Эндрю Келли

Твоя кровь, мои кости

Келли Эндрю

Твоя Кровь, Мои Кости

Переведено специально для группы

«*°·†Мир фэнтези†·°*» (http://vk.com/club43447162) и

DL Community | Переводы книг (https://vk.com/dlc_books)

Оригинальное название: Your Blood, My Bones

Автор: Kelly Andrew / Келли Эндрю

Перевод: kate_tash, maryiv1205, pikapee

Редактор: kate_tash, maryiv1205

ЧАСТЬ 1: Возвращение домой

Я предпочел умереть с честью, чем жить в позоре;

и если бы у меня была возможность умереть сто раз,

Я предпочел бы умирать так часто, чем уступить себя тебе.

Смерть Артура, Томас Мэлори

1. Уайатт

Она собиралась сжечь его дотла. Дом с покосившимися фронтонами и облупившейся краской, c окнами в свинцовых переплетах, застекленными желтым стеклом. Крыша была покрыта вьющейся серой черепицей, снизу ее окаймлял мох, и в ней было что-то бесспорно мрачное — то, как она провисла, как кованые железные перила «вдовьего дозора» побагровели от ржавчины.

Она стояла на краю вымощенной плиткой дорожки, окруженной лугом, заросшим сочными фиолетовыми соцветиями, и сжимала в левой руке красную канистру. В правой она сжимала тонкий картонный коробок спичек. Она подумала о том, чтобы облить крыльцо бензином. Подумала о том, как приятно было бы в последний раз посидеть на обветшалых качелях.

А потом она подумала о том, чтобы поджечь их.

О том, каково это было бы наблюдать, как ее призраки рассеиваются в дыму.

Память — штука переменчивая. Она запомнила дом своего отца белым. Вместо этого была удивлена, обнаружив, что крыльцо, обрамляющее дом, отделано вечнозелеными растениями, а обшивка из широких панелей — тускло-желтого инфекционного цвета. В последний раз она видела дом через заднее стекло проржавевшего Форда своей матери. На сиденье рядом с ней лежал ее рюкзак, набитый книгами. Она держала на руках свою маленькую кошечку породы мейн-кун и не скрывала слез. Стоя на крыльце, ее отец становился все меньше и меньше.

— Она найдет дорогу обратно, — проревел он.

И она нашла.

Смерть отца стала для нее неожиданностью. Не то чтобы они были близки… вовсе нет. На Рождество он присылал ей письма, которые она старательно игнорировала. На день рождения он присылал ей подарки, которые она передавала кузине. Она не отвечала. Не отвечала на его звонки. В тот день, когда она получила известие о его кончине, у нее все еще было ощущение, что из-под ног выбили почву.

— Он не хотел, чтобы вы знали, что он болен, — сказал Джозеф Кэмпбелл, появившийся в дверях квартиры ее тети в мокром от апрельского дождя пальто. В последний раз, когда она видела правую руку отца, он удерживал своего сына Джеймса, его руки были липкими от крови, а лицо искажено яростью. Теперь эти же руки все крутили и крутили плоскую шапочку с рисунком в елочку. Он выглядел поразительно раскаивающимся. — Он хотел, чтобы вы запомнили его таким, каким он был.

— Отчужденным? — Уайатт начала сильнее сжимать дверь.

— Крепким, — поправил Джозеф, скривив губы в недовольной гримасе. — Сильным. Преданным. Настоящим управляющим Уиллоу-Хит.

Управляющий. Это было забавное слово для описания отца Уайатт. Когда она еще жила на ферме, у нее было достаточно слов, чтобы охарактеризовать его. И слово «Управляющий» не было одним из них. Он был ботаником, запертым в своей оранжерее со своей эклектичной коллекцией растений, натуралистом, его чердак был забит таксидермизированными четвероногими животными и оленьими рогами, а шкафчик с антиквариатом он держал запертым наглухо, как барабан.

Призрак, слишком поглощенный своими страстями, чтобы обратить внимание на ребенка, находящегося на его попечении. Его письма и подарки приходили слишком поздно. На почте были штемпели с сожалениями, которые она не хотела получать. Запечатанные извинения, которые у нее не было возможности вскрыть.

— Как вы знаете, — сказал Джозеф, не обращая внимания на то, что ее мысли вертелись волчком, — ваш отец был моим самым старым и дорогим другом. Он назначил меня душеприказчиком имущества сразу после того, как узнал свой диагноз. Его предсмертным желанием было, чтобы семейная ферма Уэстлоков перешла к вам. Последней из живущих Уэстлоков.

***

Стоя на дорожке перед домом, Уайатт смотрела, как над лугами серыми завитками поднимается туман. Чуть дальше над холмом виднелась крыша первого из обшитых доской коттеджей с мансардными окнами. Закрыв глаза, она все еще могла представить себе поля за ними — полдюжины хозяйственных построек, разбросанных по шестидесяти пяти акрам Уиллоу-Хит. Бывшие когда-то загонами для скота и птичниками, эти здания уже давно были перестроены в скромные жилища для посетителей, непрерывным потоком приезжавших к ее отцу летом.

А теперь они принадлежали ей.

Ей подумалось — как хорошо они будут гореть. Горячо и ярко, как хворост.

— Они приезжают на саммит, — сказала ей мать, когда она стала достаточно взрослой, чтобы заинтересоваться таинственной круговертью гостей своего отца. — Постарайся не попадаться им на пути, если сможешь. К концу лета они уедут.

В свои семь лет Уайатт понятия не имела, что такое саммит. Она знала только, что это значит для нее. Это означало, что комнаты были полны незнакомцев, которые замолкали, стоило ей войти. Это означало, что все её вещи пропитывались запахом ладана. С наступлением темноты в поле загорались огни, а на рассвете слышались Григорианские песнопения.

Но больше всего это касалось Питера и Джеймса.

Почти столько, сколько Уайатт себя помнила, она проводила лето в Уиллоу-Хит с этими двумя. Каждую осень ее отправляли в школу-интернат, брыкающуюся и кричащую, в клетчатой юбке и туфельках Мэри Джейн. Каждую весну она возвращалась, и находила Джеймса и Питера, которые ждали ее и, умирая от скуки, выслеживали кроликов за ржавой силосной башней. Если для Уайатт Уиллоу Хит был домом, то для Джеймса и Питера это была своего рода идиллическая тюрьма — они были вынуждены отбывать восьминедельный срок, в то время как их охранники тайно собирались вместе с отцом Уайатт.

Долговязый, босоногий и немного дикий, Питер был из тех мальчишек, которые всегда выглядят голодными. У него был ледяной взгляд и копна белых волос, торчавших во все стороны. Если Уайатт была открытой книгой, готовой поделиться своими сокровенными мыслями с кем или чем угодно, лишь бы был слушатель, то Питер был раздражающе молчалив. Таким образом, Уайатт так и не смогла до конца понять, чей он. В первые несколько летних месяцев, проведенных вместе, она засыпала его бесконечным потоком вопросов:

— Ты здесь со своим отцом? Дядей? В какую школу ты ходишь? Ты ездил на поезде? В каком коттедже вы остановились? — до тех пор, пока эти расспросы не надоели ему настолько, что он начал ее избегать. После этого она перестала спрашивать. Позволила ему оставаться загадкой, пока он был ее тайной, которую следовало хранить.

Джеймс Кэмпбелл, старше их обоих на год, был полной противоположностью Питера. Хитрый, в то время как Питер был простодушен. Болтливый, в то время как Питер был замкнут. Обаятельный, в то время как Питер был диким. Он коротко стриг свои темные волосы, предпочитая одеваться в соответствии со строгими правилами скучной английской школы-интерната, даже когда никто от него этого не требовал.

Многообещающий нонконформист и бесшабашный вор, Джеймс приезжал сюда каждое лето с очередным исключением со школы. Его чемодан был набит крадеными вещами: старым фотоаппаратом «Полароид», серебряной газовой зажигалкой, экспортной пачкой сигар, которую он стащил из кабинета директора. Они втроем прятали свои сокровища на изъеденном термитами чердаке амбара, закатывали штанины и проводили остаток дня, ловя лягушек на заросшем тростником мелководье мельничного пруда.

Они не были друзьями. Не в обычном смысле этого слова, и уж точно не с самого начала. Уайатт часто думала, что если бы они втроем ходили в одну школу, то, вероятно, изо всех сил старались бы не пересекаться. У нее был бы свой круг общения, а у них — свой, и на этом все закончилось бы.

Но в Уиллоу-Хит у них были только они сами.

Это не означало, что они ладили. Отнюдь. Их дни в то время были наполнены мелкими ссорами и непрекращающимися препирательствами, а тщательно продуманные военные игры часто заканчивались самыми настоящими драками. Джеймс, главный интриган в группе, не давал троице скучать, совершая ежедневные вылазки с королевской уверенностью. Стремясь избежать скопления взрослых, они набивали карманы печеньем для завтрака и отправлялись в самые отдаленные уголки фермы, проводя утро, взбираясь на деревья в поисках птичьих гнезд, а после обеда собирая сброшенную змеиную кожу на каменистом северном хребте. Они вместе мечтали. Вместе дрались. И, в конце концов, — неохотно — они сроднились.

***

Карканье вороны вернуло Уайатт в настоящее и к насущной задаче. Спичка. Горючее. Пламя. Её детство в дыму. Она не хотела думать о Питере и Джеймсе. Не тогда, когда стояла в тени отцовского дома с полной бочкой бензина и жаждой мести. Не тогда, когда воспоминания о последней ночи на ферме горели в ее мозгу, как клеймо.

Прошло столько лет, а она все еще могла представить себе это так ясно: Питер стоит на коленях, его глаза горят красным, и в них нет раскаяния. Джеймс сплевывает кровь, отец сжимает воротник его рубашки в кулаке. Она не могла не гадать, что бы она обнаружила, если бы отправилась в старую деревянную часовню, где видела их в последний раз. Остались ли там следы их последних, жестоких моментов, проведенных вместе? Или все это было стерто?

Когда-то холодная часовня была их убежищем. Святилищем и домашней базой. Она располагалась на самом северном участке, спрятанная в роще умирающих сосен. Ее западная сторона была окаймлена кладбищем с осыпающимися надгробиями, шпиль покрылся синей коркой лишайника, и они любили ее, потому что она принадлежала им — единственное место утешения в деловитом, тайном мире их отцов. Часто, когда дни шли за днями и жара становилась невыносимой, они прятались в затененной галерее и проводили заседание. Уайатт взбиралась на пустой алтарь и провозглашала его своим троном, проводя бесконечные послеобеденные часы, отправляя в крестовые походы своих преданных рыцарей.

И вот они снова были здесь, настойчивые, как шершни, — Питер и Джеймс, воспоминание о которых было острым, как жало. Она не разговаривала ни с одним из них долгих пять лет. С тех пор, как отец вытащил ее из часовни, эхо его презрения отразилось от деревьев:

— Это зашло слишком далеко.

Как бы она ни старалась забыть ту ночь, все равно еще помнила, как Джеймс орал им вслед, протестуя против отцовских ограничений. Она вспомнила молчание Питера, ощущение его пристального взгляда, от которого у нее покалывало затылок. И под этим чувством, спрятанным еще глубже, она помнила странную пульсацию в венах. Как что-то темное и грозное скользило у нее в животе.

Мать Уайатт собрала ее вещи на следующее же утро. Ее погрузили в машину как багаж и отправили в квартиру тети в Салеме. Ни Питер, ни Джеймс не пришли попрощаться.

Она ждала несколько месяцев. Звонка. Смс-ку. Зашифрованное письмо

Но все, что она получила, — лишь молчание.

Все, что Уиллоу-Хит когда-либо приносил ей, — это горе, а в голове — вопросы без ответов. Чем скорее она сможет сжечь это место дотла, тем лучше.

И все же, когда она переступила порог и вошла в дом, то сделала это не с зажженной спичкой. Вместо этого ее внимание привлек белый дверной косяк, на котором мать аккуратно карандашом ежегодно отмечала ее рост. Метки Питера были прорезаны будто запоздалой мыслью, возвышаясь над ее все больше и больше по мере того, как проходило лето. Время от времени появлялось имя Джеймс, его католическое имя было написано почерком ученика частной школы.

Ощущение в груди было такое, словно швы сорвали начисто. Там, под костями, была рана, которая, как она думала, уже зажила. Кровоточащая, как в тот день, когда она получила ее. Она глубоко вздохнула. От этого у нее защипало в горле. Когда девушка моргнула, ее ресницы стали влажными.

За прошедший год она поняла, что слезы ни к чему хорошему не приведут. И поэтому не позволила им пролиться. Поправив канистру, она продолжила путь. Это была не прогулка по закоулкам памяти — это была миссия. Последний крестовый поход. Она обходила дом, комнату за комнатой, поднимая по пути пыль.

К тому времени, как она добралась до своей старой спальни, в горле у нее все еще стоял ком от непролитых слез, который никак не проходил. Она стояла в тишине и вдыхала запах нафталина и камфары в комнате своего детства. Все пространство, заваленное кружевами, тафтой и безвкусными, выцветшими цветами, представляло собой пестрый беспорядок. Сиденье у окна было набито зверушками, покрывало на кровати было сшито вручную из лоскутков ее детской одежды, и все выглядело бы точно так, как она помнила, если бы не было тщательно перерыто.

Она не сразу поняла, что видит. Кто-то разбил зеркало на ее туалетном столике, и осколки стекла сверкали на ковре, как бриллианты. Ящики комода стояли криво, а шкатулка с драгоценностями была перевернута, петли сломаны, а заводная балерина на пружинке перекошена. По комнате в беспорядочной россыпи бус были разбросаны несколько предметов старой бижутерии.

Она могла бы почувствовать себя оскорбленной, если бы оставила что-нибудь ценное. Но она этого не сделала. Просто собрала все до последней частички себя и ушла. Что бы ни искал незваный гость, он был рад этому. Войдя внутрь, она подняла с пола шкатулку с драгоценностями и поставила ее на разграбленный комод. Балерина безнадежно покосилась влево.

По комнате пронесся порыв ветра, и Уайатт, подняв глаза, увидела, что окно приоткрыто, а со старой ивы у ее спальни свисают желтые весенние сережки. Это зрелище вызвало в памяти еще одно неприятное воспоминание — жаркое лето, одиннадцатилетний Джеймс, карабкающийся по веткам под покровом темноты.

— Мой отец внизу с остальными, — сказал он, забираясь в постель рядом с ней. — Как думаешь, что они делают?

— Вероятно, приносят в жертву ягненка, — ответила Уайатт. — Поедают младенцев.

Они любили размышлять, строить теории о том, чем занимались их отцы, скрываясь в плащах и распевая песни на лугах.

— Думаю, это как-то связано с Питером, — сказал Джеймс, поворачиваясь на бок, чтобы оказаться к ней лицом. Его глаза были цвета глубокой полуночи, звездные и загадочные, и он всегда говорил так, словно знал больше, чем показывал. — Вчера я слышал, как о нем шептались.

— Это глупо, — сказала Уайатт. — Питер никого, кроме нас, не интересует.

Мальчик, о котором шла речь, появился вскоре после этого, забравшись в окно, когда бледный рассвет окрасил горизонт. Уайатт натянула одеяло, полусонная и дрожащая, когда прохладный ночной ветерок проскользнул под него.

— Ты бы сказал мне, правда? — спросила она, когда они лежали нос к носу в темноте. — Если бы кто-то причинил тебе боль?

Но Питер не ответил. Он уже погрузился в сон.

Когда она захлопнула дверь спальни, щелчок разнесся по пустому дому, как выстрел. Внутри у нее все сжалось, нервы натянулись до предела. Ей не хотелось, чтобы это произошло, будто открытие того, что она хотела оставить похороненным. Она вернулась не для того, чтобы встретиться со своими призраками… она пришла, чтобы сжечь их.

Спускаясь вниз, она остановилась.

Она слышала это. Сомнений не было. Только что в доме было тихо, как в могиле, а в следующее мгновение она услышала свое имя, доносившееся из подвала. Дверь на лестницу напротив была открыта. Она осторожно двинулась к нему с газовым баллончиком в руке, чувствуя, как учащается сердцебиение.

— Эй, — позвала она. — Здесь есть кто-нибудь?

Когда никто не ответил, она спустилась вниз. Подвал был длинным и низким, залитый бетон покрылся паутиной трещин. В воздухе повеяло холодом, и от этого ощущения у нее по коже побежали мурашки.

Первое, на что она обратила внимание, были корни. Казалось, что белая ива, растущая перед ее спальней, предприняла самостоятельную атаку, ее древесные ветви пробивались сквозь широкие трещины в фундаменте. По стене тонкой сетью вен ползли более мелкие побеги. Они выглядели так, словно их подстригли, чтобы придать нужную форму, подобно тому, как лесовод растит плющ в беседке. Только вместо деревянной решетки клубни были аккуратно переплетены парой толстых железных цепей, которые кто-то прикрепил к потолку болтами.

И там, закованное в кандалы, было второе, что она заметила:

Питер. Уже не мальчик, каким она его помнила, а взрослый.

Он повис на цепях, руки скрещены над головой, худощавое тело было бледным, как мрамор. Спутанные седые волосы падали ему на лоб, и на нем не было ничего, кроме пары брюк и круглого кулона, висевшего на толстом кожаном шнурке.

Острая волна ужаса пронзила ее насквозь. На мгновение она забыла о своей мести, и канистра с грохотом упала на землю у ее ног. Питер вздернул подбородок при этом звуке, и она встретила взгляд цвета жидкого серебра. Взгляд, ради избавления от которого она сделала все возможное.

Он не выглядел напуганным, находясь здесь, изможденный, голодный и наполовину обвитый кореньями. Он не выглядел обрадованным от того, что увидел ее. Вместо этого он нахмурил темные брови. Уголки бескровного рта опустились в повелительной гримасе.

— Наконец-то ты вернулась домой, — сказал он, и в его голосе прозвучало нетерпение. — Давно пора.

2. Питер

Никто не помнил имени Питера Криафола.

Его анонимность была случайной. Он так долго говорил так мало, пряча свои секреты за щеку, как леденцы, что, когда наконец отправился на поиски, они исчезли. К этому времени в живых уже не осталось никого, кто помнил бы, кем он был до того, как приехал в Уиллоу-Хит.

Это был досадный побочный эффект бессмертия.

Дело было не в том, что Питер не мог умереть. В целом ему это хорошо удавалось. Просто он не мог оставаться мертвым. Не имело значения, как он умер — быстро и безболезненно или медленно и мучительно. Каждый раз, когда это случалось, он падал, и его закапывали глубоко в землю, а тело скармливали безжизненной роще в глуши. Следующий рассвет заставал его лежащим на неглубоких корнях высокой сосны. Он был уже не маленьким мальчиком, просящим милостыню, а розовым и плачущим младенцем.

И никто не знал, почему.

— Он бросает вызов смерти, — сказали Уэстлоки, когда он впервые попал к ним на попечение. — Чудо медицины! Необычность! Научный образец!

Ученые и чародеи собирались толпами, чтобы потыкать в него ланцетами и ножами. Они наносили его клетки на полоски стекла и изучали их под микроскопом. Препарировали его, как лягушку.

Они убивали его все более изощренными способами, пока он не научился переносить все это без единого стона. Он мало что переносил из жизни в жизнь, но, по крайней мере, ему всегда удавалось помнить, как достойно умереть. Он полагал, что это врожденное свойство — подобно тому, как одомашненные собаки все еще закапывают кости зимой, или как вороны запоминают лица из поколения в поколение.

В нем дремал первобытный инстинкт, который делал его чрезвычайно искусным в молчаливой тишине.

И он терпел Уайатт Уэстлок тринадцать долгих летних месяцев.

Он не мог вспомнить знакомство с ней. Помнил только, что она всегда была рядом в этой конкретной жизни — громкая, непостоянная и склонная к припадкам, которые заставляли его зажимать уши и убегать в горы с такой скоростью, что олени обращались в бегство.

Он также не помнил, чтобы встречался с Джеймсом Кэмпбеллом, помнил только, что летом тот всегда сопровождал отца в Уиллоу-Хит и всегда, всегда привозил с собой полные карманы конфет. Ириски и мальтезеры, бумажные пакетики с начинкой из желейных конфет и полурастаявшие шоколадные батончики. Они сидели на сумеречном лугу, между ними мерцала золотом банка со светлячками, и ели до тех пор, пока у них не начинали ныть зубы и болеть животы.

— Не приберегай ничего для Уайатт, — говорил Джеймс. — Она весь день вела себя как девчонка.

К тому времени Питер прожил так долго, что уже начал забывать вкус смерти. Отец Уайатт Уэстлок вернулся из города с дипломом колледжа, беременной женой и современным взглядом на ритуальные жертвоприношения. Его самым первым указом на посту управляющего Уиллоу-Хит был положен конец многовековой практике.

— Это варварство, — однажды услышал Питер слова матери Уайатт. Он сидел, запершись в кухонном шкафу, и наблюдал, как они пьют утренний кофе. Печенье, которое он стащил из кладовой, начало крошиться у него в кулаке. — Непоправимо, судя по тому, как здесь все устроено. Я провел всю свою жизнь, наблюдая, как эти глупые старики год за годом обирают этого мальчика. И ради чего?

— Необходимость делает из людей чудовищ, — последовал осторожный ответ матери. — Ты лучше, чем кто-либо другой, знаешь, что ждет тебя там, в лесу.

— Должен быть лучший способ, — сказал отец. — Он всего лишь ребенок.

— Пока что. — Ложка звякнула о край кружки. — Но он вырастет, если ему позволить. Мне только интересно, во что превратится такой мальчик, после стольких лет мучений.

Хотя к тому времени убийства прекратились, мучительная боль от церемонии осталась. Однажды в летнюю полночь Питер по-прежнему привлекал к себе все взгляды в Уиллоу-Хит. Под наблюдением приближенных патриарха Уэстлока он стал Питером бессмертным: живой иконой и современным чудом. Он лежал, истекая кровью, на алтаре, его плоть затягивалась вокруг ножевой раны, и наблюдал, как взрослые мужчины падают на колени. Он набивал легкие благовониями, его живот был полон огня, и он обещал себе, что однажды воспользуется шансом и вырвется на свободу.

Потому что, как у любого пленника, у него был план побега.

И ключом была Уайатт Уэстлок.

Она выглядела иначе, чем он помнил. Уходя, она была гибкой и беспокойной, ее лицо было покрыто веснушками, как и у Питера. Теперь, в обрамлении изъеденного корнями бетона, она стояла совершенно неподвижно. Ее карие глаза были широко раскрыты и блестели, волосы собраны в клубничный пучок, и она выглядела одновременно очень знакомой и совершенно новой.

— Питер? Твою ж мать.

И вот она уже перед ним… ее прикосновение к его горлу было подобно тлеющему угольку. Неуклюжие пальцы нащупали его сонную артерию и нитевидный пульс, бьющийся под кожей.

— Питер, — повторила она, на этот раз более настойчиво, чем раньше. — Питер, ты меня слышишь?

Она появилась в поле его зрения, и он встретился с ее пронзительным взглядом… взглядом, который он тринадцать бурных лет изо всех сил старался не воспроизводить в своей памяти.

Потому что дело в том, что Питер никогда не хотел, чтобы Уайатт Уэстлок была ему другом.

Он хотел ее смерти.

— Боже. — Теперь она что-то бормотала, паника сбила румянец с ее щек. — С тобой все в порядке? Не отвечай… конечно, ты не в порядке. Это был глупый вопрос, забудь, что я его задала. Мне вызвать полицию? Скорую?

Она выудила телефон из кармана брюк, шаркая ногами по бетону, потом принялась расхаживать вперед-назад. Вперед-назад, вперед-назад, бессвязно бормоча на ходу.

— Да ладно. У меня нет сигнала. Вы что, издеваетесь надо мной? — Она остановилась и вгляделась в темноту, время от времени встречаясь с ним взглядом. — Где ключи? Должны же быть ключи. Они должны быть где-то рядом, верно?

Находясь так близко, он мог видеть, как бьется пульс на ее шее. Кровь Уэстлоков, не пролитая. Наконец-то он нашел выход из этого бесконечного, бессмертного круга. Это было все, о чем он думал почти восемнадцать долгих лет.

— Черт. — Она запустила пальцы в волосы. — Отец Джеймса сказал мне, что дом пустовал с тех пор, как отец попал в хоспис. Зачем ему это говорить? Он что, не знал, что ты здесь? Он сказал мне, что провел последний обход; разве ты не звал на помощь? — Она резко остановилась, вглядываясь в темноту. — Он оставил тебя здесь?

Он сердито посмотрел на нее сверху вниз, стиснув зубы так сильно, что стало больно. Она задавала совсем не те вопросы, беспокоилась совсем не о тех вещах. У них не было времени на расспросы. Только не сейчас, когда дни текли, как вода, а дом вокруг них умирал.

При жизни ее отец был единственным садовником Уиллоу-Хит. Многолетние сады фермы, служившие последним оплотом в борьбе с диким лесом, были единственным, что сдерживало темный мрак леса. С каждым днем, прошедшим со дня смерти ее отца, земля все больше увядала. Если оставить ее без присмотра, вся Уиллоу-Хит вскоре будет поглощена враждебными сорняками. Защита падет, и наступит бесконечная ночь, которая принесет с собой армию существ из глубин.

Питер не хотел быть здесь, когда это произойдет, прикованным, как гончая, в подвале. Только не тогда, когда он наконец нашел выход. Чтобы выжить, ему понадобится смотритель Уэстлок, который будет ухаживать за садами. Чтобы сбежать, ему нужно было сердце Уэстлока, чтобы скормить его изголодавшейся тьме. Вот она, блудная дочь и жертвенный агнец, и он не собирался делать или говорить ничего, что могло бы заставить ее сбежать.

Не в этот раз.

— Я не понимаю, как ты вообще остался жив, — сказала она, все еще расхаживая по комнате. От запаха бензина у него кружилась голова, а она тараторила со скоростью миля в минуту, совершенно не заботясь о том, что от звука ее голоса у него вот-вот закипит ярость. — Я имею в виду, вот так в цепях. Что, черт возьми, здесь происходит?

— Пожалуйста. — У него пересохло в горле с непривычки. — Не кричи.

В его голове крутились непрошеные воспоминания — хруст гравия, когда она в последний раз выезжала с подъездной дорожки. Сарай в огне, грязь у него под ногтями. Семь членов гильдии, одетых в белое, с руками, раскинутыми в виде тонких темных распятий. Непрекращающийся лесной шорох, пробирающийся вдоль его костей. Вшивающийся в пространство между ушами.

Трус. Ты позволил ей ускользнуть от тебя, и теперь мы умираем с голоду.

— Я нигде не могу найти ключ, — сказала Уайатт с отчаянием в голосе. — Где-то же он должен быть, верно?

В нем сквозила ирония, горькая и с металлическим привкусом. У нее был единственный ключ в комнате.

— Крепления натуральные, — процедил он сквозь зубы. — Тебе придется выпустить меня самой.

Она пристально посмотрела на него.

— И как я, по-твоему, должна это сделать?

— Умаслить почву кровью. Это же кровавое фермерство? — Его охватило разочарование, когда выражение ее лица осталось непроницаемым. — Это всего лишь основной принцип наследия Уэстлоков, твоего наследия… Чем ты занималась последние пять лет?

— Училась в государственной школе, — выпалила она в ответ, хотя от его внимания не ускользнуло, как она нахмурилась и сцепила пальцы. Прошло пять лет, а ее слова не изменились. Она была не совсем правдива. — Я писала статьи о Джейн Остин и изучала равнобедренные треугольники. Как нормальный человек.

— Но ты не обычный человек. — Слова вырывались из него с трудом. — Твой отец был самым известным алхимиком-экологом в Новой Англии.

Еще одно подергивание. Ее пальцы были так крепко переплетены, что костяшки побелели.

— Может быть, ты забыл, но мой отец едва обращал на меня внимание, когда я была здесь. Мы не очень-то хорошо проводили время вместе, как отец и дочь.

— Но ты же замечала, — рассуждал он, чувствуя, как горло требует воды. — Ты подозревала. Ты всегда была убеждена, что на ферме происходит что-то странное.

— Да. Я думала, мой отец был фермером-любителем, который обожал ролевые игры в реальном времени, — ее взгляд метнулся к запутанной паутине корней, обвивавших его цепи. — Очевидно, я ошибалась. Если только все это не является частью какой-то чрезвычайно сложной кампании.

Он попробовал еще раз, чувствуя боль в запястьях.

— Твоя мать ведьма.

— Викканка, — поправила она, все еще не отрывая взгляда от корней. — И да, она очень увлечена астрологией. Я не уверена, что твой знак зодиака с растущей луной поможет тебе выбраться оттуда. Послушай, я действительно думаю, что нам следует позвонить кому-нибудь. Может быть, в пожарную службу? У них есть пилы.

— Не беспокойся, — устало сказал он. — Меня оставили здесь не ради них.

— Но тебя оставили здесь ради кого-то? Ради кого?

«Тебя», — подумал он, но не сказал вслух. У него было слишком много гордости, чтобы признаваться вслух.

— Это несложная магия, — сказал он вместо этого. — Я могу тебя с ней познакомить. Чтобы разблокировать запирающий механизм, требуется кровь Уэстлоков.

Уайатт моргнула.

— Ты хочешь, чтобы я пустила на тебя кровь.

— Не на меня. На корни.

Наступившее молчание было таким глубоким, будто они оба погрузились под воду.

— Прости, что разочаровываю, — сказала Уайатт после паузы, — но я не девушка твоей мечты.

За исключением того, что она ей была. Не было никого, кроме нее. Его подруга детства. Его неохотный надзиратель. Его последняя жертва. Хотя она еще не знала этого, Уайатт Уэстлок была единственной, кто стоял между ним и пастью ада.

Если она не поможет ему, они оба будут мертвы.

Словно прочитав его мысли, она удвоила усилия.

— Не знаю, что, по-твоему, здесь делаю, но я вернулась не для того, чтобы продолжить то, на чем остановился мой отец. Я пришла, чтобы сровнять это место с землей.

Сжечь — так же, как он поджег сарай в день ее отъезда. Он до сих пор помнил прикосновение горящих угольков к своей коже. Серые столбы дыма, застилающие небо. Погребальный костер, лишившийся своей ведьмы.

Сейчас перед ним стояла его ведьма, в жилах которой текла кровь Уэстлоков, но она понятия не имела, как ее обуздать. Он мог бы научить ее. Мог бы показать, как смешивать составы, как пускать кровь, как укреплять обереги на краю леса. Он мог выжидать своего часа, как делал это, когда они были детьми, прикусив язык, выполняя ее приказы, ожидая удобного случая нанести удар.

И затем.

И затем.

— Ты действительно не знаешь, — уклонился он от ответа. — Тебе никто никогда не рассказывал, что здесь происходило?

В ее взгляде сквозила настороженность.

— Возможно, тебя это удивит, но я ни разу не вспомнила об этом месте после того, как уехала.

Он подумал о том, как она смотрела в окно подвала в то последнее утро и открыто плакала, а с неба лился дождь, пока ее мать загружала багаж в машину. Отец Уайатт, стоявший неподалеку, стоически молчал под градом слезных требований дочери:

— Куда ты дел Питера? Что ты собираешься с ним делать? Нет, я не уйду. Я не уйду, не попрощавшись.

— В Румынии, — сказал он громче, чем хотел, — люди обычно вшивали терновник в свою одежду, чтобы отгонять вампиров.

Ему казалось, что он говорит с полным ртом битого стекла. Он не хотел думать о том, что она уезжает. О Джеймсе, который бежал за ней по усыпанной гравием дорожке, надев пижаму наполовину, с опухшим левым глазом. Он не хотел вспоминать тот день, когда видел их в последний раз. — В дверные проемы клали ветки облепихи, чтобы мертвые не могли войти. Остролист развешивали на окнах, чтобы отгонять зло.

— Ладно. — Отрешенный взгляд не покидал Уайатт. — И зачем ты мне это говоришь?

— Потому что природа всегда использовалась как защита от тьмы. Здесь, высоко в горах, воздух достаточно разрежен, чтобы проникать сквозь него. Это своего рода дверь. Пропасть между этим миром и потусторонним. — Он пошевелился, как мог, цепи стучали, как зубы. Серебристые пылинки падали на просвет между ними. — Ты никогда не задумывалась, почему твой отец запрещал нам ходить в старую часовню у леса? Почему в роще всегда было холодно, даже в разгар лета? Семья твоего отца веками возделывала земли в Уиллоу-Хит. Без управляющего ничто не сможет помешать переправке нежелательных вещей.

Она снова пошевелила пальцами. Костяшки хрустнули.

— Каких именно вещей?

«Зверя», подумал он. «И мальчишки, достаточно глупого, чтобы торговаться с ним».

Вслух он произнес:

— Монстров.

— Монстров, — повторила она, и он понял, что она ему не поверила. Снаружи дома поднялся ветер. Он раскачивал ветви ивы, таскал по крыше желтые сережки. Сквозь шорох земли он услышал коварный шепот зверя, и после долгих пяти лет прислушивания уже не был уверен, звучит ли он у него в голове или нет.

«Вот и она», говорил он. «Наконец-то дома, с нами».

Кожаный шнурок на его горле медленно затягивался подобно петле.

— Если ничего не предпринять, — сказал он, — Уиллоу-Хит завянет и умрет. Когда это произойдет, тьма между мирами поглотит нас обоих

3. Уайатт

В доме не было сотовой связи. Единственным телефоном было какое-то чудовище с проводами, стоящее возле холодильника, желтое и древнее, наполовину отвалившееся от настенного разъема. Когда Уайатт поднесла его к уху, в ответ раздался только глухой сигнал отключения. Она стояла у разделочного стола, солнечный свет струился сквозь ставни, и держала свой сотовый в воздухе, как на концерте на стадионе. Она помахала им в полумраке гостиной. Потом протопала через луг перед домом, рука болела, трава щекотала голени. Ничего. Ничего. Ничего.

