как Артмаэль теряет нить разговора, стоит мне только качнуть бёдрами. Более того, Хасан начал пользоваться слабостью принца и переключает его внимание на мои ноги, чтобы Артмаэль не цеплялся к нему, и я даже не ругаю мальчика за это. Прежде желание в глазах мужчин было для меня чем-то… исключительно негативным, потому что я обязана была его немедленно удовлетворить.

Но теперь всё изменилось. Я стала свободной и могу сама распоряжаться своим телом, а не исполнять чужие прихоти. С другой стороны, дело не во мне или в моих штанах: принц будет смотреть на любую девушку в облегающей одежде. У него какая-то серьёзная проблема с женщинами, и я начинаю подозревать, что женская грудь для него — самый сильный наркотик.

Мы прибываем в Дилай, столицу Вервы и главную торговую точку Маравильи, уже после захода солнца. Мы принимаем решение заночевать в первой попавшейся гостинице, а утром уже отправиться на рынок и в Башню, потому как мы все устали, да и время уже позднее, чтобы наведываться с визитом. И вот ранним утром мы все уже на ногах.

— Вы можете пойти в Башню, — предлагаю я, — а я пока схожу на рынок. Постараюсь продать всё, что удалось раздобыть, и отдам вам вашу долю.

— Может, нам всё-таки пойти с тобой, Линн? — спрашивает Хасан.

Отрицательно качаю головой.

— Мой отец всегда говорил, что дела лучше вести в одиночку. Если другие будут стоять над душой и наблюдать, может показаться, что вам нужна помощь, как будто товар плохо продаётся.

Взгляд, которым окинул меня Артмаэль сверху вниз, не остался незамеченным.

— И о чём ты, чёрт возьми, сейчас подумал, каменоголовый?

— Что тебе нужно всегда так одеваться, тогда товары будут продаваться хорошо, — он берёт Хасана за руку и тянет за собой. — Пойдём, пацан. В Башню.

Хмурюсь, глядя им вслед. И хотя я понимаю, что он не хотел меня обидеть, его слова меня совсем не обрадовали. Оглядываю себя. Так вот что он думает? Что я могу добиться чего-то только своим телом? Это не так. Да если б захотела, я бы продала добычу даже в самых уродливых тряпках в мире. Ну, мне хочется в это верить. Проблема в том, что я до сих пор ни разу ничего не продавала. У меня начинают возникать сомнения, и я тяжело вздыхаю. Ну почему он всегда всё портит своими комментариями? Я самодостаточна. Я нечто большее, чем просто красивое тело.

Пытаюсь заглушить в голове голос Кенана, который твердит, что я себя обманываю.

Делаю глубокий вдох и направляюсь в сторону рынка.

Торговый район Дилая — это всё, о чём только может мечтать купец: длинная улица с бесконечными рядами лавок, от которых глаза разбегаются. Самые известные находятся вокруг главной городской площади. Всюду шум, выкрики продавцов, пытающихся заманить покупателей, хаос из множества параллельных разговоров, запахи экзотичных продуктов и яркие цвета тканей, настолько прекрасных, что трудно вообразить. Выцветшие от непогоды навесы создают тень, защищая от утреннего солнца. Я двигаюсь в сторону главной площади, внимательно глядя по сторонам. Мне нужно найти самую известную лавку, где продают животные материалы. Где всегда много клиентов, а значит, у заведения хорошая репутация.

То есть там водятся большие деньги.

Я нахожу эту лавку быстро — спасибо всем хорошо одетым покупателям, явно более обеспеченным, чем крестьяне вокруг скромных лавок. Не без труда пробираюсь между чистыми надушенными телами, стараясь не наступить на подолы дамских платьев.

Некоторые мужчины уступают мне дорогу, другие возмущаются моей наглостью. Управляет лавкой (в которой даже есть пара помощников, чтобы успевать обслуживать клиентов) полноватый хорошо одетый мужчина, громко объявляющий об имеющихся товарах и ценах на них: чешуя тритона, шерсть гиппогрифа, перья гарпий… Интересно, что из этого настоящее, а что — просто подделка.

И как это понять? Ведь чешуя запросто может оказаться рыбьей, а перья принадлежать, например, орлу. Но, судя по всему, репутация у лавки хорошая, и я даже знаю почему: торговец следует всем советам моего отца — продаёт имеющееся добро по рыночной цене (да, высокой, но разумной, учитывая уникальность товара) и знает, как склонить сомневающегося покупателя на свою сторону, пока тот не отдаст монеты за то, что зацепило его взгляд.

Я не могу сдержать волнение, внезапно охватившее меня.

Время действовать.

— А что насчёт гривы или клыков мантикоры? — выкрикиваю я, чтобы управляющий меня услышал, а сама подбираюсь поближе. — Есть у вас такое?

Торговец окидывает меня взглядом, но улыбка застывает у него на губах. Моя одежда не такая изысканная, как у прочих покупателей, да и я в его глазах слишком молода, чтобы вести серьёзные разговоры. Наклоняю голову, притворяясь, что не замечаю скептицизма в его взгляде. Крепко сжимаю седельную сумку, в которой хранятся части мантикоры, и жду подходящего момента, чтобы их продемонстрировать.

— Мантикоры, говоришь? Их чрезвычайно сложно достать. Даже самые ловкие охотники на чудовищ не знают, где они обитают и как их убить…

— Значит, они стоят немалых денег? — рассуждаю с улыбкой, которая, надеюсь, выглядит очаровательной. — Не так ли?

— Да, — соглашается торговец, не расслабляясь. — Не думаю, что ты смогла бы себе позволить что-нибудь из мантикоры.

— А вы? — ничуть не обидевшись, продолжаю я. — Смогли бы себе позволить такую покупку?

А вот его это задевает. Он кладёт руки на внушительный живот и смотрит на меня свысока.

— Разумеется.

— Согласитесь, вам бы пригодились части мантикоры в вашей лавке? Уверена, у вас бы нашлась подходящая сумма для столь редкого и востребованного товара…

Мужчина сильнее морщит лоб.

— Любой торговец смог бы, конечно же, успешно продать столь ценные материалы. Но вообще-то мне надо работать. Если ты собираешься и дальше задавать глупые вопросы, ничего не покупая, лучше иди куда шла.

Притворившись, что не услышала последних слов, беру в руки коралловое ожерелье, которое преподносится как сделанное русалками.

— Если бы у вас была, скажем, грива мантикоры, из которой можно сделать тёплую одежду, или её когти, чтобы изготовить оружие… За сколько бы вы их продали в своей лавке?

— Я же тебе уже сказал…

— Да-да, мне было бы не по карману. Но всё же… За сколько?

— В зависимости от количества, — устало отвечает он. Но так как на нас поглядывают другие покупатели, ему приходится изображать из себя вежливого и внимательного продавца. Репутация в мире торговли превыше всего. — За гриву обычно дают двадцать пять золотых монет, а за когти, если они целые, тридцать.

— Ого, целое состояние… А яд мантикоры? Говорят, он бесценен, потому что крайне опасен, и пользуется большим спросом у волшебников, как ингредиент для некоторых зелий…

— И те готовы заплатить за него немалые деньги, да-да, — быстро отвечает он, начиная закипать. — Он стоит не меньше пятидесяти монет. Но к чему этот разговор?

Вот он, подходящий момент!

Улыбаюсь нарочито сладко и поднимаю сумку. Отодвигаю рукой несколько товаров на прилавке и выкладываю всё добытое честным трудом на деревянный стол. Реакция не заставляет себя долго ждать. Дворяне, прислушивавшиеся к разговору, перешёптываются за моей спиной, а выражение лица торговца прямо-таки бесценно, пока он изучает всё, что я ему предлагаю, хоть я и собираюсь запросить меньшую сумму.

— Я готова отдать вам всё это за сто золотых монет, — моя улыбка становится шире. — На пять монет дешевле, чем те цены, которые вы называли… Выгодная сделка, согласитесь?

Мужчина потрясённо бормочет:

— Где ты взяла всё это?

— Разве не очевидно? От мантикоры. И, предупреждая ваши сомнения, уверяю, это всё настоящее, можете сами убедиться. Поверьте, было непросто всё это раздобыть.

Торговец, недолго думая, берёт в руки каждый из товаров. Осматривает гриву, проверят клыки, принюхивается к яду. Бросает на меня удивлённые, недоверчивые взгляды, а я улыбаюсь, уверенная в себе.

— Ты сама убила мантикору?

Вопрос застаёт меня врасплох. Не ожидала, что его будут интересовать такие подробности. Покупателям вокруг, похоже, тоже не терпится услышать историю о том, как было убито столь жуткое чудовище, которое почти невозможно выследить. Колеблюсь. Но разве не это нужно Артмаэлю? Как бы я к этому ни относилась, правда в том, что победа над этим зверем была вполне себе героическим поступком.

Я бы не сказала, что это прям великий подвиг, который принесёт ему большую славу, но… Для него это, наверное, важно? Столько людей желают услышать эту историю. Столько людей внимают моим словам. Да, он сделал это не в одиночку, мы справились все вместе, но решающий удар мечом нанёс именно он.

Я вспоминаю, как отец говорил мне: «Самое главное — это красноречие. Как ты это преподнесёшь на словах. Даже самая плохая история может стать грандиозной, если правильно её рассказать».

Артмаэль заботится обо мне. По крайней мере, больше, чем кто-либо, с тех пор, как погиб мой отец.

К тому же… Подходящая легенда может повысить стоимость и без того хорошего товара.

И я начинаю вещать:

— Нет, её убила не я, — заявляю чуть громче, чтобы все вокруг слышали. Чтобы все знали, что я собираюсь им рассказать. — Боюсь, я просто обычная девушка, которая шла по своим делам через лес… Как вдруг на меня напало это свирепое чудовище! Огромное и рычащее! И очень быстрое! Оно загнало меня в ловушку, и я уже начала молиться всем Стихиям, как вдруг явился он. Если бы не он…

Делаю паузу, положив руку на грудь, якобы чтобы унять сердцебиение при воспоминании о том ужасном моменте.

— Он? — переспрашивает торговец. Шепотки за моей спиной становятся громче. — Мужчина? Охотник?

— Нет! Лучше, чем охотник! Это был принц!

— Принц! — повторяют за мной несколько человек.

— Артмаэль Сильфосский, — объявляю я.

Ещё больше шепотков. Разные голоса повторяют его имя.

— Он появился из ниоткуда и убил это жуткое, ужасное чудовище! — притворно вздрагиваю. — Он сделал это без малейшего труда, будто монстры для него — вообще не проблема! Он двигался так легко и уверенно… Убил зверя, а на самом — ни царапинки! — что-то ты завралась, Линн. — Мантикора даже очухаться не успела, как… Тыдыщ! — публика ахает, когда я вскидываю руку в воздух, словно пронзаю мечом невидимого врага. — Он разрубил её на две части!

— Артмаэль Сильфосский!

— Мантикора!

— В одиночку!

— Невероятно!

— Сколько отваги!

Не могу сдержать улыбку. Их возгласы подбадривают меня, и я указываю на предметы на столе.

— После моего чудесного спасения, принц сказал, что я могу сама распорядиться тушей зверя по своему усмотрению, чтобы наполнить хоть немного свои пустые карманы. И пошёл дальше своей дорогой: поговаривают, он странствует по миру и избавляет людей от несчастий. Я слышала, что он сумел вернуть воду в деревню, страдавшую от засухи. А ещё он убил гигантского волка! — вообще-то то была беззащитная волчица с волчатами, которых мы просто заманили подальше в лес. Да и засухи никакой не было, просто колодец пересох. Но не суть. Как будто кто-то здесь знает, как там было на самом деле. — Его уже начинают называть… героем.

— Как щедро!

— Это правда?

— Он так великодушен!

— Вот бы у нас в королевстве у власти были такие люди!

Улыбаюсь, прикусив губу. Слышал бы эти слова Артмаэль… Он бы потерял голову от смущения и гордости. Мне уже не терпится рассказать ему об этом, чтобы увидеть его потрясённое лицо, какое у него всегда бывает, когда его кто-нибудь хвалит, даже если после этого он ещё больше задерёт нос и будет припоминать это до тех пор, пока Стихии не исчезнут из нашего мира.

Тем временем я возвращаюсь к нашей сделке. Моя улыбка становится ещё шире, когда я подталкиваю свою добычу к торговцу.

— Так что, сто монет?

Но я уже знаю, что получу больше. С такой эпичной легендой товары стали в разы дороже, поскольку вдобавок ко всему прочему стали доказательством моих слов и уникальными сувенирами. Покупатели хотят купить их напрямую у меня. Дворянин справа от меня предлагает большую цену. Молодая девушка капризным тоном поднимает её ещё выше. Торговец тоже не остаётся в стороне.

И так ещё несколько раз, пока торговец не предложил мне вдвое больше, чем я просила изначально.

С двумя сотнями золотых монет в сумке я ухожу, посадив маленькое семечко, которое однажды прорастёт и станет легендой об Артмаэле, герое из Сильфоса.

АРТМАЭЛЬ

Я никогда раньше не видел Башню, поэтому останавливаюсь перед тем, как пройти через ворота вслед за Хасаном и смотрю на здание перед нами…

— Это не башня, — произношу несколько разочарованно.

Я прямо-таки слышу, как недоумённо хлопает ресницами мой спутник.

— Это Башня.

— Я имею в виду, что она построена не в форме башни.

Снова смотрю перед собой. Это аккуратная серая каменная постройка, растянутая скорее вширь, чем ввысь, с прямыми углами. Дорожка, по обе стороны которой тянутся ряды гладких колонн, ведёт к огромному входу, через который мог бы спокойно пройти и дракон. Здание окружает небольшой сад с деревьями, кустами, цветами и скамейками, и всё это гармонично вписывается в общую атмосферу идеального порядка. Нет, не порядка — чего-то искусственного, созданного человеком. Наверное, в этом вся суть магии — противоположность природе. Способность управлять Стихиями.

Перевожу взгляд на мальчика рядом со мной. Что ж, теперь мне заметна связь между хаосом в его голове и проблемами с магией.

— На самом деле Башни редко имеют форму башни, — поясняет он и тянет меня по дорожке. Похоже, ему не терпится попасть внутрь.

Ну, допустим. А в чём тогда смысл?

— Так почему же?..

— А мне откуда знать? — перебивает он, предугадывая мой вопрос. — Просто они так называются. Не все замки выглядят одинаково, но вы их всё равно называете замками, ведь так? Наверное, когда-то была одна, самая первая, в форме башни, и никому не пришло в голову ничего лучше, чем назвать её Башней.

Ох, отлично. Меня радует, что вся магия мира сосредоточена в руках людей с такой хорошей фантазией. Уверен, с ними мы далеко продвинемся.

— С давних пор и по сей день Башни живут своей жизнью, — продолжает он.

Эти слова вызывают у меня мурашки по спине. Бросаю взгляд на каменное здание с некой опаской.

— И что это значит? Камень будет с нами разговаривать?

Хорошо, что Линн не пошла с нами. Она бы сейчас насмешливо улыбнулась и пошутила, что я же тоже каменный, а разговариваю. Ну вот, мне уже даже не нужно её присутствие, чтобы знать, о чём бы она подумала. Но, по крайней мере, когда она рядом, мне есть на что полюбоваться. Надо будет как-нибудь предложить ввести закон об обязательном ношении брюк всеми женщинами Сильфоса.

— Говорят, что Башни меняют форму в зависимости от Магистра, который стоит во главе. Они как отражение его личности, — рассказывает Хасан, возвращая меня из мира фантазий в реальность.

— Здания не могут меняться сами по себе. И уж тем более считывать характер хозяина и подстраиваться под него.

Мальчик в ответ просто пожимает плечами.

— Ты недооцениваешь магию. Не подвергай сомнению её возможности.

Вообще-то мне хочется подвергнуть сомнению всю эту систему, но благоразумная часть меня решает, что лучше послушаться совета и не играть с такими вещами. В конце концов, мало ли что: вдруг посреди ясного дня грянет гром и молния поджарит меня за то, что не поверил. Хорошо, что в Сильфосе нет никаких Башен. Пусть Верва, Сиенна и Идилл (особенно Идилл, где даже сама земля извергает магию, если вы не смотрите, куда ступаете) заберут себе всех волшебников. Лично мне нравится, когда они обитают где-то подальше от меня. К тому же ничего такого великого они не делают. Вон у меня на плече остался уродливый шрам, несмотря на все их фокусы-покусы и прочую абракадабру, и просыпаюсь я почему-то с затёкшими мышцами, если случайно перевернусь во сне на это плечо.

Мы заходим в Башню, которая не похожа на башню. В вестибюле достаточно прохладно, что создаёт приятный контраст после жары на улице. Несколько учеников поднимаются и спускаются по широкой лестнице перед нами, другие проходят мимо нас. Видимо, спешат на занятия или чем они тут занимаются. Они кажутся самыми обычными ребятами, если не обращать внимания на их серые мантии и волшебные палочки в руках. Их не так уж много, и я помню, как нам рассказывал Хасан в какой-то момент своей бесконечной болтовни, что чем престижнее Башня, тем меньше в ней адептов: в Идилле, например, туда поступают только лучшие из лучших. Мне хочется спросить, могут ли маги вымереть, как редкий вид животных, но оставляю этот вопрос при себе, а то вдруг кто-то поймёт меня превратно.

Мой спутник робко спрашивает у первого встречного, как найти Магистра, и нам указывают направление. Пока мы поднимаемся по лестнице, я стараюсь не задерживать взгляд на какой-либо точке (мало ли, здание может счесть это за оскорбление). Хасан же молчит всю дорогу. Да, конечно, я… не очень много о нём знаю, несмотря на всю его словоохотливость. Но кое-что мне всё же известно: что он учился в Сиенне — очевидно, далеко не самой крутой Башне из существующих, — но, по крайней мере, учился тому, что ему нравилось. До тех пор, пока его не исключили. Может, мне стоило проявлять к нему больше внимания, раз уж так вышло, что мы вроде как друзья? Сейчас не самое подходящее время поинтересоваться его прошлым, но я чувствую некое любопытство. Как люди узнают, что у них есть магические способности? Как я понял, у него нет иных родственников, кроме сестры, которая тоже волшебница. Значит, это что-то наследственное? Или магом может стать любой? Надо как-нибудь взять палочку и взмахнуть ей, а затем посмотреть, что получится. Вдруг у меня обнаружится великий дар, а никто об этом даже не догадывался?

Артмаэль Могущественный. Как звучит-то!

А, может, я буду просто выглядеть придурком, размахивающим палкой. Как Хасан.

— Это место похоже на то, где ты учился? — спрашиваю, пытаясь принять задумчивый вид.

Мальчик смотрит на меня с долей скептицизма. Наверное, пытается найти скрытый мотив, почему я внезапно поднял эту тему. Согласен, до этого я не был особо участливым собеседником, но в то же время я никогда не желал ему зла.

— На мой взгляд, школы не очень похожи, — признаётся он. От долго подъёма по лестнице у него затрудняется дыхание. — В каждой своя методика обучения, как мне кажется… И школы светлой и тёмной магии будут совершенно противоположными, скорее всего.

— Школы тёмной магии? В которых учатся некроманты? Это правда, что они могут оживлять мёртвых? — у меня проходит дрожь по телу. Есть вещи, с которыми лучше не шутить, и если магия сама по себе уже вызывает у меня мурашки, то тёмная магия…

— Это всё бредни. Но они могут разговаривать с духами, впадая в… транс. Они поддерживают связь с загробным миром.

Киваю. Для меня смерть — не более, чем огромная чёрная пустота. Другой мир? Может быть, для ребят, в чьих головах сплошь сказки и магия, но не для меня. Если я умру, то уж точно не стану тратить своё драгоценное время на блуждание по Сильфосу в виде духа.

Мы останавливаемся перед дверью на одном из этажей.

— Мы пришли.

Я просто рад, что больше не нужно подниматься по ступенькам. Хасан стучит костяшками пальцев, несколько нерешительно. Оглядываюсь на лестницу, по которой мы только что поднялись. Если я с неё упаду, то уже через пару минут узнаю, что там бывает, после смерти.

— Входите.

И хотя Хасан уже держит дверную ручку, он хмуро оглядывается на меня.

— Пожалуйста, прошу тебя: никаких шуток. Некоторые магистры не терпят ни малейшего неуважения к ним.

— А вот это сейчас обидно было. Разве я похож на болтуна с плохими манерами?

— Очень.

Я уже собираюсь разразиться гневной тирадой, как он торопливо открывает дверь. Мы оба заходим и оказываемся в просторном, хорошо освещённом кабинете с приоткрытым окном, впускающим в помещение освежающий ветерок. За письменным столом (который даже больше, чем у моего отца) сидит мужчина, окружённый минимум дюжиной стопок бумаг. Если их все сложить в одну, то они окажутся выше Хасана. Не то чтобы это была невиданная высота.

— Магистр.

Хасан склоняет голову, но я не повторяю за ним, потому что мой статус ничуть не ниже, чем у этого магистра. Где это видано, чтобы принц склонял голову перед кем-то, кроме короля? Скрещиваю руки под внимательным взглядом магистра. Его карие глаза будто бы видят нас насквозь. Он носит так называемые «очки» — одно из странных изобретений волшебников, которое вроде как позволяет лучше видеть. Оно представляет собой два стеклянных круга, соединённых металлической перегородкой на переносице и двумя металлическими стержнями, ведущими к ушам. Но работает эта штука, видимо, не очень хорошо, потому что на нас он смотрит поверх стёкол.

— Ух ты! Двое таинственных незнакомцев решили нарушить моё уединение, — произносит магистр слабым голосом старика. Возможно, он ровесник моего отца. Впрочем, я не знаю, отличается ли как-то продолжительность жизни волшебников от простых смертных — хотя Хасан не устаёт повторять, что они тоже люди, а не какой-то другой биологический вид.

Мужчина поднимается со своего места, чтобы поприветствовать нас. Он искренне улыбается нам, и у меня в голове мелькает мысль: а не свойственна ли это невинность всем, кто изучает магию? Потому что выражение лица магистра немножко напоминает то, что я обычно вижу у Хасана, который всё ещё стоит рядом со мной с опущенной головой.

— Ученик… — бормочет он, пристально разглядывая нас, — и принц, ни больше ни меньше.

У меня по коже пробегают мурашки. Хочется, чтобы он уже отвернулся, оторвал взгляд от нас, но поскольку у него, видимо, нет такого намерения, я отвечаю ему тем же. Понимаю, что Хасана выдала его нелепая мантия, но меня… Ну, ладно, не такая уж это и загадка. Похоже, что моё королевское происхождение, героизм и отвагу ни с чем не спутать. Я не могу остаться незамеченным, даже если весь изваляюсь в грязи, надену одну набедренную повязку и пойду в лес выть, как сумасшедший.

Ах, я просто заложник собственной красоты и величия.

— Меня зовут Хасан, магистр, — нервно заикается мальчик. — Я пришёл к вам за советом.

— Проделал немалый путь, — добавляю, не удержавшись.

Хасан бросает на меня недовольный взгляд. Научился, видимо, у Линн, потому что выглядело это очень похоже.

— Ты родом из Дионы, не так ли? А теперь тебя сопровождает принц Сильфоса… Интересную компанию ты себе нашёл, хоть и пришлось сделать большой крюк, чтобы привлечь его к своему путешествию, я прав?

Вообще-то меня никто не привлекал. Это я снизошёл до того, чтобы помочь ему, потому что моя доброта не знает границ.

Магистр жестом предлагает нам занять два стула перед его столом. Хасан беспрекословно повинуется, а вот мне становится немного неловко. Значит, мы здесь задержимся на некоторое время? Как-то эта идея меня не радует.

В итоге я всё-таки присаживаюсь — только потому, что не хочу, чтобы он смотрел на меня так, будто я нанёс ему оскорбление. Но, конечно, я не позволяю себе расслабиться. Сажусь на самый краешек, готовый в любой момент уйти, если тот скажет хоть одно сомнительное слово.

— Как вы узнали про нас? — спрашиваю после паузы, перебивая беднягу Хасана, который уже собирается рассказать магистру о том, когда он успел свернуть не туда… пару десятков раз. Если все Башни такие высокие, то это только для того, чтобы непутёвые волшебники, перепутавшие всё и потерявшиеся не пойми где, всегда видели ориентир, куда нужно вернуться.

Мужчина кажется удивлённым тем, что я осмелился открыть рот, но одаривает меня полуулыбкой.

— Что ж, мы, волшебники, знаем немало, Артмаэль. По лицам мы можем прочитать больше, чем могло бы быть написано в биографической книге. Хотя ты же у нас неверующий, правда? Тебе не нравится магия: признаёшь только то, что способен понять и постичь, но не то, что не можешь увидеть своими глазами.

Ёрзаю, чувствуя себя не в своей тарелке. Он что, умеет читать мысли? Знает, о чём я думаю прямо сейчас? Я слышал, что они на такое способны, что этому они учатся в своих Башнях, хотя это не относится к естественным способностям наподобие магии фей, например. Краем глаза смотрю на Хасана. Ну, он вряд ли успел научиться такому, перед тем как его исключили.

— Хватит обо мне, — отвечаю я, надеясь, что он не разберёт моих сомнений по звуку голоса. — Если вы так хорошо подготовлены, то уже наверняка знаете, зачем мы пришли. У нас нет времени на пустую болтовню.

Хасан выкрикивает моё имя — совершенно неуважительным образом.

— Простите его, магистр. Принадлежность к королевской семье не гарантирует наличие хороших манер.

Я уже собираюсь напомнить ему, что, в отличие от некоторых, прошёл полный курс обучения, как вдруг мужчина перед нами взрывается смехом без малейшего признака раздражения.

— Конечно, я знаю не всё, — признаётся он. Кажется, я могу перестать тщательно контролировать мысли в своей голове. — Вы ищете лекарство, но я не знаю, от какой болезни.

— Это касается… моей сестры, — он немного запинается. Просто нервничает или за этим есть ещё что-то? — Ей становится всё хуже, магистр. Ни один целитель не знает, что происходит. Никто не может облегчить её состояние. У меня есть письмо, — мальчик судорожно обыскивает складки своей мантии, пока не достаёт сложенный, но не запечатанный кусок пергамента. Хасан пытается разгладить мятые заломы, а я пытаюсь понять, как это письмо пережило все трудности нашего путешествия. — Она попросила меня отнести это в Башню. Хотя она сама тоже волшебница, ей не удалось найти лекарство. Поэтому она обратилась ко мне… — он делает непонятный мне жест, который, судя по всему, объясняет всё то, что мальчик не смог выразить словами.

Старик берёт письмо и принимается за чтение.

Я чувствую некое любопытство. Что там может быть? Оно написано на общем языке или у волшебников есть свой собственный? Его сестра надеется, что ей помогут просто так, не требуя ничего взамен? Или предлагает некое вознаграждение?

Мы сидим в тишине некоторое время, пока маг спокойно читает письмо. Я жду, что он в любой момент достанет яркую склянку или подарит нам цветок с мощными магическими свойствами. Но вместо этого, к моему глубочайшему разочарованию, он вздыхает и снова сворачивает пергамент, возвращая его смущённому Хасану. Надежда рассыпается осколками в глазах мальчика, когда магистр качает головой, и у меня даже возникает желание похлопать пацана по спине утешающе.

— Прости, мой мальчик, но я ничем не могу помочь этой бедной девушке.

Что ж, похоже, я просто зря теряю время на умирающую девчонку.

— Н-но… — пытается что-то выдавить мой спутник, не отрывая глаз от пола. Кажется, он сейчас разрыдается, и у меня ноет сердце от невозможности как-то ему помочь. Он же всегда такой улыбчивый, всегда знает, как нас подбодрить или остановить очередную ссору…

— Неужели среди вас нет никого, кто хорошо бы знал своё дело? — спрашиваю я и под резким взглядом магистра, в котором мелькнуло возмущение, тут же уточняю: — Верховный маг или типа того.

Вопреки моим ожиданиям, он не спешит назвать моё предложение идиотизмом. Он встаёт, кивает и поглаживает свою серую бородку.

— Мы вам ничем помочь не можем, но, возможно, в Башне тёмной магии, в Идилле, знают о лекарстве. Я ещё никогда не слышал о подобной болезни здесь, но… если кто-то и может помочь бедной девушке, то вам стоит искать ответы там.

— Нам надо ехать до Идилла? — вскрикиваю я, не веря своим ушам. Я-то был уверен, что мой путь уже почти подошёл к концу, пусть даже нам ещё нужно передать лекарство прямо в руки сестре и снискать там славу героя.

А теперь, оказывается, надо побывать ещё в одной Башне, поговорить с другими волшебниками.

Почему мне так не везёт?

Хасан поднимается со стула. Надежда вновь загорелась в его глазах, и он кажется даже немного… воодушевлённым. Ну, хоть кто-то видит в этом плюсы.

— Туда-то я и хотел изначально! — восклицает он, и вся его грусть, которая была буквально… сколько? Тридцать секунд назад? Испарилась, будто мне это всё только показалось. — Думаете, меня впустят? Я слышал, что… ну, что они малость… эксцентричные.

— Как прибудете, попросите о встрече с магистром Арчибальдом и магистром Антеей. Хотя, скорее всего, они уже будут знать о вашем приходе.

Его шутка на самом деле вообще несмешная, но почему-то вызывает у меня улыбку. Потому что кто может быть гостеприимнее некромантов, которые знают, что вы уже идёте прямо к ним в когтистые руки? Кстати, я даже не подозревал, что магистрами бывают женщины. Их что, допускают на такие высокие посты? Неужели никто не боится, что Башня в любой момент развалится, потому что женщине-магистру захотелось передвинуть её на десять шагов вправо, чтобы лучше было видно закат?

Сумасшедшие. Все волшебники просто сумасшедшие.

Я поднимаюсь. Хасан благодарит его ещё пару сотен раз и извиняется за беспокойство. Мужчина в ответ качает головой и улыбается ему по-отечески.

— Надеюсь, ты найдёшь способ помочь девушке. И… удачи с учёбой. Никогда не поздно продолжить обучение.

На последних словах магистра лицо мальчика становится красным, как большой сочный помидор. Он низко кланяется.

— Спасибо, магистр! Да, магистр!

И полный энергии и энтузиазма, он тянет меня на выход. Я машу рукой на прощание, перед тем как позволить вытащить себя из кабинета. Подпрыгивая, Хасан спускается по ступенькам намного быстрее, чем поднимался, всё ещё не выпуская моей руки. Я не сопротивляюсь, несколько обеспокоенный итогом разговора. Выходит, мы проведём вместе ещё… два дня? Двадцать? Зависит от того, что нас может задержать в пути. Иногда Хасан нас подгоняет, хоть и не возражает, когда мы останавливаемся по какому-то делу. Мне кажется, он считает себя обязанным помогать любому человеку в беде на нашем пути. Малыш слишком добр, чтобы отказать. Однако он так и не дал нам никаких подробностей о странном заболевании и вообще старается избегать этой темы. А ведь мы имеем полное право знать, с чем именно имеем дело. Но прежде чем я успеваю потребовать письмо, которое он вручил магистру, или просто подробного рассказа, мы уже выходим наружу, и я замечаю Линн, сидящую на скамье у входа. Она выглядит расслабленной: откинув голову назад, подставляет лицо тёплым лучам солнца.

— Линн! — недоучка мгновенно бросает меня и бежит к ней. В моём воображении он похож на комнатную собачку, скачущую вокруг хозяйки, чтобы взяла на руки и приласкала. — Как всё прошло?

Она вздрагивает при звуке его тоненького голоска, зовущего её, но тут же улыбается, как любящая мать или сестра. Только ему. Всегда ему.

— Разве не я должна вас об этом спрашивать? — она поднимается и, когда он оказывается рядом с ней, взъерошивает ему волосы. — Получили лекарство?

На мгновение Хасан снова становится тем грустным мальчиком из кабинета магистра.

— Магистр не смог мне помочь. Но он сказал, что в Идилле смогут!

— На самом деле он сказал, что если где-то и смогут помочь, то только там. Никаких гарантий он не давал… — напоминаю я, чтобы не слишком рассчитывал. Не хочу, чтобы его надежды снова не оправдались.

Это я только что подумал? Кажется, я становлюсь слишком мягким.

— Ох, — Линн, похоже, стало неловко, потому как она снова скрещивает руки на груди в защитной позе, которую она часто принимает. — Вот как… Мне жаль, Хасан.

— Всё в порядке, — откликается он, хотя энтузиазма в нём уже поубавилось. — Там мне помогут, я уверен. Магистры из Башни Идилла очень знамениты и… — замолкает, совсем растеряв уверенность. Он поднимает на нас глаза и тут же, застеснявшись, опускает. — Спасибо, что проводили меня сюда.

Свожу брови. Он это серьёзно? Я буду не я, если брошу это дело на середине.

— Поблагодаришь, когда найдём это твоё лекарство. Я всё ещё жду, что твоя сестра горячо поблагодарит меня от всего сердца. И желательно не только на словах.

Хасан смотрит на меня, не понимая. Закатываю глаза. Впрочем, мне же лучше.

— Прямо сейчас я уж точно домой не собираюсь. Тем более, что такому простофиле, как ты, без взрослых далеко не уйти.

А даже если и уйдёт далеко, то, с его-то удачей, наверняка в противоположном направлении.

— Я никогда не была в Идилле, — поддерживает Линн, слегка приподняв уголки губ. — Говорят, там очень красиво, и я бы не хотела упустить возможность там побывать. К тому же там наверняка есть, чем заняться.

Не знаю, откуда у неё такая информация, потому что лично я слышал только, что там много ядовитых растений и колдунов — и я даже не знаю, что из этого пугает меня больше.

Я смотрю, как она обнимает мальчика за узкие плечи, позволяя ему прижаться к ней. Если бы я попробовал подойти так близко, она бы дала мне пощёчину. Жизнь намного проще, когда ты выглядишь невинным ребёнком.

— А ещё, — продолжает она, — у меня есть хорошие новости, — из своей котомки она достаёт не один, а два кожаных мешочка, набитых монетами. — Одной вашей знакомой торговке удалось выручить достаточно денег на ещё несколько дней путешествия.

Я чуть было собственной слюной не подавился.

— Ты продала мантикору или свою душу?

Линн раздувается от гордости, как рыба-шар, и улыбается во все зубы. За все дни путешествия я ещё ни разу не видел её настолько счастливой, прямо-таки сияющей.

— Хороший товар в хороших руках да с хорошей историей, — довольно рассказывает она, — иногда этого достаточно, чтобы околдовать окружающих.

И… она показывает нам язык, как мелкая девчонка. Я моргаю. Деньги всё-таки меняют людей. И не в лучшую сторону.

— Хорошая грудь и бёдра тоже, видимо, помогают поднять цену.

Упс. Кажется, мне не стоило этого говорить. Улыбка застывает на её губах, а выражение лица сменяется стеной из льда и злости. Я-то ожидал, что она ответит мне колкостью, но оказалось, что даже близко нет: она отворачивается, берёт Хасана за руку и уходит в гробовом молчании, от которого меня бросает в дрожь. Они уходят всё дальше и дальше, будто меня здесь и вовсе нет.

Видимо, мальчик всё-так был прав. Артмаэль Язык без костей.

Догоняю их.

— Ой, да ладно, ты же не собираешься мучить меня равнодушием, да?

Вообще-то именно это она и делает.

— Как поедем до Идилла, Хасан? — спрашивает она только у него. — Через Сиенну или Даис? Где бы тебе хотелось побывать?

Мальчик отвечает не сразу: сначала он бросает на меня взгляд, но я не успеваю понять, с сожалением или осуждением.

— О Сиенне я знаю немного больше. Возможно, так будет проще и мы сможем избежать… встречи с мантикорой, например.

— Мы оба знаем, что ты не сможешь игнорировать меня вечно, — настаиваю я.

— Сиенна так Сиенна, — отвечает, будто я вовсе ничего не говорил.

Хотя очевидно, что она меня слышала.

Она правда хочет сыграть со мной в эту игру?

Нет. Лучше не надо. Это плохая идея, принц.

Но она сама объявила мне войну, так что плевать. Не раздумывая дважды — мне всё равно хотелось сделать это с тех пор, как я впервые увидел её в этих проклятых штанах, — я подхожу ближе, поднимаю руку и шлёпаю её по попе.

О, это была очень плохая идея.

Линн разворачивается со скоростью урагана и со всей силы даёт мне затрещину. Второй раз за время нашего знакомства. По той же самой щеке. Вероятно, останется след. Несколько человек обернулись на звук, от которого у меня до сих пор звенит в ушах. Не удивлюсь, если его услышали даже в Сильфосе.

У меня вырывается стон. Сначала было не так больно, но потом начало жечь.

Хотя оно того стоило, учитывая, как давно мне хотелось это сделать.

— Ну, по крайней мере, ты меня больше не игнорируешь.

Линн уже собирается броситься на меня с кулаками, но Хасан хватает её за руку и тянет в сторону, потирая лицо, будто бы его тоже задело.

— Я убью его! Клянусь тебе, я убью его! — кричит она.

— Если сделать это, пока он спит, будет меньше проблем, — пытается успокоить её Хасан. — Смотри, там продают те самые пирожные, которые тебе так нравятся!

Он уводит её к кондитерской лавке, подальше от места возможного преступления. Я остаюсь в сторонке, прижав руку к пылающей щеке, хотя в идеале предпочёл бы окунуть голову холодную воду, чтобы унять боль. Если честно, я не понимаю такой реакции: вот я был бы не против, если бы она шлёпнула меня по заднице.

— …на мантикору в одиночку, как настоящий герой! Разрезал её пополам одним ударом!

Вскинув голову, оборачиваюсь. Две женщины остановились у торговой лавки. Пока одна что-то покупала, другая болтала без остановки. Я подошёл чуть ближе, пытаясь прислушаться. Она что-то сказала про мантикору?

— И ты правда в это веришь?

— Та девушка клялась, что сама это видела и что Армаэль Сильфосский оставил ей тушу монстра, чтобы как-то утешить после пережитого кошмара.

У меня падает челюсть от потрясения. Оглядываюсь на Линн, но они с Хасаном заняты выбором сладостей. Что?.. Как?.. Это она сделала? Я чувствую, как краснею. Что она там понарассказывала? И… зачем? Она помогает мне?

— Не очень-то романтичный подарок. От принца-то.

— Шутишь, что ли? Он сложил убитого монстра к её ногам, чтобы делала с тушей, что хочет. Да он герой!

— О, ты, как я погляжу, тоже очень романтичная особа…

Они оплачивают покупки и, смеясь, уходят, а я стою на месте, парализованный, не зная, что и думать. Не зная, что делать. Нет, я опережаю события, неправильно трактуя их слова. Зачем ей делать это ради меня? А, знаю: вещь, полученная от героя, стоит дороже. Да она просто хотела заработать побольше, рассказав об участии принца и героическом подвиге, вот и дала им увлекательную историю, скорее всего, далёкую от правды. То, что меня стали возносить как героя, она, видимо, приняла как побочный эффект.

Ну и что? Плевать. Единственное, что должно меня волновать, так это то, что вся эта история работает в мою пользу. Она создаёт нужную мне репутацию, и все в итоге в плюсе: Линн с деньгами, а я со славой.

Всё, перестань зацикливаться на этом, Артмаэль, и выкини уже эту девушку из головы. Почему меня так взволновало, что она сделала мне что-то хорошее? Я спас её от мантикоры. Хотя она тоже спасла меня тогда. И потом оплатила моё лечение за свой счёт, хотя могла взять деньги из моего мешка. Не сказать, что я их тщательно прятал.

Когда они снова проходят мимо меня, я краду пирожное у Хасана и сразу запихиваю в рот. На вкус оно не настолько хорошее, как я думал. Когда я пытаюсь его проглотить, ему словно бы мешает ком, застрявший в горле. Я хочу что-то сказать, как-то прокомментировать это, чтобы она растерялась, чтобы смутилась. Но не могу даже подшутить над ней.

Да что со мной происходит?

ЛИНН

Мы покидаем Дилай раньше, чем собирались, и продолжаем наше путешествие, на этот раз в сторону Идилла. Я понимаю, что не обязана никуда идти, что, возможно, мне лучше было остаться в Верве, как и собиралась с самого начала, но теперь я чувствую себя ответственной за судьбу Хасана и его сестры. Я не могу взять и бросить его сейчас, даже не зная, удастся ли ему спасти сестру или нет.

Ну, или я просто боюсь признаться, что привязалась к нему и хочу провести больше времени со своими спутниками. Впервые за много лет я не чувствую себя одинокой, так почему бы не продлить это время? В конце концов наши дороги всё равно разойдутся, просто на несколько дней позже. Это путешествие — небольшая отсрочка, за время которой, кстати, я могу перенять опыт торговцев из разных королевств. Мы же уже выяснили, кто в нашей тройке отвечает за ведение дел.

Однако сегодня не звучат шутки и обсуждения, между нами повисла огромная давящая тишина, которую изредка осмеливается прервать Хасан какой-нибудь ничего не значащей историей. Я вслушиваюсь в его рассказы — пытаюсь, по крайней мере, — но мысли всё равно вращаются вокруг Артмаэля и его, будь он проклят, комментария.

Я так и не разговариваю с ним, даже не смотрю в его сторону и вообще делаю вид, что забыла о его существовании, но он сам это заслужил. Зачем было говорить такое? Не мог просто поздравить меня и поблагодарить? После всего, что я для него сделала на том рынке! После того, как я рассказала о его подвигах, местами приукрасив!

Неблагодарный.

Хотя, конечно, он не знает об этом. Ну и хорошо, так даже лучше. Пусть и дальше не знает, что слухи о его героизме потихоньку распространяются, потому что я уверена: прознай он об этом, принц стал бы ещё более тщеславным и бестактным, чем сейчас. Его не волнует никто, кроме него самого. А все остальные идут к чёрту.

Идиот.

Хуже всего знать, что настоящая проблема не в нём, а во мне. Стискиваю поводья лошади. Будь у меня больше веры в себя, этот чёртов комментарий не задел бы меня так. Будь я уверенней в себе… Но несмотря на все усилия, у меня так и не получилось быть выше этого, не поддаваться сомнениям. Выйдет ли из меня хороший делец? Смогу ли я добиться всего сама? Удастся ли мне доказать, что женщины тоже способны стать, кем захотят? Или я так и останусь глупой девчонкой, лезущей в мужские дела? Увидят ли во мне нечто большее, чем просто кусок мяса или красивое личико? Я ведь даже не образец красоты: мои ноги не особо длинные, а формы не такие уж выдающиеся. Лицо самое обычное. Есть гораздо более привлекательные женщины.

На самом деле я не так уж ценна даже как просто тело.

Чёртов Артмаэль. Вот надо же было ему ляпнуть! Испортить такой момент… Я была довольна. Я была счастлива. У меня было несколько удачных сделок: начиная с мантикоры и продолжая со всеми остальными находками, которые я собрала по пути. За них удалось выручить не так много, но всё же несколько монет пополнили моей кошелёк. Я поняла, что могу быть полезной, значимой.

А он заставил меня снова почувствовать себя шлюхой из борделя.

Пытаюсь убедить себя, что надо просто забыть и не думать об этом. Скорее всего, Артмаэль не пытался меня принизить. Или пытался? Может, он, правда, считает, что это всё, на что я способна… Может, так оно и есть. И никогда не изменится.

Может, Кенан был прав с самого начала.

Хватит. Не хочу больше об этом думать. Нельзя так думать. Мне надо поверить в себя. Я заработала неплохие деньги. И сделала это сама, своим умом. Если бы не моя линия поведения и правильные слова… То тот торговец так бы и смотрел на меня свысока. А мне удалось преодолеть его предубеждение.

Вот. Буду придерживаться этих мыслей.

Хоть я так и не смогла убедить себя до конца.

— Ой!

Выкрик Хасана резко вырывает меня из раздумий. Опускаю взгляд на него, а он указывает куда-то перед собой. Прослеживаю взглядом в направлении его пальца и хмурюсь. Посреди дороги лежит и дёргается малыш-оленёнок. Подойдя ближе, мы замечаем, что его копытце застряло в капкане, и он не может выбраться. При виде нас он пугается и дёргается ещё отчаяннее, чем только делает хуже себе, потому что ранится ещё сильнее.

Торопливо спускаюсь с лошади.

— Можно поинтересоваться, что ты делаешь? — спрашивает Артмаэль.

Я не утруждаю себя ответом. За это он тоже меня осудит?

Осторожно приближаюсь к бедному животному. Мне так жаль его. Он ведь совсем ещё маленький. Охотнику, который счёл хорошей идеей поставить ловушку посреди дороги (пусть и почти заброшенной), не будет особой выгоды от его мяса.

С большим трудом, но мне всё-таки удаётся открыть капкан и высвободить беднягу. Малыш убегает, прихрамывая, и пропадает из виду среди кустов и деревьев.

— Представляю, как обрадуется охотник, поставивший здесь капкан, тому, что остался без ужина, — бормочет принц.

Я осматриваюсь вокруг, но ничего не отвечаю. Здесь вообще-то нельзя ставить ловушки, в неё ведь может наступить случайный прохожий или его лошадь.

Смотрю на Хасана, который остался сидеть на нашей кобылке, крепко держа поводья.

— Нам лучше пройти здесь пешком, на случай, если есть другие ловушки. Так мы, по крайней мере, сможем увидеть их и обойти.

Волшебник спускается без возражений. Артмаэль тоже.

— А вот если бы мы пошли тем путём, о котором я говорил…

— Никаких больше зачарованных лесов, — встаёт на мою защиту Хасан.

— Ну, это не я привёл нас к логову чудовища…

Я по-прежнему не смотрю на него, шагая впереди и внимательно глядя на дорогу перед собой.

— Неужели ты собираешься вести себя так всю дорогу до Идилла? — взрывается принц.

Чтобы ты побесился побольше, да. Но я не говорю этого вслух. К тому же он ведёт себя так, будто я ещё и виновата. Хотя я вообще-то жду извинений от него. Но, конечно, не дождусь. Это было бы ниже его достоинства, он же — ах! — величайший принц в истории Сильфоса. Дурак. Кретин. Идиот.

Разозлившись, немного ускоряю шаг. Теперь, оказывается, это всё моя вина, и он не заслуживает такого грубого отношения. Готова спорить, в глубине души ему плевать, что я с ним не разговариваю, его просто бесит, что кто-то не уделяет ему столько внимания, сколько он хочет. Он ведь считает это своим законным правом.

Слышу какой-то странный звук, но не останавливаюсь. Ну, подумаешь — хрустнуло что-то. Наверняка это была просто какая-то ветка под ногами. Нет причин для беспокойства.

Но я ошибаюсь.

Крик принца заставляет меня насторожиться, но слишком поздно.

Через секунду земля уходит у меня из-под ног.

Я успеваю только зажмуриться и закричать, пока падаю куда-то. Ударяюсь рукой, потом спиной — которую тут же простреливает болью от ещё незаживших ран под повязками — и затем головой. После чего на меня падает что-то тяжёлое.

Голова кружится, хотя я даже не открываю глаз. Мир на мгновение исчезает, оставляя лишь темноту вокруг. Прямо над моим ухом слышится чей-то стон. Я приподнимаю веки, перед глазами всё плывёт.

Надо мной, опираясь на руки, нависает Артмаэль. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Он весь в дорожной пыли, в волосах застряли листья. И он смотрит на меня… обеспокоенно.

— Ты в порядке? — спрашивает меня с тревожными нотками в голосе.

Я закрываю глаза. Голова раскалывается. В мыслях какой-то хаос. Мы упали… куда? Снова распахиваю глаза, растерянно оглядываюсь вокруг. Мы в какой-то глубокой яме. Поднимаю глаза и вижу силуэт Хасана, склонившегося у края ямы, на фоне вечернего солнца.

— Ребят? — зовёт он, пока Артмаэль неловко отскакивает от меня. Места здесь не так уж много. — Вы целы?

— Всё хорошо! — отвечает принц. — Сбегай за помощью! Кажется, Линн ударилась головой.

Да, а ещё на меня упал один придурок, который весит, наверное, вдвое больше меня.

Издаю тихий стон, пытаясь приподняться. Получается не очень — я сразу же падаю обратно. Голова пульсирует и раскалывается. Чужие руки помогают мне занять сидячее положение.

— Давай посмотрю, насколько всё плохо… — предлагает этот имбецил.

Его пальцы нежно касаются задней части моей шеи, затем поднимаются к волосам на затылке. Он отводит руку, и я вижу на ней следы крови, из-за чего он хмурится и поглядывает наверх с тревогой, какая часто бывает у него на лице, когда что-то идёт не так, как ему хотелось бы.

Тяжело вздыхаю.

— Всё нормально, — пытаюсь упокоить его, хоть и не уверена, что он этого заслуживает. Ладно, пойду ему навстречу, раз уж он попытался спасти меня от падения, рискуя свалиться сам (что, собственно, и произошло). К тому же мне и вправду стало немного лучше. Мир потихоньку возвращается на место. — Просто немного ударилась…

Он поджимает губы. Даже не знаю, как это трактовать. Меня удивляет, с какой осторожностью он протягивает ко мне ладонь и с нечитаемым выражением лица убирает несколько листьев из моих волос.

— Ты не кричишь на меня и не ёрничаешь, значит, ты ударилась сильнее, чем пытаешься меня убедить.

— Не испытывай свою удачу, я могу в любой момент начать кричать или ёрничать.

Артмаэль вздыхает. Приподнимается, как получается, и ощупывает стены ямы.

Они возвышаются над ним на несколько голов.

— Может, я смогу вылезти…

Открываю рот, чтобы отговорить его, но он уже упирается ногой в стену, подталкивая себя вверх… и падает на задницу прямо передо мной. Это так смешно, что мне приходится сдерживать хихиканье.

— Ладно, выбраться самостоятельно не вариант, — бормочет он и переводит задумчивый взгляд на меня. Поднимаю брови. — Я бы мог подсадить тебя…

— Ага, чего только не придумаешь, чтобы пощупать мою задницу…

— Ну, я бы хотел пощупать тебя во многих местах, но сейчас, наверное, неподходящий момент…

Фыркаю в ответ, пристраиваясь поудобнее к стене, как можно дальше от него. Но особо тут не разойдёшься. Скрещиваю руки на груди.

— Ох, да ладно тебе. Я же тебя не съем… Разве что покусаю, если захочешь, — я собираюсь ответить, но он поднимает руку. — Знаю-знаю: «Даже за всё золото Маравильи, нет».

Вздрагиваю. Мне не хочется это признавать, но то, с какой скоростью он предугадывает мой ответ, вызывает у меня улыбку, которую я пытаюсь скрыть, сжав губы и вскинув подбородок.

— Вот и хорошо, что ты выучил этот урок.

Он оставляет попытки выбраться из ямы и тоже присаживается у стены напротив меня.

— Если позволишь, я тоже могу преподать пару уроков.

Как будто этот герой-любовник может меня чему-то научить.

— Скорее их преподала бы тебе я…

Он гордо ухмыляется.

— Сомневаюсь, что ты знаешь намного больше меня.

Какой наивный.

— Видишь ли, принц… — упираю локоть в колено, чтобы положить подбородок на ладонь, и смотрю ему прямо в глаза, спокойно и уверенно. И я вижу, как он весь напрягся, будто внезапно разглядел во мне угрозу. Ухмыляюсь. — Если бы нечто подобное случилось между нами, то ты бы в итоге умолял меня продолжить обучение и научить тебя всему. Ты ведь даже не сможешь соответствовать тому, что я могла бы с тобой сделать.

Этот раунд остаётся за мной, потому что он тяжело дышит и, покраснев, отводит взгляд. Как легко залезть в голову к мужчине. Как просто вложить нужные идеи в нужный момент. Мне даже немного любопытно, что там нарисовало его воображение. Прячу улыбку за ладонью. Бедняга. Штаны, небось, сейчас ему жмут.

Мне даже его немного жаль. Немного. Чуть-чуть неприятных ощущений ему не повредит. Заслужил. Может, хоть так он поймёт разницу, когда я пользуюсь своим телом, чтобы добиться желаемого, а когда — нет.

— Я знаю, что ты сделала на рынке сегодня утром.

Вздрагиваю, удивлённая резкой сменой темы. Он не смотрит на меня, продолжая неловко водить пальцами по корням, торчащим из земляной стены.

— И что же, по-твоему, я сделала? Соблазнила торговца своими прелестями?

— Ты рассказала всем, что я победил чудовище, — его глаза встречаются с моими. — Почему?

Так он знает.

— Потому что ты его победил, — кратко отвечаю, как само собой разумеющееся.

— Но я сделал это не в одиночку, — возражает он. — Да и не клал его к твоим ногам, как рассказывают… — он колеблется, но затем кривит лицо. — Я не верю, что ты рассказала эту историю, чтобы продать товар подороже. Ведь так? Ты могла бы обойтись и без этой легенды.

Это он попытался мне польстить? Поднимаю взгляд наверх, где виднеется кусочек голубого неба.

— Ты же этого хотел, разве нет? Чтобы о тебе узнали, чтобы все обсуждали твои подвиги и всё такое. Но кто будет говорить о твоих подвигах, если о них никто не знает? Да и к тому же благодаря этой истории изначальная цена поднялась вдвое. Не думай, что я сделала это только ради тебя.

Хотя на самом деле это и было для тебя. Повышение цены оказалось приятным бонусом. Я даже не думала об этом, когда начала работать на публику. Просто хотела тебе помочь. Но ты этого не достоин и не заслуживаешь даже, чтобы я объясняла тебе всё это, поэтому я молчу.)

— Я…. эм, спасибо.

— Я не дам тебе ни монетки, если ты этого добиваешься. Я заработала, у меня и останется.

Артмаэль нервно проводит рукой по волосам, опустив взгляд.

— Да не нужны мне деньги… Послушай, Линн, я…

Замолкает. Что бы он там ни хотел сказать, он так и не решается это озвучить, а я не давлю. Мы оба сидим в тишине некоторое время, пока из него не вырывается недовольный стон.

— Чёрт, прости меня!

Моргаю, глядя на него в полном ошеломлении. Принц как будто съёживается немного, и его щёки снова вспыхивают.

— Прости, — повторяет он. — Я не должен был этого говорить. Знаю, это было не очень умно с моей стороны. Я не хотел тебя ранить.

— Ты не ранил меня… — отвечаю, вздёрнув подбородок. Не хочу, чтобы он считал меня слабой.

— Нет, ранил. Слушай и не перебивай, потому что я не буду повторять: прости, что я сказал это. Я просто хотел пошутить, но немного переборщил. Или, точнее, не подумал, что это может… задеть тебя. Я на самом деле не считаю, что тебе нужно… — он указывает на меня рукой и рисует в воздухе круг, как бы охватывая меня полностью, — что-либо из этого, чтобы добиться желаемого. Я верю, что ты очень хорошо умеешь вести дела и смогла бы заключить выгодную сделку хоть с этой внешностью, хоть с какой-либо другой, хоть в этих облегающих штанах, которые тебе чертовски идут, хоть в самых ужасных тряпках.

Мы смотрим друг на друга. Возможно, это самое затянувшееся, тяжёлое и странное молчание из тех, что у нас были за всё время нашего знакомства. Возможно, сейчас мы открылись друг другу даже больше, чем когда пьяные рассказывали о своём прошлом. Судя по его виду, он очень переживает, а я… Я не знаю, как реагировать. В итоге мысленно обзываю себя идиоткой, потому что моей единственной реакцией становится румянец на щеках. Пытаюсь заговорить, но слова застревают в горле.

Он только что сказал… что я хорошо умею вести дела?

Краснею ещё сильнее.

Это же почти как «я верю, что у тебя всё получится» — слова, которые мне никто никогда не говорил.

Даже не знаю, заслуживаю ли я их.

Сглатываю, пытаясь вернуть самообладание, которого он так легко лишил меня несколькими словами. Снова гордо приподнимаю подбородок, но это не помогает, потому что меня всё ещё выдают горящие щёки.

— Не нужно выдумывать благодарности. Я распространила эту историю не для того, чтобы ты оказался в долгу передо мной…

— Ты не можешь просто молча принять мои извинения? — бормочет он. Мне кажется, он тоже крайне смущён. — Я делаю это не потому, что чувствую себя твоим должником, и ты это прекрасно знаешь… — да, я знаю, но проще было притвориться, что именно это его мотив. — Но я не собираюсь извиняться за то, что шлёпнул тебя! У тебя классная попка, я ни о чём не жалею.

Краснею ещё сильнее, хотя на этот раз даже не знаю почему. Как будто меня может смутить нечто подобное. Поднимаю ногу и упираюсь ботинком ему в грудь, прижимая его тем самым к стене, чтобы держать его как можно дальше от себя.

— Прекрати пялиться на мою задницу.

В серых глазах моего спутника загораются озорные огоньки, а на губах вновь играет его вечная улыбочка. И весь он выглядит так, будто почувствовал невероятное облегчение. Вопреки всем моим ожиданиям, он берёт меня за ступню и уверенно тянет к себе. Я ничего не могу поделать, как оказываюсь вплотную к нему. Словно он решил сократить всю дистанцию, что я так старательно выстраивала между нами. Ахаю, обнаружив себя ближе к нему, чем мне бы того хотелось. Его пальцы всё ещё держат меня за лодыжку, моя нога оказывается прижата к нему, а его игривый взгляд не отрывается от моих глаз.

— Если ты этого хочешь, то никогда больше не отворачивайся от меня.

Как если бы я оказалась в опасности, мой пульс немного участился, но я приподнимаю брови с нарочитым равнодушием.

— Это будет проблематично, если ты продолжишь быть таким невыносимым…

Артмаэль слегка склоняется надо мной, и я напрягаюсь, глядя на него. Он так близко. Очень близко. Слишком близко. Почему он так близко?

— Признай, тебе это нравится не меньше, чем мне, — шепчет он, будто это какой-то секрет только между нами. Честно говоря, так оно и есть. Но это был только мой секрет. — Я видел, как ты улыбаешься, девочка изо льда…

Вспыхиваю румянцем. Так и знала, что он использует это против меня, если когда-нибудь поймает. Но всё равно не могу это отрицать. Да, это так. Мне с ним хорошо, весело, и даже когда он всё портит, я понимаю, что он делает это не специально. Я ведь даже не злилась на него по-настоящему, только на саму себя — за то, что позволила паре простых слов сломить мою уверенность в себе.

Мы молча смотрим друг на друга. Нужно сказать что-нибудь. Свести всё к шутке, или разыграть оскорблённую невинность, или подколоть в ответ. Но на ум не приходит ничего подходящего. Я не знаю, что мне ответить. Я не знаю, как реагировать на то, как он, прищурившись, разглядывает моё лицо.

Он смотрит на мои губы.

Хочет поцеловать меня.

Нет. Только не это.

Не хочу никаких поцелуев. Ни его, ни кого бы то ни было. Не хочу новой боли.

— Ребята!

Голос Хасана заставляет нас подскочить на месте, мы поднимаем головы и смотрим на него. Я отскакиваю от Артмаэля, прочищая горло, и он тоже отодвигается.

— Я привёл помощь!

Принц задерживает на мне взгляд, перед тем как снова посмотреть наверх.

— Давно пора! Я тут уже состарился! Паж из тебя какой-то нерасторопный!

— Вы уже разобрались между собой или мне ещё подождать?

Мы с Артмаэлем моргаем растерянно, а затем прищуриваемся, заподозрив неладное…

— Хасан! — зову его с деланным спокойствием. — Ты же не специально продержал нас в этой ловушке дольше необходимого?.. Ты бы никогда так не поступил, правда, мой хороший?

— Так что, вы помирились?

Артмаэль рычит.

— Да, головастик, мы решили все наши проблемы. А вот что я ещё не решил, так это куда мне деть твою порванную мантию после встречи с моим мечом.

— Никаких угроз, или останетесь ночевать там!

— Я защекочу тебя до смерти, Хасан, если сейчас же не вытащишь нас отсюда, — предупреждаю его.

— Оно того стоит, — со смехом отвечает детский голос.

Нам падает конец верёвки, и мы с Артмаэлем одновременно тянемся к ней. Наши руки соприкасаются. Переглядываемся. И невольно улыбаемся друг другу.

Похоже, Хасан прав: оно того стоило.

АРТМАЭЛЬ

Чувствую себя кастрированным.

Ладно, не совсем так. В конце концов, физически всё на своих местах. Я проверил. Несколько раз. Но это не значит, что всё работает так, как должно.

И меня это беспокоит.

На помощь Хасану пришёл тот же охотник, что и поставил ловушку. Он непрестанно перед нами извинялся, и после того, как Линн высказала ему за это всё, что думает, в грубой форме, настоял, чтобы мы переночевали у него. Учитывая, что наша единственная альтернатива — сон под открытым небом и холодный ужин, мы с радостью согласились. К тому же нам бы не помешало смыть с себя всю грязь.

К моему особому удовольствию, у охотника оказалась дочь. Милая девушка, строившая мне глазки весь ужин, пришла ко мне, когда я уже собирался лечь спать в одной комнате с Хасаном, в красивой ночной рубашке и с накинутой на плечи шалью. Мальчик заснул, едва коснувшись головой подушки, а вот с меня махом слетела вся усталость при виде красавицы, так что я ускользнул вместе с ней.

Она, не колеблясь, отвела меня в свою комнату. Там, как только закрылась дверь, она прижалась ко мне всем телом и начала целовать со всем пылом. Подозреваю, что она уже давно не встречалась с другими мужчинами в их хижине в лесу, поэтому не стала ходить вокруг да около, а перешла сразу к делу. Никаких фальшивых ухаживаний и красивых слов. Она не ждала от меня обещаний вечной любви. И даже не просила заглядывать к ней время от времени. Я сам ничего не обещал. Только гладил её по спине, тогда как она обхватила мою шею своими тонкими руками. Не успел я очнуться, как её ноги уже оказались вокруг моих бёдер, а мои ладони — под её ночнушкой.

Обычно мне нравилось такое положение дел. Полная свобода, без необходимости нести красивую чушь, жар кожи и искреннее желание. Я радовался этой смелости, наслаждался поцелуями и тем, как прижимается ко мне красивое тело, желая большего… Но не в этот раз.

И когда она запустила руку в мои штаны, у меня по всему телу пробежался холодок… Я понял, что ничего не выйдет.

Я отстранился. Убрал её руку и извинился. Не думаю, что это сильно спасло ситуацию, но я просто вылетел из комнаты, оставив её раскрасневшейся и, вероятно, более возбуждённой, чем когда она бросилась мне на шею (рассчитывая — давайте будем честны — на нечто большее, чем пара поцелуев).

Наверняка она завтра утром плюнет в мой завтрак за эту выходку. И не удивлюсь, если в ближайшие дни у меня появится сыпь (одна из самых жутких вещей, что только может со мной случится, кстати) из-за её проклятий в мой адрес. И я не буду её винить.

В итоге весь остаток ночи я обзывал себя дураком, глядя в потолок, пока Хасан рядом тихонько посапывал во сне.

Почему?

Потому что я идиот.

Почему?

Потому что я полное посмешище: как принц и как мужчина. О, как же все обрадуются, когда я вернусь во дворец. Когда узнают, что я потерял всё, что имел. Артмаэль Импотент. Чудесно. Да, подданные теперь точно будут меня уважать.

Почему?

Потому что я думал о ней. О том, как мы были там в лесу, вдвоём, наедине, так близко. Поцелуи дочки охотника напомнили мне о том, как сильно я хотел в тот момент поцеловать Линн. О том, как близок я был к тому, чтобы проверить, откажет ли она мне на этот раз. Узнать, как далеко мы можем зайти.

Но нам помешали, и я почувствовал себя дураком. Когда наши руки соприкоснулись на верёвке, я налепил на лицо улыбку, но сердце заколотилось, а от кончиков пальцев по всему телу разлилось тепло.

Жар.

Желание.

Хотя я знал, что она оттолкнёт меня.

Знал, что именно она, из всех известных мне женщин, не переспит со мной даже за всё золото Маравильи.

Знал, что это положит конец всему, что сблизило нас за эти дни.

Я засыпал, надеясь, что на утро ничего не вспомню. Просто я был слишком уставшим и потому не мог отогнать от себя дурацкие мысли — так мне казалось. Но, когда я всё-таки просыпаюсь и вижу утренний свет, проникающий через окно, приходится признать, что избавиться от навязчивых желаний не так-то просто.

После завтрака, прошедшего в напряжении, мы отправляемся в путь. Охотник подсказывает нам дорогу и сообщает, что кратчайший путь лежит через большое болото недалеко от его дома. Он предупреждает, что это опасная тропа и что не всем удаётся перейти это болото, но мы только смеёмся в ответ. Мы-то уже хорошо знаем, что такое опасность. И потому уверены, что с нами ничего не произойдёт.

Хасан признаётся, что болота всегда пугали его, потому что в их мутной воде может скрываться всё что угодно. Линн, как всегда, успокаивает его, уверяя, что ничего страшного с нами не случится. Мы искренне так считаем большую часть утра, проходя по грязной тропе. Я закрываю нос и рот тканью плаща, чтобы не стошнило от вони. По правую руку растут блёклые тростники, по левую — унылые искривлённые деревья. Копыта издают неприятный чавкающий звук, пока мы едем через грязь. Лошади ведут себя нервно, и я их понимаю: в такую жару всё вызывает раздражение, особенно мошки, которых приходится постоянно отгонять. Но пока что самое страшное, что мы встретили на этом пути, — это болотная жаба. Туман, сгущающийся под копытами лошадей, поначалу не слишком нас беспокоит, но по мере того, как он становится выше и плотнее, мы начинаем подозревать, что это может стать проблемой.

Солнце уже должно быть где-то наверху в небе, когда мы решаем, что дальше так идти не можем. Возможно, мы уже ходим кругами, но нельзя сказать наверняка, потому что мы не видим ничего дальше своего носа. Лошадь Линн и Хасана я вижу как одну расплывчатую тень. Мы могли зайти в воду и даже не заметить этого. Поэтому я останавливаюсь, когда Линн это предлагает, и слезаю с коня. По крайней мере, пока я чувствую дорогу своими ботинками, у нас меньше шансов утонуть, хотя мне противно ступать по грязи и представлять, что вся местность кишит пиявками.

— Не нравится мне это место. И весь этот туман… — подаёт голос Хасан где-то справа от меня. Не могу не согласиться. — Он какой-то неестественный.

— На этот раз дорогу выбирала не я, так что ко мне никаких претензий, — говорит Линн.

Волшебник что-то ворчит себе под нос, и я уже собираюсь подразнить его в шутку, чтобы разрядить обстановку, как вдруг замечаю нечто странное.

Три огонька впереди.

Первым на ум приходит Мерлонский лес — как его блуждающие огни игрались с нами, оживляя наши худшие кошмары. Я останавливаюсь на месте и отказываюсь идти дальше. Но радуюсь, когда понимаю, что ошибся: размытые огоньки вскоре превращаются в фонари по мере приближения, и мы все облегчённо выдыхаем. Нам навстречу идут три пожилые женщины, одетые во всё чёрное, с масляными лампами в руках. Не сказать, что это приятная встреча, но, по крайней мере, они похожи на людей. Никаких львиных тел с жалами скорпионов из задницы. Я немного расслабляюсь.

— Кто вы? — спрашивает Линн. Я вижу только её силуэт рядом со мной.

Небольшая пауза, как будто женщины обдумывают ответ.

— Мы пришли, чтобы исполнить ваши желания…

Холодок проносится по позвоночнику, как паук, и по коже разбегаются мурашки. Ответ прозвучал шёпотом, но они втроём произнесли его одновременно, и это было довольно жутко. Мои желания? Ну, если только они не прячут под своими чёрными тряпками корону, то не знаю, как они собираются их исполнить.

Оборачиваюсь к своим спутникам, но туман стал таким густым, что стоит мне протянуть руку, и я уже не вижу собственных пальцев.

Что происходит?

— Линн? Хасан?

— Артмаэль.

Резко вдыхаю и смотрю перед собой — на лампу, которая меркнет на мгновение, прежде чем снова засиять с новой силой. На женщину, на которую совсем не действует туман. Я вижу каждую её чёрточку. Могу различить каждую деталь.

Вот только это не какая-то посторонняя женщина. Это Линн.

Линн, с такими же растрёпанными волосами, как и всегда. В гранатовом платье, хоть и не в том же самом, в каком была, когда мы познакомились. Этот простой образ только подчёркивает её красивые черты, её белую кожу. В одной руке она держит лампу, а в другой крутит золотую корону. Кажется, она собиралась протянуть её мне, но в последнюю секунду передумала и лёгким движением надевает на себя, немного криво. Она улыбается мне, почти насмешливо. Словно смеётся надо мной. Дразнит меня.

Когда она успела?..

Нет, это не настоящая Линн, Артмаэль. Это не может быть она. Это не она.

Я знаю это. Но на мгновение… мне хочется, чтобы это было правдой.

— Артмаэль, — снова зовёт она. Прямо как в тот раз, когда она впервые назвала меня по имени. И потом ещё раз. Сейчас она уже так не делает, но я не могу забыть тот вечер, когда она полупьяная рассказывала мне свои тайны.

— Что?.. — пытаюсь спросить я. И чувствую себя придурком. В итоге так и не договариваю. Вопрос повисает в воздухе вместе со всеми моими сомнениями.

Что бы это ни было, это всё не по-настоящему. Отступаю назад.

— Разве ты этого не хочешь? — в свою очередь спрашивает она. Поднимает взгляд вверх, словно хочет увидеть, как смотрится корона на её волосах. Никогда не видел ничего прекраснее. — Почему бы тебе не подойти и взять то, что принадлежит тебе?

И я знаю, что она имеет в виду не только корону. Она подманивает меня пальчиком. И внезапно шнуровка случайно распускается, а, может, и с самого начала не была завязана. Рукава спускаются до локтей, а вырез скользит вниз, обнажая часть груди.

Белой, как я и представлял, без единого изъяна.

— Это всё… сон?

Я хотел, чтобы это прозвучало утвердительно, но получился вопрос, будто я сомневаюсь. Потому что я и вправду не уверен. Это всё настолько… идеально. Тяжело сглатываю. Конечно, я бы хотел получить то, что принадлежит мне. И её саму тоже, хотя она на самом деле не моя. Но я знаю, что нельзя. Меня одолевают противоречивые чувства. Она знает, что я хочу её. Наверняка знает, потому что это очевидно.

Я весь как открытая книга.

— Твоя корона здесь, — продолжает заманивать она. — Почему бы тебе не забрать её у меня?

Она откидывает волосы назад, открывая тонкую шею, так и манящую поцеловать.

Нет. Это плохо, очень плохо.

Она не хочет меня.

Я повторяю себе это снова и снова… но получается неубедительно.

— Настоящая корона сейчас у моего отца, — произношу я, напоминая скорее себе, чем ей. — В Сильфосе.

Она улыбается вновь. Дразняще, игриво. Только мне одному. На мгновение я будто бы снова оказался на дне той ямы-ловушки. У меня опять учащается сердцебиение, хотя знает, что не должно. Разве не проще поддаться? Взять её за руку…

Но это же ложь? Для этого мне хватает своей собственной фантазии.

— Корона должна быть там, где принц.

Внутреннее чутьё предупреждает меня не принимать ничего из её рук.

Встряхиваю головой, и подозрения отпускают меня. Даже если это всего лишь сон, что с того? У меня тоже есть право на счастье, даже если для этого мне нужны всего лишь золотая безделушка на голове и желанная девушка в объятьях. Что в этом плохого? Никто не пострадает. Это же не как Мерлонский лес, где я размахивал мечом, рискуя кого-то убить.

Делаю шаг к ней. Улыбаюсь.

— И… ты мне её дашь?

Линн облизывает губы. Она сведёт меня с ума. Мне хочется, чтобы она так провела языком по моим губам. По всему моему телу. Хочу чувствовать её поцелуи, её желание, её страсть. Хочу, чтобы она впивалась ногтями в мою спину, выкрикивая моё имя. Хочу, чтобы укусила меня, разрушила.

Хочу её всю.

— Дам, если подойдёшь и возьмёшь её, — мурлычет она. У меня перехватывает дыхание. Она словно читает мои мысли. Словно знает обо мне всё. — Если подойдёшь и возьмёшь меня.

Нервно выдыхаю, подходя ближе. Достаточно протянуть руку, чтобы коснуться её.

— Я же вижу, как ты на меня смотришь, принц. Как ты желаешь меня, — запинаюсь, пытаясь что-то сказать, но она не даёт мне вставить слово. — Знаю, ты никогда в этом не признаешься, но это неважно. Ведь между нами нет никаких тайн, правда?

У меня учащается дыхание. Она стягивает рукава платья, и оно опускается до бёдер. На секунду она якобы смущённо прикрывается, но потом отводит руки, в одной из которых по-прежнему держит лампу, показывая всю себя. Она ждёт, что я к ней прикоснусь, что обхвачу ладонями её грудь. Интересно, какой будет её кожа наощупь. Каково это — провести пальцами по её животу вверх, к шее. Поцеловать эти белые плечи. Я помню то покалывание, что ощутил, когда наши руки случайно соприкоснулись… Что же будет, когда я её обниму? Мне хочется медленно снять с неё платье и полюбоваться обнажённой на свету.

Поднимаю руку. Бешеное сердцебиение не даёт мне ясно мыслить. Если в ней столько страсти в разговорах, то какая же она в постели? Она полностью отдаёт всю себя?

Останавливаюсь в сантиметре от её кожи.

Как она может предлагать всё это, когда её душа так изранена? Откуда ей знать об удовольствии, если никто для неё не старался? Сжимаю протянутую руку в кулак. Нет. Это не она. Она бы никогда не стала предлагать себя так. Она не стала бы… продавать себя. Она не хочет меня. Она хочет свободу. Ей причинили много боли, и она не ищет любви. Ей нужен не любовник, а кто-то, кто залечит её раны.

Не знаю, могу ли я.

Но я точно не смогу ей помочь, если она сама этого не захочет.

Поднимаю глаза к небу. Корона… Всё должно быть не так, верно? Её так просто не получить. Я не хочу, чтобы мне просто вручили её.

Корона — не какая-то там побрякушка. Я не могу просто протянуть руку и взять её.

Линн — не вещь. Я не могу просто протянуть руку и взять её.

И поэтому я не стану этого делать.

— Нет.

У меня на глазах существо растворяется: то ли из-за моего твёрдого отказа, то ли потому что я просыпаюсь. Туман рассеивается, и от кошмара не остаётся и следа. Он уходит быстрее, чем появился, оставляя меня в смятении и с пустотой в груди, будто я только что своим отказом лишил себя чего-то раз и навсегда.

Возможно, я только что потерял единственный шанс получить то, чего хочу больше всего.

Ослабевший, словно пробуждение ото сна отняло у меня все силы, я падаю на колени на грязную землю. Закрываю глаза и пытаюсь убедить себя, что когда их открою, всё будет хорошо.

Но это не так. Возвращение в суровую реальность всегда даётся нелегко.

Хасан стоит справа от меня, в нескольких шагах, бледный, но целый и невредимый.

Линн лежит между нами, растянувшись на земле.

Её глаза закрыты, а кожа такая бледная, что кажется фарфоровой. Она протягивает руку вверх, намереваясь взять что-то, что ей предлагают. Ладонь, сомкнувшаяся в воздухе, начинает чернеть, будто гниёт.

— Линн!

Я реагирую первым. Подползаю к ней из последних сил и притягиваю её к себе. Не знаю, безопасно ли прикасаться к ней, не передастся ли это мне.

Какая разница? Главное, чтобы она открыла глаза.

— Линн! — кричу снова, и сам не верю, откуда столько силы в моём голосе, столько отчаяния. — Линн, очнись!

Приподнимаю её. Кладу руку ей на щеку. Такая холодная… Ищу на шее пульс и нахожу: слабый, едва ощутимый. Чернота на руке достигает запястья, мягкая наощупь, но обжигающе холодная. Не будь это похоже на бред, я бы сказал, что оно движется. Растёт.

Я задерживаю дыхание. Что происходит?

— Это были гулы, — поясняет Хасан откуда-то издалека, я поднимаю на него взгляд. Он смотрит на меня пустыми глазами. Я задал вопрос вслух или он просто решил рассказать, что знает? — Это… злые духи: они заманивают сладкими обещаниями тех, кто заходит на их территорию, чтобы заставить случайных путников прикоснуться к себе и отравить…

Я снова перевожу взгляд на девушку, тихо лежащую у меня на руках. Каждый вдох даётся ей с трудом. Кажется, даже её сердце изо всех сил пытается биться, но слабеет. Неужели она не поняла, что это была ловушка? Почему?.. Или лучше спросить: ради чего?

— Её отравили? — пытаюсь справиться со своим дыханием. — И что теперь? Что с ней будет?

Волшебник медлит. Я поворачиваюсь к нему, но он просто смотрит на неё широко распахнутыми глазами.

Похоже, он не хочет говорить этого вслух. Словно ему не хватает духу произнести это вслух.

— Как только яд доберётся до сердца, она умрёт.

* * *

Мы быстро мчимся через болото. Решили, что оставлять Линн там нельзя, да и не могли рисковать, что злым духам, как бы они там ни назывались, покажется мало, и они вернутся за новыми жертвами. Мы бережно подняли Линн на мою лошадь, и теперь едем на максимальной скорости, какую только позволяет ландшафт. Я придерживаю Линн, опасаясь, что она может упасть, но это создаёт новую проблему: за считанные минуты я замерзаю так, что стучат зубы просто потому, что прижимаю её к себе.

Добраться до какой-нибудь деревушки нам не удалось, но мы заметили заброшенную хижину на краю трясины, где земля вновь становится сухой, а запаха застоявшейся воды почти не чувствуется. Стараюсь не думать о том, куда делись жильцы (возможно, с ними случилось то же, что и с Линн), но дом выглядит давно опустевшим и нельзя с уверенностью сказать, что с его бывшими обитателями случилось какое-то несчастье. Повсюду густой слой пыли. Когда я опускаю бессознательное тело на кровать, дерево скрепит под её весом. Содрогаюсь от мысли, что мебель уже давно прогнила или съедена насекомыми, но терплю. Снимаю плащ и накрываю девушку, хотя он грязный и вряд ли от него будет какой-то толк. Нахожу дрова, сложенные у стены, и пытаюсь разжечь огонь, чтобы мы могли согреться и высохнуть.

Когда я заканчиваю, за дело принимается Хасан: он говорит мне, что может приготовить зелье, которое должно ей помочь, а у меня нет сил, чтобы сомневаться в его навыках. Он открывает сумку Линн и раскладывает растения, которые она собирает во время каждого нашего привала. Выбирает несколько, критически осматривает и убирает обратно в сумку те, что ему не нужны.

Наконец, приняв решение, он встаёт. Мы как будто поменялись ролями: сегодня я растерянный ребёнок, не знающий, куда деть руки, в каком-то чужом для меня мире.

Я ничего не понимаю ни в зельях, ни в растениях. Умею только размахивать мечом, убивать чудовищ. Может, ещё приманивать удачу.

Чувствую себя бесполезным.

— У тебя есть всё, что нужно?

— Нет, но я пойду схожу за тем, чего не хватает. К счастью, это не такие уж редкие ингредиенты.

— Я пойду, — настаиваю, чтобы избавиться от неприятного чувства собственной беспомощности.

Но сразу же понимаю свою ошибку.

— А ты знаешь названия растений? Можешь отличить одно от другого? — я молчу, опустив голову, и Хасан вздыхает. — Останься с ней. Вскипяти воду, чтобы было готово к моему возвращению.

Говорю ему подождать немного и ищу у Линн кинжал, который она всегда носит при себе. Отдаю его Хасану.

— Возьми с собой хотя бы это.

Он выглядит удивлённым, словно не ожидал от меня такого беспокойства за него. Но, кивнув напоследок, Хасан сжимает кинжал и выходит из хижины.

Как только затихают его неуклюжие шаги, я нахожу котелок и наполняю его водой из наших седельных сумок. Пламя неплохо разгорается, но я на всяких случай подкидываю ещё дров. Высыхаю у очага и переодеваюсь, сбрасывая с себя грязные, липкие вещи. Но поскольку мне всё равно ещё холодно, я продолжаю сидеть у потрескивающего огня.

Изо всех сил гоню от себя неприятные мысли, но получается плохо. Не могу найти себе места: как только кожа немного начала согреваться, встаю и начинаю ходить по дому. Избегаю смотреть в сторону Линн, которая по-прежнему лежит неподвижно. И больше никогда не пошевелится, если только не сработает зелье, которое пообещал приготовить Хасан. Но оно должно сработать. И вообще, она не какая-то там слабая девица. С её-то упрямством, я уверен, она победит яд без всяких зелий, просто из нежелания сдаваться.

В итоге, по прошествии несколько минут, пока я не знаю, чем заняться, всё-таки решаюсь подойти к ней. Опускаюсь на колени у её кровати и смотрю на неё. Если бы не болезненная бледность, можно было бы подумать, что она просто спит. Осторожно протираю влажной тканью её лицо. Она не реагирует, и от этого мои внутренности сворачиваются в узел. Осматриваю её, мой взгляд задерживается на почерневшей руке. Аккуратно поднимаю рукав и с глубоким отвращением замечаю, как яд распространился до плеча. Медленно, но верно он движется к самому сердцу.

Это не может происходить на самом деле.

Зажмуриваюсь, но, открыв глаза вновь, я вижу её в том же самом состоянии, без каких-либо эмоций на лице. Колеблюсь, можно ли взять её за руку. Она без сознания, но обычно, когда кто-то сидит у постели больного, то он крепко сжимает ладонь и просит не сдаваться, бороться за жизнь. Но она же не умирает, правда? Я кладу руки на матрас. Мне проще притвориться, что она никогда бы не позволила мне прикоснуться к ней, даже в такой ситуации. Что она тут же вырвала бы руку, а то ещё и пощёчиной наградила бы.

Она ведь даже не знает, что ты здесь, Артмаэль. Можешь уйти, и она не заметит разницы.

Она не откроет глаза только потому, что я так хочу. В конце концов, я сам отказался от того, что мне предлагали: она, согласная на всё, с моей короной на голове. Что было бы, если бы я согласился? Вдруг духи не стали бы её трогать. Может, им хватило бы одного меня, и Линн с Хасаном смогли бы уйти живыми и невредимыми.

Самобичевание слабо помогает.

— Не умирай, — шепчу я.

Собственные слова пугают меня так, что не могу описать. Меня охватывает тревога, в итоге я всё-таки протягиваю руку и сжимаю её пальцы. Они ледяные, и мне страшно, что совсем скоро заледенеет её сердце.

— Это приказ принца.

Дурак. Ей никогда не нужно было твоё разрешение. Ей никогда не нужен был ты. Возможно, именно поэтому ты здесь. Поэтому она, а не какая-то другая… верно?

— Не умирай, тебе ведь столько всего ещё нужно сделать… Мы ведь ещё не добрались до Идилла. И не спасли сестру Хасана. Разве ты не хочешь познакомиться с женщиной-магистром? Ты ведь всегда говорила, что женщины тоже могут пробить себе дорогу в этом мужском мире. А она вон как высоко забралась… И я знаю, что ты хочешь творить великие дела. Я верю, что ты можешь. Если только захочешь, ты сможешь всё. Но для этого тебе нужно открыть глаза.

Ничего не происходит. Её дыхание по-прежнему слабое. Её грудь поднимается и опускается, стеснённая корсетом. Её пальцы всё такие же холодные и неподвижные.

Перед глазами всё плывёт. Моргаю.

— Ты… ты нужна мне, Линн.

Закрываю глаза.

Мне нужна твоя помощь, чтобы стать королём. Потому что ты знаешь больше, чем я. Потому что ты лучше ориентируешься. Потому что мне нравится твой смех. Потому что ты можешь рассмешить меня и всегда подбодришь, когда никому другому нет до меня дела. Потому что ты веришь в меня, а я верю в тебя.

Но я не говорю этого вслух.

Эти слова поглощены тишиной.

* * *

Воодушевлённый Хасан возвращается с белым колючим цветком, держа его так, будто это его величайший трофей. Не говоря ни слова и желая, чтобы время текло быстрее для меня и медленнее для Линн, я наблюдаю за его действиями. Сейчас он выглядит не таким глупым, как когда размахивает палочкой, а серьёзным и собранным, и даже немного более взрослым. Добавляет в котелок всякие травки и помешивает. Хотя мне это напоминает обычную готовку, возможно, это тоже своего рода магия. Он использует кинжал Линн, что разрезать и измельчать, иногда лезвием, иногда рукоятью.

Мне кажется, проходит несколько часов, как вдруг он объявляет о готовности.

Следуя его указаниям, приподнимаю Линн, и он заставляет её сделать несколько глотков, надавливая пальцами на её челюсть, а затем на горло.

— И что теперь?

— Теперь ждём.

Так и делаем. Поддерживаем огонь и по очереди выходим из душного дома на свежий воздух. Изучаем окрестности и находим воду, чтобы умыться. Что-то едим. Время от времени Хасан подходит к Линн и закатывает рукав. Когда он сообщает мне, что яд вроде бы проходит с её кожи, меня тянет улыбнуться от облегчения. Но я сдерживаюсь — не хочу радоваться преждевременно. Я видел, когда всё внезапно становилось плохо и в более благоприятных обстоятельствах.

Ждём.

Мальчика нет в комнате, когда она делает глубокий вдох. Отпускаю её потеплевшую руку, которую сжимал в своих ладонях. Никто не должен узнать об этом. Поднимаюсь, как раз когда она открывает глаза.

Спасена.

— Линн?

Вздрагиваю, хотя в хижине уже так жарко, что можно вспотеть, и наклоняюсь к ней. Её взгляд встречается с моим. Слегка улыбаюсь. В её глазах отражается узнавание.

— Принц.

Моё лицо краснеет, хотя не должно.

— Как ты себя чувствуешь?

— Очень уставшей… А что?

— Ты чуть было не умерла.

Задерживаю дыхание. Надо было хорошенько подумать, прежде чем вываливать правду вот так. Она выглядит растерянной, и я её понимаю. Слабость и растерянность — это нормально в её состоянии. Она поднимает руку к голове. У меня руки чешутся прикоснуться к ней, но я не позволяю себе лишнего.

— Умерла? — повторяет она, и у меня создаётся впечатление, что она ещё не до конца понимает значение этого слова. — Нет, я просто… — пауза. — Я просто была…

Замолкает, не сумев подобрать слова. Опускает взгляд. Уж не знаю, от смущения или просто от дезориентации после обморока. Может быть, от всего понемножку.

Сажусь рядом.

— Мы ехали на лошадях. Помнишь туман? Из него вышли женщины… Хасан сказал, что их называют «гулами»: они заманивают людей, обещая им исполнение сокровенных желаний. Если пойдёшь у них на поводу и прикоснёшься к ним… То будешь медленно умирать от яда. Ты… — колеблюсь. Если я не стану ничего говорить, это ведь всё равно ничего не изменит. А я бы предпочёл забыть это, как страшный сон. — Ты приняла то, что они предлагали, и едва не погибла.

— Хасан приготовил зелье, — продолжаю я, чтобы она не чувствовала себя обязанной что-то сказать. — Не забудь его поблагодарить.

Мы молчим несколько секунд. Хотя я пытаюсь делать вид, что не смотрю на неё, всё же не могу не следить краем глаза за каждым её движением. На её лице отражается ощущение потерянности. Ну, или мне так кажется.

В итоге я встаю.

— Отдыхай.

Она ложится. Укутывается в мой плащ, сворачиваясь клубочком. Её глаза смотрят прямо на меня, словно она хочет что-то сказать. Но момент проходит. Как будто все недосказанности между нами повисают тяжёлой тучей над нашими головами. Всё, что мы не сказали друг другу, и всё, что никогда не скажем. Это напрягает и в то же время почти освобождает.

Я подхожу к двери.

— Артмаэль? — оглядываюсь. — Спасибо.

И тут же отворачивается.

— Я рад, что ты в порядке.

Выхожу, не дожидаясь ответа.

ЛИНН

Начиная с той болезни, когда папа потратил все наши средства на лекарства, а затем заразился и погиб сам, я не раз оказывалась на волоске от смерти. Иногда от побоев, иногда от голода, иногда от чистого отчаяния. В самые суровые моменты жизни в борделе я подумывала о самоубийстве, хотя в итоге так и не смогла зарезать себя. Каждый раз, когда меня переполняло чувство безнадёжности и желание покончить со всем этим, перед глазами вставал образ отца с осуждающим взглядом. Ради этого он отдал все свои сбережения? Ради этого он умер, спасая меня?

Наверное, это то, что всегда заставляло меня двигаться дальше, даже когда иных причин жить я не видела. Возможно, это было единственное, что заставляло меня вставать по утрам, даже если судьба не сулила ничего хорошего.

Из всех случаев, когда я была на краю пропасти, в шаге от того, чтобы потерять всё, этот, пожалуй, оказался самым приятным.

Принять руку, предлагавшую исполнить все мои желания, не было больно. Мне действительно дали обещанное. У меня было всё. В один миг я стала известным торговцем, чьё дело процветало; у меня были деньги, всеобщее уважение, настоящая жизнь. Я путешествовала по миру, побывала в самых отдалённых его уголках. Мужчины восхищались моими успехами, а женщины брали пример и тоже достигали высот. Маравилья стала местом, где царит справедливость. И папа был рядом со мной, живой.

Какой же бред. Отец погиб много лет назад, а Маравилья осталась такой же, какой была всегда. И я по-прежнему нищая и никому не нужная…

Вот только я не хочу быть никем.

Я никогда не была пустым местом.

Возможно, поэтому я согласилась. Возможно, поэтому, когда мне пообещали всё, о чём я мечтала, я не раздумывала ни секунды. Они сказали, что больше никто не будет обращаться со мной как с вещью, что больше никто не будет воспринимать меня как игрушку для утех, что больше никто не будет смотреть на меня с презрением… Они сказали, что окружающие будут уважать меня. Что я буду гордиться собой. Что я буду творить великие дела, потому что это моё предназначение. Поэтому мой отец оказался жив — он единственный, кто верил в меня. Верил, что меня ждёт великое будущее.

Вот только это всё неправда.

Единственное, на что оказалась способна его дочь после его смерти, — это воровать и торговать своим телом. Если бы он вдруг оказался жив и узнал про всех тех мужчин, что бы он тогда сказал? Он бы пожалел, что спас меня.

Но у меня ведь не было другого выбора, правда? Не было.

«Ты была той, кем и должна быть. Только на это ты и годишься».

Зажмуриваюсь. Среди прочего гулы обещали, что я больше никогда не услышу этот голос, что воспоминание о Кенане останется чем-то далёким и смутным. И этот голос — на самом деле не Кенана, а моей собственной неуверенности в себе — исчезнет. Тот самый, что говорит мне: сколько ни старайся, ты ничего не добьёшься, ты бесполезна. И поэтому я протянула руку.

Страх сковывает мою грудь. Страх неудачи, на который я прежде пыталась не обращать внимания. Страх провалиться, как только останусь сама по себе. Если Артмаэль и Хасан следуют своей цели (один — получить корону, другой — спасти сестру), то я единственная из нас троих в случае чего буду блуждать во мраке, потерянная и забытая. У них есть семьи. У них есть дом, куда можно вернуться. А что есть у меня, кроме недостижимых мечтаний? Не считая этого желания быть хозяйкой свой жизни, независимой от других. Иметь цель, предназначение, быть полезной и нужной — это всё, чего я хочу. Суметь занять роль, в которой я буду счастлива. Чтобы иметь возможность гордиться собой.

«Ты была полезна в борделе, раздвигая ноги перед всеми желающими».

Нет. Нет. Нет.

Я хочу быть кем-то большим.

Но, может быть, я тешу себя иллюзиями.

Моя гордость ведёт непримиримую борьбу со всеми моими сомнениями. Надувается, ругается и неустанно повторяет, что верит в меня. Но её голос звучит слишком тихо и неуверенно. Она говорит, что я способна на великие дела, но… способна ли? Если бы я по-настоящему верила, что могу добиться всего сама, если бы действительно считала, что однажды буду достойна уважения, то отказала бы гулам.

Если бы я была уверена, что могу стать кем-то большим, то я бы ни за что не променяла реальный мир на иллюзии. Но нет, я выбрала прекрасную сказку, и готова была в ней умереть. Кто бы отказался умереть счастливым, после того как все мечты исполнились, даже если это неправда?

Какая же ты глупая, Линн. Какая же ты слабая и трусливая.

Снова закрываю глаза.

Я просто хочу оставить всё позади. Забыть, кем была раньше, и чтобы все остальные тоже забыли. Начать заново. Иметь нормальную жизнь. Хочу жить своей жизнью…

Открывшаяся дверь хижины заставляет меня оборвать тёмную нить, на которой балансируют мои мысли. Слышу шаги, но глаз не открываю. Кто-то сложил принесённый хворост. А затем подошёл ко мне. Чьи-то заботливые руки поправляют плащ, которым меня укрыли, чтобы не замёрзла и не простудилась.

Артмаэль.

«Я верю, что ты очень хорошо умеешь вести дела и смогла бы заключить выгодную сделку хоть с этой внешностью, хоть с какой-либо другой», — его голос вытесняет голос Кенана и заставляет меня открыть глаза.

Почему он так считает?

Пока он не успел отойти, ловлю его за рукав. На его лице отражается искреннее изумление.

— Линн? — шепчет он.

Он не знает обо всём том, что творится в моей голове, и я не знаю, как это сформулировать. Мне сложно говорить о личном. Не уверена, что хочу начинать этот разговор. Не знаю, хочу ли, чтобы он увидел настоящую меня под всей этой маской, которую я обычно ношу перед ним.

Хорошо, если он считает меня сильной. Хорошо, если он так и будет верить, что никто не может пошатнуть мою уверенность в себе.

Даже если этой уверенности на самом деле нет.

— Ты в порядке?

Возвращаю себе спокойный, невозмутимый вид. Отпускаю рукав и пытаюсь сесть, но Артмаэль тут же меня останавливает:

— Тебе нужен отдых. Хасан говорит, что…

— Со мной всё хорошо, — перебиваю, чтобы не переживал. Хотя, признаться, мне нравится, что он беспокоится обо мне. Это приятное чувство. Когда кто-то волнуется о тебе, это значит, что ты для них не пустое место, верно? А ведь я столько лет была никому не нужна. — Это тебе нужно… поспать в тепле, — бормочу я в жалкой попытке заговорить о чём-то, что не будет вызывать у него такой потерянный вид, будто он не знает, как себя вести и о чём говорить. — Мне как-то неловко, что вы с Хасаном ночуете под открытым небом, пока я тут, в тёплой постели.

Артмаэль облизывает губы и пытается выдавить улыбку. Это получается не так естественно, как в прошлые разы.

— Предлагаешь мне разделить с тобой постель? Ты же понимаешь, я не откажусь воспользоваться ситуацией…

Слегка улыбаюсь, благодарная ему за то, что он пытается вести себя как ни в чём не бывало. Неужели его так сильно проняло? Когда я очнулась, на нём лица не было. И даже сейчас, если честно, он выглядит обеспокоенным.

— Я сказала только, что необязательно ночевать снаружи. Само собой, я останусь в кровати, а вы можете поспать на полу.

Он драматично прижимает руку к груди, и мне требуется вся моя сила воли, чтобы сдержать улыбку.

— Но пол же такой жёсткий и холодный… прямо как твоё сердце!

Думаю, это довольно точное определение моего сердца, но не говорю это вслух. Вместо этого закатываю глаза.

— Огонь в камине тебя согреет.

— Я бы предпочёл, чтобы меня согрела ты…

Открываю рот. Он предугадывает, что я собираюсь сказать, и расплывается в улыбке.

— Даже за всё золото Маравильи, нет, — произносим одновременно.

Вздрагиваю от удивления, но он взрывается таким искренним смехом, развеселившись нашим ответом, сказанным в унисон, что уголки моих губ невольно дёргаются. У меня даже вырывается смешок, но я тут же скрываю его фальшивым кашлем.

— Зачем ты это делаешь? — внезапно спрашивает он. Смотрю на него непонимающе. — Зачем сдерживаешься? Зачем так стараешься выглядеть невозмутимо, когда тебя переполняют эмоции, девочка изо льда?

Сглатываю ком в горле. Потому что намного проще казаться сильной. Потому что так сложнее причинить мне боль. Потому что всем кажется, будто я ничего не чувствую. Потому что так я менее уязвима. Потому что так никто не увидит мои шрамы.

Но я не произношу этого вслух.

Вместо этого меняю тему:

— Что они тебе предложили?

Улыбка пропадает с его губ, словно самый ловкий вор в мире украл её за долю секунды. К моему большому удивлению, принц отводит взгляд. Ему как будто стало не по себе.

— Корону, — выдавливает он.

Ожидаемый ответ. А что же ещё? Он всё это путешествие затеял ради этого. Чтобы стать достойным короны. Или чтобы доказать остальным, что он её заслуживает. Ему её предложил король? Артмаэль ведь всё-таки хотел, чтобы отец им гордился. Вполне логично, если гулы приняли его облик…

— Ты подумывал взять её?

Он садится, и мне становится чуточку лучше — я уже не чувствую себя такой слабой. И глупой.

Я не единственная, кто был готов поддаться искушению…

Вот только Артмаэль устоял, а я нет.

— Я был близок к этому, — признаётся. — Отказался… в последний момент. Награда, которая шла в придачу… была слишком хороша.

— В придачу? Помимо короны? Чего ты же ты желаешь сильнее, чем корону?

— Не сильнее… Почти так же, наверное… — замолкает и смотрит на меня. Не знаю, как расценивать этот взгляд, но прежде, чем успеваю спросить, он встряхивает головой. — Там была девушка. Она надела корону и предложила забрать её у неё, а сама раздевалась… Ну давай, скажи это: я извращенец.

Вот теперь я точно не чувствую себя глупой. Он чуть было не умер из-за сексуальной фантазии.

Мужчины.

— Ты извращенец, — соглашаюсь с ним.

Принц предпринимает попытку защитить уязвлённую гордость:

— А тебя, конечно же, соблазнили мной, привязанным к кровати и без одежды.

— О да. Как видишь, я получила желаемое, — говорю я, указывая на кровать.

— Но я же не привязан и одет…

Улыбаюсь насмешливо.

— Это легко исправить.

Как и вчера, в той яме, он смущается. Или, точнее сказать, отодвигается и откашливается.

— Ну, давай, потому что брюки мне уже немного давят…

С моих губ срывается хихиканье, потому что я не ожидала такого прямого признания. Прикрываю рот рукой, чтобы скрыть улыбку. Но когда поднимаю на него взгляд, он просто смотрит на меня, спокойно, улыбаясь. Я немного зажимаюсь. Почему он смотрит на меня вот так? Когда он улыбается, то совсем не похож на высокомерного развратного принца. Он кажется… невинным. Хотя это слово подходит ему меньше всего.

— Так что? — спрашивает неожиданно.

— Что?

— Мне предложили корону. Хасану — как я понимаю, поступление в Башню волшебников в Идилле… А что предложили тебе?

Вопрос выбивает меня из колеи. Он возвращает образы, которые всё ещё остаются в моей голове. Цветочные луга в свете звёзд. Замки на воде. Многолетние леса с существами, порождёнными тьмой. Улыбки. Духи. Залеченные раны.

Спокойствие.

Улыбка Артмаэля тоже меркнет. Он отводит взгляд в сторону, и мы сидим в тишине.

— Всё хорошо, — произносит он вдруг. — Ты не обязана ничего говорить.

Я вздрагиваю, но не отрываю взгляда от его плаща. Не хочу, чтобы он знал, как мне больно. Не хочу, чтобы видел, какая я слабая. Не хочу, чтобы знал о моих душевных ранах: они только мои. Это моё бремя и только моё. Мне не нужна его жалость. Ни его, ни чья-либо ещё.

— Послушай, Линн… — начинает нерешительно. — Иногда… мы хотим чего-то всем сердцем… или просто по мимолётной прихоти. Но это не значит, что мы станем счастливее, если просто получим это. Задумывалась когда-нибудь об этом?

Не понимаю, что он хочет этим сказать. Как можно быть несчастным, если у тебя есть всё, что ты хочешь?

— Разве ты не будешь счастлив, если получишь свою корону?

— Не знаю, уместно ли здесь слово «счастлив». Я хочу её не для того, чтобы стать счастливым. Но… она сделает меня более значимым, позволит реализоваться в жизни.

На мгновение забываю, как дышать. Не хочу в этом признаваться, но это очень похоже на то, что я чувствую. Поднимаю глаза и вижу, что он всё также смотрит на меня. Никогда ещё не чувствовала себя такой маленькой, как под пристальным взглядом его серых глаз.

— Для меня это и есть счастье, Артмаэль, — признаюсь ему, сама не знаю почему. Прямо сейчас я бы не отказалась от той бутылки, что мы распивали во время нашего первого разговора по душам, чтобы избавиться от этого кома в горле. — Для тебя это… чувство долга, если тебе так нравится. Ты хочешь править, потому что твоя цель — помогать другим, ведь так? Потому что… это твоё королевство и ты хочешь приносить пользу своей родине, своему народу. А вот я не хочу ничего ни для кого: моя мечта — самой распоряжаться своей жизнью. Хочу приносить пользу, но не ради других, а… ради себя самой. Понимаешь? Я не такая благородная, как ты…

И вообще я, наверное, жуткая эгоистка. Только и думаю, что о себе.

— Всю жизнь за тебя решали другие, Линн, — хмуро возражает он. — Никто не будет винить тебя за желание жить по своему усмотрению, делать, что хочешь и с кем хочешь. И неважно, с какой целью. Будь это для других или для тебя самой — главное, что это твоё право, а остальное… не имеет значения.

Я снова слушаю его с потрясением. Мне больше нравится, когда он отпускает глупые шуточки или грубит, потому что тогда я знаю, как защищаться. Но как мне вести себя, когда он говорит с такой искренностью? Когда показывает, что за легкомысленным поведением он, как и я, скрывает настоящего себя.

Перевожу взгляд на окно. За треснутым пыльным стеклом начинает тускнеть вечерний свет.

— Они приняли облик моего отца. Сказали, что у меня будет успешное дело, как когда-то было у него. Что я заработаю состояние честным трудом и куплю свой собственный дом. Объеду весь свет в поисках необычных товаров, и моя слава будет бежать впереди меня. Я заработаю всеобщее уважение. Никого не будет волновать, кем я была раньше. Я стану свободна и успешна в своём деле.

И всё это исчезло, когда я очнулась. Теперь мне уже никогда этого не добиться. А как? Я же просто глупая девчонка, пытающаяся играть в игру, правил которой не знает. Гулы показали, какая я слабая. Как легко я поддалась их обману. Никто больше не купился, только я. Потому что я бесполезна. Даже не могу устоять перед собственными желаниями.

— Это было невероятно, да? — шепчет Артмаэль, не сводя с меня глаз.

Сажусь. Это было потрясающе. Я чувствовала себя полноценной. Живой. И даже… заново родившейся. Словно мне никогда не причиняли боли. Не унижали, а верили в меня. Разве такое может стать правдой? Кажется маловероятным, как бы я ни пыталась строить из себя уверенную, решительную, непобедимую девушку. Артмаэль уже заметил, что это всего лишь маска. Так кого же я пытаюсь обмануть? Хотя даже он не знает всего. Ему не понять, каково это иметь два голоса, что вечно спорят в твоей голове: один постоянно повторяет то, во что тебя заставили поверить окружающие, а другой всё пытается убедить тебя, что это неправда, но безуспешно. Принц не понимает, что меня пугают чужие прикосновения. Что мне было страшно, когда мы оказались так близко в той яме. Я была парализована ужасом.

Боюсь, что не смогу вести нормальную жизнь, как бы сильно я ни старалась.

Мне не нужна любовь, но меня пугает, что я её не чувствую. Мне страшно, что кто-то может относиться ко мне хорошо, а я этого не пойму. Мне не даёт покоя тот факт, что я не могу никому доверять в этом мире, что не верю в добро. Мне жутко от осознания того, что внутри меня пустота. Что в моём сердце есть место только страху и ненависти, что в мыслях только болезненные воспоминания, каждую ночь преследующие меня в кошмарах. Я даже не знаю, как быть нежной с Хасаном. Не могу ни сказать, ни показать своим спутникам, насколько они мне дороги и что мне будет грустно расставаться с ними, когда придёт время.

Я забыла, как любить, точно так же, как забыла, как быть любимой.

— Линн?

Поднимаю взгляд. Не знаю, сколько времени я так просидела — молча, разглядывая свои руки, которыми я ухватилась за мир желаний. Руки, которыми готова была отдать свою жизнь в обмен на иллюзию того, что я хотела иметь в реальности.

Прикосновение пальцев Артмаэля к моей щеке застало меня врасплох. Я напрягаюсь, глядя на него широко распахнутыми глазами. Его ласковый жест совсем не похож на прикосновения других мужчин. В нём нет ни грубости, ни фальшивой нежности. Я замираю неподвижно, сжав ткань его плаща. Так приятно. Он обводит контур моей скулы, а его взгляд словно бы ласкает меня.

— Тебе не нужно никакое… заклятье, чтобы твои мечты стали явью. Я знаю, что ты можешь добиться всего сама. Знаю, что ты можешь стать кем захочешь. Не позволяй… другим убеждать тебя в обратном. Я верю в тебя. Это что-нибудь значит для тебя?

«Я верю в тебя».

Поначалу никак не реагирую. Просто смотрю на него, пока он продолжает нежно касаться моего лица. С такой осторожностью ко мне никто не прикасался вот уже… вот уже… да даже вспомнить не могу, когда в последний раз до меня дотрагивались так бережно. Словно я могу разбиться от неверного движения. Будто он думает, что я песок, который вот-вот проскользнёт между пальцев. Вполне возможно, что так и будет. Я чувствую, что готова рассыпаться от его прикосновения.

«Я верю в тебя».

Его слова ещё глубже проникают в мою голову. Когда последний раз кто-то верил в меня? Когда последний раз я сама верила в себя? Когда я стала забывать о себе и полагаться на то, что говорят обо мне другие? Вот так им удалось удерживать меня столько лет: заставляя чувствовать себя пустым местом, заставляя поверить, что от меня не может быть никакой пользы, кроме удовлетворения плотских желаний.

«Я верю в тебя».

Перед глазами всё плывёт. Размывается. Я опускаю голову. Это просто нелепо. Я не плачу. Я уже давно перестала плакать. Мои слёзы кончились много лет назад. Я перестала просыпаться на мокрой подушке и вытирать влажные щёки. Перестала умываться своими слезами.

Нет. Я не плачу.

Не плачу…

Но слёз слишком много, чтобы их сдержать.

Так же бережно, как он водил пальцами по моей щеке, Артмаэль обнимает меня.

Я даже не успела понять, когда успела уткнуться лицом в его рубашку. Только чувствую, как он осторожно прижимает меня за плечи к себе, как его руки окружают меня, защищая от всего мира, как он дышит над моим ухом.

Две слезинки скользят по моим щекам. Вот такая запоздалая реакция на его слова.

Он обнимает меня. Обнимает так, будто я хрустальная и могу разбиться на осколки прямо в его руках, если сжать слишком сильно. Он обнимает меня… нежно? Так я могу пробудить в ком-то нежность? Меня могут полюбить такой, какая я есть? Порванную тряпичную куклу, которую не раз зашивали, чтобы сохранить красивую наружность? Почему он это делает? Зачем он меня обнимает? Почему ведёт себя так, будто я важна ему? Я этого не заслуживаю. Я недостаточно хороша даже для этого.

Словно чувствуя мои сомнения, он сжимает меня крепче, увереннее. Ещё пара слезинок скатываются по щекам, не спросив разрешения. Я не хочу плакать. Не заставляй меня плакать. Не говори таких вещей, от которых моя маска невозмутимости рассыпается в прах. Не делай так, чтобы я позволяла тебе увидеть свои раны. Ты не хочешь видеть всё это. Не хочешь знать, что на самом деле у меня внутри. Не хочешь видеть боль, страх, сломленную душу. Не обнимай меня, потому что тогда ты поймёшь, что я разучилась обнимать в ответ.

Но я не могу сказать ему всё это. Голос не слушается.

Артмаэль не просит ничего взамен. Даже ответных объятий. Он просто ласково гладит меня по спине с нежностью, которая, кажется, способна залечить шрамы, оставшиеся от когтей мантикоры. И те, что гораздо глубже.

Я начинаю рыдать.

Хочу, чтобы он меня исцелил. Хочу, чтобы он помог мне поверить в себя. Чтобы научил, как поверить в то, что я способна на великие свершения. Чтобы рассказал, как стать уверенной в себе. Чтобы помог стать храброй. Хочу по-настоящему стать той, кем пока только притворяюсь. Потому что быть ей намного проще, чем самой собой.

Мои руки поднимаются. Немного дрожат. Они забыли, как это делается. Будто бы спрашивают: «Что ты от нас хочешь? Мы так не умеем». Мне хочется вспомнить, как это — обнимать кого-то и когда тебя обнимают. Мне хочется верить, что я всё ещё могу проявлять нежность и получать её в ответ. Неловко кладу ладони на его спину. И мягко надавливаю. Насколько сильно можно сжимать другого в объятьях? Или, наоборот, нельзя слишком слабо? Не хочу, чтобы он подумал, что я не хочу обнимать его или что чувствую себя обязанной подыграть ему. Я правда хочу. Хочу это сделать. Хочу прижаться к его груди. Хочу, чтобы он не отстранялся. Хочу, чтобы никуда не уходил.

Прижимаюсь чуть сильнее, и он отвечает тем же.

Тепло. Уютно. Успокаивает. Как будто я вернулась домой после многих лет.

Он не причиняет мне боли.

Я прячу лицо в его рубашке.

И позволяю себе расплакаться.

АРТМАЭЛЬ

Мы выдвигаемся на следующий день, когда Линн уже более-менее поправилась и отказалась оставаться в кровати. Меня беспокоит не столько её плохое самочувствие после нападения гулов, сколько глубокие раны, оставленные этой иллюзией. Шрамы, которые она мне показала, которые пыталась скрывать всё это время, настолько ужасны, что я не понимаю, как ей удаётся с ними жить. Я бы вряд ли смог. Я не настолько силён. Никто из тех, кого я знаю, не смог бы.

И, как ни парадоксально, единственная, кто не понимает, насколько она особенная, это сама Линн.

Следующие шесть дней мы ехали с постоянными остановками. Я совершаю подвиги, мои спутники мне в этом помогают, а впечатлённые свидетели распространяют приукрашенные истории, благодаря находчивости Линн, которая всегда описывает наши приключения на рынках эпичнее, чем это было на самом деле.

Пропавшая без ввести девушка — похищенная, как говорили местные, кровожадным отшельником, в итоге оказалась жертвой несчастного случая: утонула в пруду. Её родителей это не обрадовало, зато человек, которого собирались заточить в тюрьму, поблагодарил нас и вручил несколько редких трав, которые, по его словам, он вырастил сам и могут вылечить всё. Отмечу, что он дал их лично Линн, параллельно заигрывая с ней, так что подозреваю, она бы получила их в любом случае. Мне же от него досталось только похлопывание по спине, тогда как его взгляд не отлипал от её провокационных штанов. Я уже собирался разбить ему нос, но подумал, что это подпортит образ доброго принца при свидетелях, и только это его спасло. Ну, и ещё то, что Хасан поспешил увести меня подальше, едва заметив, как пульсирует у меня вена на лбу.

В общем, без приключений не обходилось, хотя ни в одном из них я не почувствовал себя настоящим героем. Видимо, драконы перестали беспокоить мирное население. Самым страшным, что с ними случалось, были дикие звери, которые иногда рискуют выбежать из леса, чтобы чем-нибудь поживиться. В большинстве случаев мои спутники категорически против того, чтобы я убивал несчастных зверушек, так что мы их просто отпугиваем. На третий раз мы запрещаем нашему волшебнику-недоучке делать это с помощью магии, потому что уже начинаем бояться последствий его размахиваний палочкой.

Ведьмами, в свою очередь, оказываются обычные женщины с плохой репутацией в наиболее консервативных деревушках. Никакого прокисшего молока и сгнивших посевов: даже у самых загадочных происшествий в итоге обнаруживалось разумное объяснение.

Спустя неделю после происшествия с гулами мы прибываем в сиеннскую деревушку под названием Найда и попадаем прямо на празднование дня торговли. Это, конечно, воодушевляет Линн, которая тут же уговаривает нас задержаться здесь до вечера и переночевать в местном трактире. У нас нет никаких причин отказывать ей (хотя я сомневаюсь, что она бы приняла «нет» в качестве ответа), поэтому мы остаёмся.

Но сейчас я уже жалею, что согласился.

Уже давно стемнело, и должен заметить, что сегодня, наверное, первый день за всё время нашего путешествия, когда стало по-настоящему холодно. Но несмотря на это, я стою на входе у постоялого двора, укутавшись в плащ, и жду, когда же эта несносная девчонка соизволит вернуться.

Снова, громко топая, прохаживаюсь по мощёной дорожке, укрываясь от холодного ветра. Согреться не получается, но приятно немного пошуметь, нарушив почти призрачную тишину, опустившуюся на деревню. Развлекаю себя тем, что выпускаю облачка пара от горячего дыхания, и думаю о том, как бы сейчас не помешал кубок-другой горячего пряного вина. И пусть заплатит за него она — в качестве компенсации за то, что заставила меня стоять на холоде и умирать от беспокойства.

Я ведь правда переживаю за неё. Она мне не безразлична.

Это уже нельзя отрицать, как и то, что последние дни я не могу перестать думать о ней — и не как об источнике наслаждений, вызывающим жар между ног, как мне бы того хотелось, но как о проблеме, с которой никто бы не пожелал столкнуться: она появляется незаметно и проникает глубоко внутрь, пока ты не видишь, не замечаешь. Заноза, которую так просто не вытащишь.

Поднимаю глаза к небу. Полярная звезда наблюдает за мной сверху, указывая направление в сторону Сильфоса. Путь к дому. Разве ты не видишь, Артмаэль? Твоя страна будет ждать возвращения своего героя, услышав обо всех твоих подвигах. Подданные полюбят тебя и с такой-то репутацией непременно захотят видеть в роли своего короля. Тебе вручат корону, и это будет означать, что ты должен будешь от многого отказаться. Стать уважаемым человеком, который заботится о своём народе, а не о самом себе.

Романы не вписываются в это уравнение.

Останавливаюсь. Романы? Это очень… странное слово. В нём нет ничего романтического. И вообще, для этого она должна отвечать взаимностью, а это, очевидно, не наш случай. Мы общаемся как обычно. Наши отношения остались прежними, вот только я начал смотреть на неё в новом свете. Чешу подбородок. В свете, который, я надеюсь, будет меняться, сдвигаться, как солнце в течение дня, и в конце концов исчезнет.

Как вам такое? Артмаэль Поэт, гордость Сильфоса. Конечно, ты сможешь покончить с голодом, нищетой и бесчинствами знати, сочиняя стишки о любви и говоря красивыми метафорами.

Позади меня раздаются шаги, и я оборачиваюсь. По улице идёт девушка (теперь-то я бы узнал её из тысячи, хотя никогда не признаюсь в этом ей самой). Она выглядит расслабленной и беспечной: подбрасывает в воздух и ловит мешочек, полный звонких монет, заработанных ею сегодня. Видимо, я один беспокоюсь, чтобы эта девушка, идущая с таким видом, будто вся улица принадлежит ей, вернулась целой и невредимой. Она что, не знает, сколько опасностей скрывает темнота? Её не назовёшь крепкой здоровенной девахой, которая сама кому хочешь наваляет, и хотя она всегда при себе носит кинжал и уже доказала, что умеет им пользоваться, я как-то сомневаюсь, что это будет существенной угрозой тому, кто решит напасть со спины и ударить по голове до потери сознания.

— Принц? — удивляется она, подходя ближе. Свет из окон постоялого двора позволяет нам разглядеть друг друга. — Что ты здесь делаешь?

— Ты хоть знаешь, который час?

Замирает.

— Нет.

— Тогда подними глазки к небу! Уже ночь! Ты говорила, что вернёшься на закате, но уже давно стемнело и похолодало! Ты не знаешь, что ли, что происходит с девушками, которые возвращаются поздно ночью в одиночку, звеня деньгами?

И вот она. Её улыбка. Уголки её губ расползаются по лицу, как две маленькие змейки. Мне хорошо знакомо это выражение лица. Оно означает, что она сейчас растерзает меня словесно.

Не могу сказать, что не заслужил этого.

— И поэтому ты всё это время стоял здесь и ждал меня? — спрашивает, чуть ли не мурлыча от удовольствия. Обходит меня по кругу, осматривая своими кошачьими глазами. И этого достаточно, чтобы заставить меня нервничать. — Переживал, значит?

— Нет, — прочищаю горло. Лучше соврать, чем чувствовать себя беззащитным. Хотя, возможно, если бы я признался, сколько нервов она нам вымотала своей задержкой, то безоружной оказалась бы она. — Хасан сказал мне, что не сможет заснуть, пока не убедится, что с тобой всё хорошо, — разворачиваюсь ко входу. — Так что я возвращаюсь внутрь… Сама знаешь, каким невыносимым он бывает, если не выспится…

— Вот как, — и я понимаю, что она видит моё враньё насквозь. И знает, что я знаю, что она знает правду. — А я-то думала показать тебе кое-что интересное в качестве извинений за то, что заставила переживать и дожидаться моего возвращения…. — делает неопределённый жест рукой, словно отмахивается от идеи. — Но если Хасан не может уснуть без меня, то лучше мне пойти успокоить его.

К моему глубочайшему огорчению, она хорошо меня знает и знает, как разбудить во мне любопытство. Конечно же, она понимает, что я не могу устоять перед секретом.

— Что ты хотела показать?

— А ты не заслужил, — усмехается она, скрещивая руки на груди. — Хасан единственный, кто за меня волнуется.

Хасан там уже, наверное, десятый сон видит. Мы оба знаем, что его достаточно укрыть одеялом, и он заснёт где угодно. В ту же секунду. Он как ребёнок.

Хватаю Линн за руку и тяну на себя.

— Но здесь тебя ждал я. Снаружи. Только посмотри, как я замёрз…

Засовываю холодную ладонь в её рукав, и она вскрикивает, отдёргивая руку, но в итоге заливается смехом. В какой момент мы начали все эти игры? Раньше были просто слова и шутки, которые не требовали физического контакта. И хотя дразнить и подкалывать друг друга мы не перестали, мы стали намного ближе в другом плане. Начали прикасаться друг к другу. Она неосознанно, я же, напротив, специально ищу повод. Наши пальцы, наши лица, наши руки. Каждый раз я ощущаю нечто странное, некое волнение, словно открываю что-то новое, неизведанное…

Мне кажется, будто мы разделяем нечто особенное, более интимное, чем с любой другой девушкой из тех, с которыми я спал.

Хоть и понимаю умом, что это чувствую только я.

— Ладно, признаю, — соглашается она. — Но это не значит, что в качестве извинений я должна ещё и согреть тебя.

Смеюсь, чувствуя радостное волнение, будто мне сейчас предстоит развернуть подарок. Не знаю, что она хочет мне показать. Что бы это ни было, уверен, оно того стоит.

Она начинает идти вперёд, жестом показав, чтобы я следовал за ней, но у меня не сразу срабатывает реакция. Через секунду догоняю её и иду рядом.

— Это нельзя заносить внутрь?

— Это не то, что можно забрать себе, хотя мне бы хотелось.

С каждой секундой теряюсь всё больше.

— Хочешь сказать, это что-то живое? — спрашиваю, уже не зная, чего и ждать. Какую-нибудь зверушку? Отражение лунного света на воде или нечто в этом духе? Хор говорящих лягушек?

— А ты у нас не из терпеливых, да? — дразнит она. Как будто в этом есть что-то постыдное.

— Смотря в какой ситуации, — отшучиваюсь я, и по моей улыбочке несложно догадаться, на что я намекаю.

Линн замолкает и опускает голову, но не сбавляет шаг. Мы идём по пустым улицам Найды. Здесь есть небольшой ручей: мы проходим вдоль него, до конца деревни. Я уже потерял счёт времени, а мы всё идём и идём. Я озвучиваю свои догадки о том, что нас может там ожидать, а Линн смеётся над моими самыми бредовыми предположениями. В итоге, спустя целую вечность, мы заходим в небольшую рощицу.

Мне в голову приходит безумная мысль.

— Только не говори, что ты нашла единорога, — шепчу я, оглядываясь по сторонам, словно и вправду надеюсь увидеть белоснежную лошадь с рогом посреди лба, выходящую из кустов.

— Они показываются только перед непорочными девицами, — напоминает Линн, улыбаясь с самым невинным видом. — Но вот незадача…

Она прикладывает палец к губам, и я замечаю, как она замедлила шаг. Пытаюсь подстроиться под новый темп. Мы бредём едва слышно. Между деревьями появляются крошечные огоньки. Сначала я принимаю их за светлячков, но, приглядевшись, замечаю, что их свечение скорее синеватое.

Линн берёт меня за руку, чтобы повести за собой, и я забываю, как дышать. Её горячая кожа прикасается к моей, намного более холодной. Она словно даже не поняла, что только что сделала. Сам стараюсь не шевелить пальцами, боясь, что как только она осознает, то тут же отдёрнет руку.

Когда мы подходим ближе к огонькам, она заставляет меня пригнуться, и мы прячемся в кустах. Словно две тени, мы раздвигаем ветки и смотрим.

Я не сразу поверил своим глазам. Думал, что они меня обманывают, что это какая-то игра света. Но огоньки настоящие, и они притягивают моё внимание. Словно красуются, пытаются удивить меня, хотя даже не знают, что я здесь. Не должны знать.

Ступенчатое углубление земли создаёт белые каскады воды с небольшой заводью внизу, из которой уже вытекает речка побольше, бегущая в сторону моря. Над поверхностью воды и пышной зеленью вокруг десятки синих огонёчков танцуют в идеальной гармонии, будто специально устраивают для нас уникальное зрелище. Их движения сопровождаются лёгким звоном, как переливы стеклянных колокольчиков, которые эхом разносятся по лесу. Я не могу оторвать глаз. Сначала я никак не мог понять, что это такое: звёзды? Насекомые? Пытался приглядеться. Бабочки? Но какие-то совсем уж крошечные. Когда одна из них задерживается на водной глади, прежде чем взлететь вновь, до меня доходит то, о чём Линн наверняка уже давно догадалась.

Это феи.

Феи, играющие с водой, создавая волны. Феи, свободно парящие над перекатами воды. Феи, танцующие с поразительной грациозностью, с такой естественностью и притягательностью, какие свойственны только самой природе или чистейшей магии.

Они прекрасны. Это красивее всего, что я когда-либо видел. Но я, разумеется, не говорю этого вслух, чтобы не разрушить момент. Услышь они мой голос, то тут же бы разлетелись. Поэтому, как бы сильно мне ни хотелось поблагодарить Линн за то, что привела сюда, я просто продолжаю смотреть на этот раскрытый секрет и сжимаю её руку в своей. «Мы можем остаться здесь навсегда?» — как бы спрашиваю её этим жестом, несмотря на то, что уже знаю ответ. — «Можем притвориться, что ничего больше не существует? Только ты и я…»

Линн переплетает наши пальцы.

Мы сидим так несколько минут, а может часов, или даже целую жизнь. Когда, наконец, мне удаётся оторвать взгляд, мир кажется совершенно другим местом. Я запомнил каждую деталь, перед глазами всё ещё стоят их танцевальные фигуры в воздухе, а в ушах — звон колокольчиков при каждом взмахе маленьких крылышек. Как будто увиденное утолило потребность, никак не связанную с телом, но вместо того, чтобы остаться довольным и благодарным, я чувствую себя опустошённым. И в то же время жаждущим большего. Мне любопытно, сколько ещё чудес таит в себе этот мир, но даже представить не могу, чем он сможет настолько поразить меня в следующий раз.

Повернув голову к Линн, я обнаружил, что она, не отрываясь, смотрит на меня.

Вздрагиваю.

— Как?.. — спрашиваю шёпотом, едва ли громче нашего дыхания. Как будто наши голоса могут осквернить песнь фей, я наклоняюсь чуть ближе к Линн, чтобы не говорить громче необходимого.

Феи, конечно, были прекрасны… Но её лицо, так близко к моему, не менее красиво. Свет фей мерцает на её коже, оттеняя синими и серыми цветами. Глаза сияют от счастья, на губах играет ослепительная улыбка.

— На рынках ходят слухи не только о тебе, принц.

Наклоняюсь чуть ближе к ней. К её уху. Чтобы наши слова остались тайной только между нами. Больше мне ничего не нужно.

— Спасибо, что показала мне.

Она слегка вздрагивает и тут же отстраняется немного, чтобы заглянуть мне в глаза. Улыбается застенчиво. Будто я ей нравлюсь. Будто в её теле живут две совершенно разные девушки. Будто она учится принимать их обеих, создавая баланс.

— Спасибо, что беспокоился за меня.

Ах, ну вот опять. Желудок совершает сальто. Невидимая рука сжала сердце, заставляя его биться чаще. На мгновение забываю, как дышать. Мир вокруг замедляется, пока я смотрю на её лицо.

На её глаза. На губы.

Хочу поцеловать её.

Но если я это сделаю, между нами всё изменится.

Позволяю моменту пройти мимо и отстраняюсь, пытаясь вернуть себе контроль над собственным телом.

— Пойдём обратно, — шепчу, слегка приподнимаясь, и тяну её за собой. Меня безумно тянет оглянуться на фей последний раз, но я этого не делаю: на пути нас ждут ещё сотни чудес, нужно смотреть только вперёд.

Не знаю, в какой момент я замечаю, что наши руки всё ещё сцеплены. Это ощущение кажется таким естественным, что я не могу заставить себя убрать руку, да и она не выглядит хоть сколько-нибудь обеспокоенной этим — возможно, потому что её мысли сейчас витают где-то в другом месте. Как только она заметит, то тут же разорвёт контакт, верно? Или всё-таки, может, нет?

Я уже собираюсь открыть рот и спросить её насчёт обещанного мне самим собой вина, о котором вспомнил по мере приближения к деревне. Мы всё ближе подходили к домам, как вдруг посреди пути нарисовались три фигуры, надвигаясь на нас. Три лезвия трёх острых кинжалов сверкнули в темноте.

Я отпускаю руку Линн (хотя мне очень не хотелось этого делать) и кладу себе на пояс.

— Отдайте нам всё, что у вас есть, — командует один из мужиков.

Разбойники? Видимо, они не заметили, что мы тоже вооружены, поэтому я достаю собственный меч с нарочитой медлительностью, показывая им свой клинок во всём его великолепии. У меня самого вырывается восхищённых выдох, будто я впервые его вижу.

— Кажется, из нас троих самый большой у меня.

Краем глаза замечаю улыбку Линн, которую повеселил мой комментарий. Она тоже показывает им, что не так беззащитна, как могло показаться на первый взгляд.

— Ну, а в моём случае главное не размер, а умение им пользоваться, — произносит она, поигрывая собственным кинжалом. — К тому же я очень ревниво отношусь к своей собственности, так что вы от меня ничего не получите…

Нерешительная пауза. Кажется, наши неожиданные разбойники уже почти готовы передумать связываться с двумя ненормальными, подшучивающими на тему оружия. Почти. В итоге они всё-таки бросаются на нас. Двое нападают на меня, видимо, сочтя за более серьёзную угрозу. Они, разумеется, правы — я легко их отталкиваю от себя. Мне совсем не страшно бить по рукам и ногам, хотя не думаю, что решился бы пронзить сердце, представься мне такая возможность.

Наши противники, в свою очередь, оказываются не такими уж искусными мечниками, и не думаю, что это какой-то обманный ход. Чёрная одежда, с плотно завязанными капюшонами и платками, закрывающими лица, — они больше похожи на игру теней, чем на настоящих людей. Они плохо управляются с оружием, будто только недавно впервые взяли его в руки. Возможно, так и есть. Не всех учат владеть мечом, едва только получается его поднять, как принцев (или, по крайней мере, как принцев, которых, как и меня, интересуют тренировки — не все мы придерживаемся одинаковых взглядов, бывают и другие правители).

Я не знаю, как я это делаю. Просто понимаю, что идёт бой, и действую инстинктивно. Бью одного из них левой рукой в лицо. Слышу хруст и на мгновение пугаюсь, что повредил себе костяшки, но нет, ладонь работает, как надо. Мой враг согнулся пополам и кричит что-то про сломанный нос, через его пальцы просачивается кровь. Я наношу пару точных ударов по руке его товарища, и тот сдаётся.

И это всё?

Я почти разочарован. Неудивительно, что Линн, в нескольких шагах справа от меня, уже вырубила своего оппонента. Я не видел, как именно она это сделала, но сомневаюсь, что для этого потребовалось особое мастерство. Скорее всего, она просто ударила рукоятью ему по затылку. Внезапно мне уже не так стыдно за своё поражение в нашу первую встречу.

— Как думаешь, Линн, что нам теперь с ними делать? — спрашиваю её, не отрывая остриё меча от разбойника передо мной — единственного, кто ещё в состоянии стоять. И вообще говорить.

Линн подходит к нам, коварно ухмыляясь. На месте наших незадачливых противников, я бы испугался, что она могла задумать.

— Раз уж они пришли, чтобы лишить нас всего, что мы имеем, и проиграли, то будет справедливо забрать у них всё, что у них есть… Согласен?

Киваю, задумавшись.

— Украсть у вора. Классика. И звучит очень героически, если потом раздать это бедным, — упираю меч в грудь разбойника. — Ты слышал желание дамы.

Возникает заминка. Складывается впечатление, что ему с трудом даются слова, пока он пытается уследить за моим клинком, не двигая головы. Кажется, он даже дышать не смеет. Мне его почти уже жаль.

Ну ладно, нет, совсем не жаль.

— У нас ничего нет, господин. Сжальтесь. Мы больше так не будем.

Шут гороховый.

— Уверен, что если мы сейчас проверим, то ничего не найдём?

— Клянусь.

— Тогда раздевайся.

Я уже ожидал, что он переспросит, что я имею в виду, и мне придётся повторить. К счастью или к сожалению, этого не происходит. Он застывает неподвижно, как статуя. Я уже собираюсь сказать, что не собираюсь ждать их всю ночь, как вдруг Линн, собравшая с земли три меча, возвращается ко мне.

— Артмаэль, — шепчет она мне. И почему-то вдруг мне не нравится то, как она произносит моё имя. Наклоняюсь к ней. — Эти люди — не простые разбойники.

— Что ты хочешь этим сказать?

Она протягивает мне один из коротких мечей. Только поднеся его ближе к глазам, я замечаю линии, идущие по краю, и только проведя пальцами по лезвию, я понимаю, что это значит. Всё оружие в Маравилье носит знак страны, в которой его изготовили. Нечасто сильфосские клинки можно встретить в Сиенне, равно как меч из Идилла вряд ли просто так окажется в Гранте: торговля оружием — дело крайне деликатное, обычно его не экспортируют в другие королевства. И не думаю, что у нас в руках сейчас исключение.

— Так, значит, вы из Сильфоса.

Тот, у которого до сих пор не остановилось кровотечение из носа, поднимает глаза.

— Может, да, может, нет, — отвечает он голосом, в котором смешались страх и злость.

Улыбаюсь, впечатлённый его смелостью, и перевожу свой меч на него, напоминая тем самым, кто из нас двоих остался вооружён.

— Вас ведь наняли, я прав? Кто вас послал?

Они не отвечают, и мне становится ясно, что наши подозрения небезосновательны. Интересно, они так верны нанимателю или обещанным деньгам? Какова их цель? Напугать нас? У нас при себе нет ничего ценного, и уж тем более нет ничего, что могло бы понадобиться кому-то из Сильфоса. Если только… Хмурюсь от внезапной догадки. Если только их цель не что-то, а кто-то. Я? Линн?

Прикусываю губу, с каждой секундой теряя терпение.

— Я вас насажу на меч одного за другим в общий шашлык, если вы не станете сговорчивее.

Провожу рукой по лезвию меча, который всё ещё держу в левой руке. Они намеревались убить нас или просто припугнуть?

— Лорд Кенан, — признаётся тот, что с разбитым носом. — Нас нанял лорд Кенан.

Вздрагиваю и оглядываюсь на Линн. Так он всё-таки не умер. Он послал за ней своих людей то ли чтобы убить, то ли чтобы заставить вернуться. Стискиваю зубы. Ему это с рук не сойдёт. Она больше на него не работает. Теперь она сильная и свободная, даже когда на её лице мелькает выражение чистого ужаса. Мне хочется протянуть ей руку и сжать ладонь, чтобы она знала, что я рядом. Хочется обнять её, как в тот день в хижине. Хочется сказать ей, что всё хорошо, ей нечего бояться.

Но проходит секунда, и страха как ни бывало. Все эмоции исчезают. Девочка изо льда возвращается и берёт ситуацию в свои руки, гордая и невозмутимая.

— Надо было проследить, чтобы этот ублюдок сдох наверняка, когда у меня была такая возможность, — произносит она с такой холодностью, которая совсем не вяжется с образом той девушки, что я видел последние дни. — Уходите. Возвращайтесь к нему и передайте от меня, что я ему не принадлежу. Пусть пошлёт хоть сотню человек, но он больше никогда меня не увидит.

Напряжённое молчание. Наёмники переглядываются, словно их не устраивает такой исход. Я всё ещё не понимаю, но уже не трачу время на расспросы. Делаю угрожающий шаг к ним, высоко подняв оружие, и они бросают на меня испуганные взгляды. Ничего не говоря, они убегают со всех ног, волоча за собой третьего, так и не пришедшего в себя.

И теперь…

Возвращаю меч в ножны и разворачиваюсь к ней. Продолжаю держать рукоять — на всякий случай.

Помедлив, протягиваю к ней свободную руку.

— Линн?

Она отскакивает прежде, чем я успеваю дотронуться до её плеча. Её реакция причиняет не меньшую боль, чем пощёчины, но не физическую.

Нет, пожалуйста. Только не всё с начала.

Не отстраняйся от меня.

— Я в порядке, — бормочет она.

Это враньё старо как мир.

— Нет, не в порядке, — поднимаю её подбородок своими пальцами. Я всё время опасаюсь, что она может испугаться, если не буду достаточно осторожен. Как дикий зверёк. — Посмотри на меня.

Она воспринимает это не как просьбу, а как вызов, в котором ей нужно посмотреть мне в глаза и показать, что никто и ничто не может выбить её из колеи. Будто я чужой ей человек. Словно она не понимает, что я уже научился замечать малейшие изменения в её лице. Эта девушка — не настоящая Линн.

Я опускаю руку на её плечо. Провожу пальцами по ключицам. Они побелели от напряжения, с которым она сжимает кулаки. И хотя уголки моих губ хотят опуститься, я заставляю себя улыбнуться и быть сильным за нас двоих. Потому что быть сильным не значит выстроить стену, как это делает она. Не значит закрыться от всего мира.

— Ты… ты же это видела, да? — бормочу я.

Её замешательство — единственная эмоция, которая позволяет на секунду опустить стену, в её нынешнем состоянии.

— Что?

— Трёх здоровенных бандитов в масках. У них при себе было оружие, которым они нам угрожали. Двое напали на меня, а третий — на девушку-торговку, с которой мы гуляли, — она хмурится на непривычное определение. Я же стараюсь выглядеть максимально невинно при этом. — Чуть было нас не убили. Честно говоря, я уже думал, что всё, нам конец. К счастью, я рыцарь без страха и упрёка, а девушка умеет постоять за себя! Поэтому мы победили. И, поражённые, истекающие кровью и умоляющие о пощаде, они признались нам, что их послал лорд Кенан.

Удивление на её лице вызвало у меня ещё большую улыбку. Я поднимаю её руку, в которой она всё ещё держит один из мечей наёмников.

— Я посылаю тебе, отец, — продолжаю я, — одно из мерзких орудий, которыми они пытались лишить нас жизни. Как видишь, на нём изображён герб нашей прекрасной родины. Конечно же, в твоей власти выяснить его происхождение и подтвердить сказанное мной. Так пусть это возмутительное преступление не останется безнаказанным, ибо тот, кто способен поднять оружие против своего принца, способен пойти и против короля. Я не вижу никаких причин для попыток покушения на одного из своих сюзеренов, но некоторых дворян сложно держать в узде. Я настаиваю на справедливом наказании для лорда Кенана, чтобы показать, что происходит с теми, кто не любит свою страну.

Линн резко втягивает воздух, и я убираю руку.

— Что всё это..?

— С любовью, Артмаэль.

— Ничего не понимаю, — бормочет Линн.

— Примерно такое письмо я собираюсь написать своему отцу, как только мы вернёмся на постоялый двор, — бережно разжимаю её пальцы, забирая у неё меч. — Никто не может напасть на принца и уйти безнаказанным. И если это заодно позволит избавиться от одного проблемного дворянина… Тем лучше.

Девушка передо мной плавно качает головой. Возможно, она постарается меня отговорить, но я уже принял решение. Для её же блага, да и для моего тоже: как можно спокойно спать, зная, что человек, который причинил ей столько боли, всё ещё гуляет на свободе? Как мне дышать полной грудью, если меня одолевает страх, что её могут отнять у меня в любой момент, когда я меньше всего этого ожидаю? Когда я потеряю бдительность или даже просто на секунду отведу взгляд…

— Я не понимаю… — повторяет она с растерянностью во взгляде.

— А что тут понимать? Он совершил преступление, и я заставлю его за это заплатить. Поскольку я сейчас не в Сильфосе, то напишу письмо тому, кто сможет осуществить правосудие в полной мере.

— Ты делаешь это не ради справедливости, — бормочет она. — Ты делаешь это ради меня. И я… я не понимаю.

Не пытайся понять. Ты не хочешь знать, что творится в моей голове, иначе испугаешься так, что больше никогда не сможешь смотреть на меня, как прежде. Пути назад не будет.

— Ты же рассказываешь истории обо мне, верно? На рынке. Я не спас никого от гулов, но последние дни ты всем рассказываешь, что я не просто поборол свои искушения, но и уберёг от опасности вас обоих. Точно также убийство мантикоры было не моей личной заслугой, но ты настаиваешь именно на такой версии событий, — вздыхаю. — Просто позволь мне сделать это для тебя. Как ты прокладываешь мне путь к короне, так и я хочу помочь тебе проложить путь к свободе.

Я разворачиваюсь и направляюсь в сторону постоялого двора. Я не говорю ей, как мне больно. Не говорю, что её свобода, её жажда приключений — это то, что в итоге нас разлучит. Я не говорю ей, как буду по ней скучать, когда это всё закончится, или что буду вспоминать о ней чаще, чем это делают просто друзья. Что буду думать о том, чему никогда не бывать. О том, чего у нас никогда не будет.

Она ловит меня за запястье. Вздохнув, разворачиваюсь к ней. Она смотрит на меня, ничего не говоря, с распахнутыми глазами и растерянным выражением лица, которое всегда застаёт меня врасплох.

— Я не буду навязывать тебе этот план, — уверяю её, опасаясь возражений. — Если не хочешь, чтобы я писал ему это письмо, твоё право. Но я бы очень хотел тебе помочь.

Но Линн так ничего и не отвечает. Она стоит неподвижно несколько секунд, а затем делает два шага ко мне.

И оказывается вплотную. Разрушая дистанцию, что все эти дни создавала между нами.

Она смотрит на меня, и я не знаю, как расшифровать это взгляд. Вздыхает.

К моему удивлению, она кладёт ладони на мои щёки в нежном жесте.

И делает то, о чём я мог только мечтать.

Она целует меня.

Это не такой поцелуй, какой предложил бы ей я. Не долгий и страстный, как в нашу первую встречу в Дуане. Она просто прижимается к моим губам, мягко и сладко. Простой жест, который длится три быстрых удара моего сердца, готового хоть прямо сейчас умереть от счастья.

Самый восхитительный поцелуй в мире.

Когда она убирает руки, скользя напоследок подушечками пальцев по моей коже, я не могу дышать. Словно этим поцелуем она забрала весь воздух из моих лёгких. Словно сломала меня одним простым действием. Возможно, так и есть. Каким-то образом она перевернула всё внутри меня, поменяв все органы местами. Узел в животе развязывается, а затем стягивается с новой силой, отчего мне хочется кричать.

Что это только что было?

— Я ведь всё ещё должна была тебе поцелуй, — бормочет она, отводя взгляд.

Мне хочется рассмеяться. Она даже не представляет, что только что натворила.

Не понимает, что это значило. Не знает, насколько счастливым она меня сделала, потому что последние дни я только и думал об этом моменте, хоть и не представлял, что это будет так. В жизни оказалось в тысячу раз лучше. Чуть короче, правда. Но более особенно.

Она не понимает, что это значило. Не догадывается, насколько ничтожным я теперь себя чувствую… Как я теперь смогу перестать думать о ней? Как я смогу жить дальше, не мечтая каждую секунду о повторении? О том, чтобы прикоснуться к ней. О… большем. Потому что если даже простой поцелуй оказался таким, подарив мне столько эмоций, то что же будет от более глубокого, более чувственного поцелуя? Что будет, когда она разденется? Окажется в моих объятьях? Уснёт рядом…

Глубоко вдыхаю, чувствуя, как голова идёт кругом. Линн отстраняется. Она выглядит обеспокоенной, как будто сама не может понять, что только что произошло. Но никак это не комментирует. Опускает взгляд вниз, словно смутилась. Возможно, это не очень хороший знак. Возможно, она жалеет. Возможно, это был импульсивный поступок.

Наверное, я единственный, кто ощутил нечто большее.

— Пойдём, уже поздно, а тебе ещё нужно написать письмо.

Разворачивается на каблуках и идёт по дороге, снова надев маску, которую я уже так хорошо знаю, и смотрит вперёд, потому что только это имеет значение.

Я остаюсь на пару шагов позади и опускаю взгляд. Пока она этого не видит, я подношу пальцы к губам.

Танцы фей померкли в памяти в сравнении с этим поцелуем.

ЛИНН

Не знаю, о чём я думала, когда поцеловала Артмаэля. Уж точно не о причинах и не о последствиях. Мне просто хотелось как-нибудь отблагодарить его за то, что беспокоился обо мне, за то, что по-своему заботится, защищает меня, хоть и отрицает на словах.

И он хотел поцелуй.

Хотел с того самого момента, как мы упали в ту яму. А может и раньше, но до этого я не замечала. Зато с тех пор я чётко вижу его желание каждый раз, когда он смотрит на меня — и особенно на мои губы, стоит нам оказаться рядом. Он ничего не предпринимал, и я ему за это благодарна, но мне было понятно, что вот уже несколько дней он всё время мечтает об этом.

Хотя, конечно, он не ожидал, что мне понравится целовать его.

До вчерашнего дня поцелуй для меня был не более чем соприкосновением ртов: слюны много, смысла мало. Нечто чисто механическое. Я ничего при этом не чувствовала. Но вчера… было по-другому. Узел в животе после нападения наёмников, сковывающий грудь страх от одного упоминания лорда Кенана — всё испарилось, когда я прижалась губами к его губам.

Это не должно было стать чем-то особенным. Просто очередным поцелуем, благодарностью в той форме, которой он и хотел, и мы оба теперь довольны, мы оба в расчёте. Это было единственное, что я могла ему дать.

Это не должно было ничего значить, как и тогда, в нашу первую встречу в Дуане.

Никаких последствий не должно было быть.

Но они есть.

Артмаэль, например, весь день молчит. Время от времени я чувствую на себе его взгляд и не знаю, как реагировать. Раньше я бы просто сострила на эту тему, но теперь не могу. Я не должна была его целовать. И больше не стану. Так чего же он ждёт?

«Он ждёт того же, что и все мужчины. Они все одинаковые, Линн».

Я тут же гоню голос Кенана из головы. Нет, только не Артмаэль. Он не рассматривает меня как возможное дополнение его коллекции. В последнее время он даже почти не заглядывается на других девушек. Честно говоря, не припоминаю, когда он последний раз соблазнял кого-то. Я только сейчас об этом задумалась. Сколько дней уже принц не обращает внимание на девушек?

И тут мне становится страшно. Потому что меня накрывает осознание, что всё это время принц не смотрел ни на кого, кроме меня.

Если бы Артмаэль был таким же, как все мужчины, если бы он хотел только общения в приватной обстановке, меня бы это устроило. Он никогда не тронет меня против моей воли, я уверена, потому что до сих пор он этого не делал. Я могла бы стерпеть чужое желание, особенно, если этот человек ничего не предпринимает, а только… смотрит. Я привыкла к тому, что меня хотят. Жила как никак с этим много лет.

Но я не привыкла к любви. Не привыкла, что могу кому-то нравиться. Мысль, что чувства принца близки к чему-то подобному, парализует меня. Я не хочу причинять ему боль. Я не могу полюбить его в ответ. Вообще не могу никого полюбить. Я не умею любить. А даже если бы и умела, какое у нас может быть будущее? У нас с ним? Никакого. Я не готова отказаться от всего ради… какого-то чувства. Не сейчас, когда у меня только-только появилась возможность устроить свою жизнь, как мне хочется. А у него корона, трон — его будущее ждёт его в том месте, где ещё несколько недель назад я была проституткой. Я не могу туда вернуться. И не хочу.

Нам придётся расстаться. Неужели он этого не понимает? Он же не может быть таким идиотом, чтобы растить свои чувства ко мне, несмотря на множество причин, почему этого делать не надо.

Когда я бросаю украдкой взгляд в его сторону, то опять вижу ту же картину: он наблюдает за мной в ответ.

Мы одновременно отводим глаза.

Я всё только испортила этим поцелуем.

— Вон там!

Я подскакиваю на месте от внезапного крика Хасана, сидящего в седле передо мной. Он поднял руку и указывает на что-то впереди. И хотя нам ещё далеко до Ройса, столицы Сиенны, это уже неважно, потому что мы, судя по всему, уже пересекли границу: перед нами простирается огромный луг… и в центре него стоит Башня. Я слышала, как Артмаэль и Хасан несколько раз спорили о форме Башен, потому что увиденное в Верве не соответствовало ожиданиям принца, но вот эта Башня была самой настоящей башней: круглая, высоченная, будто пытается пробить небо своим куполом, рассекая по пути облака. У неё множество балконов вдоль всей поверхности: возможно, чтобы любоваться окружающей природой, а может, и для того, чтобы наблюдать за столицей, защищая её таким своеобразным способом.

Хасана переполняют бурные эмоции, и это помогает мне немного отвлечься. Улыбаюсь ему.

— Скучал по этому месту?

Мальчик слегка кивает.

— Мне должно быть безразлично, потому что я всё равно не могу больше здесь учиться, но… Я провёл здесь столько времени. Эта Башня была… моим домом, — Хасан поворачивает голову ко мне, нерешительно. — Как думаешь, мы могли бы остановиться здесь ненадолго? Заглянуть на несколько минут?

Не могу удержаться, чтобы не взъерошить его волосы нежным жестом, уже привычным и вполне комфортным. Хасан всегда улыбается, когда я так делаю.

— Конечно. У тебя тут остались друзья? — улыбаюсь, подразнивая. — Может, какая-нибудь симпатичная девочка из класса, которая тебе нравилась?

Покрасневшее лицо мальчика говорит само за себя.

— Линн!

— Ой-ой… — бормочет Артмаэль рядом. Его явно развеселило неожиданное открытие.

— Не начи…

— Наш мальчик внезапно повзрослел, — причитает принц, глядя на него с деланной тревогой. — Где же мы так недоглядели? Я-то надеялся, что он всегда будет таким невинным…

Хасан краснеет ещё сильнее.

— Это не то, что ты подумал!

— Теперь ты оставишь свою бедную мать ради этой девушки… — подыгрываю, как если бы я была его мамой.

— Это безнадёжная любовь, понятно? — не выдерживает мальчик, чей цвет лица уже напоминает спелый помидор.

Мы все разом замолкаем. Принц и я внимательно смотрим на Хасана, а он тяжело дышит, сгорая от стыда. Его реакция так очаровательна, что мне сложно остановиться.

— Хасан, ты просто прелесть, — говорю ему с гордостью любящей матери.

— Что? Почему? — бормочет он растерянно и торопливо.

— Это правда, — улыбаюсь, наклоняя голову. — Голосую за то, чтобы подвигом дня стала помощь Хасану, чтобы его любовь перестала быть безнадёжной.

— А я голосую за то, чтобы меня не втягивали ни в чьи любовные истории, — заявляет принц. — Но готов поддержать любые идеи с целью засмущать мелкого.

— Честно, я уже сомневаюсь, что хочу останавливаться… — бормочет Хасан.

Но это уже решённый вопрос, поэтому как только мы подъезжаем к Башне, то все спешиваемся с лошадей. Вблизи постройка кажется ещё выше и создаёт впечатление, что до самой верхушки никому не добраться. Мальчик выглядит обрадованным возможности заглянуть внутрь. Вокруг снуют ребята в таких же мантиях, как у него, и я задаюсь вопросом, а можно ли ему продолжать носить её. Если он не ученик и не выпускник, разве он не должен был сдать форму? Напрямую не решаюсь спросить, чтобы не бередить раны. Вместо этого обнимаю его за плечи и придвигаюсь ближе.