Она собиралась позвонить матери. Чтобы спросить, что ей делать.

Теодоре Беккет Питер никогда не нравился. Сколько Уайатт себя помнила, ее мать всегда держалась с ним настороженно, чего не было с Джеймсом. Джеймс, как опытный сорвиголова, мог украсть что-нибудь из курятника, разозлить кур и улыбаться при этом, а мать Уайатт по-прежнему тайком давала ему дополнительные ломтики замороженного арбуза, когда он проходил через кухню. Питер, напротив, был спокойным и вежливым. Он был тихим омутом. И не искал неприятностей.

Но когда он заходил в дом, мать Уайатт выгоняла его вон.

Уайатт задумалась, что бы сказала мама узнав, что Питер все это время был прикован в подвале, как собака, и оставлен умирать. А еще ей было интересно, какой совет дала бы ей мама, если бы узнала, что Питер попросил Уайатт поделиться кровью.

Это была не такая уж странная просьба. Однажды, когда Уайатт была еще маленькой и склонной к истерикам, она плакала так долго и так громко, что, когда наконец успокоилась, в траве у ее ног выросли маленькие белые грибы ежовики. Когда мать увидела это, она стала вырывать грибы один за другим, расплющивая их. Она бросила их в компост и запретила Уайатт рассказывать об этом инциденте отцу.

— Но у меня получилось, — настаивала Уайатт, вытирая ее слезы. — Я вырастила их из своих слезинок.

— Что за глупости ты говоришь? — Взгляд матери нервно метался по саду. — У тебя богатое воображение, черепашка. Просто лето выдалось дождливым, вот и все.

Но это было не так. Сладковатое, как фенол, и слегка подрагивающее, Уайатт всегда ощущала это внутри себя — нечто странное, твердое и вздувшееся, как волдырь. Иногда, поздно ночью, она лежала без сна и задавалась вопросом, может быть, то безымянное, что пульсирует в ее венах, однажды прорвется и вытечет на волю.

— От такой силы не умрешь, голубка, — говорила ей мать, расчесывая и заплетая волосы перед сном. — Ее нужно подпитывать, как и любую другую гадкую штуку.

Какое-то время Уайатт думала, что, возможно, это правда… думала, что если она будет игнорировать жгучую боль в крови, то в конце концов это пройдет.

Конечно, этого не произошло. С ней случилось то же, что с волдырем.

Она лопнула. Это случилось январской ночью, на скользком от пива полу грязной комнаты, в доме, грохочущем музыкой. Под ее кроваво-красными руками собралась лужица воды, а прямо над ней то появлялась, то исчезала из поля зрения сердитая рожа.

— Уайатт, сучка! Что, черт возьми, ты со мной сделала?

Стряхнув с себя непрошеные воспоминания, Уайатт зашагала по длинной грязной дорожке, сжимая телефон чуть сильнее, чем нужно. На экране тускло светилась единственная полоска. Она не собиралась звонить из Уиллоу-Хит. Ни своей матери, ни кому-либо еще.

Осознание заставило ее почувствовать зуд. В ловушке. Ей не нравилось возвращаться сюда и то, что она при этом чувствовала. Ей не понравилось, как Питер смотрел на нее там, в подвале, — его взгляд был таким же холодным и непроницаемым, как и в ту последнюю ночь в часовне.

Ее охватило внезапное желание убежать — далеко и быстро, без оглядки. До тесной квартирки ее тети в Салеме, где она жила с матерью с тех пор, как уехала из Уиллоу-Хит, оставалось три часа пути. Если она уедет сейчас, то будет дома задолго до наступления темноты. Она могла бы вызвать полицию с дороги. Пусть они приедут на ферму и разберутся с Питером. Пусть они сами решат, что с ним делать.

Ей больше никогда не придется думать об Уиллоу-Хит.

Повинуясь внезапному порыву, она оглянулась на дом своего отца. Торопясь найти связь, она оставила входную дверь открытой. Тени чернилами разливались по пустому холлу. Она подумала о Питере, подвешенном в одиночестве в полуразрушенном подвале, с ввалившимися щеками и выпирающими ребрами.

Она не могла этого сделать. Не имело значения, что произошло между ними, или как глубоко она ненавидела его последние пять лет. Это были детские обиды, а это — что бы это ни было — было настоящим. Она не могла оставить его там одного.

Она немного отъехала по дороге — ровно настолько, чтобы найти связь, — и позвонила матери за помощью. Она уехала в Мэн, никому не сказав о своих планах, хотя не сомневалась, что мама догадывалась, куда она отправилась. Теодора Беккет всегда обладала сверхъестественной способностью точно определять, в какие неприятности вляпалась Уайатт.

И все же Уайатт не была уверена, как ей удастся объяснить свое нынешнее затруднительное положение.

Питер в цепях. Монстры в лесу. Это звучало безумно.

Уайатт не сомневалась, что монстры существуют на самом деле. Она знала, что они существуют. Она также знала, что они не прячутся в лесах, как казалось Питеру. У них не было клыков и шерсти, острых зубов и кривых когтей. Они были похожи на девчонок с летними веснушками и рыжеватыми волосами. Руками, мокрыми от пива, и заплаканным лицом.

Питер понятия не имел, о чем просил Уайатт. Если бы она обратилась к тому, что пульсирует в ее венах, ей не пришлось бы обуздывать чудовище.

Она бы выпустила его на волю.

Сердце застряло у нее в горле, когда она пробиралась мимо мельничного пруда, заросшего плоскими зелеными листьями кувшинок, направляясь к своему грузовику — красному чудовищу, которое она одолжила у кузины для поездки на север. Широкий кузов, когда-то черный, давно проржавел до рыжины. Ручка со стороны пассажира была почти полностью оторвана.

— Она на ходу, — заверила ее Маккензи, передавая ключи. — Главное, чтобы скорость не превышала тридцати миль в час. И не пытайся пользоваться кондиционером. Или включать радио слишком громко. Определенно, не включай радио слишком громко. Берту очень легко напугать.

В тот момент, когда она открыла дверцу, из кошачьей переноски раздалось злобное шипение.

— Прости, — сказала она, забираясь внутрь. — Я знаю, что обещала тебе мышей, но мы не можем остаться.

Она прочитала в Интернете, что старые кошки, как правило, убегают и находят уединенное место, чтобы умереть. Крошка была стара, как мир. Первую половину своей жизни она провела, радостно бродя по Уиллоу-Хит, охотясь на мышей и греясь на солнышке.

В Салеме Крошка целыми днями отсиживалась в слишком маленькой квартирке тети Вайолет, наблюдая за миром через слишком маленькое окно. В последний раз, когда Уайатт водила ее к ветеринару, медик сказал ей, что пожилая кошка быстро приближается к концу своей жизни.

Уайатт привезла ее домой, чтобы выпустить.

— Питер здесь, — сказала она кошке, и в ответ услышала еще одно несчастное мяуканье. — Ему нужна наша помощь.

Она подкрепила свои слова поворотом ключа в замке зажигания. Двигатель издал единственный героический звук и тут же заглох. Она попробовала еще раз, с тем же успехом.

— Вот дерьмо, — выругалась она. И повторила, потому что чувствовала, что ситуация того заслуживает. — Вот дерьмо.

Пять месяцев назад она бы отреагировала слезами на глазах. Она бы сидела, уткнувшись лбом в руль, и плакала до изнеможения. Но та Уайатт умерла. Эта Уайатт была умнее. Она видела, что происходит, когда она без конца плачет. Сделав глубокий вдох, она заставила себя чувствовать только легкую апатию. Расчитанное онемение.

Она выбралась из грузовика и направилась к передней части, открывая капот. Моторный отсек был серым от копоти и набит сосновой хвоей, будто в нем что-то жило. «Не злись», — пронеслось у нее в голове, как мантра. «Не злись». Она сделала еще один вдох, осторожно вернула капот на место и без особого энтузиазма пнула бампер. В ответ на нее печально уставились негорящие фары.

— Ладно. — В ее голосе слышался фальшивый оптимизм. — Похоже, мы идем пешком.

Она забрала переноску Крошки и направилась через поле к воротам, расположенным на границе участка. Утро было теплым и ясным, но в горном воздухе чувствовался легкий привкус, который подгонял ее. По крайней мере, если она поторопится, то сможет найти ресторан в нескольких милях отсюда. Как только у нее будет работающий телефон, она позвонит матери.

Она отошла на сотню ярдов от дороги, прежде чем ее планы снова нарушились. Сначала послышался треск ветки. Скрежет копыт. За ним последовало сердитое мычание животного на скотном дворе. Не успела она отскочить в сторону, как чья-то тяжелая голова ударила ее прямо в зад. Девушка споткнулась и, едва удержавшись на ногах, крепко ухватилась за переноску Крошки. От толчка кошка издала яростный вой.

— Эй! — Уайатт резко обернулась и оказалась лицом к лицу с пегим карликовым козлом, у которого рога были обрезаны до обрубков. Существо уже приготовилось к новому нападению, презрительно глядя на нее раскосыми зрачками. Она метнулась в сторону, едва избежав того, чтобы ее ударили по коленям.

— Ты серьезно?

Ответное блеяние подсказало ей, что козел был совершенно серьезен.

— Хорошо, хорошо. — Уайатт отступила в сторону во второй раз, когда зверь поднялся на задние копыта. — Я ухожу. Ухожу. Луг твой.

Но когда она шагнула вперед, козел снова бросился на нее. Голова опущена, копыта взметают грязь. Ей потребовалось еще несколько попыток, чтобы, затаив дыхание, понять, что козел гнал ее не с луга. Это была граница участка.

И когда она подняла глаза, то поняла причину.

За ржавыми воротами собрались семеро мужчин в капюшонах, каждый из которых был одет в черную мантию. Они не разговаривали. Не приближались. Просто ждали, уставившись друг на друга со сверхъестественной неподвижностью. К счастью, козел перестал двигаться в тот же миг, что и Уайатт. Он завис рядом с ней, как жилистый двурогий страж.

— Эй, — окликнули Уайатт.

Голос, донесшийся до нее, был странным, с явным акцентом.

— Уайатт Уэстлок Третья, полагаю? До нас дошли слухи, что дом перешел из рук в руки.

— Это правда, — она крепко держалась за переноску Крошки. — Вы кто?

Под капюшоном мужчины, стоявшего ближе всех к воротам, появилась едва заметная улыбка.

— Мы были друзьями твоего отца.

По ее коже пробежало ощущение настороженности.

— Я вас не узнаю.

— При всем моем уважении, тебя некоторое время не было дома. — Незнакомец наклонил голову, внимательно разглядывая ее из-под тени своего плаща. — Можно с уверенностью сказать, что ты не так уж много знаешь о своем отце и его компании.

Рядом с Уайатт гортанно заблеял козел. Деревья зашелестели над головой, ветер склонил ветви. До нее донеслось непрошеное предупреждение Питера: «Без управляющего ничто не сможет предотвратить проникновение нежелательных вещей».

Чувствуя себя нелепо, она прижала ладонь ко рту и крикнула:

— Если вы так нравились моему отцу, то почему вы не здесь, вместо того чтобы орать на меня с другой стороны ворот? Они не заперты.

Она приготовилась к движению, почти ожидая, что мужчина заподозрит ее в блефе и широко распахнет металлические ворота. Вместо этого его улыбка изменилась, ее края заострились, став явно недружелюбными. Опустив взгляд под ноги, он увидел ароматные заросли цветоголовника, обвивавшие проволочную изгородь.

— Ты считаешь себя умной, — сказал он, — но грань между смелостью и глупостью очень тонка. Мы пришли сюда сегодня, чтобы оказать тебе любезность.

Они не сдвинулись с места. Ни на дюйм.

«Монстры», — подумала она и тут же почувствовала себя смешной.

— В подвале держат молодого человека, — продолжал незнакомец. — Его присутствие в доме твоего отца представляет для тебя непосредственную угрозу.

Что-то в его голосе заставило волосы у нее на затылке встать дыбом.

— Какую угрозу?

Ее вопрос был встречен молчанием. Вдали, в лесу, взлетело несколько ворон, и их тени растянулись по лугу широкими темными полосами.

— Мальчик очень вспыльчивый, — крикнул ей мужчина. — Мы бы не хотели, чтобы ты пострадала. Мы можем подсказать, что нужно сделать, чтобы гарантировать твою безопасность.

Что-то в том, как незнакомцы сбились в кучку, пряча глаза, заставило все внутри у нее похолодеть. В их позах чувствовалась скрытая злоба — недоброжелательность, которую она не могла точно определить, — и ей захотелось, чтобы они поскорее ушли. Они загораживали дорогу. Если она не сможет выбраться из дома, то не сможет и позвонить матери. А если она не сможет позвонить матери, никто не ответит и никто не сможет помочь. Питер останется в ловушке в Уиллоу-Хит. И она тоже. Ни за что на свете она не пойдет в лес, где притаились эти люди.

— Не знаю, стоит ли мне следовать вашему совету, — сказала она, когда они продолжили молча смотреть друг на друга. — Не думаю, что вы очень нравитесь моему козлу.

Словно в знак согласия, животное рядом с ней злобно заблеяло.

Мужчина издал тонкий и холодный смешок.

— Давай, отмахивайся от нас. Защита на этой земле слабеет с каждым днем, а ты не опытная ведьма. Ты не сможешь удержать оборону в одиночку. На мальчике метка зверя, и зверь придет, чтобы забрать то, что ему причитается.

От того, как угрожающе он произнес это «зверь», у нее по спине пробежали мурашки. Она уперлась пятками в землю и предпочла не отвечать, держась за переноску для кошек, как за щит. Один за другим люди у ворот начали расходиться, исчезая, словно тени, под густыми кронами деревьев. Остался только первый мужчина, от улыбки которого пробирало до костей.

— Считай это милосердием, — сказал он. — Мальчик сделает все, что потребуется, чтобы выжить. Если ты такая умная, какой, кажется, себя считаешь, то сама предложишь его зверю. Быстро, пока не взошла кровавая луна.

Когда он ушел, Уайатт повернулась спиной к воротам, изо всех сил стараясь не обращать внимания на загадку его прощальных слов. Бессмысленные слова от глупого человека. Кто в здравом уме наденет накидку для верховой езды, отправляясь в лес на севере штата Мэн? Кто-то помешанный, вот кто.

Вовсе не монстр, а человек.

Но даже в этом случае бродить в одиночестве по лесу, зная, что они могут поджидать, казалось не лучшей идеей. Она подождет несколько часов — даст им время убраться, — а потом попробует снова.

Подавив вспыхнувшее раздражение, она направилась обратно по дорожке — мимо бесполезного грузовика, пруда с кувшинками и стаи куропаток на лугу — и прямиком вернулась в дом. Несколько секунд она стояла на пороге, раздумывая, не хлопнуть ли входной дверью с такой силой, чтобы задребезжали стекла. Пока она размышляла, дверь медленно закрылась сама по себе, петли заскрипели, и решение было принято за нее.

На кухне она поставила переноску на столик и открыла дверцу. Крошка клубком меха вылетела оттуда, выскользнула из комнаты и скрылась из виду, даже не оглянувшись. Уайатт смотрела ей вслед, обдумывая свои дальнейшие действия. Она знала, что должна спуститься вниз и поговорить с Питером… избегать его — только оттягивать неизбежное… но не думала, что сможет заставить себя посмотреть ему в глаза. Каждый раз, когда она это делала, на нее обрушивались нежелательные воспоминания — розовая тишина рощи и ощущение того, как сердце Питера бьется под ее ладонью. Залитая кровью гримаса Джеймса сверкнула в луче фонарика, в темноте послышался его голос:

— Убирайся отсюда, Уайатт. Не показывайся им на глаза.

Она пять долгих лет ненавидела Питера за то, что он хранил радиомолчание. Обижалась на него за то, что он бросил ее, когда она больше всего в нем нуждалась. Проклинала его за то, что он продолжал жить своей жизнью и забыл о ней. И все это время он не общался с ней не по своей воле.

В этом не было никакого смысла. Будучи полными противоположностями почти во всех отношениях, Питер и Джеймс всегда ссорились. Их мелкие разногласия имели тенденцию перерастать в насилие в мгновение ока. Они так же быстро шли дальше, мирившись за пакетиками замороженного горошка и одинаковыми блинчиками.

Та последняя ночь в Уиллоу-Хит не была исключением.

И все же, даже думая об этом, она понимала, что это неправильно.

Та ночь изменила все.

Она задумалась, сколько времени прошло с тех пор, как Питер в последний раз ел. Как долго человек может продержаться в таком состоянии, подвешенный в темноте без еды и воды? Встревоженная этой мыслью, она нырнула в кладовую в поисках чего-нибудь съедобного. На полках почти ничего не было, и ей пришлось собрать то немногое, что еще оставалось. Она уже наполовину заполнила корзинку черствыми овсяными батончиками, когда зазвонил телефон.

Аппарат издал одиночную прерывистую трель, подпрыгивая трубкой. Она поставила корзинку на стол и, нахмурившись, посмотрела на желтый настенный прибор, наполовину уверенная, что ей это показалось. Раздался еще один звонок, эхо которого разнеслось по всему дому. Выйдя из оцепенения, она пересекла кухню и неуверенно поднесла трубку к уху.

— Алло?

По проводам зашелестела обратная связь, и — во второй раз за этот день — Уайатт Уэстлок обнаружила, что разговаривает с призраком.

— Уайатт?

За последние пять лет голос Джеймса Кэмпбелла стал тверже. Неуверенная мальчишеская манера говорить исчезла, и на смену ей пришла чистая ланкастерская речь, которая поразила ее больше, чем просто слова. Это было до боли знакомо, и в то же время очень странно.

— Черт, — сказал он. — Ты не должна была ответить.

Уайатт нахмурилась, глядя на трубку.

— Не похоже, что ты так уж рад меня слышать.

— Я только что разговаривал по телефону с отцом, — сказал он взволнованно. — Он сказал мне, что отправил тебя в Уиллоу-Хит, но я надеялся, что ты, возможно, проигнорировала его. Уайатт, я слышал о твоем отце. Мне так жаль. Я должен был присутствовать на похоронах.

— Все в порядке, — слова прозвучали приглушенно. Она представила себя пустой, как дерево, с выскобленными внутренностями. Не плакать, не плакать. Было нелепо даже думать, что она станет. Почти год она не обмолвилась с отцом ни словом.

— Что ж, послушай, — сказал Джеймс, — я собираюсь все исправить, а? Я сейчас направляюсь в Хитроу. У меня забронирован билет до аэропорта Кеннеди.

В трубке что-то зашипело, и его голос на мгновение потонул в помехах.

— Алло? — Уайатт отняла телефон от уха, прислушиваясь к неразборчивому потрескиванию голоса Джеймса в динамике. — Джеймс? Ты слышишь меня?

— Да, — отзвался он. — Я здесь. Уайатт, послушай меня. Это важно. Питер все еще в Уиллоу-Хит.

— О, — Уайатт покрутила шнур между пальцами, чувствуя, как ее охватывает беспокойство. — Да, я знаю. Он здесь, в доме.

Последовало едва слышное ругательство. Унылый желтый телефон сумел выдавить из себя единственное прерывистое «Вы…», а потом связь прервалась.

— Алло? — Уайатт выпустила шнур из рук. — Джейми?

Снова помехи. На секунду Уайатт подумала, что звонок, наверное, прервался. Но затем в трубке раздался голос Джеймса, ясный, как день.

— Тебе нужно выбираться оттуда, Уайатт. Сейчас. Сегодня. Или он убьет тебя.

Это было похоже на отголосок игры, в которую они когда-то играли, с облупившимися носами и пальцами в цыпках по колено в мельничном пруду. Джеймс благородный разбойник с мечом из дубовой ветки. Уайат, захваченная в плен королева, прикованная к скалистому выступу.

И Питер — акула. Кружащая вокруг нее в глубине.

Но это было тогда. Воспоминание в режиме стоп-кадра. Уде не дети, они были слишком взрослыми для игр. И в тоне Джеймса не было ничего, что указывало бы на то, что он играет. Голос незнакомца в капюшоне звучал у нее в голове: «Парень сделает все возможное, чтобы выжить».

Она бросила взгляд в дальний угол кухни, где открытая дверь в погреб была едва видна из коридора. Там, где Питер прятался в тени, знакомые черты его лица стирались, пока он не превратился во что-то изголодавшееся и странное. Она передергивалась, передергивалась снова и уговаривала себя вообще ничего не чувствовать.

Не плакать. Не плакать.

Поднеся динамик к губам, она прошептала:

— Откуда ты знаешь?

— Потому что, — сказал Джеймс, — он уже пытался это сделать раньше.

4. Питер

Внутри у Питера Криафола был узел, невероятно запутанный. День за днем он распускал стежки. Иногда у него распускались нитки разных цветов. Иногда он вспоминал картины — дом на холме, дерево, пораженное гнилью, безжизненное тело, топор, торчащий из его груди. Он распутывал клубки нитей из прошлых жизней и забытых «я», запутываясь в бесконечных сетях памяти, пока не перестал различать, что было реальным, а что — у него в голове.

Он знал: ему было пять лет, когда он впервые увидел зверя. Это было самое раннее воспоминание из его жизни. Он помнил серый цвет, апрельский дождь, который шел несколько дней подряд. Он выслеживал саламандру на берегу весеннего пруда, его носки промокли насквозь, а колени потемнели от грязи. Он и не подозревал, что забрел слишком далеко от дома, пока не загорелся зеленый свет. Сначала он подумал, что, возможно, наступила ночь, но потом поднял глаза и увидел, что лес тяжело нависает над ним.

Лес Уиллоу-Хит всегда казался ему зловещим, но в тот день тени между деревьями смотрели на него с явной угрозой. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что он видит вовсе не тень, а существо. Выше человеческого роста. Уже корня. Пальцы длинные и с двумя суставами. Первым побуждением Питера было бежать. Как можно дальше и быстрее — назад, на ферму, к желтоватому теплу кухни Уэстлоков.

Но потом существо заговорило.

— Питер Криафол, — прошептал он, и внезапно Питер вспомнил, что так его зовут. Что у него, маленького потерянного мальчика из Уиллоу-Хит есть имя. Бледный и тихий, как привидение. Путался под ногами в доме, битком набитом незнакомцами, и никогда не был уверен, кому из них он принадлежит. Если он вообще кому-то принадлежал, или просто появился однажды, маленький и злой, роющийся в кухонных шкафчиках.

Более того, он помнил, как умирал. Снова и снова, один прерывистый вздох за другим. Стоя там, в тени леса, казавшийся маленьким на фоне грозового неба и этого ужасного, огромного зверя, он почувствовал, как ледяные пальцы страха впервые сжали его маленькое горло.

— Откуда ты знаешь, кто я? — спросил он, и дрожь в его голосе тут же потонула в стуке дождя по листьям.

Окруженный деревьями, зверь наклонил голову.

— Мы с тобой прилетели сюда по небу, вместе. Помнишь?

Он покачал головой. Он не мог вспомнить ничего, кроме Уиллоу-Хит.

— Прошло слишком много лет, — сказал зверь. — Мне пора возвращаться домой. И тебе тоже. Твоя мама ждет.

И тогда, именно тогда, Питер вспомнил, что у него была мать. Он помнил тишину, щелканье, жужжание ткацкого станка, отдаленное журчание ручья. Ощущение, когда тебя укачивают, чтобы ты заснул. Мать, такая, какая была у Уайатт. Кто-то, кто лечил его царапины, целовал в макушку и пел ему песни. В этот момент, когда деревья возвышались над ним, как часовые, она казалась очень, очень далекой отсюда.

Закутанный в темную мантию зверь искоса наблюдал за ним, его удлиненный череп поворачивался на шарнирах.

— Ты бы этого хотел? Увидеть свою мать? Вернуться домой? Ты, должно быть, ужасно устал умирать. Я могу сказать, что тебе нужно делать, чтобы жить. Это очень просто.

***

Он проснулся от телефонного звонка.

«Это всего лишь сон», — сказал он себе. Воспоминания о другом человеке из прошлой жизни тянулись за ним по пятам в реальный мир. В доме был только один телефон, и он не работал уже много лет.

Теперь Питер рвался из цепей, отчаянно надеясь услышать хоть какие-то намеки на то, что Уайатт поднимается наверх. В ту последнюю роковую ночь перед тем, как она ушла навсегда, он планировал довести дело до конца — вонзить лезвие ей в живот и дать ей истечь кровью, как поступала с ним ее семья в течение многих лет. Унести ее в рощу и позволить зверю насладиться последними ударами ее сердца. Последнее кровавое подношение в обмен на его свободу.

Но когда пришло время сделать свой ход, он заколебался.

Где-то над головой зашипел чайник. Пара ботинок застучала по деревянному полу. Фермерский дом застонал от движений Уайатт, старые кости переместились на корточки. Она поднялась наверх несколько часов назад, вероятно, чтобы позвонить матери, и с тех пор не возвращалась. Не для того, чтобы отпустить его. Не для того, чтобы задать вопросы. Не для того, чтобы пялиться.

Минуты текли незаметно, день из золотого превратился в красный, а затем в фиолетовый, лунный свет тонкими серебряными бликами лился в окна. В конце концов — это было невероятно — Питер заснул, его руки были напряжены до предела, а голова полна снов.

Она была рядом, когда он снова проснулся. Он ощущал ее присутствие, как синяк, будто она избивала его до костей.

— Питер, — сказала она, уже не в первый раз. — Проснись.

Он не торопился, крепко зажмурил один глаз и приподнял голову, которая до этого лежала у него на груди. Прямо под ним стояла Уайатт, закутанная в белый свитер, пропитанный молью, и сжимала журнал в кожаном переплете, как щит. Страницы раскрылись веером, обнажив поля, набитые расплющенными веточками клевера. В ее карих глазах было что-то настороженное, в том, как она привставала на цыпочки, словно лань, готовая взлететь.

Он сразу понял: что-то изменилось.

Когда она впервые обнаружила его подвешенным в темноте, она была в бешенстве, отчаянно пытаясь найти способ освободить его. Теперь же искоса смотрела на него, будто он был волком, с которым она столкнулась в лесу. Будто одно неверное движение могло заставить его броситься на нее.

— Я не смогла связаться с мамой, — сказала она голосом, достаточно ровным, чтобы казаться мертвой. Когда он молча посмотрел на нее, она вздохнула. — Последние несколько часов я разбирала вещи отца. Искала ответы.

— Что-нибудь нашла?

— Не знаю, — спросила она. — Ты мне скажи.

Она перевернула страницу, все еще настороженно глядя на него. Сушеная лобелия рассыпалась к их ногам голубоватыми крошками.

«Эта зима самая холодная за всю историю наблюдений», — прочла она, и в голосе девушки он услышал слова ее отца. — «Сосульки свисают, как клыки, почти касаясь сугробов. По ночам температура опускается значительно ниже нуля. Уже дважды мальчик спрашивал, можно ли ему зайти внутрь. На этот раз Теодора отказала ему. Она не доверяет ему. Она не хочет, чтобы он был рядом с Уайатт. И все же я знаю, что это ее гложет. В канун Рождества я застукал ее за тем, как она набивала четвертый чулок вещами моего детства, которые нашла на чердаке».

Она, прервавшись, глазами пробежала оставшуюся части отрывка. Он не нуждался, чтобы она читала ему вслух; Питер прекрасно помнил ту зиму. Он проснулся в крошечном домике священника с мансардой, где спал, с затекшими мышцами после очередной ночи, проведенной в дрожащей постели. Потом спотыкаясь, забрел в часовню и обнаружил на окнах ледяные заросли папоротника, а на алтаре — одинокий чулок. Это было своего рода молчаливое причастие — неохотное подношение из маленьких зеленых армейских человечков и пластиковых йо-йо, и сладостей, завернутых в фольгу.

С тех пор традиция продолжалась каждый год. Каждое Рождество он просыпался с чулком, набитым безделушками, с чувством вины, засунутым в вязаный носок. Остаток своего одинокого утра он проводил, стоя на замерзшем берегу мельничного пруда, засунув ноги в ботинки, которые были на два размера больше, чем нужно. Он оставлял свои подарки один за другим тонуть подо льдом. Он не хотел бейсбольных карточек, машинок «Хот Вилс» и желтых йо-йо с узелками.

Он хотел, чтобы у него была мать, которую он не забывал. Теплый дом.

«Сестра Теодоры звонит днем и ночью», — продолжила Уайатт, и шуршание переворачиваемой страницы вызвало у него раздражение. — «Она утверждает, что видела во сне худшее… что-то в лесу разговаривает с мальчиком. Скоро оно покинет свой дом в тени и придет за всеми нами. Джозеф Кэмпбелл и другие призвали вернуться к старым порядкам. Говорят, что только тотальное пожертвование сможет умиротворить зловещую тьму, но я в этом не уверен. Одно совершенно ясно: мальчик продолжит расти, если я ему позволю. Однажды его замешательство перерастет в гнев, и он захочет отомстить за то, что с ним сделали. В моей власти положить этому конец, заткнуть пасть аду и подчинить мальчика одним кровавым ударом. Но что станет со мной, если я заберу жизнь ребенка? Если я начну цикл заново?»

— Остановись, — сказал Питер, и она остановилась, закрыла дневник, будто он мог рассыпаться под ее большим пальцем, его края резали ее по живому. Не поднимая на него глаз, она водила пальцем по фирменному рисунку пеликана на кожаной обложке.

— Забавно, — сказала она так тихо, что ему пришлось напрячь слух, чтобы расслышать ее. — Я всегда думала, что Билли Дикон — твой отец. Разве это не смешно?

Она посмотрела на него, и он обнаружил, что часть ее настороженности исчезла. На смену ей пришло что-то мягкое и умоляющее. Он знал, чего она хотела… объяснений по поводу множества страниц похожих записей, которые она, вероятно, просматривала наверху. Она хотела ответов. Хотела признаний. Ей хотелось разматывать его секреты, клубок за клубком, разбирать их по частям, пока он не станет хорошим и основательно потрепанным.

Он не уступал ей ни на дюйм.

— У него были такие же голубые глаза, как у тебя, — ее голос дрожал в тишине подвала. — Он каждый год приезжал на саммит, и мы все лето избегали его, как чумы. Всякий раз, когда он заставал тебя возле дома, он так сильно надирал тебе уши, что они оставались розовыми до конца дня, — ноготь ее большого пальца впивался в рельефные стигматы, выгравированные на груди пеликана, покрытой перьями. — Раньше я думала, должно быть, ужасно — иметь такого отца. Что, может быть, не так уж и ужасно, когда тебя игнорируют.

Он не осознавал, что прикусил щеку изнутри, пока не почувствовал вкус крови. Он проглотил ее, в ушах у него звенело.

— Я никогда не сомневалась в этом, — добавила Уайатт, когда просто уставилась на него. — Я никогда ни в чем не сомневалась.

Признание вырвалось у него резко.

— Мой отец мертв.

— А твоя мать?

Ее вопрос был ожидаемым, естественным продолжением, и все же он отпрянул от него. Он не станет говорить с Уайатт Уэстлок о своей матери. Он не хотел признаваться ей, что может представить мать только в тенях и силуэтах, как напев полузабытой колыбельной.

Он не сказал ей, что даже не помнит ее имени.

— Ты не хочешь говорить об этом, — она изучала его в косых лучах лунного света, слишком легко читая его мысли. — Понимаю. Ты не обязан. Давай лучше поговорим о Джеймсе. У нас с ним сегодня состоялся чрезвычайно интересный разговор.

Кровь застыла в жилах Питера. Он знал это… в первый раз его разбудил непрерывный телефонный звонок. Телефон, который не работал. Линия, которая не соединялась. Все мысли о дневнике, матери и замахивающемся кулаке Билли Дикона улетучились, мир перевернулся вокруг своей оси. Не обращая внимания на то, что ему вдруг стало трудно дышать, Уайатт подошла ближе.

— Он хотел многое рассказать.

— Похоже на Джеймса, — признал Питер, хотя это прозвучало натянуто.

Ее взгляд упал на кулон у него на шее и задержался там.

— Разве ты не хочешь узнать, что он мне сказал?

— Нет.

Ему хотелось отвернуться от ее пристального взгляда, обхватить пальцами маленькую голубую подвеску-пуговицу и спрятать ее с глаз долой. Он хотел никогда больше не слышать имени Джеймса Кэмпбелла.

— Сначала я ему не поверила, — продолжила Уайатт. — Джеймс всегда был отличным лжецом. Я подумала, что, возможно, все это было частью одного из его тщательно продуманных розыгрышей. Но потом вспомнила, что отец вел эти дневники. Вот почему я отправилась на поиски. Если Джеймс лгал мне, я знала, что найду там доказательства.

— Дай угадаю, — его голос звучал хрипло. — Дневники отца вызвали у тебя больше вопросов, чем ответов.

— Единственный. Если я освобожу тебя от этих пут, ты убьешь меня?

От ее вопроса у него по спине пробежали мурашки. Он оказался выбит из колеи. Он должен был разозлиться, что после стольких лет тщательного хранения своей самой большой тайны, узел был разрублен кем-то другим, а не им. Вместо этого он почувствовал лишь облегчение. Ощутимое ослабление глубоко в груди.