— Так как, — спрашиваю с весёлыми нотками в голосе, — зовут твою возлюбленную?

— Она не моя возлюбленная! — восклицает он, снова вспыхнув. Но затем понижает голос, а на губах появляется робкая улыбка. — Её зовут Дели…

— Хасан?

Мы все разворачиваемся на голос, раздавшийся за спиной, лёгкий и звонкий, как колокольчики. Я убираю руку, юный маг замирает на месте, и я почти чувствую, как он весь напрягся при виде девочки перед нами: круглое детское лицо, карие глаза — такие ясные, в отличие от моих, и короткие рыжие кудряшки. Она одета в голубую мантию и улыбается до ушей.

— Хасан, это правда ты!

По взгляду Хасана несложно догадаться, кто эта девочка. А также по улыбке — не такой искренней, как обычно, а более робкой и смущённой, и по тому, как неловко он вскидывает руку.

— П-привет, Дели.

— Что ты здесь делаешь? Ты так быстро уехал…

Кажется, её расстроил его уход. Я гадаю, могут ли их чувства быть взаимны.

— Н-ну… — Хасан не может выдавить не слова, только запинается, и это вызывает у меня невольную улыбку. — Просто проезжали мимо и… — кашляет. — Давай я представлю тебе своих друзей? Линн и Артмаэль… — указывает на нас рукой.

Взгляд Дели ни на секунду не задерживается на мне.

— Артмаэль? — повторяет, распахнув глаза. — Артмаэль из Сильфоса?

О, чудесно. Юная поклонница. Теперь нам придётся терпеть ближайшие несколько часов непомерно раздутое эго принца.

Парень гордо улыбается, что его узнали, и изящно кланяется, никого и ничего не задев.

— К вашим услугам, сеньорита.

Её щёки розовеют.

— Артмаэль Сильфосский, тот самый герой?

Прежде чем принц успеет открыть рот, радуясь столь лестной оценке, я прочищаю горло:

— Не называй его так, а то он начнёт задирать нос.

Но для девчонки не существует никого, кроме её идола. Она подходит к нему с сияющими от восторга глазами.

— Я столько слышала о вас, мой сеньор! Да все слышали. Слухи о ваших подвигах разносятся по всей Маравилье!

— Подвигах? — гордо повторяет Артмаэль. — Я просто выполнял свой долг.

Его притворная скромность никого не обманет.

— А вы можете рассказать, как вы убили мантикору, принц Артмаэль? Или как вы справились с гулами? И правда ли, что вы видели горгону? Мне так хотелось бы услышать вашу версию… Да что там, наверняка все в Башне захотят послушать! Редко у нас бывают такие важные гости…

Впервые я пожалела обо всех тех историях, что я распространяла на рынках. Я уже готова развернуться и уйти, оставляя его сиять в лучах славы, как вдруг замечаю Хасана, который смотрит на девочку глазами брошенного щенка.

Слегка толкаю Артмаэля локтем, пока он не начал вещать, и улыбаюсь девочке.

— Вообще-то Хасан тоже может об этом рассказать. Он был вместе с Артмаэлем на протяжении всего путешествия.

Бросаю на принца настолько многозначительный взгляд, что даже такой тугодум, как он, понял намёк.

— Ах. Да. Точно. Хасан, — принц покашливает, глядя на мальчика, а затем снова на девочку. — Ну, знаешь, он почти как мой паж.

Юный волшебник краснеет, когда всё внимание подруги возвращается к нему.

— Правда? — спрашивает она, заметно впечатлённая этим фактом.

— Н-ну, не совсем паж…

Дели забывает о нас, хватая Хасана за руку. Тот краснеет ещё сильнее.

— То есть ты в самом деле пережил все эти удивительные приключения?

— Н-некоторые…

— Расскажешь мне? — счастливо улыбается она.

— К-конечно!

Хасан бросает на нас нерешительный взгляд, пока подруга тащит его за собой. Я в ответ улыбаюсь ему, как бы говоря, чтобы ни о чём не переживал.

— Не забудь рассказать ей, как ты спас меня от смерти от яда гулов, приготовив то чудесное зелье! — кричу ему вслед, помахав ручкой на прощание.

Девчонка потрясённо ахает, утаскивая нашего друга, который, запинается, отвечая на её многочисленные вопросы, но выглядит обрадованным её внезапным вниманием.

— Честно говоря, — отмечает Артмаэль, оставшийся стоять рядом со мной, — никогда бы не подумал, что из всех людей в мире именно ты станешь заниматься сводничеством.

Меня забавляет такое замечание. Не знаю, потому ли, что я никогда не представляла себя свахой, или потому, что теперь мне кажется, что я правда могла бы.

Присаживаюсь на травку, чувствуя спокойствие и безмятежность.

— Почему?

Принц садится рядом.

— Раньше я не замечал за тобой любовь к романтике.

Колеблюсь. Возможно, сейчас подходящий момент, чтобы выяснить, что творится у него в голове (или хуже того — в сердце) в отношении меня. Может быть, он уже узнал меня достаточно, чтобы понимать, какая я на самом деле. Что я не способна любить. Или, по крайней мере, мы можем всё прояснить на берегу, пока не стало слишком поздно.

Может, нам удастся избежать боли. Ещё не поздно пресечь чувства в зародыше.

— Я не романтик, — поясняю, искоса поглядывая на него.

Не знаю, как он воспринял мой ответ, потому что он не смотрит на меня.

— Только что, буквально минуту назад, ты…

— Они просто дети, — отрезаю я. — Им же нужно пройти через всё это, верно? Полюбить, разлюбить, страдать от несчастной любви или думать, что страдаешь… Наслаждаться каждым моментом, новыми ощущениями. Разве это их не касается? Разве они не имеют право попробовать?

Не знаю, как расценивать взгляд, который он задерживает на мне. Непроизвольно напрягаюсь.

Не могу понять, о чём сейчас его мысли. В конце концов он отводит взгляд.

— А потом это пройдёт. Как и у всех взрослых.

— Но то, что оно рано или поздно закончится, не означает, что не нужно наслаждаться тем, что происходит в процессе.

Ещё не закончив фразу, я понимаю, как лицемерно это звучит с моей стороны. Разве не я вот совсем недавно думала, что заводить роман с принцем бессмысленно, потому что мы всё равно расстанемся? Отвожу взгляд, растерявшись. Какая из двух этих мыслей верная? Та, где я избегаю боли, или та, где, по крайней мере, останутся воспоминания о предпринятой попытке?

— Ты… проходила через это? — неожиданно спрашивает он. Я не сразу понимаю, о чём он. Он видит моё замешательство и поясняет: — Ну… любовь. Ты когда-нибудь влюблялась?

Молча смотрю на него. В кого, по его мнению, я могла влюбиться, если мне всё время приходилось притворяться? Если я никогда никому не была нужна? Если мне никто никогда не был нужен? В моей жизни таким чувствам не было места. И по-прежнему нет. Если бы я кого-то полюбила, то только доставила бы проблем. Не хочу любить кого-то, не научившись любить саму себя. Не хочу влюбляться, не залечив сначала свои раны.

— Мне было нельзя, — кратко пробормотала я.

Наверное, стоило рассказать ему, что я всё ещё не могу это сделать. Что я вряд ли способна на такие отношения, потому что не знаю как это. И вообще, что значит «любить»? Как он понимает это слово? Что оно подразумевает, какие последствия влечёт за собой?

У принца нет ответов на вопросы, которые мне не хватает духу озвучить. Он просто… опускает взгляд и сжимает кулаки. Я тяжело сглатываю. Я сделала ему больно? Я не хотела. Не знаю, что творится у него в мыслях. Не понимаю. Что он чувствует? Как мне вести себя?

Если бы я его не поцеловала, нам бы не пришлось проходить через всё это.

И всё же каждый раз, когда я пытаюсь об этом сожалеть, то меня не оставляет мысль, что мне понравилось. Это было сладко и вызвало приятное покалывание по всему телу.

Я думала, это будет похоже на все поцелуи, украденные у меня прежде, на все трения и смятия губ, к которым я привыкла, но когда я поцеловала Артмаэля, то оказалось, что ничего подобного.

Это было приятно. Один из самых запоминающихся моментов… спокойствия.

Но я не должна была этого делать, не зная о его чувствах. Не понимая, что это может причинить ему боль в дальнейшем. Но теперь я могу предположить. Возможно, сейчас это мне о чём-то скажет.

— А ты? — решаюсь спросить, разглядывая траву. — Было ли какое-то из твоих завоеваний больше, чем на одну ночь?

Он медлит с ответом.

— Нет… Ничего серьёзного. Я не очень-то постоянный. Не могу себе позволить. Я же принц: в конце концов мне придётся жениться на ком-то… важном для страны. Лучше никем не увлекаться.

Я едва не выдыхаю с облегчением. Он всё прекрасно понимает. Любовь для него, как и для меня, — недопустимая роскошь, и он это знает. И хотя на секунду я почувствовала себя свободной, в следующую я уже ощущаю тяжесть в груди. На такую жизнь он обречён? Сплошь из обязанностей, включая брак? Жениться на той, которую не хочет… И чем же это отличается от моей жизни? Возможно, не прям то же самое, но тоже по сути необходимость отдавать своё тело и, что ещё хуже, свою жизнь другому человеку, наступив на собственные желания.

Я не хочу для него такой жизни. А ему, похоже, всё равно.

— И ты это выдержишь, принц?

— Ты о чём?

— Тебе же очень нравится… всё это, — рукой показываю вокруг. — Я имею в виду, весь мир. Возможность делать в нём то, что тебе хочется. После всех приключений и подвигов, после всего увиденного… Ты сможешь провести остаток жизни в замке, покорно принимая всё, что тебе навязывают… даже в постели?

Я ловлю себя на том, что мне хочется услышать «нет». Что он не сможет без всего этого. И тогда бы я смогла предложить ему пойти со мной. Почему нет? Из нас вышла бы отличная команда. Вместе объехали бы весь свет. Он помогал бы мне развивать дело моей мечты, параллельно убивая чудовищ. Мы были бы непобедимы.

Но этого никогда не будет. Потому что у него, как и у меня, есть мечта. И наши мечты несовместимы.

— Придётся привыкать. Разве это не как в детстве? Каждый день проживаешь небольшое приключение, а затем возвращаешься домой… — замолкает на мгновение, глядя в небо. — А знаешь, у меня когда-то был очень хороший друг. Мы были неразлучны, почти как братья. Я сбегал из замка, и мы встречались в городе, чтобы бегать и играть. И хотя это звучит глупо, но тогда мне казалось, что… мы всегда будем играть вместе. Но, конечно, я ошибался. Однажды он уехал, а я снова остался один, как было до нашего с ним знакомства, — принц вздыхает и проводит рукой по волосам. — Наверное, всегда есть такой момент, когда нам кажется, что мы можем всё. Мгновение, на которое мы забываем реальную жизнь, пока та сама не напоминает о себе, развеивая иллюзии. И с этим путешествием я чувствую то же самое. Словно… оно даёт мне поверить, что так будет всегда.

Я не могу найтись с ответом, в голове возникает образ маленького мальчика рядом со мной, вечно одинокого, мечтающего о друге. Образ выглядит немного странным и диким, учитывая, каким независимым принц всегда казался. Видимо, он тоже по-своему постоянно носит маску.

Мы молчим, поглощённые мыслями о будущем. Каждый о своём.

Будущем, в котором нет другого.

В итоге первым мрачные мысли разгоняет принц, ложась на траву.

— В любом случае, до этого ещё нужно дожить. Я ещё должен совершить великие дела, прежде чем мне на ноги наденут кандалы.

— И какие у тебя планы?

Он ухмыляется мне.

— Соблазнить тебя?

Не знаю, сколько в этом ответе шутки, а сколько — правды, но предпочитаю воспринять это чисто как шутку.

— И как я не догадалась?

Он широко улыбается.

— Я хочу сделать себе имя, это ты уже знаешь. А ещё мы должны помочь Хасану. И знаешь, где я ещё никогда не бывал? На островах. Так что, может быть, когда сестра мелкого будет жива и здорова, я бы хотел отправиться в Грат или Ридию.

Грат. Поднимаю задумчивый взгляд к небу. Когда я время от времени фантазировала о побеге из борделя, то иногда представляла себе, что отправлюсь на этот остров. В моих книжках его описывали как землю богатства, процветания и новых возможностей. Судя по всему, там у женщин больше прав, поскольку в королевском роду было много принцесс, боровшихся за власть.

— Вполне возможно. Я уж точно собираюсь побывать там хотя бы разочек…

— Так почему бы нам не отправиться туда вместе?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что я вздрагиваю и поворачиваюсь к принцу. Он приподнимается, не сводя с меня своих серых глаз.

— А что ты так удивляешься? Не такая уж и безумная идея. Почему бы не воспользоваться тем, что у нас схожие планы?

— В наших планах нет ничего общего, Артмаэль.

Он затихает, и я понимаю, что слишком быстро возразила, слишком прямолинейно. Я испугалась. Я сразу догадалась, к чему он клонит. Он пытается продлить наше совместное времяпрепровождение. Но это просто отсрочка. Ещё несколько дней, максимум недель. В конце концов нам так или иначе придётся попрощаться. Мы можем ехать в одном направлении некоторое время, но у нас разные пункты назначения.

— Ты же понимаешь, что мы всё равно расстанемся, верно? — настаиваю я.

Я хочу, чтобы он сказал, что всё понимает. Что он знает это и его это устраивает. Мне нужно, чтобы он сказал это, потому что я начинаю сомневаться, что всё будет так просто, как я себе это представляю.

Когда успело стать слишком поздно, чтобы спокойно разойтись?

Он отводит взгляд. Снова сжимает кулаки.

Но теперь у меня уже ни осталось ни малейших сомнений, что я задела его своими словами.

— Конечно, понимаю. Я же не зову тебя замуж. Просто… Просто спрашиваю… Вдруг ты захочешь продлить всё это ещё немного…

Не знаю. Смущённо смотрю на свои ноги. В груди какая-то тяжесть, непроизвольно тянусь рукой, чтобы убрать то, что мешает дышать. Да, конечно, я хочу продолжить наше путешествие. Хочу открывать мир вместе с ним. Но нет, не хочу продлевать всё это. Хочу прожить жизнь в одиночестве. Чтобы никто не причинил мне боли. Чтобы я никому не причинила боли. Хочу, чтобы он меня забыл. Не хочу стать кем-то важным для него в том плане, в каком не уверена, что смогу ответить ему взаимностью. Часть меня хочет. Хочет попробовать. Хочет проверить, всегда ли его поцелуи будут давать мне такое невероятное ощущение умиротворения. Выяснить, сможет ли он хоть немного исцелить мои раны своими прикосновениями. Но я останавливаю себя, потому что мы всё равно расстанемся рано или поздно, и мне будет больно.

От этого не сбежать.

Поэтому я молчу. В голове крутится слишком много мыслей, и я не могу понять, какая из них верная. Потому что не знаю, как выразить то, что у меня на душе, если он не говорит, что у него на сердце.

За последние дни мы много раз выбирали направления пути, повороты на перекрёстках, свернуть налево или направо, спорили и договаривались, но продолжали идти бок о бок.

Однако только сейчас мы чувствуем себя потерянными. Потому что в конце концов каждый идёт своим путём.

И никогда больше он не будет общим.

АРТМАЭЛЬ

Бывает, молчание длится целую вечность. Когда каждый удар сердца причиняет боль. Из-за всего, что не было сказано вслух и осталось при себе. Из-за всего, что подразумевается. Из-за всех страхов, что оно пробуждает.

Такое молчание нужно убить прежде, чем оно убьёт тебя.

Поэтому через несколько минут я поднимаюсь, не в силах продолжать дальше сидеть и мечтать о том, чему не суждено сбыться. Она не собирается давать мне ложных надежд, и я сам не хочу тешить себя иллюзиями. Лучше пресекать такие вещи в зародыше.

— Принц?

Делаю глубокий вдох и отряхиваю одежду, хотя знаю, что выгляжу безупречно.

— Я пойду вперёд, если ты не возражаешь, — говорю ей, выдавливая лучшую из своих ухмылок. — Городские удовольствия зовут.

Не знаю, зачем я это говорю, но мне самому хотелось бы верить, что я найду утешение в объятьях какой-нибудь красотки. Утешение? Нет. Мне оно не нужно. Утешение — это для тех, кто что-то потерял или проиграл. А мне нужно… облегчение. Сбросить груз с плеч. Мой разум затуманен. Надо бы отвлечься. Пойти развеяться, проветрить голову, выбросить из неё все ненужные мысли, которые вообще не должны были туда попадать.

С чего вообще мне взбрело в голову предложить ей продолжение? Как будто нас вообще-то держит что-то вместе, кроме Хасана.

Линн смотрит на меня снизу с каким-то незнакомым мне выражением.

— Я так понимаю, вчера мы вернулись слишком поздно, и у тебя уже не было сил возиться с какой-нибудь дочкой, сестрой, племянницей или служанкой трактирщика?

В какой-то момент за последнее время меня перестало это интересовать.

— Мне нужно было написать письмо, — напоминаю ей. Длинное такое письмо, в котором, к своему же огромному удивлению, я рассказал отцу не только о нападении, но и о многих подробностях нашего путешествия. Даже те, которые ему необязательно было знать. — Если я уйду, вы тут вдвоём не пропадёте?

Она удивлённо моргает.

— Ты это сейчас серьёзно?

Когда мы начинали наше совместное путешествие, я ведь даже не сомневался в этом. Что изменилось?

Помимо всего прочего, разумеется.

— Мне хотелось бы посмотреть Ройсу и изучить её… поглубже.

Линн, к моему великому удовольствию, хмурится. Отчасти мне хочется верить, что это ревность, но у неё нет таких чувств ко мне. Линн, девочка изо льда, с каменным сердцем, ни к кому ничего не чувствует. Скорее, она просто не одобряет моё поведение. Пожимаю плечами. Пусть думает что хочет. Не то чтобы меня это сильно парит. Меня это вообще не должно волновать.

Но волнует.

— Хорошо, — она взмахивает рукой, будто прощается или просто отпускает меня на все четыре стороны. — Наслаждайся.

Я хочу сказать ей, что так и сделаю. Буду упиваться поцелуями других девушек, чтобы забыться, как некоторые это делают с дешёвой выпивкой. Но закрываю рот и ничего не отвечаю, потому что в голове уже нарисовался образ того, чем обычно заканчивается подобное самолечение алкоголем: болью в голове и в груди. Жалкое состояние.

Но уж лучше чувствовать себя жалким, чем совсем ничего.

Разворачиваюсь и иду в город. Не оглядываясь назад.

Снова и снова себе повторяю, что не оставляю ничего, за что стоит бороться.

* * *

Улицы Ройса наверняка полны красивых девушек с завлекающими улыбками, которые убить готовы за шанс оказаться в постели принца.

Я был уверен, что кто-нибудь да приглянется мне на рынке. Я был убеждён, что в любом городе любого мира есть бордели, в которых девушки готовы приложить все усилия, чтобы превратить мои самые смелые фантазии в реальность за соответствующую сумму.

Хотя лично не проверял.

Сейчас я нахожусь в столице Сиенны и да, я мог бы порасспрашивать местных жителей, где же можно найти подобное заведение, но не делаю этого. Вместо этого я захожу в первую попавшуюся таверну и прошу кувшин самого крепкого алкоголя, какой только у них есть. Я даже не смакую его, просто заливаю в рот, но вкуса не ощущаю. В животе приятное тепло, как маленький взрыв, но оно быстро проходит после пары глотков.

Это не ты, Артмаэль.

Киваю самому себе. Я лишь тень того, кто начинал это путешествие. Сбился с курса. Ещё не сменилось ни одной луны, с тех пор как я покинул дом, и я уже сам себя не узнаю. Нет, внешне заметной разницы нет, кроме отросшей щетины и уродливого шрама на плече — свидетельства моего дурацкого героизма. Но главные изменения произошли внутри, их не видно на первый взгляд. Моей главной целью по-прежнему остаётся корона, я не жалею ни о чём из того, что сделал или увидел по пути. Мне всё ещё нравится чувство свободы. В конце концов, как мне кажется, я всё делаю верно. Помощь другим даёт мне даже больше, чем я ожидал, хотя теперь я делаю это не ради благодарности — меня греет чувство, что я оставил позади нечто хорошее, внёс свой вклад в улучшение чьей-то жизни.

Но ещё остаётся Линн — причина, почему я сейчас сижу за этим столом, выпивая, и утопаю в жалости к самому себе вместо того, чтобы найти приятную компанию на ночь.

Конечно, я стараюсь не думать о ней.

Делаю особенно большой глоток.

Пожалуйста, можно я уже опьянею?

Перед следующим кувшином я задаю себе этот же вопрос, чувствуя уже некоторую лёгкость, как вдруг распахивается дверь, и внутрь заходят мои товарищи по путешествию. Резко выпрямляюсь. Сколько времени я уже здесь? Второй кувшин пуст всего наполовину, а значит — недостаточно долго. Я ещё не чувствую себя так хорошо, как мне бы того хотелось.

— Почему тогда не предложить ей присоединиться к нам? Если так этого хочешь? — доносится до меня вопрос девушки магу, лицо которого снова горит румянцем.

Мне даже его немного жаль. Не влюбляйся, Хасан. Оно того не стоит, только усложнит тебе жизнь. Используй её, пока можешь, а если нет, то лучше беги в противоположном направлении.

— Я не могу. Она подающая надежды ученица… Ей лучше остаться в Башне.

Они останавливаются совсем рядом, но, похоже, не замечают меня. Я совершаю ошибку, встревая в разговор, потому что, видимо, выпивка сделала меня ещё глупее, чем было раньше:

— Как прошло свидание?

— Это не было свиданием! — выкрикивает он на автомате и оборачивается ко мне.

Линн тоже поворачивается, и наши взгляды встречаются до того, как я успеваю опустить глаза вниз, хотя я всё-таки опускаю с секундной задержкой. Моё отражение смотрит на меня со дна кувшина. Ох, так я сейчас выгляжу?

Они вдвоём подходят ближе ко мне.

— А как прошла твоя прогулка? — спрашивает она с подозрением.

— Прекрасный город, — вру я. Хотя, может, это и правда. Не знаю. Не видел. — На мой вкус, немного шумноватый. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Из шумного здесь только моя голова, забитая мыслями, повторяющимися по кругу. Вот из чего точно ничего хорошего не выйдет.

Как поэтично. Возможно, я всё-таки уже пьян, хотя не знаю, хорошо ли это: обычно алкоголь развязывает мне язык. Думаю, я уже начинаю сожалеть обо всём, что сейчас скажу.

— Я имела в виду не город… — давит Линн. — Ты же не просто гулять собирался…

— У меня было два варианта: я выбрал тот, где я напиваюсь, — отвечаю ей и с энтузиазмом поднимаю кувшин вверх, выпивка даже грозит политься через край. — Хочешь?

Она, кажется, собирается возразить, но они с Хасаном переглядываются и садятся по обе стороны от меня.

— Да… Не откажусь, — не совсем уверенно бормочет она.

Жестом привлекаю внимание трактирщика. Надеюсь, он догадается, что я хочу заказать что-нибудь нормальное для своих спутников. И хотя было бы весело споить волшебника впервые в жизни и посмотреть, что получится, я всё-таки вспоминаю, что с магией шутки плохи, и не хочу, чтобы его голова буквально взорвалась. К тому же с такой защитницей рядом с ним мне бы грозили неприятности, которых я бы предпочёл избежать.

Между нами и так достаточно напряжения, зачем я буду подливать масла в огонь.

— Что с тобой? Ты кажешься очень… дружелюбным, — отмечает мальчишка с хорошей такой долей скепсиса. — Случилось что-то хорошее?

Да, но я не знаю, как это назвать. Губы сами расплываются в улыбке. Может, мне стоит отказаться от женщин в пользу выпивки. Разница не такая уж большая: одну бутылку можно променять на другую с такой же лёгкостью. А ещё можно быть уверенным, что они не захотят остаться с тобой после того, как всё закончится.

Артмаэль Пьяница. Вот уж у кого при дворе будет вечный праздник. Да за такого короля стоит сражаться. А корону королевы положу на изящный золотой кубок. Никто не заметит подмены: моя спутница будет тихой, покорной и такой красивой, что аж сияет — настоящее золото!

Давлюсь смехом.

— Тост за наше светлое будущее, — поднимаю кубок, глядя на Линн. — У каждого своё, не переживай.

Перед ними ставят кувшины, но они не отрывают глаз от меня. Меня веселит удивление на их лицах — особенно у Линн, с небольшим налётом раздражения.

— Артмаэль… — осторожно начинает Хасан, — сколько ты выпил?

Улыбаюсь. Точно знаю, что улыбаюсь — щёки уже болят.

— Ой, да всего полтора кувшина. Я просил принести самое крепкое, что у них есть, и меня явно обманули! Даже вкус не тот!

Я не сразу замечаю, что повысил голос настолько, что другие посетители начали оглядываться. Маг, нервно улыбаясь, отодвигает от меня кувшин. Меня это возмущает.

— Какой бы плохой ни была выпивка, я ещё не закончил, не надо у меня её забирать!

Но стоило мне поняться за своим единственным утешением, как малой отодвинул его от меня.

— Тебе лучше пойти спать, — советует Линн. Она так мило хмурится. Но если будет слишком часто это делать, то появятся морщинки.

Опираюсь лицом на руку.

— Я пойду в кровать… только если ты пойдёшь со мной.

— Почему бы тебе не найти для этого кого-нибудь другого, как обычно? — парирует она, закатывая глаза.

Открываю рот, но Хасан прерывает меня, дёргая за руку. Он заставляет меня подняться. Я спотыкаюсь о стол, и тот немного сдвигается в сторону.

— Я провожу тебя до комнаты, принц.

Вырываюсь чуть с большей силой, чем необходимо, и указываю пальцем на Линн. Через секунду до меня доходит, как нелепо это выглядит. Опускаю руку.

— Нет, нет. Хочешь знать почему? Я скажу тебе, — снова опускаюсь на стул и наклоняюсь к ней через стол. — Это твоя вина. Это всёёё твоя вина. Знаешь, что ты наделала? — понижаю голос. — Ты кастрировала меня. Словно я какой-то дрессированный щенок, бегающий за тобой. Ну что, довольна?

Слегка отпрянув, она смотрит на меня округлившимися глазами, словно не верит своим ушам.

Какой забавный у неё сейчас вид.

— Принц, ты пьян.

Хасан пытается схватить меня за руку, чтобы потащить в комнату. Я не поддаюсь и упираюсь ладонью ему в лоб, отодвигая от себя. Он недовольно пыхтит. Возможно, я и правда выпил лишнего.

— И это тоже твоя вина! — обличаю Линн, отталкивая мальчишку, чтобы оставил меня в покое. — Как ты можешь рассчитывать, что я просто возьму всё и забуду, если я даже не могу увлечься первой встречной, как раньше?

Девчонка поджимает губы. Эти невероятные губы, о которых я всё время думаю, мечтая целовать их и целовать. Насколько ужасно будет, если я наброшусь на неё прямо здесь и сейчас? Она вскакивает на ноги. Движение столь резкое, что у меня кружится голова.

— Ты ведёшь себя как кретин! Ничего я с тобой не делала! Я не давала тебе в руки это кувшин и уж тем более не запрещала… развлекаться с кем хочешь! Так скажи мне, чёрт побери, в чём именно ты меня обвиняешь, Артмаэль Сильфосский?

Встаю. Я тоже могу смотреть свысока и не позволю какой-то там простолюдинке — пускай даже ей — разговаривать со мной таким тоном. Упираюсь руками в стол, чтобы не упасть. Всё вокруг вращается.

— Я говорю, что вот уже несколько дней пускаю на тебя слюни, а ты даже не замечаешь. Это всё твоя вина! — что я только что сказал? Да плевать. — А ты меня… Ты довела меня до такого состояния! А вчера ещё взяла и поцеловала. Поцеловала меня! О чём ты только думала? Мало тебе было мучить меня? Проклятье! Ты единственная, что ли, не замечаешь, как на меня действует твоё присутствие?

Меня покачивает, но я держусь, не падаю. Хотя, может, так было бы проще. Упасть в обморок и закончить на этом разговор. К счастью, спустя несколько секунд, пока она просто смотрит на меня распахнутыми глазами, она всё-таки опускает взгляд, избегая моего, и я улыбаюсь, словно выиграл этот бой.

— Артмаэль! — шипит Хасан, будто бы подмечая все мои ошибки, которые я в нынешнем состоянии не способен проанализировать. Он тянет меня за руку, но у него не хватает силёнок даже сдвинуть меня с места.

— Я не думала, что для тебя это что-то значит, — бормочет Линн, словно прослушала всё, что я пытался до неё донести. — Скольких ты целовал с тех пор, как мы познакомились? — наши взгляды снова встретились. Это обвинение? Нет, конечно, нет, принц шутов. Ей плевать, с кем ты там целуешься и с кем спишь. — Я и подумать не могла, что это будет чем-то особенным. Это не должно было стать чем-то особенным. Просто поцелуй. Это должен был быть самый обычный поцелуй.

— А вот ни хрена не обычный! — взрываюсь я, не замечая одышки. — Другие — это другие, а ты — это ты! — гениально. Какое красноречие. — Но, видимо, я совсем идиот, раз так думаю, тогда как ты ничего не чувствуешь ко мне. Конечно, ты же девочка изо льда, — отступаю на шаг. — Вот только я отнюдь не из камня. У меня есть чувства, в том числе и к тебе.

Опускаю глаза. Говорить это, наверное, было ошибкой, но я не мог сдержаться. Возможно, всё это с самого начала было ошибкой. Лучше бы остановились, когда была такая возможность, а не доводили ситуацию до этого момента. Наверное…

— Так вот чём всё дело? Из-за того, что я… ничего не чувствую, как ты говоришь? Ты даже ни разу меня не спросил о чувствах! Ни разу… не пытался поговорить со мной прямо о том, что чувствуешь ты, или о том, что чувствую я. Но это всё неважно, потому что в конце концов ты показал, что ты такой же, как все, — обвиняет она, её лицо искажает боль. Ей больно? Она ничего не понимает. Ничего не знает. Хочет сравнить меня со своими клиентами? Пускай! Пусть делает, что хочет. — Ты… эгоист, — продолжает она. Мне хочется рассмеяться. — У тебя ко мне чувств не больше, чем у любого из тех, кто покупал меня. Ты просто хочешь получить меня, как и все они. Хочешь… чтобы я исполнила все твои желания. А если не получаешь желаемого, то… вот результат, — она указывает на меня рукой, скривив губы. — Ты… обвиняешь меня, якобы я довела тебя до такого состояния, хотя это был твой выбор. Так что послушай меня внимательно: я не собираюсь вести себя как-то по-особенному в угоду тебе. Даже за всё золото Маравильи, Артмаэль из Сильфоса.

Её глаза блестят, но она сдерживает слёзы. Проглатывает их. Кажется, я её не понимаю. И никогда не пойму. Как и она меня. Да я сам себя не понимаю.

— С завтрашнего дня продолжайте без меня, — объявляет, вскинув подбородок. Почему она ведёт себя так? — Сам сказал: каждый идёт своей дорогой.

Она бросает извиняющийся взгляд на Хасана. Он бормочет её имя, но она качает головой, отворачивается.

И уходит.

По-настоящему уходит. Сейчас из трактира и завтра от нас.

Сжимаю кулаки. Пусть делает, что хочет. Я ей ничего плохого не сделал. Я не обязан бросаться вдогонку. Ни за ней, ни за кем-либо ещё.

Если она так решила, то я её останавливать не буду.

ЛИНН

«А я тебе говорил: никому ты не нужна».

Даже ему. Единственному, кому я рассказала всё. Я обнажила перед ним свою душу, чего не делала ни перед кем другим. Первый мужчина, которого я поцеловала по своей воле. Первый человек за столько лет, которому я доверилась.

И даже ему я не нужна.

Понятия не имею, сколько часов я прорыдала. Не представляю, осталось ли на моей подушке хоть одно сухое место. Не знаю, сколько слёз могу ещё выплакать.

Ничего.

Не.

Значу.

Если бы я для него что-то значила, он бы подумал обо мне. Он бы поинтересовался, что я чувствую. Он бы рискнул выяснить напрямую, вместо того чтобы сбегать и напиваться, а потом обвинять меня в бесчувственности. Да есть у меня чувства! Именно эти чувства останавливали меня от сближения с ним. Есть мечты. Есть страхи. Я бы раскрыла ему все свои секреты до единого, если бы он только попросил. Я бы показала ему всю свою жизнь, все свои шрамы, весь ужас… но ему всё равно.

Потому что он просто хочет моё тело.

Теперь же он решил, что не сможет меня получить, и этого оказалось достаточно, чтобы попытаться меня растоптать. Обвинить в том, что я… А что я? У меня и мысли не было причинить ему боль. Начнём с того, он никогда не говорил о своих чувствах ко мне. Но о каких чувствах мы говорим? Его «любовь», которую он якобы ко мне испытывает, эгоистична, как и он сам. Он признаёт её, только если она взаимна. Его любовь существует, только если он получает желаемое.

Что это за любовь такая?

И хуже всего понимать, что до этой самой ночи — или скорее до того, как я его поцеловала, — всё было хорошо. Мы были классной командой. Перешучивались и веселились. Наслаждались обществом друг друга. Доверяли друг другу. Как же тогда всё обернулось вот так? Из-за меня? Потому что я считала, что никто не может меня полюбить. Из-за моей неуверенности в себе. Из-за того, что и вообразить не могла, что поцелуй что-то изменит. Из-за того, что сомневалась. Боялась. Боялась новой боли.

Нет. Нет, это не моя вина. Не только моя вина. Я ничего не знаю о любви, но если любовь — это обладание… клетка… цель… то я ничего не хочу о ней знать. Не нужна мне любовь в том виде, в каком её предлагает Артмаэль.

Он меня не любит. Он меня хочет.

А как только получит, я перестану быть ему интересна.

«Потому что это единственное, для чего ты годишься, Линн. Ты никогда не станешь кем-то большим. Никто не захочет от тебя большего».

Закрываю уши руками, будто это поможет как-то заглушить голоса в моей голове, звучащие громче, чем когда-либо.

Это неправда. Неправда. Неправда.

Пожалуйста, хватит.

«Разве ты не этого хотела? Чтобы он не страдал от любви к тебе». Но по итогу мне больно, что для него это ничего не значит. Больно, что он так и не понял меня после всего того, что я ему показала. «Потому что никому не интересны твои шрамы, Линн. Потому что ты слабая. У тебя нет ничего, кроме красивого личика. Ты никто».

Хватит.

Хватит.

Хватит.

Война, развернувшаяся внутри меня, прерывается тремя лёгкими постукиваниями в дверь. Я едва их услышала за собственными рыданиями. Бросаю взгляд на дверь. Это наверняка Хасан. Он уже приходил пару раз за то время, что я сижу взаперти, звал меня, но я не хотела открывать, хотя он просил снова и снова. Не хочу, чтобы он видел меня такой. Вообще не хочу, чтобы кто-нибудь видел меня такой.

Но, с другой стороны, он ничем не заслужил такого отношения. Не заслужил, чтобы от него отворачивались. И в конце концов… нечестно, что ему тоже досталось. Я вытираю щёки. Он искренне переживает за меня… Я ему действительно небезразлична. Как бы мне ни было больно, он не заслужил подобного отношения. И я хочу попрощаться с ним, прежде чем он продолжит свой путь вместе с принцем. А я пойти с ними уже не могу — это будет ужасно неловко. Одно лишь молчание и упрёки.

Поднимаюсь, приводя себя в порядок, насколько это возможно. Красные глаза не скроешь, да и на щеках следы слёз, но и так сойдёт. Мальчик, по крайней мере, не станет задавать неудобные вопросы. Он всегда был максимально тактичен: позволял мне быть — или притворяться, кем захочу, и принимал всё со своей извечной милой улыбкой.

Открываю дверь.

Но за ней оказывается не Хасан.

Вместо него там стоит он. С опущенной головой и поднятым кулаком — он явно собирался постучать снова. Но, увидев меня, медленно опускает руку. Кажется, затаил дыхание. Я тоже. Выглядит ужасно: мятая рубашка, бледное лицо, взлохмаченные волосы. Весь вид какой-то жалкий.

Я хватаюсь за дверь, чтобы хлопнуть ею перед его носом.

Но он спохватывается раньше:

— Не уходи.

Он произносит это так быстро, что слова выходят невнятными. Голос звучит хрипло. Я останавливаюсь, чтобы взглянуть на него.

— У тебя нет никакого права просить меня об этом. У тебя нет права даже стучать в мою дверь, — сразу нападаю я, чтобы он не заметил моих сомнений. Пускай по моему лицу видно, что я недавно плакала, но я не дам ему большего удовольствия. — Что вообще ты здесь делаешь?

— Пришёл извиниться, — бормочет с раскаивающимся видом. Никогда ещё не видела его настолько негордым, чуть ли не склонившимся передо мной. Я даже почти сочувствую ему, когда вижу это отчаяние во взгляде. Почти. Проблема в том, что я ему не верю. Не могу поверить. — Прости меня, Линн. Пожалуйста. Я… не соображал, какой бред несу. Я не хотел… Не хотел тебя ранить. Я был пьян и… Я идиот. Конченный идиот.

С последней фразой я согласна, но в ответ только поднимаю подбородок выше и крепче сжимаю дверную ручку.

— Ты не можешь меня ранить, — говорю ему. Хотя это ложь. На самом деле он причинил мне больше боли словами, чем другие — руками.

— Прекращай уже.

Хмурюсь. Он всё ещё пытается диктовать мне, что я должна делать? Не говоря уже о том, что я вообще не представляю, о чём это он, чёрт подери. У меня огромное желание захлопнуть дверь, оставив его в коридоре.

— Что, прости? — шиплю я.

— Всё это! — вскрикивает он, показывая на меня рукой. — Прикидываться, что тебе всё равно. Будто бы никто не видит, что ты скрываешь под маской. Если ты позволишь себе открыться, то не станешь слабее, Линн! П-поэтому я сказал, что у тебя нет чувств! — он замолкает, словно бы жалея, что повторил эти слова. Словно понимая, что не стоило так говорить. Он опускает взгляд на свои сапоги. — Иногда мне кажется, что ты хочешь, чтобы я в это поверил: типа ты ничего не чувствуешь.

— И это не просто, знаешь? Мне нравится, когда ты дразнишься, когда смеёшься и даже когда плачешь. Ударь меня! — кричит он, указывая на своё лицо. — Разозлись! И вымести злость на мне! Но только не делай так, как сейчас! Не делай так!

Он вообще не понимает. Даже не догадывается, почему я так делаю. Не понимает, что это единственный способ выживания, который я знаю. Единственный способ перестать быть уязвимой. Если бы я никогда не позволяла ему увидеть меня без маски, он бы никогда не узнал, какая я на самом деле, и мы бы тогда не сблизились, и ничего из этого не было бы.

Поднимаю руку, намереваясь последовать его совету и таки врезать ему. Заметив движение, он дёргается, ожидая удара. Но мне не хочется это делать. Не хочется бить его.

Я устала. Мне больно. Внутри пустота.

Видеть его перед собой, извиняющимся, как живое свидетельство того, что сломалось между нами… это слишком невыносимо.

Опускаю голову, чтобы он не заметил, что я вот-вот расплачусь.

— Я доверяла тебе, — бормочу я, упрекая его. Упрекая себя. В какой момент я начала ему верить? — По-настоящему доверяла. Я верила тебе, как… как никому не верила уже целую вечность. Я могла стать другим человеком рядом с тобой. Могла снять маску, потому что мне нечего было бояться, потому что верила, что ты не причинишь мне боли. Это моя вина. Моя ошибка, что доверилась тебе. Моя вина, что с чего-то вдруг решила, что ты не такой.

Когда я договариваю, на его лице отражается ещё большее отчаяние.

— Я не хотел сделать тебе больно, Линн! И не хочу. Я был растерян и зол сам на себя и… пьян. Выпил лишнего и наговорил глупостей. Ты не ответила на мой вопрос там, у Башни. Я расстроился. Знаю, это не оправдание моего поведения, но это правда.

Всё из-за того, что я не ответила на его предложение продлить наше путешествие?

— Я испугалась! — выкрикнула я, не в силах поверить, что он повёл себя как козёл именно из-за этого.

Мой ответ его озадачил.

— Испугалась? Ты? Чего?

Да многого. Что я тебе нравлюсь. Что я не могу полюбить тебя в ответ. Что мы расстанемся. Что я буду скучать по тебе. Что мы станем слишком близки и причиним друг другу много боли.

Всего, чего ты не боялся.

— Это уже неважно, — отвечаю вслух. — Пожалуйста, уйди.

— Нет! — Артмаэль не даёт мне закрыть дверь, подставив руку. Он смотрит на меня своими серыми глазами, умоляя дать ему шанс. — Думаешь, мне не страшно? Думаешь, меня это… не приводит в ужас? Ты даже не представляешь, что творится внутри меня, Линн!

Да прекрасно представляю. И от этого больнее всего. Что он видит во мне приз, который нужно получить. Что он сойдёт с ума, если не добьётся желаемого.

Что я просто вещь.

— Уходи, — требую. — Я уже натерпелась этого в своей жизни, Артмаэль. Ты просто очередной мужчина, ждущий, что я буду делать… то, что ты захочешь. Конечно, тебе станет лучше, как только мы переспим… Тебя сразу отпустит. Ты бы поверил, что добился невозможного, и почувствовал себя намного лучше. Это всё потому, что я отказываю тебе, верно? И это не даёт тебе покоя. Потому что никто никогда тебе не отказывал, а я не даюсь.

— Не поэтому, а потому что я люблю тебя!

Мы оба потрясены как его интонацией, так и смыслом этих слов. Моё сердце замирает, желая поверить ему, но я напоминаю себе, что всё не так просто. Он уже хорошо показал, что он принимает за любовь. Но всё равно, когда он поднимает руку к лицу — уставший, печальный, потерявший надежду, — мне хочется верить, что он искренен и… Нет. Я значу для него не больше, чем для всех остальных.

«А с чего бы тебе значить больше? Какую другую любовь ты хочешь? Другой ты не заслуживаешь, Линн».

— Это не любовь… — шепчу я, уставившись в пол.

Он зажмуривается, словно моя реакция стала для него большим ударом, чем если бы я всё-таки врезала ему кулаком.

— Это любовь, Линн. Я люблю тебя. Но ты же и так об этом догадывалась, правда? Замечала… как я смотрю на тебя. Сегодня, вчера, позавчера… Наши руки случайно соприкоснулись бесчисленное количество раз, прежде чем я заметил, что специально ищу повод прикоснуться к тебе.

Вздрагиваю. Да, это правда. Сегодня утром я верила, что он может быть влюблён в меня, если не больше. Но уже вечером…

— Пока ты не сказал…

— Пока я не наговорил глупостей, — перебивает он с виноватым видом. — До этого, если ты не замечала, я пытался убедить себя в том, что не было правдой.

Колеблюсь. Он кажется серьёзным. Будто он правда… раскаивается. Понимает, что поступил неправильно. И терзается этим. Знает, что это значило для меня, как это ударило по мне. Но могу ли я ему доверять? Не знаю. И всё же часть меня, этот маленький тихий голосок, изредка напоминающий о себе, отчаянно хочет ему верить. Надеется, что шанс есть. Мне хочется, чтобы Артмаэль сказал, что не считает меня вещью, которой можно обладать. Которая может кому-то принадлежать. Любовь — это не о владении, любовь — это о свободе.

Остаётся небольшой червячок сомнения. Боль немного утихает под пристальным взглядом принца. По крайней мере, я уже не испытываю такого острого желания захлопнуть перед ним дверь. Он решает воспользоваться этой небольшой паузой и делает шаг ко мне.

— Прости, Линн, — шепчет, не сводя с меня глаз. Никогда ещё он не смотрел на меня с такой ясностью во взгляде и с такой грустью. — Раньше… я хотел… не знаю. Наверное, я хотел почувствовать, что всё ещё управляю своей жизнью, и ты не так уж важна для меня. Хотя теперь я понимаю, что это было неизбежно… — он переводит взгляд с моего лица на свои руки. Я ловлю себя на том, что тоже теперь разглядываю его ладони. — У меня всегда была свобода делать что захочу. Но сейчас я… чувствую себя потерянным. Потому что когда ты рядом, мне кажется, будто я стою на краю обрыва, с трудом удерживая равновесие, — сжимает кулаки, а затем опускает их. Его глаза снова встречаются с моими, и я вздрагиваю от беззащитности в его взгляде. — Я сам себя не узнаю, и мне страшно меняться дальше. Но в то же время мне хочется измениться, потому что хоть я уже и не я, но мне кажется, что я становлюсь лучше, с тех пор как мы познакомились. Это… противоречивое чувство, которое я никогда прежде не испытывал. Н-не знаю, как ещё тебе объяснить.

Он замолкает, а я не могу ничего ответить. Несколько секунд мы стоим молча, пока тишина связывает нас невидимыми узами. Он вёл себя как придурок, таким и остался. Но теперь он это понимает.

А я начинаю понимать его чуточку лучше. Наша главная проблема в том, что мы… молчали. Все те моменты, когда мы не говорили друг другу то, что нужно было сказать, пряча неловкость за шутками и меняя тему, были потеряны. Я замечала его внимание, но не говорила об этом. И он тоже не признавался.

Мы просто два труса, которые боялись посмотреть друг другу и правде в глаза.

Может быть, сейчас у нас появилась возможно по-настоящему понять друг друга. У нас ведь не так уж много вариантов. Либо окончательно сбросить маски, либо расстаться навсегда, потому что что сделано, то сделано и как раньше уже не не будет. Мы можем спасти то, что имеем, или выбросить всё за борт.

И лично я хочу понять его. Хочу выяснить, насколько его чувства ко мне настоящие.

Глубоко вдыхаю, мысленно обзывая себя идиоткой. Однажды я об этом пожалею.

Отхожу от двери, чтобы впустить его в комнату. Артмаэль набирает воздух в лёгкие, в его глазах загорается надежда.

— Возможно, нам стоит продолжить разговор, — тихо произношу я. Мне всё ещё больно смотреть на него, не зная, что с нами будет дальше, поэтому мой взгляд направлен в пол. — Без масок. И твоей, и моей.

Хотя я не знаю, как мне самой сейчас соблюсти своё же правило.

Он, в свою очередь, поджимает губы, но решительно кивает. Заходит внутрь и оглядывается, остановившись посреди комнаты. Я закрываю дверь и замираю на секунду, глядя в дерево. Нужно дышать глубже. Напоминаю себе, что поступаю правильно. Надо быть уверенной, что я делаю то, что должна.

Разворачиваюсь. Он украдкой наблюдает за мной.

Прохожу мимо него, чувствуя, как он не сводит с меня глаз.

Сажусь на кровать, но не предлагаю ему сесть рядом.

Снова молчим.

— Почему ты не сказал мне утром о своих чувствах, вместо того чтобы… промолчать и гордо уйти?

Мне кажется, это неплохой вопрос для начала. Если бы он только сказал мне тогда…

Разумеется, сама я не рискнула спросить, потому что слишком боялась услышать ответ.

— Потому что знал, что будет больно, — тихо отвечает Артмаэль. Наверное, это было ещё одной нашей ошибкой. Которых мы допустили слишком много. — И потому что мне понадобилась вся моя сила воли, чтобы сказать тебе это сейчас, Линн. Это не так… просто. Говорю же: это нечто новое для меня. Никогда такого не испытывал.

Вздрагиваю. Почему я? Он знал стольких женщин, сколько хватило бы на целый дворец. Он получал тех, кто ему нравится, когда хотел. Не может такого быть, чтобы со мной было иначе.

— Может быть, ты ошибаешься, — понизив голос, предполагаю я. Не уверена, хочу ли я, чтобы он со мной согласился или чтобы начал с жаром отрицать. — С чего бы кому-то любить меня? Зачем это тебе?

— А почему бы и нет? — нерешительно, но он делает шаг ко мне. Наблюдаю за ним краем глаза. Открываю рот, чтобы ответить, но он меня опережает: — Ты особенная. Красивая, умная и весёлая, — он резко вдыхает и, несмотря на напряжённую атмосферу, слегка улыбается. Он выглядит смущённым. Мне самой немного неловко. — И ты сводишь меня с ума, во всех отношениях. И я… — снова запинается, делая ещё один шаг ко мне. Задерживает дыхание, принимая серьёзный вид. — Я знаю, что ты сама себя не любишь, Линн. Знаю, что тебе причинили много боли и что тебе… вбили в голову мысли, которые не являются правдой. И перебороть их нелегко. Но даже если ты не любишь себя, я… я мог бы это делать за двоих, пока ты не научишься.

Его слова попадают прямо в цель, меня даже немного пошатывает, словно мир вокруг потерял опору. Он видит всё это? Видит, что у меня не получается стать той, кем я хотела бы быть? Видит, что мне хотелось бы иметь веру в себя? Видит, что я всё время считаю, что я недостаточно хороша, и мне от этого больно? Не думаю, что он хотя бы немного понимает, что это значит, но… он это видит.

Перед глазами на мгновение всё плывёт. Он видит и всё равно… хочет быть рядом. Любит меня такой, какая я есть.

Я не знаю, что ответить.

Он снова пользуется паузой и подходит ещё немного ближе. Слёзы щиплют глаза.

— Сегодня утром я… когда я сказал, что мы могли бы вместе отправиться на Грат, я хотел… хотел продлить всё это, Линн. То, что между нами. Даже если между нами ничего нет. Наши отношения… не обязательно, чтобы что-то менялось. Я не рассчитывал, что что-то изменится. Я готов был принять всё, как есть. Но когда ты не ответила… Я запаниковал. Закрылся. Разозлился, потому что если бы ты сказала нет, то мне бы хотя бы стало понятно, что происходит в твоей голове.

У меня много чего происходит в голове, но что-то в его словах цепляет моё внимание сильнее, чем его признание, о чём думал, когда предлагал мне продолжить путь вместе. То, за что я хватаюсь, как за соломинку. Единственное, что мне на самом деле хочется услышать.

— Ты бы принял всё, как есть? — осторожно повторяю. — Ты готов был… оставить всё, как было, не рассчитывая на большее? Перед тем как… — сглатываю, вспоминая его раздражение и шутки, его слова. — Перед тем как разозлился из-за того, что я… не согласилась.

— Не стану врать, Линн… Конечно, мне бы хотелось большего. Конечно, мне бы хотелось, чтобы ты полюбила меня в ответ. Но я бы смирился с этим. Я не хочу… просто переспать с тобой. Ты не просто тело. Даже если ты ответишь мне взаимностью, это не сделает тебя моей собственностью, да я и не хочу этого. Как-то так я чувствовал… Пока ты не разозлилась на меня за то, что я поступил как трус.

Он сказал это. Он не смотрит на меня как на вещь. Он не считает, что может иметь надо мной власть. Он не рассматривает меня как что-то, что можно взять и присвоить.

Словами не описать, какое облегчение меня охватило с головы до ног, и принц это замечает — я понимаю это по тому, как он виновато прикрывает глаза.

— Я был дураком. Не думал, что говорю. Если честно, спроси меня сейчас — я даже не вспомню, что именно сказал. Отныне можешь забирать у меня алкоголь, когда захочешь. Я не стану возражать.

Киваю, но при этом пытаюсь выдавить улыбку, чтобы он перестал чувствовать себя виноватым.

— Почему ты назвал себя трусом?

— А как назвать того, кто пытается забыться с помощью алкоголя? Того, кто пытается сбежать таким образом от проблем вместо того, чтобы решать их? Я не знал, что мне делать. Мне не хватало смелости… спросить тебя, почему ты поцеловала меня, значило ли это что для тебя так же, как для меня… потому что не знал, хочу ли услышать ответ.

Опускаю взгляд. У всех нас есть способы сбегать от реальности, когда нам что-то не нравится. Пусть он это сделал с кувшином, но я-то оказалась не намного смелее, спрятавшись за своим молчанием.

— Видимо, в итоге мы с тобой два труса.

Артмаэль хмурится, но, поборов последние сомнения, решается сесть рядом со мной.

— Ты это к чему?

Тяжело сглатываю. Похоже, теперь моя очередь снять маску. Объясниться. Прояснить, что происходило с моей стороны.

И если я не скажу это сейчас, то мне никогда не хватит духа заговорить.

— Я молчала… не потому, что собиралась отказать. Я молчала, потому что… просто не знала, что ответить. Мне было страшно. Я не знала, что ты чувствуешь ко мне и смогу ли я ответить на твои чувства. До сих пор не знаю. Не знаю, сумею ли я вообще кого-нибудь полюбить, Артмаэль. И я боялась… что мы причиним друг другу боль. Что продление путешествия лишь отсрочит неизбежное, а под неизбежным я имею в виду наше расставание, и… Чем дольше мы вместе, тем больнее будет потом, разве нет? Но в то же время я… Я правда хотела провести больше времени с тобой, — закрываю глаза, стараясь не обращать внимания на голос, который кричит мне, что это безумие. — Я честно хотела не бояться и… поступить, как дети: наслаждаться настоящим, даже если потом будет больно. Я правда хотела… — набираюсь храбрости и смотрю на него, чтобы он по глазам мог прочитать все мои сомнения, страхи, опасения, которые заставили меня промолчать. — Я правда хотела узнать, к чему это может привести.

Его выражение лица меняется прямо у меня на глазах. Я вижу его потрясение, неверие, вижу, как он задерживает дыхание. Не знаю, то ли от надежды, то ли от желания продолжить откровения. Его пальцы касаются моих, и я опускаю взгляд на это нежное действие. Никакого давления. Он не сжимает мою ладонь, только слегка накрывает сверху. Это та самая потребность прикасаться ко мне, о которой он говорил? Один из тех жестов, когда он пытается оказаться ближе ко мне? Не могу сказать, что меня напрягает. Это приятно.

Как и целовать его.

— А сейчас… что бы ты хотела?

Я набираю в лёгкие воздуха, перед тем как ответить, снова поднимая глаза на него. Он не кажется взволнованным, скорее наоборот — очень спокойным и терпеливым. Если я скажу ему, что не знаю, он поймёт такой ответ? А если скажу, что мне нужно подумать, чтобы принять правильное решение, он даст мне время?

Хотя кое-что мне осталось непонятно. Знаю, что не могу погружать его в весь тот хаос, что творится у меня в голове, о масштабах которого он даже не догадывается. Если бы он это увидел, то уж точно не решился бы сказать, что любит меня. Никто не смог бы любить весь этот кошмар.

— Я знаю, чего бы я не хотела, Артмаэль, — прикрываю глаза, отчасти чтобы сдержать слёзы, отчасти чтобы не смотреть на него. — Сделать тебе больно. Ты… не знаешь, что у меня внутри. Не представляешь, сколько там… страха, неуверенности в себе, размышлений о том, что сколько бы я ни старалась, этого всегда будет мало. Ни для кого я не буду достаточно хороша. Даже для самой себя. Ты не знаешь, каково это иметь голос в своей голове, который всегда готов напомнить тебе, что ты ничтожество. И что ты никогда ничего не добьёшься. Я не хочу… грузить тебя этим. И поэтому не хочу, чтобы ты испытывал что-то ко мне. Разве не видишь? Будь я другой девушкой, полноценной, то, скорее всего, поступила бы иначе. Накричала бы на тебя или просто подождала, пока ты не протрезвеешь. Но я поверила твоим словам, потому что мне проще поверить, что я ничего не значу, потому что это мне втолковывали всю жизнь, чем поверить в то, что я могу быть кем-то значимым.

Второй рукой принц касается моего подбородка, и мне приходится открыть глаза. Он пристально смотрит на меня, не упуская из виду ни малейшей детали. Внешне он абсолютно спокоен, и в то же время в его взгляде столько беспокойства обо мне, что моё сердце пропускает удар.

— Давай впредь ты будешь говорить об этом? — предлагает он. — Каждый раз, когда будешь слышать этот голос, я буду говорить громче, чтобы заглушить его. На каждое его ужасное слово я буду говорить тебе два прекрасных. Когда-нибудь ты станешь успешной торговкой, и мне будет нечего сказать из того, что ты и так будешь знать. Но пока что… я готов напоминать, что ты важна. Ты очень много значишь, даже если пока только для меня и Хасана…

Не могу сдержать слёзы, из-за которых его лицо расплывается.

— Не хочу ни от кого зависеть… Не хочу быть такой слабой…

Артмаэль улыбается, словно знает секрет, о котором не знаю я. Слезинка соскальзывает с моих ресниц, он ловит её пальцем и смахивает, будто ничего и не было.

— Делиться с кем-то проблемами не значит зависеть от этого человека, Линн. Это значит иметь кого-то на своей стороне. И пока ты можешь довериться хотя бы одному человеку, ты всегда будешь чуточку сильнее, чтобы осуществить задуманное… Или, по-твоему, я смог бы зайти так далеко в своём путешествии, стать героем, о котором все говорят, если бы со мной не было тебя?

У него бы всё получилось и без меня. Он намного сильнее, чем я. Хоть и глупее. Только этим можно объяснить, почему он всё ещё здесь, несмотря на все мои проблемы. Только этим можно объяснить то, что он пришёл ко мне, чтобы не дать уйти, хотя разумнее было бы оставить всё как есть и не мучить друг друга. Только этим можно объяснить, что он меня любит.

Потому что он правда меня любит. Сильно.

Я чувствую себя дурой, что не замечала этого раньше. Как я могла думать, что его любовь эгоистична, а его чувства ко мне хоть чем-то похожи на то, как ко мне относились другие мужчины?

— Почему ты делаешь это всё ради меня? — не удерживаюсь от вопроса. — Особенно после того, как я сказала, что не знаю, смогу ли ответить тебе взаимностью…

Артмаэль вздыхает.

— Не думаю, что это вопрос взаимности, Линн. Мои чувства от этого не изменятся.

Так разве не проще держаться от меня подальше? Чтобы не страдать. Неужели ему не тяжело находиться рядом и при этом понимать, что человек, которого ты любишь, недосягаем? Зачем он это делает?

Как бы то ни была, я рада. Рада, что он меня любит и остаётся рядом.

— Не знаю, смогу ли ответить на твои чувства, — повторяю я, а он просто кивает. — Не знаю, смогу ли полюбить кого-то по-настоящему. Но… — Артмаэль прищуривается, сбитый с толку этим «но». Я прикусываю губу, терзаясь сомнениями, и хочу промолчать, но тут же вспоминаю, что здесь и сейчас мы пообещали быть честными до конца, без масок. — Ты… первый человек, чьи прикосновения меня не пугают. Первый, кого я сама захотела поцеловать… Первый, с кем я что-то почувствовала во время поцелуя. Я тебе говорила, но ты не слушал внимательно: я не ожидала, что поцелуй будет для тебя что-то значить. Но я не говорила, что он ничего не значил для меня.

Я наблюдаю за ним — удивление за секунду преображает его лицо. Мои щёки вспыхивают от смущения.

— Почему? — спрашивает, не дыша. Словно затаил дыхание в ожидании моего ответа. Его рука напряжённо сжимает мою.

— Не знаю. Просто… — запинаюсь, потому что не могу сказать ему это в глаза, пока он так пристально смотрит на меня, внимая каждому слову. — Это было приятно. Когда я тебя поцеловала, то это не напомнило ни один прежний поцелуй. Не было ни боли, ни дурных мыслей, ни голосов. Наступил… мир на душе.

Молчание похоже на змею, которая подползает к нам и обвивается вокруг наших тел, чтобы задушить. Я наблюдаю за своим спутником, который не сводит с меня глаз. Колеблется, но снова касается моего лица, чтобы повернуть к себе. Всё теми же осторожными движениями, словно боится сломать меня. Будто я облачко, которое растворяется, когда ты пытаешься его схватить.

— Могу я… — он судорожно вдыхает, его щёки окрашивает розовый цвет. — Можно тебя… поцеловать?

Заливаюсь румянцем, столбенея.

— Что? Сейчас?

Он тоже краснеет ещё сильнее.

— Н-ну, мы сейчас здесь, вдвоём, и ты говоришь такие вещи, а я умираю от желания, и… Почему нет?

Я хочу дать какой-нибудь остроумный ответ, но на ум ничего не приходит. Не сейчас, когда он смотрит на меня вот так, а мой взгляд всё норовит опуститься на его губы. Ёрзаю на месте, перед тем как снова посмотреть ему в глаза, которые ничего не упускают из внимания. Точно так же, как я замечала каждый раз, когда смотрел на мой рот. Возможно… это хорошая идея. Может быть, я смогу убедиться в том, что почувствовала вчера на несколько секунд. Как это будет, когда он поцелует меня? Когда мы поцелуемся по-настоящему, а не на секунду под давлением момента…

К тому же он попросил у меня разрешения. Разрешения! Никто никогда не спрашивал, можно ли меня поцеловать — просто брали, когда хотели.

Поэтому, после долгого взгляда, когда мы сидим, затаив дыхание, я медленно киваю.

Артмаэль снова глубоко вдыхает. Простыни шуршат, когда он пододвигается ближе. Его пальцы ещё сильнее сжимают мои. Он наклоняется, и у меня чуть ли не кружится голова. Пульс учащается, пока он смотрит на меня, будучи близко-близко. Не целует сразу. Смотрит. Никто никогда не смотрел на меня так. Его пальцы касаются моей щеки, и по всему телу пробегают мурашки. Не знаю, чем я должна отвечать. Как вести себя, кроме как просто наслаждаться мгновением, чувствуя его нежные прикосновения и горячее дыхание совсем близко. Мгновением, в котором есть только его глаза и рот.

Мир за пределами его лица исчез.

Мы оба прикрываем глаза. Приоткрываем губы.

И он целует меня.

Сначала просто мягко прижимается губами к моим. Но этого уже достаточно. Достаточно, чтобы голова перестала соображать. Достаточно, чтобы меня накрыла волна жара. Как же сладко. И так бережно… И становится ещё лучше, когда касание губ превращается в ласку. Набираясь смелости, мы пододвигаемся чуть ближе, потому что это так нежно, так приятно, а значит, мы всё делаем правильно.

Потому что никогда ещё меня не целовали вот так. Никогда не держали моё лицо, как это делает это он. Никогда не гладили по спине так, чтобы мне было приятно. Никогда не дарили мне таких ощущений.

Мы оказываемся ещё ближе. Ищем возможности прикоснуться — теперь уже вдвоём. Я дотрагиваюсь до его волос, он обнимает меня за талию. Ни на секунду не прекращаем целоваться, не отстраняемся друг от друга. Не хочу разрывать контакт. Он даже не знает, что творит со мной. Может, для него это нормально, но не для меня. Его действия так не похожи на всё, что было прежде. Никогда у меня не было такого узла в животе, никогда я не чувствовала такой потребности в ком-то другом, возрастающей с каждой секундой, что наши губы соединены вместе. У меня ещё не бывало таких мурашек по коже, как в момент, когда наши языки переплетаются, играя друг с другом, и мы забываемся, теряемся друг в друге.

И лучше всего то, что у меня даже ни одной мысли в голове.

Нет никаких воспоминаний о других поцелуях, непрошенных ласках.

Я ещё никогда не чувствовала себя такой чистой, как сейчас.

Но Артмаэль отстраняется, когда мы уже на волоске от того, чтобы задохнуться. Он начинает отстраняться, и я распахиваю глаза, растерявшись.

Нет. Не уходи.

Внезапно меня охватывает чувство пустоты. Я смотрю на него, готовая снова смять его губы, но он сидит напряжённый, с закрытыми глазами. Делает глубокий вдох. Его руки всё ещё лежат у меня на талии — он держится так, будто это его единственный якорь, благодаря которому его не уносит течением.

— Линн, — бормочет хриплым голосом с заметным усилием, — что бы там ни значило моё имя, я всё же не каменный. Если ты продолжишь… мне будет сложно вести себя как подобает благородному рыцарю…

До меня не сразу доходит смысл его слов.

И когда доходит, я не могу в это поверить.

Я приоткрываю губы. Он смотрит на меня несколько смущённо. А я… едва сдерживаю порыв расхохотаться. Это довольно забавно, да, но ещё мне хочется смеяться, потому что я… счастлива. Ещё никто никогда меня не останавливал. Ему нужно от меня не только тело. Если бы он этого хотел, то не стал бы останавливаться. Зачем ему сдерживаться? Он пытается отодвинуться, чтобы увеличить дистанцию между нами, но я не даю ему это сделать, удерживая его руки на своей талии. Он вздрагивает, растерянно глядя на меня. Я подаюсь вперёд и вновь касаюсь его губ своими. Снова мурашки по коже. Мне никогда не надоест это ощущение. Какие ещё чувства он во мне вызовет?

— Тебе вовсе не обязательно вести себя как рыцарь, Артмаэль, — шепчу прямо ему в губы. — Всё хорошо.

— Но…

— Всё хорошо.

Я целую его, словно пытаюсь это доказать. Потому что это правда. Всё хорошо. Всё очень хорошо. Наверное, это первый раз, когда я испытываю желание, бегущее по венам, распаляющее изнутри. Первый раз, когда я хочу увидеть, что скрыто под одеждой. Первый раз, когда два прижавшихся тела не кажутся мне пыткой. Первый раз, когда я по-настоящему хочу, чтобы меня приласкали. Потому что если один только поцелуй вызывает во мне такие эмоции, то что будет, когда его губы пройдутся по всей моей коже? Что будет, когда я почувствую его всем телом?

Он может исцелить меня. Может показать, что для меня ещё не всё потеряно.

— Я не хочу, чтобы ты потом пожалела об этом… — шепчет он прямо мне в губы, тогда как его руки уже гладят меня по спине, а мои собственные ладони уже скользят по его груди вниз.

— Я не пожалею.

Мы снова целуемся, с новой силой, с ещё большей потребностью друг в друге. Когда его губы касаются моей шеи, я не могу сдержать низкого стона. Когда мои руки забираются под его рубашку, он задерживает дыхание. Нет, о таком точно нельзя пожалеть.

Не прекращая следующий поцелуй, обернувшийся настоящим безумием, мы падаем на кровать, прижатые, переплетённые, неразделимые. Я немного отстраняюсь, чтобы посмотреть на него сверху: на то, как раскраснелись его щёки и полностью сбилось дыхание. Я заставляю его немного приподняться, чтобы стянуть с него рубашку через голову. И рассматриваю его так, как никогда ни на кого не смотрела. Обычно мне плевать на чужие обнажённые тела. Все они одинаковы. Но только не он. Я провожу пальцами по его груди, в которой взволнованно колотится сердце, по лицу, повсюду — вот у него шрам на плече, а здесь, на боку, пара родинок…

Он сглатывает. Его пальцы скользят по моим ногам, утягивая за собой наверх ночную рубашку. Я его не останавливаю. Хочу, чтобы его руки коснулись меня везде. Чтобы они узнали о моём теле всё, что хотели. Хочу, чтобы он позволил мне почувствовать удовольствие, которое я всё время давала другим, но никогда не получала в ответ.

Поднимаю руки. Медленными ласками, которыми он покрывает каждый сантиметр моей кожи и распаляет желание ощутить его ещё ближе, он снимает с меня ночнушку.

Я не чувствую неловкости, будучи обнажённой перед ним, даже когда замечаю его взгляд. Я видела желание многих мужчин, но не в глазах Артмаэля.

Я могу ему доверять.

Обхватываю его лицо ладонями. Мы оба закрываем глаза и снова целуемся. Снова прижимаемся друг к другу. Когда он проводит руками по моей спине, слегка царапая зубами шею, я едва сдерживаю стон, но накланяюсь к его уху.

— Пусть это будет, как поцелуи… — шепчу я то ли ему, то ли самой себе. — Пусть это будет… так, будто я нечто большее, чем просто развлечение.

Он ничего не говорит. Только ещё сильнее вцепляется в меня руками. А я ещё сильнее вцепляюсь в него.

Мы теряемся друг в друге. Остаются только тела, вздохи, стоны, ласки. И всё хорошо. Мы касаемся друг друга везде, изучая, кусая, царапая, убивая, разрушая, чтобы возродиться вновь в нежных объятьях. Мы двигаемся, потеем, меняемся местами, сдаёмся без боя. И я как будто делаю это впервые, несмотря на все те годы, когда ко мне прикасались другие. Будто я не знала, что это на самом деле такое. Потому что до этого самого дня я не знала, на что способно одно ласковое движение. Один-единственный поцелуй. Не знала, что такое дрожать от желания, не знала, как это — отключить голову, потерять счёт времени, позабыть про весь мир, когда между двумя людьми не остаётся свободного пространства.

Я не знала, что значит взорваться, распасться, раствориться, забыться, будто это тело мне не принадлежит.

Я не знала, каково это, когда кто-то кончает, но продолжает целовать, обнимать, утыкаться носом в твоё плечо. Раньше, когда всё заканчивалось, я пыталась отстраниться. Но пока Артмаэль дышит мне в шею, я могу только провести пальцами по его волосам и закрыть глаза. И в этот самый момент наши липкие тела вовсе не кажутся мне чем-то отвратительным.

Мы остаёмся лежать так, молча, тяжело дыша, пытаясь успокоить сердцебиение, долго-долго обнимая друг друга.

— Можно… я останусь? — шепчет он слабым голосом.

Открываю глаза и вижу перед собой потолок, а затем смотрю на него, всё ещё прижимающегося щекой к моему плечу. Глажу его волосы.

— Останешься?.. Спать? Здесь?

Он медленно приподнимается. Словно боится отказа. Будто сомневается в своих словах.

Не могу сдержать улыбку. Никто прежде не хотел остаться ночевать со мной.

Никогда ещё я не просыпалась рядом с кем-то.

— Можешь.

Артмаэль поднимает голову, но я не даю ему вставить слово.

Мы снова целуемся.

Хотя бы на одну ночь мы можем притвориться, что за пределами этой кровати ничего не существует.

АРТМАЭЛЬ

Я просыпаюсь утром с первым лучами солнца, но с чувством, что закрыл глаза всего несколько минут назад.

Знаю, что пора вставать, одеваться и идти завтракать. Но я позволяю себе ещё несколько секунд поваляться в этом состоянии полудрёмы, наслаждаясь теплом простыней и тела, льнущего ко мне. Тела девушки, которую я крепко прижимаю к себе, как это делал всю ночь. Мои пальцы скользят по нежной коже её спины и останавливаются на изгибе бёдер.

Открываю глаза. Линн лежит щекой на моей груди, а её взлохмаченные волосы щекочут мне шею. Её грудь поднимается и опускается под ровный ритм дыхания, а обнажённое тело, прижатое к моему, кажется таким же естественным, как биение сердца. Мы не отстранялись друг от друга всё это время, и мне дико хочется, чтобы так было и дальше. Остаться здесь навсегда, в этой комнате, вдали от всего остального мира, только вдвоём — разве не прекрасно? Здесь мы можем быть теми, кем хотим. Здесь прошлое не имеет значения. Разве она не сказала, что мой поцелуй подарил ей умиротворение? Я был первым, с кем она это испытала. Улыбаюсь, не в силах поверить своему счастью. Мне… невероятно повезло. Такой бред. Ну просто глупость. Но это ощущение не проходит, даже когда сны сменяются явью.

Она просыпается, но чары всё равно не развеиваются до конца. Возможно, потому что она ничего не говорит. Или потому что наши взгляды встречаются, и она просто улыбается, ещё сонно, рассеянно. Мы не ищем друг друга, потому что уже нашли ночью. Её губы касаются моей груди — там, где бьётся сердце, после чего она снова прижимается щекой. Мой пульс учащается.

Я не против помолчать ещё немного.

Можно мы просто останемся здесь? Я не выпущу её из этой комнаты, пока она не научится любить саму себя. Пока не полюбит меня. Забудем про Сильфос, корону, Кенана, тех людей, которых он послал за ней… Даже про Хасана, его лекарство и некромантов в Башне. Разве это плохо?

Наверное, это всё же не то, чего я бы хотел для нас. Не хочу прятаться, скрываться. Прошлая ночь не отменяет всё то, чем мы занимались до этого вместе, и всё хорошее, что у нас было: мои приключения, её торговые дела.

Запускаю пальцы в её спутанные пряди.

— Доброе утро… — я произношу это шёпотом, почти испуганно. Но ничего не меняется. Мы не рассыпаемся в пыль. Не превращаемся в лягушек. И даже здание не рушится. Напротив, её объятья становятся ещё более реальными, более крепкими.

Я замечаю, как у неё пробегают мурашки по коже, хотя здесь совсем не холодно.

— Доброе утро, принц.

Поднимаю пальцами её подбородок, чтобы она посмотрела на меня. Наши глаза встречаются — всего на мгновение, потому что в следующее это делают наши губы. И в этот миг я будто заново переживаю всё, через что мы прошли ночью. Все поцелуи, которые до сих пор кажутся всего лишь сном. Мои пальцы вновь возобновляют путь по её телу, повторяя то, что делали ещё несколько часов назад, перед тем как мы уснули.

Мне требуется вся моя сила воли, чтобы оторваться от её губ.

— Хорошо поспала?

— Не помню, когда последний раз спала так хорошо, — отвечает Линн с лёгкой, расслабленной улыбкой.

Она поднимает ладонь и нежно проводит по моей щеке. Вновь я чувствую приятное покалывание желания внизу живота. Она не сводит с меня глаз, и думаю, что я тоже не в силах это сделать.

На её губах играет озорная улыбка, что окончательно сражает меня наповал.

— Даже несмотря на то, что ты стонешь и разговариваешь во сне, — ехидно добавляет она.

Стремительно краснею.

— Неправда.

— Правда-правда. Насмехаешься над Жаком и рассказываешь о великом герое Сильфоса, слава о котором разнесётся даже за пределы нашего мира.

Она закатывает глаза, но мне нравится, как она шутит и смеётся, пускай и надо мной (хотя вслух я в этом не признаюсь).

— Я не настолько… — запинаюсь. Я собирался сказать «самовлюблённый» или «высокомерный», но передумал. — Ладно, может, так оно и есть. Но не во сне.

Я раньше не обращал внимания на этот блеск в глазах, когда она подкалывает меня. Она всегда так смотрела, когда подшучивала надо мной? Как же я этого не замечал? Может, потому что её глаза ещё никогда не были так близко…

— Да-да, ты именно «настолько». И теперь, когда я знаю, что тебя это смущает, буду дразнить при любой возможности.

— Ничего меня не смущает, — отвечаю, принимая гордый вид. Но щёки всё равно горят. — Просто… Мне бы не хотелось разговаривать во сне. Мало ли что я могу выболтать…

Хотя что такого я мог бы «выболтать»? Потираю подбородок. Что может быть более неловким, чем признаться ей в любви? Я до сих пор не знаю, как у меня это получилось. Наверное, я был сильно пьян, потому что до этого я не был готов в этом признаться даже самому себе.

— Например? — настаивает она, словно читает мои мысли.

— Не знаю, но ты должна мне пообещать, что не станешь продавать государственные тайны, которые я могу случайно выдать во сне, — бормочу, глядя в потолок.

Она смеётся.

— Это был бы неплохой товар. Я бы тогда могла…

Она так внезапно замолкает, что я перевожу на неё взгляд. С удивлением замечаю, что она покраснела. Приподнимаюсь на локте, и Линн перекатывается на спину, слегка отодвигаясь.

— Ты же не подумываешь об этом всерьёз, правда? — напрягаюсь я.

— Нет! — она утыкается лицом в подушку, будто не знает, куда ей деться. — Просто ты сказал это так, будто мы ещё не раз будем спать вместе…

Мой рот непроизвольно приоткрывается. Конечно, я сказал это без задней мысли. Наверное, так вышло, потому что мне правда хотелось бы этого. Знаю, что между нами нет серьёзных отношений, но мне очень понравилось проснуться этим утром рядом с ней.

— А ты… не хочешь? — бормочу я.

Она колеблется. Может, она задумалась о том же, о чём и я. Спустя целую вечность она немного приподнимается. И хотя её щёки больше не розовеют, мне всё равно кажется, что она взволнована.

— Я была бы только рада…

Моё сердце делает кувырок в груди. Поднимаюсь и разворачиваюсь к ней спиной, чтобы она не видела, как мои губы расплылись в улыбке, а глаза вспыхнули. В этот момент я забыл, как дышать.

Из всех мужчин Маравильи я, наверное, сам глупый, раз так реагирую на её слова.

И при этом самый счастливый.

— На небе ни тучки, отличный день для конной прогулки! — восклицаю я, подойдя к окну.

— Знаешь, для скачек вовсе не обязательно покидать постель…

Разворачиваюсь с ухмылкой. При виде неё, лежащей на животе среди простыней, у меня пересыхает в горле. Она обнимает подушку и кокетливо улыбается, глядя на меня снизу вверх. Обнажённая и, очевидно, читающая мои мысли.

— Это очень заманчивая идея…

Подхожу к ней и наклоняюсь. Она тянется к моим губам. Я, не раздумывая, целую её, попутно стягивая одеяло.

* * *

Так странно вновь продолжать путешествие как ни в чём не бывало. Будто всё как всегда, а произошедшее вчера было всего лишь сном.

Солнечный день, ясное небо, мы едем на лошадях по пыльной дороге, мало что оставляющей воображению. По пути ни с кем не встречаемся — возможно, потому что сейчас полдень и слишком жарко для поездок. Хасан что-то лепечет, обрадованный, что Линн всё-таки поехала с нами дальше, без каких-либо вопросов. Можно было подумать, что он весь из себя такой тактичный, если бы в итоге он не спросил:

— Так, значит, вы теперь… ну, вместе?

Задумавшись ненадолго, решаю не вмешиваться в их разговор, чтобы не нарваться на проблемы. Притворяюсь, что ничего не услышал. Просто смотрю вперёд на дорогу. Она здесь прямая, без каких-либо поворотов, так что выходит, что я тупо смотрю перед собой. Редкие деревья разбавляют пейзаж, где в основном одна только трава, и мне бы очень хотелось остановиться в прохладной тени одного из них.

Отличный день, чтобы ехать молча.

— Почему ты спрашиваешь? — слышу ответ нашей спутницы, явно почувствовавшей себя неловко.

— Ну, мне просто интересно. Артмаэль всю дорогу от Сильфоса смотрел на тебя щенячьими глазами. И несмотря на вчерашнюю ссору, вы оба в таком хорошем настроении… — он прочищает горло. — Возможно, я не самый проницательный волшебник, но не совсем же слепой и кое-что всё-таки понимаю.

Но не понимаешь, когда лучше промолчать. Или что лезть в чужую личную жизнь (или интимную, если точнее) неприлично.

— Всё не… — Линн запинается, и я чувствую её взгляд на себе. — Он правда всё время пялился? — спрашивает чуть тише.

— Нет, конечно! — вскрикиваю я, краснея.

— Конечно, да! — восклицает Хасан, и мы переглядываемся друг с другом: я раздражённо, он насмешливо. Довольно непривычно видеть это выражение на его невинной мордашке. Небось, перенял это у Линн. — Я что, один тут замечал напряжение между вами?

Кажется, Линн покраснела даже сильнее меня.

— Напряжение? — повторяет неуверенно.

— Ну, вы постоянно ссоритесь, а как говорится, милые бранятся…

Я тихонько ворчу себе под нос. Надо было вмешаться, когда была такая возможность, потому что мелкий становится слишком наглым.

Линн внимательно смотрит на Хасана, а затем бросает быстрый взгляд на меня.

— Мы ссоримся, потому что он невыносим, — произносит, поджав губы, и сосредотачивается на дороге.

— Кто бы говорил, — недовольно бормочу я. Она мне, конечно, нравится, но я не могу молча терпеть, пока меня критикуют.

— И потому что он тебе нравится, — отмечает волшебник.

На горящем лице Линн уже можно жарить яичницу.

— Единственный, кто здесь к кому-то что-то испытывает, это ты, — переводит стрелки она. Слишком резкая, топорная смена темы, но Хасана легко переключить. — Ты точно не хочешь вернуться в Башню и предложить Дели поехать с нами?

— Мы же уже об этом говорили, — жалуется он. — Она здесь ни при чём и вообще не может… пропускать занятия, — он немного зажимается. Подозреваю, что ему больно расставаться с первой любовью. — Мне кажется, мы… вообще из разных миров.

— Какая глупость. Когда это кого-то останавливало? — говорю, не подумав.

Меня это не остановило, хотя мы с Линн очень разные. У неё её тёмное прошлое, с её страхами и сомнениями. У меня — детство во дворце в окружении роскоши. Вот уж точно разные миры. Но всё-таки мы оказались тут вместе.

— А разве это не причина? — её голос вырывает меня из размышлений о нас. — Два разных мира могут соприкоснуться на мгновение, но не существовать вместе.

— Два разных мира могут создать третий, совершенно новый.

Наши взгляды снова встречаются, и я как бы бросаю ей вызов: возразит ли она? Решится ли разрушить мои идеалы? Ей хватит одного лишь слова.

Давай же, Линн, разбей мне сердце.

— Это не…

Окончание её ответа тонет в крике, от которого у меня стынет в жилах кровь. Этот крик разрывает барабанные перепонки, от него раскалывается голова. Мне приходится крепче схватиться за поводья, чтобы не упасть. Останавливаю своего коня. Оглядываюсь по сторонам — крик был громким, значит его источник должен быть поблизости, но никого не видно. Невидимая рука сдавливает сердце. Никогда ещё я не слышал, чтобы кто-то так страдал, это была агония умирающего зверя. Столько боли… Нечто невообразимо ужасное произошло с тем, кто так орал, разрывая глотку.

Линн и Хасан зовут меня, но я уже скачу прочь от них, к дереву, под которым шевелится чья-то тень. Я не задерживаюсь, чтобы дать объяснения, потому что и так всё понятно. Но по пути я задаюсь вопросом, не опоздал ли я. Может, это был предсмертный вопль.

Как бы то ни было, я обнажаю меч, сворачивая с дороги. Останавливаю коня — возможно, чересчур резко, — и спрыгиваю.

Дерево на самом деле больше, чем мне показалось изначально, с размашистыми ветвями, тянущимися к небу. Под ним не скроешься от палящего солнца. Весь его ствол почернел. Похоже, оно уже давно мертво. Среди его корней, торчащих из-под земли, на коленях стоит женщина в чёрных лохмотьях, которые, кажется, когда-то были платьем. Босые ступни выглядывают из-под остатков подола юбки. Я не могу разглядеть её лица, скрытого тёмной вуалью. У неё словно… траур. Белой рукой она крепко прижимает к груди букет увядших цветов. Несколько лепестков опали на её колени — золотисто-коричневые, как осеннее воспоминание.

Женщина здесь одна, насколько я вижу, и на её одежде нет следов крови. Она кричала от боли, потому что потеряла кого-то близкого? Нет, никакая скорбь не может звучать так: это было похоже на массовую пытку. Я всё ещё слышу, как тяжело она дышит и стонет, словно её что-то физически разрывает изнутри. Она слегка раскачивается, как ветки на ветру.

Подхожу на шаг ближе.

— Вы в порядке? — тихо спрашиваю я. Она не шевелится, будто вовсе меня не слышала. Возможно, так и есть. — Я могу вам чем-то помочь?

Ещё шаг. Я уже так близко, что мне достаточно наклониться, чтобы прикоснуться к ней.

— Вы меня слышите?

Протягиваю руку, но останавливаю себя, когда замечаю, что она шевелится. Дрожит, кажется, и начинает поднимать голову. Букет падает на её колени и скатывается по юбке на землю. Её пальцы тянутся к вуали и медленно открывают лицо.

В следующее мгновение я падаю на землю, из лёгких вышибает воздух. Видимо, я споткнулся, невольно отшагнув назад. Она поднимается и смотрит на меня глазами без радужек и зрачков. Лицо белое как мел, тонкая кожа обтягивает кости. Я не дышу. Плоть отслоилась с правой стороны лица, обнажив скулу и часть челюсти. Волосы, такие же чёрные, как у меня, в столь же плачевном состоянии, что и платье. Я замечаю проплешины и неровные пряди, свисающие с её головы.

Что это такое? Что здесь происходит?

Она раскрывает потрескавшиеся губы, словно в своём безумии искусала их в кровь.

И начинает кричать.

Возможно, я тоже ору, когда этот визг оглушает меня. Когда мне становится физически больно, будто это нечто более плотное, чем просто звук. Закрываю уши ладонями, но она не останавливается.

Она всё кричит и кричит, пока я пытаюсь сжаться, отползти, исчезнуть.

Она всё кричит, пока я зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами появляются белые пятна.

Она всё кричит, и я кричу в ответ, умоляя, чтобы эта пытка прекратилась. Словно тысячи игл вонзились в голову, я чувствую давление в ушах, в лёгких, эта боль распространяется по всему телу, от эха вибрируют все кости, мышцы, всё во мне.

Замолчи!

Замолчи!

ЗАМОЛЧИ!!!

* * *

— Артмаэль!

Тишина наступила так резко, что мне показалось, будто я просто отключился. Но это не так. Линн наклоняется надо мной, на её лице написаны беспокойство и страх. Всё успокоилось. В ушах, правда, всё ещё стоит звон, и голова кружится, но я уже могу дышать. Боль прошла, оставив лишь слабость и растерянность.

Линн помогает мне приподняться и обнимает обеими руками. Несмотря на жару, у меня ледяная кожа. Я собираю остатки сил, чтобы поднять руки и обнять её в ответ.

Закрываю глаза и ищу успокоения в её объятьях. У меня мокрые щёки, но я не помню, в какой момент начал плакать.

— Что… что это только что было?

Она отвечает не сразу. Прищуриваюсь и вижу неподалёку Хасана, пытающегося справиться с лошадьми, которые заметно разнервничались. Он бросает в нашу сторону такой же обеспокоенный взгляд, каким сейчас смотрит на меня Линн, но отводит глаза так быстро, что меня охватывает дурное предчувствие.

— Этот крик… — бормочу я, и каждое слово царапает горло. — Н-не понимаю… Тут была женщина, но на самом деле это не женщина…

Я дрожу. Тепла её тела недостаточно, чтобы согреть меня. Видимо, подумав о том же, она накидывает на меня мой плащ и закутывает. Я замечаю, как она что-то шепчет одними губами волшебнику. Слышу, что тот отходит подальше.

— Здесь никого не было, Артмаэль… — мягко произносит она, проводя рукой по моим волосам. — Мы ничего не слышали… Ты просто внезапно куда-то сорвался, а мы бросились вдогонку. Но…

Окончание фразы повисает в воздухе. Моё сердце сжимается от страха.

— Нет-нет, — возражаю я. — Вы должны были её слышать. Оба раза. Вы должны были её видеть. Она только что была здесь!..

Только что. Но уже нет. От женщины в чёрном платье не осталось ни следа, и теперь мне самому всё это кажется каким-то бредом. Птица садится на сухую ветку, но тут же улетает.

Что такого ужасного могло произойти в столь спокойном месте?

Линн прослеживает мой взгляд. Кажется, она дрожит. Она не пытается со мной спорить. Не пытается рассуждать логически. Не задаёт неудобных вопросов. Не выставляет меня дураком. Она просто поднимает руки и большими пальцами вытирает мои щёки от слёз.

— Нам лучше вернуться обратно к дороге.

С её помощью, всё ещё немного шатаясь, я поднимаюсь на ноги. Пытаюсь держаться ровно, но не получается, и она поддерживает меня.

— Ты, наверное, думаешь, что я сошёл с ума, — вздыхаю я.

Линн слегка улыбается.

— От любви, — тихо произносит в ответ. — Но мы оба это уже знаем.

Пытаюсь улыбнуться.

Пытаюсь забыть.

Поэтому ничего не говорю про букет высохших цветов, оставшийся лежать среди корней.

ЛИНН

Скоро уже будет месяц, с тех пор как мы отправились в это неожиданное путешествие. Последние пять дней мы стали делать меньше остановок, потому что мы и так уже сильно затянули, а ведь сестре Хасана нужно лекарство, о котором мы так ничего и не знаем. Когда мы спросили его, не ускориться ли нам, не опоздаем ли мы, он ответил, что всё в порядке, сестра выдержит. Он не считает, что ей могло стать хуже за это время.

И хотя мне не хочется это признавать, но я начинаю подозревать, что он нам что-то недоговаривает. Например, он ни разу не упоминал, чем именно она болеет, какие симптомы, и вообще, когда бы разговор ни заходил о его сестре, он старается менять тему. Мы предполагали, что мальчик просто очень сдержанный, даже немного замкнутый, и просто хочет верить в лучшее и меньше думать о плохом и о том, над чем он не властен, а потому и не давили на него.

Как бы то ни было, мы покидаем Сиенну и пересекаем её границу с Идиллом. В королевстве, которое многие называют царством магии, все краски ярче: леса зеленее и цветы пестрее. На каждом шагу природа в своём первозданном виде, хотя меня это не удивляет. Во всех книжках, что я читала об Идилле, королевство описывалось как место силы и расового разнообразия — кого только ни встретишь в местных деревушках: феи, гномы, эльфы и многие другие существа, порождённые Стихиями, живут в гармонии с людьми. И хотя все страны Маравильи открыты к межкультурным контактам, а конфликтов на почве расизма почти нигде не бывает, Идилл кажется единственным уголком на всём континенте, где это смешение так очевидно. В Сильфосе подавляющее большинство населения — люди, самые обычные и заурядные, без особых талантов и выдающихся способностей, не считая ума и любви к деньгам, и мало представителей других рас проживают там. Гномы, в свою очередь, стараются расселяться подальше от столицы и работать на золотых и серебряных рудниках внутри страны.

В общем, я всегда представляла Идилл страной справедливости, как если бы магия, стоящая во главе угла, уравнивала всех существ, живущих под её властью.

Но убедиться, правда ли это или сильное преувеличение вроде тех историй, что я распространяю об Артмаэле, у нас пока не получилось, потому что вокруг были одни только кусты и деревья. Наш план состоял в том, чтобы найти какое-нибудь поселение, где можно будет остановиться на ночь, а на следующий день доехать до Башни, до которой осталось совсем немного. Но вот уже темнеет — боюсь, после захода солнца мы ничего не найдём: впереди видно один только лес. Лес, который, по словам Хасана, известен как Лес Младенцев и якобы живёт своей жизнью. Мы с Артмаэлем напрягаемся на этих словах, памятуя Мерлонский лес, который уж точно обладал своим разумом, но Хасан только смеётся в ответ и уверяет, что это просто фигура речи. Однако с этим местом тоже связано немало легенд: родители, которые не могут позаботиться о своих детях или просто не хотят, частенько бросают их здесь, веря, что лес заберёт малышей и вырастит их.

Такой бред. Лес не может позаботиться о брошенных младенцах. Уже представляю, как размашистые ветви баюкают детей, укладывают спать под свои корни, защищая от ночного холода, и кормят ягодами с кустов. Как будто ребёнок сможет выжить в таких условиях. Нет, эти родители, если такие действительно есть, просто дураки, не желающие брать на себя ответственность после того, как привнесли в этот мир новую жизнь. Кому вообще могло прийти в голову, что бросить беззащитное дитя в таком лесу — это отличная идея?

— Не переживай, Хасан, — говорю ему, усаживаясь у костра, когда он заканчивает пересказывать истории о детях, обряжающихся в шкуры животных, чтобы лес считал их своей частью. — Мы тебя здесь не бросим.

Артмаэль зевает, прислонившись к стволу дерева чуть поодаль.

— Мы же добрые: оставим под дверью какого-нибудь достойного дворянина, который сможет тебя усыновить.

— Какая забота… — иронизирует мальчик.

— А вот тебя, принц, можно было бы и оставить здесь. Тебе даже не придётся маскироваться под животное: ты же камень. Одним больше, одним меньше — лес не заметит разницы.

Хасан хохочет, а принц скрещивает руки на груди, прожигая меня взглядом.

— Я покажу тебе, что у меня каменное.

— Фу, что ты такое говоришь, — прикидываюсь возмущённой, задирая нос.

— Пора спать! — объявляет волшебник, пока его детские ушки не услышали ещё какой вульгарщины.

Мы с Артмаэлем не можем не посмеяться над его реакцией, но соглашаемся, что он прав и уже пора ложиться спать. Я желаю Хасану спокойной ночи, проводя рукой по его волосам, и оставляю его устраиваться внутри небольшого круга света, создаваемого нашим костром. Когда же поворачиваюсь к принцу, он уже поднимает руку, сжимающую плащ, показывая тем самым, что места под ним хватит нам обоим.

Улыбаюсь.

Подхожу к нему на четвереньках, и он целует меня, накрывая нас обоих плащом. Это один из моих любимых поцелуев — медленный и нежный, от которого бегут мурашки по коже. Такое бывает только с Артмаэлем.

— Сладких снов, Линн, — шепчет он прямо мне в губы, устраиваясь поудобнее.

Я тоже занимаю удобное положение, но не могу сомкнуть глаз. Мне хочется ещё немного посмотреть на него в свете потрескивающего неподалёку костра. С той нашей первой совместной ночи мы уже несколько дней живём в таком режиме: обмениваемся поцелуями, пока Хасан не видит, засыпаем в объятьях друг друга, а днём спорим по любому поводу, но затем смеёмся над шутками друг друга. И от этого мне так… тепло. Давно уже мне не было так тепло и уютно с кем-то.

И приятнее всего осознавать, что у него ко мне никаких требований. Между нами мало что изменилось: только стало чуть больше физического контакта — поцелуи, ласковые прикосновения. И это хорошо. Мне нравится, как он на меня смотрит, как находит мои губы в неожиданный момент, как держит меня по утрам, даря необыкновенное чувство защищённости. Когда он рядом, даже мои собственные мысли больше не причиняют мне боли. Все сомнения и страхи исчезают с каждым прикосновением, словно он мягко наносит целебный бальзам на все мои шрамы. Я наслаждаюсь каждым мгновением, но мысль, что когда-нибудь это закончится, беспокоит меня, как бы я ни подавляла, ни топтала, ни гнала её от себя. От нас.

Но даже если нам придётся расстаться завтра же, у меня не хватит силы воли, чтобы прекратить всё это — что бы между нами ни было. Этому не обязательно давать название. Я решила, что лучше наслаждаться тем, что есть у нас сейчас, даже если потом будет хуже. Не знаю, сколько боли мы причиним друг другу, играя в эту игру, но мне хочется верить, что оно того стоит.

Кажется, в конце концов я тоже способна любить.

Принц открывает глаза и смотрит на меня. Заметив мой взгляд на себе, он поднимает брови и улыбается.

Проводит пальцами по моей щеке.

— Этим ты занимаешься по ночам? Не сводишь с меня глаз, пока я сплю? Если тебе не спится, я могу придумать занятие поинтереснее, чтобы скоротать время…

Чувствую, как его вторая рука скользит по моей спине, но не поддерживаю шутливый разговор.

— Спасибо.

Артмаэль растерянно моргает. Осматривается вокруг, словно подозревая, что я обращаюсь к кому-то другому, и снова смотрит на меня.

— За что? Разве я что-то сделал?

Больше, чем ты можешь себе представить.

— Спасибо за всё это. Знаю, мы об этом не говорили, но… — слегка краснею, — ты делаешь меня счастливой, — честно говоря, не помню, когда последний раз была так счастлива. — Я даже мечтать о таком не смела, Артмаэль. Подумать не могла, что что-то такое может со мной произойти. И за это… спасибо тебе. Спасибо, что любишь меня.

Мои внезапные откровения застают его врасплох. Он открывает рот и тут же его закрывает, решив промолчать и лишь обнять меня крепче, спрятав лицо в моих волосах и оставив лёгкий поцелуй на шее.

— С тобой может произойти всё, что захочешь, Линн… — шепчет он мне на ухо. Когда это говорит он, в это легко поверить. — Никогда… не соглашайся на меньшее.

И хотя я понимаю, что не обязана нарушать этот хрупкий момент спокойствия, всё же не могу не спросить:

— Как же мне тогда смириться с тем, что мне придётся тебя отпустить, когда ты должен будешь занять трон?

Он тяжело сглатывает. Я уже начинаю жалеть, что затронула эту тему. Мне интересно, не оставил ли он мысли о короне. За последние дни он почти ни разу не вспоминал о ней.

— Ну… Ты и не обязана, Линн, — я смотрю на него, накручивая его пряди на указательный палец. — Тебя тоже ждёт большое будущее, — знаю, и мне кажется ужасно жестоким тот факт, что для достижения наших целей нам нужно пойти разными дорогами. Мы пока ещё только на полпути, но дальше нам предстоит разойтись в противоположные стороны. — Послушай, Линн… Я уже думал об этом. Сильфос… это отличная страна для торговли. Твой отец же развил своё дело именно там, верно? В королевстве много золота и серебра… Это прекрасное место для жизни и работы… С замечательными портами, откуда можно путешествовать в дальние страны и возвращаться…

Прищуриваюсь, понимая, к чему он клонит. Он просит меня вернуться в Сильфос вместе с ним. Чтобы я осталась в стране, которой он будет править. Звучит хорошо — в теории, но на практике не всё так просто. В Сильфосе знают про моё тёмное прошлое, от которого я бы хотела сбежать и как можно дальше. В Сильфосе у женщин нет права голоса, несмотря на все грандиозные планы Артмаэля.

— В Сильфосе меня никогда не будут воспринимать всерьёз. Ты это знаешь. Если бы женщине было так легко устроить там свою жизнь… ты же понимаешь, что со мной бы никогда не случилось того, что случилось? И мы ведь даже не знаем, что там в итоге с Кенаном… — я стала реже слышать его голос в своей голове, но это не значит, что я забыла его или тех наёмников, которых он отправил за мной. Он могущественный человек. Очень влиятельный. Я не хочу встретиться с ним вновь. — Даже из темницы, если твой отец действительно его арестовал, Кенан способен расправиться со мной. Он послал своих людей за нами в другую страну. Только представь, на что он способен на своей территории.

На лице принца мелькнула тень презрения.

— Ты же не думаешь, что он долго протянет, когда я лично возьмусь за это дело?

— Я думаю, что ты не перейдёшь границы разумного, если хочешь считаться благородным принцем.

— Вообще-то, Линн, благородство тут не при чём. Короли вершат правосудие. Никто меня не осудит, если я сделаю это, будучи принцем.

— Правосудие не даёт право на убийство по прихоти. Или ты готов казнить всех плохих людей в королевстве? Отправить всех на плаху — и дело с концом?

Понимая, что я права, он недовольно щёлкает языком.

— Согласен. Тогда я просто изгоню его из страны. Это достаточно справедливо?

Не могу отрицать, что меня бы устроил такой исход: лишить его имущества и запретить возвращаться. Чтобы он больше не мог мучить других девушек вроде меня. Но наша проблема простирается намного дальше, избавлением от одного мерзавца она не решится.

— Даже если ты это сделаешь, и Кенан навсегда исчезнет из нашей жизни, у меня всё равно нет будущего в Сильфосе. Ты же это понимаешь, да?

Он это знает, но не хочет признавать. Мне знакома эта его манера отводить взгляд и крепче сжимать меня в объятьях. Он снова прячет лицо в моих волосах, утыкаясь в шею и лаская мою кожу своим дыханием. Я вздрагиваю.

— Нам лучше поспать, — бормочет он в попытке разрядить обстановку.

Я ничего не отвечаю. Мы просто молча лежим, прижавшись друг к другу. Можно продолжать надеяться, что если мы продолжим в том же духе, третий мир каким-то образом появится сам собой.

После разговора я никак не могу заснуть. Артмаэль тоже много думал о нашем неизбежном расставании. Он, как и я, пытался найти решение, вот только у меня не было ни одного варианта. Возможно, решения не существует вовсе, и для нас есть только один вариант: разойтись по разным концам Маравильи. А то и всего мира.

Не знаю, сколько минут или часов проходит, когда я внезапно слышу чей-то плач.

Поначалу мне кажется, что это просто плод моего воображения. Но затем, когда я убеждаюсь, что звук реален, я приподнимаюсь осторожно, стараясь не разбудить принца. Может быть, Хасану снится кошмар? Но волшебник спит спокойно, наслаждаясь каким-то приятным сном.

— Линн?

Сонный голос Артмаэля отвлекает меня, но детский плач не прекращается, вынуждая меня подскочить на ноги. До меня доносится крик маленькой девочки. Сначала я не разбираю слов, но вскоре понимаю, что она зовёт маму.

Срываюсь с места и бегу в лес прежде, чем принц успевает спросить меня о чём-либо. Они что, серьёзно бросают детей в этом лесу? Неужели родители реально могут быть настолько глупы или настолько эгоистичны? Ночью здесь с ней может случиться что угодно. Ей нужна помощь.

Она напугана, потеряна. Совсем одна.

Я должна её найти.

Чем глубже в лес, тем отчётливее слышится плач. Я бегу на звук. Девочка зовёт маму душераздирающим криком, икая и всхлипывая. Кажется, она совсем ещё маленькая. И ей очень страшно. Меня охватывает тревога за неё.

— Где ты? — кричу я.

Малышка плачет с новой силой. Зовёт ещё громче. Возможно, она приняла меня за свою маму. Неважно. Пока я слышу её голос, я могу на него ориентироваться. Только так можно её найти.

Не знаю почему, но мне вспоминается тот день, когда я потеряла свою мать. Этот сорванный голос, эти отчаянные крики напоминают мне о том, как она умерла. Я была слишком маленькой и первые несколько дней не понимала, что её больше нет, а потому постоянно звала её и раз за разом спрашивала папу, почему она не приходит рассказать мне сказку перед сном. Пока однажды не осознала, что она никогда больше не придёт.

И тогда я заплакала ещё сильнее.

Как только я выхожу на поляну, плач внезапно смолкает. Здесь меня встречает небольшое озерце со сверкающей водой, в котором словно бы купаются сами звёзды. На самом краю сидит спиной ко мне маленькая девочка в красивом платьице, волосы которой заплетены в замысловатую косу. Не похоже, чтобы она была из бедной семьи. Зачем обеспеченным родителям бросать её здесь? Наверное, она просто потерялась.

Я медленно подхожу к ней. Не хочу напугать её, хотя она плачет уже не так отчаянно, как буквально минуту назад, а гораздо тише.

— Эй?

Мягко кладу руку ей на плечо.

Она поворачивается ко мне.

Застываю на месте.

Это же… я.

Девочка — точная копия меня в её возрасте — мгновенно поднимается и отчаянно обхватывает руками мои ноги. Я не могу пошевелиться. Этого не может быть. Это всё неправда.

Я, должно быть, сплю. Надо проснуться.

Но она снова бросается в слёзы, прижимаясь к моим ногам.

— Моя мама умерла… Умерла… Мама умерла…

У меня с лица сходят все краски.

Меня будто ослепляет вспышкой, я теряю связь с реальностью, в голове крутятся непрошенные образы. Образы, которые я не ожидала увидеть с такой ясностью.

Моя мама. Она была женщиной простой, весёлой, всегда улыбающейся. Папа её обожает. То есть, обожал. Нет, обожает — он сейчас здесь, обнимает меня и целует в щёку. Я словно бы проживаю всё это заново, хотя это происходит только в моей голове, но я не вижу ничего, кроме этих воспоминаний. Она рассказывает мне сказку. Говорит, что любит меня. Целует папу, который нежно её обнимает. Мы провожаем его в одно из его путешествий.

Как вдруг мама падает. Я не понимаю, что произошло. Кричу. Она вся в поту. Бледная. Я не прекращаю кричать, но она мне не отвечает. Прибегает папа, хватает её на руки. Говорит мне, чтобы я вернулась в свою комнату. Я слушаюсь.

Больше я её не видела. Папа плакал. Я плакала. Всё спрашивала, где она, где она. Мамочка, где ты? Куда ты пропала? Возвращайся, расскажи мне сказку. Папа по тебе очень скучает. Это папа всегда уезжал в дальние страны, а не ты. Ты оставалась дома. Ты заботилась обо мне. А теперь тебя нет, а папа постоянно плачет. Почему? Папа говорит, что ты не вернёшься, но я же знаю, что это неправда.

Вот только это правда.

Ты не вернёшься.

Никогда не вернёшься.

Встряхиваюсь, возвращаясь в реальность. Лес. Поляна. Озеро.

Девочка передо мной.

Распахиваю глаза. Девочка подросла. Я отступаю назад, но она крепко держит меня за руку. Платье на ней изменилось, и сама её фигура тоже. Я узнаю её. Волосы стали намного длиннее, теперь они заплетены в две косы. Она бледная и смотрит на меня глазами-блюдцами.

Десять лет.

Начало конца.

— Нет, — шепчу я.

Пытаюсь отстраниться от неё, но она не отпускает. Её глаза — мои глаза — бесконечно грустные. На лице мольба. Она просит меня о помощи. Я хочу ей помочь.

Нет. Нет, это какая-то ловушка. Всё плохо. Всё ужасно.

Да что же здесь происходит?

— Я просто хочу быть счастлива, — жалобно произносит девочка, которой когда-то была я. Снова начинает плакать. — Хочу нормальную жизнь.

Знаю. Я хорошо это знаю, потому что сама хотела. Я тоже этого хотела…

— Но папа умер… Папа тоже умер…

Снова вспышка. Тупая боль. На этот раз я падаю на колени. Нет.

Оставь меня в покое. Прекрати. Не хочу этого видеть. Не хочу!

Но вижу.

Папа протягивает мне руку. Он болен. Серьёзно болен. Всё его лицо в гнойниках, улыбка пропала. Я беру его ладонь. Он плачет. Я плачу. Прошу его не оставлять меня. Говорю, что он не может бросить меня, как это сделала мама. Не может. Просто не может. Но он отвечает, что я должна быть сильной. Очень сильной. Я обещаю ему не сдаваться. Что добьюсь успеха, как он, что стану выдающейся женщиной, как мама. Киваю. Слёзы попадают в рот. Мне хочется умереть. Не понимаю, почему я выздоровела, а он нет. Это нечестно. Несправедливо. Папа, вернись ко мне. Мне нужен мой папа. Верните мне папу!

Но папа не вернётся. Я остаюсь одна. Совершенно одна. Пытаюсь быть сильной, как он просил, но никто не воспринимает всерьёз девчонку на рынке. Они смеются надо мной.

У меня отнимают то немногое, что осталось. Я продаю то немногое, что удалось сберечь.

Меня лишают дома.

Выбрасывают на улицу.

— Хватит!

Тяжело дыша, я возвращаюсь в реальность. Начинаю плакать по-настоящему. Мокрые щёки мёрзнут от ночного ветра. Девочка всё ещё стоит передо мной, касается моих щёк. Мне хочется отпрянуть, но не могу. Я парализована. Я просто смотрю на девочку, которой была когда-то. Её лицо покрывается грязью. Платье превращается в лохмотья. Она сильно исхудала. Побледнела. Волосы грязные и растрёпанные.

Она не перестаёт плакать, и этот звук режет мне уши.

Я продолжаю рыдать вместе с ней.

— Я голодная, Линн, — жалуется она надломленным голосом. Она обнимает меня и бормочет мне в ухо: — Мне просто хочется кушать. Хочется немножечко счастья. Хочется жить нормально.

Боль становится всё сильнее. Снова возвращаюсь в прошлое.

Я брожу по улицам. Этот человек выглядит богатым. Я могу его обмануть. Могу обокрасть. Я так и делаю, но только порываюсь сбежать, как он вскрикивает и хватает меня. Бьёт. Наказывает. Сегодня у меня не будет ни малейшего шанса поесть. Становится холодно. Очень холодно. Идёт дождь, и я промокаю насквозь. Мне приходится прятаться под телегой, чтобы хоть немного поспать. Я очень, очень сильно хочу есть. Я так давно уже не ела. Мне нужна помощь. Но никто мне не поможет. Ворую на рынке. Хочу умереть. Но почему-то до сих пор жива. Каждый день я выживаю. Я устала от этого. Хочу, чтобы обо мне позаботились. Но никто этого не сделает. Я вспоминаю об отце. Он не вернётся. Вспоминаю о матери. Она давно уже меня покинула.

Мёртвая крыса. Больше есть нечего. Но на сегодня должно хватить.

Снова реальность. Меня тошнит. Девочка всё также передо мной. Она стала ещё чуть старше: немного выше ростом, волосы длиннее, под грязной одеждой проглядываются женственные изгибы. Она наклоняет голову, гладя меня по лицу. У меня неосознанно вырывается мольба. Я не хочу вновь видеть это прошлое, не хочу проживать его заново. Я хочу забыть его, просто забыть. Пожалуйста, позволь мне забыть.

— Этот человек… — шепчет она спустя несколько мгновений, на её лице расплывается улыбка. В ней лучик надежды посреди омута отчаяния. — Он мне поможет. Он обещал, что сделает меня счастливой.

Кенан.

— Нет!

Не знаю, пытаюсь ли остановить этим криком происходящее или просто обратиться к девочке, что исчезает у меня на глазах. Как будто это что-то изменит. Как будто сейчас я смогу изменить прошлое.

Прошлое, которое снова затягивает меня.

Этот мужчина выглядит очень благородно. Дворянин, наверное. У него приятная улыбка. Он протягивает руку мне, маленькой девочке, прячущейся за аркадой. Говорит, что я очень красивая и что такой симпатичной девочке не место на улице. Спрашивает, голодна ли я, и я киваю. Спрашивает, замёрзла ли я, и я киваю. Спрашивает, хочу ли я работу, и я киваю.

Он говорит мне, что вытащит из гряди и нищеты. Что у него есть место для меня.

И я ему верю.

Беру его за руку.

Он уводит меня за собой, а я послушно иду, ослеплённая счастьем. Это мой шанс. Никакого больше голода, страха, темноты, побоев и краж.

Он заводит меня в какое-то здание. Я вижу кругом обнажённые тела. Мужчин, обнимающих женщин. Женщин, целующих друг друга. Не понимаю. Оглядываюсь вокруг. Я уже видела парочки, занимающиеся сексом в тёмных переулках, но не понимала, что именно они делают. Почему я здесь? Я вижу людей в странных позах, слышу всякие стоны. Мне становится неловко, но я ничего не говорю. Просто следую за своим новым знакомым, не отрывая глаз от пола. Не хочу этого видеть. Не хочу этого слышать.

Мы заходим в одну из комнат. Остаёмся наедине. Я спрашиваю, чем мне предстоит заниматься.

Он отвечает, что я буду работать здесь.

Я не понимаю.

А затем внезапно понимаю.

Я пытаюсь сбежать. Вырваться из его хватки, но он крепко меня держит. Я кричу, но он швыряет меня на кровать. После чего он нависает надо мной и забирает мой первый поцелуй. Я снова кричу. Вырываюсь. Всё тщетно. Он раздевает меня. Я плачу. Он хватает меня за руки, чтобы я не могла его ударить. Он касается меня. Пальцами. Губами. Всем телом. Когда я его кусаю, он ударяет меня, когда я снова начинаю кричать, он ударяет меня ещё раз. У меня кружится голова. Я чувствую слабость.

Он ломает меня. Я истекаю кровью. Он забирает у меня всё.

Я рыдаю, как безумная, у меня больше ничего не осталось.

Не могу пошевелиться. Всё тело болит. Глаза горят от слёз. Ноги будто бы перестали быть моими. Я стала грязнее, чем когда-либо.

Он высыпает на меня несколько монет.

— Лучше не кричи так с другими.

Снова реальность. Боль. Воспоминания, которые я похоронила глубоко внутри, безжалостно терзают меня. Я больше никогда не стану чистой. Я рыдаю с таким надрывом, с таким отчаянием, что не могу выдавить ни слова. Лежу на земле, свернувшись клубочком и схватившись за волосы. Не хочу никого видеть. Не хочу, чтобы ко мне прикасались. Я грязная. Грязная. Грязная…

— Пусть это прекратится, пожалуйста, — умоляет девочка. Она продолжает плакать. На её четырнадцатилетнем теле нет никакой одежды, только синяки и царапины. — Сделай так, чтобы это закончилось.

Я хочу, чтобы это закончилось. Раз и навсегда. Пусть это всё закончится…

— Я просто хочу стать маленькой девочкой, — не успокаивается она. Я смотрю на неё с раздраем в душе. Я тоже этого хочу. Меня лишили детства. Пусть вернут. — Здесь я могу снова стать той девочкой. Ты можешь стать той девочкой. Как будто ничего не было. Всё забудется. Всё исчезнет. Вся эта боль… Все потерянные годы, утраченная невинность… Нужно только склониться над озером, — её пальцы, чересчур тонкие, указывают на воду. Я смотрю в том направлении, голова как в тумане. Всё может закончиться? Могут ли все эти кошмары и горькие воспоминания прекратить своё существование… навсегда? — Ты просто хочешь стать той девочкой… Я знаю одну девочку там… Мы все там. Все, кого лишили детства…

Я не понимаю, о ком она говорит, до тех пор, пока не поднимаю глаза. За её спиной стоят несколько детей. Совсем малыши и те, что постарше. Но все они дети с печальными глазами и мокрыми щеками.

Они все жалуются. Шепчут хором.

— Пойдём с нами, Линн.

— Всё пройдёт, Линн.

— Будем играть.

— И петь.

— Мы можем стать счастливыми.

— Мы можем стать детьми.

Можем?.. Я смотрю на озеро. Всё настолько просто? Я исцелюсь. Исцелюсь навсегда. Забвение — самое действенное лекарство на свете…

Девочка передо мной снова всхлипывает, и я, кажется, вместе с ней. На её обнажённом теле с каждой секундой появляется всё больше следов побоев, которые заживут на коже, но навсегда останутся на душе.

— Сделай так, чтобы это закончилось, Линн…

Всё так… просто… Всё, чего я хотела, в шаге от меня… Просто подойти к озеру. Я делаю шаг. Прямо сейчас я могу покончить со всем этим…

— Линн?!

Вздрагиваю.

Артмаэль.

Его голос, полный страха, зовёт меня. Я оглядываюсь, ожидая увидеть его, но не вижу ничего, кроме искажённого болью лица девочки из прошлого. Я смотрю на неё. У неё разбита губа. Глаз поплыл, она вряд хорошо меня видит. В голове мелькают воспоминания о многочисленных побоях. Столько разных мужчин. Столько ударов. Я помню их всех с поразительной ясностью. Помню всё, что они со мной делали. Сколько раз они разрушали меня.

— Линн… Это всё можно забыть… Легко и просто…

Я прищуриваюсь, перед глазами всё плывёт от слёз. Голова болит. Я устала. Истощена. Обессилена. Не хочу больше об этом думать. Хочу, чтобы эти образы навсегда покинули мою голову. Забыть… Как хорошо было бы это всё забыть…

Но до меня снова доносится голос Артмаэля, и я поднимаю глаза. Артмаэль… Его ведь я тоже забуду. Если бы не моё прошлое, мы бы никогда не познакомились. У меня не было бы необходимости бежать из Сильфоса, мы бы не столкнулись в тёмном переулке и не отправились в это путешествие вместе.

— А стоит ли оно того? — спрашивает девочка. Я смотрю на неё, не понимая. Я не понимаю ничего из того, что сейчас происходит. Просто хочу, чтобы это прекратилось. Пусть всё закончится. — Он займёт трон, а ты останешься одна… Как всегда, одна. Новые страдания…

Вздрагиваю. Она права. Мне снова будет больно, но я сама буду виновата. Если бы я его не встретила, мне не грозила бы боль от расставания. Если бы мы никогда не познакомились, всё было бы намного проще.

— Линн!

Мы с девочкой одновременно смотрим в его сторону. Артмаэль выбегает из леса на поляну. Он бледен, в его руке меч. При виде меня его глаза распахиваются. А затем он смотрит на девочку и остальных детей. Он ничего не понимает. Как и я.

Но он здесь.

Он искал меня.

Я пытаюсь отшагнуть от девочки, но она меня обнимает. Хор детских голосов заглушает все остальные звуки.

— Ты останешься одна.

— Одна, Линн.

— Я знаю одну девочку.

— Забудь, Линн.

— Как будто ничего и не было.

— Всё будет хорошо.

— Сказки.

— Радость.

— Мечты.

— Ты будешь счастлива.

Я накрываю уши ладонями. Нет. Нет. Пусть замолчат.

— Линн!

Поднимаю глаза на него. Артмаэль с тревогой на лице бежит ко мне, но врезается во что-то. Словно он не может приблизиться ко мне и только бьётся об невидимую стену. Он кажется отчаянным. Нет, не кажется — он правда в отчаянии.

Девочка вновь касается моего лица, заставляя посмотреть на себя. Синяков на ней стало ещё больше. Я всхлипываю, глядя на неё.

— Всё это исчезнет, будто ничего и не было. Ты можешь быть счастлива. Ты никогда больше не останешься одна. Никаких новых ран на душе.

Стискиваю зубы, не отрывая от неё глаз. Так просто сейчас согласиться. И я буду свободна. Но…

Оглядываюсь. Артмаэль смотрит на меня, его лицо искажено страхом.

Я забуду о нём, будто мы никогда не встречались.

Вообще никогда.

От этой мысли меня бросает в дрожь.

Да, я перенесла немало страданий. Моё детство не было счастливым. Я потеряла всё. Но… это часть моей жизни, как и Артмаэль.

Неважно, на несколько дней или навсегда, но сейчас у меня это есть. Он рядом со мной — переживает, что ничем не может помочь. Да, я многое потеряла. Да, у меня остались шрамы. Моя жизнь не была справедливой. И мне всё ещё больно. Возможно, мои раны никогда не заживут.

Но всё, через что мне пришлось пройти, привело меня сюда. Сделало той, кто я есть. Дало силы бороться. Подарило мечты, которые я хочу осуществить любой ценой. Привело меня к нему.

Если я забуду всё плохое… то навсегда потеряю и хорошее.

А я не хочу это терять. Только не так.

Я внезапно осознаю, что оно того стоило — иначе бы наши дорожки никогда не пересеклись. Я осознаю, что да, моё тело было грязным, но именно поэтому я по-настоящему ценю каждое прикосновение Артмаэля. Многие были со мной грубы, и это позволяет мне увидеть, как осторожен и нежен он. Многие отнимали у меня всё до последней капли, и поэтому я вижу всё то, что он мне даёт.

Из-за других я возненавидела себя. А рядом с ним я начинаю любить себя.

Не существует будущего без прошлого. Забыть — не значит справиться. Забвение для трусливых.

А я не хочу быть трусихой.

Поэтому я сжимаю зубы и пытаюсь проглотить слёзы, всё ещё бегущие по моему лицу. Я смотрю на девочку перед собой и хватаю её за плечи. Я держу её и не отпускаю, несмотря на страх на её лице.

— Нет. Может, меня и лишили детства. Но возвращаться я туда не хочу. Мне нравится быть взрослой.

Словно услышав самые ужасные слова на свете, все дети начинают кричать, и от этого звука у меня грозят лопнуть барабанные перепонки. Я зажмуриваюсь и накрываю уши руками, потому что это невыносимо.

А когда открываю глаза, никого уже нет.

Меня шатает. Кажется, я вот-вот потеряю сознание, но Артмаэль подбегает до того, как я начинаю оседать. Он удерживает меня за плечи, и я всматриваюсь в его лицо сквозь пелену слёз.

— Линн, — обеспокоенно зовёт он. Обхватывает ладонями моё лицо, пытается поймать взгляд. — Линн, что произошло? Ты в порядке? Что это было? Они тебе что-то сделали?

Я не могу ответить на его вопросы. Могу только податься вперёд и уткнуться ему в грудь.

Все воспоминания, что я подавляла столько лет, разом вернулись. Все эти годы, которые были размытыми в самом дальнем тёмном уголке моей памяти, вновь стали чёткими и ясными. И поэтому я плачу. Тем же самым плачем, который обманом заманил меня к этому озеру. Тем же самым, что разрывает меня изнутри, требуя выхода. Тем же самым, которым убивалась прошлая «я».

Принц глубоко вдыхает, но ни на секунду не отпускает меня.

— Всё в порядке, Линн… Это уже в прошлом. Я здесь, я рядом.

Киваю, чтобы дать ему понять, что я всё слышу, но не могу перестать плакать. Но несмотря на всю эту боль, на все эти образы, по-прежнему стоящие перед глазами и мучающие меня, не давая забыть… Он прав. Он здесь. Рядом со мной. Оно того стоило. Наша встреча стоила всех тех испытаний, выпавших на мою долю, всей той боли, всех уроков, которые мне пришлось выучить — даже самых суровых.

И я готова вынести будущую боль от расставания ради того, что у нас есть сейчас.

В этот момент я понимаю, что была не права. Я могу любить. Поэтому я прижимаюсь к его груди. Поэтому поднимаю ослабевшие руки, чтобы обнять его. И поэтому плачу ещё сильнее.

— Я люблю тебя…

Он реагирует не сразу. Я не вижу его лица, но он застывает всем телом на секунду, прежде чем прижать меня к себе ещё крепче.

— И я… Я тоже тебя люблю, Линн… Люблю…

Неважно, через что нам пришлось пройти до этого. Неважно, что будет дальше.

Любовь того стоит.

АРТМАЭЛЬ

Мы покидаем Младенческий лес незамедлительно. Не хочу здесь спать — мало ли, вдруг эти дети (или что бы это ни было) вернутся. Поэтому мы будим Хасана и продолжаем путь, не жалея времени и сил, чтобы сделать большой крюк в обход рощи.

И мы не останавливаемся вплоть до полудня, пока не доезжаем до небольшой деревушки на холме. К тому времени страх перед призраками и ночными кошмарами уступил усталости — как физической, так и эмоциональной. Никто из нас за это время не произнёс ни слова. Мы просто находим единственный трактир в деревне и поднимаемся в комнаты на втором этаже.

Даже мы с Линн, оставшись наедине, не разговариваем. Переодеваемся и закрываем шторы. Она падает на кровать, я обнимаю её сзади, но не могу сомкнуть глаз. Она, не поворачиваясь, начинает рассказывать мне о том, что с ней произошло. О девочке из прошлого, воплотившейся в реальности при помощи магии Идилла. Образы в голове Линн были такие живые и красочные, что заставили её вновь пережить самые жуткие моменты прошлого. Смерть матери. Смерть отца. Жизнь на улице в нищете. Встреча с Кенаном. Первая ночь в борделе. О последнем она не упоминает, но правда повисает над нами, как огромный булыжник, который вот-вот нас раздавит.

Ей предлагали забыть всё это, стать счастливой, вернуться в детство.

Но она выбрала жить дальше.

Что можно на это сказать? Мне в голову ничего не приходит. Не знаю, чем я мог бы её утешить. Есть ли вообще подходящие слова? Я крепко её сжимаю и думаю о той девочке без одежды, что стояла рядом с ней. Вспоминаю себя в те годы, имевшего всё, что душе угодно, выросшего без матери, но с отцом, который меня любил. В замке, полном слуг. Я никогда не засыпал, рыдая. Никогда не мёрз и не голодал. Пока я занимался фехтованием, верховой ездой, учил языки, на которых уже никто не говорит, и историю своей страны, она училась выживать. Я разворачиваю её к себе, целую в лоб и говорю, что ей надо поспать.

Линн после такой тяжёлой ночи довольно быстро погружается в глубокий сон.

А я понимаю, что не могу заснуть, хоть глаза и слипаются от усталости. Я лежу рядом с ней, прижавшись щекой к подушке и не убирая руки с её талии. Смотрю, как она спит — такая спокойная, будто все мучения прошлой ночи были лишь страшным сном. Но это правда. Шрамы остались на ней, даже если они не видны глазу, и каждый раз, когда она раскрывает душу передо мной, меня бросает в дрожь. Я задаюсь вопросом, как с такими ранами вообще можно жить, и вижу в этом доказательство того, сколько великих, невероятных вещей ей судьбой предназначено совершить.

Но в этом списке нет пункта «сделать меня счастливым до конца жизни».

И хотя я понимаю, что это эгоистично, я всё равно думаю о нас. О времени, которое у нас осталось. К чему мы движемся? Она сама сказала, что это пустые надежды. Что она не будет заниматься торговлей в Сильфосе. А я не хочу, не могу отказаться от короны. Это единственное, на что я гожусь. Единственное, в чём я был уверен всю свою жизнь.

Закрываю глаза и провожу рукой по спине Линн.

Пока она спит, я отчаянно ищу способ удержать её в своих объятьях.

* * *

Когда Линн просыпается, солнце уже садится за горизонт, и его последние лучики просачиваются сквозь шторы, оставляя полосы света на полу. Её тело в моих руках напрягается, будто от боли, а губы приоткрываются в безмолвном крике, и она резко хватает ртом воздух. Я поднимаю руку, чтобы коснуться её лица.

— Линн…

Она моргает, её взгляд фокусируется на мне. Все её мышцы разом расслабляются, когда приходит узнавание. Она обнимает меня и утыкается лицом в моё плечо. Я ничего больше не говорю, и она тоже молчит.

Ночной кошмар. Один из тех, что живут внутри неё. Хотел бы я забрать их все и спрятать в чулане.

Через несколько минут она потихоньку перестаёт дрожать и затем немного отстраняется, чтобы взглянуть на меня. Глаза у неё сухие, но во взгляде, кажется, разразилась буря.

— Выглядишь ужасно, — она проводит пальцами по моим щекам и обводит круги под глазами. Да, я, наверное, являю собой жуткое зрелище.

— Никак не мог заснуть, — признаюсь ей и меняю положение, чтобы поцеловать её ладонь. — Ты слишком красива, чтобы оторвать взгляд.

Не похоже, что её порадовал комплимент. Честно говоря, я думаю, что она пропустила его мимо ушей, судя по тому, как она хмурится.

— Тебе нужно отдохнуть.

— Всё в порядке, — вздыхаю. — Просто в голове слишком много мыслей.

— Что может быть важнее крепкого сна, когда очевидно, что ты очень устал?

Улыбаюсь. Выходит не особо радостно, но это лучшее, что я могу ей предложить.

— Ты. Мы.

Она напрягается, словно я ляпнул что-то не то. Может, мне стоило промолчать и просто поцеловать её. Когда мы целуемся, обнимаемся, спим вместе, слова излишни. Достаточно только шептать имена друг друга. Это простой язык, который мы оба понимаем.

Это способ общения, который не причиняет боли.

— То, что я сказала, ничего не меняет, правда? — бормочет она, вцепившись в мою рубашку. — Мы можем оставить всё как есть. Продолжать то, что делали до этого. Мне нравятся… наши… отношения. Это можно так назвать? — мне хочется ответить «да», но я не размыкаю губ. Она выглядит такой же потерянной, как и я. — Артмаэль, я ничего об этом не знаю. Об… отношениях. В парах. Я всегда была девочкой на ночь. Но я точно знаю… что никогда ни к кому не испытывала ничего подобного. Не думала, что у меня могут быть такие чувства. Но за эти дни с тобой… то, что было между нами, хотя у этого нет названия и определения, но это делало меня счастливой. И я хочу это сохранить.

И на какой же срок? Наши отношения вот-вот закончатся. Мы не можем бесконечно тянуть, просто потому что хочется. Мы всё говорим: «Ещё немного, ещё немного». Уже завтра мы доберёмся до Идилловской Башни. А потом останется только проводить Хасана до Дионы. Может, напоследок заскочим на Грат. После этого мы, возможно, захотим поехать посмотреть на драконов Даиса, а ещё заглянем на шахты Ридии, где добывают драгоценные камни. А если ещё нырнуть к затонувшим кораблям? Поискать подводные сокровища? Можем взять своё судно, чтобы отправиться в дальние страны, где, говорят, есть королевы, любимые своим народом. Возможно, там есть существа, о которых мы никогда не слышали, чьё существование даже вообразить не могли.

Но это всё равно не навсегда. Рано или поздно, но всё закончится.

— У нас остались считанные дни вместе, — напоминаю ей. И самому себе.

Не хочу расставаться с ней. Как и не хочу, чтобы кто-то из нас отказывался от своей мечты — мы ведь лелеяли их много лет. Никто не должен отказываться от всего ради другого. Это неправильно. Возможно, я готов отсрочить своё возвращение домой, как и она готова отложить свои путешествия и открытие собственного дела. Но не придётся ли нам об этом пожалеть? Не станем ли мы упрекать в этом друг друга? Не возненавидим ли друг друга?

— Знаю.

— Это ничего не меняет, — шепчу ей на ухо. Её волосы щекочут нос. Мне придётся отказаться от всех этих мелочей? Отводить её волосы в сторону, чтобы поцеловать в шею… Чувствовать прикосновения её губ к моей груди напротив сердца. — Я всё ещё… люблю тебя. И буду любить.

Она закрывает глаза. Её рука запутывается в моих волосах, а губы ласкают висок. Стоит ей вздохнуть, как я уже растаял.

— Я тоже тебя люблю, — шепчет она. Она меняет положение, обхватывая руками моё лицо и прижимаясь лбом к моему. — Давай наслаждаться тем временем, что у нас есть. А сожаления оставим на потом. По крайней мере… нам будет что рассказать. Это лучшая история из всех, что мы пережили за время этого путешествия, — она пытается улыбнуться. У меня застревает ком в горле. — Разве это не прекрасно? Все герои обязательно должны встретить свою любовь…

Из её уст это звучит так просто. Так естественно. Когда её губы находят мои, это кажется… самым правильным, что есть на свете. Но если так и должно быть, почему же тогда так больно? Почему мы не можем найти точку пересечения? Компромисс… Не хочу интрижку на месяц. Хочу историю любви на всю жизнь.

Никто не говорил мне, что любить — это больно.

— Не хочу, чтобы это заканчивалось, — моё пожелание, произнесённое прямо ей в губы, превращается в мольбу. В жалобный стон, нечеловеческий.

— Ещё ничего не закончилось, — напоминает она.

И правда. Возможно, это самое худшее. Чувствовать горечь от того, что наши отношения не имеют будущего, но держаться за них изо всех сил, лишь бы отсрочить неизбежное.

Мы целуемся жадно, исступлённо, как те, кто знает, что такое безысходность. С безумием тех, у кого осталось мало времени. Я стараюсь не думать. Я отчаянно держусь за неё, и она цепляется за меня. Словно мы заранее прощаемся. Я обнимаю её за талию, прижимаюсь всем телом и пытаюсь найти в этом спасение, обрести себя. Или потеряться. Она права: нам нужно наслаждаться этим и не думать о том плохом, что ждёт нас впереди.

Несмотря на то, что это сводит меня с ума.

Иногда цена мечты слишком высока.

ЛИНН

Впервые мы с Артмаэлем занимаемся любовью с таким отчаянием. Этой ночью не звучит шуток между поцелуями. Никто из нас не бросает взглядом вызов, кто первым сдастся или начнёт умолять другого. Растворяясь в друг друге, мы пытаемся создать третий мир, где нет никаких проблем, где нам не грозит расставание. Мы стремимся слиться воедино, чтобы навсегда остаться вместе, невзирая на расстояния, что будут нас разделять. Это безумная попытка поверить, что способ есть.

Как бы то ни было, к этому разговору мы больше не возвращаемся. Это негласное соглашение: избегать любых намёков на будущее расставание, которое ещё неизвестно когда будет. Может, пройдут недели или месяцы. Но пока что у нас есть наши поцелуи — наш способ сказать друг другу о своей любви.

Мы решаем держаться за настоящее, даже если будущее светит нам с разных концов карты.

Мы выходим в полдень следующего дня. Хозяйка трактира сообщает нам, что если поторопимся, то успеем в Башню до заката. Пока она это говорит, мы с Артмаэлем всё время переглядываемся, что вызывает у Хасана широкую улыбку.

В итоге мы седлаем лошадей и снова отправляемся в путь. Как ни в чём ни бывало мы спокойно общаемся и перешучиваемся, хотя Хасан кажется молчаливее обычного. Возможно, ему страшно. Переживает, наверное: вдруг ему снова скажут, что его бедной сестрёнке ничем помочь нельзя?

— Нервничаешь, Хасан?

Волшебник обеспокоенно ёрзает в седле.

— Немного… — он прикусывает губу и, к моему удивлению, будто бы пытается сдержать предвкушающую улыбку. — Магистры, с которыми мы сегодня встретимся, очень крутые. Лучшие во всей Маравилье! Все волшебники мечтают учиться в одной из двух башен Идилла. Это так волнительно!

Хмурюсь. У меня снова возникает странное ощущение, что что-то здесь не так. Он вообще не выглядит обеспокоенным за судьбу сестры, и мне это кажется ненормальным.

— Я имела в виду твою сестру. Возможно, у них нет лекарства для неё. Это будет ужасно, учитывая, через что нам пришлось пройти, чтобы добраться сюда, согласись? — говорю я, внимательно наблюдая за его реакцией.

И не прогадываю. Хасан внезапно осознаёт, что он ведёт себя не так, как должен был, и откашливается, опуская взгляд на гриву нашей лошади. Я замечаю, что Артмаэль тоже пристально следит за мальчиком.

— Она… она обязательно выздоровеет. Я уверен, что в Башне наверняка найдётся лекарство.

Как-то чересчур он уверен.

— Ты довольно спокойно отправился в это путешествие, зная, в каком тяжёлом она состоянии? Ты, конечно, не говорил, что за болезнь её мучает… Но, видимо, это не что-то смертельное? Потому что нас ждёт долгий путь назад, если, конечно, мы получим лекарство…

Волшебник смотрит перед собой. Он делает это каждый раз, когда разговор заходит о его сестре: избегает встречаться с нами глазами. Мы с Артмаэлем переглядываемся.

— Н-ну, как я вам уже говорил, я сам почти ничего не знаю. Она написала письмо, в котором описала свои симптомы. Когда я покинул школу, она уже была больна и… я просто сделал то, о чём она меня попросила.

— И кто сейчас за ней присматривает? — спрашивает принц, подводя своего коня ближе к нам.

— Что?

— Если ты сейчас здесь, то кто о ней заботится? У вас же нет больше родственников, верно? Может, её жених?

Я чувствую, как мальчик напрягается всем телом. Поднимаю брови. Он нервничает сильнее, чем обычно.

— Она осталась с… друзьями семьи… Они заботятся о ней, пока меня нет…

— Почему ты не даёшь нам прочитать это письмо? — продолжаю я. — Может, мы бы смогли лучше понять, что происходит. Волшебникам же можно его прочитать? А почему нам нельзя? Мы же твои друзья, мы путешествуем вместе вот уже почти месяц…

— Это… очень личное. Я бы не хотел никому рассказывать… без разрешения сестры.

— Ну, мы тут ради неё рискуем головой, — прищурившись, напоминает Артмаэль. — Думаю, она могла бы пожертвовать своим маленьким секретом.

— Я-я…

Хасан запинается, но не может подобрать слов, чтобы возразить. Мы с принцем одновременно останавливаем лошадей, словно бы читая мысли друг друга.

— Ты что-то недоговариваешь, да, Хасан? — произношу я максимально спокойно, насколько могу в этот момент. — Не думаю, что ты откровенно врёшь, но в то же время не говоришь всей правды? Что на самом деле случилось с твоей сестрой?

Мальчик съёживается, сжимая в кулаках гриву лошади. Мы с Артмаэлем снова переглядываемся. Его это явно раздражает больше, чем меня.

— Мы не сдвинемся с места, Хасан, пока ты не скажешь нам, в чём дело.

— Я не могу… — выдавливает он.

— Не можешь? — переспрашиваю я. Когда принц открывает рот, я жестом прошу его помолчать. — Есть кто-то или что-то, что не даёт тебе рассказать?

— Мне сказали, что нельзя никому рассказывать правду. Что нельзя допустить, чтобы об этом узнало больше людей, чем необходимо.

Прищуриваюсь. Сказали. То есть в этом замешаны ещё какие-то люди, помимо его сестры.

— Но мы ищем лекарство, так? Или нечто другое?

Хасан стремительно мотает головой.

— Лекарство, лекарство. Я не… врал насчёт этого.

— Так ты признаёшь, что врал нам, — выплюнул Артмаэль, презрительно скривившись. — И насчёт чего же?

На этот раз я не могу его винить в том, как он ведёт себя с мальчиком, который сжимается ещё сильнее. Меня саму разрывает между жалостью и негодованием. Кажется, ему совестно. Не верю, что он хотел обманывать нас всё это время. Или просто не хочу верить.

— Это лекарство не для моей сестры, — тихо-тихо бормочет он.

Прищуриваюсь. А какая разница, для кого оно? Зачем лгать о таком пустяке?

— А для кого же тогда?

— Я не могу…

— Поверь мне, головастик, — закипает Артмаэль, — если ты не скажешь нам, для кого оно, то тебе понадобится ещё одно лекарство. Если оторванные руки, конечно, можно вылечить. Так что говори, и лучше тебе постараться убедить меня, что у тебя была веская причина лгать нам всё это время.

Мальчик смотрит на меня умоляюще, словно ожидая, что я буду снисходительнее, чем наш спутник. Но я ничего не говорю, только смотрю и жду. Мне важно знать, кому мы помогаем. И ещё важнее, почему мальчик, которому мы решили помочь просто так и которому безоговорочно доверяли, водил нас за нос весь этот месяц.

Мне нелегко даётся сохранять спокойствие и беспристрастность. Это же Хасан. Он не мог всё это время притворяться. У него не может быть дурного умысла.

В итоге, осознав, что мы злимся и отступать не намерены, он сдаётся.

— Вначале я не знал, можно ли вам доверять, — бормочет он виновато. — Вы не были… такими уж добрыми и бескорыстными, — он искоса смотрит на Артмаэля. — Ты, со своим самомнением и жаждой славы, обязательно бы всё испортил, — переводит обиженный взгляд на меня. — А ты бежала от кого-то, как преступница, и сама что-то скрывала. Я не знал, захочешь ли ты воспользоваться как-то новой информацией…

Ладно, пока всё звучит логично. Информация бывает чрезвычайно ценным товаром. И, похоже, что то, что он скрывает, как раз таковым и является. Артмаэль тоже не спорит, потому что если бы речь шла о спасении какой-то значимой персоны, он бы обязательно раструбил об этом на всю страну.

— А дальше? — продолжаю давить, когда молчание затягивается.

— Вы должны пообещать мне, что никому не расскажете, — жалобно просит он.

— Обещаю, что никак не использую эту информацию.

— Значит ли это, что я не прославлюсь после этого подвига?

— Артмаэль, я серьёзно! — дуется мальчик.

— По крайней мере, я надеюсь, что твоя сестра подыграет и расскажет всем о моём подвиге, — когда мы с Хасаном прожигаем его взглядами, он фыркает. — Да обещаю, обещаю! Большое дело…

Но для Хасана это явно большое дело, раз он так нервничает.

— Постепенно я начал вам доверять… но я уже не знал, как выпутаться из собственного вранья. Я думал, что никому от этого вреда не будет, да и не придётся нарушать слово, которое я дал… Простите, — он вздыхает, пожимая плечами. — Моя сестра правда волшебница. Настоящая, а не как я… Она… работает во дворце Дионы. Служит принцессе Иви. Это… она на самом деле больна.

Принцесса Иви Дионская. Имя кажется мне знакомым. Пытаюсь вспомнить, когда я его слышала. Это было буквально недавно, но в связи с чем? Где? И от кого?

Вздрагиваю, внезапно вспомнив, и разворачиваюсь к Артмаэлю, приоткрывшему рот от удивления.

— Иви Дионская… Разве это не её обещал тебе в жёны отец, если ты добровольно откажешься от короны?

Артмаэль медленно кивает.

— Вот почему я не мог рассказать об этом ни вам, ни кому бы то ни было ещё. Артмаэль же принц, в конце концов… Никто не должен знать о том, в каком тяжёлом состоянии находится принцесса и что её родители пытаются… поскорее заключить выгодный брак. Их положение сейчас стало очень… шатким. У них нет других наследников, поэтому им важно выдать дочь замуж, а для этого никто не должен знать о её болезни.

— Иви Дионская умирает?

— Я так не думаю, но да, она серьёзно больна… Не встаёт с кровати… и вообще не просыпается. Словно погрузилась в глубокий сон, лишь иногда бредит из-за лихорадки. Скорее всего, ей отравили, но… она всё никак не поправляется. Моя сестра делает всё возможное, чтобы принцессе не стало хуже, но ей нужно настоящее лекарство. И за этим мы… здесь. Им нужен был кто-то, кому можно доверять, кто не проболтается и отправится на поиски лично.

В его словах есть смысл. Как минимум, их молчание сработало с Сильфосом. Если бы Артмаэль не сбежал из замка на подвиги, возможно, он уже был бы женат на ней. Хотя… как они собирались выдать её замуж? Как можно скрыть её состояние во время свадьбы или обеспечить продолжение рода, если она даже в себя не приходит?

— Иви Дионская не может быть больна. По крайней мере, не так серьёзно, как ты описываешь, — заявляет Артмаэль, не прекращая хмурится, словно пытается прочесть мои мысли. — Она регулярно появляется на публике.

— Не она, — бормочет Хасан.

— В смысле не она? — спрашиваю я, но тут же до меня доходит. Все кусочки пазла сходятся. — Твоя сестра выдаёт себя за неё. Так?

Мальчик опускает плечи.

— Пускай лекарство не для моей сестры. Но оно ей тоже поможет. Пока принцесса больна, моя сестра… не может жить своей жизнью. Она вынуждена притворяться принцессой, чтобы никто не узнал, что происходит на самом деле. Играет её роль, выполняет некоторые её обязанности. Она не хочет такой жизни. Она попала в клетку, потому что служить короне — её долг как придворной волшебницы. Если… Иви не станет лучше, моей сестре придётся выйти замуж под видом принцессы и родить на свет, как минимум, одного ребёнка. Одного наследника было бы достаточно, чтобы они могли объявить о внезапной болезни Иви. Если же мы принесём лекарство и принцесса выздоровеет, это спасёт их обеих.

Повисает напряжённая тишина, и я пытаюсь понять своё отношение к этой ситуации. Я потрясена тем, что происходит сейчас в королевской семье Дионы, но на Хасана не злюсь. Артмаэль, в свою очередь, выглядит взбешённым — возможно, потому что это королевство чуть было не обвело его вокруг пальца и не женило на самозванке. Я могу понять дилемму, с которой столкнулся Хасан. На мой взгляд, ему стоило признаться нам раньше, но понимаю, почему он сомневался: рассказывать или не рассказывать, и если рассказывать, то как? Меня немного задевает, что он думал, будто я могла как-то использовать эту информацию в корыстных целях, но мы плохо друг друга знали. Вряд ли он считает так до сих пор. Я никогда бы не стала рассматривать чью-то жизнь как предмет торга, хотя не стану скрывать, что была бы не против получить личную благодарность от королевской семьи Дионы.

— Вы злитесь на меня? — бормочет волшебник, когда мы ничего не отвечаем.

— Ну, раз сам спросил… — едко начинает Артмаэль.

— Тебе придётся рассказать нам очень много историй, очень захватывающих историй, чтобы мы забыли об этом, — перебиваю принца. Тот хмуро смотрит на меня, а я пожимаю плечами. — Но у тебя будет на это время. Верно, Артмаэль? Нам предстоит долгий путь до Дионы, — я замечаю, как его глаза вспыхивают пониманием. У такого поворота есть, как минимум, одно преимущество: наше путешествие продолжится ещё немного. — К тому же ты можешь стать героем, если мы доставим лекарство принцессе. Пускай мир об этом не узнает, но король с королевой будут помнить, что ты им помог. Диона останется в долгу перед Сильфосом… Что на это скажет твой отец? Если тебе удастся заключить союз между странами, не заключая брак?

Гнев Артмаэля улетучивается, как по мановению волшебной палочки. Может, не все мужчины одинаковы, но мыслят они одинаково просто. Я едва сдерживаю смех, когда он пришпоривает своего коня.

— Согласен. Пожалуй, в таком случае я могу простить столь вопиющее оскорбление моей персоны, нанесённое одним из моих ближайших соратников. Лучшим из героев приходилось проходить через предательство.

— Да не предавал я тебя! — обиженно восклицает Хасан. — Я не хотел вас обманывать…

Я верю, что это правда. Артмаэль просто преувеличивает в своей излюбленной манере. Время от времени он ещё будет припоминать это Хасану, но настоящее возмущение уже не так велико, как было первоначально. Я взъерошиваю волосы мальчика.

— Больше никакого вранья, договорились? Хорошие мальчики не лгут своим друзьям. Ни при каких обстоятельствах.

Он смотрит на меня виновато и энергично кивает.

— И на всякий случай предупреждаю: я не несу ответственности, если принцесса влюбится в меня без памяти после всего этого! — громко добавляет принц, размахивая одной рукой, пока другой держит поводья. Мы с Хасаном догоняем его. — Все знают, что будет, когда я предстану пред ней в образе храброго, решительного, неповторимого…

— И скромного… — тихо добавляет Хасан.

— …спасителя.

Хмурюсь недовольно. Насколько я помню, он не хотел идти на поводу у матримониальных планов отца. Или всё-таки хотел? После того, как мы расстанемся, он на ком-то женится? Скорее всего, да. Он так и говорил, что не может позволить себе серьёзных чувств, потому что ему придётся вступить в политически выгодный брак. Его женой вполне может стать Иви или ещё кто-нибудь с таким же высоким положением в обществе.

Я стараюсь не обращать внимания на колющую боль в груди, когда представляю другую женщину рядом с ним.

— Я тоже не несу ответственности, если лекарство потеряется по пути, а принцесса останется умирать, — бормочу себе под нос.

Ревность.

Абсурдное чувство, нелепое… и совершенно новое.

Артмаэль, конечно, не упускает шанс подразнить меня. Разворачивается с довольным видом, но я лишь гордо вскидываю подбородок.

— Ревнуешь, Линн, любовь моя?

Он смеётся, и я уже открываю рот, чтобы всё отрицать, но его смех внезапно обрывается. Принц вскрикивает и подносит руку к затылку, оглядываясь по сторонам и тихо ругаясь. Вокруг только летний ветер, раскачивающий листья деревьев.

— Что-то меня укусило…

— Ха! — я радостно улыбаюсь. — Спасибо, Стихии, что встали на мою сторону!

— Глупости, — ворчит он. — Просто даже насекомые предпочитают мою сладкую голубую кровь твоей горькой.

Хасан немного оживляется, расплываясь в улыбке.

— Как дети…

Мы с принцем даже не отрицаем. Со спокойствием и благодушным настроением мы продолжаем путь, чтобы спасти, как выяснилось, принцессу из далёкой страны.

* * *

Я понимаю, что с Артмаэлем что-то не так, когда он перестаёт отвечать на мои подначивания и больше десяти минут не спорит ни со мной, ни с Хасаном. Мои подозрения подтверждаются, когда он останавливает коня. До наступления сумерек осталось немного, так что Башня должна быть недалеко.

Когда я подъезжаю ближе к нему, чтобы присмотреться, то замечаю: он бледен, а на лбу проступили капельки пота. Принц не жалуется, но ищет в седельной сумке флягу с водой.

— Артмаэль? Ты хорошо себя чувствуешь?

Принц дёргает головой, словно пытается стряхнуть неприятные ощущения. Это было не лучшим решением, потому что его начинает шатать. Я стремительно подаюсь к нему, потому что опасаюсь, что он сейчас упадёт, но ему удаётся сохранить равновесие, сжав руками поводья и ногами коня.

— Я в порядке.

Враньё. Вчера он почти не отдыхал, и хотя сегодня мы проспали почти всё утро, вполне возможно, этого оказалось недостаточно. Он мог заболеть от физического истощения.

— Давайте остановимся ненадолго, — предлагаю я.

Он мотает головой, возражая, но это вызывает у него головокружение. Далеко он так не уедет.

— Да осталось-то совсем чуть-чуть. Отдохнём, когда доберёмся до Башни.

Я хочу поспорить, не одобряя идеи продолжить путь, когда он в таком состоянии, но затем решаю, что если он действительно заболел, то в Башне ему смогут помочь. Тем не менее, он не в состоянии сам управлять конём, поэтому я смотрю на Хасана.

— Сможешь сам доехать до Башни?

Мальчик кивает без малейших сомнений, и я предполагаю, что он это уже делал, когда я пострадала от гулов, поэтому смело протягиваю ему поводья.

А сама спрыгиваю с нашей лошади, чтобы взобраться на коня перед Артмаэлем, пока он не успел возразить. Забираю у него поводья и заставляю обхватить меня руками за талию. Должно быть, ему уже совсем плохо: он не спорит и, хуже того, не вставляет непристойных намёков типа «а куда ещё мне положить руки?»

— Потерпи немного, — шепчу ему, обеспокоенная.

Принц кивает. Когда он прижимается лбом к моему плечу, у меня пробегают мурашки по коже. Он ледяной, и мне кажется, что это даже хуже высокой температуры. Пытаюсь унять тревогу, поднявшуюся в груди.

Мы с Хасаном переглядываемся и ускоряемся. В дикой спешке мы мчимся к Башне. Деревья проносятся мимо на большой скорости. Мне бы хотелось, чтобы Артмаэль держался за меня крепче, но он как будто совсем обессилел. В этот момент я бы даже не возражала, если бы он решил меня облапать. Так бы он, по крайней мере, был похож на себя, и можно было бы поверить, что всё не так уж и плохо.

Но скоро я начинаю мёрзнуть от того, какой он холодный.

Выезжая из леса, мы сразу замечаем её. Точнее, лес на этом не заканчивается, он продолжается в обход этой постройки, окружённой нетронутой красотой природы, которой мы наслаждались все дни нашего путешествия по Идиллу. Как и та, что в Верве, эта Башня не похоже на башню. Это огромное тёмное строение нестандартной формы, с высокими стенами и чёрным забором вокруг. Мы замедляемся на мгновение, чтобы окинуть её взглядом, прежде чем устремиться ко входу. Оглядываюсь через плечо.