Теперь, когда правда выплыла наружу, он мог рассказать ей все о том, как он умирал столько раз, что смерть проросла в его тело как сухожилия. Что ощущение от превращения в прах притупилось, как старое лезвие, но сама мысль о том, что Уайатт у него в руках, была совсем другой. Словно острый и мучительный сон наяву, словно нож между ребер.

Он хотел рассказать ей все, но инстинкт его подвел. Она не была его доверенным лицом. Она была его жертвой. И поэтому он сделал то, что делал всегда — придержал язык.

Его молчание было отличным подтверждением. Прямо под ним Уайатт резко и неглубоко вздохнула, будто ее ранили.

— А как же моя последняя ночь в Уиллоу-Хит? Ты планировал убить меня тогда?

Тот последний инцидент и все, что случилось после, до сих пор не давали ему уснуть по ночам. Он с содроганием вспоминал их последние часы, проведенные вместе, — потустороннюю тишину рощи, когда они втроем лежали бок о бок на сосновой хвое.

Нож в его ботинке и сердце, колотящееся в горле.

Пальцы Уайатт нерешительно переплетающиеся с его пальцами под покровом темноты.

Все эти годы, что зверь шептал у него в голове, все это время он жаждал обрести свободу. А в ту ночь мог думать только о том, как прекрасно чувствовать руку Уайатт в своей. Как сильно ему нравится манера Джеймса наблюдать за ними обоими проницательным глазами цвета обсидиана.

Глупые, детские капризы. Они стоили ему всего.

«Трус», — насмехался зверь в лесу, когда Уайатт уехала. «Трус», — доносились его насмешки с ветром, гремело в раскатах грома. «Ты позволил ей уйти, и теперь ты никогда больше не увидишь свою мать».

— В ту ночь у тебя был с собой нож, — произнесла Уайатт, когда Питер слишком долго не отвечал. — Я помню.

Во рту у него пересохло, как в пустыне. Он моргнул, и перед ним возник Джеймс, воспоминание было таким же ясным, как и вчера:

«Ты абсолютный придурок. Они выпотрошат тебя, если найдут это у тебя».

— Он предназначался мне? — спросила Уайатт, не замечая, как он борется со своими призраками.

Она стояла невыносимо близко, от ее близости кружилась голова. Он дернул пальцами в цепях, когда голос Джеймса ворвался в его мысли:

«Что ты собирался с этим делать, а?»

Ему не нравилось думать о том, как быстро все изменилось, не нравилось вспоминать, как треснул нос Джеймса под его кулаком, как от плача Уайатт цветы расцвели бледными полуночными бутонами. Повинуясь импульсу и не задумываясь, он потерял Джеймса и Уайатт одним кровавым ударом. Теперь он повзрослел. У него не осталось друзей, и он голодал. Он потратил годы на то, чтобы закалить свои слабые стороны, позволив сердцу превратиться в камень. Он не станет повторять одни и те же ошибки дважды.

Во взгляде Уайатт вспыхнул первый огонек обиды.

— В ночь перед моим отъездом была кровавая луна. Именно ты настоял, чтобы мы пошли в часовню посмотреть на затмение. Ты был так настойчив, что теперь, когда я думаю об этом, это должно было стать первым тревожным сигналом, потому что ты никогда ни на чем не настаивал.

Прошло еще мгновение тишины. Она уставилась на него снизу вверх, ожидая, что он заговорит, и ее немигающий взгляд пронзал его насквозь. Он уставился в какую-то точку прямо над ее головой и стиснул зубы, решив молчать, даже если это убьет его. Он не станет признаваться и рисковать спугнуть ее.

Только не так близко к победе.

— Джеймс сказал, что через две с половиной недели будет еще одно затмение, — сказала она, не обращая внимания на его молчание. — Он говорит, что бы там ни было в лесу, оно требует кровавой луны и жертвоприношения.

Она раскрыла дневник и, отложив в сторону сломанный лист клевера, пробежала глазами записи, сделанные небрежным почерком отца.

— Отец написал то же самое в своем дневнике. Где это было? Я же только что читала… вот. «Говорят, что только полноценное жертвоприношение может умиротворить зловещую тьму».

Она захлопнула дневник, и этот звук заставил его вздрогнуть.

— Так вот в чем дело? Ты планируешь использовать меня как своего рода ритуальную жертву?

Ее голос дрогнул на последнем слове, будто она не могла заставить себя произнести это вслух. Жертва. За все годы своего заточения Питер натренировал свое тело до сверхъестественной нечувствительности. В ее присутствии он чувствовал все — пустоту в животе и острую боль в руках, медленную атрофию мышечной ткани и неровное биение своего сердца. Он был уверен, что она слышала, как оно колотится в тишине.

— Если телефон зазвонит снова, — сказал он, — не снимай трубку.

От разочарования на ее щеках вспыхнули розовые пятна.

— Я не понимаю. Ранее ты сказал, что хочешь, чтобы мы работали вместе. Ты сказал, что Уиллоу-Хит нуждается в ведьме для поддержания своих чар. Я не смогу сделать это за тебя, если умру.

— Верно, — согласился он. — Не сможешь.

— И что потом? Какая тебе выгода от моего убийства?

Какое имело значение, если он ей скажет? Если она даже не пытается практиковать магию Уэстлоков, если не будет работать с ним, чтобы освободить его, они оба сгниют еще до конца. Ферма умирала. Зверь ждал. Они уже были почти мертвы.

— Я должен вернуться домой, — сказал он, и правда слетела с него, как нитка, продетая в слишком маленькую иголку. Уайатт отшатнулась, будто ее ударили. Пыль взметнулась за ней бледными серебристыми фракталами.

— Домой, — эхом отозвалась она.

Укол гнева в его животе был вызван мышечной памятью. Это был праведный гнев маленького мальчика на берегу мельничного пруда, когда он топил солдатиков подо льдом.

— Ты действительно думала, что Уиллоу-Хит мой дом?

— Но это было так, — в ее голосе послышалось что-то грубое. — Это был наш дом.

— И этак говорит девушка, появившаяся через пять лет с канистрой бензина и спичками.

— Не надо, — выплюнула она. — Не притворяйся, будто ты хоть немного понимаешь, что мной движет.

Он мог бы сказать ей, что она глубоко ошибается. Что он изучал ее так долго, так много лет, что знал ее, как моряк море. Что он чувствует перемены в ее настроении, как смотритель маяка чувствует боль в коленях перед грозой.

Вместо этого он стиснул зубы и сказал:

— Взаимно.

Словно серебристый лист перед дождем, он увидел проблеск решимости в ее глазах за мгновение до того, как она сделала свой ход. Потянувшись к нему, она обхватила пальцами его подвеску-пуговицу и резко дернула ее. Шнурок врезался ему в затылок, нитка треснула о кожу с такой силой, что он скривился, стиснув зубы.

Он должен был это предвидеть. Конечно, она узнала ее. Долгие годы он прятал маленькую пластиковую пуговицу. В кармане. В ботинке. В рассеченном трещинами выступе алтаря — крошечный голубой трофей, который он носил с собой, как счастливую монетку. Теперь спрятать ее было некуда. Кожаный шнурок безвольно повис в ее кулаке, что было отвратительно и очевидно. Сквозь шум крови в ушах он услышал ее приятный тихий голос.

— Это мое.

Это не было вопросом, и он не стал отвечать.

— Боже. — Она разжала пальцы и уставилась на маленькую голубую пуговицу у себя на ладони. Он просверлил ее посередине, сделав гладкой и ровной, как металлическую шайбу. Когда Уайатт заговорила снова, ее вопрос прозвучал тихо.

— Было ли что-то из этого настоящим?

Этот вопрос запал ему в душу. «Было ли что-то из этого настоящим?»

Он подумал о звездах, кружащихся над головой, и о ее руке в своей. Сильное биение ее пульса под кончиками его пальцев и то, как он думал, что, может быть, еще одна жизнь на другой стороне неба не была бы такой невыносимой, если бы Уайатт и Джеймс были рядом.

Он подумал о том, чего ему, в конце концов, стоила его нерешительность.

— Нет, — сказал он искренне. — Ты верила в то, во что я хотел, чтобы ты верила.

Взгляд ее карих глаз встретился с его, и он увидел, как на нижних веках у нее заблестели слезы. Снаружи поднялся ветер. Он с бешеным стуком швырял в стекло крылатые семена платана.

— По крайней мере, она не противная плакса, — сказал однажды Джеймс, когда они наблюдали, как она пробирается сквозь заросли деревьев, а ее ладони краснели от ссадин в тех местах, где девушка упала в грязь. — Она разражается слезами по меньшей мере по десять раз на дню. Держу пари, это репетируется перед зеркалом.

На этот раз она не разрыдалась.

Она только зажала пуговицу в кулаке и сделала медленный, успокаивающий вдох.

Уайатт только сказала:

— В таком случае, можешь висеть тут и гнить дальше.

5. Уайатт

Мать Уайатт однажды сказала, что взросление похоже на сбрасывание змеиной кожи. Каждый раз, когда ты это делаешь, то становишься немного другой — с новыми рисунками и пигментацией. Она пронесла эту мысль сквозь года, представляя, как рассыпается на кусочки каждый раз, когда задувает очередной набор свечей на день рождения.

К тому времени, как она окончила среднюю школу, то почти все оставила позади. Уиллоу-Хит и все воспоминания о нем. Брекеты, которые носила на первом курсе. Маленькие ночники в виде звездочек, с которыми спала до своего шестнадцатилетия. Остатки юности, выброшенные, как мусор, когда она стала слишком взрослой, чтобы заботиться о них.

Но не Кабби. Кабби остался. Он ездил с ней в софтбольный лагерь. На вечеринки с ночевкой. На выходные для будущих студентов ее колледжа, спрятанный в маленьком боковом кармашке ее спортивной сумки, его огромная голова покоилась на складчатом вельветовом животе.

Это был уродливый медведь, старый и потрепанный, по животу у него расползались швы в том месте, где когда-то кровоточила набивка. Тогда он принял на себя основную тяжесть ее издевательств, волочась за Уайатт по холмам и прогалинам, цепляясь мягким бархатом за блестящую облепиху и липкие колючки. Ванна за ванной, стежок за стежком, и задолго до десятого дня рождения Уайатт он превратился в нечто бесформенное и неузнаваемое.

— Ты слишком взрослая для игрушек, — заявил Джеймс тем летом, когда ему исполнилось одиннадцать, и он был слишком самонадеян, чтобы играть в пиратов. Они бросали камни в ручей, и берег был залит дождевой водой, течение было сильным и стремительным. Мальчик устроился на вершине валуна, подвесив Кабби за одну бугристую ногу. Уайатт не могла его достать, сдерживая слезы.

— Верни его, — потребовала она, топнув ногой. — Ты делаешь ему больно.

— Он просто комок ткани, — сказал Джеймс. — У него нет чувств. Тебе не надоело все время быть такой плаксой?

Неподалеку, прислонившись к высокой березе, сидел Питер и наблюдал, не вмешиваясь. Уайатт хотелось накричать на него. За то, что он не встал на ее сторону. За то, что не попросил Джеймса оставить ее в покое. За его постоянное, невыносимое молчание.

Наконец, убедившись, что он делает это только для ее же блага, Джеймс запустил Кабби в ручей. Уайатт бросилась за ним, зайдя по щиколотку в стремнину, и наблюдала, как течение уносит медвежонка. Упав на колени прямо там, на мелководье, она залилась слезами.

После этого Джеймс и Питер оставили ее там одну, причем первый называл ее малышкой, а второй остался немым и бесполезным, засунув руки поглубже в карманы. Она не сдвинулась со своего места у ручья. Даже когда температура упала. Не из-за того, что набежали тяжелые тучи, и небеса разверзлись. Когда она, наконец, добралась домой, мокрая и дрожащая, ее встретили строгим выговором, горячей ванной и отправили спать без ужина.

К тому времени, когда она вернулась в свою комнату, с розовой от умывания кожей и заплетенными в косички волосами, была уже ночь. К ее удивлению, Кабби сидел на ее кровати, уткнувшись в груду подушек с оборками. Он был насквозь мокрым и темным от грязи, его тяжелая голова склонилась набок.

Одного из его голубых пуговичных глаз не было.

Уайатт, вздрогнув, проснулась, вырванная из осознанного сновидения, и очутилась в затхлой дымке гостиной. Старинная спинка скрипнула под ее весом, а цветочные узоры были скрыты ткаными салфетками. Свет пробивался сквозь бархатные занавески, окрашивая комнату в забавный желтый цвет. На ее раскрытой ладони лежала оторванная пуговица Кабби, к середине которой был прикреплен шнурок.

Она не знала, что ее разбудило, знала только, что пришла в себя с болью в шее и покалыванием в ногах, сердце бешено колотилось о ребра. Напрягая слух, она прислушивалась к первозданному перемещению дома, к слишком глубокой тишине за открытой дверью подвала.

А потом это повторилось — звук, похожий на вопль призрака. Одинокий, бестелесный вой, от которого волоски на ее руках встали дыбом, а пульс участился. Крик разнесся по всему дому, отражаясь от обшитых сосновыми панелями стен, и она уже не могла сказать, где он — за много миль от нее или прямо в соседней комнате. Она вскочила на ноги, когда к первому воплю присоединился второй. Третий, и она уже была в коридоре, с пуговицей Кабби, надежно спрятанной в кармане брюк.

К тому времени, как она спустилась в подвал, весь дом был наполнен безумным лаем собак. Питер был там, где она его оставила, его руки были скованы над головой, взгляд был влажным, ярким и настороженным.

— Что это? — спросила она без предисловий. — Койоты?

— Волки, — ответил Питер. Он смотрел в окно, выслеживая бледного подвального паука, который плел по стеклу спутанную паутину.

— В Уиллоу-Хит уже много лет не было волков.

— Волки идут туда, где есть еда, — сказал он. — Если никто не будет ухаживать за фруктовым садом, олени найдут дорогу обратно. А там, где есть добыча, есть и хищники.

Ей не понравилось, как он это произнес, словно предупреждая. Она уже собиралась это сказать, когда вой оборвался. Где-то вдалеке раздался последний пронзительный визг. Это не был победный клич того, кто убивает. Вместо этого это был жалобный стон умирающего существа. От этого звука волосы у нее на затылке встали дыбом.

— Для волков еще слишком рано, — сказала она. — Они не должны были выходить на улицу прямо сейчас.

— Это потому, что охотились не они. — Питер посмотрел на нее округлившимся взглядом, его глаза были холодными, как лед. — А на них.

Его ответ проник сквозь нее в самые ноги, будто они замерзли. Оставив ее дрожать в полумраке. В голове у нее всплыли слова из дневника ее отца: «Только щедрая жертва сможет умиротворить зловещую тьму». На окне черная комнатная муха забрела в ловушку паука. Она дергалась и извивалась безрезультатно, запутавшись в липкой паутине.

Встревоженная Уайатт спросила:

— Кто охотится и убивает целую стаю волков?

Какой бы ответ ни хотел дать Питер, он промолчал. Наверху раздался стук в парадную дверь. Их взгляды встретились в падающем свете.

— Не надо, — приказал Питер, но было слишком поздно. Уайатт была уже на полпути к лестнице.

— Это может быть Джеймс.

Его голос, сухой, как листья, долетал до нее по ступенькам.

— Это не он.

Раздался еще один стук, костяшки пальцев мелодично застучали по широкой двери фермерского дома. Она проскользнула в прихожую в комковатых шерстяных носках, сильно ударившись локтем о буфет. Впереди, сквозь занавеску из макраме, едва виднелась верхняя половина мужского профиля. Впервые с тех пор, как она вернулась в Уиллоу-Хит, в груди Уайатт затеплилась надежда.

Стук в третий раз затих, когда она открыла дверь.

— Самое время тебе… ох.

На крыльце стоял не Джеймс Кэмпбелл. Это был незнакомец. Средних лет, сутулый, он напоминал ей птицу — резкими чертами лица и тем, как его бледные, как молоко, руки, словно когти, сжимали изогнутую ручку зонтика.

При виде нее он склонил голову набок.

— Я не опоздал?

Его вопрос был прерван карканьем вороны на крыше. Ее крик донесся сквозь дымоход, превратив дом в эхо-камеру. Он заскреб по стенам. От этого по ее коже пробежала дрожь. Она крепко прижалась к двери, так что засов врезался ей в бедро.

— Я ждала кое-кого другого.

— А-а. Понятно. — У него был неподражаемый акцент, согласные звучали резко. — Я понимаю, что это в некотором роде непрошеный визит. Я — старый друг вашего отца. Он был замечательным садовником. Все Уэстлоки были. Мне было очень жаль слышать о вашей потере.

— Спасибо, — сказала Уайатт. Ей не понравилось, как он посмотрел на нее своими блестящими, как у птицы, глазами-бусинками. охотились Могу я вам чем-нибудь помочь?

— Действительно, можешь ли? Полагаю, это еще предстоит выяснить. Я кое-кого ищу. — Его взгляд скользнул вверх, к притолоке, где на ржавый гвоздь была нанизана веточка сухого боярышника. Веточки были перевязаны бечевкой, а некогда белые лепестки пожелтели и приобрели оттенок сепии.

«Защита от темноты» — подумала она. Как и сказал Питер. Как и заросли кустарника у дорожки перед домом. Это должно было принести ей утешение. Вместо этого у нее в животе возникло беспокойство — тошнота и шипение. Здесь, перед ней, стоял незнакомец, окутанный тьмой. И дверь ему открыла она.

— Кого вы ищете?

— Бессмертного, — сказал незнакомец, все еще изучая боярышник. — Он, должно быть, мальчик. Или, возможно, молодой человек. Думаю, он вырос за эти годы.

Бессмертного. Бессмертный. Слова пронзили ее, но не прижились. Конечно, он не мог иметь в виду то, что, как она думала, он имел в виду. Питер не был бессмертным. Бессмертные были достойными людьми. Образованными. Мудрыми. Питер был самым инфантильным человеком, которого она когда-либо встречала. Он был угрюмым, неряшливым и безумно наивным.

Она проглотила комок в горле.

— Что еще вам о нем известно?

На его лице появилась улыбка, хитрая и язвительная, и она начала жалеть, что вообще открыла дверь.

— Бедняжка. Понимаю, для вас это все стало настоящим шоком. Мне сказали, что вы очень любили этого мальчика. У вас, наверное, столько вопросов. Я могу рассказать все, что вы, возможно, захотите узнать. Откуда он родом. Какой цели он служит здесь, в Уиллоу-Хит. Что за зверь шепчет ему на ухо, когда лес делает вдох.

Снова зверь. Как и говорили люди у ворот. Еще одна ворона закричала. Уайатт оглянулась и увидела в ветвях платана перед домом сотню черных птиц, сбившихся в кучу. Они чистили перышки и щелкали клювами, наблюдая за ней с той же проницательностью, что и мужчина на крыльце. От их немигающих взглядов у нее похолодело внутри.

— Входите, — сказала она, повинуясь внезапному порыву. — Давайте поговорим внутри.

Улыбка незнакомца угасла. Он взял свой зонтик и повертел его в руках, изучая гладкую выемку на ручке.

— Как вы думаете, разумно ли приглашать незнакомца в свой дом?

— Возможно, да, — сказала она, — а может быть, и нет.

Она снова взглянула на заросли боярышника. На нее нахлынуло воспоминание: ее отец склонился над толстой решеткой в теплице, в его окровавленной руке стеклянная пипетка с черной жидкостью с малиновыми вкраплениями. Всего несколько капель на землю, и цветы распустились в пышные белые гроздья. Как Питер назвал это? Кровавая подкормка?

Она подумала — хотя и не хотела этого — о воде, текущей у нее под руками. Ее кровь на полу и раскрывающиеся веера сине-зеленых цветов. Этот ужасный, заглушающий голос:

«Уайатт, сука! Что ты, черт возьми, со мной сделала?»

Она отступила в сторону, открывая дверь пошире. В надежде, что интуиция ее не подводит.

— Здесь рады любому другу моего отца.

Мужчина постучал кончиком зонта по дереву. Один, два, три. Когда серебряное навершие уперлось в порог, оно с шипением отдернулось. Он отдернул руку, будто его ударило током. Его улыбка превратилась в гримасу, острую, как лезвие ножа.

— Защита не продержится вечно. — Предупреждение прозвучало как рычание. — Одна птичка сказала мне, что ты не изучала семейное ремесло. Поскольку здесь нет никого, кто мог бы ухаживать за садами, они завянут и умрут. И когда это произойдет, мы вернемся, чтобы забрать мальчика.

— Мы?

Словно по сигналу, птицы взмыли ввысь, на мгновение заслонив солнце хлопаньем крыльев. Тишина была нарушена их жуткими пронзительными криками. На крыльце мужчина превратился в груду перьев, его крылья затрепетали, и он тоже взмыл в небо с криком, от которого кровь застыла в жилах. Уайатт осталась одна с бешено колотящимся сердцем, уставившись на то место, где он только что стоял.

6. Уайатт

Было время, когда Уайатт думала, что она могла бы остаться в Уиллоу-Хит навсегда.

Убаюканная туманной ленью лета и еще достаточно юная, чтобы не поддаваться логике, она проводила дни, мечтая о будущем, полном фантазий. Ее план был таков: Лошади в конюшне. Может быть, единорог, если ей когда-нибудь удастся его найти. Коровы на лугу. Дом, полный кошек и одна маленькая жилистая дворняжка, хобгоблин на кухне, который устраивает беспорядки. Полдюжины одичавших детей и Питер в столярной мастерской. Джеймс приезжает на праздники с подарками в руках.

— Мы не играем в свадьбу, — вспомнила она, как огрызнулся Джеймс, наполовину вытащив деревянный меч из ножен, а на щеке у него была царапина. — Питер не твой жених, он мой лучший генерал, и мы находимся в самом центре битвы.

Питер стоял неподалеку, глядя на лес, и в его лице не было ни кровинки. В тот день она подумала, что, возможно, он увлекся игрой Джеймса… ему почудился чистый звон флейты, ровный бой военных барабанов. Теперь она поняла, что это не так.

Он прислушивался к чему-то в лесу.

Ничто из того, что она узнала о Питере, не соответствовало ее представлению о нем, ее воспоминаниям, и тем моментам, которыми она дорожила. Как бы она ни старалась, она не могла заставить себя думать о нем как о чем-то опасном. Она могла только представить его мальчиком в своем окне, его лицо, подсвеченное серебром под грозовым небом, ощущение первого поцелуя, разрывающего воздух между ними.

Это случилось в их последнее лето на ферме. Она вернулась домой после годичного пребывания в школе Святой Аделаиды и обнаружила, что Питер ждет ее на развесистой иве за окном… босой и до слез скучающий, он дул в самодельную флейту, которую связал из джутовой нити и соломки.

— Ты опоздала, — сказал он, и больше ничего.

Джеймс ворвался в дом через два дня, измученный сменой часовых поясов и уже жалующийся, сбивая слепней с ног с сосредоточенностью теннисиста. В то лето он не привез домой свой обычный чемодан, набитый украденными безделушками. Лишь пакет дешевых конфет и колоду карт.

Учась в школе, он выучил множество игр и не торопился рассказывать о них, раздавая их как сладости. Вместо того, чтобы идти в бой, они играли в войну. Вместо пиратов — короли. Вместо викингов — блэкджек. Они спрятались в часовне, запасаясь грудами вкусного молочного шоколада и лимонными конфетками с кислинкой. Они мало-помалу проигрывали свои неожиданные доходы, ссорясь, как сороки, из-за выигрыша, пока не закончились конфеты, и у них не заболели желудки, и Джеймс не научил их последней игре, которую знал сам.

— Эта называется «тяни и дуй». — Между его пальцами промелькнул джокер, и он улыбнулся им с сиденья изящного красного одноколесного велосипеда. — Это самый простой из всех способов. Нужно поднести карту к губам и втянуть воздух. Как только она окажется у другого человека во рту, ты дунешь.

— А что, если карта упадет? — спросила Уайатт.

В глазах Джеймса промелькнуло веселье.

— Ты должна не дать ей упасть.

Он подошел первым, балансируя будто на шарнирах, и наклонился ближе к Уайатт. Она почувствовала его горячее дыхание, блеск открытки, прилипшей к ее губам. Она быстро повернулась к Питеру, и в животе у нее все оборвалось. Она обнаружила, что он ждет с другой стороны, с недовольным выражением на лице. Она почти ожидала, что он откажется, поставит ее в неловкое положение и закончит игру еще до ее начала. К ее удивлению, он подыграл, приняв карту и быстро повернувшись к Джеймсу.

И так они продолжали. Круг за кругом, Джеймс кричал от восторга. На четвертом круге Джеймс уронил карту. Уайатт успела удивленно моргнуть, прежде чем его губы прижались к ее губам. Она помнила это как что-то медленное, испуганное — с закрытым ртом и открытыми глазами, ее язык все еще горел от кислого вкуса лимонной конфетки. Прошла всего секунда, прежде чем он оторвался от нее, и ее оглушил его смех.

— Я так и знал, — сказал он, будто что-то доказывал.

Питер, сидевший на полу рядом с Уайатт, вскочил на ноги. Он сжал руки в кулаки, к горлу прилил ярко-розовый румянец. Увидев ухмылку Джеймса, он повернулся и направился к двери.

— Я ухожу. Это глупая игра.

— Питер, подожди. — Уайатт поплелась за ним, чувствуя, как у нее скручивается желудок. — Подожди. Куда ты идешь?

Но он не ответил. Он всего лишь выскользнул в рощу и скрылся за голой сосной.

— Отпусти его, — сказал Джеймс, опускаясь на скамью. — Если он хочет быть ребенком, пусть найдет себе другое занятие.

Она больше не видела Питера до позднего вечера того же дня, спустя много времени после того, как ее мать объявила отбой. Она помнила, что ночь была жаркой и безветренной, а небо за ее открытым окном озаряли бледные зарницы. Она подскочила на кровати, когда кто-то соскользнул с ветки и бесшумно приземлился на подоконник.

— Он ничего такого не имел в виду, — сказала она, уверенная, что это Питер. — Джеймс всегда пытается вывести тебя из себя. Ты же знаешь, какой он.

В другом конце комнаты Питер был молчалив в темноте. Просто тень мальчика. Уайатт выбралась из постели, прошла через комнату и забралась на подоконник рядом с ним.

— Ненавижу, когда мы ссоримся, — сказала она.

Две бледные серебристые луны скользнули к ней.

— Мы не ссоримся.

— Кажется, что ссоримся.

Он не ответил. Не сразу. Вместо этого он вытащил мягкого вельветового кролика из кучи животных на подоконнике. Огромная голова кролика склонилась набок, атласные ушки упали на побелевшие костяшки его кулаков.

— Что ты почувствовала? — спросил он. — Когда он поцеловал тебя?

— На вкус он был как лимон, — сказала она под еще одной белой вспышкой.

— Тебе понравилось?

Ее сердце глухо забилось о ребра. Это была новая земля, чужая и зыбкая.

— Питер, — сказала она, желая, чтобы он посмотрел на нее. — Это была просто глупая игра.

Погруженная в бархатную темноту, она не заметила, как он наклонился к ней. Она только почувствовала осторожный шепот его губ в самом уголке своих губ. У нее вырвался прерывистый испуганный вздох. По другую сторону распахнутого настежь окна на горизонте сгущались тучи. При первом же низком раскате Питер отстранился, его взгляд скользнул в сторону грозы.

— Завтра будет кровавая луна, — сказал он, будто ничего необычного не произошло. Но произошло нечто экстраординарное. Воздух был наэлектризован, ночь наполнена жизнью. Небо было полно гроз, и Уайатт тоже. Сердце у нее в груди бешено колотилось. Оно бешено гнало кровь по венам. Осторожно — слишком осторожно — Питер протянул руку и положил кролика ей на колени.

— Я не могу этого сделать, — прошептал он, не сводя глаз с деревьев, видневшихся вдалеке.

А потом он исчез, выбрался обратно через окно и скрылся в ивняке. Оставив ее испуганную и одинокую, под первые крупные капли дождя, барабанящие по стеклу.

***

Бессмертный, человек с зонтиком по имени Питер. Бессмертный, будто он был каким-то божеством. Бог, а не мальчишка. В ту ночь у окна он показался ей более человечным, чем кто-либо из тех, кого она когда-либо встречала.

В предрассветном полумраке кухни желтая оболочка телефонной трубки приобрела голубоватый оттенок. Несколько минут назад она сняла ее со стены и прижала к уху. На линии не было связи. Никаких гудков. Никаких помех. Ничего. Она делала то же самое час назад. За час до этого. Ритуал начинал ей надоедать.

Она прошлась по кафелю, по пути слегка задремав. На этот раз, сняв трубку, она не стала прикладывать ее к уху, просто ударила ею по рычагу с такой силой, что вся подставка вышла из строя.

— Бесполезно. — Ударив ногой в чулке по плинтусу, она зацепилась большим пальцем ноги за угол шкафа. От этого усилия она запрыгала на одной ноге, сквозь стиснутые зубы проскальзывали ругательства. Крошка сорвалась с места как раз в тот момент, когда телефон издал одиночный пронзительный звонок. Вздрогнув и все еще пошатываясь, она потянулась к трубке.

— Джеймс?

На линии послышался фоновый шум. Она услышала, как из громкоговорителя донеслось потрескивание громкой связи. И затем поверх него:

— Ты все еще там.

Его недоверие отдавалось эхом будто в жестяной банке. Его голос звучал так, словно находился за много световых лет отсюда. Дрейфуя где-то в космическом сплетении звезд, она столкнула спутник с орбиты пять долгих лет назад.

— Как ты можешь звонить мне по этому телефону? — спросила она, в то время как он сказал:

— Я, кажется, велел тебе убираться оттуда.

Она сглотнула, почувствовав кислый привкус во рту.

— Ну, я застряла.

— Застряла, — повторил Джеймс. — Как застряла?

— Во-первых, машина не заводится. Во-вторых, в лесу были люди.

На линии появилась ощутимая настороженность.

— Что за люди?

— Я никого не узнаю. Какие-то типы в плащах околачивались на границе участка. А вчера мужчина буквально — я имею в виду буквально, Джейми, — превратился в птицу прямо у меня на глазах.

Она замолчала и ждала, что он потребует больше информации… начнет колебаться, как и она, когда впервые столкнулась со сверхъестественными истинами Уиллоу-Хит. Вместо этого он выдохнул и сказал:

— Сделай мне одолжение, не разговаривай ни с кем другим, пока я не приеду.

В трубке прозвучало еще одно непонятное объявление, и Джеймс выругался. Она попыталась представить его таким, каким он мог бы выглядеть сейчас, но все, что она могла видеть, — это тощего парня в переполненном терминале, с черными волосами, вьющимися над ушами, и синяком под глазом.

— Чертово невезение, — сказал он, и в его осторожном тоне не осталось ничего, что могло бы вызвать этот образ. — Мой рейс задержали. Технические неполадки. Они ищут другой самолет, но… — он выдохнул. — Может быть, несколько часов, я не знаю. Лицо дежурного у гейта побагровело. Не внушает особого доверия.

— Хорошо, но…

— Не беспокойся о костяном страже, — перебил он ее. — Он всего лишь шарлатан. На самом деле он не превращался в птицу, это просто иллюзия. На самом деле это его единственный трюк на вечеринке.

Что-то горькое сжалось у нее в животе. Ей не понравилось, с какой легкостью он произнес это — просто шарлатан — будто он и забавный птицеподобный гость были старыми друзьями. Будто он все это время знал все секреты Уиллоу-Хит, в то время как она вела себя так, ни о чем не подозревая.

Ей хотелось настоять на своем и потребовать извинений, но она не хотела рисковать и начинать ссору. Не тогда, когда он был еще так далеко. Не тогда, когда все и так казалось таким ненадежным. Питер молчал, и, если она хотела получить ответы, ей нужно было, чтобы Джеймс заполнил пробелы.

С большим негодованием, чем она предполагала, она спросила:

— Что ему нужно от Питера?

— Забрать его, я полагаю. Отец рассказывал мне, что страж костей хранит в своей экспозиции всевозможные экспонаты. По понятным причинам его особенно интересует Питер.

Для нее это было неочевидно, хотя она и не сказала этого вслух.

— Он сказал что-то безумное, — произнесла она, чувствуя себя нелепой из-за того, что даже подумала об этом. — Он думает, что Питер бессмертен.

Единственным признаком того, что звонок не прервался, был непрерывный писк багажной тележки, которая ехала задним ходом.

— Джейми? Ты здесь?

— Тебе следует сходить в часовню, — сказал он, и его голос звучал рассеянно. — Если хочешь получить ответы, я имею в виду. Питер хранил там свои вещи. Сувениры. Думаю, они до сих пор у него под матрасом.

Она хмуро посмотрела на трубку.

— Под его матрасом?

— А где, по-твоему, он спал? На полу?

— Я не думала, что он спит в часовне.

Молния на сумке застегнулась.

— Где еще хранить идола?

Идол. Это слово было как удар холодной воды. Оно ледяными пальцами впиталось в ее кожу.

— Питер не идол. Он… он… — Но она не знала, кто он такой. Больше нет. Все ее воспоминания о нем развеялись как дым, и она больше не знала, что было реальным, а что нет.

По телефону Джеймс снова казался каким-то отстраненным.

— Послушай, не могу представить, как тебе, должно быть, трудно все это принять. Знаю, он всегда тебе нравился.

— Питер? — У нее сдавило горло. — Ни в коем случае.

— Перестань, Уайатт. Ты думала, что ты такая хитрая? Все это знали. Как думаешь, почему твои родители отослали тебя? — Его голос был прерывистым, связь то появлялась, то исчезала. — Послушай, я опоздал больше, чем хотелось бы, но делаю успехи. — Она услышала шелест ткани. Приглушенный звук динамика. Затем:

— Мне нужно идти. Послушай меня очень внимательно, хорошо? Если Питер выйдет до того, как я окажусь там, если он придет за тобой, ты убьешь его. Мне все равно как. Ты найдешь способ.