— Артмаэль?

— Ммм…

Ну, он хотя бы в сознании.

Снова перевожу взгляд вперёд и вижу, как ворота открываются — нам даже не нужно просить разрешения войти. Но больше всего меня удивляют два оживших лица на створках ворот. Одно из них зевает под скрип, будто мы его разбудили. Второе, с женскими чертами, не спускает с нас глаз.

Не нравится мне это место. Оглядываюсь по сторонам, пока мы едем по тропинке к большой тёмной двери, которая тоже открывается, хотя в этом нет уже никакого волшебства: под засовом стоит паренёк, полностью одетый в чёрное. Нас уже ждут.

Мы останавливаем лошадей.

Осторожно убираю руки принца со своей талии, стараясь не думать о том, какая ледяная у него кожа. Он начинает заваливаться вбок, но я его ловлю. С трудом сглатываю.

— Артмаэль? Сможешь слезть с коня?

Он кивает и вопреки всем моим сомнениям делает это. Более-менее сползает. Проблема начинается, когда он пытается устоять на своих двоих. Я замечаю, как он раскачивается, и пытаюсь поддержать, но он слишком тяжёлый, чтобы я тащила его до двери.

— Артмаэль? — обращаюсь к нему с нарастающей паникой в голосе. Не откликается. — Артмаэль?!

Хасан подбегает, чтобы помочь мне с принцем. Я с ужасом всматриваюсь в бледное лицо принца, круги под глазами стали темнее, чем когда-либо, губы синие. Он дрожит.

Я уже собираюсь позвать на помощь парня на входе, как вдруг он оказывается рядом с нами. Он высокий, немногим старше меня, и среди его чёрных одежд ярко выделяется насыщенно-синий камень, висящий на шее. Того же цвета, что и глаза. Не говоря ни слова, будто нас с Хасаном здесь вовсе нет, он обхватывает голову Артмаэля руками, осматривая, и проверяет температуру. Бросает косой взгляд на меня и произносит спокойным голосом, уверенно отталкивая Хасана в сторону, чтобы подхватить принца:

— Мы занесём его внутрь. Магистр Арчибальд его вылечит.

Я лишь с готовностью киваю. На самом деле я не особо вслушивалась в его слова, потому что не могла отвести глаз от Артмаэля, который едва дышит и позволяет унести себя.

Они ведь ему помогут, верно?

Да, конечно, да. Волшебники этой Башни способны помочь даже Иви Дионской.

С принцем всё будет хорошо.

Но как бы я ни пыталась себя в этом убедить, страх отказывается уходить, и сейчас он сильнее, чем когда его ранила мантикора. В тот раз я была на грани истерики. А сейчас парализована ужасом.

Внутри Башни оказывается просторный зал, освещённый факелами с таким же синим пламенем, как и камень на груди парня. Тени будто бы живут своей жизнью, скользя по старинным портретам и уродливым скульптурам. От синей цветовой гаммы становится ещё холоднее. Жуткое место.

По широкой лестнице, покрытой тёмным ковром, спускается мужчина. Он старше нас всех — на вид лет сорок, высокий, одетый в чёрное, как и парень, помогающий мне донести Артмаэля. Он видит нас и, не задавая лишних вопросов, указывает на ближайшую дверь. Синеглазый парень кивает и поворачивает туда. Я, не раздумывая, делаю то же самое. Все мысли заняты холодом, исходящим от Артмаэля, и странной внутренней обстановкой.

Мы заходим в небольшую комнату, в которой находятся несколько молодых ребят. На них всех чёрные мантии и у всех синие камни на шеях. Мужчина бросает пару слов, и они все выходят без возражений. Мы кладём принца на диван. Я собираюсь наклониться к Артмаэлю и повернуть его голову к себе, чтобы заглянуть в глаза, но мужчина мягко отстраняет меня и сам склоняется над принцем. Точно так же, как и парень со входа, мужчина внимательно изучает лицо и особенно шею. Он улыбается как будто сам себе, и мне хочется закричать на него — да как он смеет улыбаться в такой ситуации! — но голос не слушается. Я могу только смотреть на Артмаэля, который уже еле дышит. Никогда ещё он не был в столь скверном состоянии.

Я не могу его потерять. Только не таким образом. Я не признаю никакой другой причины, кроме расстояния.

— Что с ним? — требую ответа.

— Яд, — спокойно произносит мужчина. Он поднимает глаза на своего ученика. — Кларенс, принеси сюда, пожалуйста, горячей воды.

Парень прилежно склоняет голову, перед тем как выйти из комнаты. Хасан провожает его взглядом, но остаётся стоять поодаль, слово не решаясь приблизиться к строгому мужчине.

— Яд? — потрясённо повторяю я. И вдруг вспоминаю, как что-то укусило принца в затылок в лесу. — Какое-то насекомое? Это опасно?

— Это не яд насекомого, но да, он очень опасен, — отвечает некромант. Он бережно переворачивает Артмаэля на бок, и я тоже наклоняюсь, чтобы посмотреть: на задней части его шеи появилась белая сыпь, под которой пульсируют проступившие синие вены. Я едва сдерживаю рвотный позыв. — Это сделал кто-то целенаправленно.

— Кто-то?

— Яд искусственный, — магистр проводит рукой по ране. — Но вам повезло: вы успели добраться вовремя, не принимали его внутрь и не вводили в артерию. Так что он выживет.

— Но в лесу никого не было, — нервно возражаю я. Такого просто не может быть. Сердце начинает биться как сумасшедшее в моей груди. — Его укусила какая-то букашка, а потом ему стало плохо… Поблизости никого не было… И зачем вообще кому-то отравлять его? Это абсурд. Мы были там одни.

— Линн, — перебивает Хасан и смотрит на меня предостерегающе. — Не спорь.

— Но он говорит, что Артмаэля пытались отравить! — взрываюсь я. — Мне плевать, будь он хоть одним из твоих бесценных магистров, хоть самим королём Идилла. Это невозможно, — снова разворачиваюсь к мужчине, набирая в лёгкие воздуха. — Сделайте что-нибудь! Скорее! Чтобы он поправился и мы могли уйти отсюда.

Некромант смотрит на Хасана несколько секунд, а затем переводит взгляд на меня. Артмаэль не раз говорил, что ему не нравятся волшебники и их пристальные взгляды, и сейчас я прекрасно его понимаю. В убийственном спокойствии и равнодушном взгляде этого мага есть что-то, выбивающее из равновесия.

— Ни одно насекомое не может привести к таким последствиям, тем более так быстро: кто-то желает ему смерти, — он смотрит на меня так пристально, что мне становится не по себе. — У героев всегда есть враги, и похоже, что слава Артмаэля растёт с каждой историей, которые одна чудная девушка рассказывает на рынках разных городов. Эти истории позволяют легко отслеживать путь молодого принца, вы не задумывались об этом?

Открываю рот, но не знаю, что сказать. Страх сковывает мои движения, и я могу только смотреть на принца, которому каждый вдох даётся с трудом. Враги? У него? Но кто может желать ему…

Вздрагиваю. Наёмники же уже находили нас, как бы мне ни хотелось этого признавать.

Кенан.

Дверь снова распахивается, и тот самый парень (Кларенс, вроде?) заходит с тазом, от которого поднимается пар. Мужчина поднимается, отходя от Артмаэля. Я пользуюсь моментом, чтобы взять его ледяные ладони.

Это ведь не может быть из-за меня, правда?

Или может…

Магистр подходит к шкафу, начинает доставать ингредиенты и добавлять их в кипяток, который принесёт его ученик. Не знаю, что он делает, и мне как-то всё равно. Я просто хочу, чтобы Артмаэль поправился. Опускаю взгляд на принца, сжимая его руку. Он стонет, ворочается, будто ему снится кошмар. Он чувствовал то же самое, что я сейчас, когда я была на грани жизни и смерти из-за гулов? Целую костяшки пальцев. Ничего не происходит. Он должен поправиться. Судьба не разлучит нас таким жестоким способом. Когда придёт время расстаться, мы просто разойдёмся в разные стороны на пути к своим мечтам, а не из-за какого яда, сорвавшего все планы.

Магистр возвращается к дивану, где лежит принц, и видя, что я не собираюсь никуда уходить, протягивает мне небольшой бутылёк, жестом показывая, чтобы я напоила его. Я послушно наклоняюсь к Артмаэлю, проводя рукой по его бледной щеке. Его губы стали ещё темнее. Волосы намокли от холодного пота.

Тяжело сглатываю, зная, что этот момент отпечатается в моей памяти, как один из ночных кошмаров, которые ломают на меня, когда я меньше всего этого жду. Подношу стеклянный пузырёк к его губам и осторожно выливаю до последней капли. Принц слегка шевелится с очередным стоном, и я снова сжимаю его ладонь.

— Теперь надо дать ему отдохнуть, — инструктирует маг. — Поспит немного, и когда проснётся, почувствует себя лучше. Эффект не мгновенный, но постепенно начнёт действовать.

Я даже не смотрю в сторону некроманта. Не могу ни на секунду оторвать взгляд от Артмаэля. Хочу видеть, как его лицо вернёт нормальный цвет и дыхание перестанет быть для него пыткой.

— Спасибо, — шепчу я.

— Позовите Кларенса, когда принц очнётся. Магистр Антея желает поговорить с вами всеми. Если вам что-нибудь понадобится, только попросите, — снова киваю. — А пока мы пообщаемся с тобой, юный друг. Ты проделал немалый путь до сюда.

— Д-да, — запинается Хасан.

Все покидают комнату. У меня даже не хватает сил подумать о Хасане, которого уводят за собой два некроманта.

В полной тишине я мечтаю только о том, чтобы время пошло быстрее. Я просто держу Артмаэля за руку и жду. Стараюсь не думать про яд. Стараюсь не думать о словах мага.

Но как бы я ни алась избежать этого, смех Кенана в моей голове звучит громче с каждой секундой.

АРТМАЭЛЬ

Я просыпаюсь от ночного кошмара с чудовищами в темноте и открываю глаза в комнате, освещённой синим огнём.

На мгновение мне кажется, что я ещё сплю. Линн склоняется надо мной, её кожа окрашена холодным лунным светом. Кажется, она встревожена чем-то. Я замечаю, что одна её рука сжимает мою ладонь в отчаянном жесте, а другая — проводит по лбу, убирая мокрые от пота пряди. Что случилось? Что со мной произошло? В какой момент я потерял сознание?

Помню, как мы ехали на лошадях, и мне стало плохо. Помню, как мир вокруг начал вращаться. Помню Башню. Голоса.

— Артмаэль, — шепчет она с заметным облегчением. — Как ты себя чувствуешь?

Не знаю. Задняя часть шеи ноет, и когда я пытаюсь найти причину, то нащупываю шишку, которая болит, когда я надавливаю пальцами. Застонав, решаю, что что бы это ни было, это лучше не трогать. Во рту так пересохло, будто я проглотил пустыню. Всё тело болит, от пальцев ног до шеи.

Но это, можно сказать, хорошо, потому что я всё ещё жив, а что-то мне подсказывает, что могло быть и иначе, судя по обстоятельствах. Выдавливаю улыбку, чтобы снизить градус беспокойства Линн.

— Чувствую себя так, будто ты мне неделю спать не давала, — отвечаю я несколько тише, чем собирался, и голос звучит хрипло.

Она не смеётся над шуткой. Вздыхает, и кажется, напряжение её слегка отпускает. Она наклоняется ко мне.

— Не смешно, — отрезает она с некоторой грустью в глазах. Она очень устала. Сладко целует меня, и я понимаю, что жив, только по тому, как много чувств вызывает во мне этой простой жест. Мне этого мало, но она отстраняется. — Тебе что-нибудь нужно?

Пытаюсь поднять руку к её щеке, но мне не хватает сил. Что уж говорить о том, чтобы приподняться самому.

— Воды? И ещё один поцелуй не помешал бы…

Линн, как бы ни хотела, не может сдержать улыбки. Она помогает мне отпить воды из грубой деревянной миски и затем наклоняется поцеловать меня в губы. На этот раз подольше.

Когда она разрывает поцелует, наступает одна из тех молчаливых пауз, которыми я начинаю дорожить. Её рука гладит меня по лицу и играет с моими волосами. У меня возникает странное ощущение, будто она сейчас где-то очень далеко и не замечает меня перед собой. Но затем она встряхивает головой и приоткрывает губы.

— Слушай, Артмаэль… — я напрягаюсь. Мне не нравится, как она только произнесла моё имя. — У тебя ведь… нет врагов, правда?

Наверное, я не смог бы придумать более странный вопрос в этот момент. Не сразу, по крайней мере. Я чувствую потребность разобраться, что же произошло за это время.

— Врагов? — повторяю, словно это слово мне чуждо. В какой-то степени так и есть, потому что никто никогда не выступал против меня. Я считаю себя довольно миролюбивым человеком, если не считать всего, что связано с магией. Медленно качаю головой. — Что случилось, Линн?

— Тебя… пытались отравить.

До меня не сразу доходят её слова. Отравить? Меня? Мне хочется рассмеяться, но тут я замечаю её встревоженное ни на шутку лицо. Этого не может быть. Я никому ничего такого не делал. К тому же, с учётом нашего нынешнего образа жизни, как кто-то вообще может нас найти? Мы ехали быстро и не задерживались больше суток в одном месте. Я снова подношу руку к затылку. Не значит ли это, что кто-то поджидал меня здесь, в лесу? Кто-то знал, что мы едем сюда и в какой-то момент опередил нас.

А чему я, собственно, удивляюсь? Нас однажды уже находили, хотя тогда наёмники преследовали Линн…

— Лорд Кенан? — предполагаю я.

Я понимаю, что Линн подумала о том же, когда она отводит взгляд.

Но это невозможно. Я отправил письмо отцу. Я просил, чтобы его арестовали и заперли в темнице.

Прямо сейчас он должен быть в дворцовых подземельях.

— Н-но никто не пытался причинить мне вреда. Если… если это был он…

Если бы это был он, то его приспешники схватили бы её, и она уже была бы в Сильфосе, снова запертая в борделе. Если бы это был он, она бы уже была у него в руках, и он бы наказал её за то, что напала на него. За то, что сбежала.

Нет, это не мог быть он. Хотя какие у нас ещё варианты… Закатываю глаза.

— Нет. Он сейчас в тюрьме. Может… — начинаю я. Но это бред. Он казался таким безобидным, хотя кто знает, на что способен человек, ставки которого высоки, а положение находится под угрозой? А я теперь известен как герой. Я самая что ни на есть угроза. — Может, это сделал Жак.

Линн поднимает на меня удивлённый взгляд.

— Жак… — повторяет с сомнением в голосе. — Разве ты не говорил, что он хороший человек?

Одно дело — заниматься благотворительностью и другое — позволить кому-то отнять с трудом полученное право на трон.

— Он угрожал моему отцу восстанием среди дворян, — рассуждаю я. — И теперь он понял, что для упрочнения своего положения ему придётся показать зубы.

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь, когда Линн хмурится.

— В этом нет ничего смешного, Артмаэль.

Пытаюсь приподняться, но когда не выходит, Линн помогает мне сесть. Я тяну её за руку, чтобы поднялась с пола и села рядом со мной. Её ладонь в моей приносит мир и спокойствие на моей душе.

— Не переживай.

Судя по взгляду, который она на меня бросает, становится очевидно, что выполнить мою просьбу она не в состоянии. Она вся на нервах. Синий свет канделябров на стене не помогает. В комнате, которую я быстро окидываю взглядом, царит зловещая атмосфера загробной жизни. Я сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть.

— Может, тогда… — бормочет моя спутница, вновь привлекая моё внимание. Мне не нравится ни эта интонация, ни то, как она избегает моего взгляда. — Может, тебе пора вернуться домой?

— Нет, — отказ прозвучал так резко, что я тут смягчаю его поцелуем. — Дальше мы едем в Диону, как и обещали Хасану.

Но помощь волшебнику — это только предлог, и мы оба это знаем.

— А потом ты вернёшься в Сильфос, — настаивает она. — Я поеду с тобой и буду рядом, пока ты не решишься все вопросы с замком и троном. И никаких больше героических историй. Боюсь, нас отслеживают именно по ним: мы оставляли слишком заметный след за собой.

— Нет. Мы собирались отправиться на Грат, где ты могла бы начать своё дело, — на самом деле мы никогда не говорили об этом всерьёз. Даже не упоминали вслух, потому что это означало скоро расставание. Мы намеревались продлить наше время вместе как можно больше. Вместе увидеть мир. Продолжить путь, вместе вершить великие дела. Я сжимаю кулаки. — Нет, я никому не позволю испортить наши планы. Никому.

Она кладёт ладони мне на лицо и заставляет посмотреть на себя.

— Я готова потерять тебя, если единственным, что нас разлучит, будет расстояние, — шепчет она. — Но я не готова потерять тебя по-настоящему.

У меня ускоряется сердцебиение. Мы не должны об этом говорить. Вариант со смертью вообще не должен рассматриваться в этом путешествии. Я сглатываю ком в горле, но меня тоже охватывает тревога, пока я смотрю на её испуганное лицо. Знаю, она вспоминает своих родителей. Возможно, она даже задумалась, сколько раз она была на волоске от смерти.

— Со мной не так просто покончить. Ничего со мной не будет, — обнимаю её. — Клянусь.

Она не возражает, но размякает в моих руках, словно бы сдаваясь.

Повисает тишина в комнате, а кажется, что и во всём мире. Я слышу каждый из наших вдохов и выдохов и даже, что звучит совсем фантастически, сердцебиение. Мы сидим молча несколько минут, потерянные в собственных мыслях — или, в моём случае, в попытке ни о чём не думать.

Эту тишину прерывает не кто-то из нас, а стук в дверь, которая распахивается прежде, чем мы успеваем что-то ответить. В комнату заходит смуглый парень. Он одет во всё чёрное, что не помогает исправить моё представление о некромантах, как о злых типах. Он бесшумно пересекает комнату и ставит поднос на стол рядом с нами. Фрукты, хлеб и два золотых кубка с вином. Видимо, уже время обеда. Я понимаю, что очень голоден, беру хлеб и откусываю. Линн встаёт.

— А где Хасан? — спрашивает она. — Магистр дал ему лекарство?

— Я так понимаю, вы о том адепте, который приехал с вами? — отвечает парень, поворачиваясь к нам. Его взгляд задерживается на мне дольше, чем на Линн: он смотрит на меня сверху вниз, и мне не очень-то нравится его пристальное внимание. — Он всё ещё разговаривает с магистром Арчибальдом, но я полагаю, что проблема, с которой он пришёл сюда, решена.

Линн рядом со мной вздыхает. Я предлагаю ей фруктов, но она качает головой и протягивает руку парню, который на вид её ровесник.

— Линн, — представляется она.

Парень отвечает на рукопожатие и крепко сжимает её ладонь.

— Знаю. И Артмаэль из Сильфоса, — он ещё раз окидывает меня взглядом. Я прочищаю горло и обнимаю Линн за плечи. Мне предельно ясно, во что играет этот ребёнок, и хочу прояснить всё сразу. — Я Кларенс, адепт Башни.

Нервно сглатываю, не без помощи глотка вина, и отодвигаю кубок. После прошлого раза я стал осторожнее с алкоголем.

— Адепт? Я-то думал, в Башне есть слуги.

Маг хмурится. По крайней мере, мой комментарий перечеркнул весь возможный интерес.

— Иногда магистры дают мне важные поручения, не касающиеся моего обучения.

Важные поручения? Не думаю, что приносить еду — это очень важно, но не успеваю я посмеяться над ним, как вмешивается Линн:

— Твой магистр сказал, что с нами хочет поговорить другая магистр.

Я окончательно забываю про еду. Мысль, что мне сейчас придётся иметь дело с некромантами, пускай даже речь идёт об обычном разговоре, меня не радует. Я ненавижу, что эти маги знают обо мне всё, хотя я им ничего не рассказывал. Я ведь даже не знаю, как звали того магистра в Верве, а он был в курсе моих разговоров с Линн.

— Магистр Антея, верно. Пойду найду её.

Едва он делает шаг к двери, как там появляется ещё одна фигура, скрытая в тени. Вместо мантии на ней чёрное платье и плащ, накинутый на плечи, на фоне мертвенно-бледной кожи. Это взрослая женщина, но мягкие черты лица не позволяют определить её возраст. Синий камень на серебряной цепочке выделяется на груди. Несколько прядей выбились из закрученного пучка. Когда внимательный взгляд её карих глаз останавливается на нас, она улыбается и подходит ближе.

Кларенс закрывает за ней дверь.

— Линн и Артмаэль, я так полагаю, — хотя на самом деле знает наверняка. — Я уже несколько дней ждала вашего прихода. У нас здесь нечасто бывают гости.

Линн слегка наклоняет голову в знак приветствия.

— Вы хотели увидеть… нас? Мы просто сопровождаем Хасана, который…

— Стой. Если они знают наши имена, то знают и зачем мы здесь.

— Арчибальд представил мне его, — отвечает магистр, присаживаясь на свободное место рядом с нами. — Милый мальчик… Но я здесь не для того, чтобы поговорить с ним.

Мы с Линн переглядываемся на секунду, прежде чем уставиться на женщину. Что ей может быть нужно от нас?

— Я занимаюсь… скажем так, гаданиями, чтобы вам было понятно, хотя для некромантов это неудачный термин, — начинает она. — Оно звучит так, словно… это лишь вопрос везения, тогда как на самом деле это наука.

Ну конечно. Разложить случайным образом карты на столе или увидеть что-то в тумане хрустального шара — это такие же научные методы, как поиски облаков в форме зайчиков.

— Гадания? — подыгрывает ей Линн. — Вы можете сказать, кто виноват в случившемся с Артмаэлем?

— Это сложное искусство, — отвечает она, сдвинув брови.

То есть она понятия не имеет, о чём говорит.

— Магистр Антея хочет сказать, — переводит Кларенс, — что нельзя выбирать, о чём расскажут звёзды.

— Магистр Антея хочет сказать, что она не знает.

— Но я знаю кое-что другое, — в её голосе появляется раздражение. — Я знаю, что ты встретил банши.

В жизни не слышал ни про каких «банши».

— Не понимаю, о чём…

— Предвестница смерти.

Линн напрягается и хватает меня за руку. Она побледнела. Я беру её за ладонь в попытке успокоить, хотя мне самому стало не по себе. Хорошо, что мы уже сидим.

Что это значит? Меня отравили, но я не мёртв. Или это значит, что худшее ещё впереди?

— Банши, — поясняет адепт, и я понимаю, почему он остался, хотя разговор его не касается, — это дух, который предупреждает о смерти кровного родственника. Обычно является в образе плакальщицы, кричащей от скорби.

Я застываю. Кричащей? Воспоминание о женщине под деревом всё ещё свежо в моей памяти: её облик, её плач и её крик. На мгновение я возвращаюсь в тот момент, вновь испытывая то отчаяние, вызванное болью в её голосе. Я напрягаюсь всем телом.

Это было предзнаменованием? Она сказала про «кровного родственника», но у меня не осталось никого, кроме отца и Жака.

Я втягиваю ртом воздух.

— Вы хотите сказать?..

Мне не хватает духу договорить, но магистр всё равно вздыхает.

— Дни короля Сильфоса сочтены.

Время останавливается. Все вокруг замолкают, затаив дыхание. И я тоже. Пламя свечей будто бы теряет силу, и комната погружается во тьму на мгновение. Кровь сходит с моего лица, и всё тепло покидает тело, оставляя один лишь холод.

Не может быть.

Это, наверное, какой-то дурацкий розыгрыш.

Даже ладонь Линн не приносит мне больше успокоения.

Мой отец не может умереть.

Мой папа прекрасно себя чувствует.

— Король… болеет?

— Этого я не знаю, Линн. Границы моего…

Она говорит что-то ещё, но я уже не слышу. Я уже не понимаю ничего из того, что они говорят. В их словах нет никакого смысла.

Папа жив.

Папа в порядке.

Он был в полном здравии, когда я уезжал. И остаётся до сих пор.

Может, если я повторю это себе несколько раз, то смогу вернуть себе контроль над ситуацией. Может, это какая-то ошибка. Герои иногда совершают ошибки. Магия — сложная вещь, никто её не понимает. Иногда даже они.

— Вы лжёте, — произношу дрожащим голосом. От злости? От страха? Я уже ни в чём не уверен. — Не знаю, что вы видели, но вы ошибаетесь: мой отец проживёт ещё много лет.

Мой отец — король, а короли не подчиняются тем же законам, что и другие смертные.

Несколько секунд никто ничего не говорит. Я не нахожу в себе сил посмотреть в лица окружающих, да и вряд ли смогу выдержать то, что они собираются мне сказать. Руки Линн ощущаются как-то иначе, чем обычно, когда она меня обнимает.

Я зажмуриваюсь.

— Это неправда… — бормочу ей на ухо, возможно, чтобы только она услышала. Чтобы только она знала, что на самом деле я верю в это. Чтобы только она услышала мольбу в моём голосе.

— Мне очень жаль, принц Артмаэль, — произносит магистр.

Я прижимаюсь к Линн. Мир, должно быть, сошёл с ума. Наверное, я всё ещё сплю. Яд ещё не вышел до конца, и у меня галлюцинации. Ночные кошмары. Я кладу голову на плечо Линн.

Точно. Надо придерживаться этой мысли.

— Но он ведь ещё не умер, верно? Мы ещё можем что-то сделать. Можем… как-то предотвратить это, — не уверен, к кому обращается Линн: к магистру или ко мне. — Что нам нужно сделать? Мы ведь можем его спасти. Будущее изменчиво… Наверняка, его можно поменять.

— А какой толк в предсказывании событий, которые могут измениться? — просто отвечает женщина. С жестокостью необдуманных слов. — Но кое в чём ты права. Да, это ещё не произошло, и я не могу сказать, когда это случится: время — крайне расплывчатый фактор. Возможно, пройдёт неделя или около того. Но точно не больше луны.

Так в этом сила волшебников? Не в магии и не в предсказании будущего. Не в разговорах с духами и не призыве Стихий. Я говорю об их власти над людьми. Они могут изменить нас. Могут управлять нами. Дать нам надежду или забрать её по одной лишь прихоти.

Поднимаю взгляд.

— Значит, возможно…

— Возможно, ты успеешь с ним попрощаться, да, — договаривает она, словно читает мои мысли.

Я ловлю взгляд Линн. Её глаза блестят; кажется, она вот-вот заплачет. Из-за моего отца? Из-за меня? Я хочу сказать ей, что ей не стоит плакать, но слова не выходят. Видимо, на этом всё. Мы зашли так далеко, но на этом наш путь заканчивается. Моё сердце сжимается. Я этого не хочу.

Но мой король умирает, а мне нужно многое ему сказать. Я должен попросить у него прощения за то, что сбежал. Я должен сказать ему, как сильно его люблю.

Должен попрощаться, потому что не сделал этого, покидая дворец.

Теперь я понимаю, насколько глупым и избалованным я был. Если бы я не ушёл… Если бы согласился с той ролью, которую он мне отвёл…

Тогда бы я не познакомился с Линн. И не узнал бы о себе то, о чём даже не подозревал раньше.

— Мы должны отправляться, — произносит Линн, глотая слёзы. — Немедленно. Ты должен увидеть своего отца. Мы должны успеть, по крайней мере, ради этого.

— Я должен успеть, — поправляю её, не раздумывая. — Я поеду один. И сейчас же.

— Я не отпущу тебя одного. Я поеду с тобой.

Набираю воздух в лёгкие. Обхватываю руками её лицо. Это, возможно, самое сложное решение в моей жизни. Самое грустное. Самое болезненное.

Самое правильное.

— Ты должна поехать с Хасаном в Диону. Ты не можешь… бросить его одного. Он потеряется или ещё что хожу. Я хотя бы могу себя защитить, да и в одиночку мне можно будет меньше останавливаться на передышки. Буду ехать так быстро, как только смогу.

— Нет! Это же твой отец! Я хочу быть рядом с тобой! Поддержать тебя! — её приводит в ужас сама мысль отпустить меня, но она должна будет смириться с этим. — Ты не можешь просить меня остаться здесь, Артмаэль, когда тебе больше всего нужна помощь. И тебя только что пытались убить? А если они попытаются снова? И у них получится?

Тогда останется только один наследник, и Жак, считай, победил. А если он как-то связан со смертью моего отца? Мы оба оказываемся на пороге смерти примерно в одно время — это слишком уж большое совпадение.

— Никто мне ничего не сделает, — говорю ей, понизив голос, и решаю не делиться своими подозрениями. Внимательно смотрю ей в глаза. — Я поклялся тебе, чтобы выживу, помнишь? Ты совсем не веришь моему слову? — обдумываю секунду и принимаю решение. — Мы поедем вместе до Сиенны, а там разделимся: вы отправитесь лечить Иви Дионскую, а я вернусь в Сильфос. Если захочешь прийти после того, как это закончится… то я буду ждать.

Я не шучу. Я буду ждать её столько, сколько потребуется.

— Но…

Я затыкаю её поцелуем. Мне не нужны слова. Я не могу выразить всё, что в этот самый момент происходит у меня в голове и в сердце, поэтому надеюсь, что этого окажется достаточно. Я прерываю поцелуй, но не отстраняюсь от её губ.

Они на вкус как преждевременное прощание.

— Обещаю не делать глупостей.

Она ничего не говорит. Дрожит всем телом и сжимает меня в объятьях. Понимает, что я прав: Хасан — ещё ребёнок, что бы он сам ни говорил, и ему нужно сопровождение. Путь до Дионы как никак полон опасностей. Как только они доставят зелье, она сможет приехать в Сильфос.

Закрываю глаза. На секунду я пытаюсь забыть о своём королевстве, отце и возможных покушениях на мою жизнь. Обо всех плохих новостях.

Это не так уж просто. Несмотря на то, что Линн крепко меня обнимает, я вскоре чувствую себя жутко уставшим.

Несмотря на то, что Линн крепко меня обнимает, я чувствую себя одиноким.

ЛИНН

Следующие несколько дней проходят как в тумане. Дорога, которая заняла у нас неделю, теперь была пройдена за четыре дня. Мы ехали быстрее, чем когда-либо, лишь изредка останавливаясь отдохнуть. Мы питались едой, которую нам дали в Башне — мы специально рассчитали её, чтобы хватило на весь путь и не пришлось заезжать на рынки, как бы мне ни хотелось выбрать товар и торговаться за него. Не говоря уже о ночёвках в постоялых дворах — нет, мы спим на открытом воздухе и просыпаемся ещё до рассвета, чтобы скорее продолжить путь.

Конечно, больше никаких историй. Легенда об Артмаэле затихает, чтобы никто не мог пойти по нашему следу.

Это последняя ночь перед расставанием, хотя в последние дни мы и так отдалились друг друга, несмотря на то, что едем рядом. Он больше не улыбается и думает только о дороге впереди. Я не спорю, невзирая на усталость и истощение. Хасану ещё хуже, потому что он ребёнок и не привык к такому темпу. Мальчик у меня на груди, пока мы ехали, но в то же время он чувствовал себя виноватым в том, что из-за него нам с Артмаэлем придётся разделиться. Я ему сказала, что ничего страшного, это всё равно рано или поздно случилось бы.

Мы понимали, чем это всё закончится.

Сидим мы сейчас у костра. Я отмечаю, что он выглядит бледнее, измождённее и грязнее, чем обычно. Он уже заснул, положив голову на моё плечо. Подбрасываю веток в огонь, чтобы не замёрзнуть, и ищу взглядом принца. Нахожу его прислонившимся к дереву неподалёку. Ищет ли он глазами Полярную звезду, прося её указать кратчайший путь домой? Не представляю, о чём он думает. Последние дни он ничего не говорил. Он погрузился в молчание, которое напрягает меня уже больше предстоящей разлуки, и я не знаю, как из этого выйти. Не знаю, как сказать ему, что всё будет хорошо, так, чтобы он в это поверил. Спасти его отца не в моей власти.

Если он не успеет вернуться вовремя, то никогда не простит себе, что вообще уехал.

Я поднимаюсь, осторожно опуская спящего Хасана на землю, и нерешительно подхожу к принцу. За эти несколько шагов, что нас разделяет, я прокручиваю в голове тысячи возможных вариантов начала разговора, которые позволили бы отвлечь его и вырвать из тяжёлых раздумий. Мне просто хочется, чтобы он поделился со мной своими тревогами. Разве он не видит, что делает с собой то же самое, что запретил делать мне? Прячется за своим молчанием, как за стеной. Я уже снесла свои стены. Теперь мне нужно, чтобы это сделал он.

Решив, что идеальных слов для достижения желаемого у меня нет, я не присаживаюсь рядом с ним, а беру его за руку и мягко тяну на себя. Отчасти ожидаю, что он откажется, но нет. Вздыхает, глядя на меня, а затем смотрит на Хасана, лежащего у костра. Мы оба знаем, что мальчика ничем не разбудить, поэтому Артмаэль позволяет мне увести себя вглубь чащи.

Мы идём в тишине. Наши пальцы переплетаются — сначала осторожно, а затем крепко, — пытаясь преодолеть бездну молчания и страхов, которые норовят нас разлучить, что страшнее любой физической дистанции.

Я останавливаюсь через несколько минут и разворачиваюсь к нему. Артмаэль смотрит на меня. Снова пытаюсь подобрать слова. Не получается. С комом в горле я кладу руки ему на грудь, подталкивая его к одному из стволов. Он не сопротивляется. Ловлю его взгляд. Не вижу в них привычного блеска. Беру его лицо в руки. Подаюсь ближе. Снова боюсь, что он откажет, но нет. Его рука нерешительно ложится мне на талию. Я воспринимаю это как разрешение поцеловать его и пользуюсь этим. Неуверенно прижимаюсь губами к его, нежно и ненавязчиво, давая ему возможность отстраниться при желании.

В последнее время мы почти этого не делали, если не считать кратких поцелуев перед сном, и не хочу, чтобы этот был таким же. Хочу, чтобы было как раньше, до всех этих дурных известий, и сообщаю ему это без слов, которые всё равно не могу подобрать, каждым движением. Я пытаюсь дать ему понять, что всё будет хорошо. Что мне очень жаль. Что я буду по нему скучать. Что мне хотелось бы быть с ним, когда он будет прощаться с отцом. Что скоро мы снова встретимся, потому что я приеду, даже если значит вернуться в Сильфос, несмотря на все мои страхи. Я не могу бросить его после такой потери. Не могу допустить, чтобы он остался без поддержки и опоры. Пускай даже ему удастся вернуть корону (если он доберётся до дворца целым и невредимым, если его отец ещё будет жив, если Жак не окажется, несмотря ни на что, более подходящим кандидатом), но холодный металл не сможет подарить ему утешающих объятий.

Он не отстраняется. Он едва ли отвечает на мои действия, но когда я прижимаюсь сильнее и целую горячее, его пальцы касаются мои бёдер. Наш поцелуй становится немного жёстче. Немного глубже. Мы вцепляемся в друг друга.

Ломаем дистанцию.

Я держусь за него. Он держится за меня.

Мы поддерживаем друг друга.

Я чувствую его отчаяние в нашем поцелуе. Его страх. Весь этот ужас, охвативший его. Он чувствует себя потерянным и пытается найтись в моих прикосновениях. Он не ожидал ничего подобного, когда покидал дворец. Даже не думал, что его отец может умереть. Не представлял, что встретит кого-то, кто будет значить для него не меньше, чем корона. Не знал, что может потерять сразу всё. Внезапно я понимаю это, целуя его со всей страстью, которая ему нужна в этот момент. Он потеряет всё. То, что знал раньше, и то, что знает сейчас. Своего отца и меня. Он останется один.

Но ведь это не так.

Я не хочу оставлять его.

Не хочу, чтобы он это испытывал.

Я отстраняюсь немного, тяжело дыша и глядя на него. Всматриваюсь в его глаза и вижу в них блеск. Он сдерживает слёзы, которые вводят меня в отчаяние. Почему всё должно быть именно так? Он не заслуживает этой боли.

Я обхватываю руками его лицо.

— Послушай меня, — мой шёпот едва ли громче нашего дыхания. Он не спорит, лишь сильнее обнимает меня за талию, прижимая к себе. Он готов услышать то, что я собираюсь сказать. — Всё будет в порядке. Твой отец будет… очень горд тобой, когда он тебя увидит, Артмаэль. Я горжусь тобой. Я верю в тебя.

Его челюсть напрягается. Слёзы грозят политься. Он пытается опустить глаза, но я не даю ему отвести взгляд от меня. Хочу, чтобы он видел в моих глазах, что я не лгу. Хочу видеть в его глазах всё, что творится у него на душе.

— А если он меня не увидит? Если… — он сам себя обрывает на полуслове, не в силах договорить. Его голос надламывается. Он не может говорить о смерти своего отца. — Что, если я не успею, Линн?

Тогда ему будет очень больно. Его будет терзать то, что он успел сказать. Ему просто хотелось, чтобы отец им гордился. Будет невыносимо вспоминать, что в их последнюю встречу они так глупо повздорили.

— Успеешь, — обещаю ему. Оставляю ещё один поцелуй на его губах. Он не даёт мне отстранится, словно так удобнее внимать моим словам. Я шепчу ему прямо в губы: — Я приеду из Дуана чуть позже… И скоро буду рядом с тобой. Ты не останешься один. — провожу большим пальцем по щеке. Он закрывает глаза, чтобы прочувствовать ласку… или чтобы сдержать слёзы. — Ты же это знаешь, правда? Я приеду посмотреть, как ты становишься лучшим королём в истории Сильфоса.

Хоть и после того, как я уеду. Когда ему станет лучше, наши пути окончательно разойдутся.

А пока мы продлим это ненадолго. Совсем ненадолго.

— Прямо сейчас я не чувствую себя королём, — признаёт он с печальной улыбкой, которая разбивает мне сердце. — Я просто напуганный ребёнок.

Он открывает глаза, чтобы посмотреть на меня. Я дрожу. Поначалу ничего не говорю, просто строю между нами мост из поцелуев, и мы снова сжимаем друг друга. Я целую его щёки, его веки, всё лицо. Он подавляет эмоции, и когда одна слезинка всё-таки соскальзывает с его ресниц, я ловлю её губами.

— Мы все иногда боимся, — шепчу ему я. Мне это знакомо лучше, чем кому-либо. — Встретить страх лицом к лицу и принять его — это значит быть смелым. А ты самый смелый человек, которого я когда-либо знала, Артмаэль из Сильфоса. И за это я люблю тебя…

Он смотрит на меня, ловит мой взгляд, зная, что я говорю искренне, что это не какая-то жалкая попытка утешения. И мне кажется, что он чувствует себя увереннее, потому что несмотря на грусть в глазах, его губы изгибаются в улыбке, по которой я так сильно скучала. Крошечной, слабой, едва заметной. Но всё же улыбке, и я не могу удержаться и не поцеловать её. Он бормочет мне в губы:

— Самый смелый человек, которого ты знаешь, это ты сама, Линн… Всегда, с самой первой нашей встречи… — ещё один поцелуй, более долгий. — И я тебя люблю… За это и за множество других вещей…

— Я напишу тебе из Дионы, — говорю ему, пока его губы касаются моей шеи, и закрываю глаза, наслаждаясь лаской. — Не отвечай, потому что когда письмо придёт, я уже буду в пути. Так ты будешь знать, что я еду к тебе. Что до нашей новой встречи осталось совсем немного.

Крепко обнимает меня.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Как думаешь, успеешь доехать раньше письма?

Улыбаюсь его нетерпению. Наши губы встречаются вновь, уже медленнее, снова узнавая друг друга вновь, не уставая открывать нечто новое снова и снова. Его руки скользят вниз по моей спине, а мои — по его груди.

— Вполне может быть, что я буду так спешить к тебе, что обгоню курьера.

— Обязательно отдыхай по пути, но на постоялых дворах… — целую его. Слегка прикусываю губу. Мы оба задерживаем дыхание. — Меняй лошадей по мере необходимости… Не заставляй меня переживать…

Мы улыбаемся во время следующего поцелуя. Он отталкивается от дерева, чтобы обнять меня сильнее. Я делаю вдох после очередного поцелуя.

— Очень логичные советы от того, кто пренебрегал всем этим последние четыре дня…

Как бы в наказание слегка кусаю его. Он не отстраняется ни на секунду, согревая меня своим теплом и сам согреваясь моим.

— А если я пообещаю, что тоже буду их придерживаться?

Я ему не верю, и судя по его взгляду, он это понимает. Мне удаётся снова вызвать у него улыбку.

— Хотя бы попробуй в это поверить: это то, что я обязан сказать благородный рыцарь, чтобы его дама не переживала за него. А потом она должна поклясться ему и пожелать хорошего пути…

Он снова возвращается к моим губам — возможно, чтобы я забыла о его маленьком вранье. Я отвечаю с не меньшим пылом, углубляя поцелуй, поглощённая движениями наших языков. Запускаю пальцы в его волосы, он скользит руками по моему телу.

У нас заканчивается воздух. Мы отстраняемся и переглядываемся. Как же нам этого не хватало.

Ещё один поцелуй. Шёпот во время коротких пауз.

— Мне нечего оставить тебе… Но ты можешь взять всё, что захочешь, этой ночью…

Это последняя ночь. Последние несколько часов, перед тем как нам придётся разделиться. Наша первая разлука. На этот раз, по крайней мере, временная. А когда мы попрощаемся навсегда, после того как всё закончится?..

Не хочу об этом думать. И он тоже. Он целует меня. Целует с большим пылом, с большей жаждой, большей потребностью. Я обнимаю его. Он приподнимает меня. Я чувствую спиной кору дерева, обхватываю бёдрами его талию. Мы целуемся, прощаясь, но в то же время обещая встретиться вновь. Скоро, очень скоро. Так мы не забудет запах друг друга за те дни, что проведём порознь. Как и в прошлый раз, мы теряемся друг в друге в надежде забыть про весь мир. Чтобы когда мы останемся одни, у нас оставались воспоминания об этой нежности, об этой страсти. Чтобы можно было бы представить, будто мы снова здесь, в этом лесу, исступлённо целуемся, желая слиться воедино.

Мы отдаём жизнь в этом сражении. Отдаём дыхание в попытке не терять друг от друга. Отдаёт сердце, как только начинаем скучать, даже оставаясь в объятьях друг друга.

Мы продолжаем целоваться, прижиматься и шептать…

— Я люблю тебя…

— Я тебя люблю…

— Я буду по тебе скучать…

— Я уже по тебе скучаю…

— Не делай глупостей…

— Возвращайся ко мне…

Первое прощание. Первая разлука.

Мы расстаёмся, чтобы встретиться вновь. Мы встречаемся, чтобы снова расстаться.

Его прикосновения всё ещё горят на моей коже, когда он уезжает.

АРТМАЭЛЬ

Я теряю счёт дням, ночам, деревням, которые проезжаю, перекрёсткам, трактирам, в которых меняю лошадей, и самим лошадям тоже.

Осталось ещё немного. Ещё немного часов скачки, не смыкая глаз. Давай, принц. Поднажми ещё немного.

По пути я теряю себя и нахожу только лишь отчаяние.

* * *

Я прибываю в Дуан, когда солнце ещё высоко, хотя уже запутался в днях с тех пор, как попрощался с Линн и Хасаном. сам город, стоит мне оказаться внутри его стен, теперь кажется таким же, как и все остальные. Чуть больше разве что. И дороги здесь чуть лучше. Чуть больше людей, из-за которых мне приходится сбавить скорость и терять драгоценное время.

Кажется, проходит целая вечность, между моментом, когда я въезжаю в городские ворота, и моментом, когда я добираюсь до дворца. Навстречу мне выходят дюжина слуг и солдат, у меня кружится голова от такого количества внимания после стольких дней в одиночестве. Позволяю забрать поводья лошади, а сам спрыгиваю. Приземление на ноги ударяет моим уставшим коленям, и на секунду я перестаю дышать. В то же время я осматриваюсь вокруг и пытаюсь вернуть равновесие. Кто-то протягивает мне руку помощи, но я отмахиваюсь, киваю благодарно и направляюсь к замку.

Я не знаю, как я ещё стою на ногах. Не знаю, что именно не позволяет мне сломаться и даёт силы идти дальше. Не знаю, решимость или надежда. Я не видел над замком чёрных флагов, а значит, король жив. Никто ничего не сказал мне во дворе и до сих пор, пока я иду, хотя и смотрят с удивлением, прежде чем неуверенно поклониться. Представляю, какой у меня сейчас видок. Знаю, что непохож на принца, который сбежал больше месяца назад.

Сердце колотится в груди, когда я останавливаюсь у двери в покои отца. И всё это время думаю: может, волшебница ошиблась?

— Пап?

Мой голос звучит хрипло, когда я, без стука, заглядываю в спальню.

Пустой желудок нервно скручивается.

Король лежит, откинувшись на подушки, посреди своей огромной кровати. В полуденном свете, проникающем в комнату сквозь окно, его лицо кажется белым. Он совершенно преобразился: слабый, измождённый, с тёмными кругами под глазами. Я говорю себе, что этого не может быть. Что я никогда не видел отца в таком ужасном состоянии, даже в худшие времена. Даже когда моя мать умерла. Даже когда он болел сам, но отказывался лежать в постели и продолжил заниматься своими делами, сказав целителям оставить его в покое.

А этот мужчина — не мой отец.

Но почему же тогда его лицо озаряется при виде меня? Почему в серых глазах мелькает узнавание? Почему он улыбается?

— Сынок…

От одного только он начинает задыхаться и кашлять, согнувшись пополам. Я пересекаю комнату, не отрывая глаз от пола. Не знаю. как смотреть ему в глаза. Не могу вообще смотреть на него. Мне хочется заткнуть уши.

Разве это лучше, чем позволить ему покинуть этот мир, не попрощавшись?

Вокруг его кровати какое-то оживление. Я замечаю Жака. Он поднимается и разворачивается ко мне. Рядом с ним красивая женщина — должно быть, его жена, — со светлыми локонами, ясными глазами и веснушками по всему лицу. Она склоняется над моим отцом, несмотря на огромный живот. Её беспокойство невозможно назвать поддельным, когда она подносит кубок к губам короля, который тот придерживает трясущимися руками.

Он умирает.

Он умирает, и я ничего не могу с этим сделать.

— Брат… Мы не ждали тебя.

Я не говорю ему, что он не смеет так меня называть, что он должен обращаться ко мне по титулу. Я бросаю на него взгляд, прищурившись. Мне хочется ненавидеть его, но на это нет сил. Это он приказал меня убить? А почему бы тогда ему не сделать этого и с королём?

Но глядя прямо в его серые глаза… я не могу назвать его убийцей.

— Отец, как ты себя чувствуешь? — я подхожу к кровати. Жак уступает мне своё место, и странное тревожное чувство, что я не знаю, как мне к нему относится, возрастает. — Что… с тобой случилось?

Это болезнь? Или просто старость? Но ему не так уж много лет. Есть другие короли, в других странах, которые намного старше и всё равно продолжают править.

— Артмаэль, я расскажу тебе всё, но нашему отцу нужен отдых.

Я снова поворачиваюсь к бастарду. Стряхиваю руку, которую он кладёт мне на плечо.

— Это из-за тебя?

— Что?

Его удивлённое выражение напоминает мне Хасана со всей его невинностью. Почему он не кажется мне таким плохим? Он пытался заполучить трон. Честно говоря, он уже в шаге от этого. Это потому что я видел вещи намного страшнее? Или просто я слишком устал, чтобы устраивать сцену?

Отец поднимает руку, требуя успокоиться, и я возвращаюсь на место. Я провожу руками по лицу и замечаю, что они все в земле. Одежда мятая и грязная. И лицо наверняка не лучше. От меня воняет потом. Я почти не спал все эти дни, вопреки своим обещаниям Линн. Последний раз я позволил себе закрыть глаза больше суток назад, когда подремал пару часов в трактире, пока мне подыскивали подходящую лошадь.

— Оставьте нас, пожалуйста, — приказывает он.

— Но, господин, вы нехорошо себя чувствуете…

У моей предполагаемой невестки голос как у птички. Такой же тонкий и хрупкий, как и вся она.

— Я заботился о сыне всю свою жизнь. Я уверен, что он сможет позаботиться обо мне те несколько минут, что мы побудем наедине, — он протягивает ей руку, и она с печальным смирением целует её. — Спасибо, Арельес, дорогая, за твою заботу. Но сейчас я хочу поговорить один на один со своим сыном.

Парочка слушается короля. Жак протягивает руку своей жене, которая встаёт, поглаживая свой внушительный живот. Не могу не проследить за ними взглядом до самой двери, хотя ни о чём конкретном в этот момент не думаю. Возможно, мне бы хотелось чего-то подобного, только с другой женщиной. Нормальный брак. Детей.

Они задерживаются на пороге, и она наклоняет свою светловолосую головку.

— Для меня большая честь познакомиться с вами, лорд Артмаэль. Несмотря на… столь тяжёлые обстоятельства. Сильфос будет праздновать ваше возвращение.

Я опускаю голову, хотя не могу сказать почему, но не могу оторвать взгляд от неё и её мужа, который не сводит с неё глаз. Я так же смотрю на Линн? С бесконечным обожанием…

Супружеская пара выходит из спальни и закрывает за собой дверь. Я сажусь ближе к отцу. Мой взгляд цепляет засохшая кровь на его ночной рубашке. И на простынях тоже. Глаза начинает щипать, когда отец протягивает мне руку. Сколько времени я провёл вдали от дома? Кажется, что дни пролетели незаметно, пока я путешествовал по свету, но время текло ещё быстрее за пределами моего маленького мирка. Только этим можно объяснить то, что этот измождённый человек — мой отец.

Это не должно было быть так. Всё не должно было закончиться вот так.

Делаю глубокий вдох и протягиваю ему ещё воды, поскольку его кубок уже пуст. Не знаю, что сказать или как себя вести, поэтому когда он возвращает мне кубок, я взбиваю ему подушки. Но после этого мне не остаётся ничего, кроме как вздыхать и ёрзать на месте.

— Прости. Я был идиотом.

Бридон де Сильфос прищуривает глаза, словно впервые меня видит. Улыбка возвращается на его лицо, и на мгновение он становится таким, каким я его помню, ни больше ни меньше.

— У тебя хорошо получается извиняться: я ожидал появления героя, — он кашляет, и я бросаюсь за кубком, но он качает головой. — А ты пришёл с таким видом, будто попал в переделку…

Я тоже улыбаюсь. Мой взгляд опускается на штаны, и я пытаюсь стереть пятно на колене. Не выходит, но я продолжаю тереть, пытаясь набраться сил для разговора. Мне не приходит на ум ни одной шутки, в отличие от него. У меня нет ни сил, ни настроения ни на что, кроме как упасть на колени и молиться, чтобы он поправлялся.

— Я проскакал верхом всю неделю, — сглатываю. — Или не неделю. Я немного потерял счёт времени… — наклоняю голову. — Хотел увидеть тебя. Мне сказали, что…

Замолкаю. В памяти всё ещё ярко звучал слова магистра, что королю остались считанные дни. Так и есть. Мне не нужно знать точно даты, чтобы понимать, что осталось немного.

Теперь, когда я знаю, какая боль утраты ждёт меня в ближайшее время, я в полной мере понимаю, что означал тот крик банши. Тот же душераздирающий вопль звучит внутри меня, угрожая разорвать на куски. Он такой же физически ощутимый, как был её плач.

— Что тебе сказали? Что я умираю? — я смотрю на него. Он совершенно спокоен, и я не могу им не восхититься. Вот кто по-настоящему смелый человек, а не я. Беру его за руку и сжимаю вместо ответа. Он пытается пожать в ответ, но ему не хватает сил. — Это правда. Я умираю, сынок. Но сейчас я могу уйти с миром. Я боялся умереть, так и не увидев тебя больше… и осознание этого было хуже, чем потерять жизнь, мальчик мой.

Стараюсь чаще моргать, чтобы не заплакать. Он ждал меня? Цеплялся за жизнь, лишь бы увидеть меня вновь? Хотя я ушёл, потому что у меня взыграла гордыня. Я сбежал, не попрощавшись, потому что мне в голову пришла самая тупая идея за всю мою жизнь. Я не хотел покориться его воле и решил следовать за мечтой, которая теперь мне кажется лишённой всякого смысла. Подношу свободную руку к лицу, потирая глаза. Я такой бесполезный. Слабый и тупой. Я просто капризный ребёнок. Есть люди, на чью долю выпали тяжёлые испытания, а я утопаю в жалости к себе, когда что-то идёт не так, как хочу.

Изо всех сил пытаюсь сдержать слёзы. Я не плакал, когда мантикора вонзила клыки в моё плечо и когда волшебник меня лечил. Не плакал, когда признался Линн в своей любви. Не плакал, когда меня отравили…

Вздыхаю и теряю нить собственных мыслей. Яд.

— Пап, несколько дней назад меня пытались… убить. Вскоре после того, как я отправил тебе письмо. Меня отравили, но волшебники из Идилла спасли мне жизнь. Возможно, этот сделал один и тот же человек. Возможно, кто-то хочет причинить нам вред…

Он сдвигает брови и щурит глаза.

— Сейчас ты уже хорошо себя чувствуешь? И о каком письме речь?

Он снова заходится приступом кашля; я подскакиваю, чтобы помочь ему. Слегка стучу ему по спине, когда он наклоняется вперёд. Подаю ему кубок. Часть воды проливается, когда он берётся дрожащими пальцами. Я заставляю его снова лечь на спину. Он тяжело дышит и выглядит растерянно, будто забыл, о чём мы только что говорили.

— Я не получал от тебя никаких писем, Артмаэль. Все новости о твоих подвиган доходили в виде… слухов. Почти народных легенд. Я думал, что ты ненавидишь меня за то, что отказал тебе в законном праве и что ты таким образом наказываешь меня. Не… посылая ни весточки. Я не знал, что с тобой происходит на самом деле.

Он устало закрывает глаза. Измученно. Это всё из-за меня. Если бы я не ушёл, он бы сейчас не страдал. Может, будь я здесь, я мог бы его спасти… Стискиваю зубы.

Но меня не было.

Я никогда его не ненавидел. Я писал ему, хоть и всего одно письмо. Потратил полночи, сочиняя его, и рассказывал не только о предательстве Кенана. Я описывал разные чудеса, которые встретил по пути. Хотел написать ещё и про Линн, но в итоге только упомянул девушку-торговку, сопровождающую меня, не сумев подобрать слова, чтобы выразить моё отношение к ней. Писать об этом казалось неуместным, потому как тогда я ещё не знал, к чему приведут наши отношения.

Но если письмо не дошло… Нет. Я не верю, что оно просто потерялось по пути. Скорее кто-то его перехватил. Кто-то, кому было невыгодно, чтобы оно дошло до адресата. Кто-то, кто должен был тихо ненавидеть меня с тех пор. Настолько, чтобы решить, что я не должен вернуться домой. Разве что в качестве трупа.

Я не могу сказать этого отцу. Не стоит его этим беспокоить.

— Я писал тебе, — признаюсь, наклоняясь к нему. — Хотел… чтобы ты мной гордился. И никакие это не легенды! Всё чистая правда! Ну, почти. Не знаю, в каком виде они дошли до Дуана, но… я много где побывал. Много чего видел. Многое… узнал. О других, но и о себе тоже, — понижаю голос и краснею, хотя не хотел бы. — Я… встретил девушку. Или, точнее сказать, мы случайно столкнулись. И это… самая удивительная девушка в мире. Она приедет сюда через несколько дней. Она тебе понравится, — сглатываю. — Она тебе очень понравится, пап, потому что таких женщин можно встретить лишь раз в жизни.

Король смотрит на меня округлившимися глазами. Улыбается и, кажется, хочет засмеяться.

— Ради всех Стихий, неужели… — останавливается и напрягается. Я уже жду, что он вновь закашляет, но в итоге он сжимает мою руку. — Мой сын… влюбился? Должно быть, я уже умер.

Я провожу рукой по волосам, пытаясь не покраснеть ещё больше. Не уверен, что мне это удаётся, судя по отеческой улыбке на его лице. Я тоже слегка улыбаюсь.

— Она очень умная, — делюсь с ним тем, что сама она, наверное, никогда от меня не услышит. — И очень красивая. Когда она смеётся, её глаза сияют, и она кажется моложе, совсем девочкой, хотя она всего на пару лет младше меня. Ей… недостаёт уважения к моей персоне, и она очень гордая. Но… да, я безнадёжно в неё влюблён. И она делает меня счастливым.

Вот теперь он смеётся. Как будто я не раскрыл перед ним сейчас душу. Это хриплый смех, несколько надломленный, но искренний. Счастливый.

— Это именно то, что тебе нужно! Женщина, которая поставит тебя на место!

Новый приступ кашля такой жуткий, что я уже не уверен, сможет ли он его пережить. Проходит несколько минут, которые мне кажутся годами, прежде чем он снова откидывается на подушки, почти утопая в них. Он не хочет больше воды, хотя я настаиваю несколько раз. И даже не слышать не желает про назойливых целителей. С вымученной улыбкой на лицу я думаю о том, что свою нелюбовь к магии, Башням и выходцам из них я унаследовал от него.

Он лежит и смотрит в потолок, а я не беспокою его, пока он собирается с силами для продолжения разговора.

— Твоя мать была такой же, Артмаэль. Нетерпеливой, гордой сверх всякой меры. Подвергала сомнению каждое моё решение… и в то же это был лучший период моего правления, потому что я был не одинок, — его серые глаза поймали мои. В них было некое чувство вины. Я знаю, что он очень по ней скучает. — Она бы никогда не позволила мне совершить эту ошибку. Никогда бы не допустила, чтобы у тебя забрали то, что тебе причитается по праву. Я ошибся. Я был не прав с самого начала. Я был… очень уставшим. Можешь простить мне то, что я собирался лишить тебя дома?

Закрываю глаза. Теперь я уже с трудом вспоминаю, из-за чего тогда сбежал, если не считать той дурацкой ссоры. Из-за ошибки.

Сжимаю его холодные пальцы.

— Мне не за что тебя прощать. Может… это то, что должно было случиться, пап. Может… это всё было к лучшему, — опускаю взгляд. Я повзрослел за этот месяц. Узнал, что не всё всегда выходит так, как мы того хотим. Что нельзя начинать войну из-за любого пустяка. Даже если больно, даже если тяжело, даже если это самое сложное решение в моей жизни. — Если ты хочешь, чтобы трон унаследовал Жак, я приму это. Я смогу… понять твой выбор. Но я отказываю принимать договорной брак. Я не женюсь ни на Иви Дионской, ни на какой-либо другой принцессе. Это не обсуждается, — опускаю голову, раздавленный. — Ты был прав всё это время: я не более чем избалованный ребёнок. Народ знает обо мне только плохое.

Он касается моей руки. Я поднимаю глаза и вижу его улыбку. А его глаза… сияют гордостью. Я забываю как дышать. Так он смотрел на Жака. Так я хотел, чтобы он взглянул на меня. Вздрагиваю. Я полжизни ждал этого момента, ещё до того, как узнал о брате. И думал, что когда это, наконец, произойдёт, я почувствую удовлетворение. Счастье.

Тогда почему мне хочется только разрыдаться и обнять его? Почему в итоге я не чувствую ничего, кроме горечи?

— Но теперь это уже не так, верно, мой мальчик? Твоё имя передают из уст в уста на всех рынках Сильфоса. И они рассказывают истории о тебе, — довольный вздох. — И поэтому Жак будет принцем. А ты станешь королём, как должно было быть всегда. Твой брат умён и влиятелен. Нельзя категорически отказывать ему в короле, — он крепко сжимает мою руку, глубоко дыша, будто каждое слово даётся ему с болью. Я уже на грани того, чтобы попросить его остановиться и отдохнуть, что мы ещё поговорим позже, но он поднимает руку, не давая мне вмешаться. — Я хочу, чтобы твой брат остался с тобой во дворце и стал твоим советников. Ты согласишься на это, даже если тебе не нравится эта идея. Я верю, что вместе вы сможете… поступать правильно. Но ты, мой сын, будешь править Сильфосом. Все документы уже подписаны: даже если бы ты не успел вовремя, Жак не получил бы корону после всего, чего ты добился за этот месяц.

Добился? Но я ничего не сделал. Я просто сбежал от ситуации, которая меня не устраивала, а теперь получаю за это награду. Разве я могу принять то, что он мне предлагает? Может, ещё не поздно всё бросить и уйти. Отправиться путешествовать по миру вместе с Линн…

— Ты решил доказать, как сильно хочешь получить корону, хотя для этого проще было согласиться на договорной брак и править в другом месте, — продолжает он, словно читает мои мысли. — Жак — хороший человек, но для него Сильфос не важнее любого другого королевства. Ему интересна власть, как и большинство, за этим он и заявил о своих правах. А ты показал, на что ты готов ради этого королевства. Показал всей Маравилье, а не только Сильфосу, что ты заботишься о людях. Что тебе важны именно эти земли и никакие другие, что ты способен на великие свершения, чтобы доказать своему глупому отцу, что ты король, которого эта страна заслуживает. Поэтому я горжусь тобой, сын мой. Я очень… очень горжусь тобой.

На глаза набегают слёзы и грозят пролиться. Ещё до того, как он заканчивает свою речь — не без труда, я уже наклоняюсь к нему и обнимаю. Некрепко, потому что боюсь, что его хрупкие кости сломаются от неосторожного движения. Закрываю глаза и прижимаюсь щекой к его груди, стараясь подавить рыдания. Он поднимает руки и кладёт их мне на спину, обнимая в ответ.

Как давно мы не обнимались? Наверное, с тех пор, как я стал достаточно взрослым, чтобы в одиночку покидать дворец при каждом удобном случае. С тех пор, как я стал непослушным и своенравным, и он начал устало вздыхать каждый раз, когда видел меня, словно не знал, что будет со мной, если я продолжу в том же духе.

— Спасибо, — шепчу хрипло, не поднимая головы. — Спасибо тебе за всё. Я бы не был тем, кто я есть, если бы не ты. Ты… тот, на кого я хотел бы равняться.

Такое ощущение, будто слова обладают целебной силой. Я чувствую огромное облегчение, потому что когда это всё закончится, если я никак не смогу это предотвратить, по крайней мере, это будет хороший конец. Он будет знать то, чего я никогда не говорил ему вслух: что я его очень люблю и восхищаюсь им.

И что я буду сильно по нему скучать.

— Нет, сынок… Ты уже доказал, что ты лучше меня.

От кашля теперь уже трясёт нас обоих. Я должен отстраниться, но торможу, поражённый его мучениями. Я беру его за руку и жду. И молюсь, хотя никогда раньше это не делал. Смотреть на его борьбу за каждый вдох невыносимо. Он вытирает слюну и кровь, надеясь, что я не замечу. Выглядит сильно уставшим, но я не хочу, чтобы он закрывал глаза.

Но даже будучи на пороге смерти он улыбается мне.

— Расскажи ещё об этой девушке, Артмаэль. Расскажи о своих приключениях. Всё, что с тобой было…

Киваю и, снова взяв его за руку, начинаю говорить. Рассказываю, как мы познакомились. И о том, как Хасан превратился в лягушку. Рассказываю о Мерлонском лесе и о других местах, в которых мы побывали. Я рассказываю о Линн так, словно пытаюсь призвать её сюда, и мне даже кажется, что она рядом, хоть и понимаю умом, что это невозможно. Папа закрывает глаза, словно пытается сбежать из этой комнаты, рисуя в голове леса, чудовищ, благодарных крестьян… Башни, которые не похожи на башни, и волшебников, живущих в них, умных, но мрачных, способных видеть больше, чем мы, простые смертные. И пускай его голове мир не такой, каким его видел я. Мир, о котором я рассказываю, немного ярче, чем настоящий. Я не рассказываю отцу всё-всё. Есть моменты, которые только наши, личные — только между мной, Линн и Хасаном. Мы имеем право изменять детали, когда рассказывает другим. Мы имеем право делать нашу легенду немного иной, чуть более подходящей для рассказа. Про опасности, поджидавшие нас в тёмном лесу, и светлые моменты, в которых было меньше страха и грусти.

Я рассказываю, потому что пока говорю, не думаю, и время летит незаметно, хотя его ход сейчас против нас. Я рассказываю, потому что это притупляет боль. Потому что я вновь ощущаю жару, под которой мы часами ехали на лошадях. Потому что могу прожить каждое слово, каждую эмоцию вновь, даже если они немного надуманы.

Я рассказываю, потому что благодаря этому стены исчезают, и мы оба оказываемся за пределами замка, наслаждаясь свободой.

Я рассказываю ему самую невероятную и самую правдивую историю, что когда-либо происходила в Маравилье. И пока я говорю, папино сердце останавливается.

Я замолкаю, только когда дохожу до финала. Когда мне уже нечего рассказывать, и псевдо-Артмаэль заходит в покои умирающего отца, чтобы рассказать ему, как сильно он его любит, пока тот не покинет этот мир навсегда. Я замолкаю, только когда слова сменяют всхлипы. И тогда, излив боль, я поднимаюсь, поправляю его одежду, вытираю пот с его спокойного лица, наклонюсь и целую в лоб.

Плачу.

ЛИНН

После того, как мы разделились с Артмаэлем, дальнейший наш путь с Хасаном проходит в более спокойном темпе. Сиенна граничит с Дионой, так что уже через неделю после прощания с принцем мы добираемся до городских стен столицы, Тараниса, расположенного на высоком холме, откуда виднеется море, с которым Диона связана больше всех остальных королевств Маравильи. С незапамятных времён Диона была центром военно-морского искусства и рыболовного производства, поэтому нет ничего удивительного в том, что дворец был возведён там, где открывается отличный обзор на главное достояние страны.

Мне удаётся сохранять самообладание, пока в поле зрения не появляется замок — жемчужное великолепие с тонкими изящными башнями, в своей элегантности не сравнимое ни с чем из того, что мы видели ранее — на расстоянии, конечно, расплывчатыми силуэтами вдалеке. Но на этот раз у нас нет иного выбора, кроме как подойти вплотную, потому что сестра Хасана, разумеется, живёт в самом дворце и ждёт нас именно там.

Как же мне это не нравится.

Я никогда не любила общество высокородных, потому что рядом с ними чувствовала себя ничтожеством, пустым местом. Все эти замки и люди с огромным влиянием заставляют меня вспомнить своё место. Рядом с ними голос в моей голове вновь напоминает, что я никто, что я ничего не заслуживаю. На этот раз я стараюсь его подавлять, но всё равно я испытываю дискомфорт, когда Хасан ведёт нас к служебному входу, где перебрасывается парой слов со слугами о том, кто мы и зачем пришли. В конце концов они соглашаются проводить нас к якобы принцессе Иви. Даже слуги не подозревают, какой обман происходит прямо у них под носом. Хотя, возможно, даже если бы и знали, им всё равно.

— Думаю, тебе лучше пойти одному, Хасан, — говорю, когда волшебник разворачивается ко мне. — Мне нечего делать внутри.

Мальчик удивлённо открывает рот.

— Но ты же мне помогала! Оставайся, хотя бы на ночь. Тебе нужно поспать, а моя сестра уж поспособствует, чтобы тебе дали самого быстро коня.

Снова окидываю взглядом дворец — на его внушительные размеры и большие кухни, которые я мельком замечаю, когда заглядываю внутрь. Даже эти помещения больше любого из тех мест, где я жила.

Кроме того, я обещала Артмаэлю приехать как можно скорее. Полагаю, это достаточная причина, чтобы незамедлительно отправиться в Сильфос.

— Артмаэль…

— Ты ничем не поможешь Артмаэлю, если на полпути ты или лошадь свалитесь от усталости, — в этот момент сложно поверить, что он младше нас, как было в других ситуациях. Хмурюсь немного, не зная, чем возразить. — Пожалуйста, подумай хорошенько. К тому же здесь ты сможешь написать ему, и скоро он получит твоё письмо: местные посыльные очень быстрые.

Последний аргумент, конечно, самый весомый. Я же обещала, в конце концов.

Вздыхаю, уступая.

— Ты прав.

Мальчик, кажется, рад своей маленькой победе. Он берёт меня за руку, несколько напряжённую, и сжимает своими пальцами, удивляя меня. Когда я поднимаю на него глаза, то обнаруживаю вместо счастливой мордашки печальную улыбку.

— Я… буду скучать по тебе, Линн.

Нет. Мы ещё не прощаемся. Если я сегодня никуда не уезжаю, то нам пока рано проходить через это. Поэтому уже привычным жестом, от которого я не могу удержаться, взлохмачиваю его волосы.

— Давай без преждевременных прощаний.

Мальчик немного жмётся, но кивает неохотно. Мы молчим несколько минут, пока ждём возвращения слуги. Тот вскоре появляется и просит следовать за ним. Мы так и поступаем. Проходим мимо кухонь и поднимаемся по лестнице для слуг, которая приводит нас к широкому белому коридору. Мой взгляд цепляет потолок, разрисованный цветами постельных тоном, и мне становится любопытно: неужели такие элементы роскоши здесь на каждом шагу? Ну, не считая помещений для слуг. В тех никогда не бывает ничего особенного. У нас, бедняков, никогда не бывает ничего особенного, тогда как аристократия окружает себя удобствами и роскошью.

Сделает ли что-нибудь Артмаэль, когда станет королём, чтобы улучшить положение обездоленных в Сильфосе после того, как увидел, как обстоят дела на самом деле? Он говорил, что сделает что-нибудь с проституцией, когда услышал мою историю. Улыбаюсь, вспоминая ту ночь. Из него выйдет хороший король. я точно знаю. У него впереди немало великих свершений.

Мы останавливаемся у узорчатой двери. Слуга стучится и обменивается парой слов с мягким женским голосом. В итоге он нас впускает, а сам уходит. Дверь закрывается за нашими спинами. Освещенная закатным солнцем, огнём в камине и несколькими свечами комната представляет собой большую мастерскую: несколько шкафов с сотнями инструментов и книг, в центре стол с банками и бумагами в полном беспорядке. Но больше всего привлекает внимание она — девушка, поднявшаяся со стула с книгой в руках. Невысокая, но, возможно, от этого она только очаровательнее: у неё красивые голубые глаза, цвета штормового моря, и детские черты лица с пухлыми розовыми щёчками. Светлые волосы ниспадают на плечи идеальными локонами. Платье будто бы сшито из лучших тканей со всей Маравильи, красного цвета, выделяющегося на её светлой коже.

Настоящая принцесса. Вот только… принцесса ненастоящая.

— Сестра? — спрашивает Хасан, несколько неуверенно.

Девушка слегка улыбается, раскрывая объятья.

— Прости, что встречаю тебя в таком виде… — произносит она слабым, измученным голосом. — День был тяжёлый.

Но мальчика не волнует её внешний вид: он прижимается к ней, обхватывая обеими руками. Я опускаю глаза, чувствуя себя лишней. Надо было уезжать, когда была такая возможность.

— Я принёс лекарство! Магистр Арчибальд обещал, что принцесса обязательно поправится, если примет его.

— Правда? — в её голосе слышится сомнение. Но оно быстро сменяется облегчением и счастьем. — Слава стихиям!.. Хотя нет, не стихиям. Тебе, братик, огромное спасибо!

Хасан смеётся, а я так и не поднимаю глаз. При виде их тёплых отношений, меня охватывает тоска. Я вспоминаю объятья Артмаэля и не понимаю, как могла жить столько лет без всех этих жестов любви и нежности. Или даже хуже — как я смогу вновь привыкнуть к холоду полного одиночества, когда отправлюсь в своё собственное путешествие.

— Грета, знакомься, это Линн.

Вздрагиваю при звуке своего имени и поднимаю взгляд. Девушка осматривает меня, и хотя я знаю, что между нами на самом деле не такая уж пропасть, что она такая же простолюдинка на службе у короны, но всё равно чувствую себя неловко от всей этой ауры богатства и роскоши. Я совсем не вписываюсь в это место: не знаю, какого чёрта вообще я здесь делаю. Просто хотела проводить Хасана и убедиться, что с ним всё будет в порядке. Я это сделала. Теперь мне нужно перо, чернила, пергамент и комната, где можно передохнуть, перед тем как отправиться за Северной звездой.

— Она мне очень помогла. Без неё у меня бы ничего не вышло…

— Помогла тебе? — перебивает девушка, повернувшись к брату. Она закатывает глаза. — Хасан, я же говорила, что это должно оставаться в секрете!

Мальчик виновато бормочет.

— Но Линн — моя подруга! — он отходит от своей сестры, чтобы взять меня за руку, я молча слежу за их разговором. — Мы никому не говорили, и теперь принцесса поправится, так какая разница?

— Какая разница?! — возмущённо повторяет Грета. — Не думаю, что народу Дионы понравится новость, что их всех обманывали, пока принцесса была при смерти. А уж как обрадуются королевства, с которыми мы пытались договориться о браке…

Прочищаю горло.

— Один из принцев, с которым пытались договориться о браке, уже знает, — на лице девушки отражается чистый ужас. — Артмаэль из Сильфоса. Но он всё равно не претендует на руку и сердце принцессы.

На самом деле это неточно, потому что жениться ему, скорее всего, придётся, и пока неизвестно, на ком именно. Но Артмаэль не хотел вступать в брак с Иви, верно?

— Артмаэль из… Хасан!

— Н-но всё ведь нормально! — мальчик прячется за моей спиной. Теперь я понимаю, почему он не хотел нам ничего рассказывает. Его сестра выглядит грозно, даже с милым личиком Иви Дионской. Интересно, какая она на самом деле. — Принцы спасают принцесс и всё такое. И королям понравится такая удивительная история. Она довольно захватывающая, правда, Линн?

Ну, та версия, которую мы распространяли на рынках, да, очень захватывающая, пусть и немного преувеличенная. Ладно, не немного.

Но я киваю в ответ.

Девушка выдыхает, но не сводит с нас прищуренных глаз. Протягивает руку.

— Зелье.

Хасан достаёт из сумки маленькую склянку. Я ни разу не видела его до этого момента, но мне сложно представить, что в этом бутыльке, где едва ли пара капель зелья, может заключаться судьба целого королевства. Но Грета ничего не комментирует и просто забирает склянку.

— Мы ещё поговорим об этом, — обращается она к своему младшему брату. Затем кивает мне и уходит.

Я смотрю на Хасана, приподняв брови.

— Надеюсь, внешне вы похожи больше, чем по характеру. Вся милота в семье досталась тебе, да?

Волшебник слегка улыбается.

— На самом деле Грета очень милая… Просто нервничает из-за возложенной на неё ответственности.

Мне она показалась той ещё ведьмой. Впрочем, учитывая, что она владеет магией, это не так уж далеко от истины. Но вслух я с ним не спорю.

— Можно мне пергамент и перо?

Мальчик энергично кивает и начинает поиски в комнате. Я же присаживаюсь на один из стульев у стола. Вскоре передо мной оказывается всё необходимое, но когда я берусь за перо и обмакиваю его чернилах… то уже не уверена, хочу ли я написать это письмо. Должна ли. Оглядываюсь вокруг — на эти широкие стены и высокие пололки, на впечатляющий вид из окна. Это мир Артмаэля, не так ли? Богатство и роскошь дворцовой жизни… Прекрасная принцесса, вроде той же Иви. Может, мне не следовало говорить, что он не собирается жениться. Он ведь действительно рано или поздно женится на девушке с хорошим образованием и огромным состоянием, королевских кровей или просто дворянке. Из Дионы или из ещё какой-нибудь страны, неважно.

Важно то, что это буду не я.

Хмурюсь, пытаясь погасить ревность, вспыхнувшую в груди. У меня нет никакого права обижаться. Это его судьба, как и корона. В конце концов, мы из разных миров, и мне придётся уйти. Мы не сможем оставаться вместе, а потому меня не должно волновать, что он будет делать, какую женщину он выберет себе в жёны. Мне надо выкинуть это из головы. До сих пор мне было всё равно на девушек, которых он завлекал в постель, до меня.

Почему сейчас что-то должно измениться?

Ну, если не считать того, что я влюбилась в него, как дура.

Вздыхаю. Сомневаюсь, стоит ли писать ему. Может, лучше просто исчезнуть из его жизни? Вдруг так будет лучше… Не встречаться вновь. Прощание причинило больше боли, чем я ожидала. Возможно, стоит порвать все связи сейчас, пока мы вдали друг от друга. Избавим себя от необходимости расставаться вновь, только уже навсегда. Может, мне стоит сесть на первый же корабль из Дионы и начать своё дело там, куда меня занесёт.

Хотя я понимаю, что так неправильно. Артмаэлю нужна моя поддержка. Смерть отца станет для него сильным ударом… возможно, уже стала.

— Не знаешь, о чём писать?

Вздрагиваю, поднимая глаза на Хасана, который наблюдает за мной с любопытством и видит, что я даже не прикоснулась к пергаменту. Колеблюсь, но в итоге поворачиваюсь к нему со вздохом.

— Не знаю, стоит ли мне писать ему, Хасан. Знаю, что нехорошо бросать его одного в такой тяжёлый период, учитывая все обстоятельства с отцом и престолонаследием, — опускаю глаза. — Чувствую себя… эгоисткой. Мне не хочется, чтобы он становился королём, — но стоит мне произнести это, как я уже жалею о своих словах и поправляю их, понимая, что это не совсем правда: — Нет, не так. На самом деле я хочу, чтобы он им стал. Для его же блага. Я бы хотела… чтобы его мечта сбылась. Он боролся за это. Вот только, если бы не корона… может, мы могли бы быть вместе.

Мальчик сводит брови и садится рядом, подпирая руками подборок, словно решает какую-то сложную задачу.

— Но вы всё ещё можете быть вместе, — я изумлённо смотрю на него, он пожимает плечами. — А почему нет? Если вы оба этого хотите, то что вам мешает? — да много чего… — Зачем вы всё усложняете? Артмаэль останется в Сильфосе, а ты сможешь заняться чем захочешь и где захочешь… Но у тебя будет место, куда ты всегда можешь вернуться, когда захочешь отдохнуть.

Я поражена тем, как у него всё просто.

— Всё несколько сложнее, — объясняю я. — Артмаэль женится на девушке, которая может… Да откуда мне знать! На что там способны эти принцессы… Быть кроткой, послушной женой, иметь хорошие манеры… Кто-то вроде Иви — красивая, образованная, привыкшая к дворцовой жизни, — честно говоря, я не знаю, какая эта Иви на самом деле, но её внешность говорит сама за себя: хрупкая и милая, само очарование. — Та, что много знает о других королевствах, о политике и государственных делах. Я ничего в этом не понимаю, Хасан. Меня не воспитывали, как будущую правительницу. И это не то… чем мне хотелось бы заниматься. Я буду чувствовать себя бесполезной. Зависимой. Не смогу ничего делать сама. От меня не будет никакого толку, кроме как носить красивые платьишки и улыбаться. Я буду всегда в тени Артмаэля, хотя я клялась себе, что никогда больше не буду жить в тени мужчины. Мне нравится заниматься торговлей, потому что там всё зависит от меня: от того, что я скажу; какие материалы выберу; какую цену выставлю. Так я чувствую себя значимой. Но в замке… Я не смогу жить просто в роли чьей-то жены, даже если хочу быть с этим человеком… и подарить ему наследника.

Хасан сидит с открытым ртом. Кажется, он начинает понимать, но опускает взгляд.

— Я не думаю, что Артмаэль заставит тебя… жить вот так. Не думаю, что он этого хочет. Мне кажется, что вы вдвоём способны на многое, как вы это уже делали всю дорогу. Вы справлялись с любыми проблемами вместе вне замка. Почему вы не сможете продолжить в замке? Даже ваши вечные споры… Но я также не верю, что ты сможешь отказаться от своей мечты… Даже ради него, — киваю. Он прав. — Я это к чему… Почему вы не можете продолжить в том же духе? Почему тебя не устраивает такой вариант?

— Продолжить в том же духе? — смеюсь, не веря, что он это серьёзно. Но смех звучит горько. — До сих пор мы были вместе, потому что он сбежал из замка, чтобы совершать подвиги, но когда он станет королём, то уже не сможет путешествовать. А я не собираюсь оставаться на одном месте, особенно в Сильфосе. Наши образы жизни… несовместимы. Он останется во дворце, среди своих подданных. А у меня будет своя собственная жизнь, своё дело, если получится, а если нет, то я продолжу пытаться, буду пробовать в новых местах. Что ты предлагаешь? Попросить его подождать меня, пока я не добьюсь успеха? Пока моя мечта не осуществится? Пока я не стану той, кем хочу быть?

Улыбка Хасана, такая лёгкая и невинная, сбивает меня с толку.

— Принцессы в сказках всегда ждут своих рыцарей. Почему бы разок не поменяться ролями?

Его ответ настолько прост, что я теряю дар речи. И действительно заставляет меня задуматься. Может, это сработает. Если подумать, это уже не кажется таким уж бредом. В конце концов, я не буду же путешествовать всю жизнь. Однажды мне захочется иметь дом, в который можно вернуться, своё место в этом мире. Может, даже семью, как та, что была у меня когда-то… И разве не замечательно, если это место будет рядом с Артмаэлем? Хасан уже говорил это раньше: с ним мне не придётся быть в тени. Он не позволит мне быть просто красивым предметом мебели. Он… будет полагаться на моё мнение. Верить в меня. Поддерживать любые начинания. Возможно, я смогу… научиться. Смогу применять свои знания из путешествий. Если моё дело будет процветать, как я на то рассчитываю, то это я тоже смогу использовать на благо Сильфоса…

Качаю головой. Я строю замки из песка. Я ведь даже не знаю, устроит ли это его. Мы оба сошлись на том, что нам придётся расстаться. Очевидно, что он не представляет меня в своей жизни. Или, может, просто не рассматривал такую возможность, как и я до этого самого момента.

Колеблюсь. Слишком много предположений. Слишком большой риск. И в то же время, это соломинка, за которую я готова держаться.

— Думаешь, он станет меня ждать? — спрашиваю, понизив голос. — Могут пройти годы… Возможно, моя мечта никогда не исполнится… Вдруг я… не справлюсь.

Такое ведь тоже может быть. Тысяча вещей, которые могут пойти не так. И хотя я буду бороться за то, чтобы стать лучшей версией себя и показать миру (и самой себе), что женщины тоже могут добиваться успеха, но удача вполне может повернуться ко мне спиной. Я могу провалиться. У отца не всегда всё было гладко, но всё же его дело позволяло ему долгие годы хорошо обеспечивать семью. Почему у меня должно получиться лучше? Потому что я уже наметила себе будущее? Но иногда этого мало.

— Артмаэль прождёт хоть всю жизнь, Линн. Ты, наверное, единственная во всём мире не замечаешь, как он на тебя смотрит.

— Но разве это не эгоистично — просить его подождать? Он мог бы найти другую. Артмаэлю нравятся девушки. О, ещё как нравятся, — немного краснею, когда Хасан хихикает над моим внезапным приступом ревности. Это самое дурацкое чувство в мире, но я не могу с ним справиться. — Может, он найдёт более достойную его и короны. А я… никто.

Мальчик снова улыбается, качая головой. Удивительно, как он может заставить меня почувствовать себя маленькой девочкой, хотя я на несколько лет старше его и на несколько сантиметров выше.

— Не думаю, что Артмаэлю нужна девушка «более достойная его». Или что такая вообще существует, — Хасан поднимается, и так как я остаюсь сидеть, немного возвышается надо мной. Он наклоняется ко мне, чтобы обнять и поцеловать в щёку, отчего я застываю на месте. — Ты невероятная, Линн. Только ты одна этого не понимаешь, но, к счастью, мы с Артмаэлем готовы напоминать это тебе каждый раз, когда ты вновь усомнишься, — моргаю, чтобы он не заметил, какой эффект произвели на меня его слова. — И да, возможно, это несколько эгоистично, но если ты этого не сделаешь, другие опередят тебя и в итоге причинят тебе боль.

Я замолкаю, не зная, чем на это возразить, и перевожу взгляд на пергамент на столе, пока Хасан продолжает меня обнимает. Возможно, я могла бы… предложить ему такой вариант, в конце концов. Хотя бы попытаться. Мы можем… обсудить это. Рассмотреть возможности, представленные перед нами. Хасан прав. Почему бы и нет?

Я решаю сделать это, но не через письмо. Я скажу ему лично, когда мы увидимся вновь. Когда буду в его объятьях. Когда смогу увидеть ответ в его глазах.

Я смотрю на Хасана и не могу сдержать улыбки, поднимаю руки, чтобы обнять его в ответ и поцеловать в лоб.

— Спасибо, солнце, — мы немного отстраняемся, и я наклоняю голову. — А что ты будешь делать дальше?

Вопрос застаёт его врасплох, и, к моему удивлению, мальчик краснеет, хотя в его глазах появляется особенный блеск.

— У меня не было возможности рассказать вам раньше, учитывая, в каком состоянии был Артмаэль последние дни, но… я собираюсь вернуться в Идилл. Магистр Арчибаль… сказал, что если я хочу, то могу… учиться там. Сказал, что это будет непросто и что, возможно, лучше отказаться от заклинаний и заняться зельеварением… Но он готов взяться за моё обучение.

Я распахиваю глаза, потрясённая, но меня тут же охватывает радость за него. Вскакиваю с места.

— Это же отличная новость, Хасан! — я смеюсь, видя, как он краснеет ещё сильнее, и взлохмачиваю ему волосы. — У тебя всё-таки получилось! Хотя, признаюсь сразу, ты будешь далеко не самым грозным некромантом в мире.

— Я могу стать очень опасным, если захочу!

Даже Стихии не смогут сделать его устрашающим.

— В любом случае, я уверена, что ты станешь великим волшебником. Только представь лицо Дели, когда она узнает, что ты учишься в Идилле. Она будет бегать за тобой и восхищаться.

Хасан потирает горящие от смущения щёки. Я начинаю опасаться, что он потеряет сознание от прилившей к лицу крови.

— Да ну тебя! — я смеюсь, и он тоже не может не улыбнуться. Мы переглядываемся, и в какой-то момент понимает, что хоть и мы задержимся здесь ещё ненадолго, но это момент прощания. — Я буду писать тебе о своих занятиях.

— И я тоже буду писать тебе, — обещаю ему, чувствуя, как улыбка слегка меркнет. — И присылать всякие экзотичные растения, которые ты мог бы использовать в своих зельях… — вздыхаю, снова запуская руку в его волосы. Я буду скучать по этому простому жесту. — Береги себя, ладно? Не сбейся снова с пути и стань самым крутым волшебником, которому будут завидовать все остальные. Пусть Сиенна пожалеет, что исключила тебя из своей дурацкой Башни. Я знаю, ты всё сможешь.

Глаза юного волшебника блестят, но на этот раз не от волнения или счастья. Он снова крепко меня обнимает, утыкаясь носом в моё плечо. Я пытаюсь сдержать дрожь сожаления и обнимаю Хасана, прижимаясь губами к его макушке. Ненавижу прощаться. Я успела забыть, каково это, и лучше бы не вспоминала. С другой стороны, тяжёлое прощание означает, что ты обрёл нечто важное, раз не хочешь с этим расставаться.

— И ты обязательно станешь известным дельцом. Купишь много кораблей, на которых будешь плавать в дальние страны. И поддерживать принца… Это будет сложнее всего.

Смеюсь, но это грустный смех.

Ещё сильнее прижимаю к себе, когда он всхлипывает.

— Этот крепкий камешек мне по зубам, уверяю…

Мы замолкаем, продолжая обнимать друг друга и грустить из-за предстоящей разлуки. Мы многое повидали вместе. Хасан тоже стал важной частью моей жизни. Моим другом, младшим братом, которого у меня никогда не было. Тем, кого мне хочется любить и защищать. Мне боязно оставлять его одного, но знаю, что он справится. Иногда он вёл себя взрослее, чем мы с Артмаэлем, даже при всей его наивности и неопытности. Его ждёт великое будущее. Как и всех нас.

Каждый из нас исполнит свою мечту, даже если для этого нам придётся пойти разными дорогами.

У прощания горько-сладкий вкус, но это можно пережить. Отчего-то в этот самый момент я уверена, что всё у нас будет хорошо. Это не последняя наша встреча. Мы не прощаемся навсегда. Мы будем поддерживать связь. Наши отношения не закончатся на расстоянии, даже если бы будем очень далеко.

Рано или поздно, даже если на это уйдут годы, мы встретимся вновь.

* * *

Я планировала уехать на рассвете, скакать весь день и часть ночи. Скорее добраться до Сильфоса, чтобы обнять Артмаэля и узнать, как он, что произошло за эти дни, получил ли он в итоге корону, связан ли Жак с его отравлением, арестовали ли Кенана…

Но не вышло. Когда я вышла из своей комнаты, Хасан уже ждал меня, чтобы сообщить, что со мной желает поговорить король Дионы. Король. Со мной. А можно узнать о чём? Я просто хочу поскорее отправиться в путь.

Однако это не даёт мне право оскорблять правителя своим отказом, особенно после того, как мне позволили переночевать в одной из комнат и дали посыльного, чтобы он передал моё письмо. Так что после плотного завтрака я пошла следом за Хасаном по дворцовым коридорам к белой двери, намного большей той, чтобы вела в мастерскую Греты. Волшебник стучит костяшками пальцев, и громкий властный голос разрешает нам войти.

Мы заходим, Хасан низко кланяется, и я повторяю за ним. Так и стою, разглядывая собственные ботинки: грязные после многих дней путешествия. Внезапно до меня доходит, что я предстала перед королём в штанах.

Великолепно. Он наверняка восхитится моей элегантностью.

— Поднимитесь.

Мы с Хасаном подчиняемся, и я замечаю, что мы находимся в спальне. Мужчина с седыми волосами стоит у большого окна, на голове у него роскошная золотая корона. Все стены расписаны фреской вроде той, что я видела на потолке вчера. Невозможно не заметить огромную кровать, на которой лежит настоящая принцесса Иви и улыбается мне. Она кажется ещё более маленькой и хрупкой, чем сестра Хасана, принявшая её облик. Сразу видно, что она была больна и провела в постели немало времени. Рядом с ней сидит девушка с каштановыми волосами и голубыми глазами… Это, должно быть, Грета, судя по спокойному и строгому выражению лица и заметному сходству с братом. В их родстве нет никаких сомнений.

— Линн, верно?

Мужской голос заставляет меня оторвать взгляд от принцессы и волшебницы. Я снова смотрю на короля, который окидывает меня критическим взглядом. Мне это не нравится, но я ничего не говорю и только опускаю голову. Чем скорее это закончится, тем лучше.

— К вашим услугам.

— Ты уже оказала нам огромную услугу, Линн. И за это я крайне признателен. Благодаря тебе, принцу Артмаэлю и юному Хасану моя дочь идёт на поправку.

— Спасибо за всё, что вы сделали ради меня, Линн, Хасан… — нежным, но пока ещё слабым голосом произносит принцесса.

Щёки Хасана немного розовеют. Но я не чувствую, что заслужила эту благодарность. Будем честны, я ничего для неё не сделала. Сознательно, по крайней мере.

— Я не сделала ничего, что заслуживало бы вашей признательности, господин. Принц Артмаэль и я просто сопровождали мальчика: ваша дочь идёт на поправку благодаря ему и его сестре, которая и попросила Хасана найти лекарство. Они оба вам бесконечно преданы.

— И оба получат мою благодарность, — обещает король, соединяя руки за спиной, — но мне сообщили, что ты уже собираешься уехать. Прошу простить за задержку, вызванную моей маленькой прихотью, но я хотел вас вознаградить, а дочь пожелала увидеть свою спасительницу лично.

Это заявление застало меня врасплох. Моргаю, глядя на него, а затем на принцессу, которая устраивается поудобнее на подушках. Сколько людей в её королевстве мечтают хотя бы об одной такой, чтобы не спать головой на холодном полу?

— Не уверена, что всего золота Маравильи хватит, чтобы отблагодарить вас за моё спасение, но мы бы хотели хоть чем-то вам отплатить, — улыбается девушка. Как я и ожидала, само очарование.

Её отец кивает, снова переключая моё внимание на себя.

— Вознаграждение за хорошие поступки должно быть соизмеримо с наказанием за преступления. Что бы ты хотела, Линн? Проси о чём угодно, и, если это в нашей власти, мы тебе это дадим.

Скептически выгибаю брови. Но слова слетают с языке прежде, чем я успеваю подумать:

— Если это в вашей власти? Можете тогда исключить Артмаэля из ваших матримониальных планов?

Однозначно они не ожидали такого ответа. Отец и дочь вздрагивают, а Хасан смотрит на меня округлившимися глазами. Мне хочется удариться головой об стену. У любви, конечно, есть приятные стороны — не всё так плохо, как я думала раньше, но почему наряду с положительными моментами есть ещё этот нелепый, эгоистичный побочный эффект под названием ревность, из-за которого я чувствую себя такой дурой?

— Артмаэль Сильфосский? — уточняет принцесса. Переводит нерешительный взгляд на отца. — Ты хотел выдать меня за него?

Король криво улыбается.

— Он входил в список… возможных кандидатов, тем более после того, как помог спасти тебя. Но, похоже, принц уже имеет другие обязательства, поэтому мы можем свернуть переговоры.

На самом деле никаких обязательств нет. Возможно, он даже возмутится, что я влезла в его потенциальные отношения с этой очаровательной красавицей. Нет. Вряд ли. Не думаю, что такая послушная и застенчивая маленькая девочка могла бы его заинтересовать. Хотя вдруг он любит разнообразие…

Возьми себя в руки, Линн.

— Спасибо, — прочищаю горло. — Уверена, вы найдёте не менее достойного вас кандидата, леди Иви. Говорят, что Фауст из Грата очень хорош собой.

Теперь я решила заделаться свахой для дионской принцессы? Мне, видимо, больше нечем заняться. Девушка подносит руку к вспыхнувшим щекам, и я снова чувствую себя по-идиотски.

Король громко смеётся, и я ругаю себя за глупое поведение. Почему я не могла просто промолчать? Вот зачем мне нужно было лезть в чужую жизнь? Артмаэль правильно возмущался моей бестактностью, просто до этого момента я не понимала, насколько это важно.

— Это всё? Может, будут ещё какие-нибудь пожелания? Неужели нет ничего, что ты хотела бы для себя?

Внимательно смотрю на короля. Есть, конечно. Корабль с экипажем и товарами был бы неплохим стартом в моей карьере. Это помогло бы мне сделать первые шаги навстречу своей мечте и отправиться торговать в дальние страны.

Но разве я могу просить об этом? Я не помогала Дионе целенаправленно. За несколько часов до прибытия в Башню Идилла мы даже не подозревали, что за нашими поисками лекарства стоит нечто большее. Я просто хотела помочь Хасану. Даже нет, не так: поначалу я пошла с ним, потому что нам было по пути. В какой момент всё обернулось спасением королевства?

У меня нет никакого права просить вознаграждение.

Открываю рот, чтобы поблагодарить их за щедрость и гостеприимство и сказать, что мне больше ничего не нужно, но меня опережает Хасан:

— Линн хочет заниматься торговлей.

Застываю. Бросаю на него потрясённый взгляд, но мальчик не останавливается:

— За то время, что мы провели вместе, моя подруга проявила недюжинные способности в этом деле. Мне кажется, у неё прирождённый дар вести дела и переговоры, ваше величество.

Невозможно описать словами ту степень смущения, что отразилась на моём лице.

— Это правда? — спрашивает король, заинтересовавшись. — Какие у тебя дальнейшие планы?

Я смотрю на него с сомнением, смущённая, но быстро соображаю, что это уникальная возможность начать путь к своей цели. Было бы глупо её не воспользоваться, верно? Мир ничего не преподносил мне на блюдечке до этого момента, так зачем же отвергать протянутую руку?

Набираю в грудь воздуха и поднимаю подбородок выше, стараясь выглядеть с достоинством. Уверенной в себе. Даже если внутри я умираю от страха. Посмеётся ли король над моими мечтами? Не решит ли, как другие, что это слишком большие планы для нищей девчонки?

— Я собираюсь начать собственное дело. Заниматься экспортом товаров, привозить из одних земель и продавать в других, где их почти не бывает. Попросту говоря, предлагать… полезные вещи, которые никак иначе не достать. Того, что в одном месте в избытке, и совсем нет в другом. Можете сами убедиться на примере своей дочери: будь принцесса родом из Идилла, она бы не проболела так долго, потому что необходимый для лечения продукт находился в другом королевстве.

Король прикрывает глаза, и я опасаюсь, что последние слова прозвучали слишком дерзко, но затем замечаю, как он задумчиво потирает подбородок.

— И что тебе нужно, чтобы реализовать столь полезную мечту?

Я задерживаю дыхание. Меня снова одолевают сомнения. Голос в голове — тот, который верит в меня, который в последнее время стал звучать громче и увереннее, — говорит мне: «Смелее!» Я этого достойна. Я заслуживаю этот шанс. Я имею право на осуществление своей мечты. Я должна бороться за своё будущее.

— Ваше величество, — начинаю я, сжимая руки в кулаки. Уже морально подготовившись к тому, что он мне откажет и мечта снова ускользнёт из моих пальцев, посмеявшись над моей наивностью. — Я была бы крайне признательна, если бы вы дали мне корабль. Небольшой, с экипажем. Я… предлагаю вам следующее. Вы даёте мне корабль, полный товаров с ваших земель: я продам всё подчистую, обещаю, ничего не останется. Можете передать всё, что захотите: ткани, продукты, украшения… С продажи всего этого… я отправлю вам комиссию, какую пожелаете. Остальное будет моей прибылью, и как только я продам всю вашу партию, то больше не буду вам должна.

Идиотка! Додумалась тоже — вести дела с королём. С королём! Ладно, это не такое уж плохое начало торгового дела, но очень уж смело для той, кто имеет лишь небольшой опыт продажи на рынках. Меня ведь могут повесить уже за то, что я дерзко смотрю ему в глаза, но мне не хочется отводить взгляд. Я хочу, чтобы он видел мою уверенность. Я могу продать всё что угодно. Лично мне сделка кажется справедливой, ведь это пополнит их казну.

А как кажется ему?

Он изучает меня, но я не позволяю ему увидеть мои сомнения и страхи. Я держусь стойко, и в итоге он улыбается.

— Если вернёшься в течение месяца, корабль будет ждать тебя в порту, с экипажем и товарами, достойными короля. Моё единственное условие — вспоминать о нас только хорошее. В конце концов, ты помогла спасти моё главное сокровище — мою наследницу.

Моргаю. Он даст мне корабль. Он даст мне товары. Он даст мне всё необходимое, чтобы я могла начать своё дело в обмен на… ничего? Да он сумасшедший! Хотя мне же лучше. Я наверняка озолочусь, если правильно распоряжусь деньгами, которые мне удастся выручить, но… так будет нечестно. Это ненастоящая сделка. Всё в обмен на ничего. Это ведь… слишком просто. В этот момент я вспоминаю гулов и урок, который они мне дали: простой путь не всегда верный; на самом деле он даёт лишь ложное и мимолётное удовлетворение. Король Дионы даёт мне практически всё, но если я приму то, что он предлагает, то в этом не будет никакого смысла. Это не то, кем я хочу стать. Моя мечта — развить дело с самого начала, потихоньку расширяя его благодаря правильным решениям и удачным сделкам, а не потому что мне всё дали. Я хочу показать всему миру, на что я способна.

Хочу, чтобы всё началось с равноценной сделки. То, что предлагает король, выгодно мне, но не равноценно.

Задерживаю дыхание, терзаясь сомнениями. Он ведь может оскорбиться и отказать мне вовсе. Но я не могу поступить иначе.

— Простите, ваше величество, — склоняю голову, пытаясь сгладить впечатление. — Но я не могу принять столь щедрое предложение. Я приму корабль с экипажем в качестве награды, однако позвольте отплатить вам за будущие товары. Это будет справедливо. Так обязан поступить честный торговец. Заплатить своим поставщикам, не жадничая и не пользуясь в корыстных целях их щедростью.

Повисает напряжённое молчание. Я слышу, как перешёптываются Иви и Грета. Отрываю взгляд от своих ботинок, но не рискую посмотреть на реакцию короля.

— Обычно, Линн, торговцы действуют в своих интересах, а не заботятся о поставщиках, — сглатываю и решаюсь поднять на него глаза. Король улыбается, на его лице смесь удивления и веселья. — Боюсь, ты слишком благородна для того дела, которым собираешься заняться.

Сочту за комплимент.

— Возможно, именно это поможет выделить меня среди других.

Король снова смеётся, и я слегка улыбаюсь. Кивает.

— Если я потребую десятину от того, что тебе удастся заработать на продаже моих товаров, тебя это устроит?

Десятая часть — это крайне мало, но я не так глупа, чтобы реально идти против своих интересов. Моя совесть будет спокойна, если я отплачу ему хотя бы так. Тем более я сама изначально сказала, что размер комиссии устанавливает он. Если король запрашивает так мало, то это уже не моя проблема.

— Десятина так десятина. Благодарю, ваше величество. Я вернусь в течение месяца, обещаю.

И склоняя ещё раз голову, не могу не отметить чувство счастья, распирающее меня изнутри и распространяющееся по телу приятным покалыванием.

Уже через месяц я отправлюсь осуществлять свою мечту.

АРТМАЭЛЬ

На четвёртый день боль сменяется онемением, которое я могу терпеть большую часть дня, а перед сном всё возвращается вновь.

Сильфос оплакивает своего короля, но в то же время готовиться увидеть воцарение нового. Коронацию проведут в полнолуние — считается, что это самое магическое время. На меня наденут корону, и я официально стану правителем, хотя обязанности приходится перенимать уже сейчас: целыми днями я нагоняю то, что пропустил за последний месяц, и принимаю решения, словно уже готов к этому, хотя на самом деле нет. Единственное, от чего я отказался, так это аудиенций — их отложили до того момента, как я стану полноправным королём.

Слабое утешение.

Жак, вопреки моим ожиданиям, всячески мне помогает. Сидит со мной в кабинете, и мы работаем вместе. Он делит своё время между беременной женой и мной. Он безгранично её обожает, и она, в свою очередь, отвечает ему тем же. Она напоминает мне принцессу из сказки — добрую и хрупкую, с нежным голосом и утончёнными манерами. Всегда кланяется передо мной, хотя я говорил ей, что в этом нет необходимости, потому что мы одна семья, но она так и не осмеливается обращаться ко мне по имени. Любопытно, но Жак объяснил мне, что она не отличается знатным происхождением: они познакомились, когда она была молодой вдовой, потерявшей своего пожилого супруга, и больше у неё никого не было. Я не рискнул спросить, но подозреваю, что её родители выдали девочку замуж первому, кто ей заинтересовался, имея неплохое состояние.

Когда вижу их вместе, то не могу его ни в чём подозревать. Я благодарен ему за помощь, которую он оказывает мне все эти дни. Думаю, моё первое впечатление о нём было ошибочным. Он не плохой человек, хотя даже так я бы не отдал ему корону добровольно. В любом случае, следуя воле отца, я прислушиваюсь к его советам, на исполнении которых Жак не настаивает. Кое-какие из его предложений я даже реализовал. Он оказался внимательным слушателем и довольно проницательным человеком, особенно когда речь идёт о делах знати.

Как бы то ни было, теперь главным подозреваемым стал Кенан. Он уже посылал за нами наёмников. Перехватил письмо, в котором я обвинял его в измене, и попытался отравить меня, чтобы замести следы. Возможно, он даже причастен к смерти моего отца, хотя у меня нет никаких доказательств того, что короля убили. Он был уже немолод, но крепок здоровьем, и я не верю в совпадение, что мы оба чуть было не погибли примерно в одно время.

Сегодня, после всех похоронных церемоний и приведения дел в порядок, я наконец нашёл время послать стражу за ним. Я хотел сделать это ещё три дня назад, но пришлось проявить терпение. Мне нужно было восстановить силы после путешествия и прояснить голову. Я отправил за ним двух солдат и уточнил, что это надо сделать любой ценой. Если тот будет отказываться предстать перед своим королём, то пусть приволокут силой, мне всё равно. А если это будет на глазах у свидетелей… то пусть весь город посмеётся над тем, как дворянина тащат задом кверху.

Как ни странно, но даже предстоящая встреча с Кенаном не напрягла меня так, как письмо, пришедшее сегодня. Я отложил его на угол стола, но даже Жак заметил, что мой взгляд всё время возвращается к нераспечатанному конверту. Когда он спросил меня, не случилось ли чего, я сказал ему пойти отдыхать и провести сегодня время со своей женой. Его не пришлось уговаривать дважды — он боготворит Арельес и только рад вернуться к ней. Поэтому он ушёл, оставив меня одного с этим необъяснимым страхом.

Не знаю, что я ожидаю найти внутри. Вроде как я должен быть взволнован. Линн, наверное, написала, что уже едет ко мне. Потому что это точно от неё: письмо принёс посыльный из Дионы.

Прикусываю губу. Ещё некоторое время разглядываю простой почерк, которым она написала моё имя поверх конверта. Говорят, что почерк — дело индивидуальное и характеризует человека, поэтому я пытаюсь узнать что-то новое о Линн по форме каждого символа, написанного её рукой. Может ли этот изгиб говорить о том, что она скучает по мне? А вот эта резкая черта раскрывать её неукротимость, остроумие, неординарную личность?

Наверное, тебе надо просто взять и распечатать его, а не обдумывать часами, Артмаэль Нерешительный. У тебя уже голова болит от разглядывания пергамента, это вообще нормально?

Сердцебиение ускоряется, как перед первым поцелуем. Делаю глубокий вдох и ломаю печать.

Дорогой принц (возможно, ты получишь это письмо, уже будучи королём, но мне плевать: для меня ты навсегда останешься принцем. Или камнем. Радуйся, что я начинаю письмо хоть с каким-то намёков на уважение к твоей королевской особе)!

Как и обещала, пишу письмо. Знаю, ты, как благородный рыцарь, ночами не спал, не зная, как там твоя прекрасная девица, не попала ли в очередную беду (знаю, «девица» не совсем подходящее слово, но оставим как есть). Со мной всё хорошо. Цела и невредима, всё как обещала. Даже ночевала на постоялом дворе (один раз). Но самое главное, что когда ты получишь это письмо, я уже буду на пути к тебе. Дорога из Дионы до Сильфоса должна занять у меня не более пяти дней. Да-да, я буду делать привалы, не ворчи. И менять лошадей, разумеется. Видишь, не такая уж я и упрямая. Могу вести себя благоразумно, если захочу.

По идее это письмо должно быть коротким и неформальным, но… кого я обманываю? Я безумно хочу увидеть тебя поскорее. Поговорить с тобой. О тебе и обо мне. О нас. Мне хочется верить в то, что есть между нами. И я верю. Не хочу, чтобы это когда-нибудь закончилось. Может, у нас есть ещё будет шанс. Может, у нас получится остаться вместе. Я бы не хотела, чтобы это осталось всего лишь ярким воспоминанием. Возможно, ты прав: два разных мира могут создать новый. Возможно, у нас ещё есть шанс, если ты этого хочешь так же, как и я.

Уже через несколько дней я смогу вновь обнять тебя. Когда ты дочитаешь до этой строчки, нас будет разделять на несколько секунд меньше и я буду на шаг ближе к тебе.

Я люблю тебя, Артмаэль из Сильфоса. И очень скучаю.

Линн

P.S. Сотри эту дурацкую улыбку с лица. Кто-то может увидеть, как ты пускаешь слюни, и потеряет всякое уважение к тебе.

Я улыбаюсь. Даже если выгляжу при этом, как дурак, мне всё равно. Перечитываю письмо тысячу раз. Каким же я был идиотом, когда боялся его открывать. Оно просто не могло быть лучше, даже с учётом её подколок. К чему она клонит, когда говорит, что у нас ещё может быть шанс? Сердце всё также колотится в груди, но груз с плеч свалился. Я чувствую… лёгкость. Как минимум, облегчение. Она полагала, что неделя разлуки что-то изменит? Не знаю, возможно. Наверное, она боялась, что я хорошенько подумаю и решу поставить точку в наших отношениях. Что мне будет проще сделать это на расстоянии.

Вздыхаю и закрываю глаза, откинувшись на спинку стула. Уже почти слышу, как она шепчет последние слова мне на ухо, как произносит моё имя в своей манере. Нас несколько минут я позволяю себе затеряться в собственных мыслях, позабыв о делах королевства. Уверен, что несколько мгновений без короля не приведут к войне или стихийному бедствию. И вообще я уже погрузился в воспоминания. Снова проживаю в памяти наши разговоры, шутки, её улыбку. Тепло её ладони в моей, мурашки по коже, наши объятья. Страстные поцелуи, в которых она отдаёт всю себя без остатка. Её лицо, когда наши тела становится одним целым…

Вздрагиваю от неожиданного стука в дверь, вырвавшего меня из мечтаний.

Сглатываю и беру себя в руки, немного смутившись. Убираю письмо в ящик стола.

— Ваше высочество, к вам прибыл лорд Кенан, — сообщает слуга.

Ну, даже он не сможет сейчас испортить мне настроение.

— Пусть войдёт, — пауза. — Проследи, чтобы никто нас не побеспокоил, но у двери должны стоять наготове два стражника.

Слуга уходит за Кенаном и уже через пару минут дверь снова открывается, впуская элегантного дворянина. Я не поднимаюсь с места, чтобы поприветствовать его, но ему, кажется, всё равно. Он спокойно проходит полпути до моего стола и кланяется, но не так низко, как полагается перед будущим королём.

— Ваше высочество…

Его голос так же холоден, как и прозрачные голубые глаза. В его внешности будто вовсе нет никаких красок: белая кожа, светлые волосы, почти как у альбиноса. Его можно было бы назвать красивым для своего возраста, если бы не выражение лица, словно ему вставили палку в задницу.

— Лорд Кенан, — произношу я, стараясь изобразить спокойствие. Выпрямляюсь в кресле и указываю на место по другую сторону стола. — Сказал бы, что рад встрече, но это неправда… Как ваш бизнес?

Приходится держать себя в руках, но в голове крутится одна мысль: это тот самый человек, что причинил столько боли Линн. Насиловал. Издевался. Говорил, что ей ничего не светит в этой жизни, кроме как раздвигать ноги.

Он садится и скрещивает руки на груди. Его ухмылка выводит меня из себя. У меня под рукой меч, а он безоружен. Я вполне мог бы разрубить его на кусочки. Никто бы меня не осудил.

— Ах, ваше высочество… С недавнего времени число моих девочек сократилось, но финансово я не сильно пострадал.

Задета только его гордость. Молча изучаю его. Интересно, куда Линн вонзила кинжал. Может, если ударить его в то же место, то кровопотеря позволит завершить начатое?

— Вы наверняка уже подобрали замену. Уж не знаю, как вы это делаете, но недостатка в девушках вы не испытываете, — на самом деле прекрасно знаю. И он знает, что я знаю. Ничего не говоря, встаю и подхожу к окну, убирая руки за спину. — Не могли бы вы, лорд Кенан, помочь мне в одном вопросе? Вы же деловой человек. Видите ли, я собираюсь продвинуть новый закон, который повлияет на… некоторые отрасли вашей деятельности.

— Правда? — его голос не кажется хоть сколько-нибудь заинтересованным. Едва ли даже удивлённым. — Прошу, расскажите. Я ваш покорный слуга, милорд.

Стараюсь дышать глубже. Он понимает, что я взбешён. Он прекрасно знает, что я в курсе его преступлений. Тогда почему мы продолжаем говорить намёками? Разве он не должен ползать на коленях и молить о пощаде, чтобы казнь была быстрой и безболезненной? Скольких девушек он подобрал на улице, чтобы запереть их в борделе? Скольких он изнасиловал, чтоб, так сказать, объяснить им суть предстоящей работы?

Отодвигаю эти мысли. Если я позволю ненависти взять верх над разумом, ни к чему хорошему это не приведёт. Стараюсь держать лицо беспристрастным.

— До меня дошли слухи о творящемся беспределе. Мне рассказали о том, что есть бордели, которые находят себе… новых работниц на улицах, даже совсем маленьких девочек. Кормят их лживыми обещаниями, лишают невинности и запирают в публичных домах. Мне поведали, что когда они пытаются уйти, их не отпускают. Слышали ли вы о таком, лорд Кенан?

Конечно, слышал. Но самое удивительно… он даже не пытается это отрицать:

— Разумеется, милорд. Какой же делец не знает, что происходит на его предприятиях?

Открываю рот, поражённый его наглостью. С моим отцом он так же разговаривал или это только со мной, потому что я молод и неопытен? Сжимаю и разжимаю кулаки, прогуливаясь по кабинету. И всё это время чувствую его взгляд на себе.

— И принимаете личное участие, конечно же.

— Именно.

— Тогда вынужден вас огорчить: с сегодняшнего дня вводится запрет на занятие проституцией лиц младше шестнадцати лет, лорд Кенан. Вам стоит пойти и уточнить у каждой её возраст.

Повисает короткая пауза. Он никак не реагирует, поэтому я поворачиваюсь к нему. Он словно задумался о чём-то.

— Ну, есть одна проблема…

— Проблема? — потрясённо переспрашиваю я.

— Конечно, всё зависит от того, скольким девушкам вы желаете голодной смерти на улице, принц Артмаэль. Или… продолжить заниматься той же проституцией, только уже без нашего покровительства, — покровительства? Этот подонок ещё смеет заявлять о покровительстве? Будто девушки в борделе в целости и сохранности, никто их не трогает. — Без крыши над головой и пропитания… — продолжает он. — Как думаете, долго бы протянула ваша драгоценная Линн в таких условиях, милорд?

Напрягаюсь. Нет. Не стоило ему упоминать её.

— Я крайне растроган вашей заботой о девочках, но об этом я уже тоже подумал. Всегда есть места, где нужны рабочие руки. Даже во дворце.

— Вы превратите замок в убежище для нищенок?

— Или ваш дом, лорд Кенан, который вам больше не понадобится. Вы арестованы.

— Арестован, милорд? В чём же вы меня обвиняете?

— В попытке покушения на принца.

Его выражение беспочвенно обвинённого настолько правдоподобно, что я уже почти готов поверить. Но я лично говорил с теми наёмниками. Они признались, кто им заплатил. Мы сохранили один из их кинжалов, и сейчас он валяется на дне моего походного мешка. Я до сих пор ещё не могу собраться силами разобрать его.

— Что за бред, — бормочет он, невинно наклоняя голову. — Разве я не создаю впечатление вашего покорного слуги? Принимаю все ваши указания… Есть ли доказательства к столь серьёзному обвинению? Я человек, преданный короне, обеспокоенный судьбой королевства и его жителей.

— То есть вы отрицаете, что послали вооружённых людей за мной и моими спутниками?

— Не за вами, милорд. Я только хотел… вернуть то, что принадлежало мне.

Мне требуется вся моя выдержка, чтобы не придушить его. Вместо этого я кладу руки на спинку его стула. Наклоняюсь к его уху. Пусть потом не говорит, что плохо расслышал.

— Она никому не принадлежит.

— Верно… Всеобщее достояние.

Дальнейшее происходит само собой, неосознанно. Я дёргаю на себя его стул и отхожу в сторону, позволяя упасть тому, что всё равно никакой ценности не представляет. Стул опрокидывается на спинку; Кенан вскрикивает, ударившись головой о пол. Когда он переворачивается, у меня проскальзывает мысль: «Жаль, что он не умер в результате несчастного случая». Тяжело дыша и, скорее всего, страдая от головокружения, он смотрит на меня в полном шоке. О нет, такого он точно не ожидал. А сам от себя такого не ожидал, если честно. Я думал, что смогу держать гнев в узде, но вспылил, не осознавая, что происходит.

— Какая досадная случайность… — бормочу я.

Кенан пытается подняться, но носок моего ботинка упирается ему в грудь. Я осторожно надавливаю, намекая, чтобы оставался на месте. Он подчиняется, бросая быстрый взгляд на меч, висящий у меня на поясе. Думаю, он уловил намёк, хотя потрясение на его лице быстро сменяется презрением.

А я чувствую некую гордость, оттого что смог вывести его на эмоции.

— Будущий король не должен вот так срываться, милорд, — поучает он меня. Кто бы говорил о благородстве. — Что бы сказал ваш отец, если бы увидел, как вы потеряли голову из-за какой девчонки?.. А не потеряли ли вы берега? Не станете ли одним из тех королей, что казнят тех, кто лишь слово скажет против? Тех, что злоупотребляют властью, чтобы добиться желаемого?

— Если бы я делал что хотел, ты бы уже лишился всех пальцев правой руки, — поднимаю ботинок, чтобы надавить каблуком на его ширинку. — И ещё кое-чего, — нажимаю сильнее, и его скривившееся от боли лицо радует меня, как ничто другое. — Тем самым исполнил бы мечту далеко не одной женщины. И сейчас, чисто из любопытства, я хочу поинтересоваться, как же ты перехватил моё письмо отцу?

И хотя мне бы это очень этого хотелось, но Кенан не жалуется. Его холодный взгляд не гасит ярость в моей груди. Мне даже кажется, я весь красный от возмущения.

— Возможно, у вас во дворце слишком много слуг, ваше величество, — отвечает он с неприкрытой насмешкой. — И цена верности нынче не слишком высока. Одно письмо легко заполучить… Иногда чтобы избавиться от него. А иногда чтобы ознакомиться, прежде чем оно попадёт к адресату, — он ухмыляется, а я задыхаюсь от злости. — Я уже знаю, что маленькая шлюшка едет сюда. Надеюсь, ты не собираешься сделать её королевой… Хотя, можно сказать, народ её уже знает. У неё со многими был тесный контакт.

Обнажаю меч. По-прежнему надавливая ему на промежность, я направляю остриё к его лицу — пусть рассмотрит хорошенько, перед тем как я проткну ему кадык.

— Даже разговаривая с королём, ты не можешь прикусить свой длинный язык. Дай мне хоть одну причину, почему я не должен его укоротить.

Его взгляд становится совершенно дерзким, снова он проверяет, решусь ли я пролить его кровь. Словно оценивает меня и приходит к выводу, что у меня кишка тонка.

Возможно, он прав.

— Не сомневаюсь, что это будет отличное начало правления. Король, напавший на своего подданного без официальных разбирательств, без свидетелей, вершащий правосудие прямо у себя в кабинете… Может, Артмаэль Герой станет известен миру как Артмаэль Кровавый. Вот что узнает страна, где уже несколько лет не было никаких конфликтов. Народ будет жить спокойно.

Пинаю его по подбородку с такой силой, что он ударяется головой об пол. Надеюсь, он прикусил язык. В идеале — отравился собственным ядом. Отшагиваю в сторону и убираю меч.

— Стража!

Двое солдат немедленно врываются в кабинет. Я разворачиваюсь к ним спиной, махнув рукой в сторону пола.

— Заприте лорда Кенана в подземельях. Можно принести ему воды, но обед пусть отдадут кому-нибудь из нуждающихся. Никаких посетителей.

Краем глаза слежу, как его поднимают с пола. Кенан сплёвывает на ковёр. Изо рта у него течёт кровь, но мне этого мало. Я бы предпочёл вырвать язык вовсе — жаль, что нельзя. Правосудие так не работает. Даже Линн это понимала, когда предупреждала, что я не могу просто его казнить. И он тоже это понимает.

Лорд не сопротивляется, позволяя увести себя. Но у двери задерживается и оглядывается через плечо.

— Передай привет моему цветочку, когда она приедет сюда…

Дверь закрывается, и я швыряю стул об пол. Как же мне хотелось стереть его ухмылочку кулаками и ногами. Превратить его лицо в кровавое месиво. Чтобы он на своей шкуре испытал то, через что пришлось пройти Линн. Вот только он бы точно не выжил. Делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

Линн скоро будет здесь, и это всё, что имеет значение.

ЛИНН

В какой-то момент из пяти дней пути из Дионы в Сильфос мои сомнения окончательно рассеиваются. Я больше не боюсь. Теперь я думаю не о том, что могу потерять, а что могу обрести. Думаю о мечтах, что маячат на горизонте, и о том, как мне хочется поделиться этим с Артмаэлем. Думаю обо всём, что впервые появилось в моей жизни: будущее, любящий человек, силы бороться…

Счастье.

Оно улыбается мне, говорит, что это награда за то, что не сдалась после всей пережитой боли. Нужно только приложить ещё немного усилий. Постараться ещё чуть-чуть.

Мне уже не терпится поскорее приступить к делу.

Улыбаюсь, подгоняя лошадь. Я всё ближе к Дуану. Всё ближе к принцу. Ближе к объятьям, поцелуям и обсуждению нашего будущего. Ближе к нашим подколкам и нежностям. Ближе к тому, чтобы рассказать Артмаэлю о своём маленьком успехе, о том, что скоро я начну своё дело. Ближе к исполнению желаний.

От радости моё сердце бьётся так часто, но я уже не знаю, мой ли это пульс или галоп коня.

Как вдруг на пути возникают тени: три силуэта, одетых как те, кого мы встретили в Сиенне, возвращаясь из леса с феями. Мой конь встаёт на дыбы. Я сжимаю поводья изо всех сил. Вернув равновесие, хватаюсь за кинжал. Никто не может встать у меня на пути. Никто и ничто. Мне ничего не страшно. Будь это хоть обыкновенные разбойники, хоть люди Кенана, хоть сами Стихии. Я никому не позволю отнять у меня то, чего я добилась.

Мой конь бьёт копытом о землю, нервничая, когда незнакомцы подходят ближе. Это не разбойники, даже не притворяются ими. Они ни о чём меня не просят. Вместо этого острые лезвия сверкают в свете закатного солнца.

Стискиваю зубы, спускаясь с коня, который лишь перебирает копытами при виде угрозы.

— Трое мужчин против одной девушки. Надеюсь, вы никому об этом не расскажете… потому что это будет крайне позорное поражение.

Мужчины, к моему удивлению, не нападают. Они останавливаются спокойно в нескольких шагах от меня, наблюдая. Я сжимаю рукоятку кинжала. Чего они ждут?

Голос раздаётся прямо у меня за спиной:

— Вообще-то нас четверо.

Я даже не успеваю развернуться. Две сильные руки обхватывают меня сзади. Мне в рот сразу запихивают тряпку. От неё как-то странно пахнет, у меня начинает кружиться голова.

Все мои мечты уплывают вдаль, когда мир вокруг погружается во тьму.

АРТМАЭЛЬ

Я не спал с тех пор, как на рассвете пришёл солдат и доложил неприятные известия.

Кенан сбежал.

Я сразу же спустился в подземелья. Тело тюремщика всё ещё лежало там в луже собственной крови. У него было перерезано горло и распахнуты глаза. На лице выражение ужаса от осознания неминуемой смерти. В нескольких шагах от него был труп одного из стражников. Его ударили головой об стену — один раз, но достаточно сильно, чтобы убить. Его лицо спокойно, крови намного меньше, но зрелище оттого не менее жуткое. Его тело ещё даже не остыло.

Конечно, помимо двух мертвецов и двух убитых горем семей Кенан оставил за собой неопровержимое доказательство, что кто-то в замке ему помогал, за деньги или ещё по какой причине: сначала с письмами, а теперь с побегом.

В моём доме завёлся предатель.

Конечно, это не мог быть Жак, который спустился в подземелья вместе со мной, потому что его вырвало при виде крови. После этого он ушёл к своей обожаемой супруге, которая была в ужасе от подобных новостей. Это не могли быть слуги, потому что мало кто из них остаётся в замке на ночь, кроме необходимого минимума. Оставшихся допросили, их комнаты обыскали. Вряд ли это сделали стражники, потому что они либо стояли на своих постах, либо провели ночь у себя дома. Никто не видел ничего подозрительного, а Кенан просто сквозь землю провалился.

Но я уверен, что магия здесь ни при чём. Двух моих людей убили самым обычным путём, таким же как их похоронят и смоют кровь с пола. И таким же обычным путём я отомщу за них при первой же возможности.

Но зерно сомнения уже посеяно: я ищу предателей и врагов на каждом углу и пока что не могу доверить ни единой душе. У меня пропал аппетит, потому что я не знаю, что может оказаться у меня в тарелке или в кубке. Я заперся у себя кабинета, когда надо было отправиться на поиски Кенана вместе с остальными солдатами, но прямо сейчас я не чувствую в себе сил бороться против целого мира, да и брат не устаёт повторять мне, что место короля — в замке, откуда он правит страной.

Я не могу сосредоточиться на государственных делах, пока этот человек на свободе. Пока Линн едет сюда, и ему об этом хорошо известно.

В очередной раз я встаю со стула и смотрю на город из окна. Он где-то там, я уверен, смеётся надо мной.

Надо было убить эту гниду, когда была такая возможность.

ЛИНН

В первую очередь я замечаю, как у меня болит голова. И руки. И ноги. Всё тело ноет от боли.

Во вторую — то, что здешний холод сковывает все мои мышцы, тем самым только усугубляя положение.

В третью — воспоминания. Дорога в Сильфос. Трое мужчин на пути. Взбрыкнувшая лошадь. Голос сзади. Руки, сжавшие меня.

Этот мерзкий запах…

У меня нет ни сил, ни желания открыть глаза. Неохотно начинаю подниматься… и понимаю, что не могу этого сделать.

В этот момент меня накрывает осознание происходящего. Боль становится отчётливее. Неудобная поза. Жжение на запястьях и одной из лодышек. Остальное тело онемевшее.

И обнажённое.

Распахиваю глаза.

Полумрак. Тени. Комнату освещает лишь свеча неподалёку. Тесное и ветхое местечко. Хижина какая-то. Я на койке.

Он здесь.

Нет.

Нет.

Нет.

Только не он.

Он касается моей щеки своей лапой — жёстче, чем я помню. Грубее. Ужаснее. Я парализована, не могу даже отпрянуть. Могу только смотреть на него. И страх сковывает меня сильнее, чем верёвки, которыми я привязана к койке.

Нет, пожалуйста, только не это…

Но его улыбка подсказывает мне, что всё происходит на самом деле.

— С возвращением, цветочек.

НЕТ!

Вырываюсь из оцепенения. Оглядываюсь по сторонам, ужас переплетается с тревогой. Где я? Комната освещена только парой свечей, отбрасывающих тени на немногочисленные предметы и довольную улыбку моего похитителя. Даже звёзд нет в свидетелях, потому как единственное окно покрыто пылью и грязью.

Мой кинжал. Где мой кинжал? Почему я без одежды? Нет, об этом лучше не думать. Я прекрасно знаю, почему на мне нет одежды. Зажмуриваюсь, стараясь переключить внимание. Мышцы во всём теле ноют. Что он уже успел со мной сделать? Нет. Он не стал бы трогать меня, пока я без сознания.

Я почему-то уверена в этом.

Пульс учащается. Голова кружится. Я задыхаюсь.

Только не снова.

Нет, теперь нет.

Пальцы, которые я прекрасно помню, держат моё лицо. Я стискиваю зубы. Он даже противнее, чем я помню: эта ухмылочка, блеск в глазах…

Его прикосновения кажутся ещё более грубыми теперь, когда я знаю, что такое нежность.

— Не трогай меня… — отрывисто выдавливаю я, пытаясь успокоиться. Всё хорошо. Всё хорошо. Я могу выбраться отсюда. Ещё раз сбежать от него. Снова скрыться. Всё хорошо.

Всё.

Просто.

Замечательно.

Вот только ни фига.

— Ох, цветочек, — он сжимает мои щёки. Только бы не заплакать. — Не так я представлял себе нашу встречу…

Единственная встреча, которой он заслуживает, это с моим клинком в его груди. Только чтобы на этот раз он сдох наверняка.

— Отпусти меня, Кенан. Сейчас же, или…

— Или что, мой маленький цветочек? — смеётся он. У него отвратительный смех. Худший звук, который я когда-либо слышала. Хуже рёва мантикоры. Хуже шёпота гулов. Хуже плача потерянных детей. — Пришлёшь за мной своего принца на белом коне? Так не утруждайся. Я лично позабочусь о том, чтобы он приехал спасать свою прекрасную даму… Этот Артмаэль.

Резко втягиваю воздух — так, что болят рёбра, словно не могут выдержать такой нагрузки. Вокруг стало ещё холоднее, словно до этого ощущение было чем-то далёким. Замираю.

— Оставь его в покое, — требую я, почти беззвучно. Зачем втягивать в это Артмаэля? Зачем он Кенану? Что произошло? Это из-за того письма? Он хочет отомстить? Это всё моя вина? Не понимаю. Я не могу допустить, чтобы он пострадал. Пусть делает со мной, что хочет, пусть ломает до конца, лишь бы не трогал его. Лишь бы оставил его в покое. Забыл о существовании Артмаэля. — Не смей к нему приближаться. Он же принц. Твой… твой будущий король.

Не знаю, так ли оно на самом деле, потому что не знаю, что там решено с короной. Но это сейчас неважно. Главное, чтобы Кенан побоялся вредить Артмаэлю.

Но он снова смеётся. Не хочу его слышать. Я уже почти забыла этот звук. Резкий, хриплый, жуткий кошмарный. Как гвозди, царапающие по стеклу. Как ядовитые змеи, шипящие в траве и приготовившиеся укусить.

Скорей бы он заткнулся.

Его пальцы ещё сильнее сдавливают моё лицо, хоть я и пытаюсь вырваться. Запястья горят от трения жёстких верёвок о кожу. Дёргаясь, я сама делаю больно. Но мне плевать. Что угодно, лишь бы он оказался как можно дальше.

Дальше.

От.

Меня.

— Я скучал по твоей строптивости, цветочек, — весело говорит он с улыбкой, которая преследует меня в кошмарах. Наклоняется ко мне. Я чувствую его дыхание. Оно тоже стало ещё более отталкивающим, чем я помню. Я уже успела позабыть всё это и как будто вновь показалась под властью Младенческого леса, вновь проживая сцены из прошлого. Вот только теперь это не воспоминания. Это происходит на самом деле. По-настоящему. — Должен признать, что ещё ни в одной из своих девочек не видел столько гордости, как у тебя… Меня всегда привлекала твоя непокорность, даже в постели…

Сжимаю зубы, когда его холодный палец скользит по моей щеке к шее. Царапает ногтем. Намеренно причиняет мне боль, наблюдая за моей реакцией, но я не даю ему такого удовольствия, даже когда он сжимает рукой моё горло. Открываю рот, пытаясь сделать вдох. Мне не хватает воздуха. Страх внутри меня усиливается. Кенан смеётся громче.

И как бы я ни хотела, но не могу сдержать дрожь.

— Помнишь, цветочек? Помнишь, как отдавалась мне? Помнишь, как я трахал тебя? Надеюсь, ты не обидишься на меня за то, что не стал дожидаться твоего пробуждения, чтобы повторить былое… Я безумно по тебе скучал. И даже немного ревновал: этот принц просто так получал то, за что мне приходилось столько лет платить… Несправедливо, согласись?

Он трогал меня. Он реально прикасался ко мне, пока я была без сознания. Его руки скользили по моей коже. Что он сделал со мной? Или лучше спросить, чего он не сделал? Потому что ломит всё тело. Потому что я почти не могу пошевелиться.

Я снова чувствую себя грязной.

Снова вспоминаю всё то, что мне едва удалось забыть.

Голоса в голове снова издеваются надо мной.

Наблюдая за моей реакцией, Кенан опять смеётся. Громче. Наглее. Его рука спускается ниже. У меня кружится голова. К горлу подкатывает тошнота. Закрываю глаза, лишь бы не видеть его лица. Дёргаюсь, снова раздирая в кровь запястья.

А он смеётся. Смеётся. Смеётся.

Его грубые прикосновения стирают нежные ласки Артмаэля. Снова выжигают клеймо на каждом свободном участке тела. Забирают у меня всё. Лишают всего.

— Отпусти меня, — повторяю, задыхаясь от отчаяния. Это моё тело. Моё. Он не имеет права. Ни малейшего права. — Отпусти меня!

Отвращение грозит свести с ума и только усиливается, когда Кенан закрывает мне рот рукой. Когда я не могу кричать, а только смотреть со слезами на глазах. Когда он лишает меня последнего, что я берегла. Потому что теперь я по-настоящему понимаю, насколько омерзительны его прикосновения. Теперь, когда я познала ласку и нежность, я вижу, насколько ужасно, когда берут силой то, что должно даваться добровольно.

Теперь, когда я знаю, что такое желание и счастье, меня тошнит от его действий.

— Теперь ты напоминаешь мне ту девочку, которую я подобрал на улице… Будешь кричать так же, как в тот день? Будешь рыдать с тем же отчаянием?

Я смотрю на него, не понимая, в какой момент начала плакать. Всхлипы рвутся из горла. Тело содрогается в конвульсиях скорее от рыданий, чем от страха.

Никогда ещё ситуация не казалась мне настолько безвыходной.

Я была свободной. Свободной, чёрт возьми. Я сбежала от него, оставив всё позади. Оставила в прошлом жизнь, которую не хотела, и постаралась забыть о прикосновениях других мужчин, познакомившись с настоящим удовольствием. Забыть привкус горечи. У меня даже начало получаться. Не хочу возвращаться к прошлому. Умоляю, только не снова. Не хочу снова жить в вечном страхе. Не хочу снова подавлять тошноту и привыкать к таким простым вещам, как держаться за руки. Не хочу всю ту грязь. Не хочу одиночество. Не хочу холод.

Мне же почти удалось начать своё дело. У меня было будущее. До исполнения мечты оставалось совсем немного. Я могла стать выдающейся женщиной. Такой, какой бы меня хотел видеть отец. Какой, по мнению Артмаэля, я могу быть.

Я могла стать счастливой.

Могла провести жить с мужчиной, который меня любит. И которого люблю я…

Кенану что-то нужно от него. Он использует меня как приманку. Нет. Этого нельзя допустить.

Вот только я даже слёз не могу сдержать.

— Зачем тебе Артмаэль? Что тебе от него надо? Он… Он здесь ни при чём.

Снова смех. Кенан наслаждается моей беспомощностью. Знает, что победил. И знает, что я тоже это понимаю. У меня нет ни шанса на побег. Я изо всех сил стараюсь не заплакать ещё сильнее.

— От него мне ничего не нужно, цветочек. Всё, что мне нужно, можешь дать только ты, — он так сильно стискивает мою грудь, что я кричу от боли. Даже близко не похоже на прикосновения Артмаэля, который ласкал только кончиками пальцев. Щекотал, дразнил, играл со мной, довольно улыбаясь, когда я начинала стонать. Но Кенану нужны только мои крики. Он хочет, чтобы я страдала. И ему это удаётся… — Артмаэль — это просто… досадная помеха, понимаешь? Для меня стало невероятной удачей, что вы встретились и отправились в путь вместе. Когда ты сбежала от меня, оставив жуткие раны на память, Линн, я уже подумал, что никогда больше тебя не увижу… Как вдруг — о, те наёмники передали мне твоё сообщение. Какое счастье было узнать, где ты и как ты! Что ты путешествуешь — ни дать, ни взять — с самим принцем… Два зайца одним выстрелом! Потрясающе!

Меня охватывает потрясение. Растерянность. Ужас.

Моё дыхание становится ещё более учащённым и отчаянным. Каждый вдох как новый удар под дых.

— Наёмники?..

— Они преследовали не тебя, мой эгоцентричный цветочек.

Его рука продолжает свой путь к животу и ниже. Дёргаюсь изо всех сил, поднимаю свободную ногу в попытке оттолкнуть его. Кенан наносит первый удар. Пощёчину, от которой весь мир переворачивается с ног на голову и горит моё лицо. Я забываю, как дышать.

Мне требуется время, чтобы прийти в себя и сфокусировать взгляд на Кенане.

Щека жжётся. Очередная насмешка надо мной.

— Лежи смирно, малышка. Тем более когда я с тобой говорю. Ты ещё не поняла, кто здесь главный?

Стискиваю зубы и снова пытаюсь дёрнуться, но Кенан хватает меня за ногу и не отпускает. Крепко держит. Слишком крепко. Не могу вырваться, хотя пытаюсь, как могу.

Отводит в сторону, раздвигая мои ноги.

И вводит пальцы.

Я ору.

Я реву.

А он только смотрит и улыбается.

— Так-то лучше… — он шевелит. Шевелит пальцами. Вводит глубже. Жёстче. Я снова плачу. Сжимаюсь. Ломаюсь. — На самом деле наёмники должны были убить принца. Я ошибся, признаю: решил, что трёх умирающих с голоду будет достаточно, чтобы расправиться с капризным мальчишкой с замашками героя, который никогда не покидал свой безопасный замок. Но нет худа без добра: благодаря этим недоумкам я узнал о том, что ты с ним. И в следующий раз нанял профессионала, которому удалось выстрелом отравить принца, и следующие несколько дней, я думал, что успешно… Но на этот раз ему не спастись: он придёт за тобой, — мотаю головой. Нет, пожалуйста. Умоляю, Артмаэль, оставайся в замке. Это Кенан пытался тебя убить. Всё это время, с самого начала, его целью был ты, а не я. Пожалуйста, не приходи за мной, не приходи… — И он, наконец, умрёт, как умер его отец. Это будет на твоей совести, Линн: ты станешь соучастницей покушения на принца, — хохочет, глядя на моё искажённое паникой лицо. — Вот увидишь. Своими глазами всё увидишь. Я оставлю тебя в живых, чтобы ты насладилась зрелищем, когда его голова полетит с плеч. Представляешь, он вздумал мне угрожать! Хотел защитить тебя… Это было мило, но глупо. А потом, когда его труп останется гнить здесь, ты вернёшься со мной. Правда, я не дам тебе вернуться к прежней работе: будешь моей личной шлюхой и узнаешь, что такое рабство на самом деле, что значит жить в клетке. Ты больше никогда не увидишь дневной свет, которого тебе так не хватало, малышка… Не стоило бросать мне вызов. Сидела бы тихо и не высовывалась. Я же тебя предупреждал, помнишь? Говорил, где на самом деле твоё место. Но ты не захотела слушать… Смотри, на что мне теперь приходится идти, цветочек… Ты могла бы быть счастлива, если бы слушалась меня и довольствовалась тем, что имеешь…

Чудовище. Хуже всех опасностей, что встретились нам по пути, хуже любых монстров и диких зверей, что могут напасть из самого тёмного уголка мира.

Самое настоящее чудовище, а мы с Артмаэлем его жертвы.

Он чудовище, от которого нам не сбежать.

— Пожалуйста, — беззвучно умоляю я. Мне безумно больно. Его рука выходит из меня, но мою ногу он не отпускает. Он сейчас снова войдёт, но уже не пальцами. Я чувствую его пугающее возбуждение. Вижу по глазам. По зловещей усмешке. Ему нравится иметь власть надо мной, и сейчас я вся принадлежу ему. Я могу это выдержать. Свихнусь, спячу, сломаюсь, умру… что угодно. Лишь бы с Артмаэлем ничего не случилось. — Пожалуйста, не убивай его. Делай… делай со мной что хочешь. Я останусь с тобой. Исполню любые твои желания. Любые. Только не трогай Артмаэля. Не причиняй ему вреда. Оставь его.

Что-то в выражении его лица меняется. Ухмылка становится шире. Блеск в глазах ярче. Предвкушение сильнее. Он счастлив, как ребёнок, разворачивающий подарок. Его смех звучит громче, чем когда-либо.

— Вот уж не думал, что настанет день, когда увижу тебя такой смиренной, цветочек! — он склоняется надо мной. Я чувствую его запах. Этот тошнотворный запах. Он проводит языком по моей шее, и рвотные позывы возвращаются. Я не вытираю его слюну. Всё равно я уже грязная. Его дыхание обжигает ухо. — Умоляй меня, Линн. Умоляй сохранить ему жизнь. На что ты готова пойти, чтобы я его не убивал?

Я вскрикиваю, когда Кенан кусает меня за ухо. Артмаэль иногда прикусывал игриво, это было приятно. Но Кенан даже не пытается быть осторожным.

Я плачу с новой силой.

Мне предстоит провести остаток дней, вспоминая нежные ласки, которые я больше никогда не почувствую.

— Всё. Я сделаю всё что угодно, только умоляю…

— Всё что угодно… — Кенан смакует эти слова на языке. Улыбается. Снова облизывает своим противным змеиным языком мою шею. Спускается к ключице. Втягивает ртом сосок. Кусает. Я кричу, а он смеётся. — Какое соблазнительное предложение… Жаль, что смерть принца не зависит от меня.

Резко вдыхаю. Есть кто-то ещё. Кто-то, кто пытается покончить с Артмаэлем…

Жак. Трон. Корона.

У меня нет времени на раздумья. Рука, сжавшая моё лицо сильнее, чем когда-либо, не оставляет шанса думать о чём-либо другом. Его пальцы касаются моих губ.

— Но ты и не можешь на самом деле ничего мне предложить, цветочек. Потому что ты и так будешь делать всё, что я захочу. И я буду делать с тобой всё, что захочу. Нравится тебе это… или нет.

Он хватает меня за волосы и тянет. Резко, я не сдерживаю очередной крик. Плевать. Всё равно меня никто не слышит. Я одна, никто мне не поможет. Он прав. Он может делать всё, что захочет, а мне остаётся только терпеть.

Кенан так и не отпускает мою ногу, и когда он нависает всем телом надо мной, мне хочется рыдать. Его губы сминают мои, и все мысли пропадают. В безумии полного отчаяния я кусаю его. Сильно, с той же жестокостью, с которой он собирается отнять у меня всё.

Вкус его крови на моих губах — небольшое утешение.

Я уже успела позабыть один из первых уроков: если сопротивляться, то будет только хуже.

Его кулак прилетает прямо в скулу. Боль невыносимая. Голова идёт кругом. И снова бьёт. На второй раз я уже даже не могу вскрикнуть, голос не слушается. Слёзы горячими струйками текут по лицу. Или, может, это кровь.

Кенан опять хватает меня за волосы. Прищуриваю глаза. Я устала.

Я обессилела. Не могу дышать. Не чувствую ничего, кроме колотящегося сердца. Мир вокруг шатается. Нет ничего прочного и устойчивого.

— Скажи мне, цветочек, как думаешь… Принцу будет достаточно показать твою одежду? — Кенан отпускает мою ногу, но это ничего не меняет, потому что в такой позе я всё равно не смогу его пнуть. Он кладёт руки на пояс с ножнами. Лезвие кинжала сверкает в приглушённом свете. — Или стоит отправить ему что-то более говорящее?

Судорожно вдыхаю, но страх перед кинжалом — ничто по сравнению с его словами. Нет, оружие меня не пугает, пока не начнёт вонзаться в мою кожу. У меня перехватывает дыхание. Кенан улыбается.

— Пальчик? Или лучше целую кисть? Ты ведь наверняка касалась его руками, да? Тогда он хорошо их помнит…

Поджимаю губы, ужас парализует меня. Хотела бы я сейчас вспомнить прикосновения Артмаэля, но всё забылось. Всё осталось в прошлом, здесь и сейчас есть только этот человек. Сжимаю и разжимаю кулаки. Пальцы плохо слушаются. Край лезвия касается кожи, я зажмуриваюсь…

Но он этого не делает. Я чувствую, как холодный металл скользит по моей руке. Плачу сильнее.

— Остановись…

— О нет, милая, это только начало. Но я оставлю тебе руки. Мы ещё найдём им применение.

Лезвие продолжает путь по моей коже. Задевает грудь. Я чувствую давление на сосок. Сжимаюсь ещё сильнее.

— Может, одну из сисек? Их он точно хорошо помнит… Сразу узнает… Скажи, сколько раз он их трогал?

Уже не помню. Ничего не помню. Не могу об этом думать. Не могу думать ни о чём, кроме его грубости, когда он хватает вторую грудь, не тронутую кинжалом.

— Нет… Сиськи я тоже хочу оставить. Мне нравятся твои сиськи, Линн. Пусть останутся для меня.

Всё моё тело будет принадлежать ему.

Когда я немного отодвигаюсь, кинжал задевает меня. Порез крошечный, но этого достаточно — шрам останется навсегда, но самое страшное, что с ним останутся воспоминания об этом дне.

— Не вынуждай меня, цветочек. Не хочу скучать по какой-то части этого тела.

Да плевать уже на тело. Мне просто хочется умереть. Пусть убьёт меня. Так было бы лучше. Чтобы всё закончилось. Никаких голосов, никаких кошмаров, никаких воспоминаний. Не останется ни слёз, ни отчаяния.

Смерть не может причинить больше боли, чем всё это. Смерть просто не может быть хуже.

Смерть подарит мне то же умиротворение, что и поцелуи Артмаэля.

Рука Кенана возвращается к моим волосам. Он приставляет подносит к моему горлу. И смотрит. А у меня нет сил даже посмотреть на него с ненавистью в ответ. Даже страха не осталось.

Я опустошена.

— Пока что хватит и этого.

Не успеваю понять, что он задумал, как он дёргает прядь и отрезает. Одним быстрым движением он отнимает у меня ещё одну вещь. Одним быстрым движением он забирает часть меня.

— Скажи, цветочек… Как долго, по-твоему, будет плакать принц, когда увидит прядь твоих волос? Когда увидит твою одежду? Когда поймёт, что ты в моих руках? Когда я расскажу ему, что сделал с тобой… Как скоро он примчится спасать тебя?

Ему снесёт крышу. Артмаэль совершенно потеряет голову. От боли и бессилия. Так же, как сейчас схожу с ума я, потому что не могу ничего сделать. Потому что знаю, что это ловушка и даже не в силах пошевелиться. Потому что от малейшего движения остаётся ещё один порез. Потому что его колено упирается в мой живот. Потому что его рука сжимает мою шею.

Потому что его зубы разрывают мои губы в отместку.

— Ты такая сладкая, цветочек… Такая слабая…

У меня нет сил отвечать ему. Нет сил сопротивляться. Я закрываю глаза, чтобы не видеть его лицо напротив своего, но даже так я продолжаю всё чувствовать. Боль. Головокружение. Его дыхание на моей коже. Я чувствую даже слёзы, хотя думала, что у меня их не осталось.

— Пожалуйста… — снова умоляю я. Но это бесполезно. Мне ничто не поможет.

— Вот так, цветочек, да. Продолжай умолять. А я больше не буду тратить время на разговоры. У меня есть… лучшее применение для рта.

И Кенан использует рот, оставляя слюнявые дорожки.

На моей шее. На моём ухе. На моей груди.

Последний месяц размывается в моей памяти. Мечты, маячившие на горизонте, мигают последний раз и гаснут. Ласки Артмаэля тонут в разврате Кенана.

Я забываю поцелуи моего принца. Забываю его нежность. Забываю его любовь.

На их место снова приходят грязь и бесчестие. Теперь я снова не больше, чем шлюха.

Когда Кенан берёт меня, я даже не вскрикиваю. И плакать больше не могу.

Я просто отворачиваю голову и закрываю глаза.

Каждый толчок становится ещё одной причиной умереть.

АРТМАЭЛЬ

— Артмаэль, тебе нужно поспать. И поесть хоть что-нибудь. Когда ты последний раз закрывал глаза или нормально обедал?

Я не сплю уже сутки. Провёл весь день взаперти, питаясь одними фруктами, которые Жак чуть ли не силой запихивал мне в рот. Но мне не хочется ни есть, ни спать. Потираю руки, пытаясь согреться, хотя солнце ещё не село.

— Оставь меня в покое. Почему ты вообще здесь, а не со своей женой?

Мой единокровный брат смотрит на меня с безграничным терпением будущего отца.

— Потому что именно ты отказываешься от охраны. Что, если преступник вернётся и…

— Ему нужен не я, — перебиваю я.

И это правда. Я не опасаюсь за свою жизнь — он не так глуп, чтобы возвращаться во дворец или вообще… оставаться здесь. Скорее всего, он уже покинул город. Бросил все свои вещи и дела — не такая уж большая плата за шанс спасти свою шкуру.

Но как-то не верится, что он просто сбежит и забудет. Такие, как он, никогда не забывают. Я увидел это вчера в его глазах. Услышал в его голосе, когда он передал напоследок привет Линн. И она так и не приехала. До сих пор не приехала, хотя уже должна была быть здесь. Посланец из Дионы, отдохнув целые сутки, уже уехал, а она говорила мне, что будет спешить, как может.

Так почему же она ещё не здесь?

Моё сердце замирает в груди, когда последний луч солнца скрывается за горизонтом.

Ну же, Линн, приезжай. Мне нужно знать, что с тобой всё в порядке. Ты нужна мне.

Вздыхаю и прислоняюсь лбом к окну.

Жак не знает о моих мучениях. С чего бы? Я рассказал ему частично, но он даже представить не может, что творится у меня в голове. Я сказал ему, что есть одна девушка, дочь торговца, и что Кенан знает о ней. Я сказал ему, что мерзавец может навредить ей, чтобы отомстить мне, и что поэтому любого, кто будет искать меня, нужно немедленно впустить во дворец и привести ко мне. Но дверь так ни разу не открылась, а я уже теряю надежду.

Пожалуйста, пусть с ней всё будет хорошо. Пожалуйста, Стихии, защитите её.

— Артмаэль, — зовёт меня Жак, — обещаю, мы найдём лорда Кенана, и он за всё заплатит. Но народу нужен король, а если ты в таком состоянии, то кто будет править?