И затем он исчез, даже не попрощавшись. На линии раздался щелчок.

Уайатт застыла в наступившей тишине, чувствуя себя так, словно пропустила последнюю ступеньку лестницы. Ее желудок скрутило в бесконечном спазме. Осторожно, словно он был сделан из стекла, она повесила трубку на рычаг. Шнур был зажат в ее дрожащем кулаке, его витки безнадежно запутались.

«Не плачь», — приказала она себе, яростно моргая. — «Не плачь».

Натянув толстый вязаный свитер, она вышла в холодную утреннюю дымку. Куры разбежались при ее внезапном появлении на птичьем дворе. На крытой дранкой жердочке пегий петух пожирал ее маслянистым взглядом черных глаз. Она проигнорировала его вопросительную трель, протиснулась через плетеные из березы ворота и вышла в поле, где утренний туман стелился над лугом призрачными серыми клубками.

Если при жизни ее отца Уиллоу-Хит был шумной деревушкой, то теперь он был мертв. Не было никакого шума. Ни толпы, ни шума. Была только Уайатт Уэстлок и холод, утро было достаточно тихим, чтобы можно было услышать биение ее сердца.

Она пробиралась по траве высотой по пояс, мимо домиков для гостей, утопающих в поле чистотела, направляясь к самому северному участку вересковой пустоши, где роща смолистой древесины была мертвой и густой. Несколько пасущихся оленей бесшумно разбежались при ее приближении, и белый флаг, обозначавший их уход, был единственным признаком того, что они вообще здесь были.

К тому времени, как она добралась до старой деревянной часовни, у нее уже болел бок. Соседние надгробия были похожи на сломанные зубы, безликие и крошащиеся. Внутри стоял затхлый воздух. На скамьи заползла сухая гниль. Она пробиралась по проходу, ее мокрые чулки оставляли следы на неровном полу. Звук ее собственного дыхания затихал и обтекал ее, когда она приблизилась к пустому алтарю и остановилась, не доходя до тяжелой плиты.

Лучи утреннего солнца проникали сквозь витражное окно, превращая огромный каменный стол в калейдоскоп бледно-красных и водянисто-голубых тонов. На стекле был изображен стройный пеликан с красным кончиком клюва и острой, как сабля, грудью.

— А вы знали, — сказал однажды Джеймс, когда они втроем лежали, прижавшись друг к другу, на холодном полу, и их кожа была покрыта мозаикой из драгоценных камней, — что люди раньше думали, будто пеликан прокалывает себе грудь, чтобы напоить своей кровью детенышей?

Уайатт наморщила нос при этой мысли.

— Это отвратительно.

— Возможно. Но это отличная иллюстрация человеческого жертвоприношения, не так ли?

Она в ужасе повернулась к нему лицом.

— Здесь все не так, Джейми.

Он приподнял подбородок, глядя на нее, и в его глазах светилась тайна.

— Уверена?

Позже, когда солнце опустилось за деревья, они нарисовали перочинным ножом неглубокие линии на своих ладонях. Они прижали друг к другу окровавленные руки:

— Нас трое. Всегда. Несмотря ни на что.

Обещание пеликана. Узы, скрепленные кровью. Ложь.

Она напрасно теряла время. Здесь ничего не было. Ничего, кроме пыли и ненужнқх воспоминаний, приторного вкуса гнили и нежелательной угрозы слез. Она проводила целые лета в этой часовне и никогда не видела ничего, что указывало бы на то, что здесь кто-то может жить.

Но когда она повернулась, чтобы уйти, то увидела это — открытую дверь, спрятанную за пределами круга света. Это была всего лишь щель — темная полоска на фоне сосновых панелей, но этого было достаточно, чтобы она остановилась. Она на цыпочках подошла к ней, уходя из пятнистого света пеликана в тень.

Более тщательный осмотр показал, что дверь обычно находилась вровень со стеной, без каких-либо наличников, которые указывали бы на ее существование. Ее охватило беспокойство. Сколько дней подряд она сидела, прислонившись к этому самому месту, и не знала, что оно пустое?

Потайные петли заскрипели, когда она широко распахнула дверь. За ними оказалась комната. Она была узкой, с остроконечными окнами, из потолка торчали ржавые гвозди. В углу стояла потрепанная прикроватная тумбочка, на которой стоял походный фонарь. На полу лежал двуспальный матрас, пожелтевший и заплесневелый, его обивку прогрызли мыши.

Едва осмеливаясь дышать, она опустилась на колени и подтянула матрас к себе. Паук-волк выскочил наружу, ища укрытия, и она отпрянула с недостойным писком. Матрас влажно шлепнулся на пол. По коже побежали мурашки, она во второй раз приподняла его, ощупывая половицы, пока кончики пальцев не наткнулись на небольшую кучку вещей. Она осторожно выгребла их на открытое место.

Там было дешевое ожерелье «дружба», которое она получила от Гизеллы Кастелланос в начальной школе, с разрезанным пополам розовым алюминиевым сердечком. Вот тюбик губной помады, который Джеймс подарил ей как-то летом, с надписью «Далия Ред» на дне. Вот зажигалка из нержавеющей стали, которую Джеймс прикарманил во время своего недолгого пребывания в Норрингтонской школе, помятая в том месте, где он уронил ее во время потасовки. Сувениры, — так он назвал их по телефону.

Тут и там среди предметов была разбросана серия полароидных снимков, сделанных в то лето, когда Джеймс ненадолго увлекся фотографией. Подобрав их с пола, Уайатт принялась разбирать стопку, остановившись, когда дошла до размытого снимка, на котором они с Питером у мельничного пруда. Она сидела у него на плечах, а его кулаки сжимали ее лодыжки. Ниже был стоп-кадр с Питером и Джеймсом в сарае, первый сдерживает редкую улыбку, а второй запрокидывает голову в непринужденном смехе. За ним последовал откровенный снимок Уайатт на лугу, она стояла к нему спиной, а ее волосы были заплетены в косы. Обида разрасталась в ее груди, раздуваясь, как воздушный шар, пока не осталось места для дыхания.

Следующая фотография была помятой по углам, на выцветшем от солнца снимке Питер был изображен у входа в часовню. Он выглядел маленьким, едва ли старше малыша. Рядом с ним стоял ее дедушка, с мрачным лицом, одетый в черное, положив руку на плечо Питера. Неровная надпись на фото гласила:

«16.07.1992» — за целое десятилетие до ее рождения.

— Бессмертный, — пронесся у нее в голове голос костяного стража. «Невозможно», — пришла ей на помощь собственная логика. И все же доказательство было у нее в руках. Оно было на крошечных фотографиях, напечатанных типографским способом, в самом низу стопки, с монохромными цветами. В центре одного из снимков был Питер, его взгляд был безжизненным, а губы плотно сжаты. Он был одет в брюки до колен и маленькую белую матросскую шапочку, в одной руке он держал трость. Она перевернула снимок, ища дату.

И вот она, выведена легким карандашом и почти неразборчива — 4 июля 1910 года.

У нее дрожали руки, а сердце билось так сильно, что готово было выскочить из груди.

«Не плачь», — пронеслось у нее в голове, хотя ей совсем не хотелось плакать… ей хотелось кричать. Выпустить наружу то, что росло в ней с момента, когда она впервые вернулась в Уиллоу-Хит и обнаружила там Питера, ожидающего ее.

Снаружи, в часовне, захлопнулись главные двери. Она вскочила на ноги, все еще сжимая в руках фотографии.

— Эй? Кто там?

Никто не ответил. В наступившей тишине она услышала шарканье ботинка. Тихий скрип половицы. У нее перехватило дыхание, когда страх подступил к горлу.

— Питер? Это ты?

Стекло разбилось вдребезги, падая на пол мелким дождем. Она упала обратно на матрас, когда звук разнесся по всему крошечному помещению, отражаясь эхом от стропил. В конце концов, все стихло. Она застыла в темноте маленькой комнаты Питера, едва осмеливаясь издать хоть звук.

Она не знала, сколько времени прошло, прежде чем она, наконец, набралась храбрости и прокралась в часовню. К тому времени, кто бы там ни был, уже давно ушел. Она обнаружила, что молитвенный дом пуст, а лучи послеполуденного солнца косо падают на скамьи. Витражное стекло над алтарем было тусклым и темным, в окровавленной середине пеликана зияла рваная дыра, будто кто-то запустил в него камнем. Молочно-белые осколки, похожие на зубы, были разбросаны по алтарю, тут и там сверкали рубиново-красные осколки.

В центре всего этого, аккуратно пристроенный на нижней челюсти, лежал череп, обглоданный дочиста. Ей не нужно было подходить близко, чтобы увидеть, что это было что-то плотоядное, с удлиненной мордой, усеянной острыми желтыми клыками. Ниже кто-то написал сообщение красным. При виде этого у нее по спине пробежал холодок, хотя в этих словах было мало смысла.

Волчьего сердца недостаточно.

7. Питер

Питер не спал, когда Уайатт вернулась. Она влетела на верхнюю площадку лестницы, как весенний шквал, — неистовая, с румянцем на щеках и растрепанными ветром волосами. На сгибе руки висела широкая корзина из ротанга, наполненная разными вещами. Когда она бросила стопку фотографий к его ногам, он не стал смотреть. В этом не было необходимости — он сразу понял, что она принесла. Знал, где она была, роясь в потайных уголках его приходского дома. Распутывала еще один секрет, который он так тщательно запутал.

В течение нескольких секунд никто из них не произносил ни слова. Где-то вдалеке застрекотал сверчок. Уайатт сделала короткий вдох.

— Ну и?

Он перевел свой взгляд на нее.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Что-нибудь. — Слово упало на пол между ними. — Что угодно.

Он пошевелился в своих кандалах, его запястья болели.

— Вот что… ты сегодня ушла из дома. Больше так не делай.

Он увидел приближающуюся пощечину еще до того, как она обрушилась на него, куно не успел увернуться. Его голова дернулась в сторону, когда он принял удар на себя, щека вспыхнула. Он невольно обратил внимание на разбросанные фотографии — летние снимки с бликами объективов и нечеткие откровенные снимки. Моменты, которые он пронес с собой сквозь пасмурную осень и бесцветную зиму. Он трогательно цеплялся за них, пока не вернулась весна, и мир не заиграл красками. Печально, что каждый новый год он выползал из своего убежища, как медведь из пещеры, а внутренние часы тикали у него в груди: Уайатт. Уайатт. Уайатт.

Болезненно — вот как забилось его сердце, когда он услышал ее шаги на лестнице фермерского дома, его дыхание стало прерывистым, а в голове зазвенело. Он смотрел на нее с развесистой старой ивы за окном и думал, что она выглядит именно так, как и должно быть весной: волосы цвета ржавых орхидей, на щеках розовые пионы, а улыбка — ярко-красная, как у георгина.

Теперь она не улыбалась. Ее губы были бледны, как шпорник, в глазах стояли непролитые слезы.

— Это действительно все, что ты можешь сказать?

— Это все, что имеет значение. — Он все еще чувствовал прикосновение ее ладони к своей щеке. Он наслаждался этим ощущением, позволяя ему впитаться в кожу. — Если ты покинешь этот дом, то умрешь. А мертвая ты мне не нужна.

Пока нет.

На мгновение ему показалось, что она ударит его во второй раз. Вместо этого она закрыла глаза, сделала медленный, спокойный вдох. Когда она снова посмотрела на него, слез в глазах уже не было. Ее взгляд был ясным и холодным.

— Я ненавижу тебя, — сказала она, и слова вылетели из нее, как лед.

Он пошевелил ноющей челюстью и вообще ничего не сказал.

— Должно быть, это сняло с твоих плеч такой груз, — продолжала она. — Тебе больше не придется притворяться.

С пола на них смотрела «летняя пора притворства». Они были там, наблюдая за облаками в поле, голова Уайатт покоилась у него на животе, ее волосы рассыпались по его ребрам. Вот они в сарае, их ноги перекинуты через край сеновала, устланного сеном, их колени целуются. У него пересохло во рту. Краем глаза он увидел, как она присела на корточки и положила что-то на пол между ними. Это был размытый череп волка, широкая морда которого была усеяна острыми клыками.

— Это оставили в часовне, — сказала она, когда он повернулась, чтобы рассмотреть его полностью. — Вместе с запиской, которая, я уверена, была написана кровью. Там говорилось: «Волчьего сердца недостаточно ". Что это значит для тебя?

Это означало, что терпение зверя на исходе. Это означало, что он умирает от голода — так же, как умирал он сам, чахнет, но так и не умрет, пока мир не сгорит дотла, а вместе с ним и они двое. Он ничего из этого ей не скажет. Он не стал рассказывать ей о сделке, которую заключил, когда был маленьким и обиженным, или о том, как он пожалел об этом за несколько часов до того, как она ушла от него навсегда.

Вместо этого он сказал:

— Если что-то проникло внутрь часовни, это означает, что защита твоего отца уже начала ослабевать. Как я уже сказал, тебе небезопасно находиться там одной.

В ее глазах вспыхнул огонь.

— О, и здесь, с тобой, я в полной безопасности?

— Посмотри на меня. — Он потянул за кандалы. Металл лязгнул, как зубы, и пыль закружилась между ними в солнечных искрах. — Я не могу причинить тебе вреда.

Смех, вырвавшийся у нее, был на несколько децибел громче, чем нужно. Она балансировала на грани истерики. Он знал, что последует дальше… знал, что с Уайатт все, что было хорошего, всегда заканчивалось плохо. Обычно в слезах и потоках, когда небеса разверзаются.

— Забавно, — сказала она хрипло. — Ты забавный.

Он не хотел, чтобы это было смешно, и они оба это знали. Она провела пальцами по волосам, отчего растрепанные медные пряди разлетелись во все стороны. Ее следующий смешок получился прерывистым.

— Знаешь что, пошел ты, Питер.

Корзинка, которую она держала в руках, с грохотом упала на пол между ними. Из нее вылетело несколько ломтиков сладкого красного яблока и ломоть коричневого хлеба. При виде этого у него мгновенно потекли слюнки, в животе заурчало, но она уже ушла, поднимаясь по лестнице, даже не оглянувшись. От грохота захлопнувшейся двери подвала у него по спине пробежала дрожь. Слишком сильная, как будто хлопок был отдачей, как при выстреле из дробовика. За этим последовал медленный скрип дерева, звук, похожий на то, как вырывают дерево с корнем, — быстрое «динь-динь-динь» отцепляющихся цепей.

Когда он упал, то ударился лицом о бетон, саданувшись подбородком так сильно, что разбил губу до крови.

Он лежал ничком на полу подвала, челюсть болела, мышцы ныли, воздух был пропитан запахом гнили. Он попытался перевернуться на спину и обнаружил, что его ноги сведены судорогой и бесполезны. Наверху, в доме было тихо, и он тоже, чувствуя, как медленно возвращаются ощущения в суставах, когда осознавал невозможное.

Его кандалы поддались.

Он знал, что нужно Уэстлок, чтобы сотворить свою магию, знал, какие составы необходимы для пробуждения земли. Уайатт же нет. Не намеренно. И все же широкие корни старой ивы на стене были изъедены черными язвами, из открытых ран в коре сочились грибки. Промозглый запах разложения пропитал все вокруг, будто дерево начало гнить изнутри.

Он не знал, как долго оставался там, прежде чем, наконец, нашел в себе силы выпрямиться. К тому времени совсем стемнело, и прямоугольник неба, видневшийся в окне, стал темно-бархатным. Он прислонился к ржавой колонне лалли, разминая пальцы, пока не почувствовал характерный хруст кости — пока игольчатое онемение, характерное для паралича, не начало исчезать из его конечностей.

Вокруг валялись кусочки яблока. Белая мякоть окислялась, превращаясь в коричневую. Маленькие черные домашние муравьи собирались в рой. Он смахнул их и съел все до последней дольки, чувствуя тошноту в желудке и кислый привкус во рту. Потом потянулся, пока позвонки не встали на место.

За все это время Уайатт так и не спустилась вниз.

Когда, наконец, к нему вернулось достаточно сил, чтобы подняться на ноги, он пополз наверх. Ноги у него были парализованы, и он передвигался ползком, опираясь руками о перила. Кровь шумела в ушах, вызывая головокружение и частичную слепоту, иголки истощения пронзали его конечности, пока тело пыталось снова собраться воедино.

Он, пошатываясь, прошел на кухню и обнаружил, что там пусто, только чашка чая остывает на кухонном столе. Гостиная была такой же заброшенной, пианино выглядывало из-под своего призрачного чехла. Разминая затекшее плечо, он, ковыляя, направился к лестнице..

Далеко ему уйти не удалось. Когда он завернул за угол, его встретили серебристая вспышка и свист чего-то тяжелого, летящего по воздуху. Он выбросил вперед руки как раз вовремя, чтобы схватиться за деревянную колотушку. Тяжелый клин топора остановился всего в дюйме от его виска, и в темноте он оказался нос к носу с Уайатт.

Он выгнул бровь, глядя на нее.

— Ждешь гостей?

Ее глаза были убийственными, яркими, как бриллианты, и обвиняющими.

— Я подумала, что-то могло проникнуть за пределы защиты.

— Защита не повреждена, — заверил он ее. — Это всего лишь я.

— И от этого я должна почувствовать себя лучше? — Она безрезультатно дернула топор. — Как ты выбрался?

— Отпусти, и я расскажу.

— Сначала ты.

— Не я пытался расколоть твою голову, как дрова. — Когда он попробовал поднять топор повыше, она подхватила его и чуть не врезалась в него. — Отпусти, Уайатт.

— Нет.

На кухне зазвонил телефон. От звонка у него по спине побежали мурашки. В темноте прихожей Уайатт посмотрела на него.

— Это Джеймс.

Имя подобно штопору вонзилось ему в грудь.

— Не отвечай.

— Что? — спросила она. — И дать тебе возможность ударить меня в спину, пока я разговариваю по телефону? Я тебя умоляю.

— Я уже говорил… я не причиню тебе вреда.

Невысказанное слово повисло между ними. Одновременно и обещание, и угроза. На кухне телефон издал еще один пронзительный звонок. Она без предупреждения выпустила топор из рук, и он, пошатнувшись, отступил на шаг, ощутив на себе всю тяжесть топора. Она была уже на полпути к кухне, когда он прислонил его к плинтусу и побежал за ней трусцой.

— Уайатт. — Его походка была неуверенной, кости поражены артритом. — Уайатт, не снимай трубку.

— Он просто хочет знать, в порядке ли я.

— Ему все равно, в порядке ты или нет. — Он встал перед телефоном как раз в тот момент, когда раздался третий, навязчивый звонок. — Он звонит не за этим.

— Ты так думаешь? — Она сердито посмотрела на него. — Знаешь, что он мне сказал? Он сказал, что я должна убить тебя. Что, если дойдет до этого, я должна лишить тебя жизни, прежде чем у тебя появится шанс лишить жизни меня. Как думаешь, он сказал бы мне это, если бы ему было все равно?

У Питера скрутило живот.

— Да, — произнес он, как только телефон замолчал. На кухне воцарилась тишина. Никто из них не пошевелился. — Так вот почему у тебя был топор?

— Я же говорила тебе, — сказала Уайатт, — я думала, кто-то проник через защиту. Не знаю, заметил ли ты, но с тех пор, как я вернулась, моей жизни постоянно угрожали. Ты, лесные твари, человек-птица, зверь.

Он вскинул голову.

— Что ты сказала?

— Зверь, — повторила она. — Из леса.

Страх пробежал у него по спине.

— Откуда ты о нем знаешь?

— Потому что группа людей в плащах рассказала мне о нем, как же иначе? Они сказали, что если я тебя не выдам, то придет лесной зверь и заберет тебя силой.

— Сколько?

— Сколько что?

— Сколько человек было в лесу, Уайатт?

— Я не знаю. — В ее взгляде промелькнуло раздражение. — Пять. Может, шесть?

— Семь, — сказал он с болезненной уверенностью. Семь — за семерых членов гильдии, которых он привел к смерти после того, как Уайатт и Джеймс ушли. Семь — за семь тел, которые он похоронил. За семь могил с семью трупами, готовыми к воскрешению. Если они были там, это означало, что зверь берет дело в свои руки.

А это означало, что у них было меньше времени, чем он думал.

Телефон на стене зазвонил снова. На этот раз, когда Уайатт потянулась, чтобы ответить, он схватил ее за запястье.

— Не надо.

Они стояли лицом к лицу в темноте, телефон без конца насмехался над ним, ее пульс бился под подушечками его пальцев. Кровь Уэстлоков стучала отбойным молотком прямо под ее кожей. Когда она вырвалась из его хватки, ее пульс остался позади, как эхо.

— Давай заключим перемирие, — поспешил предложить он.

Она надела браслет на запястье, в ее взгляде читался гнев.

— Ты ударился головой? С чего бы мне соглашаться на это?

— Потому что у тебя нет другого выбора.

— Всегда есть другой выбор. — Когда звонки прекратились, она повернулась к нему спиной и направилась в прихожую. Оставив его наедине с навязчивой идеей, ладонью он все еще ощущал биение ее пульса. Она уже почти ушла, когда он окликнул ее.

— Нам было по семь лет, когда ты заставила нас с Джеймсом спать в твоей комнате. Ты была убеждена, что под твоей кроватью водятся монстры. Джеймс говорил тебе, что это невозможно — ничто по-настоящему чудовищное не может поместиться в таком маленьком пространстве, — но ты настаивала, что темнота становится еще больше, когда ты оказываешься в ней.

Она не взглянула на него, но и не ушла. Одной рукой она держалась за дверной косяк, а все, кроме кончиков пальцев, было спрятано в вязаном манжете ее свитера.

В темноте раздалось отрывистое тявканье койота, а затем затихло, погасло, как пламя под внезапным порывом ветра. Холодок пробежал по коже Питера и остался.

— Ты не ошиблась, — сказал он. — Зверь живет в этих пространствах — между небесами, где тьма настолько непроницаема, что не видно конца. И если он проникнет в дом, все будет кончено. Он проникнет в твою голову. Он разнесет твой разум вдребезги, пока ты не перестанешь понимать, что реально, а что нет.

Она повернулась к нему лицом, пока он говорил.

— Это он с тобой сделал?

Вопрос пронзил его насквозь. Он подумал о том первобытном шепоте, который прошелся по его позвоночнику, — «Она бросила тебя. Она бросила тебя» — о том, как разлетелось вдребезги стекло ее зеркала под его кулаком, о том, как тела членов гильдии корчились в тончайшей паутине. И, наконец, он вспомнил, как Джеймс Кэмпбелл стоял на коленях, а в его глазах плыла непроглядная чернота.

Он все еще ощущал призрачный пульс Уайатт подушечками пальцев. Он разрывался между желанием вырвать его из себя или вшить в кожу.

— Только ведьма может удержать его, — сказал он, прижимая раскрытую ладонь к груди.

— Я уже говорила, — парировала Уайатт. — Я не занимаюсь магией.

— Но ты можешь научиться. — Он не позволит ей отказаться от этого. Не тогда, когда на карту поставлено так много. — Ты можешь научиться, и я собираюсь научить тебя.

8 Уайатт

Уайатт проснулась от крика петуха на ферме. Звук вырвал ее из кошмара, унося с собой детали в быстро исчезающих образах — холодный поток воды, дюжина маленьких рыбок, умирающих с вытаращенными глазами. Зеленые веера водорослей под ее пальцами.

Она с трудом выпрямилась, перед глазами у нее все плыло, легкие болели, и она внимательно осмотрелась вокруг, пытаясь остановить приступ страха.

Не плачь. Не плачь.

Это был всего лишь сон.

У ее ног животом кверху в лучах солнечного света спала Крошка. Ее руки были сухими. Сухими, а не мокрыми. В ней не было ничего отвратительного. В ее венах не было гнили. Кожа была слишком туго натянута на костях, будто высохла от сульфата. Головная боль вспыхнула, заплясав точками перед глазами, когда во дворе во второй раз прокричал петух.

Она медленно оделась, натянув поношенный топ и мятый льняной комбинезон. За окном старая ива застонала от внезапного порыва ветра. От этого звука у нее екнуло сердце, и она подняла глаза, почти ожидая увидеть Питера, который ждал ее там, болтая ногами, перепачканными грязью. От этой мысли у нее внутри все сжалось. Преследуемая своими призраками, она отвернулась от окна.

Не плачь. Не плачь.

На туалетном столике лежали сувениры, которые она забрала из потайной комнаты Питера — отрезанное пластиковое сердечко на веревочке. Помятая зажигалка Джеймса. Украденный тюбик губной помады. Сначала она схватила зажигалку и сунула ее в карман комбинезона рядом с оторванной пуговицей Кабби. Спохватившись, она потянулась за губной помадой. Выкрутила ее из тюбика — ярко-красная, как георгин, от многократного использования воск стерся. Она нанесла помаду по наитию, поджав губы и наклонившись вперед, чтобы посмотреться в разбитое вдребезги зеркало.

Это ничего не изменило.

Девушка в зеркале по-прежнему казалась незнакомкой.

К тому времени, как она спустилась вниз с топориком в руке, Питер уже был на кухне, одетый в бесформенный зеленый свитер и вельветовые брюки. Его волосы торчали короткими неаккуратными прядями, будто он подстригся садовыми ножницами. Он расправился с полной тарелкой омлета и пюре из цветной капусты, лишь мельком взглянув на нее, когда она прислонила топор к маленькому складному столику.

Проглотив кусок, он спросил:

— Ты собираешься брать его с собой, куда бы ни пошла?

Она тяжело опустилась на стул напротив него.

— Зависит от обстоятельств.

— От каких?

— От некоторых. — Наклонившись над столом, она взяла с его тарелки цветную капусту. Он замер, следя за ее движениями, когда она поднесла ее ко рту и откусила кусочек. Она хотела показать свою силу. Продемонстрировать свое превосходство. Вместо этого все показалось ей до боли знакомым — отражением тысячи других моментов, похожих на этот. Она поспешно отложила цветную капусту, так и не доев ее.

— Во-первых, я до сих пор не решила, что с тобой делать.

— Хочешь сказать, что еще не решила, собираешься ли попытаться убить меня? — Он искоса посмотрел на нее. — Просто из любопытства, что тебя останавливает?

— Вот это. — Сунув руку в свои набитые карманы, она ощупывала, пока не нашла хрупкую фотокарточку. Она осторожно положила ее на стол между ними. Крошечная монохромная копия Питера хмуро смотрела на них, его матросская шапочка съехала набекрень на копне светлых волос. Зубцы его вилки скребнули по тарелке. Он медленно поднял на нее глаза. У него перехватило горло, когда он проглотил еще один кусок.

— А что насчет этого?

— Если я тебя ударю, — задумчиво произнесла она, изображая безразличие, — это что-нибудь даст? Я имею в виду, этой фотографии больше ста лет, Питер. Ты вообще можешь умереть?

В его бледно-голубых глазах промелькнула искорка веселья.

— Да, — сказал он, протягивая руку за стаканом воды, — я отлично умею умирать.

Она сердито посмотрела на него.

— И что это должно означать?

Но он не ответил. Вместо этого он сделал большой глоток. Она смотрела, как он осушает свой стакан, гадая, ел ли он что-нибудь или пил за те пять лет, что ее не было. Голодал ли он так, как голодают все нормальные люди, или он вообще ничего не чувствовал. Поставив стакан обратно на стол, он вытер каплю воды с подбородка.

— Вот вопрос получше, — сказал он. — Кто такой Мика?

Вопрос застрял у нее в горле.

— Где ты услышала это имя?

— Ты звала его во сне прошлой ночью.

Ее кошмар нахлынул волной. Она моргнула и увидела кровавые пятна, услышала этот ужасный, захлебывающийся голос:

— Уайатт, ты сука.

На другом конце стола Питер провел кончиком пальца по краю своего пустого стакана. Звук разнесся по комнате, как удар камертона.

— Он твой парень? — ровным голосом спросил он.

Стул под ней зашатался, когда она вскочила на ноги.

— Прости? — Она схватилась за рукоять топора, и затупленная дубина застучала по цементному раствору у нее за спиной, она направилась к двери и натянула старые желтые болотные сапоги.

Питер поднялся со стула.

— И куда это ты собралась?

— Куда-нибудь, — огрызнулась она, как только за ними захлопнулась сетчатая дверь.

Ее сразу же встретили крик петуха и галдеж переполошенных кур. В тени ближайшего хвойного дерева коза наблюдала за ней прищуренными забавными глазами, скрючившись на клочке плюща.

Она уставилась на нее в ответ и состроила такую уродливую гримасу, какую только смогла, прислонив топор к облупившейся обшивке. Неподалеку древняя ива издала призрачный стон, ее ветви дрогнули от внезапного порыва ветра. Сунув руку в карман, она вытащила зажигалку Джеймса и провела большим пальцем по вмятине на ее боку. Девушке показалось странным, что он оставил ее там. Он всегда носил ее с собой, куда бы ни отправлялся, открывая и закрывая, будто у него был нервный тик. Он тренировался весь день. Щелк. Нажать. Искра.

Когда она нажала на колесико, ничего не произошло. После второй попытки в небо взметнулась искра. Нахмурившись, она закрыла крышку. Возможно, закончилась жидкость для зажигалок. А может, это была ошибка использования. Возможно, Джеймс знал все, а она ничего. Ее пронзила острая боль, и она вскинула руку, готовясь швырнуть зажигалку в ближайшие кусты.

Чья-то рука перехватила ее запястье в воздухе, прежде чем она успела разжать руку.

— Тебе опасно здесь находиться, — сказал Питер, когда дверь за его спиной захлопнулась. — В лесу есть твари, которые могут тебя убить.

Она безуспешно пыталась вырваться.

— О, будто ты этого не хочешь?

Он издал звук, который мог бы сойти за смешок, будь на его месте кто-то другой. Вытащив зажигалку, он отпустил ее руку. Его взгляд опустился к ее губам, и от непоколебимой голубизны его взгляда у нее защемило внутри.

— Я помню, как ты впервые начала пользоваться этой штукой, — сказал он, и она не сразу поняла, что он имеет в виду губную помаду, которую она нашла у него под матрасом. — Тебе не разрешалось краситься, но ты все равно пробиралась в сарай и красилась. Это заставляло тебя чувствовать себя бунтаркой. Будто ты могла хоть немного контролировать ситуацию. — Взгляд его светлых глаз встретился с ее. — Теперь ты чувствуешь, что все под контролем? Со своим тупым топором и сломанной зажигалкой?

Он слишком легко разгадывал ее мысли, и она ненавидела это. Ненавидела за то, что он так аккуратно держал все ее секреты на ладони, а все, что у нее было от него, — горстка фотографий и украденная пуговица, достаточно обмана, чтобы в нем утонуть.

Когда он шагнул к ней, она отшатнулась, судорожно хватаясь за рукоять топора. Еще шаг, и она врезалась спиной в дверь. Вздрогнув, дюжина греющихся на солнце божьих коровок взмыла в воздух роем красных жуков. Питер не обратил на них внимания, сунул зажигалку в задний карман и наклонился, чтобы поймать ее взгляд.

— Никаких бунтов, — сказал он. — Мы заключили перемирие, помнишь?

— Ты объявил перемирие, — парировала она. — Я ни на что не соглашалась.

— Здравствуйте!

Они оба замерли, повернувшись в направлении звука. Там, под плетеной садовой решеткой, стояла пожилая женщина, которую Уайатт узнала. На ней было бесформенное платье из ворса в цветочек, в волосах серебрились пряди. Ее кожа была обветренной, как древесная кора, так что она больше походила на дерево, чем на человека, а запавшие глаза были темными, как отверстия от сверла в старом дубе.

— Маленькая мисс Уайатт. — В ее улыбке не хватало нескольких зубов, а пальцы были покрыты бледно-пурпурными синяками. — Это не можешь быть ты. Такая взрослая. И к тому же, такая хорошенькая.

— Не разговаривай с ней, — приказал Питер.

Уайатт сильно толкнула его в грудь, отпихивая в сторону.

— Что с тобой не так? Это миссис Джермейн.

Он моргнул, глядя на нее сверху вниз.

— С соседней фермы? Знаешь, у нее все кошки дома.

— Я никогда не выезжал за пределы фермы, — кисло сказал он. — Как бы я познакомился с ее кошками?

Она уставилась на него, уверенная, что ослышалась.

— Что ты имеешь в виду под ты никогда… Знаешь что, не бери в голову. Привет, миссис Джермейн!

— Ее здесь быть не должно, — пробормотал Питер.

Уайатт проигнорировала его, улыбнувшись пожилой женщине у ворот.

— Могу я вам чем-нибудь помочь?

— Думаю, да. — Старая миссис Джермейн моргнула, уставившись на Уайатт странным взглядом, устремленным на тысячу ярдов. Подол ее платья был мокрым от грязи. Она была босиком, а ее ноги были бесцветными из-за ушибов. В ее руке блеснуло что-то серебристое. — У меня для тебя сообщение.

— О. — В груди Уайатт впервые шевельнулось беспокойство. — Все в порядке?

— О, да, дорогая. — Сладковатый, как патока, звук ее голоса понизился. Он превратился в стон деревьев, в то, как старый дуб сгибается под порывами сильного ветра. Тихий шелест нескольких сотен голосов одновременно. — Теперь, когда ты вернулась домой, к нам, все в порядке.

Уайатт нахмурилась.

— К нам?

— К мальчику и ко мне, — сказала она. — Мы ждали тебя.