Закрываю глаза. Я уже сотню раз говорил ему, что Кенан не заслуживает почтительного обращения. Тысячу раз повторял, что отдохну и поем, когда сочту нужным. Но прямо сейчас меня тошнит от любой еды. Не могу отделаться от мысли, что там может быть яд. Я не ложусь в кровать, потому что мне кажется, что в любой момент из тени выйдет силуэт и зарежет меня во сне, пока я мучаюсь от кошмаров.

Я схожу с ума.

Кто-то стучит в дверь, и моё сердцебиение учащается. Я вытягиваюсь по струнке, сверля взглядом деревянную поверхность. Друг или враг? Спаситель или убийца? Новости о Кенане? Или даже Линн… Вздрагиваю от этой мысли. Всё было бы совсем по-другому, если бы мы не расставались и она спала в постели, прижавшись ко мне.

— Войдите, — говорит Жак, потому что я не могу выдавить даже одно это простое слово.

Медленно выдыхаю, когда внезапным гостем оказывается Арельес. Разворачиваюсь к окну. Меньше всего мне хотелось бы сейчас наблюдать их воркованье.

Я слышу шорох, когда Жак подскакивает со своего стула.

— Что-то случилось, любимая?

— Это принесли Артмаэлю.

Оборачиваюсь, терзаемый любопытством. Супруга Жака несёт какой-то ящик и ставит его на стол. Подхожу ближе. Простой деревянный сундук, широкий и невысокий. Морщу нос. У меня какое-то нехорошее предчувствие. Не люблю сюрпризы и уж точно не жду их сейчас.

— Кто принёс? — спрашиваю я, заглядывая ей в глаза.

Она осторожно присаживается рядом с мужем, поглаживая живот. Жак говорит, что до рождения ребёнка ещё две луны, и хотя Арельес мне кажется слишком хрупкой для родов, мой брат уверен, что всё пройдёт хорошо. Он хочет, чтобы это был мальчик, которого они назовут в честь нашего отца. Мне это кажется очень трогательным.

— Посыльный, ваше высочество, — отвечает она, как всегда, с глубоким почтением. — Просто мальчишка, я даже не стала его ни о чём расспрашивать… Мне показалось, что ему было неловко находиться во дворце.

Я хмурюсь, тогда как она пожимает плечами и смотрит на Жака, который берёт её за руку, ласково и успокаивающе. Я отрываю взгляд от них, стараясь не думать о Линн и наших личных моментах.

Пододвигаю сундук ближе к себе. Удивляюсь тому, как мало он весит. Разбираюсь с замком и откидываю крышку.

Затаив дыхание, смотрю. Ничего не понимаю.

Опускаю руку и достаю штаны. Смотрю на Жака с Арельес, но они выглядят такими же растерянными, как и я. Ткань ношенная, перепачканная. Есть ещё рубашка, которая когда-то была белой, но теперь покрылась грязью. Под ней оказывается лиф. Я начинаю догадываться. Вместе я узнаю эти вещи. Сам не раз к ним прикасался — снимал в попытке поскорее добраться до того, что было под ними. Сколько раз я обнимал её ночью, лёжа под звёздами, и клал голову ей на грудь, закрытую этой самой рубашкой? Сколько раз я возносил хвалу Стихиям за то, что она решила купить эти штаны?

Сглатываю.

Линн.

Я нащупываю дно и вынимаю, почти не глядя. два последних предмета. Первый — это копна волос, заплетённых в косу. Её волос. Кровь в жилах застывает. Я много раз прикасался к ним с любовью, но сейчас отбрасываю в ужасе. Руки дрожат. Меня всего трясёт. Я отшагиваю назад, спотыкаюсь и падаю в своё кресло.

Это какой-то розыгрыш.

Перед глазами всё плывёт. Я впиваюсь пальцами в подлокотники. Мир вращается. Потрясение сменяется бешенством, которое придаёт мне сил. Кровь приливает к лицу. Стучит в ушах. Сердце с каждым ударом повторяет: убей, убей, убей.

Я убью его.

— Артмаэль?

Стараюсь дышать глубже, сосредоточиться на обеспокоенном лице Жака. Опускаю взгляд на свои колени. Ослабляю хватку на подлокотниках. Я так сильно вонзил ногти в дерево, что остались следы. Последняя вещь из сундука всё ещё в моей руке. Её кинжал. Я узнаю его, как свой собственный меч. Душа уходит в пятки. Вокруг рукояти обёрнут клочок пергамента.

Пальцы непрестанно дрожат, пока я пытаюсь развязать верёвку.

Обнажённая.

Я убью его.

Безоружная.

Убью.

В его руках.

Убью.

Разорву голыми руками.

Записка выпадает из рук. Она написана незнакомым почерком, красными чернилами.

«Хотя словами не передать моё удовольствие от воссоединения с Линн, нам не хватает вас здесь, ваше высочество. Приходите без стражи — мы же не хотим, чтобы она пострадала».

Я вскакиваю на ноги. Внизу, под этими небрежными фразами, которые я прям слышу его спокойным голосом в своей голове, написаны указания, куда мне нужно прийти. Где он сейчас скрывается. Где он держит Линн.

В каком состоянии?

— Артмаэль? — снова зовёт меня Жак. — Что случилось? Что… всё это значит?

Я смотрю на Арельес, чей встревоженный взгляд мечется между нами, а руки прикрывают живот. Я снова сосредотачиваю внимание на брате. Протягиваю ему записку. Мне больше ничего не нужно. Я найду нужное место без подсказок. Сердце приведёт меня к Линн.

— Слушай меня внимательно: если через два часа я не вернусь, собери отряд лучших солдат и отправь их следом.

Жак хмурится и опускает взгляд на пергамент.

— Это… — качает головой и смотрит на меня в ужасе. — Ты спятил? Ты не можешь пойти туда один! Он тебя убьёт!

Что ж, тогда они заберут мой труп. Не думаю, что они станут преследовать его, если мне не удастся расправиться с ним.

— Я не спрашиваю твоё мнение на этот раз, Жак. Просто… сделай, как говорю. Если придёте туда и найдёте девушку… спасите её. Если со мной что-то случится, — набираю воздух в лёгкие, — будь сильным. Ради Сильфоса. Ради отца. Королевству нужен сильный король.

Мы оба понимаем, что это звучит как прощание. Словно я не вернусь. Мне бы хотелось убедить его в обратном, но сам в этом сомневаюсь.

Забираю кинжал Линн.

Жак зовёт меня вслед, но я уже покидаю кабинет и дворец.

* * *

На город уже опустилась глубокая ночь, когда я выезжаю из Дуана. Ехать в темноте сложнее и получается не так быстро, как мне бы того хотелось. И хотя здравый смысл говорит мне, что Линн не будет лучше, если я упаду и разобью голову по пути, но всё равно пришпориваю коня.

По ощущениям, дорога занимает целую вечность. Надо мной склоняются деревья, пока я еду по едва различимой в свете луны и звёзд тропе. Вдалеке воет волк. Конь, похоже, чувствует моё напряжение, но я не могу думать ни о чём другом, кроме как о том, что мне надо ехать вперёд.

К Линн.

К Кенану.

К своей вероятной гибели.

Я готов рискнуть, если это позволит мне утащить его на тот свет за собой.

Так или иначе, он умрёт.

Как бы быстро я ни ехал, время тянется медленно. Несколько раз я проверяю, что мой меч и её кинжал всё при мне. На карту поставлено слишком многое, чтобы полагаться на удачу. Победит тот, кто умнее и ловчее. Тот, кто лучше скрывает свои карты. И, хорошо это или плохо, но я точно знаю, что у него будет козырь в рукаве. Может, даже не один, в отличие от меня.

А может быть, я впервые окажусь на высоте.

Наконец, я останавливаюсь перед одиноко стоящем в темноте домике. Через одно из окон, кажется, я замечаю горящую свечу. Спешиваюсь. Под ботинками хрустит трава и сухая грязь. Коня не привязываю, потому что сомневаюсь, понадобится ли он мне ещё. Обнажаю меч и стараюсь ступать осторожно. Дверь слегка приоткрыта, выпуская треугольник тусклого света. Я осматриваюсь вокруг. Тишина стоит настолько оглушительная, что даже моё дыхание кажется слишком громким. Темнота помогает скрыть мои страхи. Не вижу никого поблизости.

Кровь в висках стучит так сильно, что голова раскалывается. Я толкаю дверь, ржавые петли приходят в движение. Громкий скрип эхом разносится вокруг, я задерживаю дыхание. Где-то в лесу ухает сова, но больше ничего не слышно. В доме подозрительно тихо, отчего у меня скручивает живот. Крепче сжимаю рукоять меча. Чувствую, как напрягается каждый мускул, приготовившись к броску, как дикий зверь. Думаю, это всё, что осталось от меня, после того я подавил остальные чувства. Двигаюсь чисто инстинктивно, понимая, что как только увижу его лицо, ярость затмит мой разум.

Очень тихо, даже в какой-то степени спокойнее, сердце продолжает отстукивать: убей, убей, убей. Я это сделаю. Скоро всё закончится.

Внутри хижины полумрак, тени по углам, кажется, могут поглотить человека целиком. Мебели почти нет. На секунду мне вспоминается тот дом, где мы укрывались, спасая Линн после нападения гулов. Прошло уже больше месяца, но я помню всё так ярко, будто это было вчера, и взгляд сам устремляется к единственной кровати. Она там.

По крайней мере, я думаю, что это она.

Она лежит лицом к стене, поэтому я не могу различить очертания. Её растрёпанные волосы отрезаны примерно по плечи, напоминая мне о косе, оставленной в кабинете. Руки связаны над головой, а тело обнажено. Выставлено напоказ. Для него. Для его сальных взглядов. Для его грязных прикосновений. Для того, чтобы он мог делать, что вздумается.

Пелена гнева ослепляет меня. Одна из ног тоже привязана. Я замечаю кровь на лодыжке. Запястья, наверное, тоже истёрты, хотя в свете свечи сложно сказать наверняка. Я подхожу ближе, забыв обо всём вокруг. Они могли бы напасть на меня со спины, и я это осознаю, но не оглядываюсь. Всё моё внимание приковано к девушке на кровати. Что он с ней сделал? Что с ней стало? Это не та Линн, которая могла запросто залепить мне пощёчину и сказать что-нибудь насмешливое. Я вижу синяки — тёмные пятна на коже, словно чернила на чистом холсте. Кому такое может нравится? Каким извращенцем нужно быть, чтобы получать удовольствие от этого?

Это не человек. Это хуже, чем животное. Он заслуживает испытать это всё на себе в десятикратном размере, он заслуживает вечных страданий.

Я убью его, убью, убью.

— Линн?

Мой тихий вопрос остался незамеченным. Останавливаюсь рядом с ней. На её губах кровь. На опухшей щеке синяк. На груди порез с засохшей кровью. Тысяча отметин по всему телу — каждая несёт в себе боль. Как будто неразборчивые слова, написанные красными, фиолетовыми и чёрными красками.

Она не шевелится, и в первое мгновение я опасаюсь худшего. Что я опоздал. Что я больше никогда не увижу её улыбку. Что больше никогда не увижу её прежней. Свободной и счастливой. Она писала мне, что хочет поговорить, что верит в наше совместное будущее. Но не будет никаких «нас», если она не проснётся.

Не будет её.

Не будет меня, потому что я тоже умру прямо здесь, если она не откроет глаза.

Не в силах унять дрожь, я протягиваю руку к её шее и пытаюсь нащупать пульс.

Но стоит мне к ней прикоснуться, как она поворачивает голову и распахивает глаза. Она пытается отпрянуть, вскрикнув от испуга, но от этого только натягивает верёвки, и они врезаются в израненную кожу. Она сжимается. Пытается скрыться. Даже когда видит меня. Даже когда узнаёт меня. По её щеке бежит слеза.

Что с ней сделали?

Она приоткрывает губы, но не произносит ни звука. Возможно, ей нечего сказать. Возможно, её выпотрошили изнутри и теперь там пусто. У меня скручивает живот, в груди закипает ярость. Я чувствую её боль, словно все эти раны стали моими.

Я убью его, убью, убью. И заставлю пожалеть о том, что он сотворил, перед смертью.

— Я заберу тебя отсюда.

Оглядываюсь через плечо, но там никого нет. Я не так глуп, чтобы поверить, что Кенан просто бросил её здесь и сбежал, но пользуюсь моментом, чтобы развязать верёвки. Пальцы не слушаются. Не могу справиться с узлами. Ищу кинжал. Осторожно разрезаю, стараясь не задеть кожу, не причинить ей новой боли. Её запястья и так уже разодраны в кровь. Пытаюсь растереть её ладони, чтобы вернуть кровоток, но она стонет от боли, и я отказываюсь от этой идеи. Не страшно. Скоро она будет в порядке. Непременно. Во дворце о ней позаботятся. Волшебники смогут убрать весь этот ужас с её тела.

Но есть раны, которые даже им не под силу исцелить. Шрамы, которые не исчезнут по мановению палочки. Шрамы, которые вообще никогда не исчезнут.

Но она оправится. С ней всё будет хорошо.

Она неловко пытается прикрыться. Я высвобождаю её лодыжку. Она сжимает ноги. Всхлипывает. Поворачивается ко мне и втягивает голову в плечи. Не глядя мне в глаза, она начинает говорить:

— Уходи… Пожалуйста, уходи… Это… Это ловушка, Артмаэль…

Наши глаза встречаются чуть ли не случайно. Она выглядит измождённой. Хрупкой. Сломленной. Совсем другим человеком. Тем, которым она не хотела стать.

Но я не уйду без неё. Не брошу её здесь. Чтобы там ни говорили ей голоса, чем бы там ни угрожал ей Кенан, её место не в этой грязной постели. Её место — на пути к её мечтам. Её место вдалеке от этого ублюдка, который хочет сделать из неё рабыню, без воли и чувств.

Её место так высоко, как ей и не снилось.

И если я должен умереть, чтобы она стала свободной, то я готов пойти на это. Потому что оно того стоит. Она того стоит.

Убей, убей, убей.

Я помогу ей справиться со страхами. Как только покончу с мерзавцем, никто никогда не причинит ей боли.

Вкладываю ей в ладонь её же кинжал вместо ответа. А я не брошу её безоружной. Она сжимает его обеими руками для большей надёжности. Вместе с тем я снимаю свой плащ и накрываю её замёрзшее истерзанное тело. Она плачет. Не знаю, осознаёт ли она это, замечает ли слёзы, текущие по лице, чувствует ли вообще что-то.

— Скоро мы будем в безопасности, Линн, — обещаю ей.

Я протягиваю руку, чтобы стереть кровь с лица. Она дёргается в сторону, избегая прикосновения. Отстраняется. Между нами открывается пропасть. Её страх вонзает кинжал в моё сердце по самую рукоять.

Я делаю глубокий вдох. Ничего страшного. Она смотрит на меня виновато. С отчаянием. Всё в порядке.

Когда она опускает взгляд на свои колени, я понимаю, что ничего не в порядке.

— Они хотят убить тебя… — слышу её шёпот. — Не он… Кто-то другой… Есть ещё кто-то…

Поначалу её слова кажутся бессмысленными. Ещё кто-то? Предатель из дворца? Мне придётся иметь дело не только с Кенаном, но и его союзником? Двое против одного — это не то, что я ожидал. Это неравный бой. Не думаю, что у меня будет хоть один шанс, если они устроят мне засаду.

Оглядываюсь вокруг. Мы находимся в круге света, отбрасываемого свечой. Я наклоняюсь, чтобы задуть её. Огонёк гаснет. На мгновение я слепну в темноте, но постепенно глаза привыкают. Я стараюсь успокоить сердцебиение. Контролирую дыхание. Всё тело ноет, когда я выпрямляюсь. Всё кажется слишком громким теперь, когда мои чувства обострились во мраке.

И тогда я замечаю его. Кенан стоит в дверном проёме эдаким силуэтом, не вписывающимся во всё остальное. Чувствую, как желудок сворачивается в узел. Желание наброситься на него и раз и навсегда покончить со всем этим кошмаром слишком велико. Луна за его спиной освещает остриё короткого меча в его руке. Я взвешиваю в руке свой. Понимаю, что сжимал рукоять слишком крепко.

Пальцы затекли. Рука онемела.

Если с ним и есть кто-то ещё, то я его не вижу.

— Тебе понравилось, в каком виде я оставил её для тебя, Артмаэль? — спрашивает он спокойным голосом, словно это всё просто такая шутка. У меня закипает кровь. К горлу подкатывает желчь. — Прекрасна, не правда ли? И очень хотела увидеть тебя. Клянусь, пока я трахал эту шлюху, она бормотала твоё имя.

Стараюсь дышать глубоко. Сохранять спокойствие. Он хочет вывести меня из себя. Взбесить так, чтобы гнев ослепил меня. Первым делом я укорочу его ядовитый язык. Чтобы он никогда больше не разговаривал со мной так. Чтобы никогда больше не смог назвать её шлюхой. А затем я осуществлю своё обещание, которое дал ему в кабинете замка. Я кастрирую его. Он будет кричать от боли, истекая кровью. Я отрежу все его пальцы один за другим. Заставлю ползать на коленях перед Линн и умолять её о пощаде. Умолять меня. И только после этого я отрублю ему все конечности, пока он не потеряет сознание от боли и кровопотери, и затем убью его.

Убью. Убью. Убью.

— Я должен был убить тебя ещё в библиотеке, когда мы были одни, и приказать солдатам бросить твоё тело в море, — прищуриваюсь. — Ты пожалеешь, что я этого не сделал.

— Так же или сильнее, чем ты будешь жалеть всю жизнь о том, что не убил меня, когда мог, Артмаэль? — встаю между ним и Линн, которую он, кажется, хочет продолжить мучить, если не прикосновениями, то взглядами и словами. — Это всё твоя вина, Артмаэль. Ты мог это предотвратить. Сможешь теперь житьс этим? Ты ведь мог этого избежать…

Не слушай его.

Это не твоя вина.

Ты запер его в темнице.

Ты не мог предугадать, что он сбежит.

Всё в порядке.

Вот только ничего не в порядке. Я мог бы найти тысячу оправданий, но знаю, что он прав. Я не смогу с этим жить. Не смогу себе простить. Не смогу быть королём, каким собирался стать, пока не убью его собственными руками. Пока не отомщу за себя, за отца и за Линн. Он убил нас всех в том или ином смысле.

Теперь настал его черёд умереть.

Убей-убей-убей-убей-убей…

Я повешу его тело на дереве и оставлю на растерзание падальщикам. Чтобы даже после смерти он не обрёл покоя.

Делаю шаг к нему. Второй. Третий. Чтобы остановиться прямо перед ним, мне хватило четырёх шагов. Здесь мало места, но достаточно, чтобы нанести удар. Я сражался с людьми. Я побеждал чудовищ.

Этот подонок не протянет и нескольких минут.

Но он не так прост, как кажется. Он тоже владеет мечом. В конце концов, он дворянин. Скрестив оружие, мы кружим по тесной комнатке. Мой мозг затуманен ненавистью, а он весьма проворен, несмотря на свой возраст. У него была хорошая подготовок. Большой опыт.

Когда я нападаю, он отражает удар. Когда он делает выпад, я блокирую его меч, но удар оказывается настолько сильным, что мне приходится стиснуть зубы.

Я сейчас не в лучшей форме. У него преимущество.

Первый удар я блокирую.

От второго уворачиваюсь.

Третий застаёт меня врасплох и заставляет терять позиции.

Четвёртый — это пинок в живот и попытка повалить на пол. Меч вылетает из моей руки. Согнувшись пополам, я пытаюсь восстановить дыхание. Больно, но не так сильно, как от осознания того, что я не смог защитить Линн. Что я не смог ничего для неё сделать. Что не выполнил все свои обещания ей. Что не был рядом. Что не уберёг её.

На глаза набегают слёзы. От злости. Мне тяжело дышать. Я тянусь к мячу, но Кенан наступает на мою руку. Раздаётся хруст. Что-то ломается. Я задыхаюсь.

Прости меня. Прости меня, Линн. Прости меня, отец. Прости меня, Сильфос.

Я не тот король, которого вы хотели. В которого верили.

Я не гожусь для этой роли.

— Это и есть тот великий герой, о котором все говорят? — насмехается он, перенося весь свой вес на мою руку. Я открываю рот в безмолвном крике. — Ты просто мальчишка. Покончить с тобой будет так же просто, как с твоим папашей…

Он поднимает меч. Я чувствую, что всё. Это конец. Я никогда не не надену корону. Никогда не сделаю её счастливой. Закрываю глаза. Сжимаюсь. Хочу сказать ей в последний раз, что люблю её…

Умираю.

Но почему-то смерть не наступает.

Меч, не коснувшись меня, с грохотом падает рядом на пол. Я распахиваю глаза. Надо мной хрипит массивная фигура Кенана. Его шатает. Освободившуюся руку я прижимаю к груди. Крови нет, но больно так, что вот-вот могу свалиться в обморок.

Ублюдок издаёт низкий, гортанный, прямо-таки нечеловеческий рёв.

Рука выдёргивает кинжал из его горла.

Безжизненное тело падает рядом со мной — так близко, что я могу до него дотянуться. У него распахнуты глаза, он смотрит на меня, но уже не видит. Мне кажется, он пытается рассмеяться, но изо рта раздаётся бульканье, и тут его начинает тошнить кровью. Тёмная жидкость — почти чёрная в этой темноте — пачкает мою одежду, ещё горячая.

Позади него Линн падает на колени. От неё слышится что-то вроде стона. Кинжал всё ещё в её руке. Она склоняется над его телом. С криком, пронизанным яростью и болью, она вонзает лезвие в спину Кенана.

Один раз.

Второй.

Третий.

Я хочу сказать ей, что он уже мёртв, но она рыдать и продолжает наносить удары, пока от Кенана не остаётся одно кровавое месиво из ошмётков кожи и плоти.

Мне приходится остановить её. Уцелевшей рукой я хватаю её за запястье, и она поворачивается ко мне, но взгляд остаётся невидящим. Не знаю, стоит ли обнять её. Не знаю, смогу ли. Она отскочит? Боль простреливает руку до самого плеча. Дыхание перехватывает, мир вокруг качается, но я держусь. Я не смог бы обнять её, даже если бы захотел.

А я хочу.

Хочу, чтобы она знала, что может поделиться со мной. Что она не одна. Что она никогда больше не останется одна.

Всё кончено.

— Линн…

Я зову её по имени, тихо, но этого достаточно, чтобы сломать стену и достучаться до неё. Она замирает. Смотрит на руку. От осознания — или, может, по инерции — резко разжимает пальцы. Кинжал падает на пол с глухим стуком. Я делаю вдох. Она опускает руку.

Несколько минут мы стоим молча, глядя на труп, будто опасаясь, что он оживёт.

Но он не оживает.

ЛИНН

Кровь. Я вся в крови. Кенан весь в крови. Пол весь в крови.

Весь мир в крови.

И мне это нравится.

Я смотрю на свои руки, погружённые во мрак тёмной комнаты. Только свет луны раскрывает то, что они испачканы. В этой темноте можно подумать, что это что-то другое. Например, грязь после дождя. Или какая-нибудь еда. Что угодно.

Но это кровь.

Его кровь.

Сколько часов я уже здесь? Время, казалось, остановилось, когда он вновь взял меня силой. Когда он вновь лишил меня всего. За ночь и весь следующий день…

Снова и снова, и снова, и снова.

Теперь он мёртв. Мёртв. Наверняка. Я не могу оторвать глаз от его трупа. Надо было сделать это ещё в тот раз, когда я впервые ударила его ножом. Надо было убедиться, что он перестал дышать. А ведь я всё ещё этого не сделала.

Может, надо отрезать его голову. Может, надо ударить ещё.

Может, этого недостаточно. Даже сейчас он может подняться.

— Линн.

Артмаэль.

Его голос вытаскивает меня из пучины безумия, в которую я начала погружаться. Поднимаю глаза на него. Медленно. Осторожно. Его чуть было не убили. Его. Единственного за много лет, кто был добр ко мне. Единственного, кто сумел убедить меня, что я ещё могу стать счастливой. Снова смотрю на Кенана. Надо проверить, что он мёртв. Надо удостовериться, что теперь он точно никогда больше не появится в нашей жизни. Надо убедиться, что никто не причинит вреда Артмаэлю.

Другой… Есть ещё кто-то…

Я должна убить этого неизвестного. Кем бы он ни был. Я никому не позволю навредить ему. Ему, из всех людей в мире, никто не причинит вреда, пока я жива.

Убийца. Может, это моё настоящее предназначение. Может, это то, для чего я гожусь.

Чтобы убивать.

Мне понравилось убивать его. Это было невероятно ощущение. Его смерть принесла мне удовлетворение. О, ещё какое…

Я осознаю, что начала смеяться, только когда этот звук отражается от стен. Я осознаю, что начала плакать, только когда слёзы капают на руки в крови, пытаясь смыть её.

— Линн!

Чьи-то ладони хватают меня за руки, и я тут же напрягаюсь. Не успеваю понять, что происходит, как резко вскидываю колено. Не трогайте меня. Никому нельзя меня трогать. Пусть даже пальцем не смеют прикасаться.

Боль на лице Артмаэля, когда он падает на пол от моего удара, возвращает меня в реальность.

Я ломаюсь.

Что же я делаю? Что я чувствую? Что происходит? Что это только что было? Что будет дальше? Артмаэль. Артмаэль. Мой Артмаэль. Он не хотел ничего плохого. Никто не собирался причинить мне боль. Кенан уже мёртв. Я убила его. Я убила его и теперь не могу себя контролировать. Я теряю рассудок. Я хотела расчленить его. Я уже собиралась это сделать. Меня радовала его смерть.

Я наслаждалась этим.

Да я такое же чудовище, что и он.

Смотрю на свои ладони. У меня начинается истерика. Хочу сбежать отсюда. Мне нужно убраться отсюда поскорее. Я дрожу. Встаю, пошатываясь, обессиленная. Смотрю на Артмаэля, тяжело дыша. Почему? Почему я испугалась его? Я больше не смогу к нему прикоснуться? Или, может, он не захочет прикасаться ко мне после всего этого, после того, как я у него на глазах жестоко убила человека?

После того, как увидел, как я смеюсь над трупом, как психопатка.

Но он всегда видел настоящую меня под всеми масками, поэтому он поднимается, а я тону. Делаю шаг назад. Пусть только не трогает меня, я не вынесу его прикосновений. Я грязная. Слишком грязная. Я уже забыла его нежность. Всё это стёрто из памяти грубостью Кенана.

— Спокойно, спокойно, — говорит он.

Но я не могу успокоиться. Как можно сохранять спокойствие после всего этого? Меня трясёт. Я отхожу от него ещё дальше. Мне хочется кричать, но голос не слушается. Хочется рыдать, но мне слишком страшно, чтобы лить слёзы.

Что я творю? Что я творю? Что я творю?

Он поднимает руки. Протягивает их ко мне со стоном и гримасой отчаяния. Я смотрю на них, как дикий лесной зверёк, боящийся людей. Его правая рука дрожит. Пальцы странно заломлены. Он не отрывает от меня глаз. Сколько боли в его взгляде… Это я причинила эту боль.

Подойди, Линн.

Не могу.

— Всё хорошо, Линн, — уверяет Артмаэль с мольбой в голосе. — Не смотри на меня так.

— Я убила его.

— Он собирался убить меня. А ты меня спасла.

— Я смеялась.

— Это нормально…

— Я смеялась, потому что убила его. Я была счастлива, потому что убила его. Мне это понравилось. Я хотела продолжить. Хотела убивать его снова и снова. Хотела разрезать его на кусочки, разорвать, растерзать, распотрошить, расчленить…

— Знаю, — сглатываю. Знает? Я затихаю. Принц делает шаг ко мне, показывая пустые ладони. — Знаю, потому что мне тоже этого хотелось. Но это… это были не мы, Линн. Нами управляла ярость. Боль. Ненависть. Я знаю, какая ты на самом деле. Я хорошо тебя знаю. Я очень скучал по тебе, Линн. Я люблю тебя.

Я пытаюсь унять бешеное сердцебиение. И восстановить дыхание. Слова звучат словно бы издалека, будто он не стоит сейчас прямо передо мной, глядя на меня с таким отчаянием. Нерешительно киваю. В памяти рвутся на поверхность наши шутки. Дразнящие нотки в голосах, когда мы подкалываем друг друга. Нежность, с которой мы говорим друг другу о любви…

Сколько времени мы провели в разлуке? Теперь мне кажется, что целую вечность.

— Не… трогай меня.

Это единственное, что мне удаётся выдавить в ответ. Я не могу позволить ему прикоснуться ко мне. Не хочу, чтобы он дотрагивался до меня. Вообще кто-либо. И он тоже.

— Ладно, — он опускает руки. Я поджимаю губы. Почему он это терпит? — Я не буду к тебе прикасаться. Мы просто уедем отсюда, согласна? Пошли.

Медленно киваю. Бросаю нервный взгляд на тело на полу, но Артмаэль загораживает мне обзор.

— Хватит, Линн. Всё уже позади.

Он мёртв. Он больше не тронет меня. Никто меня не тронет.

Снова киваю. Все движения кажутся механическими. Будто тело не принадлежит мне. Не понимаю, как мне вообще удаётся стоять на ногах.

Артмаэль смотрит на меня. Я смотрю на него.

Ещё никогда мы не были так далеко друг от друга, как в этот самый момент.

— Ваше высочество?

Мы оба подскакиваем от неожиданности, и я прячусь под плащ принца. Любой звук сейчас мне кажется ужасным, особенно незнакомые звуки, как, например, этот женский голос, повторившийся секунду спустя откуда-то снаружи:

— Ваше высочество, вы здесь?

Принц выглядывает из хижины. Снова смотрит на меня и жестом зовёт за собой. Киваю ещё раз. Он выдерживает дистанцию, хоть и идёт рядом. Холодный ночной воздух безжалостно нас кусает, вынуждая стиснуть зубы. Укутываюсь сильнее в плащ.

— Ох, ради всех Стихий!

Поднимаю растерянный взгляд и вижу светловолосую девушку с небольшим фонарём в нескольких шагах от нас. Заметив меня, она пугается. Свободная рука лежит на круглом животе.

Она смотрит через моё плечо на Артмаэля, стоит ему выйти из хижины.

— Арельес? — потрясённо спрашивает он. Мне незнакомо это имя. Он ни разу его не упоминал. — Что ты здесь делаешь? Я же сказал твоему мужу…

— Через два часа, да-да! Но мы переживали за вас, — девушка выглядит крайне обеспокоенной. — Мы отправились следом за вами, но вы скакали так быстро, что я потерялась… Я не знала, где нахожусь. Хотела вернуться во дворец, как вдруг заметила этот домик и…

У девушки срывается голос, она всхлипывает. Артмаэль делает глубокий вдох, но, кажется, не вслушивался особо в её сбивчивый рассказ. Всё это время он смотрел на меня. И сейчас он поднимает руку, указывая направление.

— Сможешь взобраться на лошадь?

Не знаю. Я не чувствую собственных ног. Уже не помню, как это — ходить, не шатаясь. У меня болит всё тело, и хотя мышцы потихоньку расслабляются, напряжение не покидает меня до конца. Но всё равно я киваю, глядя на него. Он выходит вперёд, указывая путь, а девушка, освещающая дорогу, переминается с ноги на ноги, не зная, что делать. Она кажется потерянной и напуганной. Если бы я могла чувствовать что-то помимо усталости и боли во всём теле, то пожалела бы её.

Впереди стоят две лошади: одна привязанная, а вторая пасётся рядышком. Артмаэль подводит меня ко второй, ориентируясь в свете фонаря Арельес, но когда я пытаюсь забраться в седло, мои руки сводит судорогой. Я стараюсь не смотреть на свои повреждённые запястья. У меня не хватает сил.

— Линн? — шепчет рядом принц.

Мы смотрим друг на друга мгновение. Меня разрывают сомнения. Его тоже. Мои руки дрожат, когда я протягиваю их к нему и кладу ладони на его плечи. Он задерживает дыхание и берёт меня за талию. Кажется, правая рука его не слушается, но он всё равно помогает мне взобраться. Я вздрагиваю. В памяти всплывает картинка. Кенан вбивается в меня. Зажмуриваюсь. Голова кружится. Артмаэль отпускает меня сразу же, как только проверяет, что я села, но не сводит глаз, полных боли. Я не единственная, кто сейчас страдает. Даже представить не могу, каково ему видеть меня в таком состоянии.

Не знаю, что с нами будет дальше…

— Ваше высочество? — зовёт Арельес в тот момент, когда между нами повисает напряжённая пауза.

Артмаэль разворачивается и смотрит на неё.

Дальше всё происходит слишком быстро.

Улыбка Арельес. Падающий на землю фонарь. Блеск лезвия в её руке. Глухой стон Артмаэля, когда кинжал вонзается ему в грудь. Крик от второго удара. И снова блеск, когда она заносит кинжал в третий раз…

Я кричу, спрыгивая с лошади и набрасываясь на девушку.

Мы вступаем в схватку. Внезапно я вспоминаю, что девушка, лежащая подо мной, когда я сбиваю её с ног, беременна. Кинжал падает на землю, а я думаю только о том, что надо его схватить и убить её, как Кенана. Убить её, как она попыталась убить Артмаэля.

Другой человек. Эта девушка и есть тот самый «кто-то ещё». Союзница Кенана.

Она заслуживает смерти.

Но я слишком слаба. Мне даже не хватило сил оседлать лошадь. Даже будучи беременной, она сильнее меня. Мы перекатываемся, и она бьёт меня по лицу. Я стону, дёргаясь. Задыхаясь, поворачиваю голову в сторону. Артмаэль. Артмаэль едва дышит, его рубашка пропитана кровью. Он прижимает руку к груди, стараясь остановить кровотечение. Лёжа на земле, он откашливается и пытается подползти к нам, но безуспешно.

Он умирает.

Руки девушки сжимаются на моей шее. Она давит изо всех сил. Я открываю рот. Мне хватает воздуха. Задыхаюсь. В глазах темнеет. В голове проносится свист.

Я тоже умираю.

Всё закончится здесь. Даже после смерти Кенана мы не смогли спастись. Даже после смерти Кенана мы с Артмаэлем не можем быть вместе. У нас не было ни шанса.

Ни на счастье.

Ни на будущее.

Ни на осуществление мечты.

Как вдруг всё прекращается.

Давление исчезает. Кислород поступает в лёгкие. Я судорожно глотаю воздух.

Кашляю.

Голова кружится.

Ничего не понимаю.

Краем сознания улавливаю какие-то крики.

Пытаюсь сосредоточиться, но мир вокруг раскачивается. Я слишком обессилена. Мой мозг больше не вынесет.

— Эта женщина пыталась убить твоего брата! Поверь мне! Я же твоя жена! — доносится до меня голос Арельес, но как-то странно — будто я под водой, и все звуки приглушены.

— Хватит с меня твоих игр, Арельес.

Этот мужской голос мне тоже незнаком. Свист в голове звучит громче. Я пытаюсь вернуться в реальность, но не поулчается.

Веки сами закрываются.

Артмаэль, пожалуйста, выживи…

— Наденьте на неё оковы и не отпускайте до самого замка. Не позволяйте ей сбежать. Девушку и моего брата немедленно отнесите к волшебнику.

Надо мной движутся тени. Чьи-то руки поднимают меня, вызывая дрожь во всём теле.

Я теряю сознание с заставшей мольбой на губах.

* * *

Когда мне в лицо прилетает кулак, я просыпаюсь.

Распахиваю глаза. Это был просто сон. Очередной кошмар. Они снова вернулись.

Солнце слепит глаза. Из горла вырывается недовольный стон. Оно жжётся. Окидываю взглядом окружающее пространство. Большая комната. Большая кровать. Роскошная мебель, прямо как в Дионе, а то и круче. Рядом со мной сидит парень. У него серые глаза, как у Артмаэля. На лице написано беспокойство.

Облегчённо выдыхаю.

Где это я?

— Линн, верно?

Парень поджимает губы, когда я смотрю на него. Не знаю, кто это. Да и неважно. Где Артмаэль? Последние воспоминания перед обмороком вызывают головную боль. Его ударили кинжалом. Та девушка напала на него. Она хотела убить его.

Я резко поднимаюсь. Мир вокруг вращается. Падаю обратно на подушку.

— Осторожно! Говорил мне Артмаэль, что ты девушка безрассудная…

— Артмаэль… — шепчу я в ответ.

Не могу вновь поднять веки. Пока не чувствую прикосновения к руке. Напрягаюсь, распахиваю глаза и отдёргиваю руку, сжимаясь.

Парень, который на самом деле выглядит довольно безобидно, смотрит на меня округлившимися глазами.

— Прости, — шепчет он, сглатывая. — Я просто хотел помочь тебе подняться и… — замолкает и опускает голову. — С Артмаэлем всё хорошо. Жить будет, по крайней мере. Его исцелили, и сейчас он отдыхает, — он берёт какой-то стакан с пряно пахнущей жидкостью и протягивает мне, стараясь улыбаться. — И тебе тоже советую. Пей. Волшебники сказали, что тебе это поможет.

Не хочу ничего пить, несмотря на то, что пересохшее горло горит и требует живительного бальзама. Снова смотрю на парня. На этот раз вдумчиво. Цвет его глаз даёт мне подсказку.

— Ты… Жак?

Парень не отводит руку, хотя и теряется немного, осознав, что так и не представился.

— Точно, где же мои манеры… Ты, должно быть, не понимаешь, где находишься и что происходит, а я даже имени своего не назвал. Да, я Жак, единокровный брат Артмаэля. Он попросил меня, если с ним что-то случится, позаботиться о тебе.

Это вполне в духе Артмаэля, хотя я не заслуживаю такой заботы с его стороны. Снова пытаюсь подняться, на этот раз осторожнее, и внимательнее осмотреться вокруг. Отмечаю, что кто-то потрудился надеть на меня ночную рубашку, очень приятно ощущающуюся на теле. Также замечаю, что несмотря на оставшуюся боль, мои раны уже не так глубоки: на запястьях, например, остались лишь розоватые следы. Когда я осматриваю своё тело, мне кажется, что на нём осталось намного меньше отметин, чем было.

— А мы сейчас…

— В замке. Как только мы вас нашли, то поспешили привезти сюда.

Бросаю на него задумчивый взгляд. Не знаю, можно ли ему доверять.

— Та девушка… которая напала на Артмаэля, а затем на меня. Она твоя жена, верно?

Все его попытки быть милым и дружелюбным терпят крах. Любой намёк на улыбку пропадает, сменяясь мрачным выражением лица и горечью. Он даже не может посмотреть мне в глаза. Я замечаю, как он сжимает кулаки.

— Да, Арельес. Она… сидит взаперти в нашей… — кривится. — В наших покоях. Её охраняют. Тебе не о чем беспокоиться.

— Меня беспокоит не она… — я снова смотрю на стакан в его руках, а затем на лицо. — Разве не ты стоишь за всем этим?

Мои слова удивляют его. Его округлившиеся глаза говорят сами за себя. Этот парень и мухи не обидит — по крайней мере, сознательно.

— Нет! — он хмурится и опускает взгляд в пол. — Я ни о чём не подозревал, хотя это говорит о том, что я… полный придурок, — он проводит рукой по лицу и вздыхает. Опускает стакан на тумбочку, раскрашенную цветочными узорами, и встаёт. — Когда Артмаэль помчался… спасать тебя, я так понимаю, он сказал, что я должен отправиться за ним через два часа. Но… я не мог ждать. Не мог надеяться на удачу, — Жак хмурится ещё сильнее и поджимает губы. — Он король, даже если немного не в своём уме. Он нужен Сильфосу. И он мой брат, хотя мы знаем друг друга всего ничего. Поэтому я решил собрать отряд солдат и сразу же последовать за ним. Я даже не догадывался, что Арельес уже поехала за ним, потому что мне она сказала, что все эти новости о твоём похищении её ужасно напугали и что ей лучше пойти прилечь, — Жак криво улыбается, его слова полны горечи. — Когда… Когда мы были уже близко, я приказал солдатам ехать как можно тише. Мы намеревались застать врага врасплох. Но… в итоге мы сами были застигнуты врасплох. Начиная с того, что я не ожидал увидеть свою жену там… А стоило нам подойти ближе, как она на наших глазах напала на Артмаэля, — он стискивает зубы, едва ли не трясётся от гнева и разочарования. — И потом на тебя. Я уже подумал, что она тебя убьёт. Мы успели в последний момент…

Звучит искренне. Его боль кажется… настоящей. Если это правда, что собственная жена обманывала его всё это время… Но зачем ей это было? Какова была её цель? Чтобы её муж получил корону? Или даже… она сама? Насколько далеко она готова была зайти?

Поколебавшись немного, беру стакан и выпиваю залпом. Прохладная сладкая настойка приятно течёт по больному горлу. Я отбрасываю все покрывала под внимательным взглядом Жака. Осталось сделать только одно. Ни о чём другом я даже думать не могу.

— Артмаэль, — шепчу я, глядя на Жака. — Мне нужно его увидеть. Мне нужно лично убедиться, что с ним всё в порядке.

Парень немного сомневается, но в итоге решает, что не стоит мне отказывать в этом, и соглашается. Я осторожно вылезаю из кровати, чувствуя, как ноют все мышцы в теле от напряжения, но стараюсь не показывать ему, чего стоит мне каждое движение.

— Возможно, я… лезу не в своё дело, — тихо начинает он. Я смотрю на него непонимающе. Он подходит к двери из красного дерева с резными узорами. — Но… не думаю, что Артмаэль стал бы рисковать жизнью ради первой встречной. Мне кажется, что между вами нечто большее, верно?

Жар обжигает щёки. Но правда в том, что я не знаю. После всего случившегося я как-то не уверена, что будет с нашими отношениями.

— Да, ты переходишь черту.

Брат Артмаэля прочищает горло. Он открывает дверь и кивком предлагает мне зайти в соседнюю комнату.

— Прости. Я просто хотел понять, не ошибся ли, когда сказал отнести тебя в покои королевы. Только они находятся рядом с покоями короля.

Краснею ещё сильнее, но на этот раз решаю промолчать. Соседняя спальня оказывается даже больше той, в которой я очнулась, с массивной мебелью. Над огромной кроватью висит балдахин, расшитый золотой нитью. Комната освещена солнечным светом из окна, но я могу различить только силуэт среди множества одеял и подушек, тихий и неподвижный. Ничего не говоря Жаку, я медленно подхожу к кровати.

— Если тебе что-нибудь понадобится, Линн… Только дай знать. Мы к твоим услугам.

Дверь закрывается прежде, чем я успеваю придумать ответ.

Я стою на месте, не решаясь подойти ближе. Смотрю на свои руки. С них уже смыли всю кровь. Должно быть, меня всю искупали, пока я была без сознания. Но от этого я не чувствую себя чище или достойнее.

Снова оглядываюсь вокруг. Здесь всё такое огромное, что я чувствую себя маленькой и ничтожной. Совершенно незначительной.

«Мы к твоим услугам». Королевский двор к услугам проститутки? Звучит нелепо.

Опускаю голову. Сейчас не время об этом думать. Сейчас имеет значение только Артмаэль: что он жив, что он скоро откроет глаза. Этого достаточно. А потом… Не знаю, что будет со мной. С нами.

Я не хочу сделать ему больно.

Прохожу оставшиеся шаги до кровати и смотрю на его лицо. Он бледен, волосы липнут ко лбу. Выглядит слабым, но дышит глубоко, погружённый в сон — явно более приятный, чем реальность. Присаживаюсь рядом, стараясь не разбудить. На нём нет рубашки, и руки лежат поверх одеяла. Я смотрю на него. Смотрю, пока в памяти не отпечатывается каждая его чёрточка. Смотрю, пока не начинаю видеть его даже с закрытыми глазами.

Протягиваю пальцы. Я хочу приказать им не дрожать, ведь они хорошо его знают. Ведь они любят прикасаться к нему, как и вся я люблю его. Он не причинит мне боли.

Но они всё равно дрожат. Мной движет страх — перед ним или самой собой. Мне страшно сближаться с тем, кого люблю, потому что у меня вновь могут его отнять. Мне будет ещё больнее потерять его снова.

Но пока нам это не грозит. Кенан мёртв. Он больше не вернётся. Он был единственной моей связью с прошлым, и теперь его нет. Всё хорошо. Я смогу, я справлюсь. Я забуду всё это. Научусь заново. Я сумею. Я должна суметь.

Мягко касаюсь его ладони, почти невесомо.

Но я не могу не вспомнить другую руку. Ухмылку. Грубые прикосновения.

Зажмуриваюсь, как если бы тем самым можно было заблокировать неприятные воспоминания. Всё хорошо, Линн. Успокойся, Линн. Ты никогда не тянулась к этой руке, помнишь? Это не та рука. Ты касаешься пальцев Артмаэля, потому что хочешь этого, так? Это не то же самое. Забудь. Всё хорошо. Всё правильно.

Но сколько бы я ни пыталась убедить себя, мне тяжело дышать. Я заставляю себя не отдёргивать руку, гладить его кожу, вспоминая приятные ощущения. Он намного ласковее. У них нет ничего общего. Я пытаюсь вспомнить, какими были его прикосновения, но не получается, потому что сразу в памяти всплывают другие, далеко не такие приятные. Я пытаюсь вспомнить нежные движения его рук, но в то же время не могу не думать о тошнотворных прикосновениях.

Перед глазами всё плывёт, я стискиваю зубы. Пытаюсь сдержать слёзы, грозящие пролиться.

Я не смогу это сделать.

— Линн…

Вздрагиваю и поднимаю взгляд. Артмаэль открыл глаза и смотрит на меня. Я вижу на его лице боль. Сожаление. Все те эмоции, которые я не хотела в нём вызывать. Поджимаю губы. Он ничего не говорит, только прикрывает веки с отчаянием, исказившим его черты. Его ладонь слегка раскрывается, я переплетаю наши пальцы, но даже этого, кажется, недостаточно, чтобы пробить стену между нами.

— Прости… — произносит он. — Прости меня, Линн… Прости… Я не успел… не успел…

В его голосе надрыв. Его мучает совесть. Я не хотела, чтобы он винил себя. Я не желаю ему этой боли.

По моим щекам текут слёзы.

— Это не твоя вина. Ты не мог знать и не мог ничего с этим сделать. Пожалуйста, не говори так…

— Я должен был убить его, когда была такая возможность, а не запирать в темнице. Я должен был… но не сделал этого, Линн, — он снова открывает глаза. Его пальцы сжимают мои, я пытаюсь подавить нарастающие мучения в груди, когда он это делает. — Я велел арестовать его, думал, что этого будет достаточно, что так он никому не причинит вреда, а теперь… теперь ты… то, что он с тобой сделал…

Я не хочу, чтобы он говорил об этом или вообще вспоминал. Я бы предпочла, чтобы он никогда не видел меня в том состоянии. Ведь с ним я могла быть кем-то другим. И я хочу, чтобы вновь стало, как прежде. Хочу, чтобы он забыл, не меньше, чем хочу забыть сама.

Не такой должна была быть наша встреча.

Делаю глубокий вдох. Я должна сделать что-нибудь, чтобы стереть это выражение с его лица. Стереть его боль, потому что с моей ничего сделать нельзя.

— Я сама говорила тебе не убивать его, — напоминаю ему. Вздыхаю и стараюсь взять себя в руки, чтобы он видел меня спокойной и уверенной, чтобы не заметил, с каким трудом мне даётся каждое слово. — Всё хорошо. Ты не виноват. Ты ничего мне не должен. Всё не так страшно, — ложь. — Я скоро поправлюсь, — ложь. — И забуду всё это, как страшный сон. Всё уже позади. Дальше всё будет хорошо.

Ложь. Ложь. Ложь.

Взгляд Артмаэля — отдельный вид пытки.

— Скажи мне, что это ничего не меняет, Линн… Что мы будем вместе. Что ты не станешь закрываться в себе. Не станешь убегать от меня.

Стискиваю зубы. Хочу перестать плакать, улыбнуться ему и сказать, что, конечно же, всё будет как прежде. Как будто ничего не было и мы остались прежними.

Не уверена, так ли это на самом деле.

Зажмуриваюсь, сдерживая всхлип.

— Я не хочу обременять тебя, Артмаэль. Я этого не вынесу, понимаешь? Я уже говорила тебе, что не хочу жалости. Ни тогда, ни сейчас. И ты… не заслуживаешь всего этого. Не заслуживаешь девушку, которая дрожит от малейшего прикосновения или на которую больно смотреть… — я открываю глаза, чтобы взглянуть на него. Теперь он пытается взять себя в руки, чтобы я не видела его страданий, но он никогда не умел носить маску так хорошо, как я. — Потому что тебе тоже больно, правда? Я же вижу, Артмаэль…

Он разворачивает ладонь и касается моей руки. Меня трясёт от этого. Ему больно видеть мою реакцию. Стараюсь сдержаться, но не могу. И всё же продолжаю пытаться не вырываться, не сбегать, не прятаться, не замыкаться в себе.

Боль в груди сильнее всех прочих ран, что у меня были.

— Я смогу это выдержать, Линн. Смогу больше никогда не прикасаться к тебе, если так нужно. Никогда не обнимать, не целовать. Но я не могу потерять тебя. Только не так. Потому что есть огромная разница между отказом от физического контакта и… полным разрывом отношений. В своём письме ты писала, что веришь в наше будущее. И я тоже верю, поэтому… поэтому мне всё равно. Я люблю тебя. Ты не можешь этого изменить.

Я его не достойна. Я не заслуживаю стольких усилий, стольких страданий. Такого желания бороться. Я совершенно того не стою. А теперь, когда мне даже невинное прикосновение стало невыносимо… Ему будем плохо. Нам обоим будет плохо: ему, когда он будет видеть, как меня трясёт, и мне, когда я буду видеть его обиду и боль. Я не хочу этого. Я не смогу так жить.

— Я не хочу причинять тебе боль, Артмаэль, — объясняю ему, глядя на наши руки. Сжимаю его ладонь, несмотря на то, что мои пальцы деревенеют от этого. — Не хочу, чтобы ты видел одну только сломанную душу.

— Я вижу всю тебя, Линн. Ту девушку, которую хорошо знаю и люблю. Ты всё ещё такая, даже если тебе сейчас сложно в это поверить, — он крепко сжимает мою ладонь, и я напрягаюсь. Его пальцы тут же ослабляют хватку. — Линн… — он делает вдох. — Послушай, чтобы справиться со всем этим, мне нужно только одно: скажи, что ты меня любишь. Ты можешь причинить мне боль только одним способом: если скажешь, что нет, не любишь.

Я не могу это выдержать. Моя выдержка даёт трещину. Я начинаю рыдать, меня разрывает от злости, боли и грусти. Отнимаю у него руку, чтобы спрятать в ладонях лицо, чтобы он не видел. Ни страданий, ни болезненных воспоминаний, ничего. Чтобы не знал, что этими словами добил меня окончательно. Я просто хочу утонуть в собственных слезах, смыть с себя всю грязь и не чувствовать вездесущих прикосновений Кенана. Хочу обнять парня, который смотрит на меня, чувствуя сожаление и бессилие, и поцеловать его, заняться с ним любовью, как раньше, чтобы его ласки стёрли из памяти другое лицо… Но не могу. Просто не могу.

И больше всего меня пугает то, что я не знаю, смогу ли когда-нибудь вообще. Он говорит, что прежняя Линн никуда не делась, но что, если она никогда не проявит себя? Что, если она умерла навсегда?

Однако есть кое-что, что даже Кенан не смог у меня забрать. Он лишил меня гордости, чести, радости, личности.

Но он даже близко не смог подобраться к моим чувствам к Артмаэлю.

Всхлипывая, я смотрю на него. Как минимум, он имеет право знать, что хотя бы это не изменилось. Что я больше не боюсь любить, потому что даже если сейчас мне только больнее, зная, каково это любить его, было бы намного хуже никогда не испытать этих чувств.

— Я люблю тебя… Даже сейчас, Артмаэль… Даже если… никогда не стану прежней — той девушкой, которую ты полюбил, я всё равно… люблю тебя… Я очень сильно тебя люблю…

В его глазах тоже стоят слёзы.

— Я останусь рядом с тобой, — шепчет Артмаэль надломленным голосом. — Не знаю, будет ли этого достаточно. Выйдет ли из этого хоть что-то. Но… я хочу попытаться. А ты?

Несмотря ни на что, киваю, вытирая рукой лицо. Какая же я глупая. Как бы я хотела перестать плакать. Хотя бы это. Начать хотя бы с этого.

Я хочу поправиться. Хочу снова преодолеть своё прошлое. Хочу, чтобы он вновь научил меня верить.

Даже если сейчас мы мучаем друг друга, мне хочется верить, что порознь нам будет намного хуже.

— Можно… обнять тебя? — спрашиваю его. Он забывает, как дышать, а я съёживаюсь, пытаясь сдержаться и расплакаться вновь. — Ты и я… Но… только ты… не трогай меня, пожалуйста… Пока что. З-знаю, так нечестно, но… я… пока что…

— Я очень хочу, чтобы ты меня обняла, — перебивает он, снова пытаясь улыбнуться, и застывает на месте. — Я не буду двигаться, обещаю. Обними меня… Этого будет достаточно.

И хотя мои руки дрожат, а в голове мелькают тошнотворные воспоминания, я всё равно наклоняюсь к нему и осторожно приобнимаю.

Я потихоньку вспоминаю, какая у него горячая кожа. Уверенное сердцебиение. Приятные ощущения.

Мои слёзы капают ему на грудь, пока я пытаюсь вновь обрести себя.

АРТМАЭЛЬ

Первые два дня я позволяю окружающим заботиться обо мне. Передал Жаку часть своих обязанностей, разрешил принимать некоторые решения от моего имени. Согласился, чтобы Линн сидела у моей кровати и заботилась обо мне. И даже еду слуги приносят прямо в постель, отчего я чувствую себя совершенно бесполезным. Также я смирился с тем, что ко мне заходят волшебники, осматривают, ощупывают, дают свои странные зелья, которым я по-прежнему не очень доверяю. Они мне никогда не нравились и вряд ли когда-то понравятся, но должен признать, что, возможно, они не такие уж плохие. В конце концов, все раны затянулись, насколько это было возможно (но стоит сказать, что моя коллекция шрамов за последние два месяца пугающе расширилась, и не спасают даже шутки Линн про то, каким грозным я выгляжу теперь без рубашки), да и рука уже совсем не болит. Может быть, маги хорошо устроятся в городе, будут лечить больных и раненых своими зельями и заклинаниями, несмотря на то, что большинство населения ещё более скептически относится к существованию сверхъестественных сил, чем я.

Конечно, физически на поправку иду не только я. Почти все отметины на лице Линн исчезли магическим образом. Она умело укладывает короткие волосы и, поскольку пока мы не в дороге, соглашается носить платья, которые подыскал ей Жак. Она сразу предупредила его, что не будет носить ничего вычурного, ей больше по вкусы простые и удобные вещи. Светлые ткани оттеняют загорелую кожу и подчёркивают её тёмные глаза. Каждый раз, когда она приходит ко мне, я не могу ею налюбоваться и нарадоваться её присутствию.

Конечно, самые опасные раны, которые продолжают кровоточить и требуют намного больше времени для заживления, не видны глазу. Но тут волшебники бессильны. Иногда я сам сомневаюсь, что смогу помочь ей справиться с этим. Стараюсь вести себя как ни в чём не бывало, сохранять оптимизм, но иногда боль становится невыносимой. По ночам, пока мы лежим в моей большой кровати, я борюсь с искушением сломать барьер, разделяющий нас, и обнять её, но боюсь, что тем самым могу потерять её навсегда. Поэтому лежу неподвижно, смотрю в потолок, сжимаю руки в кулаки, размышляя, а делаю ли я всё, что в моих силах, а можно ли ещё как-нибудь ей помочь. Она больше не пытается обнять меня, и я уже почти забыл вкус её поцелуев. Но если такова цена за то, чтобы она была в порядке, то я готов её заплатить.

Потому что это единственное, чего я по-настоящему хочу.

На третий день, наконец, когда я уже не в силах выносить то, что со мной все нянчатся, как с младенцем, я всё-таки встаю с кровати сразу после завтрака. Бреюсь, умываюсь, одеваюсь и стараюсь вести себя как король, которым скоро стану. Кожу вокруг ран всё ещё покалывает от резких движений, но я чувствую себя намного лучше, когда вижу в зеркале не больного, измождённого человека, а готового заняться делами.

Я так и слишком долго это откладывал.

Арельес заперта в своей спальне с той самой ночи, когда напала на меня, и ей ещё предстоит ответить на наши вопросы. Жак сказал, что не горит желанием разговаривать с ней, но всё-таки идёт со мной и Линн (которая категорически отказалась оставаться в наших покоях, пока я общаюсь с сумасшедшей, пытавшейся меня убить), когда я направляюсь допросить её и вынести приговор. Я замечаю, с каким отчаянием он смотрит на меч на моём поясе, и рефлекторно кладу руку на рукоять.

Мне жаль Жака, потому что он готов был целовать землю, по которой ходила его обожаемая супруга, но мне больше ничего не остаётся. Он признался, что именно она настаивала на том, чтобы он заявил свои права престол, когда узнала, что её муж — внебрачный сын короля. Уверяла его, что нужно дать их будущему сыну то, что он заслуживает. Чтобы он получил блестящее образование и в будущем мог занять самый высокий пост, о котором только могут мечтать люди.

И Жак, конечно же, пошёл у неё на поводу.

Я не могу винить её в том, что она желала лучшего своим будущим детям. Понимаю, почему она могла считать, что её муж мог бы стать лучшим королём, чем я. Но это не оправдание её преступлениям: убийство моего отца, если она к этому причастна, сговор с Кенаном, несколько попыток покушений на мою жизнь.

И как бы ни было это тяжело для Жака, он должен понимать, что после получения короны он, вполне возможно, мог стать следующим.

И всё это… ради короны? Не думаю, что её заботит судьба Сильфоса так же, как меня. Скорее всего, её интересовали только деньги и власть. В конце концов, всё зло в мире сводится к этому: люди платят, убивают или манипулируют, чтобы получить власть над остальными, не понимая, что для счастья достаточно иметь власть над самим собой.

Ах, Артмаэль Философ. Как вам такое? Некоторым нравится размышлять о таких вещах…

Когда стражники у дверей, ведущих в покои Арельес, впускают нас внутрь, мы обнаруживаем, что она спокойно сидит за туалетным столиком. Она едва ли обращает на нас внимания, продолжая безмятежно расчёсывать свои золотые кудри. Это показное спокойствие выводит меня из себя. Кенан вёл себя так же. Это сбивает с толку. Лишает уверенности.

— Простите, что не встаю, ваше величество, но женщинам в положении нельзя перенапрягаться, — она откладывает расчёску и смотрит на меня в зеркале. А затем подпирает рукой подбородок, будто заскучав.

— Арельес… — Жак делает шаг к ней, не в силах сдержаться.

Дурак, нельзя устраивать сцену, как бы сильно тебе ни хотелось.

— Жак? — она разворачивается на табуретке, кладёт руку на живот, а взгляд становится таким, как у потерянного ребёнка. Горько вздыхает. Кого она пытается одурачить этим представлением? — Где ты был? Почему не заходил ко мне? Я же твоя жена, а ты два дня держал меня запертой в клетке, как дикое животное. Ты уже забыл, что я ношу твоего ребёнка?

Помнит, ещё как помнит. Он старался не поднимать эту тему, но его безумно волнует вопрос, что будет с ребёнком.

В глазах моего брата мольба, мне приходится отвести взгляд. С другой стороны от меня стоит Линн, обхватившая себя руками, и хмурится. Догадываюсь, о чём она думает: у неё всё на лице написано.

В итоге я снова перевожу взгляд на изменницу, которая сидит с таким видом, будто она здесь королева. Отец позволил ей поселиться здесь. Она делала вид, что заботится о нём, в то время как сама медленно его убивала. Теперь я уже не сомневаюсь в том, что это не было простым совпадением. Он стоял у неё на пути, и она избавилась от него.

На меня накатывает усталость. Хочу уже покончить со всем этим.

— Ты и Кенан… — начинаю я. — Почему вы объединились?

Она закатывает глаза и фыркает. Знакомый жест. Линн так делает, когда считает, что я веду себя глупо или что вокруг одни идиоты. В целом, во время нашего путешествия, она повторяла это от двух до четырёх раз в день.

— Кенан был марионеткой. Он бы всё равно долго не протянул, особенно из-за этой одержимости твоей шлюхой, — она кивает на Линн, и я прищуриваю глаза. — Не поймите меня неправильно: я не имею никакого отношения к тому, что он сделал. Пока он не зациклился на ней, он не казался мне таким уж плохим. Он организовал мне встречу с теми, кто хотел тебя убить, Артмаэль. У него всегда была… интересная точка зрения на чужие несчастья. Как известно, отчаявшийся человек за определённую плату способен на всё. Взамен Кенан просил немного: чтобы ему никто не мешал вести его не совсем законные дела и немного моего будущего политического влияния, — она облизывает губы. — Если бы не ты, корона уже была бы в хороших руках.

Она показывает нам свои ладони. Жак стискивает зубы.

— Как вы познакомились?

Важно ли это? Мне нет, но ему, видимо, да… Его жена заключила сделку с владельцем борделя.

Кладу руку ему на плечо. Возможно, ему не стоило приходить. Сможет ли он потерять её? Сможет ли смотреть, как она умирает, приговорённая его собственным братом?

Я открываю рот, чтобы попросить его уйти, но Арельес усмехается, и все слова застревают у меня в горле.

— Это всё, что ты хотел мне сказать? Я убила твоего отца, Жак, — признаётся без капли сожаления. — Я травила его прямо у тебя под носом, медленно, постепенно. «Ещё вина, милорд?» — дразнит она, повысив голос, и кокетливо хлопает ресницами. — «Вы так много работаете, ваше величество. Почему бы вам не сделать перерыв? Я принесу что-нибудь поесть».

— Да ты!..

— Он был такой же идиот, как и его сыновья. У вас есть возможность задать мне любые вопросы, но вместо этого вы устраиваете сцены ревности, — она ухмыляется, глядя на Жака. — Или, может, ты хотел спросить, спала ли я с ним? Думаешь, я настолько дёшево продаюсь?

Мой брат краснеет, и я сжимаю его плечо чуть сильнее: опасаюсь, что он может напасть на неё. Хотя сомневаюсь, что он в принципе способен обидеть кого-то, в то же время я ещё никогда не видел его таким униженным. Его жена не просто использовала его, но и злорадствует теперь.

Ещё и не останавливается:

— Ну, раз уж тебе так интересно, то раскрою секрет: именно Кенан научил меня всему, что я знаю. В своём борделе. Ещё когда я была совсем девочкой, — на этих словах Линн вскрикивает от потрясения, и Арельес переводит всё внимание на неё, хотя Линн не единственная поражена таким поворотом. Жак весь побелел, он будто на грани обморока. А я оцепенел, не зная, как реагировать. — Сколько тебе было, когда он нашёл тебя? Мне было тринадцать, когда он подобрал меня с улицы и привёл в свой бордель, чтобы я сдала одной из его дешёвых шлюх, хотя я там особо не задержалась: мне хватило двух лет, чтобы доказать Кенану, что способна на большее, чем просто удовлетворять его клиентов. Я всегда была хорошей актрисой, и не только когда нужно было сымитировать оргазм. Я могла показать интерес. Заботу. Обожание. Я научилась раскрывать чужие секреты, чтобы потом использовать их в своих интересах… Ах, мужчинами так легко манипулировать, когда есть компромат… Было не так уж сложно обвести вокруг пальца доверчивого старика, завсегдатая борделя, достаточно богатого, чтобы обеспечить красивую жизнь, и достаточно скромного, чтобы не привлекать внимания. Я добилась того, чтобы он женился на мне и тем самым вытащил из той дыры. Кенан уступил в обмен на деньги и девочек, что я ему присылала. Старик об этом, конечно же, не знал: он был счастлив, что рядом с ним красивая пятнадцатилетняя девочка, исполняющая все его желания. Он протянул дольше, чем я ожидала. Спустя четыре года мне пришлось поспособствовать его скорейшему уходу в мир иной.

Она смеётся. Смеётся без малейших угрызений совести над тем, как использовала бедолагу. Смеётся над моим братом, глядя на него с ухмылкой. Во мне поднимается отвращение. Как ей всё сходило с рук до этого дня? Как вообще можно верить в справедливость в мире, где такие люди счастливо живут?

— Дальше всё было просто: я начала целиться чуть выше. Сблизиться с подходящим мужчиной, давя на жалость к бедной юной вдове, которую выдали замуж за человека, годящегося ей в прадеды, и которая прожила с ним в четыре года, постепенно полюбив, и теперь скорбит, потеряв то немногое счастье, что у неё было… Жалость движет миром. Жалость порождает любовь. Не обольщайся, милая, — снова обращается она к Линн, горько усмехаясь. — Наш будущий король тоже хочет тебя лишь потому, что от этого он гордится собой. Ты его благое дело.

Линн бледнеет, и я хочу заверить её, что всё не так. Арельес ничего не знает о любви. Ничего не знает о жалости и сострадании. Женщина без сердца просто не способна на такие чувства. Она…

Стискиваю зубы и сжимаю кулаки. Я бы, может, и посочувствовал ей сначала, зная историю Линн, но не после того, как узнал правду. Не после того, как понял, какая она на самом деле. Миром движет сила воли. Он продолжает существовать день за днём, пока есть люди, которым хватает решимости верить, несмотря ни на что.

Но её мечты построены только на эгоизме и жадности.

— Разумеется, я даже представить не могла, что мой выбор окажется настолько удачным: я вышла замуж за внебрачного сыночка короля! Да какой дурак не воспользуется такой возможностью?

— Зачем? — выплёвываю я. — Зачем тебе корона? Ты хотела править?

— А что тебя так удивляет? То, что этого хотела услужливая жёнушка твоего младшего братца или что этого может хотеть женщина? — закатывает глаза. — Все вы такие. Думаете, что мы можем быть исключительно либо невинными девицами, либо матерями ваших детей, либо проститутками, — на секунду она мне кажется взбешённой. Однако уже в следующую она разворачивается к Линн и ухмыляется: — Но когда они видят, что мы не просто красивые тела, когда не знают, к какой категории нас отнести, то им становится не по себе, замечала? — она встаёт с удивительной лёгкостью для беременной женщины. — Мы с тобой не такие уж разные, как мне кажется. Наши взгляды на мир довольно схожи. Мы не из тех, кто смиряется с той ролью, что нам определили. Вот только я зашла намного дальше, чем ты. У меня… более грандиозные планы, — она переключает внимание на меня и окидывает взглядом сверху вниз. На её губах играет насмешливая улыбка. Я недостаточно хорош в её глазах? Я никогда не чувствовал себя на высоте, но сейчас особенно. Иначе бы я уже убил её и закончил бы этот бессмысленный разговор.

— Как долго ты это планировала?

Голос Линн звучит хрипло. Я разворачиваюсь к ней, но она не смотрит на меня, её взгляд устремлён на Арельес, спокойно пересекающей комнату, будто гуляет по саду, наслаждаясь солнечным днём.

— С тех пор, как узнала, что Жак — бастард Бридона. Мне ничего не стоило убедить его, что он должен заявить о своих правах на престол… Но король должен быть сильным. Должен иметь свои представления о том, как нужно править. Он должен быть готов к масштабным изменениям. А Жак… совсем не такой.

— Никто бы тебя не признал. Ты была никем, тебя никто не знал. Народ…

— Народ бы не стал возражать, — перебивает она меня, слегка повысив голос, чтобы я замолчал. — Проблемы могли возникнуть из-за знати, потому что большинство мужчин слишком горды, чтобы позволить женщине править им, но… Простому народу всё равно. Они всегда живут в страхе, — её ухмылка — это насмешка. Насмешка надо мной и над всем Сильфом. — За тобой тоже не особо хотели идти, пока ты не начал заниматься всей этой геройской чушью, но всё равно приняли бы в качестве короля. Знаешь почему? Потому что других вариантов не было. А я намеревалась стать этим вариантом, против которого никто бы не возразил: после смерти короля и двух его сыновей осталась бы только я, мать единственного законного наследника. Я бы правила королевством до тех пор, пока не повзрослеет сын, и за эти годы успела бы многое. Я стала бы уважаемой всеми. Брак или проституция перестали бы быть единственными вариантами для девушки. Разве ты сама не хотела бы жить в таком королевстве, Линн? Только представь, каким мог бы стать Сильфос с королевой у власти, которой не нужно отчитываться перед мужчинами…Никто бы никогда не узнал. В моей голове всё было очень просто.

Идеальный план.

— Но в итоге всё рухнуло.

— Мне оставалось совсем чуть-чуть до достижения цели, но Кенан всё испортил. Выпустить его из темницы и убить тех стражников-тупиц было проще простого, потому что никто никогда не заподозрит невинную женщину, — я резко втягиваю воздух. Она?.. Вспоминаю два мёртвых тела, и тошнота подкатывает к горлу. — Всё это время я была у тебя перед глазами, Артмаэль, но ты не видел дальше своего носа. Надо же было Кенану так облажаться… Я говорила ему убить девчонку до твоего прихода. Ты бы никак не узнал, жива она ещё или нет, но… Конечно же, он не прислушался к моим словам. В итоге мне пришлось менять план на ходу.

Мы замираем на месте. Никто не говорит не слова. Неужели она не понимает, что никаких планов уже быть не может? Всё кончено. Мы не можем убить её, пока она не родит, но как только… Колеблюсь. Возможно, это будет сложнее, чем я думал.

Но я уже принял решение и не стану повторять ту же ошибку, что допустил с Кенаном. Я не дам ей сбежать. Она больше никому не причинит боли. Моего отца уже ничто не вернёт, но я хотя бы могу защитить остальных.

Так будет лучше для всех.

Даже если мне это решение даётся непросто.

Потому что так работает правосудие.

— Арельес, ты обвиняешься в государственной измене. Полагаю, мне нет необходимости пояснять, что это означает для тебя.

С видом невинного ребёнка она останавливается передо мной.

— Прошу, господин, скажите…

Стискиваю зубы. Во что она играет? Она не может не знать. Не может не бояться. Едва сдерживаюсь, чтобы не обнажить меч, защищая остальных, но понимаю, что она не может никому причинить вреда, кроме как словами. Её рука скользит между складками платья, я напрягаюсь.

— Тебя казнят, — отвечаю я. Мой голос дрогнул, как бы я ни старался держаться.

Мелькает остриё ножа, и я не понимаю, как мог это проглядеть. Должно быть, его принесли вместе с едой. Линн хватает меня за руку с такой силой, что остаются следы от ногтей, а Жак бросается передо мной, будто готов защитить ценой своей жизни. Но мне не нужно, чтобы меня защищали другие. У меня тоже есть оружие, да и её целью был не я.

Арельес подносит лезвие к собственному горлу с холодной решимостью, несколько капель крови стекают по её белой коже.

— Тогда, может, мне стоит сделать этой самой, прямо сейчас, не дожидаясь палача.

Жак бледнеет. Не удивлюсь, если он дрожит. Линн рядом со мной резко вдыхает. Они оба в ужасе, но только не я. Я… не чувствую ничего. Может, оно и к лучшему. Может, нам же будет проще, если на этом всё закончится, пока она не выкинула ещё что-нибудь. Пока она не причинила нам ещё больше боли. Пока она не… Но она уже это сделала.

— Арельес! Ты с ума сошла?

Жак делает шаг к ней, но останавливается, когда она сильнее вдавливает остриё, проливая больше крови.

Она делает это, не моргнув и глазом. Даже не морщится от боли.

Она не сможет. Никто бы не смог. Ей не хватит сил.

Это просто блеф.

— Стой, или я это сделаю. Ты же этого не хочешь, правда? — она облизывает губы. — Хотя, возможно, твой брат придерживается иного мнения.

Кладу ладонь на рукоять своего меча.

Я не пойду у неё на поводу. Это просто бред.

— Ты убила моего отца. Ранила меня кинжалом. Всё королевство могло пострадать от твоей жажды власти. Ты избавилась от одного мужа и собиралась провернуть это со вторым. Поверь, я не стану оплакивать твою смерть.

— Артмаэль! — отчаянный выкрик Жака останавливает меня. В его взгляде мольба.

— Сострадание нужно проявить не к ней, — шепчет мне Линн, всё ещё не отпуская моей руки. — А к ребёнку, Артмаэль.

Поджимаю губы. Арельес смотрит на меня с вызовом. С насмешкой. Она смеётся надо мной? Над нашей сентиментальностью? Этот ребёнок ей не важнее собственного мужа. Она либо использует его, либо бросит. А то и убьёт.

Но если я не остановлю её сейчас, не закончу эту историю, пока есть возможность, мало ли что она может выкинуть в будущем. Возможно, если её отпустить, ей хватит ума больше не приближаться к нам, но с такими стратегиями она где угодно будет отравлять окружающим жизнь.

Не обрекаю ли я сейчас какого-то другого человека, будь то простолюдин или дворянин, из другой семьи, из другой страны?

Кем я тогда буду?

Сжимаю кулаки.

— Как я могу оставить её в живых, зная, что она продолжит причинять боль другим людям? Я бросил Кенана в темницу, думая, что это защитит нас, и… — бросаю взгляд на Линн, которая в этот момент с трудом сглатывает. — Я не повторю своей ошибки. Я не могу так рисковать. Иногда приходится чем-то жертвовать…

Даже если ты не можешь быть уверен в правильности своего решения. Потому что нерождённый ребёнок ни в чём не виноват. При мысли о том, что он может умереть по прихоти своей мамаши, когда до рождения осталось совсем чуть-чуть, у меня внутренности сворачиваются в узел. Но это её выбор, выбор матери, которую ребёнок не выбирал. Которая может бросить его сразу после рождения.

Этот малыш — или малышка — может иметь великое будущее, если о нём кто-нибудь позаботится. Может, наш мир станет лучше благодаря ему.

Я не знаю, как поступить.

— Таково твоё решение, Артмаэль? — давит она.

Зажмуриваюсь. Может быть, если не смотреть, то выбрать будет легче. Может быть, выбирать вовсе не придётся.

Вот что значит вершить правосудие? Решать, чья жизнь ценнее другой? Не идти на поводу у собственной жажды мести? Может быть, покой моего отца не зависит от того, казню я эту женщину или нет, но мне нужно быть уверенным, что на этом всё закончится.