— Уайатт. — Голос Питера, прозвучавший прямо у нее над ухом, заставил ее подпрыгнуть. Позади них дверь со скрипом открылась. — Внутрь. Сейчас же.

С проворством, не свойственным ее возрасту, пожилая женщина поднесла руку к горлу. Серебристая вспышка, красный отблеск и алые капли потекли по светлому, в цветочек, нагруднику ее платья. Она разинула рот, как рыба, хватая ртом воздух, кровь все лилась и лилась из нее.

А затем она начала смеяться.

Ужасный, пронзительный звук, от которого куры вспорхнули и скрылись из виду.

— Уайатт!

Питер рукой обхватил ее за талию и наполовину потащил, наполовину унес ее с ослепительного утреннего солнца в темноту кухни. Дверь захлопнулась. Уайатт стояла неподвижно, чувствуя, как сердце бьется о наковальню ее костей.

— Что, черт возьми, это было? — Она провела руками по своим спутанным волосам и спросила снова, повторяя свой вопрос:

— Что, черт возьми, это было?

Питер, прижавшийся к оконной раме, не выглядел таким встревоженным, каким, по ее мнению, должен был.

— А как ты думаешь?

— Зверь? — Она подумала о воющих волках, о скрытом предупреждении, исходящем от людей в капюшонах на улице. — Как он мог быть похож на нее? Как такое вообще возможно?

— Существа, живущие в темноте, имеют тенденцию принимать формы, недоступные человеческому пониманию. — Питер отошел от окна. По ту сторону стекла двор погрузился в тишину.

— Если оно надело ее, то она, вероятно, мертва уже некоторое время.

Надело ее. Как кожу. Уайатт опустилась на ближайший стул и согнулась пополам, уткнувшись лбом в колени. Она сосредоточилась на том, чтобы сделать один прерывистый вдох за раз. Когда Питер заговорил снова, его голос раздавался прямо у нее над головой.

— Что ты делаешь?

Она не подняла головы.

— От всего, что ты только что сказал, меня чуть не стошнило.

— Ну, не надо, — сказал он. — Это непродуктивно.

Она выпрямилась и сердито посмотрела на него.

— Я оставила топор снаружи.

— Он тебе не поможет. — Он оглянулся на окно. — Она перестала сопротивляться. Я пойду и похороню ее завтра.

При мысли о том, что старая миссис Джермен пролежит там весь день, отдавшись на милость стервятников, у нее снова скрутило живот.

— Почему не сейчас?

— Ты видела, как близко она подошла к дому? Меня не застанут на опушке рощи, когда зайдет солнце. Я похороню ее утром.

— А потом?

— Потом приступим к работе. — Взгляд его голубых глаз встретился с ее в тусклом свете кухни. — Я не самое худшее, что есть на свете, Уайатт. Если падет последняя защита, за деревьями нас ждет судьба похуже смерти.

9. Питер

Питеру потребовалось чуть больше часа, чтобы выкопать могилу. Глубина ее составляла шесть футов (182,88 см), ширина — три (91,44 см), как раз столько, чтобы в нее поместилось тело. Последняя выкопанная им могила была не настолько глубокая. Тогда он был еще маленьким, весь состоял из рук и гнева, и его стошнило в грязь задолго до того, как работа была закончена.

Он не взглянул на старуху, когда опускал ее в землю. Не произнес никаких прощальных слов, когда засыпал холмик. Зачем ему это было нужно? Он не знал ее. Большую часть жизни ничего не чувствовал. Он определенно ничего не чувствовал к мертвым.

Когда с этим было покончено, он отложил лопату и прислушиваясь, стал ждать. В безлистной роще на опушке леса было тихо. Птицы не пели. Никто не шуршал, не болтал и не шмыгал в подлеске. Часовня отбрасывала на кладбище тень солнечных часов, увенчанный шпилем гномон протягивался сквозь деревья, как зловещая рука.

Питер знал, что должен вернуться. Что, если останется, это только затянет узел в его груди, пока он не перестанет дышать. Он все равно остался, переходя из одного освещенного места в другое и останавливаясь у дерева, увитого белыми вешенками. Под ним находилась безымянная могила, на пять лет старше и значительно меньшего размера.

Долгое время он стоял над ней и совсем ничего не говорил.

— Уайатт вернулась, — наконец прошептал он. Опустился на землю, прислонившись спиной к голой сосне. Рядом с ним муравей-плотник пробирался по плоской шляпке поганки. — Ты говорил мне, что она придет, но я тебе не верил.

Ответная тишина показалась ему чутким ухом. Это была необходимая передышка. Непрекращающийся шепот не преследовал его здесь. Зверю не нравилось это место… из-за того, что деревья росли очень близко, из-за того, что почва была высушена. Из-за того, что здесь не осталось ничего, что могло бы поддерживать жизнь. Кроме мертвецов.

Он достал из кармана зажигалку Джеймса и поворачивал ее до тех пор, пока на полированном металле не вспыхнул огонек. Прошлой ночью он лежал без сна и смотрел, как кремень выплевывает слабые искры, чувствуя, как его желудок разрывается на части.

— Не думаю, что смогу потерять ее снова, — прошептал он. — Это делает меня трусом?

Это было абсурдом — задавать вопросы мертвым, и он сразу почувствовал себя смешным. Положил зажигалку на холмик и откинулся, положив руки на согнутые колени. Закрыв глаза, он опустил подбородок на грудь. Он чувствовал, что вот-вот расплачется.

— Черт. — Его голос эхом отразился от пустых деревьев. — Жаль, что тебя здесь нет. Ты бы знал, что делать.

Но это была лишь грязь. А под ней — лишь кости.

***

Когда Питер вернулся в дом, зазвонил телефон. Несколько секунд он стоял на кухне с перепачканными землей руками и слушал эту невыносимую трель. Он подождал, пока телефон прозвонит еще четыре раза, прежде чем сдаться и поднести трубку к уху.

— Уайатт. — сквозь помехи был слышен голос Джеймса Кэмпбелла. — Слава богу. Я сомневался, ответишь ли ты. Все звонил и звонил.

Питер вообще ничего не сказал. Он не шевелился. Не дышал. Даже глазом не моргнул. На другом конце провода Джеймс, казалось, запыхался, будто пробежал огромное расстояние.

— Уайатт, ты здесь? — Последовало молчание. В трубке послышалась настороженность. — Питер.

Питер мгновенно повесил трубку. Потом сорвал телефон со стены. Он выбросил его в мусорное ведро и оставил провода висеть на пустом разъеме, его сердце сильно билось. Когда все было закончено, он отправился на поиски Уайатт.

Он нашел ее в гостиной, она свернулась калачиком на диване перед доисторическим телевизором с антеннами. День был теплый, и она надела один из старых сарафанов своей матери, в цветочек. Заплетая и расплетая волосы, она молча созерцала увядающий крокус в терракотовом горшке. На коленях у нее лежал раскрытый дневник, и из двух ее пальцев текла кровь, оставляя красные пятнышки на беспорядочных записях отца.

— Я нашла кое-какие инструкции в дневниках отца, — сказала она, не поднимая глаз. — Три части крови, две части порошка. Добавить три капли смеси в почву. По его словам, это просто.

На столе стояла крошечная бутылочка с пеплом, ее содержимое было угольно-черным и тусклым. Рядом, на краю белой керамической ступки, лежала маленькая стеклянная пипетка. На дне скапливалась липкая темно-красная жидкость. Сам цветок, казалось, был на волосок от гибели. Увядший лепесток выскользнул из ее рук и упал на пол увядшей фиолетовой спиралью.

— Инструкции могут быть простыми, — сказал он, упираясь предплечьями в спинку дивана. — Это не значит, что то, что ты делаешь, легко.

Она откинулась на подушку, вздернув подбородок, пока не встретилась с ним взглядом. Сегодня она снова накрасилась, ее в злобе изогнутые губы были ярко-красными.

— В чем разница?

Стоя лицом к лицу с ней, он мог пересчитать все до последней веснушки на ее переносице. Мог разглядеть золотое кольцо вокруг радужной оболочки глаз. У него засвербело в горле.

— Удар ножом в четвертое и пятое ребро приведет к смерти противника, — объяснил он. — Если ударить под небольшим углом, можно за один раз задеть оба желудочка. Это чистое убийство. Простое. Но ведь не легкое.

Она широко распахнула глаза от удивления:

— Ты уже убивал кого-нибудь подобным образом?

— Нет, — сказал он. — Но я пережил это, и смерть — самая простая вещь в мире. Тебе ничего не нужно делать, только сидеть и принимать ее. Нет никаких инструкций, никаких дорожных карт. Есть только кровавый конец. Это настолько просто, насколько возможно, но в этом нет ничего легкого.

Так близко, что он услышал, как она сглотнула.

— Я думала, ты должен быть бессмертным.

— А я думал, ты не занимаешься магией, — он искоса взглянул в ее сторону. — Что случилось?

— Мы объявили о прекращении огня, помнишь?

— Да, — нахмурившись, он посмотрел на нее. — Но ты передумала не поэтому.

Она посмотрела на свою ладонь, ее окровавленные пальцы сжались в кулак.

— Я просто продолжаю думать, что, возможно, миссис Джермейн не была бы так одержима, если бы защитные чары были целы.

И вот оно. Он обогнул диван и опустился на его незанятую половину. Еще несколько лепестков оторвались от цветка и полетели вслед за ним, как конфетти.

— Может быть, — сказал он, схватив листок, прежде чем тот упал на пол. — А может и нет.

Некоторое время после этого они сидели в напряженном молчании. Он почти растер лепесток в пыль большим и указательным пальцами, прежде чем, наконец, набрался смелости взглянуть в ее сторону. Когда он это сделал, то обнаружил, что под ее пристальным взглядом его медленно расчленяют.

— Это был Джеймс? — спросила она. — В телефоне.

Его желудок перевернулся. Он сосредоточился на том, чтобы стряхнуть с пальцев остатки лепестка, и заскрежетал зубами, да так сильно, что те чуть не треснули.

— Так оно и было, не так ли? — Уайатт встала на колени, и платье задралось вокруг нее, когда она повернулась к нему лицом. — Что ты ему сказал?

— Ничего, — сказал он, потому что это, по крайней мере, было правдой.

— Ладно, хорошо. Что он тебе сказал?

Его левый глаз дернулся, и он ткнул в него пальцем. Он не хотел говорить о Джеймсе. Не хотел думать о том, как близко была Уайатт, или о том, сколько раз они сидели в этих самых позах, не касаясь друг друга руками, старый вентилятор не работал, горячий летний воздух влажно проникал из одного конца комнаты в другой.

— На этот раз ты должен быть начеку, Питер, — отчитывал Джеймс, доставая из своей сумки потрепанные DVD-диски. — Это Спилберг во всей своей красе.

В эти дни телевизор был сломан, Джеймс ушел, а Уайатт была все равно что мертва.

— Давай разберемся с этим, — сказал он, вместо того чтобы ответить на ее вопрос. — Зачем использовать черный порошок? Почему дневник не призывает тебя добавлять кровь Уэстлоков непосредственно в почву?

Она шмыгнула носом, потирая кончик.

— Не знаю. Я использовала чернила, потому что так велели мне дневники.

— Чернила?

— Да, порошкообразные чернила.

— Думаешь, это они?

Она бросила на него циничный взгляд.

— Они в чернильнице. Все, что нужно, — маленькое перо с перьями, чтобы завершить эстетику.

— Хм. — Он наклонился и взял пузырек со стола. Вертя его в руках, он наблюдал за перемещением вещества внутри в виде песочных часов. — Знаешь ли ты, что кости являются отличной добавкой к почве? Фермеры часто используют органическую костную муку от животных, убиваемых на бойнях, в качестве удобрения.

— Нет, я этого не знала, — осторожно ответила она.

— Костная мука выпускается в виде порошка, — продолжал он, теребя гранулированную пробку. — Посыпь ею верхний слой почвы, добавь в компост, и растения поглотят ее. В ней есть все, что им нужно для хорошего роста — калий, фосфор, кальций. Добавь немного ведьминой крови, и растения внезапно станут защитой от зла. Уговори их, и они расцветут под твоими руками.

Ее взгляд метнулся к пузырьку в его руках. К тому, что находилось внутри. Ему не нравилось думать об этом — о содержимом пузырька. О тех ужасах, которые он пережил, чтобы его заполучить.

Просто, но не легко.

— Эту особую костную муку готовят прямо здесь, на ферме. — Он постарался, чтобы это прозвучало как ни в чем не бывало. Чтобы она не заметила, как правда разрывает ему сердце.

Он почувствовал, как она изучает его, прежде чем спросить:

— Чьи это кости?

Этот вопрос задел его за живое и запал ему в душу.

— Ингредиенты просты, — сказал он, ткнув пальцем в ее открытый дневник. — Самое сложное — собрать кровь, которая обладает сильным действием. Можно взять сок из дерева, но он не превратится в сироп, пока не закипит. Так говорил твой дедушка.

Уайатт, стоявшая рядом с ним, напряглась.

— Почему ты не ответил на мой вопрос?

— Потому что это не имеет значения.

— Но ты мог бы сказать, что это куриные кости. Ты мог бы сказать, что они сжигали кости домашнего скота, и я бы тебе поверила.

Было слишком трудно смотреть на нее, и он не стал этого делать, подался вперед, пока его локти не уперлись в колени.

— Не лги мне, Питер, — сказала Уайатт. — У нас не может быть перемирия, если у тебя есть секреты.

Он осторожно поставил флакон обратно на стол. Стекло звякнуло об оцинкованное дерево. В наступившей тишине было слышно, как упала булавка.

— Они мои, — наконец признался он.

— Твои…

— Кости. В чернилах.

Ему не нужно было смотреть на нее, чтобы понять, что она застыла как вкопанная. Уайатт переваривала услышанное, отчаянно пытаясь найти во всем этом смысл. Он также знал, что она, возможно, не могла понять ничего из этого. Потому что он сидел рядом с ней, целый и невредимый, и теперь, когда она вернулась, ни одна его частичка не пропала.

Ее вопрос прозвучал шепотом.

— Как они могут это делать?

— Они сжигают тело, — сказал он, расставляя все точки над «и». — Когда огонь утихает, они берут обугленные останки и растирают их в пыль.

Ступка, пестик и густая черная паста. Сажа в хрупкой бутылке.

В конце концов, это все, что от него оставалось.

Уайатт, стоявшая рядом с ним, не мигая, смотрела на него.

— Но как это возможно?

Он знал, о чем она спрашивает, и не хотел ей говорить. Он не хотел, чтобы она знала, что он не всегда был таким, перебегая из одной жизни в другую. Что когда-то давным-давно он был настоящим мальчиком — хватал ртом воздух между мирами, кровь скапливалась в его легких, а отец умолял голодную тьму:

— Я сделаю все, что угодно, только оставь его в живых.

Он не хотел говорить ей, что большинство проклятий поначалу выглядели как дары.

— Самое забавное в бессмертии, — сказал он вместо этого, — то, что смерть не остается надолго.

Послышалось тихое мяуканье, и на спинку дивана запрыгнула мохнатая фигурка. При виде Крошки, древней домашней кошки, его грудь раздулась. Она приземлилась ему на руки, взмахнув хвостом… еще одна вещь, которую он потерял в тот день, когда ушла Уайатт, и вот она здесь, будто никогда не уходила.

Мягкое тепло ее маленького тела дарило ему единственный источник утешения. Зарывшись руками в мех, он сказал:

— Я сотни раз жил и умирал на этой ферме. А может, и больше. После стольких раз теряешься в памяти.

Смысл его признания стал очевиден для них обоих. Он не мог заставить себя взглянуть на Уайатт. Сидя у него на коленях, Крошка слегка коснулась головой его пальцев, ища ласки. Он погладил бархатистую шкурку у нее за ухом и добавил:

— Это самое старое из того, что я видел.

Он украдкой взглянул в сторону Уайатт и увидел, что ее глаза широко распахнуты и ничего не выражают.

— Скажи что-нибудь, — приказал он.

Запнувшись, она быстро заморгала.

— Фото в часовне…

— Сделано в те дни, когда я был обречен на заклание. Для науки.

Кровь отхлынула от ее щек, и она стала бледной, как привидение. Они снова погрузились в неловкое молчание. Питер смотрел, как с увядающего крокуса опадают лепестки, ощущая на себе пристальный взгляд Уайатт, словно она изучала его в поисках улик. Он не знал, как сказать ей, что она ничего не найдет, не знал, как объяснить, что все его раны были спрятаны внутри, гноились там, где никто другой не сможет их увидеть.

Наконец, она тихо заговорила.

— Если я пролью кровь на почву без порошка, что-нибудь вырастет?

— Можешь попробовать. Это не сработало ни у кого из Уэстлоков, которые были до тебя.

— Так вот почему они держали тебя все это время? Чтобы усиливать свои способности?

— Без садовника, — печально сказал он, — некому будет удерживать стену. Это твое наследие.

— Но без твоих костей не будет наследия Уэстлоков.

— Сила всегда приобреталась путем захвата. Уэстлоки брали.

Она обдумывала это, наблюдая, как Крошка удовлетворенно мурлычет у него на коленях. Наконец, она сказала:

— Неудивительно, что ты хочешь моей смерти.

Возможно, когда-то давным-давно. Может быть, в тот дождливый день у леса, когда обида жгла и липла к его груди, а зверь размахивал перед ним свободой, как морковкой. Но теперь? Теперь у него не было выбора.

«Трус», — напевал этот адский голос у него в голове. «Не сваливай все это на меня».

Его пронзила боль, и он, поморщившись, отдернул руку. Убрав когти, Крошка соскользнула на пол и с презрительным видом скрылась из виду, задрав пушистый хвост. Он слизнул красную капельку с пальца и поднялся, чтобы уйти.

Не имело значения, что в прошлый раз у него сдали нервы. Не имело значения, что они заключили временное перемирие, или что прошлой ночью он лежал без сна, чувствуя, как в животе скручивается чувство вины, а мысли об Уайатт пульсируют в его крови. Она всегда умирала, еще до конца. Он всегда собирался убить ее. Такова была сделка, которую он заключил, и не было другого выхода, кроме как пойти до конца.

— Продолжай пытаться, — сказал он, направляясь в холл. — У тебя получится.

Он остановился у двери, привлеченный звуком своего имени. Он не обернулся, но почувствовал, как ее взгляд прожигает дыру в его спине.

— Как бы там ни было, — сказала она, — я сожалею о том, что они с тобой сделали.

Ее голос растопил остатки его мужества. Он оставил ее там, ничего не ответив, его тошнило, и он нетвердо ступал, а нестареющий шепот зверя шипел у него по спине.

10. Уайатт

Кухонный стол был завален увядающими растениями. Помидоры и кинза, каладиумы, мимозы и фиолетовые петунии с дырявыми лепестками. Уайатт сходила в теплицу и собрала одно растение за другим, выбирая те, у которых были увядшие листья и тяжелые головки. Тусклые, бесцветные и высохшие.

— Природа всегда использовалась как защита от тьмы, — сказал ей Питер, и именно это она намеревалась сделать.

Пускать кровь, как это делали Уэстлоки, жившие до нее. Чтобы защитить дом от чар и не подпускать к нему тьму леса. Главным образом, она хотела избежать повторения того, что случилось со старой миссис Джермейн.

Джеймс скоро приедет, и они вместе разберутся с остальным.

Он больше не звонил. Ни предупреждений, ни советов. Три дня тянулись медленно. Три дня приводили ее в бешенство. Три мучительные ночи. За это время она безрезультатно содрала все десять пальцев. Она смешивала кровь и кости до тех пор, пока черное не поглощало красное.

Она изо всех сил старалась не думать о том, что в нем было. Делала все возможное, чтобы не обращать внимания на невероятные последствия, связанные с мальчиком, который жил и умирал сотни раз на протяжении нескольких сотен лет. Будто Питер был бутоном, вырванным из почвы за мгновение до того, как расцвел. Добывали его прах, а затем сажали заново, подобно тому, как фермеры собирали урожай, а затем закапывали семена.

Ей становилось дурно от одной мысли об этом. Все летние месяцы она чувствовала запах крови на его коже, но никогда не копала глубже. Все эти ночи в полнолуние, гадая, куда он исчез, она никогда не задавала вопросов. Каким бы глубоким ни было его предательство, ее собственное ощущалось еще глубже.

Она сосредоточилась на своей мешанине, в точности следуя письменному указанию отца. И все же ничего не произошло. Питер сказал ей, что это просто, но в то же время нелегко. И он был прав. Как бы она ни старалась, растения продолжали медленно увядать, пока в кухне не запахло сладким и влажным, а у нее не разболелась голова. Крокусы стояли на краю грядки, и белая плесень покрывала почву, как снег. Будто она ускоряла разрушение, просто находясь рядом с цветком. Будто ее кровь была отравлена.

Теперь она лежала лицом вниз среди разбросанных глиняных горшков, из старых наушников ее матери доносилась музыка, шнурок от ботинка Питера был закреплен у нее на шее. Продевая маленькую синюю пуговицу за шнурок, она позволила тихому шелесту дождя погрузить ее в транс. За последние несколько часов она не сделала ровным счетом ничего. У нее не текла кровь. Она не двигалась. У нее не было ни единой связной мысли. Она только смотрела, как серебристый дождь барабанил по стеклу, и слушала бесконечную музыку конца девяностых.

На другом конце кухни раздались три сердитых удара в дверь. Текущая песня затихла, и трек сменился чем-то новым. Мечтательные синтезаторные аккорды с шипением пронеслись в ее голове. Она закатила глаза.

Может быть, в этом и было все дело. Может, внутри нее было что-то не так. Что-то извращенное и странное. Может быть, все, что она умела делать, — это заставлять вещи гнить.

По кухне пронесся еще один шквал ударов. Уайатт щелкнула по петунии. Она смотрела, как ее лепестки осыпаются на пол, словно гнилое конфетти. Потом попыталась представить Питера бессмертным. У нее ничего не выходило. Бессмертные были героями сказок, каменными, суровыми и исполненными молитвы. Они были изображены на иконах в затхлом старом соборе или на мраморных бюстах в оживленном музее.

У Питера, которого она помнила, на щеке всегда была полоска грязи. Он кричал на птиц, сидевших на верхушках деревьев. Ползал за ней на четвереньках. Спал на животе, уткнувшись щекой в ее подушку. Его любимыми закусками были кексы «Хостесс». Сначала он снимал белую завитушку, и глазурь осыпалась у него под ногтем.

Он всегда был самым человечным человеком из всех, кого она знала.

Снаружи на птичьем дворе стало слишком тихо. Она замерла, затем сняла наушники, прислушиваясь к вновь наступившей тишине. В раковину капала, капала, капала вода. В желобах с шумом переливалась дождевая вода. В кладовой послышалось шуршание крадущихся мышей. А затем в дальнем конце дома раздался звон разбитого стекла. Характерный звук открывающегося замка. Входная дверь распахнулась с такой силой, что могла бы проломить гипсокартон.

Уайатт тут же вскочила и спрятала пуговицу под имитацией выреза старого платья ее матери. Она вышла из кухни в холл и резко остановилась, увидев Питера, стоящего под притолокой. Он стоял неподвижно, как стервятник, его волосы потемнели от дождевой воды, футболка была намотана на кулак. Матовое стекло входной двери мерцало у него под ногами, как звездная пыль.

— О, — сказала она так невинно, как только могла. — Тебя что, заперли снаружи?

Он обнажил зубы в оскале. Серебристые струйки побежали по его груди, когда он бесшумно подошел к ней. Она не стала задерживаться, чтобы посмотреть на его приближение. Вместо этого бросилась бежать, перепрыгивая через две ступеньки за раз, и сердце ее забилось где-то в горле. Это было похоже на момент из их детства — Питер и Джеймс играли в шахматы на затянутом паутиной чердаке амбара. Уайатт, уставшая до слез, провоцировала их, пока они не бросались в погоню.

К тому времени, как Питер догнал ее на лестничной площадке, из ее груди вырвался взрыв смеха. Он обвил рукой ее талию, и девушка искрометно закружилась. Она подавила смешок, когда Питер руками с силой уперся в стену по бокам ее головы. В результате этого они оказались нос к носу в коридоре.

— Думаешь, это смешно?

— Немного, — призналась она.

Уголок его рта дернулся.

— Что случилось с нашим соглашением о перемирии?

— Я приняла ответственное решение на благо команды. Ты — ужасный учитель. Ты нависал надо мной в течение трех дней. Я не могу сосредоточиться.

— Поэтому ты заперла меня на улице, как собаку?

— Нет причин так злиться, Питер, это просто немного воды.

— Да? — В его глазах промелькнуло что-то опасное. — Просто немного воды?

Прежде чем она успела возразить, он взвалил ее себе на плечо и направился обратно тем же путем, каким они пришли. Вниз по лестнице и под дождь, где воздух был холодным и бодрящим. Она сопротивлялась ему на каждом шагу, прижимаясь животом к его плечу, болтая ногами и размахивая руками. Дождь хлестал ее по спине, волосы хлестали по щекам.

— Отпусти меня, — рявкнула она, подчеркивая каждое слово ударом по его позвоночнику.

Сквозь шум дождя она услышала его вопрос:

— Отпустить тебя?

В этом вопросе было какое-то бессмысленное веселье. Ее кулаки застыли в воздухе.

— Нет, подожди, — возразила она, слишком поздно заметив деревянные перекладины причала и низко склонившиеся под дождем заросли камыша. — Питер, подожди…

Ее протесты были заглушены тошнотворным ощущением падения и резким шлепком о воду. С беззвучным криком она погрузилась в мутное стекло мельничного пруда. Холод окутал ее целиком, и затем она погрузилась под воду, вытаскивая ноги из безнадежного переплетения листьев кувшинок. Когда она вынырнула, мокрая и отплевывающаяся, то увидела, что Питер с трудом сдерживает улыбку. Она плыла по воде, белая сетчатая ткань ее платья развевалась вокруг нее кружевными волнами.

— Ты с ума сошел?

Его улыбка стала шире, уголки губ изогнулись — такая редкая улыбка Питера, от которой у нее в животе вспыхивали бенгальские огни. Приложив ладонь ко рту, он прокричал:

— В чем дело, Цветочек? Это всего лишь вода.

— Невероятно, — пробормотала она, плывя к нему небрежным брассом. — Какое ребячество. — И все же в животе у нее что-то бурлило, и это никак не проходило. Забавный трепет бабочки, который она помнила слишком хорошо. Цветочек, так он называл ее. Так он называл ее раньше, когда она еще думала, что у них впереди вечность. На берегу Питер все еще улыбался от уха до уха. Она пробиралась сквозь густые заросли кабомбы, на ходу показывая ему палец. Пряди мокрого роголистника прилипли к ее рукам.

И затем, как только ее пальцы уперлись в илистый выступ, она почувствовала это. Пальцы сомкнулись на ее лодыжке. Она встретилась взглядом с широко раскрытыми глазами Питера за мгновение до того, как погрузилась под воду. Вокруг нее появились пузырьки, и она погрузилась в темный сумрак. Запутавшись в водорослях, она пыталась вырваться. Ее пятка наткнулась на что-то твердое, как кость, и погрузилась в грязь.

Она брыкалась снова и снова, и под ее грудью вспыхивал фейерверк безвоздушных искр. Белые пятна плясали у нее перед глазами, превращая темноту в звездное небо, пока она медленно успокаивалась. Ее руки были раскинуты в стороны пустым распятием.

Когда все потемнело, это было похоже на милость свыше.

Она очнулась от того, что дождь хлестал сбоку, ребра чуть ли не хрустели под неистовыми ударами ладоней Питера о ее грудину. Перевернувшись на бок, она выплюнула мутную воду, чувствуя, как горит горло. Когда она наконец выкатилась на илистый берег, Питер рухнул рядом с ней. Они молча лежали в камышах, оба тяжело дыша.

Она не знала, как долго они оставались там, не произнося ни слова, прежде чем дождь начал стихать. Заставив себя выпрямиться, она приступила к утомительному занятию — счищению водорослей с кожи. Питер последовал ее примеру, приподнявшись на согнутых локтях.

— Что, черт возьми, это было? Ты не умеешь плавать?

— Ты что, думаешь, я нарочно тонула? — она отжала волосы, подавляя желание снова повалить его в грязь. — Рядом со мной в воде что-то было.

Он выпрямился, его глаза были широко раскрыты, а на ресницах блестели капли дождя.

— Что значит «в воде что-то было»?

— Я не знаю, — сказала она, выпутывая листок из своих мокрых, спутанных волос. — Не то чтобы я могла что-то разглядеть там, внизу. Вероятно, это были водоросли, но они так плотно обвились вокруг моей лодыжки, что, клянусь, мне показалось, будто это человеческая рука.

Последовала пауза. Когда она взглянула на Питера, то обнаружила, что он пристально смотрит на поверхность мельничного пруда. Все следы фамильярности исчезли с его лица, оставив только выражение, словно вырезанное ножом убийцы. Вяло она гадала, не так ли ощущается разбитое сердце — когда смотришь в глаза человека, на память о котором потратила всю свою жизнь, и не находишь в их глубине ничего узнаваемого.

Ей не нравилась эта мысль, и она отказалась смириться с этим. Стряхивая воду с подола платья, она поднялась на ноги.

— Нам, наверное, стоит зайти внутрь.

Он без возражений повторил ее движение, замерев, когда они оказались лицом к лицу. Его висок был перепачкан грязью, губы сжаты в тонкую сердитую линию.

— Что? — Она хмуро оглядела себя. — Что?

Пропитанный прудовой водой кружевной воротничок превратился в подобие второй кожи. Сквозь него отчетливо виднелись очертания его ожерелья. Бледно-голубой глаз, обтянутый муслином цвета слоновой кости. У нее не было времени на смущение… не говоря ни слова, он потянулся к украденной подвеске. Кожаный шнурок резко врезался ей в горло, когда он стянул его через ее голову.

— Это мое, — прорычала она, нащупывая его.

Он поднял руку так, чтобы она не могла дотянуться.

— Было твое, стало мое.

— Повзрослей. — Ее кровь закипела от гнева, и она подавила желание топнуть ногой. — Питер, ты украл это, а не нашел.

Но он не ответил. Его внимание привлекло что-то за ее плечом. Проследив за его взглядом, она обнаружила источник его рассеянности. Там, на зеркальной поверхности воды, белые бутоны кувшинок начали сморщиваться, плоские кроны под ними быстро желтели. Это было похоже на кинопленку на ускоренной перемотке, пятна коричневой гнили пробивались сквозь листья со сверхъестественным ускорением.

— Что это? — спросила она. — Что происходит?

Морщинка между бровями Питера углубилась.

— Это ты.

— Я? — Белые лилии продолжали увядать, шипастые лепестки падали в воду один за другим. — Это невозможно. Я даже ничего не сделала.

Его взгляд вернулся к ней. Он посмотрел на маленькую синюю пуговицу, которую держал в кулаке.

— Невозможно, — задумчиво пробормотал он, будто не она сказала это первой. И затем он пошел, ссутулившись под дождем, направляясь к дому, не дожидаясь, последует ли она за ним.

***

К тому времени, как она приняла душ и переоделась, солнце уже село. Она прокралась вниз в шерстяном свитере и вязаных чулках, отжимая воду с волос. В гостиной девушка обнаружила Питера, который подбрасывал щепки в камин. Его грудь была обнажена, голова опущена, волосы все еще были влажными и спутанными. Все тело было оранжевым из-за отсвета камина, тонкие линии колебались между светлыми и темными. Питер не поднял глаз, когда она присоединилась к нему, свернулась калачиком, как кошка, на потрепанной спинке кресла.

Некоторое время после этого она прикусывала большой палец и смотрела, как он работает, завороженная видом маленькой синей пуговицы, болтающейся на шнурке. Вытащив кочергу из огня, он откинулся на спинку стула и стал наблюдать за пламенем. Он не поднимал на нее глаз.

— С тобой у меня был первый поцелуй, — сказала она, прежде чем мужество покинуло ее. — Ты знал об этом?

— Третий, — ответил он без промедления. — Эмили Рэтбоун в раздевалке для девочек в школе Святой Аделаиды. Джеймс Кэмпбелл в часовне в Уиллоу-Хит.

С бревна отслоился кусочек коры, на его поверхности виднелись прожилки, похожие на тлеющие угли.

— Питер, — сказала она, — в окне во время грозы.

Он все еще не смотрел на нее. Отчаяние сдавило ей горло.

— Ты был первым поцелуем, который что-то значил.

На его челюсти дернулся мускул.

— Не делай этого.

— Не делать чего?

— А что ты делаешь? — Он ткнул кочергой в полено. В дымоход полетели красные искры. — Не пытайся взывать к моей лучшей натуре.

— Я не собираюсь, — запротестовала она. Его глаза встретились с ее, холодные и недоверчивые. Более кротко, чем ей хотелось бы, она спросила: — А работает?

Словно в ответ, он поднялся, собираясь уходить. Кочерга с громким щелчком легла на место, на подставку для инструментов, и в тишине раздался звук удара железа о железо, когда Питер направился в прихожую. Обезумев, Уайатт бросилась за ним, остановив его на пороге.

— Питер, подожди.

Он резко остановился, едва не столкнувшись с ней. В свете камина он казался холодным, как мрамор. Она сглотнула ком в горле.

— Почему ты носишь мою пуговицу?

Его взгляд был таким же смертоносным, как черный мельничный пруд.

— Уйди с дороги.

— Нет. Только после того, как поговоришь со мной. Перемирие, да?

Это заставило его остановиться. Он молча смотрел на нее, собираясь с мыслями.