— Этот ребёнок ни в чём не виноват, Артмаэль, — шепчет Линн, взывая к моему состраданию. — Он всего лишь ребёнок! Он… сын твоего брата. Твой племянник…

Открываю глаза. Не решаюсь посмотреть в глаза Линн, но Жак стоит прямо передо мной, и его взгляда я не могу избежать. Он безмолвно умоляет меня. Мне даже кажется, что он вот-вот заплачет. Бросится в ноги и будет ползать передо мной, или Арельес, или перед кем придётся. Моя любимая рядом со мной, хотя я не могу к ней прикасаться и скоро она покинет меня — раньше, чем мне бы того хотелось. Да, это больно, но она жива и рядом, а он… один. Если Арельес покончит с собой, он останется без обожаемой жены и ребёнка. Никакое предательство не сравнится с абсолютным одиночеством..

Опускаю голову. Это несправедливо. Я ставлю брата превыше правосудия. Я не могу принять решение беспристрастно. Я должен позволить ей умереть, раз уж она готова пойти на это. Но…

— И что же ты хочешь?

Арельес не убирает нож.

— Свободу. Хочу, чтобы ты позволил мне уйти прямо сейчас.

— А что будет с ребёнком?

— Я не такая дура, чтобы рожать в этих четырёх стенах и позволить тебе убить меня сразу после этого. Когда родится, я вам его пришлю. Мне он не нужен.

Она опускает руку, держа кинжал на уровне живота, словно бы угрожая ребёнку. Чтобы мы не забывались и не совершали резких движений. Чтобы мы не делали глупостей, иначе она сделает ещё большую. Ей нечего терять. Если мы её схватим, она так или иначе умрёт.

— Как ты можешь такое говорить? Как ты можешь такое говорить о нашем ребёнке?

— Ты считаешь любовь к ребёнку чем-то само собой разумеющимся. Разве не бывает мужчин, которые бросают своих детей, Жак? Не будем ходить далеко: разве не так поступил твой отец? Ему было плевать на тебя. Ему было плевать все эти годы, пока ты не начал представлять настоящую угрозу. Так почему же со мной не может быть иначе? Я не собираюсь связывать свою жизнь с ним, жертвовать собой лишь потому, что носила в своей утробе несколько лун. Мне не нужен будет такой груз в новой жизни: ребёнок требует внимания, которого я не могу ему дать, дорогой мой. Лично я считаю, что не все женщины созданы, чтобы стать матерями, даже если вы, мужчины, полагаете иначе.

Жак опускает взгляд, полный боли. Это лучше, чем если бы он набросился на неё, пытаясь доказать, что он не слабак и не дурак.

Вот только это всё потому, что он её любит.

— Иди, — тихо говорю я, сдаваясь. — Сейчас же уходи, или я убью тебя голыми руками, Арельес. Хоть с ребёнком, хоть без.

Улыбается. Улыбка победительницы, которая знала исход боя ещё до его начала. Я ничего не могу сделать, потому что не могу быть уверен, что даже в темнице, под стражей и без оружия, она не найдёт способа покончить с собой и унести заодно жизнь их сына. Она уже показала, на что способна.

Стоя перед нами, она делает медленный реверанс, несмотря на свой огромный живот.

— Благодарю вас, ваше величество.

И больше ей ничего не нужно. На кровати уже лежит накидка, которую Арельес накидывает на плечи, а под ней — седельная сумка, звенящая чем-то внутри. Видимо, решила прихватить свои драгоценности, чтобы продать на рынке или обмануть какого-нибудь бедняка.

Перед тем как уйти, она задерживается, чтобы бросить последний взгляд на мужа. Если бы не знал, что это невозможно, сказал бы, что в её глазах мелькнуло сожаление.

— Прощай, мой милый Жак, — говорит она, всё ещё держа нож у живота. Она произносит это беззаботно, словно уезжает на пару дней, а не навсегда. Она же понимает, что если останется в Сильфосе, я обязательно её поймаю. Да и в любом случае ей здесь делать нечего.

Мы втроём смотрим ей вслед. Так и остаёмся стоять посреди комнаты, даже когда она спокойно уходит.

Линн берёт меня за руку, мягко сжимает, но я не отвечаю.

Да, мы не всегда можем победить. Правосудие иногда не работает.

Я всё понимаю.

Но во рту всё равно остаётся привкус горечи.

ЛИНН

Артмаэль вне себя.

С того самого момента, как Арельес покинула замок безнаказанной, радуясь, что все преступления сошли ей с рук благодаря ребёнку в утробе, принц сходит с ума. Заперся в наших покоях, расхаживает из стороны в сторону и что-то бормочет. Он чувствует себя потерянным и бесполезным. Осмеянным. Оскорблённым. Я его понимаю. Я пыталась с ним поговорить, но он не желает слушать. Он не может думать ни о чём другом, кроме как о самом себе и своём, как он это воспринимает, поражении.

Я не считаю это поражением, но не могу убедить в том Артмаэля, да что там — у меня не получается даже просто привлечь его внимание. Поэтому я просто молча наблюдаю за тем, как он накручивает круги по комнате. Когда-нибудь да надоест. Рано или поздно гнев уступит усталости, и тогда у меня будет шанс достучаться до принца.

Так и происходит. Спустя несколько минут Артмаэль останавливается у окна и смотрит на королевство, простирающееся внизу, которое совсем скоро он получит вместе со всеми титулами и регалиями. Коронация откладывается не больше чем на неделю. Подготовка уже идёт полным ходом, и я внезапно осознаю, что именно столько времени у нас осталось, чтобы провести его вместе. Всего одна неделя. После этого он займёт трон, а я уеду. Мы ещё не говорили об этом. Мне не хватило духу спросить, что будет с нами потом. Не знаю, хватит ли потом. Сейчас я не способна ни на что большее, кроме как держать его за руку.

Мне хочется забыть обо всём пережитом ужасе и проломить стену между нами. У нас осталась всего одна неделя до расставания, а я продолжаю держать дистанцию. Поэтому, убедившись, что он застыл на месте, я встаю с кровати и подхожу к нему на носочках. Осторожно протягиваю руки. Заставляю себя не дрожать.

Обнимаю его со спины. Отмечаю, как он напрягается на мгновение, перед тем как выдохнуть. Он остаётся неподвижен. Не берёт меня за руки, не касается никоим образом, и я ему за это благодарна. Прижимаюсь к нему ещё сильнее. Знаю, ему это сейчас нужно. Ему как никогда нужно, чтобы я была рядом. И поэтому я здесь.

— Прости меня… Ты не должна была этого видеть, — шепчет он, прислоняясь лбом к стеклу.

Я ничего не отвечаю. Поколебавшись мгновение, целую его спину.

Он судорожно вдыхает.

— Как я смогу стать хорошим королём, править всем этим королевством, если не могу справиться ни с одним человеком, Линн?

— Ты сделал то, что должен был, — тихо говорю в ответ. Он опускает голову, я обнимаю его ещё чуть-чуть крепче. — У тебя не было выбора. Она продумала всё.

— Она заслуживает виселицы, я позволил ей сбежать без единой царапины. Она убила моего отца. Моего отца, Линн. И в какой-то степени в том, что случилось с тобой…

Конец фразы повисает в воздухе. Я мотаю головой. В том виноват только Кенан: даже если это была идея Арельес — использовать меня в качестве приманки, чтобы избавиться от Артмаэля, — всё остальное было инициативой самого Кенана. Она ему не приказывала.

— Подумай о своём брате, — напоминаю ему. Принц снова вздыхает, но кивает. — Подумай… о ребёнке. Какие бы преступления ни совершила его мать… он, или она, не должен за них расплачиваться. Как и твой брат. Он бы остался ни с чем. Он бы этого не пережил, ты же знаешь, — конечно, Артмаэль всё это понимает, иначе бы ни за что не отпустил Арельес, но меня радует, что он кивает, соглашаясь. — И ты не должен расплачиваться за её преступления.

— Я? — горько усмехается он. — Линн, я до конца жизни буду помнить, что позволил уйти безнаказанной убийце моего отца.

Вздыхаю. Тут мне нечем возразить. Это правда. Ему придётся жить с этой болью, как мне приходится со своей. У каждого своё бремя.

— Твоего отца уже не вернуть. Смерть этой женщины в любом случае ничего не исправит. Мне жаль… Мне правда жаль, Артмаэль.

Я крепко его обнимаю, он неуверенно касается моих рук. Замечаю, как он пытается посмотреть на меня краем глаза. В то же время холодок внутри меня пробегает сверху вниз, но я стараюсь не подавать виду. Он всегда ведёт себя со мной так, как мне это нужно. Я вполне могу потерпеть лёгкие поглаживание, если ему так будет легче. Может, со временем я привыкну. Постепенно…

— Но сейчас, — продолжаю после недолгой паузы, — благодаря тому, что ты её отпустил, у тебя может появиться… новая семья.

Он напрягается, и до меня доходит, что он неправильно понял мои слова. Я имела в виду, что у него останется брат и этот ребёнок, его будущий племянник или племянница. Они останутся с ним. Но он поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня через плечо, и я задерживаю дыхание.

— И ты будешь моей семьёй, Линн?

Мы смотрим друг на друга. Мне очень хочется ответь «да», но, если честно, я не знаю. Не уверена, что у нас получится.

Возможно, сейчас самое время выяснить.

Моё молчание Артмаэль воспринимает по-своему и, печально улыбнувшись, снова смотрит в окно.

— Нет, конечно, нет… — я вздрагиваю от того, сколько сожаления в его голосе. — У тебя… есть более важные дела. Ты ведь собиралась начать своё дело, верно? И… ничего не изменилось. Даже сейчас, израненная, ты не сдашься. Не останешься со мной ещё ненадолго…

Я не могу это отрицать, поэтому опускаю глаза. Я думала о том, чтобы отказаться от своих планов. Очнувшись после всего пережитого кошмара, я думала, что больше никогда не смогу встать на ноги.

Но сейчас, как никогда раньше, мне нужно доказать себе, что я так просто не сдамся. Теперь, когда Кенана нет, а сделка с королём Дионы всё ещё в силе, всё зависит от меня.

Это будет слабостью — спрятаться под одеялком и сидеть сложа руки, когда у меня есть возможности получить желаемое.

Нужно только немного постараться.

— Ты справишься, — говорит принц. Его ладонь сжимает мою, и в груди всё холодеет, но я напоминаю себе, что он не пытается причинить мне боль. — Познакомишься с великими королевами из дальних стран. Прославишься. Заработаешь целое состояние…

Его вера в меня ложится тяжким грузом на сердце, потому что мне страшно не оправдать его ожиданий. Я боюсь разочаровать его. Боюсь разочаровать саму себя.

— Не знаю, смогу ли стать той девушкой, о которой ты говоришь, Артмаэль, — признаюсь ему едва слышно.

Принц разворачивается в моих объятьях. Я его так и не выпускаю из рук, хоть и отстраняюсь немного, чтобы мы могли посмотреть друг другу в глаза: я неуверенно, а он — с сожалением и в то же время с решимостью.

— Ты была рождена для этого, Линн. Тебе суждено совершить много великих дел. Куда больше, чем просто стать торговкой. Только лучшей из всех. Ты не можешь подвести своего короля, — лукаво добавляет он, подняв брови. Мы оба слегка улыбаемся. Он колеблется, но поднимает руку и заправляет прядь за ухо. Почти не касаясь моей кожи. Мы оба не дышим в этот момент. — Займись тем, о чём всегда мечтала, и исполни все свои желания. Считай это моим первым королевским указом.

Я прикусываю губу. Не хочу, чтобы на этом всё заканчивалось. Я ведь даже не рассказала ему о разговоре с королём Дионы. Мы избегали разговоров о том, что произошло за время нашей разлуки, чтобы не вспоминать обстоятельства, при которых произошло наше воссоединение.

— В Дионе… В Дионе я… меня… — запинаюсь, пытаясь подобрать слова. — В благодарность за спасение принцессы король пообещал мне корабль, полный товаров с его земель.

Его глаза удивлённо распахиваются. Во взгляде и улыбке я вижу гордость за меня и чувствую себя недостойной его.

— Это… это же замечательно, Линн.

Пытаюсь улыбнуться, но получается не так хорошо, как хотелось бы, потому что я всё ещё должна сказать то, что ему не понравится.

— Корабль будет моим, если я… вернусь в течение месяца, — опускаю взгляд в пол, чтобы не видеть его реакцию. — Я уеду сразу после твоей коронации. Я не могу упустить такой шанс.

Между нами повисает молчание. Я поднимаю глаза. Артмаэль сжал губы, но, заметив мой взгляд, выдавливает улыбку. У него выходит не лучше, чем у меня. Он отступает от меня на шаг, и я успеваю испугаться, что потеряла его, что он сейчас оттолкнёт меня и уйдёт, не оставив возможности насладиться последней неделей вместе. Но вместо этого он берёт меня за руки и мягко сжимает ладони.

— Будешь мне писать?

Я переплетаю наши пальцы. Звучит так, будто мы уже прощаемся, причём навсегда. Неужели это правда?

— Я… Я буду писать тебе из каждого порта. И присылать сувениры из каждой страны, в которой побываю. Самое уникальное, что смогу найти. То, что будет больше всего напоминать мне о тебе…

Принц кивает, стараясь снова улыбнуться. Но у него так и не получается. Грусть в глазах выдаёт его. И всё равно он, как всегда, пытается сделать вид, что всё хорошо, что у него есть шутки на все случаи жизни.

— Надеюсь, тебе не придёт в голову присылать мне разные камни, потому что я не обрадуюсь…

Я хочу посмеяться над шуткой, но знаю, что это прозвучит фальшиво.

— Да, в твоём кабинете будет самая большая коллекция камней со всего мира…

Артмаэль смеётся. Тихо, невесело, после чего наступает тишина. Мы стоим молча, зная, как сильно будем скучать, и я понимаю, что не могу не попытаться. Да, это эгоистично во всех отношениях — просить его подождать меня, но мне хочется верить, что он это сделает. Если у него нет других планов…

— Что будешь делать? — осторожно интересуюсь. — Ну, когда… станешь королём.

Он, похоже, не понимает, к чему я это спрашиваю.

— Править, — отвечает, как будто это само собой разумеется. Ну, вообще да. — И учить своего племянника или племянницу разным шалостям. Жак будет меня проклинать, и нам это выйдет боком, но оно будет того стоить.

Мне легко представить, что именно так всё и будет. Если родится мальчик, Артмаэль научит его, как флиртовать с симпатичными служанками и забираться им под юбки, а если девочка, то она станет настоящим сорванцом, что будет возвращаться с прогулок в грязных порванных платьях, вдоволь наигравшись в саду. Я так живо себе это представляю, что хочется смеяться, но не могу сбросить оцепенение. Его ответ не помог мне понять, есть ли в его будущем место для меня.

— Возможно, у этого ребёнка появится… двоюродный брат… — говорю я, внимательно глядя на Артмаэля. Он вздрагивает, когда до него, наконец, доходит смысл моих слов. Не знаю, радует меня это или расстраивает. — Королевству, в конце концов, нужен наследник.

— Ты хочешь знать, собираюсь ли я жениться, Линн?

Он произносит это с такой небрежностью, что я чуть было не краснею. Ну вот, теперь мне стыдно. Как я могу задавать такие вопросы после всего, что произошло? Надо просто уйти и позволить ему делать всё, что захочет. С той, кто не будет трястись от страха в его объятьях. С той, которую ему не придётся ждать неизвестно сколько. С той, что всегда будет рядом, когда ему это понадобится.

То есть, не со мной.

Поэтому я не отвечаю, а опускаю глаза, поджав губы.

— Линн, — зовёт он. Я не поднимаю глаз, и он отпускает одну из моих рук, чтобы коснуться моего подбородка. Я стараюсь не думать о том, как сжимал мою челюсть Кенан, чтобы я не уклонялась от его поцелуев. Вместо этого встречаюсь взглядами с Артмаэлем, который не сводит с меня глаз. — Я ни на ком женюсь, если только ты не захочешь выйти за меня. И либо у нас будут общие дети, либо у меня их не будет вообще.

Он говорит это так уверенно, что теперь я точно не могу не покраснеть. Он говорит это так, будто иначе просто быть не может. Мне показалось, или он косвенно предложил мне выйти замуж за него? Краснею ещё сильнее и окончательно теряюсь с мыслями.

Чувствую себя нелепо.

— Это всё… просто смешно, — обвиняю его, хотя голос предательски дрожит, потому что мне хочется, чтобы это было правдой. — То есть ты оставишь королевство без наследника из-за… девицы, с которой случайно столкнулся посреди ночи? Мы ведь знакомы всего ничего… Как ты можешь говорить так уверенно? В мире столько достойных девушек — принцессы… красивые и богатые, у которых есть всё, что нужно королевству…

— Ты сильно ошибаешься.

Вздрагиваю и ловлю себя на мысли, что хочу услышать все его возражения. Мне нужно знать, почему он так думает. Почему он убеждён, что у нас может быть… совместное будущее. До этого момента меня устраивало то, что есть, но сейчас, когда нам предстоит новая разлука, мне нужно знать, зачем мы должны сделать всё возможное, чтобы снова быть вместе.

— Во-первых, я прекрасно помню ночь, когда мы познакомились. Это была не просто какая-то ночь, а начало главного приключения в моей жизни. То была ночь, без которой я бы сейчас здесь не стоял, хорошо это или плохо. Да, с тех пор не прошло и двух месяцев, но какая разница? Я уверен, что у меня никогда не было… Я никогда не чувствовал ничего подобного, Линн. Возможно, у тебя ещё не было возможности узнать, каково это — быть рядом с тем, кого ты любишь. Но у меня была. Всю жизнь я был свободен, мог делать что захочу. Я встречал многих девушек, проводил с ними ночи, но ни одну из них не любил. Тем более так сильно, как тебя, — я не могу не улыбнуться на этих словах, и он улыбается в ответ. Он проводит большим пальцем по тыльной стороне моей руки, и меня снова охватывает дрожь, но на этот раз… приятная. — А это значит, что ты для меня, конечно же… не первая встречная. Ты та самая девушка, с которой я хочу прожить всю жизнь. Мне неважно, принцесса ты или нет. Ты просто идеальна для меня. Давай будем честны: вряд ли у какой-то другой девушки хватит на меня терпения, — не могу сдержаться и хихикаю, его улыбка становится шире. — И даже если бы здесь собрались все девушки Маравильи, и ты стояла бы в лохмотьях посреди толпы, я бы всё равно выбрал тебя.

Невольно улыбаюсь, но не могу отделаться от ощущения, что не заслуживаю всех этих слов. Я не понимаю его. Не понимаю, откуда в нём столько нежности ко мне, столько уверенности, что он не сможет найти никого лучше, тогда как мне кажется, что для этого ему даже стараться не придётся.

— Почему я? — спрашиваю снова. Сколько бы раз он ни объяснял, боюсь, я никогда не смогу понять его. — Тем более сейчас… После того, как ты видел меня такой… После того, как… когда я не могу даже…

— Я уже сказал тебе почему, Линн: потому что я люблю тебя. Потому что ты тоже любишь меня, наверное. Потому что с тобой не нужно красивых слов, не нужно притворяться тем, кем я не являюсь. Потому что ты знаешь меня настоящего. И я знаю тебя. И потому что… даже в самые трудные моменты ты не отказалась от меня. Потому что мне хочется верить, что… я нужен тебе. Что я могу тебе помочь. Что вместе мы справимся.

Он прав. Если кто-то и может мне помочь, так только он. Один раз ему уже удавалось. И почему-то мне кажется, что он сможет сделать это снова. Но не думаю, что это работает в обратную сторону.

— Но тебе не нужна я. Нет ничего, чем я могла бы тебе помочь.

— Ты помогаешь мне с первой минуты нашей встречи. Ты… заставила меня повзрослеть. Ну, мне хочется в это верить. Когда… я рассказал отцу, что познакомился с одной чудесной девушкой, Линн, ты даже не представляешь, как он обрадовался — я вздрагиваю от неожиданности. Артмаэль опускает глаза. Его раны так же кровоточат, как мои. — Он попросил меня рассказать обо всех наших приключениях. О тебе.

Судорожно вдыхаю. Интересно, каким был его отец? Разве у него не было своих планов на личную жизнь сына? Тех планов, что я успела порушить в Дионе… Не могу сдержать улыбку.

— А твой отец… он разве не хотел, чтобы ты женился на Иви?

Артмаэль, нахмурившись, опускает голову.

— Возможно, сначала да, но в конце сказал, что ты похожа на мою маму и что мне нельзя тебя отпускать. И я не отпущу.

То есть даже его отец верил, что у нас есть будущее.

Вздыхаю.

Кажется, мой эгоизм победил.

— Тогда я рада.

Артмаэль вздрагивает, не ожидав такого ответа. Он смотрит меня, недоумённо нахмурившись, и не понимает, как это трактовать.

— Рада?

Не могу не улыбнуться, глядя на его растерянность.

— Корабль был моим не первым желанием. Сначала я попросила короля Дионы, чтобы он отказался выдавать свою дочь за тебя… Мне не хотелось идти против воли твоего отца.

Принц приоткрывает рот от удивления. В его глазах появляется весёлый блеск, несмотря на общую грусть.

— Не знай тебя, я бы решил, что ты приревновала к Иви Дионской.

Ох, ну конечно я ревновала, но никогда не признаюсь в этом вслух. К тому же сейчас это уже неважно, поэтому я просто пожимаю плечами.

— В отличие от тебя, король сразу понял: у принца Сильфоса уже есть другие обязательства.

Я наблюдаю за его реакцией, пока он медленно осознаёт смысл моих слов. Сначала было полное непонимание. Затем шок. После этого волнение. На губах появляется нерешительная улыбка, он сильнее сжимает мои ладони. Меня это не пугает, но смущает немного.

И, наконец, его глаза сияют от счастья.

— Кажется, я неправильно тебя понял…

Ой, да неправда. Всё он прекрасно понял. Просто хочет услышать от меня прямое подтверждение. Я чувствую, как горят мои щёки, вопреки моему желанию.

Сейчас или никогда. Либо мы дадим друг другу шанс, либо навсегда оставим попытки.

— Я всё ещё собираюсь уехать. Не могу не попытаться, особенно после… всего, что произошло. Я должна это сделать. Ради себя. И… мне нужно уехать на какое-то время, чтобы забыть. Побыть немного одной. Стать сильнее, восстановить веру в собственные силы. Поверить, что я способна добиться чего-то в жизни. Доказать самой себе, что… я заслуживаю тебя и места рядом с тобой. Мне важно приносить пользу, в том числе королевству, а не просто быть красивой женщиной при муже, которая только мило улыбается и рожает наследников. Я всё ещё хочу стать торговкой. Успешной. Великой. И мне нужно доказать самой себе, что я всё могу. Ты ведь сам сбежал из замка, чтобы показать отцу, на что ты способен… И мне тоже это нужно, только убедить я должна не кого-то, а саму себя. Но… — сглатываю. Слова застревают в горле, но я беру себя в руки, чтобы попросить о том, на что не имею права. — Если ты готов меня подождать…

Он слушает меня предельно внимательно и, кажется, не дышит при этом.

И хотя я считаю, что сказала достаточно, он настаивает на том, чтобы я договорила:

— То?..

Краснею.

— Ты знаешь, что я хочу сказать.

— Да, и надеюсь, что мне не придётся ползать на коленях, чтобы услышать это из твоих уст, Линн.

Это просто смешно. Как будто его можно заставить ползать на коленях. Тем более, учитывая, какой он гордый.

— На это могут уйти годы, — предупреждаю я. — Даже не могут, а уйдут. Я вернусь нескоро. Не знаю, когда точно. Ты сказал, что я должна стать лучшей из всех, а это займёт время.

— Я просплю сто лет, если так время пролетит быстрее, — торопливо заверяет он.

Сомневаюсь, что можно покраснеть ещё сильнее, чем я уже.

— Ну, Хасан сказал мне, что в сказке про принцессу, ждущую своего принца, мы можем поменяться ролями, но лично я не думаю, что стоит так серьёзно относиться к традициям…

Но он прерывает меня. Не словами, а поступком.

Он опускается на одно колено.

Он реально это делает.

С округлившимися глазами я открываю рот, но не могу выдавить ни слова.

Он смотрит на меня снизу вверх, его щёки тоже покрываются румянцем. Он продолжает держать меня за руку, а свободную ладонь кладёт на своё сердце.

— Линн, послушай меня, и советую сделать это внимательно, потому что вряд ли я когда-нибудь решусь всё это повторить. Пускай я не лучший из мужчин. Пускай у меня тысяча недостатков и одно достоинство. Пускай… я самовлюблённый и тщеславный, и часто ворчу. Пускай я часто ошибаюсь и упорствую в своих заблуждениях. Возможно, если ты останешься со мной, то я буду бесить тебя каждый день до конца жизни. И вполне может оказаться так, что в итоге это я недостоин такой, как ты. Но я люблю тебя. И я уверен, что никто — ни в этом королевстве, ни в соседнем, ни за морями — не сможет полюбить тебя сильнее, чем я, — Артмаэль улыбается, нервно и смущённо. И почему-то эта улыбка мне кажется самой прекрасной из всех. — У меня нет всего золота Маравильи, и уж точно я не смогу его собрать, так что могу предложить только то, что есть. Тем не менее, я спрашиваю тебя — и мне неважно, сколько пройдёт времени: месяцы, годы или десятилетия… Ты выйдешь за меня?

Я даже не заметила, когда у меня появились слёзы, пока перед глазами всё не поплыло. Я даже не осознавала, как мне хочется смеяться от всей души, от чистого счастья, пока не услышала собственный смех. На мгновение — одно чудесное мгновение — всё осталось позади: все страдания, которые я перенесла не только за последние дни, но и за всю свою жизнь. Потому что я и подумать не могла, что кто-то может полюбить меня так сильно. Потому что я и представить не могла, что я могу любить так сильно в ответ.

Впервые в жизни я не спрашиваю себя, заслуживаю ли я этого, правильно ли это, правда ли всё так будет. Я не думаю обо всём плохом, что может нам помешать. Я хочу наслаждаться моментом, когда Артмаэль радостно смеётся, а я опускаюсь на колени рядом с ним, потому что не хочу смотреть на него сверху. Мы оба всегда были наравне. На одном уровне. И поэтому между нами всё было хорошо.

Мои пальцы касаются его лица и не дрожат, разве что от счастья, когда я нежно провожу ими по его щекам.

— Я вернусь, когда стану самой успешной торговкой во всей Маравилье, — обещаю ему взволнованным голосом. С трепещущим сердцем. — Я вернусь, когда стану сильнее, чем когда-либо. Ты будешь гордиться мной, Артмаэль, — он открывает рот, чтобы сказать, что и так гордится мной, но я кладу палец на его губы. — Я вернусь, когда смогу быть полезной для своей страны. Когда моё дело будет процветать… я смогу это использовать на благо Сильфоса. И я продолжу им заниматься, уже будучи рядом с тобой. Я вернусь, когда… смогу помочь тебе, разделить бремя власти. И вот тогда да, Артмаэль из Сильфоса. Я выйду за тебя.

Мы оба смеёмся. Два идиота, забегающих на много лет вперёд. Два безумца, играющих с судьбой.

И нам плевать.

Потому что мы будем бороться на наше будущее, чтобы сдержать эти обещания. Чтобы вернуться друг к другу, чтобы стать теми, кем мы хотим быть, чтобы иметь жизнь, о которой каждый из нас мечтает. Потому что если не бороться, то ничего не получится.

Именно поэтому я подаюсь вперёд. Приближаю тот волшебный момент, в котором нет ничего, кроме нас двоих и этого поцелуя.

Вместе со вкусом его губ я вспоминаю, что такое счастье.

АРТМАЭЛЬ

День коронации.

Прошла неделя после того, как я сделал предложение Линн, и мы наслаждались каждым мгновением вместе. Каждым, хотя их было не так много. С одной стороны — постоянные репетиции церемонии под руководством Жака, который оказался настоящим тираном-перфекционистом, не отпускавшим меня ни днём ни ночью. Он нервничает не меньше меня. Но он, по крайней мере, этой ночью будет спать, а не смотреть в потолок и думать о том, что может пойти не так.

Я могу напутать слова клятвы.

Корона может упасть.

Жак может забыть отдать мне меч.

Духи предков могут явиться, чтобы остановить всё это действие.

Может прийти вражеская армия и начать войну.

На нас могут напасть драконы.

Может пойти дождь.

И это ещё только до того, как я сяду на трон.

Наконец, с первым лучом свете я оставляю Линн одну среди одеял и перехожу в соседнюю комнату, чтобы ещё раз всё повторить, не разбудив при этом её.

Каждая мелочь в церемонии имеет свой смысл. Каждый предмет, каждая декорация носит сакральный смысл, если что-то упадёт, потеряется или сломается — всё, плохая примета. Тронный зал весь украшен золотом и серебром. Знамёна с нашим гербом (золотая корона, «надетая» на остриё меча) повсюду в зале, во дворце и в городе. Новые заменят те, что сейчас спущены.

Каждое слово, что мне предстоит произнести перед всем двором и собравшимся народом, говорили до меня все короли. Все они без исключения справились с этой задачей и затем правили мудро и справедливо. Ну, исключения, конечно же, есть всегда: некоторые умерли вскоре после коронации, но я надеюсь, что не пополню их ряды.

Каждый житель Сильфоса приглашён в замок. Дворяне и самые богатые из простого народа смогут присутствовать на церемонии непосредственно в тронном зале в качестве свидетелей торжества. Остальные соберутся на площади, к ним я выйду на балкон, чтобы поприветствовать всех. Вечером во дворце состоится грандиозный пир, на улицах будут раздавать еду, это праздник для всех. Я пока не уверен, где собираюсь находиться в это время, особенно после того, как Линн сказала, что хочет напоследок погулять по городу, но я обязан поесть за одним столом с самыми влиятельными гражданами и произнести пару тостов, иначе они почувствуют себя оскорблёнными.

— Вот ты где.

Поднимаю глаза и останавливаюсь, не успев в третий раз перечислить всех своих предшественников, хотя первые два раза я смог произнести все имена без ошибок.

Линн стоит на пороге, прислонившись к косяку, одетая в ночную рубашку. Её волосы взлохмачены, а на щеках играет румянец. Я подхожу к ней. И хотя она всё ещё напрягается, когда я к ней прикасаюсь, мне кажется, мы делаем успехи. Она уже не отстраняется, когда я хочу её обнять. Иногда она внезапно целует меня. Наши отношения ни для кого не секрет, и я уже знаю, что ходят слухи о девушке, спящей в покоях короля. Ей неловко, что все на неё смотрят и обсуждают, хотя мы и не слышим, о чём перешёптываются слуги и придворные. Мы не проявляем нежность при свидетелях, но кота в мешке не утаишь: все и так всё понимают по взглядам, по мимолётным прикосновениям. Я чувствую себя как тогда, когда только начал осознавать свои чувства к ней, стараясь прикасаться к ней, пока никто не видит.

Думаю, из меня не выйдет короля скрытности. Придётся довольствоваться Сильфосом.

Она встаёт на носочки и целует меня, опираясь на мои плечи ладонями. Это нежное прикосновение губ вызывает трепет в груди, не имеющий ничего общего с нервозностью накануне важного события. Не знаю, пройдёт ли когда-нибудь это волнительное предвкушение чего-то нового, неизведанного, но надеюсь, что нет.

— Хотел повторить всё ещё раз, чтобы Жак не ворчал.

Линн наклоняет голову и проводит пальцами под моими глазами.

— Ты хоть спал?

— Пытался?

— Волнуешься?

Как юнец, впервые оказавшийся перед голой девушкой.

— Короли никогда не волнуются.

— Пока что ты ещё формально принц.

Колеблюсь.

— Возможно, я как принц немного… подавлен ситуацией.

Её глаза озорно сияют. Я узнаю в ней прежнюю Линн, будто последние две недели были просто кошмарным сном и мы теперь снова можем стать такими, какими были по пути в Башню Идилла, хотя знаю, что это неправда. Как было уже не будет. И, возможно, так даже лучше: может быть, главный секрет в том, чтобы быть готовым к изменениям и справляться с ними.

— Страшно, да?

Краснею.

— Мне кажется, Жак справился бы намного лучше. По крайней мере, сегодня.

— У тебя всё получится, — она разглаживает мою ночную рубашку, которую я до сих пор не сменил. — Я буду с тобой весь этот день. И твой брат. Помни: это всё, о чём ты мечтал. Ты приложил все усилия, чтобы всё именно так и было. Я уверена, что всё пройдёт замечательно.

— Корона — это почти всё, о чём я всегда мечтал.

Я наклоняюсь поцеловать её, она тянется навстречу. Как бы сильно я ни нервничал, я не могу представить себя более счастливым, чем в этот самый момент.

Всё утро мы избегали Жака. Вышли в город, хоть и скрывали лица под капюшонами. Никто не обращал на нас внимания, пока мы гуляли и ели свежие пирожные. В какой-то момент наши пальцы переплелись. К полудню мы вернулись во дворец.

К этому моменту верхом на лошади прямиком из Дионы приехал Хасан. Я рад, что он не потерялся, но ещё больше меня обрадовала реакция Линн. Она переводила взгляд с меня на него и обратно. Я не говорил ей о том, что ещё когда лежал раненный в постели, я написал волшебнику приглашение на коронацию. Мне показалось, что он обязательно должен присутствовать. И я знал, что Линн будет счастлива увидеть его вновь. Так и оказалось. Смеясь, она поцеловала меня в щёку и взъерошила волосы Хасана, который прибежал к ней в объятья, как ребёнок к матери. По негласному соглашению мы не рассказываем ему о том, что произошло. Он и не спрашивает. Я отмечаю, что он как будто не в своей тарелке, и вскоре понимаю почему: он больше не в своей голубой мантии адепта из Сиенны. Странно видеть его в нормальной одежде. Он идёт с нами, и я слушаю их бурное обсуждение последних новостей, пока Жак не сообщает мне, что пора собираться.

Мне помогают одеться, пока Жак ходит вокруг, заставляя меня повторять заученную речь, как маленького ребёнка. Я весь с ног до головы в бархате и шелках, расшитых золотой нитью, почти такой же древней, как весь этот замок. Я стараюсь отогнать волнение, шутя о том, что успела повидать эта одежда на своему веку и как она окажется на полу после всей этой коронации, но брат не слушает. После предательства Арельес он стал молчалив и серьёзен. Я понимаю, что в своих обязанностях принца он находит возможность сосредоточиться на деле, а не на своей боли.

Мысленно напоминаю себе, что надо подыскать ему кого-нибудь. Или хотя бы выделить время, чтобы вместе напиться до бессознательного состояния. Отцу бы понравилось, что мы стали больше общаться, даже если нас сблизят пиво и эль.

Когда меня наконец оставляют одного, дав детальные инструкции (которые я и так уже знал) и пожелав удачи, я задерживаюсь у зеркала. Поправляю золотую цепочку на шее и замечаю, что моё собственное отражение широко улыбается.

Артмаэль Расфуфыренный.

На мне сейчас столько золота — начиная с одежды и заканчивая рукоятью меча, — что на него можно прокормить всех жителей королевства. Это, конечно же, многовековые драгоценности, передававшиеся в моём роду от поколения к поколению, и я понимаю, что не могу их продать. Но при виде такого изобилия, я не могу не думать о деревнях, которые мы проезжали, или о нищих Дуана. Это несправедливо, я должен сделать что-то ради них. В конце концов, Сильфос — богатая страна. Говорят, на нашей земле добывают столько металла, что можно было бы купить все остальные королевства Маравильи. А если поискать в реках, то можно найти самородки размером с кулак. Знаю-знаю, это сильное преувеличение, и на сегодняшний день это просто сказки для детей, но кто сказал, что я не могу превратить их в реальность?

Под моим правлением Сильфос будет процветать как никогда. Я сделаю это королевством таким местом, где любой бы захотел жить.

Я выхожу из комнаты, когда объявляют, что пора. Спускаясь по лестнице, напоминаю себе не забывать дышать, и ещё раз, когда останавливаюсь перед закрытыми дверьми в тронный зал. Передо мной стражники низко кланяются. Я улыбаюсь им, но боюсь, что такая напряжённая гримаса только отпугивает их.

Дыши, Артмаэль. И смотри куда идёшь. Ты же не хочешь споткнуться и войти в историю, как король, упавший лицом вниз на глазах у всего двора, да?

Ну, может быть хуже. Вдруг я приземлюсь на задницу. Тогда уж точно это обсуждать в каждой таверне Маравильи.

Передо мной распахиваются двери. В тронном зале все замолкают. Кажется, мои подданные даже не дышат, когда я делаю первый шаг по красному ковру, ведущему к трону.

Одного шага достаточно, чтобы приобрести уверенность. Высоко поднимаю подбородок и смотрю вперёд, хоть и хочется выискать взглядом в толпе Линн и Хасана, мол, смотрите, кем я стал, благодаря вам. Спасибо, что были рядом.

Но вместо этого медленно и с достоинством иду, держа одну руку на рукояти меча, к своему месту. К месту, которое я мечтал занять.

Останавливаюсь перед ступеньками к трону. Принцу дальше нельзя. Для следующего шага нужно стать законным королём. Опускаюсь на колени. Разум будто бы отделился от тела. Мои губы открываются сами собой и я не понимаю как, но голос меня не подводит. Я говорю, почти не осознавая, что делаю. Как будто в голове туман, я просто повторяю заученные слова., это нескончаемый список имён людей, которых я не знал лично, начиная с первого короля Сильфоса, правившего, когда Маравилья была едина, и заканчивая моим отцом, Бридоном IV Благосклонным. Моргаю, надеясь, что мой голос не дрогнет. Прозвище короля выбирает его наследник, как правило, выражающий всенародное мнение.

Я уверен, что никто не станет спорить со мной, потому что отец того заслужил: он был очень добрым королём, много лет заботившимся о своём народе. Закрываю глаза на пару секунд, пока в зале воцаряется тишина на несколько мучительных ударов сердца.

И затем продолжаю.

В свете уходящего солнца я называю своё имя. Клянусь быть достойным правителем и оставаться верным своему королевству. На секунду у меня перехватывает дыхание, но не думаю, что это кто-то замечает. Жак протягивает мне меч из сплава серебра и стали с золотыми вкраплениями в рукояти. Я не беру его, хотя на секунду в глазах темнеет и я забываю обо всём. Нервно облизываю губы.

— Клянёшься защищать свой народ мечом и словом, помогать нуждающимся и казнить нечестивых?

— Клянусь, — шепчу, скрепя сердце.

— Тогда возьми оружие, достойное короля.

Брат наклоняется, подавая мне меч. Я беру его правой рукой, чувствуя его тяжесть. Правосудие — это нелегко. В возложенной на меня задаче нет ничего лёгкого.

Но я готов.

Я осторожно целую холодное лезвие. Эта сталь убивала драконов, вела в бой сильфосских солдат и приносила великие победы.

Я должен соответствовать.

— Клянёшься править землями Сильфоса отныне и до самой смерти, используя власть, что несёт в себе титул, с мудростью и честью?

— Клянусь.

Жак поднимает скипетр над моей головой, чтобы все увидели, перед тем как вручить его мне.

— Тогда я вручаю тебе символ власти.

Потому что так же как дали, у меня её могут отнять, если так решат те, кто меня окружает. Беру скипетр в левую руку. Чистое золото оказывается даже тяжелее меча, но я крепко держу его и продолжаю стоять прямо.

Кто-то подходит ко мне сзади.

— Народ следует за своим королём, пока он верен своей клятве.

Мне на плечи накидывают плащ. Аккуратно застёгивают, чтобы свалился. Меховая отделка щекочет шею. Он такой огромный, что я чувствую себя совсем мальчишкой и едва не тону в нём.

Приносят корону: красивое золотое украшение с серебряными элементами и драгоценными камнями, над которыми время не властно. Сглатываю, зачарованный зрелищем. Я забываю о том, что вокруг меня люди, не замечаю даже Жака, держащего её. Опускаю взгляд и следом всю голову. Сердце сжимается. Сегодня начинается моё правление. Все предыдущие приключения не идут ни в какое сравнение.

Готов ли я? Получится ли у меня? Войду ли я в историю как достойный правитель?

Когда мой брат, наконец, надевает мне на голову холодный обруч, по всему телу пробегают мурашки. Я так и не отрываю глаз от пола. Не знаю, чего я ожидал, но ничего не происходит. Я не чувствую себя ни сильнее, ни умнее. Я остался таким же, каким и был.

Улыбаюсь.

За эти два месяца я сумел обрести настоящего себя.

Возможно, в этом весь секрет. Именно поэтому рыцари из легенд отправлялись странствовать. Не ради жажды славы, не ради захватывающих приключений, не ради защиты простых людей от чудовищ и спасения принцесс. Даже не ради правосудия.

Это просто путь самопознания с целью понять, кто ты на самом деле, и начать гордиться этим. Увидеть себя со стороны.

Страхи, сомнения и прочее — всё это сводится к пониманию, что значит быть человеком.

Я поднимаюсь. Жак предлагает мне руку, но я не принимаю её. Преодолеваю две ступеньки, что отделяют меня от трона, и разворачиваюсь к толпе. Никто не шевелится. Никто не разговаривает. Все взгляды устремлены ко мне, и я чувствую, как кружится голова.

Сажусь, держа скипетр и меч, в короне и плаще, которые вместе давят на мои плечи, как ответственность за целое королевство.

— Граждане, — объявляет Жак громко, но не без некоторого волнения, — встречайте, ваш новый король: его величество Артмаэль I Сильфосский.

Весь зал приходит в движение, когда все разом, аристократы и простолюдины, преклоняют колено.

Сегодня начинается новая эпоха.

ЛИНН

В городе тоже празднуют приход нового короля.

В Дуане всюду огни и веселье. Полная луна светит ярко — говорят, в такие ночи, как эта, ни у кого не может быть секретов. Кто сейчас не во дворце, празднуют на городских улицах. Звучит музыка и смех, песни и истории. Со всех сторон доносятся легенды, созданные вокруг фигуры нового короля. Многие из них похожи на те, что я распространяла на рынках, какие-то из них уже слишком исказились, чтобы узнать первоисточник, а некоторые выдуманы с самого начала, как, например, про встречу с сиренами или сражение с драконами, потому что такого уж точно никак не могло быть. Но мы с Хасаном с удовольствием слушаем каждую из них, потому что это весело. Только мы знаем что правда, а что нет.

— Будешь скучать по Дуану? — спрашивает волшебник, пока мы гуляем по тем улицам, где я когда-то пыталась выжить, не умерев с голоду.

— Вряд ли, — пожимаю плечами. — Этому городу пока что нечего мне предложить. Меня ждут множество удивительных мест.

— А по нему?..

Улыбаюсь. Я не говорила ему о нашем обещании. До моего возвращения это будет только между принцем (королём, мысленно поправляю себя) и мной.

— Возможно, ты прав. Он дождётся меня.

Мальчик смеётся.

— А я тебе говорил. Ты слишком долго его терпела, чтобы это всё оказалось зря.

Мы громко смеёмся, и Хасан зевает, потягиваясь. Он всегда был любитель поспать.

— Ну что, закругляемся? Ты хотела завтра выехать пораньше…

— Иди, — улыбаюсь ему. — Я ещё немного погуляю.

Он не настаивает. Целует меня в щёку на прощание, и я радуюсь, что это простой жест не вызывает у меня отторжения. Хасан не знает, что произошло со мной по пути в Дуан, и пусть. Это знаем только мы с Артмаэлем. Да, Хасан мне, конечно, как младший брат, но я не могу обнажать перед ним душу, особенно сейчас, когда едва зажившие раны снова кровоточат. Потихоньку, шаг за шагом, пускай пока ещё это больно, но я начинаю верить, что однажды смогу исцелиться, как уже получалось прежде, пока новая встреча с Кенаном не разрушила всё.

Я смотрю Хасану вслед, пока тот теряется в толпе, и иду дальше. Возможно, я всё-таки буду скучать по Дуану. Я не думала об этом, когда бежала из борделя, потому что тогда мои мысли были совсем о другом, но это моя страна. Хорошо это или плохо. Как минимум, здесь у меня было счастливое детство, пока не погиб отец.

Неосознанно нахожу дорогу к зданию, что было моим домом на протяжении нескольких лет. Его украсили к празднику, как и все остальные постройки. Знамёна покачиваются на ветру, фонари горят. Может быть, здесь поселилась другая семья, а может, дом пустует, как семь лет назад, когда мне пришлось покинуть его. Здесь я прощалась с папой. Здесь же умерла мама. И в этом же скромном доме родилась я. Именно в те годы я полюбила дело, которому хочу посвятить жизнь. В этом месте меня научили читать и писать. Внутри этих стен навсегда останутся воспоминания о первых годах моей жизни.

Осматриваюсь вокруг. На этих улицах я провела следующие несколько лет — в нищете, в грязи, голоде и страхе. Ловлю себя на том, что впервые вспоминаю те времена не с тяжестью в груди, а с уверенностью, что это всё уже в прошлом. Да, это было со мной, и этого не изменить. Но я выжила, несмотря ни на что.

Возобновляю шаг. Я хорошо знаю, куда иду дальше, хотя часть меня сомневается, стоит ли это делать. Мне кажется, я должна встретиться со своим прошлым и попрощаться с ним навсегда. Поэтому, когда я вижу переулок, где находится бордель, мне совсем нестрашно. Я не захожу туда, потому что там для меня ничего нет. Просто смотрю на ярко освещённый вход, на свет в окнах, в которых виднеются силуэты. Изнутри доносится музыка и смех, но я знаю, что ничего весёлого там на самом деле нет. И хотя Кенан мёртв, его дело перешло в другие руки. Артмаэль поставил новому владельцу борделя правила: никакого насилия, никаких маленьких девочек. Кроме того, любая девушка может свободно уйти, если захочет. Если кто-то нарушит правила и королём об этом узнает, новый владелец понесёт ответственность вместе с непосредственным нарушителем.

Как бы то ни было, я не собираюсь заходить внутрь, чтобы проверять, как там обращаются с новыми проститутками. Но надеюсь, что их всё устраивает.

Я же оставляю в прошлом ласки по принуждению, поцелуи против воли, продажу своего тела за звонкие монеты. Воспоминания никуда не денутся, они останутся со мной. Ночные кошмары, вероятно, тоже пройдут нескоро. Но даже если я буду слышать голоса Кенана и других мужчин, твердящих мне, что я просто тело и игрушка для удовлетворения их потребностей… я точно знаю, что не вернусь к этому. У меня другие планы. Я докажу, что они ошибались. Впереди меня ждёт множество удивительных мест и открытий. У меня есть будущее.

Я никогда не смогу изменить то, что было, но в моей власти стать той, кем хочу быть.

Улыбаюсь, повернув голову. Прохожу тот путь, по которому два месяца назад я бежала из борделя. Я хорошо помню, как бешено колотилось сердце в груди, помню тот страх и предвкушение свободы. Останавливаюсь. Здесь. Именно здесь. В этом самом месте я врезалась в Артмаэля, и он посмотрел на меня (или, точнее, в моё декольте) с глупой ухмылкой. Я тогда подумала, что наш принц — полный придурок, но его можно использовать. Смеюсь. Если бы мне тогда сказали, что передо мной единственный мужчина, который полюбит меня всем сердцем, я бы рассмеялась и ужаснулась одновременно.

Чуть дальше переулок, где я впервые его поцеловала. Я помню его потрясённое выражение лица и желание продолжения. Тот поцелуй ничего не значил для меня, но всё-таки был первым. Я так легко это сделала, потому что не придавала ему никакого сакрального смысла. Просто хотела отвлечь внимание стражников, чтобы они сочли нас парой охваченных страстью любовников и прошли мимо. Кто бы мог подумать, к чему приведут наши отношения.

Вздыхаю. Сколько дней я уже не могу поцеловать его так, как раньше? Да, я иногда касаюсь его губ, но это просто мимолётная нежность, почти неощутимая. А всё из-за иррационального страха, который останавливает меня, сколько бы я себя ни убеждала, что Артмаэль никогда не сделает мне больно.

И это наша последняя ночь.

Мы попрощались до тех пор, пока… Пока что? Я даже не знаю. Не могу сказать, сколько времени мне понадобится. И вообще не уверена, что вернусь когда-нибудь в Дуан, чтобы вновь встретиться с Артмаэлем. Мне хочется в это верить. Я бы хотела… чтобы эта ночь не заканчивалась. И, конечно, лучше бы не было этой стены между нами, существующей только в моей голове.

Ещё несколько шагов прочь от города, чествующего нового короля.

Вот тот тайный проход, по которому мы сбежали из города. Место, где начались наши приключения. В тот момент я надеялась, что мы разойдёмся разными дорогами и никогда больше не увидимся. Я смотрю на вход в туннель, словно оттуда может выйти Артмаэль и протянуть мен руку со словами: «Давай сбежим снова».

Нет, этого не произойдёт.

Я возвращаюсь ко дворцу и, подходя к воротам, натягиваю капюшон плаща. Многие уже обсуждают девушку, с которой Артмаэль Сильфосский проводит всё свободное время, и многие знают, что она бывшая проститутка. Поэтому я отказалась присутствовать на торжестве во дворце. Не хочу видеть осуждение в глазах окружающих, которые считают себя лучше меня. Не хочу, чтобы меня считали просто любовницей, с которой король весело проводит время. Не хочу объяснять кому-то наши отношения, потому что это только между нами. Потому что на рассвете я уезжаю, и есть вероятность, что, как бы мы ни старалась, судьба будет не нашей стороне. Мы не говорим этого вслух, но оба понимаем, что всё не так просто. Слишком большое расстояние, слишком много времени порознь. Вполне возможно, что пройдут годы, а наше обещание друг другу так и не будет выполнено.

Но мы попытаемся. Не станем сдаваться раньше времени.

Я захожу в замок через кухни, где все суетятся, хотя уже наступила ночь и столы давно накрыты. Подозреваю, что празднование затянется на всю ночь. Слуги узнают меня, поэтому не останавливают и не задают вопросы, только провождают взглядами. На мгновение подумываю заглянуть в большой зал, чтобы поискать глазами Артмаэля, но в итоге решаю сразу направиться в наши покои.

Когда я открываю дверь и захожу, он уже там, стоит у большого окна, в простой и практичной одежде вместо того вычурного наряда для коронации.

— Артмаэль? Я думала, ты ещё на празднике…

Принц (или король… хотя какая разница — для меня он всегда будет «принцем») разворачивается, и я вижу у него в руках корону. Не могу не улыбнуться. Он смотрел на неё, не в силах поверить, что она настоящая?

Впервые за время нашего знакомства я делаю реверанс, расправляя юбку.

— Ваше величество… — насмешливо обращаюсь к нему.

При иных обстоятельствах я бы повторяла это тысячу раз на дню, наблюдая за тем, как его щёки розовеют.

— О нет. Только не ты, пожалуйста, как бы сильно тебе это ни хотелось. Я могу смириться, что передо мной кланяется весь двор, но только не ты.

Улыбаюсь, когда он протягивает мне руку. Выпрямляюсь и подхожу к нему, переплетая наши пальцы.

— Если бы тот Артмаэль, с которым я познакомилась два месяца назад, который ещё называл меня плебейкой и упрекал в неуважении к королевским особам, услышал тебя сейчас…

— Но я уже не он, — весело отвечает Артмаль. — С момента нашего знакомства я сильно изменился.

Его следующие действия застают меня врасплох. Свободной рукой он осторожно надевает на меня корону, которая мне немного велика и соскальзывает на бок. Я краснею, поправляя холодный металл на моих волосах. Когда мы только начали проводить ночи вместе, зная о чувствах друг друга, Артмаэль признался мне, что в видении гулов той девушкой, которой он предлагал корону, была я.

Так он себе это представлял?

— Что ты делаешь?..

Он смеётся.

— Любуюсь своей будущей королевой.

Мои щёки вспыхивают ещё сильнее. С того самого момента, как я сказала ему, что выйду за него, как только вернусь, он при любой возможности называет меня так наедине.

— Она мне слишком велика, потому что у тебя, очевидно, она держится на чистом упрямстве, — снимаю и отдаю ему в руки. — Тебе она больше идёт…

Я смотрю на него, он выглядит смущённым и польщённым. Ему не просто больше идёт — на нём она сидит идеально. Он был рождён, чтобы носить её. И добился этого. Он шёл к своей цели и вот — доказательство прямо у него на голове, чтобы все видели и восхищались. Но с ней в придачу ещё идёт огромный груз ответственности, которые, похоже, его совсем не пугают.

Улыбаюсь, преисполненная гордости за него. Я беру его лицо в ладони.

— Ты будешь великим королём, Артмаэль. Лучшим за всю историю Сильфоса.

Он весь сияет. Иногда я завидую его вере в себя.

Хотелось бы мне хоть немного этой самоуверенности. Он кладёт руки поверх моих.

— А ты станешь самой успешной торговкой за всю историю Маравильи.

— Ну, это будет несложно, учитывая, что женщины в принципе редко ведут дела…

— Тогда так: ты станешь первой здесь и во всём мире.

Он говорит это так, что я и представить не могу, что может быть как-то иначе. Его веры в меня хватает на двоих. Я буду стараться, работать изо всех сил. Я добьюсь цели. Как минимум, сделаю всё возможное. Это мой долг перед отцом. Перед Артмаэлем. И прежде всего — перед самой собой.

Мы молча смотрим друг на друга. Наши улыбки немного тускнеют. Похоже, настал момент прощания, даже если я уеду не сразу. У меня есть ещё несколько часов, но как бы мы ни пытались оттянуть момент, он всё равно неизбежно настанет. Это последняя ночь, когда мы можем сказать или сделать всё, что хотим.

Никогда ещё рассвет не казался мне таким ужасным.

Поэтому, в попытке продлить мгновение, задержать восход солнца, я подаюсь вперёд. Я становлюсь чуть ближе к Артмаэлю, поднимаясь на носочки. Достаю до его губ, уже ждущих меня. Мы одновременно задерживаем дыхание. Я не позволяю никаким болезненным воспоминаниям всплыть в голове, сосредоточившись на нежности в его взгляде и в каждом движении, на вкусе его губ после выпитого вина. Это Артмаэль. Человек, который мне небезразличен. Мужчина, который целует меня, потому что любит, а не чтобы использовать. Он единственный, кто станет ждать меня всю жизнь, если потребуется.

Мы отстраняемся через несколько секунд и смотрим друг на друга. С сожалением, но и с надеждой тоже.

— Я не хочу расставаться, Линн, — шепчет он.

Но мы расстанемся. Не окончательно, но… расстанемся. И больше всего нас тяготит то, что мы не знаем, когда будет следующая встреча. Осознавать это тяжелее всего.

Если бы можно было этого избежать… Если бы хотя бы знать точный срок…

Мне в голову приходит идея, и я отчаянно хватаюсь за неё, как за соломинку.

— Я тоже не хочу, — признаюсь ему. — Мы ещё встретимся. Ведь… Ведь королям тоже нужен отдых, верно? — нервно прикусываю губу, готовясь услышать возражения. — Хотя бы на один месяц в году… присоединяйся ко мне. Я буду ждать тебя на выходе из того тайного тоннеля, где всё началось. Снова отправимся в путешествие, навстречу приключениям, вместе, на несколько недель. Вместе повидаем мир. Я покажу тебе захватывающие места, расскажу невероятные истории, которых ты никогда не слышал…

И прямо на глазах Артмаэль преображается, я вижу в нём прежнего принца, который не боялся опасностей, а искал их с горящими глазами. Который признавался мне, что ему нравится не знать, что ждёт нас за следующим переворот. Который, в конце концов, противился идее провести всю жизнь в тюрьме дворцовых стен. Который хочет узнавать мир так же, как и я, далеко за пределами замка.

Я знаю, что он не станет таким навсегда. Знаю, что не могу просить его бросить всё и поехать со мной. Но на один месяц мы может сбежать от всех. На один месяц, как тот, что мы ехали до Идилла. Месяц, чтобы снова испытать всё то, что мы пережили за время этого путешествия. Один месяц в году мы можем быть уверены, что встретимся вновь. Он не сможет оставить своё королевство на больший срок, а я не могу быть привязанной к Дуану. Но на один месяц…

Не дышу в ожидании его ответа. Уголки его губ слегка приподнимаются и потихоньку расплываются всё шире и шире.

— Месяц — это не так много… Думаю, Жак меня простит и сможет разобраться с самыми срочными делами.

Я не могу сдержать радостный смех. Я боялась, что даже это для нас непозволительная роскошь. Но, похоже, нас впереди ещё ждут приключения. Впереди целая жизнь и множество удивительных открытий. Нас столько всего предстоит сделать! И у нас будет немного больше времени вместе…

— Так ты отправишься со мной? — спрашиваю, желая услышать чёткий ответ.

— Да. И пусть я прослыву безумцем, безответственным придурком. К чёрту всё!

Он от души смеётся, обнимая меня за талию. А мне нестрашно.

Как и тогда, когда он сделал мне предложение, я не могу думать ни о чём, кроме того, как же я счастлива. Он поднимает меня на руки и кружит по комнате. Сначала я вскрикиваю от неожиданности, но тут же начинаю смеяться. Я держусь за него, обнимая за плечи. Пускай мы расстанемся, но у нас будет хотя бы это. Наши письма и редкие встречи. Возможно, этого всё равно будет. Возможно, мы так и проживём всё жизнь. Но что поделать? Вот такая у нас жизнь. Нужно бороться за свою мечту. Мы никогда не отступим. Мы не бежали от испытаний, что встречались на нашем пути. Это просто ещё одно. И его мы тоже пройдём.

Я понимаю, что Артмаэль думает о том же самом, когда он целует меня, когда его губы прижимаются к моим, требуя большего, чем обычно. Он скучает по мне, и я тоже скучаю по нему. Я могла испугаться, но нет. Эти поцелуи не имеют ничего общего с действиями Кенана. Эти поцелуи не отнимают у меня ничего, кроме того, что я сама хочу дать. Поэтому я отвечаю ему. Раскрываю губы, принимая его целиком и полностью. Поэтому крепко обнимаю его и целую в ответ, медленно, но глубоко, чтобы он знал, что я не собираюсь сбегать. Это наша последняя ночь. Уже завтра между нами будет огромное расстояние — я хочу, чтобы сейчас не было никакой дистанции.

Я позволяю себе отдаться моменту. Он не спрашивает разрешения — возможно, потому что стоит ему открыть рот, как я затыкаю его поцелуем. Наши инстинкты берут верх, тела сами стремятся друг к другу. Шёпот между поцелуями. Крепки объятья. Шаги в сторону кровати. Смех при падении на простыни.

На мгновение мы замираем, тяжело дыша и глядя друг на друга. Я колеблюсь, но всего на долю секунды, прежде ем мои пальцы забираются под его рубашку. Он поднимает руки, позволяя снять с себя лишнюю одежду. И больше ничего не делает. Не давит на меня, ни к чему не принуждает. Я заново открываю для себя его тело, которое уже почти забыла и которое успело измениться за это время: на груди появились новые шрамы, к которым я ещё прикасалась — и теперь исправляю это упущение. Я наклоняюсь и целую их. Чувствую, как он затаил дыхание. Его пальцы играют с моими волосами, которые стали намного короче. Мы нерешительно приподнимаемся. Он колеблется, поэтому я беру его за руки и завожу их за свою спину, к завязкам платья. И хотя я немного дрожу и не знаю, не случится ли со мной приступ паники в следующую секунду, мне хочется это сделать. Мы любим друг друга и хотим этого. Мы скучали по этому. В этом нет ничего плохого. Его прикосновения не причиняют боль.

— На моём теле сплошь одни раны и следы чужих поцелуев, — шепчу я, пока он разбирается с завязками. Пока его губы нежно целуют мою шею, а я довольно закрываю глаза. — Сможешь стереть их? Сможешь… исцелить меня? Бережно…

Я чувствую, как платье сползает вниз, обнажая грудь. Ласковыми движениями он спускает рукава. Ткань скользит по моей коже. Я не открываю глаз, наслаждаясь прикосновениями, изучающими меня заново. Плечи, грудь, живот… Ни грубости, ни жестокости. Делаю глубокий вдох. Дыхание Артмаэля, его бархатный голос ласкают мой слух.

— Мы оба знаем, что я солгу, если скажу, что могу заставить всё это исчезнуть… — его пальцы касаются моей спины. Моей шеи. Проводят по ключицам и снова спускаются к талии, не пропуская ничего. — Но я постараюсь заменить его поцелуи своими. Я верю, что новые воспоминания вытеснят все предыдущие.

Прикосновения его пальцев сменяются жаром его губ. Он целует шею и повторяет тот же путь, что проделывали его руки. И я сдаюсь приятным ощущениям, позабыв о страхе. Я точно знаю, что он может сделать то, что говорит: затмить плохие воспоминания счастливыми, грязь сладостью, ненависть страстью.

Мы теряемся друг в друге как в первый раз. Находим новые шрамы и стираем их поцелуями. Мы узнаём друг друга заново, чтобы на рассвете расстаться.

Потому что это и есть. Прощание. На год. Мы понимаем это, когда первые лучи солнца проникают в комнату, не давая спать, хотя мы так и не заснули этой ночью. Мы ничего не говорим друг другу, пока одеваемся. Целуемся каждый раз, когда наши взгляды встречаются. Спускаемся по лестнице, держась за руки. Хасан уже ждёт нас в конюшне и улыбается, когда видит нас двоих вместе. Мы с ним поедем до Дионы вместе, а там снова прощание: он поедет учиться в Идилл, а я сяду на корабль, который увезёт меня в дальние страны. Широко улыбнувшись Артмаэлю на прощание, Хасан низко кланяется, забирается на коня и оставляет нас одних, чтобы дать нам последние минуты наедине, которые нам безумно нужны.

Уже через мгновение мы прижимаемся друг к другу, будто хотим стать единым целым.

— Возвращайся самой успешной торговкой в мире.

— Преврати Сильфос в рай на земле.

— Я буду ждать тебя.

— Я буду тебе писать.

— Я люблю тебя.

— А я тебя.

В какой-то момент голос перестаёт слушаться. Мы оба на грани слёз.

Мы целуемся так, что начинают болеть губы. Мы целуемся так, будто это может остановить время.

Но это невозможно, и поэтому мы отстраняемся. Вытираем слёзы и выдавливаем улыбки.

Я забираюсь на лошадь.

Последний поцелуй.

Последнее «люблю».

Пришпорив коня, я уезжаю с мыслью, что покидаю единственного мужчину, который верит в меня. Единственного, с кем самые глубокие мои раны начали заживать. Единственный, чьих прикосновений я не могу не хотеть. Но я также знаю, что меня ждёт большое будущее. Там впереди целый мир. Разлука — это лишь небольшая плата за осуществление мечты.

Ветер высушивает остатки слёз, и я впервые в жизни чувствую себя свободной.

ЭПИЛОГ

Вся Маравилья знает историю Артмаэля I Сильфосского, Героя.

О его подвигах до сих пор слагают легенды повсюду, от Ридии до Даэса, и нет ни одного ребёнка, который бы не знал о том, что Герой победил мантикора и дракона, или о том, как он скакал верхом на единороге, чтобы спасти принцессу из плена жутких огров. Поговаривают, что не все эти истории правдивы, и в зависимости от того кого или где спросить, можно узнать много новых подробностей, о которых нигде больше не услышишь.

Однако именно его история любви заставляет девиц по всему миру мечтательно вздыхать, даже тех, что живут по ту сторону моря.

Потому что король Артмаэль никогда не влюблялся. Ему представляли принцесс, аристократок из Сильфоса и соседних стран, но ни одна из них его не интересовала. Одна за другой, девушки, пытавшиеся привлечь его внимания, уходили ни с чем. Одна за другой, униженные леди возвращались домой в чёрных вуалях и с дрожащими губами.

На протяжении многих лет правитель вздыхал, восседая на своём троне. Смотрел на красивые лица, слушал лестные слова, но ни одно из них не заставило его каменное сердце биться быстрее. Говорят, что каждое лето на один месяц опечаленный король покидал дворец, отправляясь на поиски сам. Всегда уходил бесшумно посреди ночи, оставляя короткую записку брату, который должен был взять на себя его обязанности в его отсутствие. Каждый раз он возвращался спустя четыре недели со слезами на глазах, свидетельствующих об очередной неудаче. В то же время ходили невероятные слухи о том, что король продолжает совершать подвиги, несмотря ни на что: он никогда не отказывался помочь тем, кто попал в беду, будь то острым мечом или мудрым советом.

Десять лет пролетели быстро. Народ Сильфоса обожал своего короля, страна процветала под его властью. Спустя столько времени они уже перестали надеяться, что он когда-либо женится. Возможно, у него никогда не будет наследника, и корона перейдёт его племяннику Бридону, которого король любил и баловал, как родного сына.

Но всё изменилось в один прекрасный день в конце зимы. Во дворец приехала девушка и попросила аудиенции у короля. Те, кто видел её, говорили, что она не была писаной красавицей, но определённо цепляла взгляд: они не привыкли видеть женщин в мужской одежде (пускай даже отличного качестве и сшитых по фигуре) и с короткими мечами на поясе. На плече у неё была тяжёлая сумка. Возможно, именно её причудливая внешность привлекла внимание маленького принца, которых из любопытства подошёл к ней. С деревянным мечом в руке и большими серыми глазами, заинтригованными диковинкой, он долго с ней разговаривал и в итоге, как будто решением было за ним, завёл её во внутренний двор и попросил подождать, пообещав лично позвать короля.

Мальчик скорее летел, чем бежал, по коридорам замка. Он тоже замечал, как грустит его дядя, и подумал, что эта девушка может всё изменить. Пускай она не была прекрасна, как принцесса из сказок, и у неё не было платья, расшитого золотого, пускай её кожа была не такой уж нежной, а голос непривычно громким, возможно, именно такая девушка нужна королю, непохожему на других, о котором слагали легенды и который всегда удивлял всех неожиданными поступками. Возможно, ему нужна та, что расскажет истории из дальних стран перед сном, ведь мало какая принцесса может рассказать о собственных приключениях.

— Дядя Арти?

Артмаэль Сильфосский поднял взгляд, когда мальчик ворвался в библиотеку. Только ему можно заходить без стука и только он способен вызвать у короля улыбку одним лишь своим появлением. Мальчик, в свою очередь, очень любил эту комнату, полную книг. Иногда на столе появлялись необычные предметы, но дядя не признавался, откуда они взялись. Драгоценные камни и необычные талисманы, которые сверкали, когда кто-то врал или использовал магию. На картах были отмечены названия королевств, о которых Бридон никогда не слышал. А ещё он знал, что в покоях короля на тумбочке у кровати стоит цветок, который загорается, когда в окно проникает свет луны и звёзд.

— Мне тут передали, что ты сбежал от своего наставника. Тебе лучше не попадаться отцу на глаза.

Но мальчик не выглядел ни виноватым, ни пристыженным. Он взмахнул своим мечом, радостно улыбаясь. Он любил своего дядю за то, что тот не придавал такого большого значения его занятиям. Не требовал учить наизусть кучу дат и имён, зато знал множество весёлых историй о событиях прошлого, которые наставник никогда не рассказывал. Иногда дядя сажал его на колени и гордо показывал свои сокровища. Иногда находил время поиграть с ним, сводя с ума всех слуг своей беготнёй по коридорам замка и сражениями на мётлах, пока в это не вмешивался Жак, крича и разгоняя их по разным частям замка.

— Я хотел встретиться с друзьями в городе, но по пути увидел девушку, которая пришла к тебе.

— Девушку? — король нахмурился. как часто это делал, и потёр подбородок, скрытый за короткой бородкой. — Она назвала своё имя?

— Она сказала мне, что ты должен принимать всех, кто пришёл к тебе по срочному делу, независимо от того, кто они. И добавила, что она прибыла издалека, чтобы встретиться с тобой, и не уйдёт, пока ты с ней не поговоришь, — мальчик хихикнул. — Она немного дерзкая. Но милая. Наверное, хочет предложить тебе брак.

Артмаэль едва не усмехнулся. Обычно рыцари ухаживают за дамами, но в его случае вечно всё наоборот.

— Ну, раз уж милая, надо бы с ней встретиться, — согласился он, вставая. Но если честно, он был заинтригован, хоть и не хотел подавать виду. Если ей есть что сказать интересное, то он выслушает. Если она просто очередная поклонница, то он всё равно выслушает её и максимально тактично откажет, хотя не всех этого останавливало.

Они с Бридонов вместе вышли из библиотеки.

— Ты мог бы сделать её королевой.

— Даже не зная её?

— Она привезла карамельки, — ответил мальчик, руководствуясь своей детской логикой. В такие времена племянник напоминал ему одного юного волшебника, которого он знал много лет назад. Чтобы подтвердить свои слова, Бридон достал из кармана небольшую стеклянную коробочку, в которой лежали разноцветные конфеты. Артмаэль взял себе одну и положил в рот.

На вкус они напомнили ему поцелуи с ароматом чего-то алкогольного. Сначала это ощущение было во рту, а потом к нему присоединился жар в животе. Они напомнили ему кое-кого, кто был сейчас далеко. Как же король ненавидел зиму и весну, потому что письма приходили редко и шли крайне долго, а он был слишком нетерпелив, чтобы ждать.

— Как тебе? — спросил племянник. — Та девушка сказала, что привезла их с острова эльфов, с другого континента… Кажется, она хорошо умеет придумывать истории.

Король молча смотрел на него с застывшей улыбкой. Внезапно остановился, схватив мальчика за руку.

Но ведь это… невозможно, правда? Снаружи только распускаются первые весенние цветы. Ещё не то время года. Да, уже больше месяца он не получал писем, но так уже бывало, когда у неё не было возможности сойти с корабля. Поддерживать переписку удавалось не всегда. За десять лет, что он выдержал вдали от неё, не считая редких встреч, было всякое: письма терялись, рвались, задерживались или просто отращивали крылья и улетали. Только так можно объяснить, что даже от Хасана порой не было весточки, хотя тот писал ему каждый месяц, где бы ни находился в этот момент.

Но всё же сердце ёкнуло при мысли о карамельках, которые он прежде никогда не пробовал, и об эльфийских островах, названия которых он даже не сможет выговорить.

— У неё были светло-каштановые волосы и тёмные глаза? — он старался произнести это спокойно, как бы невзначай, но голос всё равно дрогнул.

Мальчик кивнул, не понимая, почему его дядя ведёт себя страннее, чем обычно.

— И на ней мужская одежда, хоть и дорогая. Камзол, брюки, сапоги… — увидев потрясение на лице короля и краснеющие щёки, мальчик слегка испугался. Он никогда ещё не видел его таким. — Ты в порядке, дядя Арти? Ты её знаешь?

Артмаэль не ответил. Он отпустил мальчика и побежал так, как не носился уже много лет. Как будто всё это время у него не было причин торопиться. Сердце колотилось в груди, но он сомневался, что виной тому внезапная пробежка. Дыхание стало тяжёлым. Он спустился по лестнице так быстро, как только мог, и перепрыгнул последние ступеньки, словно за ним гнался монстр. Не обращая внимания на удивлённые возгласы солдат, охранявших двери, Артмаэль вылетел во двор.

Он остановился только снаружи, задыхаясь и обводя глазами окружающих, обернувшихся на его внезапное появляние.

И увидел её.

Девушка не замечала его, глядя на небо в терпеливом ожидании.

Это правда она.

Такая же, как и семь месяцев назад, когда они прощались у входа в тайный тоннель посреди ночи, обнимая друг друга напоследок, сливаясь в горько-сладком поцелуе, от которого его всегда в дрожь. Этот поцелуй он потом вспоминал тихими ночами, когда лежал один в своей кровати и не мог уснуть.

Он бросился к ней. Сердце готово было выскочить из груди. Артмаэль не сводил с неё глаз, отмечая каждую деталь, пользуясь тем, что она по-прежнему была слишком сосредоточена на том, что вокруг. Сжимал и разжимал пальцы, мечтая вновь прикоснуться к ней. Обнять её. Облизнул губы от желания поскорее вдохнуть её аромат. Одного месяца в году было недостаточно, как бы он ни пытался убедить себя в обратном. Да и двух тоже… Всей жизни мало, чтобы держать её в объятьях. Он уже думал об этом раньше, при каждой их встрече, когда они рука об руку путешествовали по другим королевствах, где он никогда не бывал, а она знала самые интересные места. Он думал об этом, лёжа рядом с ней каждую ночь, в кровати или под открытым небом, и держа её в своих руках, в одежде или без, спящую или нет. Он думал об этом на протяжении долгих десяти лет… но никогда не говорил вслух, потому что, по крайней мере, у них было это. По крайней мере, он мог видеть её, прикасаться к ней, целовать её, а в остальные месяцы — обмениваться письмами с фантастическими историями и клятвами вечной любви.

В какой-то степени он понимал, что просить о чём-то большем, чем всё это, о чём-то большем, чем «когда-нибудь», было слишком эгоистично с его стороны.

Но он любил её, и пустота в груди, когда они расставались, была так велика, что иногда ему хотелось иметь сердце из камня, которое, по мнению многих, у него было.

— Мой племянник сказал, что одна девушка желает со мной поговорить и подкупила его горсткой карамелек, — слова прозвучали едва ли громче ударов его сердца в этот момент.

Гостья вздрогнула и посмотрела на него. На её губах заиграла улыбка, показавшаяся ему настоящим чудом.

— Соответствующие стимулы часто помогают ускорить процесс, — она порывается сделать реверанс, но в последний момент останавливается. — Я бы поклонилась, ваше величество, но много лет назад вы сказали, что не желаете видеть от меня никаких реверансов.

— Дерзкая… Но я и вправду говорил это много лет назад, когда ты последний раз была в этом замке.

— Я дала обещание одному здешнему принцу, что стану лучшей торговкой во всей Маравилье, сильной, успешной и способной на многое. И что когда мне это удастся, я вернусь сюда… к нему.

Смех Артмаэля отразился от стен замка. Он тут же подхватил её на руки и закружил над землёй. Она вскрикнула и засмеялась, и этот звук был лучшей музыкой для его ушей. Он прижал её к себе крепко-крепко и поцеловал, как безумный. Словно ему было это нужно, как воздух. Она обхватила руками его шею, а он обнял её за талию, держась крепко, будто от этого зависит его жизнь.

Разорвав поцелуй, она посмотрела на него сверху вниз, прижалась лбом к его лбу, обхватив ногами его талию. Как будто они были двумя половинками целого или просто хотели компенсировать то время, что провели вдали друг от друга, как и в каждую их встречу.

— Я вернулась, Артмаэль, — прошептала Линн.

Он заглянул ей в глаза, увидел в них своё отражение и понял, что долгие месяцы разлуки стоили того. Что неважно, сколько километров их разделяло или как тяжело им было все эти годы.

Для него всё пространство и время сузились до этого самого места и момента, где они, наконец, вдвоём, вместе, счастливые, с зажившими ранами и исполненными мечтами.

— С возвращением, моя королева.

\

Content

Паренте Ирия и др Мечты камня