— Ты помнишь Гаспара Аллендейла? Каждое лето он приезжал на вершину и брал винтовку. По утрам он брал ее с собой на задний двор и приносил с собой доллар.

— Какое он имеет ко всему этому отношение?

— Ты не могла этого вынести, — продолжил он, не ответив. — Но мы с Джеймсом выходили в поле и помогали ему разделывать оленей там, где они падали. Он оставлял объедки койотам, но всегда брал с собой сувенир, чтобы отпраздновать добычу.

— Знак внимания. — Она старалась, чтобы голос звучал спокойно, когда ее пронзило острое осознание. Это не сработало. Слова сочились из нее ядом. — Немного преждевременно, тебе не кажется? Тебе еще не удалось меня убить.

В его глазах промелькнуло что-то предательское, и он протиснулся мимо нее, направляясь к лестнице. Она не позволила ему сбежать, шаг за шагом приближаясь к нему, на ходу натягивая чулки.

— Знаешь, что еще? Не думаю, что ты когда-нибудь поймешь. Ты мог бы сделать это в мою последнюю ночь здесь. У тебя были все возможности. — Они были на полпути к лестнице, она крепко держалась за перила. — Мы были одни в роще несколько часов. Я знаю, у тебя был нож. Ты мог бы пойти на это. Но ты этого не сделал. Ты этого не сделал, Питер.

Он повернулся к ней так быстро, что она чуть не упала навзничь.

— А почему бы и нет? — Вопрос не показался мне риторическим, судя по тому, как он прозвучал. По тому, как он сорвался на крик. — Звучит так, будто ты думала об этом. Итак, скажи мне, почему я этого не сделал. Скажи, что меня остановило.

— Мы были друзьями. — Она ненавидела себя за то, что ее голос дрожал. — И, может быть, ты этого не хотел. Может быть, ты этого не планировал. Но мы были друзьями. Я знаю, что были.

Его глаза ярко светились в темноте. Все остальное в нем было тенью — только намек на мальчишку, каким он был той ночью у ее окна, его губы на ее губах, а небо было наэлектризовано.

— Особенность Аллендейла, — сказал он, — в том, что он не был великим охотником. Он промахивался более чем по половине своих целей. Олени, услышав его приближение, убегали со всех ног. Знаешь, чему я научился, наблюдая за ним? Гораздо проще убить того, кто не убегает при виде тебя.

Он наблюдал, как к ней приходит понимание, и его тонкая улыбка дрогнула.

— Мы никогда не были друзьями, Уайатт, — сказал он. — Ты всегда была лишь мишенью.

11. Питер

Питер совершил великое множество грубых ошибок в своих многочисленных неполноценных жизнях. Но были три, которые разрушили все.

Первой была дружба с Уайатт Уэстлок. Это была слабость — он хотел держать ее на расстоянии вытянутой руки. Второй ошибкой был поцелуй с ней. Это была ревность — он не хотел, чтобы у Джеймса было то, чего не было у него. Третьей ошибкой было рассказать Джеймсу, что нужно сделать, чтобы убить бессмертного.

Это было отчаяние.

Что не входило в его планы. Просто он так устал умирать. Просто его так долго переполнял гнев, похожий на порох. Когда они забрали Уайатт, он не смог удержаться от взрыва. От «возгорания» до всего того, что напоминало ему, как близок он был к тому, чего хотел больше всего на свете.

В день своего признания он сидел на дереве под ее окном. В комнате девушки царил разгром: зеркало разбито, ящики комода перекошены, ее перевернутая шкатулка для драгоценностей с трудом справлялась с искаженной колыбельной… все это он разобрал в отчаянной погоне за тем, что она могла оставить. Небо над деревом было серым. Пепел проносился мимо белыми вспышками. Сарай перестал гореть несколько часов назад, но горизонт все еще был темным от сажи. Он просунул ноги под ветку и потрогал разбитую губу, не в силах перестать бередить ее достаточно долго, чтобы дать порезу затянуться.

Он не мог вспомнить, как долго просидел там, прежде чем Джеймс присоединился к нему. Час. Десять.

— Ты — болван, — сказал Джеймс, опускаясь на ветку рядом с ним. — Ты привлекаешь слишком много внимания. Если не возьмешь себя в руки, мы никогда не выберемся отсюда незамеченными.

Питер удивленно обернулся к нему.

— Не смотри так на меня. — Левый глаз Джеймса опух и закрылся. На скуле осталась ссадина от костяшек Питера. Хотя отец вправил ему нос, он все еще выглядел так, как будто был сломан. Парень ослепительно ухмыльнулся. — Очевидно, мы собираемся пойти и вернуть ее.

Питер провел языком по губам, ощущая вкус крови.

— Мы не можем вести машину.

— Во-первых, — сказал Джеймс, врезавшись в него, — есть огромная разница между «не можем» и «запрещено». Пример: тебе запрещено поджигать вещи, но ты все равно продолжаешь это делать.

— А во вторых?

У Джеймса на губах заиграла улыбка.

— Они не могут просто забрать ее у нас. Я им не позволю.

Но у него забрали не Уайатт. Это был дом. Когда ее не стало, он оказался в ловушке. Привязанный к Уиллоу-Хит и к непрекращающемуся круговороту смерти и умирания, проклятый жить и умирать, умирать и жить, пока не иссякнут реки, и земля не сойдет с орбиты. Пока от людей не останется только пепел.

Он видел истощающиеся запасы праха на чердаке. Он знал, что отец Уайатт вынужден был вернуться к старым порядкам, возобновить ритуальные убийства и полуночные жатвы. Пока он возвращался к жизни, он был возобновляемым ресурсом. Их щитом против леса.

Они никогда не отпустят его.

— Я не могу уйти, — сказал он, и сердце его заныло от осознания того, что он собирался сделать. — Но если ты поможешь мне, я смогу отвлечь их. Ты сможешь добраться до нее сам.

Это должен был быть секрет. Что-то шепталось между соучастниками в спутанных ветвях дерева. Но откуда ему было знать, что кто-то прислушивается к каждому их слову?

***

Треск расщепляемого дерева заставил стаю диких индеек броситься в укрытие. Питер стоял во дворе и смотрел, как они одна за другой исчезают в ближайших зарослях, вытирая пот со лба тыльной стороной перчатки. Положив на пень еще одно бревно, он поднял над головой колющую булаву и со всей силы обрушил ее вниз. Две срубленные половинки рухнули на усыпанную щепками грязь. Он разжал руку — ревматическая боль от заточения все еще терзала кости. Вдалеке лес трепетал под дуновением невидимого ветерка.

Был уже почти полдень, а Уайатт так и не спустилась вниз. Со вчерашнего дня, когда он оставил ее одну в темноте лестничной площадки. Он положил на пень еще одно полено и почувствовал, как дерево хрустнуло у него под мышками. Питер был идиотом. Ему не следовало быть таким откровенно жестоким — не тогда, когда он зависел от ее верности до кровавой луны.

Но то, как она смотрела на него с кресла, своим взглядом, отливающий золотом в мерцающей темноте, плавило его внутренности.

— Твой первый поцелуй, который имел значение, — прошептала она, и жар в его крови быстро сменился паникой

Очередное бревно раскололось под его топором. Пот струйками стекал по позвоночнику. Он вспомнил, как Джеймс гнался за машиной по дороге в то утро в наполовину одетых брюках, когда она уехала, а его отец шел по пятам:

— Вернись, парень. Ты выставляешь себя дураком.

Он думал о том, как боролся с путами до крови в запястьях и хрипоты в горле. И только голос зверя утешил его в конце концов.

Милый, одинокий Питер. Она оставила тебя. Видишь, куда завела тебя слабость?

Он не мог позволить себе хотеть Уайатт Уэстлок.

Не когда она была уже мертва.

— Мальчик!

Он замер, топор застыл над головой, пот выступил на коже. В воздухе раздался выстрел из дробовика, в эфире запахло нитроглицерином. Цыплята разбежались в разные стороны.

— Я предупреждал тебя, парень, — прозвучал голос сквозь неистовое ворчание. — Я говорил тебе, что с тобой сделаю, если поймаю тебя на том, что ты крадешься по дому.

Медленно он опустил топор в грязь. И не оборачивался.

— Ты зря тратишь силы, — сказал он пустому небу. — Я не боюсь тебя.

Затвор щелкнул. До него донесся запах спиртного.

— Я нашпигую тебя свинцом, вот что я сделаю. Выпью чего-нибудь холодного, пока ты будешь выковыривать осколки из своих кишок. Ты этого хочешь?

Когда в следующий раз выстрелил пистолет, пуля отскочила от забора. Питер пригнулся, когда ворота широко распахнулись, и дерево разлетелось, как картечь

— Тебе лучше бежать, парень, — раздался медленный южный говор. — Или в следующий раз я не промахнусь.

При жизни Билли Дикон был рыжим грубияном. Красные щеки, красный нос, красная ярость. Фанатик оружия и охотник на крупную дичь, он был привлечен в гильдию обещанием метки, которая не остается мертвой. В смерти в нем не было ничего красного. Он был бледно-белым и обмотанным паутиной, пиршество для лесной темноты. Он запутался в тенях арахнитов, куда привел его Питер, ноги его были голыми, грудь вздымалась, в ушах звенело от ударов.

Теперь Билли был исхудавшим и серым. Одного глаза у него не было, а во впадине от другого извивались личинки. Питер поднялся и посмотрел ему в лицо, руки сжал в кулаки, желудок скрутило.

— Думаешь, что ты лучше меня, мальчик? — Билли зашагал вперед походкой, похожей на предсмертную. — Мы одинаковые. В тебе нет ни капли раскаяния. Я видел это. Видел в твоих глазах. Ты смотрел, как вдова разрывает меня на части, и не испытывал ничего, кроме восторга. В этом все дело. Эйфория от убийства.

У Питера задрожали руки.

— Ты не настоящий.

Улыбка Билли была широкой. Ухмылка скелета. Когда он заговорил, в голосе зверя проскользнули нотки страха.

— Но яма у тебя в животе есть. Я чувствую это. Чувствую вкус желчи в твоем горле, слышу, как бурлит твоя кровь. Ты хочешь бежать, и бежать быстро. — Из черной впадины его носа вылез длинноногий паук и пополз по щеке. — Помнишь, как больно было выковыривать пули из бедра? Помнишь, каково это — лежать без сна, прислушиваясь к скрипу двери, скрежету сапог? Испуганный, как кролик, и такой одинокий?

Питер отвернулся и направился к двери. Он не хотел оставаться здесь и терпеть издевательства призраков. Чудовище завладело его разумом и манипулировало им, а не охотилось. Оно не причинит ему вреда… оно лишь хотело, чтобы его накормили. У Питера все это было. Это было все, что он имел.

— Ты все еще одинок, — шипело оно в его голове и вне ее. — Даже теперь, когда она вернулась к тебе домой. Думаешь, ей есть дело до твоих страданий? Однажды она уже бросила тебя. И сделает это снова.

— Хватит болтать.

Слова вылетали из него.

— Пока она жива, — прошептал зверь, — ты всегда будешь один.

Питер ударил кулаком в дверь. Защитный экран едва не оторвался. Парень закрыл глаза и прижался лбом к прохладной деревянной обшивке. Когда зверь заговорил снова, его голос доносился прямо из-за спины — виски с кислым запахом, пропитал его кожу.

— Твоя мать ждет, Питер. Она застряла в той же вечной петле. Конечно, ты не забыл. Конечно, ты помнишь, где твоя верность.

Он развернулся, подняв кулаки и размахивая ими вслепую, и обнаружил, что курятник пуст. Вдалеке лес скалился, темный и угрожающий. Он не позволил себе дрогнуть. Вытащил топор и привел его в порядок, затем собрал дрова и сложил их в сарае.

Остаток дня он провел в саду, выкапывая сорняки: колени утопали в быстро сохнущей грязи, а живот болел. Когда все было закончено, он притащил лестницу во фруктовый сад и забрался на самые высокие ветки, чтобы собрать последние яблоки сорта «Черный Оксфорд».

Когда магия ослабла, появилась гниль, сморщившая низко висящие плоды, и они упали, покусанные насекомыми, в грязь. Он отнес мучнистые плоды в дом, вымыл их, отполировал до блеска и положил в широкую керамическую миску. Парень старался ни о чем не думать. Дом вокруг него был оглушительно тих.

Один. Совсем один.

В куче мусора зазвонил телефон.

Звук пробивался сквозь тишину, неправдоподобно шипя по проводам, свисавшим со стены. Питер стоял у раковины с яблоком в руке и смотрел, не дыша. Телефон зазвонил во второй раз. Третий. Четвертый.

Не обращая внимания на свои инстинкты, он вытащил трубку из корзины.

— Я почти на месте, Питер, — раздался голос Джеймса Кэмпбелла, как только он прижал трубку к уху. — Ты расскажешь ей о своем поступке, когда мы снова будем все вместе?

Звонок оборвался.

То, что оставалось от его убежденности, разрушилось. Когда чаша влетела в стену и разлетелась на тысячу дрожащих осколков. Яблоки покатились по полу, становясь мягкими, и он почувствовал мгновенное сожаление. Гнев утих, и он опустился на колени, собирая фрукты и прислушиваясь к звукам, которые издавала Уайатт на лестнице.

Она так и не появилась. За окном в небо просачивались лиловые сумерки. Уже почти стемнело, а она все еще лежала в постели. Он знал, что она злится. Знал, что она избегает его после вчерашней ссоры, — но, конечно, ей следовало хотя бы спуститься поесть. Он положил яблоки на прилавок и направился наверх.

Он дошел до ее спальни, но тут у него сдали нервы. Он никогда не входил к ней так — через дверь. Всегда пробирался под открытой створкой окна, его голени были исцарапаны, а ладони ободраны. Он ложился рядом с ней в постель и засыпал, убаюканный звуками ее дыхания.

— В этом году в школе я смотрел документальный фильм о природе, — прошептал Джеймс, согнув руки под головой. — О драконах Комодо. Знаешь ли ты, что это даже не настоящие драконы? Это просто гигантские ящерицы. Но они все равно очень крутые. В их укусе содержится ядовитый антикоагулянт. Им даже не нужно напрягаться. Один укус — и все.

После этого он замолчал, и они вдвоем стали прислушиваться к отдаленному зову плетущейся белой вороны. В конце концов любопытство Питера взяло верх.

— А что потом?

— Поначалу ничего. — Джеймс перевернулся на бок. — Они ждут. Иногда несколько дней, преследуя свою жертву с безопасного расстояния, пока она не умрет. А потом пируют.

Питер опустился на свободную половину подушки Уайатт.

— О.

Снова воцарилась тишина. Долгое время после этого Питер думал, что Джеймс, должно быть, заснул. Но когда он поднял взгляд от лица спящей Уайатт, то обнаружил, что два ярких черных глаза смотрят на него через изгиб ее горла.

— Ты так смотришь на Уайатт.

Сердце Питера гулко забилось в груди.

— Как будто жду, когда она умрет?

— Нет, — сказал Джеймс. — Как будто ждешь возможности нанести удар.

В коридоре было темно, когда Питер наконец уговорил себя постучать. Ему ответил приглушенный скрип гниющей ивы. За этим наступила тишина, от которой у него свело желудок. Он толкнул дверь и обнаружил, что комната пуста. Кровать была наспех застелена, стеганое одеяло сбилось набок.

Уайатт ушла.

За открытым окном все было серым и бесформенным, лес отбрасывал тени на луг. От тихого мяуканья у него защемило сердце. Он спустился вниз и увидел, что Крошка сидит у двери и мяукает, чтобы ее выпустили. Он чуть приоткрыл дверь, наблюдая, как старая кошка выбегает в недавно наступившую темноту.

И тут, сразу за воротами, он увидел его — белый шар, покачивающийся между деревьями. Фонарик, слишком тусклый, чтобы осветить больше, чем белое запястье его носителя. Дюжина проклятий зазвучала в его горле, когда свет внезапно остановился. Он колебался там, раздираемый на куски чахлыми ветвями старых вечнозеленых деревьев.

А потом, мигнув, погас.

На землю опустилась тьма, и лес поглотил Уайатт Уэстлок целиком.

12. Уайатт

Иногда, в разгар лета — до того, как сменились времена года, и родители Уайатт отправили ее обратно в школу, — она сворачивалась калачиком на качелях перед крыльцом и наблюдала, как мотыльки вьются вокруг зажженных ламп-луковиц. Питер так и не присоединился к ней. Так что на открытом месте было слишком вероятно, что ее мать поймает его и прогонит с крыльца, как бездомного. Но никто никогда не прогонял Джеймса, с его улыбкой с ямочками на щеках и манерами воспитанника частной школы, и поэтому он всегда был рядом, заложив руки за голову и изучая летучих мышей, проносящихся в темноте.

— Это неправда, что летучие мыши кусают людей, когда они вот так сидят на улице, — сказал он однажды ночью, когда качели скрипели под ними. — Большинство из них кусают во сне. Они даже не подозревают, что это произошло, пока не начинают проявляться симптомы. К тому времени уже слишком поздно. Они уже все равно что мертвецы.

— Ух ты. — Уайатт ткнула пальцем в мотылька, сидевшего у нее на рукаве. — Спасибо за ночные кошмары.

— Это не кошмар, а природа. — Его глаза казались золотистыми в свете лампы. В его взгляде светились тайны. — Представь, ты думаешь, что находишься в безопасности, только чтобы обнаружить, что все это время в твоей комнате было заперто что-то бешеное.

***

Дорога впереди была темна. Света, за который можно было бы зацепиться, не было.

Уайатт стояла в кромешной тьме на дорожке перед домом и вглядывалась в темноту в поисках желтого света фар. Напрягая слух, она прислушивалась к характерному хрусту асфальта под шинами. Она делала все, что могла, лишь бы не обращать внимания на страх, который холодом растекался по ее венам.

Она провела утро, запершись в своей спальне и избегая Питера. Лежала на кровати вверх ногами, чувствуя головокружение и с каждой минутой становясь все голоднее, когда зазвонил ее мобильный телефон.

Она чуть не свалилась с кровати, спеша ответить на звонок, и забралась на комод на четвереньках, пытаясь сохранить тот сигнал, что ей удалось найти. На экране появилась фотография ее матери, на которой та улыбалась.

— Мама?

— Уайатт, слава богу. — Голос матери на другом конце провода звучал будто издалека. — Я пыталась дозвониться до тебя несколько дней.

Она чуть не расплакалась, такое облегчение испытала. Стояла на коленях, прижимая телефон к уху.

— Я в Уиллоу-Хит. Здесь нет связи.

— О, милая, я знаю.

— Ты в курсе?

— У твоей тети было видение. Она увидела тебя там. Уайатт, дорогая, я знаю, о чем ты, должно быть, думаешь, но тебе незачем оставаться. Виноват твой отец. Это не твое бремя. Позволь Кэмпбеллам позаботиться обо всем, а я прямо сейчас еду к тебе.

Она, как всегда, избегала упоминания о Питере. Что-то дрогнуло в груди Уайатт. Что-то бессловесное и пустое. Из окна своей спальни она едва смогла разглядеть Питера на птичьем дворе, его футболка прилипла к спине. Ей было видно, как он взмахнул топором, рассекая воздух. Дерево раскололось от удара, и она почувствовала треск глубоко в животе.

— Я не могу уйти, — прошептала она. — В лесу что-то есть.

— Все в порядке. — Голос ее матери звучал слишком резко, связь была прерывистой. — Ты — Уэстлок. Зверь позволит тебе уйти целой и невредимой.

Она запнулась, похолодев.

— Ты знаешь о звере?

— Знаю ли я, в чем смысл существования твоего отца? Конечно. — сигнал слабел. Можно было разобрать только каждый второй слог. — … дома… с… мной. Мы… так… много… говорили… об этом.

— Мама? — Она поднялась на ноги, поджав пальцы и чувствуя, как трясется живот. Снаружи еще одно бревно треснуло пополам. — Мама, ты здесь?

— Я расскажу тебе все, когда мы увидимся, хорошо? Встретимся у дороги. Я скоро буду там.

Это было несколько часов назад. Уайатт провела остаток дня, безуспешно пытаясь уговорить Крошку влезь в переноску. Все, что у нее было, — это сеть следов от когтей на тыльной стороне каждой ладони и несколько часов потерянного времени. Но ее мать до сих пор не приехала.

Салем находился чуть более чем в трех часах езды к югу. Поездка была не короткой, но и не слишком долгой. Конечно, она уже должна была быть здесь. Уайатт сложила ладони рупором, вдыхая тепло между ладонями. Она постепенно начинала жалеть, что забрела так далеко от дома. Здесь, в чаще деревьев, в воздухе чувствовался привкус злобы. В тиши слышался звук. Запах скипидара и гнили, щелканье когтей и скрежет зубов.

В кармане у нее лежал старый перочинный нож отца, на кожаной ручке которого был выгравирован герб пеликана. После инцидента с миссис Джермейн это было слабое средство защиты, но она чувствовала себя неуютно, выходя из дома с пустыми руками, а ее топор был у Питера.

Она подпрыгнула, когда что-то бледно-белое пронеслось над ее головой. Сова с распростертыми когтями, ее угукающий призрачный силуэт нарушал тишину. Рядом козел издал обвиняющее блеяние.

— Не хочу этого слышать, — проворчала она. — Тебя никто не приглашал.

Козел заблеял во второй раз, царапая копытом переплетение корней.

— Между прочим, — добавила она, отчаянно пытаясь сохранить тишину, — я не собираюсь приводить тебя к себе домой. Ты мне не нравишься. Я тебе не нравлюсь. И даже если бы это было не так, в квартире моей тети определенно не любят домашний скот.

Вдалеке хрустнула ветка. Что-то невидимое прошелестело по шершавой листве. Этот звук пронесся сквозь нее, превращая ее мужество в дым.

— Боже. — Она потерла мурашки на коже. — Где она?

Будто она позвала мать, лишь подумав о ней, в темноте вспыхнули фары. Серебристые лучи дальнего света прорезали деревья, превратив лес в скелет. Слепая, как летучая мышь, она осторожно продвигалась вперед, прикрывая глаза ладонью.

Вдалеке на свет вышла чья-то фигура.

— Мама?

Козел следовал за ней по пятам, опустив голову и выставив рога, блеяние переросло в тревогу. Фигура в лучах дальнего света приблизилась, силуэт в ярком свете казался тонким, как зубочистка. У нее было достаточно времени, чтобы облегчение сменилось страхом, прежде чем свет погас, и она оказалась в непроницаемой темноте.

Она нащупала в кармане мобильный телефон, включила фонарик и подняла его перед собой. Лицо, освещенное серебристым светом, было всего в нескольких дюймах от ее собственного. Оно смотрело на нее проницательным гуманоидным взглядом, его улыбка растянулась от уха до уха. Вскрикнув, она уронила телефон.

— Разочарование, — проскрежетал чей-то голос, когда она повернулась, чтобы бежать. — Хранитель костей сказал, ты — ведьма, но я вижу только уродливую маленькую девочку.

Она спотыкалась о переплетения корней, не видя направления в лунном свете, и почувствовала, как что-то острое вонзилось ей в живот. Пораженная, она уставилась на свой пупок. Открытый перочинный нож отца торчал из живота; она окровавленными пальцами обхватила кожаную рукоять. Невидимый козел издал еще одно пронзительное «меек», когда Уайатт отшатнулась назад, втягивая в себя воздух. Человекоподобное существо, стоявшее перед ней, превратилось в тень, обкусанное ветками и странное. Его глаза были немногим больше, чем лунный свет, падающий сквозь деревья. Там не было никого, кроме нее.

Мир перевернулся. Она ударилась коленями о землю, попыталась позвать на помощь, но из горла вырвался лишь хрип. Руки были липкими от крови. На свитере расплывалось багровое пятно. Повсюду было так много красного, вырывающегося из нее толстыми, сердитыми лентами.

Питер сказал, что умирать было просто. Просто не значит легко.

— Ой!

Хрустнула ветка. Послышался безошибочный звук чего-то, что бежало со всех ног. И вот в кадре появилась точная копия мальчика, которого она когда-то знала. Темные волосы, темные глаза, широкий рот.

— Нет. — Она отпрянула назад, когда он резко затормозил, слишком напуганная, чтобы поверить в то, что видела. — Держись подальше.

Стоя над ней, Джеймс Кэмпбелл выглядел как темный принц, его голова была увенчана короной лунного света. В руках он сжимал сплетенный венок из желтого укропа.

— Господи Иисусе, Уайатт. — Лунный свет просачивался сквозь него, когда он упал на колени. Потянувшись к ней, он удержал ее руки. Кровь текла и текла липкими ручейками между их пальцами. — Оставь. Не вытаскивай.

Его руки в ее руках были такими настоящими. Человеческими, теплыми и искренними.

— Отойди от меня. — Она отползла назад, умудрившись нанести слабый удар ногой по его голени. Перед глазами у нее вспыхнули белые звезды. — Ты не… ты не Джейми.

Он посмотрел на расширяющийся малиновый круг на ее свитере.

— Что, черт возьми, он с тобой сделал?

— Это был не Питер, — выдохнула она. — Это был… — Но она не знала, что это было. Деревья. Тени. Это ужасное улыбающееся лицо. Закрыв глаза, она запрокинула голову, пока макушкой не коснулась земли. Она тихо прошептала: — Я подумала, что это мама.

У нее стучали зубы. Кончики пальцев были скользкими и липкими. Когда она наконец собралась с силами, чтобы разлепить веки, то обнаружила, что Джеймс стоит над ее дрожащим телом, держа венок в руках.

— Мы не можем здесь оставаться, — сказал он. — Дилл создает сносный щит, но он не удержит старых криптид на расстоянии.

— Криптид? — выдохнула она, чувствуя себя немного пьяной и в полном бреду.

— Да, криптид. — Она нахмурился. — Я даже не понимаю, что ты делаешь в такой дали. Это жерло ада, Уайатт, а не государственный парк. Все, что выползает из темноты, уничтожается бездной. Если что-то крупное вынюхает нас, нам конец. Мне придется перенести тебя.

— Я могу… я могу идти.

— Идти? У тебя кровотечение.

Она снова закрыла глаза.

— Не драматизируй.

Она чувствовала, как податливо изгибается ее тело, когда он тащил ее по грязи и траве, под металлическими балками бычьих ворот. Подальше от буйного леса и наблюдателей на деревьях. Когда он, наконец, остановился, она открыла один глаз и посмотрела на него.

— Оставайся с мамой, — приказал он. — Я собираюсь найти Питера.

— Джеймс. — Его имя прозвучало влажным и шипящим. Она хотела сказать ему, чтобы он остался. Она хотела умолять его не оставлять ее умирать в одиночестве на покрытом росой поле. Оказавшись под прицелом ада. Все, ей удалось сказать, это:

— Кто такая мама?

Словно в ответ на ее вопрос, козел тихо заблеял. Он свернулся калачиком рядом с ней, и грубая шерсть его тела согревала ее озябшую кожу. После этого время потекло рывками и остановками. Она не знала, как долго пролежала там, медленно истекая кровью.

У нее кружилась голова, и звезды тоже плыли, кружась над головой ярчайшими белыми полосами. В конце концов она закрыла глаза. Когда открыла их снова, это было всего на мгновение. Ровно настолько, чтобы увидеть, что трава под ней сменилась простыней, а звездная спираль — прозрачным балдахином. Все болело. Веки отяжелели. Где-то в комнате две фигуры слились в одну. Раздвоились на две. Тела, бесформенные и мечущиеся.

— Что, черт возьми, ты делал, — рявкнул Питер, — заманивая ее туда?

— Она искала свою мать, — последовал ответ, и голос был ей незнаком. Тихий и зловещий, как медленное скольжение камня по гравию. — Ты забываешь, я не принадлежу к числу живых. Есть и другие, кто жаждет крови Уэстлоков. Тебе следовало присматривать за ней.

Тьма все нарастала и нарастала внутри нее. Она погрузилась в тяжелый сон. Ей хотелось говорить, плакать, кричать, но все, что она могла, — это видеть сны.

ЧАСТЬ 2: Незнакомец

Как бы сильно я ни любил тебя, мое сердце не позволит мне увидеть тебя,

потому что из-за нас с тобой погиб цвет королей и рыцарей.

Смерть Артура, Томас Мэлори

13. Уайатт

Уайатт проснулась от стона ивы за окном. Она открыла глаза, очнувшись от грез, вызванных видениями цветущих водорослей и воспоминаниями о синюшной коже под светом светодиодов. Глубоко вздохнув, она сморгнула остатки ночного кошмара, молча оценивая окружающую обстановку. Там был Кабби, его единственный глаз-пуговица выглядывал из-под одеяла. А еще провисший балдахин, завязанный на столбиках большими прозрачными узлами.

Кроме того, там, развалившись в кресле у кровати, сидел Джеймс Кэмпбелл.

Он крепко спал, закинув ноги на край ее матраса, его черные волосы были растрепаны. Он вздохнул и опустил подбородок на грудь, обтянутую фланелью.

— Джейми, — прошептала она.

Он тут же вскинул голову, настороженно глядя на нее из-под прикрытых век. В тусклом свете дня ей потребовалось некоторое время, чтобы разглядеть черты его лица. Все в нем было резче, чем она помнила, будто кто-то взял разделочный нож и подровнял выступающие линии его щек, искривленную переносицу. Бледный шрам образовывал звездочку под левым глазом. Это был знак прощания с Питером, оставленный пять долгих лет назад.

— Ты проснулась. — Он потянулся за водой, стоявшей на прикроватном столике, и вложил запотевший стакан ей в руку. — Хорошо. Выпей чего-нибудь.

— Спасибо. — Она попыталась сесть и обнаружила, что не может. Ее живот был туго перетянут марлей, а зашитая рана сильно болела. — Ой. Как долго я спала?

Он провел рукой по лицу. На каждом пальце было по темному кольцу, ониксовые полоски в полумраке казались тусклыми.

— День? Может, больше. Трудно сказать. Все часы в этом доме идут неправильно. Давненько их никто не проверял.

— О. — Она провела кончиком пальца по капельке воды в стакане. — Где Питер?

— Я разбираюсь с ним, — сказал он. Затем, прежде чем она успела спросить, что значит «разбираюсь с ним», он добавил: — Мне жаль, что отец поставил тебя в такое положение. Ему не следовало посылать тебя сюда одну. Не знаю, о чем он думал.

Она вспомнила, как нашла Питера, подвешенного, как скот на бойне, корни ивы медленно пожирали его. Она подумала об ужасных вещах, которые они с ним сотворили… о маленьком матрасике, набитом секретами, и о пузырьках с костной мукой в отцовском шкафу с антиквариатом. Она закрыла глаза и пожелала, чтобы комната перестала вращаться.

А потом тихо спросила:

— Ты всегда знал?

Она услышала, как Джеймс заерзал на стуле.

— Всегда знал о чем?

— О Питере.

Он не ответил. Не сразу. Молчание было похоже на «да», и от гнева у нее внутри все сжалось. Она открыла глаза, намереваясь сказать что-нибудь едкое. Что-то в позе Джеймса — его руки были прижаты к коленям, плечи напряжены — заставило ее остановиться. Он медленно накрутил черное кольцо на кончик пальца, в челюсти дернулся мускул.

— В первый год, когда отец привез меня в Уиллоу-Хит, я не хотел здесь оставаться, — сказал он. — У моих друзей дома было настоящее лето. Родители отправили их на озеро Комо и в Сен-Тропе, а мне пришлось провести каникулы взаперти в штате Мэн, играя с маленькой плаксивой девчонкой и мальчиком, который едва ли мог вымолвить хоть слово.

Она раздраженно выдохнула.

— Не будь придурком.

— Я не говорю, что ты мне не понравилась, — сказал он и надел кольцо обратно на палец. — Я просто говорю правду.

— И что?

— Я не знал о Питере. Сначала не знал. Но в том году мне впервые пригрозили исключением. Мать была подавлена. Отец был в ярости. Он сказал мне, что, если я хочу, чтобы он подергал за какие-то ниточки — заставил директора отвернуться, — я не должен упускать из виду ни тебя, ни Питера.

Понимание этого перевернуло мир Уайатт с ног на голову.

— Ты был буфером.

— Не думаю, что найдется подходящее слово, — медленно произнес Джеймс, — чтобы описать, кем мы трое были друг для друга тогда.

Она уставилась на белую полоску на его скуле. Это было доказательством истинной преданности Питера. Доказательством того, что он никогда не принадлежал им.

Проглотив комок в горле, она спросила:

— И кто же мы теперь?

— Враги, — немедленно ответил он. — По крайней мере, некоторые из нас. — Похлопав по одеялу, он поднялся, чтобы уйти. — Выпей воды. Отдохни немного. Позволь мне разобраться с Питером.

— Как?

Но Джеймс уже ушел, и дверь за ним со щелчком закрылась.

Она уставилась на то место, где только что был он, сдерживая слезы. «Не плачь», — пронеслось у нее в голове. «Не плачь». Хотя ей и удалось вытереть слезы, это не могло унять жжение от предательства в ее коже. Она подумала о калейдоскопическом мареве часовни, о том, как ее рука, красная от крови, сжимает руку Питера и Джеймса. Нас трое. Всегда.

В конце концов, они оба только притворялись.

Все, чего хотел Питер, — это сбежать. Джеймс хотел лишь вернуться домой. А она, капризная и нелепая, нашла утешение в них обоих. Горечь, закипавшая у нее в горле, переросла в бурлящий всхлип. Это вылилось в крик. Когда она бросила стакан, он разбился о дверцу шкафа на тысячу хрустальных осколков, просыпавшихся на пол дождем искр и мерцания. Она откинулась на подушку и с болью и неудовлетворенностью осмотрела ущерб.

Минуты шли. Часы. Никто не пришел посмотреть, что она натворила… ни наказать ее, ни как-то еще. Внизу в доме было тихо, как в могиле.

В конце концов, она заснула… с приступами лихорадки и обильным потоотделением. Охваченная ночным кошмаром, она брела по темному, как смоль, лесу, с ножом в животе и кровью на руках, с ужасной, омерзительной гнилью на коже. И там… там, в дрожащей бездне, она услышала его.

— Уайатт, ты сука. Что, черт возьми, ты со мной сделала?

Когда она снова проснулась, было уже утро. Окна были открыты, и прохладный ветерок гулял по комнате, трепля прозрачную ткань балдахина. Она сидела на подоконнике, не сводя глаз с далеких деревьев. Кто-то оставил на ее одеяле поднос с едой.

Ее внимание привлекли не черствый хлеб и сваренные вкрутую яйца, хотя в животе заурчало от этого зрелища. Это была фотография, теперь уже знакомая в серых тонах, выглядывающая из-под отбитого цветка на тарелке. Она справилась с собой, обнаружив, что на нее смотрит гораздо более молодая версия Питера, серьезный взгляд из-под полей матросской шляпы. Боль в груди была неприятной.

Она не хотела его жалеть.

Ей хотелось его ненавидеть.

— Это была чья-то шутка, — раздался голос от двери. Она испуганно подняла глаза и увидела Питера, который топтался в тускло освещенном холле. В руках он держал терракотовый горшок, увядшие стебли были покрыты белым налетом. Он указал подбородком на фотографию в ее руке. — Я имею в виду шляпу.

Он нырнул в комнату, костяшки его пальцев побелели, а ботинки были заляпаны доверху грязью. Его взгляд скользнул к разбитому стеклу на полу.

— Меня нелегко убить, — тихо признался он. — Я могу выдержать множество ударов. Гильдия делала фотографии в качестве документации. Они хотели получить визуальную запись, чтобы отследить, в какие годы ритуал работал, а в какие нет. Он менялся каждое лето. Я имею в виду метод. Обычно это были ножи. Иногда мечи. Думаю, им нравилась такая церемония. Но были и другие подходы. Стойки и колеса, пули, скальпели и пулевые ранения. Чего бы это ни стоило.

Уайатт затаила дыхание. Питер, стоявший в другом конце комнаты, по-прежнему не смотрел на нее. Пристроив горшок на сгибе локтя, он потянулся к музыкальной шкатулке на комоде. Легким, как бабочка, движением он поставил балерину на пружинку. Она мгновенно осела, издав единственную надтреснутую ноту.

— В то лето, когда была сделана эта фотография, — сказал он, все еще возясь с коробкой, — человеку по имени Джордж Доннелли пришла в голову идея привязать мои лодыжки к кирпичам. Они отвезли меня к мельничному пруду и сбросили с причала.

Уайатт перевернула фотографию. У нее заболел живот.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Потому что ты спросила. Тем утром на кухне ты спросила, что для этого нужно. Я должен был сказать тебе.

Рука на ее лодыжке. Ощущение, как каблук врезается в кость. Понимание нахлынуло на нее, мерзкое и извивающееся.

— Это ты был там, внизу?

— Твоя кровь, — сказал он с усмешкой. — Мои кости. Это то, что нужно, чтобы держать тьму в узде. Уэстлоки всегда считали, что цель оправдывает средства.

— Но утопить маленького мальчика? Это невыразимо. Это… это чудовищно.

Сухожилия в его горле напряглись, когда он сглотнул.

— Помнишь, когда ты была маленькой, твоя мама читала тебе историю о маленьком голландском мальчике, который увидел струйку воды, стекающую с дамбы? Он заткнул ее пальцем и просидел там всю ночь, замерзая в одиночестве, чтобы не дать прорваться плотине.

Она вспомнила. Вспомнила, как оставила окно настежь открытым, а завернутый в марлю кусочек кукурузного хлеба оставила на подоконнике в качестве подношения. Тень Питера, забравшегося на иву, чтобы послушать, хрустнула веткой.

— Это не одно и то же, — возразила она. — Мальчик в этой истории был героем. Он совершил смелый поступок. Никто не связывал его веревкой и не запихивал туда.

Взгляд Питера стал непроницаемым, словно лед.

— Существо, с которым ты столкнулась в лесу, может имитировать все, что угодно. Вот как оно охотится.

Она хотела сказать ему, чтобы он не менял тему, но все, о чем она могла думать, — его ужасная улыбка и холодный взгляд рептилии. Она подавила дрожь.

— Голос был совсем как у моей мамы.

Питер нахмурился еще сильнее. Он выглядел сердитым, будто, возможно, ей следовало бы знать лучше.

— Это чуть не убило тебя, Уайатт. И это ничто по сравнению с тем, что еще происходит. Ты думаешь, то, что гильдия сделала со мной, чудовищно? Когда защитные чары рушатся, плотина прорывается. То, что там, в темноте, находится за пределами твоего воображения. Что значит смерть одного маленького мальчика на фоне преисподней?

— Ты оправдываешь то, что они с тобой делали?

— Никогда. — Лед в его глазах сменился яростью. — Но мне нужно, чтобы ты поняла, с чем мы столкнулись. И еще мне нужно, чтобы ты знала, на что способна. — Тремя неуверенными шагами он пересек комнату и поставил горшок на прикроватный столик. До нее донесся приторный запах гнили. Из земли выросли крошечные гроздья черных трубчатых грибов, их шляпки были изогнуты, как лепестки. Питер тихо сказал:

— Кто-то однажды сказал мне, что у умирающих вещей есть вторая жизнь.

Она сажала в кулаки руки, лежавшие на коленях.

— Что это должно означать?

— А ты что думаешь? — Его взгляд скользнул к осколкам стекла, разбросанным по полу. — Ночью в горшках на кухне появились шляпочные грибы. Вороночник рожковидный обычно растет только на известковой почве, когда что-то живое начинает разлагаться.

Что-то тревожное шевельнулось у нее в груди. Что-то болезненное и извивающееся. Она хотела спросить, как такое возможно, но это было бы пустой тратой времени. Она точно знала, как это сделать. Это было врожденным — запах гнили, приторная вонь прокисшей аквариумной воды. Воспоминание о Мике Барклее, стоящем на коленях, с набухшими фиолетовыми венами и руками, сжимающими горло, о толпе, собравшейся у открытой двери.

— Что происходит?

— … черт, он задыхается!

— Она что-то с ним сделала, она…

— Кто-нибудь, позвоните в 911!

Ей хотелось свернуться калачиком и исчезнуть. Закрыв глаза, она решила солгать, холодно и безапелляционно.

— Я не имею к этому никакого отношения. Я была здесь все это время.

— Цветочек, — мягко позвал Питер, и это прозвище зажгло пламя в ее груди.

— Не называй меня так, — выплюнула она. — Мы больше не дети.

— Тогда перестань вести себя как ребенок. — Пол скрипнул под его ботинком. — Открой глаза.

Она подчинилась, отвернувшись к окну. Она не хотела видеть доказательство, разлагающееся у ее постели. Она не хотела думать о вспышках скорой помощи на фоне побеленного кирпича дома Барклаев или о том, что никто не подойдет к ней после того, как все закончится.

— Посмотри на меня, — приказал Питер.

Она сосредоточила внимание на желтой камышевке, порхавшей между зарослями плакучего рогоза.

— Не хочу.

— Уайатт. — Он схватил ее пальцами за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. — Ты сказала мне, что не занимаешься магией.

— Не занимаюсь. — У нее сдавило горло. — Не специально.

Он убрал руку, согнув пальцы, будто ему было больно прикасаться к ней. Она надеялась, что так и было. Она надеялась, что это потрясло его так же, как потрясло ее.

Засунув руки в карманы, он спросил:

— У нас все еще перемирие?

Она посмотрела на него снизу вверх. Кожаный шнурок, завязанный узлом у него на шее, исчезал из виду под воротником рубашки. В последний раз, когда она видела его, он был тенью на лестнице, и жестокость его признания была такой острой, что могла прорезать кость.

— Ты всегда был просто мишенью.

Она хотела сказать ему, что перемирия никогда не было. Ей хотелось закричать ему в лицо, велеть убираться. Наброситься на него, пока он не истечет кровью, как это делала она. Вместо этого ее взгляд упал на обратную сторону фотографии, лежавшей у нее на коленях. Дата, нацарапанная карандашом, настолько выцвела, что была почти неразборчива. Наспех нацарапанная эпитафия мальчику, которого никто не оплакивал.

Она тихо спросила:

— Чего ты хочешь?

— Пойдем со мной к мельничному пруду, — сказал он. — В прошлый раз ты испортила лилии. Давай посмотрим, сможем ли мы найти способ воспользоваться твоей силой, прежде чем что-нибудь более зловещее, чем мимикрирующий пролезет к нам.

14. Питер

Прогулка до пруда была мучительно долгой. Мешало то, что Уайатт категорически отказывалась принимать какую-либо помощь. Привалившись к поникшей ветке сирени, она прижала руки к животу и уставилась на далекий мельничный пруд остекленевшими глазами, плотно сжав губы.

— Я в порядке, — проворчала она, когда Питер протянул ей руку. — Не трогай меня.

Она надела одно из старых маминых платьев — бесформенное, с цветочным узором на пуговицах — все, что ей удалось надеть самостоятельно. Губы накрасила темно-красным, растрепанные волосы свободно падали на плечи. В обрамлении капающих сиреневых цветов она выглядела, как будто только что, спотыкаясь, вышла из волшебного круга после двухнедельных танцев, туфли ее были в лохмотьях

От мысли о том, что она одна в доме, а мимикрирующий шепчет ей на ухо, у него перехватило дыхание. Он должен был знать, что лес попытается выманить ее у него и поглотить, как только он отвернется. Он не спал ни минуты с тех пор, как, спотыкаясь, вышел в темноту и увидел, что ее несут по дорожке, ее руки безвольно повисли, туловище — в крови, а в глазах погас свет.

— Еще несколько шагов, — уговаривал он.

— Меня ранили в живот, Питер, — сказала она, отрывая лепесток от воротника своего платья. — Я нормально вижу. — Она не сдвинулась с места, прислонившись к дереву. — Если уж на то пошло, я по-прежнему считаю, что нам следовало посвятить Джеймса в план.

— Он не имеет к этому никакого отношения, — поспешил сказать он, чувствуя, как внутри у него все холодеет.

Под сиреневыми каплями Уайатт не выглядела убежденной.

— Он будет гадать, где мы.

— Все в порядке.

Она пристально посмотрела на него, и он приготовился к спору. Когда ничего не последовало, напряжение немного спало с его тела. Она прошмыгнула мимо него, не сказав больше ни слова, волоча за собой фиолетовые пряди, на лбу у нее выступили капельки пота.

Гребная лодка ждала у кромки воды, ее корпус застрял в иле, а корма покачивалась в камышах. Она остановилась на илистом берегу и посмотрела на маленькую лодку сбоку, прижав руки к животу, будто только они удерживали ее в целости и сохранности. Несколько секунд они молча стояли рядом и наблюдали за парой спаривающихся стрекоз, кружащих по зеркальной поверхности пруда.

Наконец, он прочистил горло.

— По крайней мере, позволь мне помочь тебе забраться в лодку.

— Нет, спасибо. — Грубость, с которой она это произнесла, превратила вежливость в ругательство. Слегка покачиваясь, она перекинула ноги через борт и опустилась на потрепанный нос лодки, морщась при этом. Он вошел в воду вслед за ней, вода стекала по отвороту его брюк, когда он сталкивал лодку с мелководья.

Ни один из них не произнес ни слова, пока он греб к середине пруда. Воздух был наполнен кваканьем лягушек-быков и тремоло гагары неподалеку. В нескольких ярдах от него черепаха соскользнула с бревна и с тихим шлепком скрылась под водой. Он смотрел, как расходится рябь под сморщенными водяными лилиями, и думал о маленьком скелете, застрявшем в иле под ними.

Большую часть времени он старался не вспоминать о том, как тонул. Холод, бесконечная сила этого ощущения и водоросли в легких — то, что он прожил достаточно долго, чтобы начать забывать.

Уайатт, стоявшая на носу, должно быть, думала о том же, перегибаясь через борт лодки.

— Что, если я снова разбужу твои кости?

Он замер, наполовину вынув весла из воды.

— О чем ты?

— Рука, которую я почувствовала на своей лодыжке… это тоже моих рук дело?

— Нет, — сказал он, хотя это прозвучало более резко, чем он намеревался. У этого вида силы было название — так называли ведьм, которые воскрешали мертвых, приседая над могилами своих возлюбленных в разорванных одеждах и скрежеща зубами, а их вопли пронзали небеса.

В учебниках истории их называли баньши. Все они сгорели, до единой.

— Я не знаю, как объяснить наличие костей, — признался он, опуская весла обратно в пруд. Лодка рассекла темную, как стекло, воду. — Может быть, они запутались в чем-то еще. Как ты и сказала, было темно. Ты была напугана.

— Я чувствовала то, что чувствовала, — немного запальчиво ответила она. — Что-то схватило меня.

— Это невозможно.

Она фыркнула и перевела взгляд на берег, где далекие верхушки деревьев выглядывали из-за холмов, словно ожидающая армия. На этот раз молчание, повисшее между ними, казалось невыносимым. Ему хотелось сорвать его, как коросту. Чтобы приподнять его и посмотреть, что вытекло из-под него. Он подумал, сколько времени у них есть, прежде чем их отсутствие будет замечено. Прежде чем он отправится на поиски.

— Ты оплакиваешь себя?

Вопрос Уайатт прозвучал неожиданно, так тихо, что он едва не пропустил его мимо ушей. Когда он не ответил, она принялась теребить оборванную нитку бинта на своем мизинце.

— Я спрашиваю только потому, что рядом с часовней есть все эти маленькие могилки, и ни на одном из надгробий нет надписей. Раньше мне было интересно, кто там похоронен, но теперь… Все ли они принадлежат тебе?

У него скрутило живот.

— Большинство из них.

— Как ты это терпишь? — спросила она. — У меня такое чувство, что я постоянно оплакиваю человека, которым была до… — Она замолчала, не закончив мысль. — Это, должно быть, нереально, вот так вот стоять у собственной могилы.

— Я не думаю об этом, — сухо ответил он.

— Лжец, — сказала она и откинулась на спинку, опершись на руки. — Но это нормально. Я тоже стараюсь не думать об этом, если могу.

Подавив желание глянуть на нее, он вытащил весла из воды и положил их у их ног. Подгоняемая ветром, лодка закрутилась по спирали. Он делал все, что мог, чтобы не думать о прошедшем лете — о Джеймсе, который был с ними в лодке, развалившись, как принц на яхте. Уайатт, ее пальцы скользят по воде, позолоченная фигура на носу их корабля — резная богиня, созданная для того, чтобы направлять людей в черные моря.

— Ты горюешь? — спросила она. Все, что он умел делать, — это горевать.

Уайатт, сидевшая напротив, наблюдала, как ласточка проплывает в небе над их головами.

— Это твой план? Сидеть здесь до темноты?

— Нет.

— Хорошо. — Она теребила пуговицу на платье. — И что теперь?

Он не знал. Не знал, чего стоило заставить способности Уайатт проявиться. Не кровь — в то утро, когда она освободила его, у нее не шла кровь. Не кости — она не использовала состав в тот день в мельничном пруду или когда лежала прикованная к постели. Да, она была Уэстлок, но также была и Беккет. А у рода Беккет было свое собственное наследие.

— Расскажи, как ты впервые воспользовалась своими способностями.

Вздрогнув, она резко выпрямилась.

— Прости?

— Проведи меня через это, — попросил он. — Расскажи мне, что происходило вокруг, что было у тебя в голове. Проследи свои действия, и, возможно, это поможет нам определить причину.

— Этого не будет.

— Но может быть.

— Не получится, — повторила она голосом, от которого и мертвый бы остыл. — Попробуй что-нибудь другое.

Он со стоном откинулся назад. Взгляд Уайатт, сидевшей напротив, был острым, как гильотина.

— Признай это, — сказала она после минутного молчания.

Он оттянул манжеты рукавов, перегреваясь в зудящей шерсти свитера.

— Признать что?

— Признай, что ты понятия не имеешь, что делаешь.

— Я никогда этого не говорил. И, к твоему сведению, единственная ошибка в моем подходе — это то, что ты отказываешься сотрудничать.

— Потому что это глупая идея.

— Дело не в этом. — Он наклонился вперед, упершись ладонями в скамью. — Ты боишься.

— Боюсь? — у нее вырвался язвительный смешок. — Боже, Питер. Ты такой глупый. Посмотри на меня. С тех пор как я вернулась в Уиллоу-Хит, мне угрожали, меня преследовали и чуть не убили. Боюсь? Я в ужасе.

Он откинулся на спинку стула.

— Так сделай что-нибудь с этим.

— Я не могу.

— Почему?

— Потому.

— Потому что что?

— Просто потому что, Питер, ладно? Давай, пожалуйста, перестанем говорить об этом.

— Это из-за Мики?

Он не хотел этого говорить, но вопрос все равно вырвался, горький и обвиняющий. Каждую ночь после возвращения домой она просыпалась с одним и тем же именем на устах. Напротив него на носу покачивающейся лодки Уайатт побелела.

— Не надо, — прошептала она. — Никогда не произноси при мне его имени.

Итак, интуиция его не подвела. Это не принесло ему ожидаемого удовлетворения. Вместо этого им овладела болезненная зависть. Он как раз собирался сказать что-то еще, когда краем глаза заметил какое-то движение на мелководье. Запах гниющих листьев донесся до него как раз в тот момент, когда он заметил густые красные водоросли, цветущие на поверхности воды.

— Уайатт.

— Не разговаривай со мной, — отрезала она. — Я хочу вернуться.

— Уайатт, смотри.

Она проследила за его взглядом.

— Что это? Кровь?

С противоположного берега донесся крик. Там, по колено в воде, стоял человек, видеть которого ему хотелось бы меньше всего. Поднялся ветер, швырявший маленькую лодку из стороны в сторону, и доносивший до него неприятный хриплый голос Джеймса Кэмпбелла.

— Не показывай ему, на что ты способна, — сказал Питер Уайатт и опустил весла обратно в воду, прежде чем она успела возразить.

К тому времени, как они добрались до берега, ветер усилился до неистовства. Он бил в нос, угрожая полностью перевернуть маленькую лодку. Питер забрался на мелководье глубиной по пояс, стараясь не встречаться взглядом с темными от шторма глазами человека, стоявшего напротив него, и пытаясь погрузить корпус в ил. Когда он повернулся, чтобы помочь Уайатт выбраться, то увидел, что она стоит по щиколотку в воде, ее платье промокло насквозь, руки лежат на руле, в глазах — безмолвный вызов.

— Вот небольшой интересный факт. — Голос Джеймса врезался в него, жесткий и навязчивый. — Король Артур проводил свои собрания за круглым столом, чтобы ни один человек не мог претендовать на превосходство над другим. Все они собирались на равных. Трудно это сделать, когда никто из твоей группы не предупрежден о собрании.

— Я же говорила, что он разозлится, — пробормотала Уайатт, когда Питер сказал:

— Мы просто вышли подышать свежим воздухом.

— В доме достаточно воздуха, — раздался у него за спиной этот невыносимый голос. — Если только ты не пошел к пруду, потому что боялся, что тебя подслушают. В таком случае, Питер, мои чувства задеты.

Он развернулся, чтобы встретиться лицом к лицу со своим призраком, и тут же пожалел об этом. Они оказались нос к носу, эти темные глаза, непонятные ему, как у незнакомца. Над головой сверкнула первая молния, и ужасная улыбка превратилась в ухмылку с ямочками на щеках. Слишком широкая, чтобы быть нормальной. Слишком острая, чтобы принадлежать чему-то человеческому.

— Нечего сказать?

Питер ощетинился.

— Есть, много чего.

— Не сомневаюсь, что так оно и есть. Но ты будешь держать это в себе, пока не станет слишком, слишком поздно. И тогда ты взорвешься, поджигая все и вся на своем пути. Я правильно понял?

Начали падать первые капли дождя.

— Отвали.

— Прими комплимент, Питер. — Над восточным горизонтом прогремел гром. — Ты так красиво все разрушаешь. Я никогда не видел ничего подобного.

Он, не задумываясь, рванул вперед и врезался прямо в протянутую руку Уайатт. Ощетинившись от ярости, она втиснулась между ними.

— Что, черт возьми, с вами не так?

Ее ослепительная улыбка, брошенная через плечо, была слишком идеальной.

— Со мной или с ним?

— С обоими. — Ветер швырнул волосы ей в глаза. — Я имею в виду, Боже, если кто-то и разозлится, то это буду я. Я имею полное право ненавидеть вас обоих, но вы же видите, что я не веду себя как неандерталец. У нас есть проблемы поважнее, чем какие-то глупые детские обиды.

— Он пытался убить тебя, Уайатт, — прозвучало вкрадчивое напоминание. — И он сделает это снова, как только у него появится шанс. Это что, глупая детская обида? Или теперь, когда он наконец-то уделил тебе хоть каплю внимания, все уже позади?

Она напряглась.

— Прошу прощения?

— Ты меня слышала.

На этот раз, когда гром прокатился по небу, он был прямо над головой.

— Ух ты. — Смех Уайатт был горьким. — Я и забыла, каким придурком ты можешь быть, когда захочешь.

Убрав руку с груди Питера, она зашагала прочь, не оглянувшись ни на кого из них, поглощенная дикими волнами луга. В тот момент, когда она скрылась, взгляд серых глаз скользнул к Питеру. Он сделал все, что мог, чтобы подавить в себе желание отшатнуться.

— Что, черт возьми, ты делаешь? — потребовал он ответа.

— Защищаю свои инвестиции, — последовал простой ответ. — В прошлый раз ты потерпел неудачу. Второго раза не будет.

Что-то серебристое описало дугу в воздухе, и предмет полетел в его сторону с идеальной точностью. Питер выбросил руки вперед как раз вовремя, чтобы поймать зажигалку Джеймса — ту самую, которую он оставил на безымянной могиле в роще. Он провел пальцем по вмятине, страх впился в его кожу, как клещ.

Когда он поднял глаза, он был один, дождь лил как из ведра.

Сунув зажигалку в карман, он углубился в поля, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а небо прорезают молнии. К тому времени, как он поднялся на холм, направляясь к роще, вооружившись ржавой лопатой, которую взял из дровяного сарая, он промок до костей.

Впереди виднелась часовня, освещенная белым светом под электрическим небом. Из земли торчали десятки и десятки крошащихся надгробий, его кости были оставлены в качестве скудных подношений чудовищу. Он прошел мимо них, даже не взглянув, направляясь к одинокому холмику в дальнем углу кладбища.

Он не знал, что здесь делает, знал только то, что должен увидеть это своими глазами. Он должен был знать, что лицо, преследовавшее его, было не просто злой выдумкой, а самым настоящим… кукольным мальчиком с загадочной ухмылкой.

Полуослепший от проливного дождя, он начал копать. И копал. Наконец, его руки покрылись мозолями, а одежда потемнела от грязи, он отступил назад и воткнул лопату в землю. За деревьями бушевала буря, мрачная, как море.

А там, прямо перед ним, виднелась пустая могила Джеймса Кэмпбелла.

15. Уайатт

У Уайатт была лихорадка.

Она стояла в ванной наверху, босая и дрожащая. Стуча зубами, она рылась в аптечке в поисках чего-нибудь, что могло бы унять лихорадочную боль в коже.

Когда она была маленькой, мать часто говорила ей, что она умрет, стоя на улице под дождем. Она вбежала в дом после грозы — мокрые волосы холодными прядями прилипли к щекам — и нырнула в постель, испугавшись холода, который принесла с собой. В наши дни она знала, что это всего лишь суеверие. Так любят говорить взрослые, когда больше нечего сказать. Например, когда отец Джеймса предупредил их, что употребление кофе замедлит рост. Или когда тетя Вайолет сказала ей, что если она будет слишком долго косить глаза, то они навсегда останутся в таком положении.

Она пролежала всю ночь без сна, чувствуя, как к горлу подступает гриппозный румянец. Не в силах избавиться от пронизывающего до костей холода, она натягивала на себя одеяло за одеялом, пока невыносимый холод не превратился в адский жар, и тогда она сбросила их все. В конце концов, она решила свернуться калачиком на подоконнике и слушать, как дождь барабанит по крыше. Боялась заснуть. Боялась видеть сны.

Когда ее поиски в шкафу не принесли ничего, кроме упаковки со старыми пластиковыми бритвами и зубной нитью, она захлопнула его. Перед ней предстало ее собственное отражение в зеркале, темные веснушки на коже приобрели землистый оттенок.

— Возьми себя в руки, — прорычала она.

Ступая по кафелю, она задернула занавеску, закрывавшую широкую ванну на ножках-ножках. Все вокруг казалось слишком громким, звук отдавался в ее голове, скребя как наждачная бумага. Она медленно разделась, и пар заклубился у зеркала.

Сквозь скошенное окно ванной комнаты она могла разглядеть Питера на птичьем дворе, цыплят, которые суетились вокруг него, пока он чинил щеколду на калитке. С этой точки зрения он выглядел до боли человечным, его волосы падали на лоб, а серебряная заклепка торчала у него во рту, как зубочистка.

«Он пытался убить тебя», — прозвучал у нее в голове голос Джеймса. «И он сделает это снова, как только у него появится такая возможность».

Когда вода нагрелась до такой степени, что можно было вскипятить чайник, она забралась в ванну. Воздух был насыщен паром, и она наслаждалась ощущением обжигающего жара на спине. Намыливая руки мылом, она изо всех сил старалась не смотреть на уродливый шрам на животе. Она уже достаточно насмотрелась на рану в зеркале, на ее неровную линию, на неровные швы, затянутые узлами по углам.

Она как раз заканчивала ополаскивать волосы, когда по ту сторону занавески со щелчком открылась дверь ванной.

— Эй? — Она стерла с глаз мыльную пену, напрягая слух. — Джеймс?

Никто не ответил. Ни Джеймс. Ни Питер. Никто.

— Крошка? — Она прикрыла кран, позволив воде течь тонкой струйкой. — Эй?

Единственным ответом было древнее дребезжание труб за стеной. Она вслепую нащупала полотенце и поспешно вытерлась насухо. Туго обернув его вокруг талии, она отдернула занавеску и вышла из ванны, оставляя за собой струйки воды.

Она не хотела кричать.

Крик все равно вырвался, нарушив тишину в доме. Она зажала рот руками, заглушая крик, прежде чем он смог перерасти во что-то большее.

Один из цыплят лежал в раковине, его перья были в крови, шея свернута под нелепым углом. На запотевшем зеркале кто-то что-то написал паром — отголосок записки, которую она нашла на алтаре: «Этого недостаточно».

Внизу дверь на кухню со скрежетом отворилась, а затем с грохотом захлопнулась. По лестнице прогрохотали чьи-то ботинки, и в открытую дверь ввалился Питер с грязной полоской на щеке. Увидев ее там, он замер, устремив взгляд на тело цыпленка.

У него не было возможности заговорить, прежде чем появился Джеймс. Он бочком занял свободное место рядом с Питером, без рубашки и растрепанный со сна, его грудь была покрыта множеством розовых сморщенных шрамов.

— Откуда ты только что появился? — спросил Питер.

Темные брови Джеймса поползли вверх.

— Из комнаты для гостей.

— Лжешь.

— О, перестань, Питер, — сказал он с раздражением в голосе. — Я прилетел всего два дня назад. Я чертовски устал после смены часовых поясов. Я бы все еще был без сознания, если бы Уайатт не начала кричать так громко, что разбудила бы мертвого. — Его внимание переключилось на раковину. Он перевел взгляд на буквы, стекающие по стеклу. — Что это?

— Сообщение. — В животе Уайатт поселился ужас, холодный и темный, как левиафан. — В доме, помимо нас, кто-то есть.

— Ты так думаешь? — Джеймс медленно приблизился к раковине, внимательно разглядывая груду перьев. — Не уверен, думаю, более вероятно, что это сделал кто-то из нас.

Уайатт удивленно моргнула, глядя на него.

— Один из нас?

— Мы здесь единственные люди. — Он бросил многозначительный взгляд на Питера, все еще стоявшего, прислонившись к двери. Тот заметно ощетинился, в его глазах промелькнуло что-то смертоносное.

— Не смотри на меня так.

— Почему бы и нет? Ты был на птичьем дворе, не так ли? Ты с рассвета колотил в эти чертовы ворота.

— Думаешь, я бы обидел невинное животное?

Джеймс сдержанно рассмеялся.

— Это что, серьезный вопрос?

— Оставь его в покое, — рявкнула Уайатт.

Джеймс удивленно повернулся к ней.

— Оставить его в покое?

— Мы ничего не добьемся, ссорясь подобным образом.

— Мы также ничего не добьемся, притворяясь, что все в полном порядке. — Он резко повернул голову к Питеру. — Она думает, что ты такой пацифист. Застенчивый, милый Питер, который и мухи не обидит. Ты когда-нибудь рассказывал ей, из-за чего тебя заперли в подвале? Говорил ей, как сильно разозлился, что гильдия забрала ее у тебя?

— Джейми, прекрати, — сказала Уайатт. — Это не поможет.

Но Джеймс еще не закончил.

— Ты завел их в лес, не так ли? Их было семеро. Мой отец сказал, что они выследили тебя там, где ручей превращается в реку, где река превращается в разлом, а небо черное, как Стикс. Ты убил их сам? Или позволил чему-то холодному и загадочному сделать за тебя всю работу?

Дыхание Питера стало прерывистым. У него дрожали руки.

— Они не были невинными.

— А что насчет Уайатт? — спросил Джеймс. — Она невинна? Или она просто средство для достижения цели? Мне любопытно узнать, какую ложь ты будешь говорить себе, когда будешь хоронить ее тело в роще.

Питер напрягся.

— Я не убивал цыпленка.

Желудок Уайатт словно налился свинцом. У нее сдавило горло. Джеймс был жесток, да, но ни одно из его слов не было неправдой. В доме их было трое, и Питер был единственным убийцей среди них. Она тихо сказала:

— Думаю, тебе следует уйти.

Питера безвольно опустил руки.

— Уайатт…

— Просто уходи.

На мгновение ей показалось, что он откажется. Но вместо этого борьба в его глазах угасла. Бросив последний взгляд на раковину, он повернулся, чтобы уйти. Она прислушалась к затихающему стуку его ботинок по лестнице и приглушенному хлопку кухонной двери.

Когда он ушел, она повернулась к Джеймсу. Тот лениво стоял у раковины, разглядывая цыпленка с тихим изумлением, рассеянно потирая большим пальцем выступающий край шрама. Раны на его груди были обширными, они тянулись от грудины до пупка, а затем расходились наружу в виде разрозненной паутины.

Она хотела спросить его, что же такого ужасного произошло, что так сильно его задело. Вместо этого она сказала:

— Англия на пять часов впереди.

Его большой палец замер у груди.

— Что?

— Ты сказал, что у тебя перелет, но там сейчас день. Раньше ты просыпался неоправданно рано в начале лета, а не спал допоздна. Я помню, потому что ты всегда заставлял нас с Питером вставать вместе с тобой.

Он хмуро посмотрел на нее сверху вниз.

— Я сказал тебе, что на руках Питера кровь семи из гильдии, и ты сделала такой вывод?

— Я не знаю, чему верить, — призналась она. — Боже, Джейми, ты всегда был таким впечатляющим лжецом. Я завидовала тебе, когда мы были детьми. Ты придумывал какую-нибудь дурацкую историю и вытаскивал нас всех из неприятностей. Это было похоже на сверхспособность. — Она замолчала, резко сглотнув. — Я просто никогда не думала, что ты применишь это ко мне.

— Я не лгу тебе насчет Питера.

— Может быть, не сейчас, — призналась она. — Но ты делал это годами.

Ванная комната вдруг показалась ей слишком маленькой. Забавно, но она так отчаянно хотела, чтобы он приехал… появился и снова все наладил, как раньше. Теперь, когда он вернулся в Уиллоу-Хит, она поняла, что не хочет, чтобы он здесь находился. Ей не нравилось, что он вот так нависает над ней, со своими острыми, как бритва, улыбками, скрывая свои секреты.

— Ты можешь возвращаться в постель, — сказала она, не глядя ему в глаза. — Я сама все улажу.

***

Когда с уборкой было покончено, она переоделась в чистый комбинезон и вышла на улицу в поисках Питера. Она обнаружила, что он прислонился к поленнице, а цыплята дергали за шнурки на его ботинках. В руке он держал зажигалку Джеймса с лазерной гравировкой, забитой грязью. Он открыл ее неуклюжими пальцами, не обладая такой ловкостью, как Джеймс. Маховик выплюнул несколько искр, и крышка со щелчком захлопнулась.

— Вот ублюдок, — сказал он, когда Уайатт привалилась к доскам рядом с ним.

— Извини?

Он кивнул подбородком в сторону загона для домашней птицы, где из одного конца в другой важно расхаживал пегий петух.

— Петух. А вон та голубая пшеничка, которая грызет мои шнурки, — это Мэри. Серебряную девочку позади нее зовут Джейн, а парочку шелковых, дерущихся из-за семян, зовут Хелен. Вон те черные березки у дерева — новенькие. Они вылупились, когда я был в заточении, поэтому у них пока нет имен. — Он сунул зажигалку в задний карман. — Курочку в раковине звали Скарлетт. Она вылупилась семь лет назад, пока ты была в школе. Я прятался в курятнике, когда это случилось. Я был первым, кого она увидела.

— Я и не знала, что ты дал им имена.

Он закрыл глаза. — Я не убивал ее, Уайатт.

— Я знаю это, — сказала она. — Ты не убийца, Питер. Ты… — Но нужные слова не шли ей на ум. Она попыталась представить его, забившегося в курятник, одинокого и испуганного, наблюдающего, как новорожденные птенцы просовывают клювы сквозь осколки яичной скорлупы. Глядящего на все, что мог найти. — Они загнали тебя в угол, — прошептала она. — Все, что ты делаешь, — это пробиваешься наружу.

Долгое время после этого они стояли в тишине и наблюдали за беспорядочно мечущимися цыплятами, соприкасаясь костяшками пальцев. Едва слышный шепот его прикосновения заставил ее снова почувствовать себя тринадцатилетней, и она потянулась к его руке в кроваво-красной темноте.

Только на этот раз от него не осталось ничего, за что можно было бы уцепиться.

***

Через несколько часов после того, как солнце скрылось за холмами, она поднялась по лестнице в свою комнату и обнаружила, что Джеймс уже там. Он сидел у открытого окна, не сводя глаз с молочного света звезд. Насторожившись, она прислонилась к двери спальни, пока та со щелчком не закрылась за ней. Услышав этот звук, он резко поднял голову, и она встретилась с поразительной чернотой его взгляда.

— Я и забыл, какие яркие звезды видны из твоего окна.

— Я тоже, — призналась она. — В Салеме звезд не увидишь. Во всяком случае, не так, как сейчас. Слишком сильное световое загрязнение.

— Да? — Он прислонился головой к стене, тени очертили впадины его щек. — Не могу вспомнить, когда в последний раз видел небо.

То, как он это произнес, медленно и задумчиво, заставило ее насторожиться. Вопреки здравому смыслу, она прошла по ковру и присоединилась к нему у окна. Прохладный ночной воздух был бальзамом против жара на ее коже. Она смотрела, как одна за другой просыпаются звезды, и ей было невыносимо грустно.

Джеймс первым нарушил молчание. — В мое первое лето здесь я думал, что умру от скуки. Отец неоднократно говорил мне, каким опасным может быть Питер. От него одни неприятности, Джеймс. Он непостоянен. Ты не должен упускать его из виду. Для шестилетнего мальчика это было похоже на квест, достойный Камелота. Может, мне и пришлось провести отпуск в штате Мэн, но, по крайней мере, там не было скучно. По крайней мере, я занимался чем-то захватывающим.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Потому что это правда. — Он согнул колено, освобождая место. — Разве ты не этого хотела?

Когда она ничего не ответила, он снова уставился на бриллиантовую ночь. На своем среднем пальце он крутил кольцо с ониксом. Круг за кругом, словно талисман. — Не думаю, что когда-либо был так разочарован, как в то лето. У меня было такое чувство, будто мне пообещали горного льва, а потом подарили котенка. Это была великолепная работа няни. Питер был совсем не опасен. Скорее наоборот. Он был совершенно счастлив делать то, что ты ему говорила. Он играл роль твоего жениха, присутствовал на твоих чаепитиях, ловил каждое твое слово. Прошли годы, прежде чем я понял, что он делает.

Она не осознавала, что затаила дыхание. — И что же?

— Именно так поступает котенок, когда вырастает в кошку. Играет со своей добычей.

Боль пронзила ее грудь, быстро перерастая в гнев. — Что ты здесь делаешь, Джейми?

— Это навевает ностальгию, — сказал он без промедления.

— Я имею в виду не свою комнату, — парировала она. — Я имела в виду, почему ты сел в самолет? Не то чтобы мы оставались друзьями. Ты так и не связался со мной после того, как я уехала. Ни разу не позвонил, ни разу не написал сообщение. Ты не должен быть здесь. Уиллоу Хит — не твоя обязанность.

— Нет, — согласился он. — Но ты — да.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты что, не слышала? — Его бесстрастный взгляд встретился с ее. — Ты — моя обязанность. Ты и Питер. Вы всегда были, с того самого первого лета.

— Джейми, это… — Она запнулась, чувствуя себя неловко. Она чуть было не сказала «расстраивает». — Люди не принадлежат другим людям.

— Разве? — Уголки его губ изогнулись в улыбке. — Я забочусь о том, что принадлежит мне. Я сказал тебе, что разберусь со всем, и я не шутил. У меня уже есть план.

— Ты собираешься посвятить меня в него?

В темноте он казался не столько мальчиком, сколько каким-то зловещим привидением. Она почувствовала тот же первобытный трепет, как и тогда, когда включила фонарик и увидела это ухмыляющееся лицо, прижатое к ее носу в лесу. «Это просто темнота», — сказала она себе. Это просто дом. Снаружи он гнил. Тени падали совсем не туда, куда нужно. Из пустых углов получались ловушки, а из мальчика с улыбкой, как от выкидного ножа, — чудовище.

— Твоя комната выглядит мило, — неожиданно сказал Джеймс. — Сколько времени у тебя заняло привести ее в порядок?

Она растерялась, застигнутая врасплох внезапной переменой темы разговора.

— Что?

— Когда ты вернулась, там все было основательно разграблено? — Он снял с пальца кольцо и водрузил его на место. — Питер разорвал все в клочья в день, когда ты ушла. Позже я нашел его сидящим на иве и выковыривающим осколки зеркального стекла из костяшек пальцев. Твой отец думал, что он капризничает, но это не было похоже на Питера. Он не бывает вспыльчивым без причины. Если он перевернул вверх дном твою комнату, то только потому, что что-то там искал.

Уайатт нахмурилась.

— Я ничего не оставляла.

— Ты уверена? — Когда он слез с подоконника, его поглотила темнота. Виден был только острый изгиб его подбородка, посеребренный тонкой полоской лунного света. Она была так погружена в темноту, что не заметила, как он потянулся к ней. Костяшки его пальцев задели ее висок, и она вздрогнула от этого прикосновения, покраснев.

— Отдохни немного, Уайатт, — сказал он, и на мгновение его голос совсем не походил на голос Джеймса. — Ты выглядишь нездорово.

16. Питер

Питер проснулся от звуков пианино.

Сначала он почувствовал, что его выталкивает наружу, будто время перестало существовать. Он снова был маленьким мальчиком, которого влекли фальшивые нотки учащейся играть арпеджио (прим. пер.и. ред.: Арпеджио (arpeggios) — способ исполнения аккордов, преимущественно на струнных (например, на арфе) и клавишных (например, на фортепиано) инструментах. При арпеджио звуки аккорда берутся последовательно один за другим — чаще всего от самого нижнего к самому верхнему (реже наоборот, сверху вниз)) Уайатт, загипнотизированный тем, как музыка медленно раскрывалась под ее пальцами.

Теперь это уже не завораживало. Не приводило в восторг… это сдирало с него кожу заживо.

Перекатившись на бок, он накрыл голову подушкой. Но это никак не заглушило музыку. Тягучие аккорды «Ближе, Боже мой, к Тебе» отдавались в его груди похоронным звоном.

Когда наконец-то воцарилась тишина, это было похоже на передышку.

Очень недолгую передышку.

— Ты помнишь завтрак? — спросил зверь голосом, так похожим на голос Джеймса, что ему было больно это слышать. — Этого маленького уродливого поросенка, которого отец Уайатт однажды летом привез домой?

Питер приподнял подушку и увидел лицо Джеймса в проеме открытой двери, голова склонена набок, пальцы беспокойно шевелились.

— Мы знали, что его откармливают только на убой, — произнес он далее. — Знали, что члены гильдии собирались приготовить жареного поросенка до окончания саммита. Но мы все равно любили его, как домашнее животное. Ты — больше, чем все остальные.

— Не делай этого. — Питер сел, сбросив подушку на пол. — Не говори со мной так, будто ты — это он.

— Но я и есть он, — возразил зверь. — Я выкопал его из земли и теперь держу на ладони созревшую луковицу его воспоминаний. Знаешь, что я обнаруживаю, когда разбираю его мысли? Ты рыдал, пока этот бесполезный старый боров жарился на вертеле. Ты мучился рвотой за домом, когда никого, кроме Джеймса, не было рядом.

Питер щелкнул по одинокому муравью-плотнику, бродившему по неплотному переплету его одеяла.

— Если у тебя есть что сказать, то говори и уходи.

Чудовище улыбнулось ужасной, знакомой улыбкой.

— Тринадцать лет назад я предложил тебе выход. Сердце ведьмы в обмен на твое собственное. Это предложение отменяется.

Первый приступ паники пробежал по его венам.

— У нас был уговор.

— И ты не выполнил его. — Его голос не отозвался эхом, будто дом не хотел иметь ничего общего с этим преступлением. — Почему я должен давать тебе второй шанс? Прошла неделя, а я уже чувствую запах твоего провала. Наступит кровавая луна, и ты не сможешь заставить себя пройти через это.

— А почему нет?

— Ты знаешь почему.

Снаружи, в зале, музыка стихла. Алтарь был неподвижен. Иконы спокойны. Питер сидел так тихо, как только мог. Мальчик, который научился пускать кровь, не дрогнув.

— Ты всегда был мягкотелым. — Чудовище презрительно усмехнулось. — Этот мир питается сам собой. Он суров и беспощаден. Неудивительно, что ты провел столетия в его власти. Смерть — это урок, который ты, похоже, не можешь усвоить. Вот оно, простыми словами: твоя свинья была убита, потому что людям нужно есть, и мне тоже. Я не могу продолжать грызть кости бренных животных. Этого недостаточно.

— Если тебе нужен я, — сказал Питер, — тогда убей меня сам.

Это было встречено смехом, высоким и тоненьким, совершенно не как у Джеймса.

— Мы с тобой оба знаем, что меня поддерживает. Именно она должна быть той, кто убивает. Так же, как это должен был сделать твой отец в тот первый день в роще. Какая приятная помощь — его самопожертвование. Я годами поедал его останки. Я веками лакомился его костным мозгом.

Питер был слишком напряжен. Его терпение лопнуло, и он вскочил с кровати, голос сорвался на рычание.

— Этот разговор окончен.

Стоящий в узком дверном проеме зверь не сопротивлялся. Его улыбка превратилась в нечто острое и довольное.

— Столько лет прошло, — удивлялся он, — а ты такой же трус. Так и не смог набраться наглости и сделать то, что нужно, чтобы выжить.

Питер прерывисто вздохнул. Он подумал о том, как хоронит Джеймса на грязном дне могилы. Дождь все лил и лил. В тот день он сделал все, что от него требовалось, и будет сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Он тихо сказал:

— Я сделаю все, что от меня потребуется. Я просто хочу домой.

— Домой, — зверь цокнул языком. — Бессмертие тратится впустую на таких мальчиков, как ты. Тысяча маленьких жизней, а ты даже не знаешь значения этого слова.

Питер отвел взгляд и оказался лицом к лицу со своим собственным далеким отражением в зеркале на колесиках. После стольких жизней, проведенных в процессе превращения в новую, более дикую версию самого себя, он больше не узнавал свое отражение в зеркале. Трус, сопротивляйся течению в своей голове. Трус, трус.

Он закрыл глаза.

— Убирайся.

За дверью его комнаты снова послышалось тихое позвякивание клавиш пианино. Когда он открыл глаза, то был один, а из наклонного стекла на него смотрело его отражение.

***

К тому времени, как Питер добрался до гостиной, музыка стихла. В комнате было темно, шторы задернуты, солнечный свет пробивался сквозь них забавными золотыми бликами. От него углы казались темными и мерцающими, мошки висели в воздухе, как золотая пыль.

Он обнаружил Уайатт сидящей на скамейке, с пианино была сдернута простыня, а ее пальцы беззвучно двигались по клавишам. На крышке стоял увядающий помидор. Рядом с ним стоял пузырек с порошком, черным, как кости маленького мальчика, которые он выгреб из очага. Призрак мелодии повис в воздухе между ними.

Когда она не подняла глаз, он прочистил горло. На этот звук она приподняла подбородок, откинув волосы назад, открыв бледное, бескровное лицо.

— О, — сказала она. — Привет.

Чувство, пронзившее его, не было паникой — пока нет, — хотя и было чем-то пугающе близким. Он сделал полшага к ней и остановился, его взгляд скользил между медленно увядающей растительностью и бесцветным покровом ее кожи.

— Что ты здесь делаешь?

— Практикуюсь.

И тут он увидел, что она явно только что уколола мизинец. Красные капли кровавой росой окрасили слоновую кость. Он хотел сказать ей, что в этом больше нет смысла — Уиллоу-Хит был в опасности. Зверь находился в стенах, в полах, в теле мальчика, которого он похоронил пять долгих лет назад. Они не смогли бы изгнать его, даже если бы попытались.

Но сказать ей это означало бы сознаться в том, что он сделал.

— Ты не убийца, — сказала Уайатт, но она ошибалась. Он был воплощением смерти, до мозга костей. Он уничтожал все, к чему прикасался.

Сидя на скамейке, Уайатт взяла одну-единственную диссонирующую ноту.

— Ты знал, что музыканты на «Титанике», как известно, продолжали выступать, пока корабль тонул? Я всегда думала, что это довольно нелепо… где же инстинкт самосохранения, знаешь ли? Но теперь я понимаю. Что еще остается делать, когда ты умираешь?

— Ты не умираешь, Уайатт.

— Нет? — Она взяла другую ноту, и он вздрогнул. Она заметила это, глядя на него снизу вверх своим проникновенным взглядом. — В этом доме нет антибиотиков. Только немного ибупрофена с истекшим сроком годности.

Этот безымянный страх стал еще глубже.

— Тебе нужны антибиотики?

Она не ответила, но он достаточно отчетливо увидел правду по хитрому блеску ее глаз и капелькам пота на лбу. Она взяла еще один аккорд, и он сразу же узнал его. Это было начало старой ирландской песни, которую она обычно пела ему летом, когда он был слишком встревожен, чтобы заснуть.

— Покажи мне, — сказал он.

— Ни в коем случае. — Мелодия оборвалась так же быстро, как и началась. — Это отвратительно.

— Я гарантирую, что видел вещи и похуже. — Обогнув диван, он в три больших шага преодолел оставшееся между ними пространство. — Насколько все плохо?

— А тебе-то какое дело?

— Не надо так. Покажи.

Она приблизила к нему свое лицо, оценивая его сквозь тусклые полоски света. Наконец, она сдалась и приподняла подол свитера на животе, чтобы показать заклеенную стерильную салфетку, середина которой была покрыта булавочными уколами цвета ржавчины. Он опустился на колени перед скамейкой и машинально потянулся к ней, ненавидя то, как она напряглась, когда он снял повязку. Под ней был порез от перочинного ножа, небрежно зашитый швейной ниткой.

Он достаточно часто собирал себя по кусочкам, чтобы понимать, что порез уже должен был перестать кровоточить, а старая кожа — покрыться коркой. Но рана была свежей и кровоточила, как и в ту ночь, когда была нанесена, а в центре образовался темный нарыв.

— Вот, — поспешно сказала Уайатт, возвращая повязку на место. — Ты увидел.

Он остался смотреть на нее снизу вверх, его прикосновение скользнуло по изгибу ее бедра. Несколько секунд они оставались неподвижными, воздух между ними был тонким, как бумага.

— Я все исправлю, — сказал он.

Вырвавшийся у нее смех был едким. Она одернула свитер.

— Если у тебя нет под рукой тайника с лекарствами, будет только хуже. Если ты забыл, мы все здесь в ловушке.

Он резко сглотнул.

— Мы что-нибудь придумаем.

— И что потом? — Она скрестила руки на груди, стуча зубами. — Ты подлатаешь меня, чтобы через неделю убить своими руками? Нет, спасибо. Я лучше умру от гангрены.

Он поднялся на ноги.

— Не смешно.

— Это и не должно было быть смешным, Питер. Ничего смешного во всем этом нет. — Она бросилась за ним, став на целую голову ниже, даже привстав на цыпочки. В фойе, что-то грохнуло. Бах! Бах! Бах! — у входной двери. Они оба подпрыгнули, когда удары бумерангом разнеслись по дому.

— Полиция! Нам поступил звонок о беспорядках в этом доме. Открывайте!

— Оставайтесь на месте, — приказал зверь, появившийся в холле с небольшой стопкой дневников Уэстлока под мышкой. Копия была безупречна… именно так поступил бы Джеймс, если бы был там с ними. Питер гадал, как долго он находился там, прислушиваясь к их разговору, придумывая новые способы согнуть и сломать их.

За первой серией ударов последовала еще одна, тяжелый кулак обрушился на стекло.

Уайатт искоса взглянула на Питера.

— Что нам делать?

— Ничего, — сказал он. — Мы подождем.

Он увидел противоречие в ее глазах. Она была в состоянии войны с самой собой… ее разрывала на части мысль о том, что, возможно, помощь уже прибыла. Прикусив губу, она спросила:

— Но что, если это правда?

— Это не так, — сказал зверь. — И если откроешь эту дверь, то, что находится снаружи, проглотит тебя целиком. Оно уже почувствовало вкус твоей крови, Уайатт. Не давай ему больше ни капли.

— Просто подожди, — снова сказал Питер, когда стук возобновился. — Он сам уйдет.

К тому времени, когда мимикрирующий, наконец, устал и двинулся дальше, уже почти стемнело. Питер лежал на животе у очага, подложив руки под подбородок, и отблески огня согревали его кожу. На диване сидела Уайатт, поджав под себя ноги и слегка свернувшись калачиком, и они оба крепко спали на выцветшей вышитой подушке.

Рядом в кресле сидел зверь, вытянув колени и подперев подбородок кулаком. В таком виде он выглядело обескураживающе властным — трупный король на троне с откидной спинкой, черты лица наполовину скрыты мраком. Он смотрел на Питера, а Питер в ответ смотрел на него. Сгущающиеся сумерки казались гнетущими.

— Моя тетя живет по лунному циклу, — сказала Уайатт, удивив их обоих. Питер заглянул на диван и увидел, что она не спит и не сидит, а свет камина окрасил ее кожу в золотистый цвет.

— Она очищает свои кристаллы в полнолуние, — продолжала она, ковыряя заусенец. — Покупает лотерейный билет в затмение. Она говорит, что это космический вихрь возможностей — лучшее время, чтобы попытать счастья. Но кровавая луна? Если вы спросите ее, она скажет, что кровавая луна приглашает к насилию. Нарушает естественный порядок вещей.

На решетке раскололось полено, и в дымоходе затрещал хворост. На мгновение все трое предстали перед глазами.

— Итак, — Уайатт перекинула рукав свитера через руку. — Что это значит?

— Мне кажется, сейчас не самое подходящее время для этого разговора, — сказал зверь, идеально подражая Джеймсу.

— О чем еще мы будем говорить, — горячо спросила она, — о погоде? Если мне суждено умереть, я должна знать причину.

Челюсти зверя задвигались, каждое движение было методичным.

— Ты не умрешь.

Уайатт смахнула желтое перо с подушки.

— Вы оба постоянно говорите об этом, но ни один из вас не говорит это всерьез.

В ее взгляде была свирепость, от которой у Питера заныли внутренности. Если и было время сказать ей правду, то только сейчас, когда зверь надвигается на них обоих, а жестокий конец не за горами. Он перекатился на спину, заложил пальцы за голову и устремил взгляд на низкие деревянные балки под потолком.

— Мне было одиннадцать, когда отец вогнал в мой живот топор, — сказал он, уже не уверенный, было ли это воспоминание реальным, или он просто повторял то, что ему говорили. — Он не хотел этого делать — это был несчастный случай. Он взял меня с собой в лес, чтобы я помог ему сложить дрова в тачку. Я не знаю, как именно это произошло — увидел ли он зверя, выглядывающего между деревьями, и поскользнулся, или того привлек запах крови.

Он чувствовал, как Уайатт цепляется за каждое его слово, ощущал на себе взгляд зверя, глубокий, как колодец, и вдвое более темный. Где-то снаружи прокаркал ворон.

— Все мои воспоминания — из вторых рук, — продолжил он. — Я не знаю подробностей. Больше нет. Мне сказали, что чудовище предложило моему отцу подарок. В обмен на его жертву весь наш род получит бессмертие. Пока я жив, никто другой в нашей семье не пострадает от рук смерти. Я проснулся ночью и обнаружил, что один, в небе сияла красная луна. Моего отца не было. Вдалеке виднелись огни. Казалось, будто они танцуют. Я последовал за ними через лес, а затем по небу. Когда я понял, что зашел слишком далеко, было уже слишком поздно. Солнце взошло. Пути домой не было.

В последовавшей за этим паузой не было воздуха. Его поглотил вакуум.

— Это закон преломления света, — сказал зверь, который, казалось, был полностью поглощен рассказом Питера. — Когда Луна проходит через тень земли, солнечный свет попадает в атмосферу и рассеивается. Только красный свет проникает внутрь. Именно это придает кровавой луне ее цвет. Но рассеянный свет должен куда-то направляться, должен от чего-то отражаться. Он попадает на край неба, где раскрываются миры.

Уайатт, сидевшая на диване, моргнула.

— С каких это пор ты стал астрофизиком?

— С шестого класса в подготовительной школе Пеппердайн, — последовал шутливый ответ, — когда мы узнали о фазах Луны.

Снова воцарилось молчание. Питер почувствовал беспокойство, он чуть ли не из кожи вон лез. Он привык встречать смерть, не дрогнув, но в ожидании, пока Уайатт заговорит, что-то внутри него скреблось и корчилось. Когда, наконец, она поднялась с дивана, он резко выпрямился.

— Уже поздно, — сказала она, прижимая к себе Крошку. — Я иду спать.

— Уайатт, подожди. — Питер выскочил в коридор вслед за ней, не заботясь о том, как это выглядит со стороны, и обнаружил, что она уже возвращается. Они столкнулись в темноте фойе, врезавшись друг в друга. Слегка высвободившись из ее объятий, он скрылся из виду, словно рассерженный ситцевый шлейф. В том скудном свете, что падал из эркерного окна, он мог различить блеск непролитых слез в глазах Уайатт.

— Скажи мне, как ты сделаешь это, — потребовала она.

— Что?

— Лес требует кровавой луны и жертвоприношения, верно? Как это произойдет? Я знаю, ты думал об этом. У тебя было достаточно времени… ты, должно быть, придумал план. Ты воспользуешься ножом? Кинжалом? Вонзишь топор мне в живот?

В животе у него все перевернулось. Слова чудовища эхом отдавались в его мозгу: «Тебе никогда не хватало смелости сделать то, что нужно, чтобы выжить». Он провел руками по макушке, соединяя их на затылке. Заметив его нерешительность, Уайатт раздраженно выдохнула.

— Как всегда.

Она повернулась, чтобы уйти, на этот раз не оглядываясь.

— Я приду к тебе в комнату, — крикнул он ей вслед, слова вырывались у него сами собой. — Сразу после наступления темноты. — Признание упало на пол между ними, словно якорь. — Это то, чего ты хочешь? Репортажа с места событий?

Уайатт стояла на нижней ступеньке, ее глаза блестели.

— Да.

— Ты будешь ждать меня, — сказал он. Он представлял это столько раз, на протяжении стольких лет. Луна в окне, ее глаза, сияющие от звездного света. Личная мечта, которой слишком опасно делиться. Тихо он добавил: — Ты всегда ждешь меня.

Он услышал, как она судорожно вздохнула.

— А что потом?

— Я не буду жесток, — прошептал он. — Не причиню тебе боли. Я буду смотреть тебе в глаза. Я умирал так много раз и разными способами. Я знаю, как сделать это быстро.

Где-то в темноте раздался еще один крик. Ворон предупреждал стаю о присутствии поблизости хищника. Он закрыл глаза. И чуть не открыл их от стыда.

— Звучит просто, — наконец произнесла Уайатт, и из всего, что она могла сказать, это задело его больше всего. Он предпочел бы, чтобы она кричала. Скорее, чтобы плакала, кричала, обвиняла. Вместо этого тишина разлилась между ними, как кровь. Просто, но никогда не легко.

Ступеньки заскрипели под ногами, дом оповестил об ее уходе. Он открыл глаза и обнаружил, что остался один в темноте, а его сердце выпрыгнуло из груди, и не было никакой возможности вернуть его обратно.

17. Уайатт

За ночь пианино сгнило.

Уайатт зависла в широком проеме коридора и смотрела, не дыша. Бледный предрассветный свет пробивался сквозь занавески темными полосами белого. Там росли помидоры, их стебли были покрыты белым пухом, плоды сморщились и сочились.

А там, под ними, было пианино — клавиши из слоновой кости, покрытые кроваво-коричневой крошкой, корпус был словно поглощен лесом. Толстый слой мха, зеленовато-желтого цвета, с тонкими полосками лишайника, покрывал весь инструмент. Все выглядело так, будто кто-то оставил пианино во дворе, а двор забрал его обратно. В комнате стоял густой запах земли и немного сырости.

Несколько минут Уайатт стояла, застыв на пороге. Приторный запах разложения проник ей в желудок, под кожу. Она подумала о том, чтобы поднять толстые пачки торфа, как старый ковер, и засунуть их поглубже в мусорное ведро. Уничтожить это, прежде чем Питер и Джеймс успеют проснуться и найти доказательства ее извращенности.

Нетвердыми шагами она подошла к роялю и села, опустившись на покрытую лишайником скамью. Дерево покоробилось, отчего клавиши стали неровными и странными, в тех местах, куда попала ее кровь, появились коричневые пятна. Она осторожно протянула руку и провела по влажному зеленому ковру.

И тут, в наступившей тишине, до нее донеслись слова Питера:

— Я не буду жестоким.

Угроза, обернутая в обещание.

Она плакала, пока не уснула, не обращая внимания на то, что звук разносится по всему дому.

Теперь ее глаза опухли, а в горле першило. Крик застрял у нее между зубами. Возможно, ее предки были хранителями зелени и могли вернуть Уиллоу-Хит к жизни с помощью нескольких капель крови, но не она. Внутри нее была гниль. Все, что она творила, было смертью.

Погрузив пальцы в упругую влагу, она отделила ее от дерева. Мох превратился в мокрый комок, рассыпавшийся у нее на ладони. Она вытерла его о штанину брюк, умудрившись соскрести еще несколько пригоршней, прежде чем раздался стук молотка.

Сначала она подумала, что это мимикрирующий вернулся для очередной насмешливой провокации. Ей потребовалось мгновение, чтобы понять, что это за звук. К тому времени, когда она поняла, что шум доносится вовсе не из-за дома, он стих. Она направилась на кухню, стряхивая торф с ладоней, и чуть не споткнулась о курицу. Птица издала всего одну недовольную трель, после чего упорхнула в коридор и скрылась из виду.

Она нашла Джеймса и Питера уединившимися на кухне. Первый стоял перед дверью, одетый в черную фланель и джинсы, из уголка его рта торчал гвоздь, похожий на зубочистку. Под мышкой у него была зажата широкая деревянная доска. Питер сидел неподалеку на захламленной столешнице, на воротнике его футболки виднелась прореха, на коленях лежал цыпленок, глаза у него были настороженные, серые, без солнечного света. Он не посмотрел на нее, когда она вошла, а она изо всех сил старалась не смотреть на него.

У двери Джеймс прислонил доску к косяку и принялся забивать гвоздь.

— Что ты делаешь? — спросила она, когда стук прекратился.

— Запирает нас, — пробормотал Питер, в то время как Джеймс выплюнул гвоздь, застрявший у него между зубами, и добавил:

— Не подпускаю к лесу.

Они обменялись мрачными взглядами, которые в полумраке казались убийственными. В открытой кладовой что-то тяжелое с грохотом упало на землю. Сушеные бобовые рассыпались по плитке в виде россыпи земляного цвета.

— Сегодня утром была убита еще одна курица, — сказал Джеймс, прикалывая ржавый гвоздь к доске. — Их убивают одну за другой. Прошло уже больше месяца с тех пор, как скончался твой отец, и защита слабеет с каждым днем. В конце концов, лес пробьется внутрь, и нам крышка. Передашь мне молоток?

Уайатт подчинилась, обойдя одну из белых шелковинок, когда это сделала. Джеймс снова принялся стучать молотком, как раз в тот момент, когда из кладовой донесся еще один громкий стук. Кура высунула свою жилистую голову, в зубах у нее хрустел сырой феттучини. Где-то наверху прокукарекал петух.

— Это поможет? — спросила она, передавая Джеймсу еще один гвоздь. — Доски?

— Нет, — последовал мгновенный ответ Питера.

Она не смотрела на него. Она не могла. И не знала, сможет ли когда-нибудь снова.

— Я не причиню тебе боли, — прозвучал его голос у нее в голове. — Я буду смотреть тебе в глаза.

Ей стало интересно, спал ли он прошлой ночью или лежал без сна и слушал, как она плачет. Удовлетворило ли его — знать, что он, наконец, пролил первую кровь.

— Это не повредит, — сказал Джеймс, переводя взгляд с одного на другого. — Хотя все пошло бы быстрее, если бы нам кто-нибудь помог.

— Меня пугает не то, что находится снаружи, — сказал Питер. Спрыгнув со стола, он поставил курицу на пол. Она вспорхнула и скрылась из виду, дико фыркая на ходу. Даже не взглянув в сторону Уайатт, он выскользнул в коридор. После секундного колебания Уайатт последовала за ним.

— Питер, подожди. — Она проглотила гордость, от этого у нее перехватило горло. — Мне нужно кое-что показать тебе.

***

Несколько мгновений спустя они стояли плечом к плечу в гостиной и смотрели на гниющее пианино, молча оценивая ущерб. Питер первым нарушил молчание.

— Уайатт, это…

— Я солгала тебе, — сказала она, прерывая его. — О том, что никогда не практиковала магию.

Пауза.

— Знаю.

— Дело не в том, что я не хотела помочь. Я бы усилила защиту, если бы могла. Я бы помогла тебе, даже если бы… — Она замолчала, слова повисли в воздухе. — Даже если бы ты планировал убить меня перед концом.

Он сжал руки в кулаки. Он все еще не смотрел прямо на нее, и она подумала — всегда ли он так открыто ненавидел ее? Возможно, она была настолько ослеплена тем, как хотела, чтобы все было, что отказывалась видеть реалиии. Ей было больно смотреть на него, даже искоса. Это было все равно, что задеть за живое. Вместо этого она принялась изучать солнечную бусинку, отражавшуюся в хрустальном стекле вазы для попурри.

— Просто я не такая, как мой отец, — сказала она. — Я не садовник, не смотритель, или кем бы он там ни был. Мама часто шутила, что он мог вернуть к жизни кого угодно. Раненое животное, лимонное дерево, луговой цветок.

«Умирающего мальчик», подумала она.

— Но не я, — прошептала она сдавлено. — Я не заставляю вещи расти. Я заставляю их гнить.

Там, навязчивые, как паук, были воспоминания, которые она с таким трудом отгоняла, — мигающие огни скорой помощи. Обвиняющие взгляды сверстников. Вонь разложения, сернистая и странная.

— Знаю, — повторил Питер. Он по-прежнему не смотрел на нее. Воздух между ними словно сгустился.

— Может быть, я могла бы попробовать, — сказала она, все еще глядя в мерцающий шар. — Я имею в виду, усилить защиту. Может быть, я могу что-то сделать, чтобы защитить лес. Я хочу помочь. Просто… не знаю как. Это просто происходит. Это непроизвольно, как чихание.

— Это совсем не похоже на чихание, — возразил он. — Чихание вызывается внешними факторами. Ты черпаешь энергию из внутреннего источника.

Что-то оборвалось у нее в груди. Она сердито повернулась к нему.

— Тебе что-то об этом известно?

— Это не имеет значения, — сказал он. — Слишком поздно. Зверь уже здесь.

Ее кожа покрылась льдом.

— Как такое возможно?

У него не было возможности ответить. Что-то тяжелое с грохотом упало на пол, и они, резко обернувшись, увидели в холле Джеймса, у ног которого лежала стопка досок. На его лице появилось странное подобие улыбки.

— Не прерывайтесь из-за меня, — сказал он, не сводя взгляда с Питера. — Я умираю от любопытства услышать, что ты собираешься сказать. Увидев, что Питер просто смотрит на него, он придвинулся ближе. — Ты собираешься выкопать все свои скелеты? Расскажешь ей, что зарыто в роще?

— О чем он? — потребовала ответа Уайатт.

Питер по-прежнему молчал. Джеймс выдавил из себя смешок.

— Типичный Питер. В тот момент, когда все начинает идти наперекосяк, он захлопывается, как капкан.

Его взгляд метнулся к пианино, и улыбка на его лице слегка угасла.

— Это что-то новенькое. — Он подошел к заплесневелой витрине, под его ботинками крошился мох. Подцепив ногтем большого пальца синие чешуйки лишайника, он спросил:

— Помнишь то лето, когда Уайатт убедила себя, что масляный цветок может стать эффективным детектором лжи?

Он оглянулся на нее, и в его глазах мелькнул едва заметный огонек.

— Ты срывала лютик и клала его нам под подбородок. Если наша кожа желтела, это означало, что мы лжем.

— Помню, — призналась она.

— Мы играли весь день на восточном лугу. Питер стоял в тени, так что не было никакого отражения. А я? Я был под палящим солнцем. Ты так разозлилась на меня, что тебя трясло. Помнишь? Потому что я помню. Ты верила каждому слову в своей собственной игре, и тебя бесило, что я веду себя нечестно. К тому времени, как все закончилось, ты ушла в раздражении, по твоему лицу текли слезы. Питер погнался за тобой, как делал всегда. А я пошел за Питером.

Рядом с ней стоял Питер, словно высеченный из камня.

— К тому времени, когда мы добрались до амбара, — продолжал Джеймс, — мы совсем забыли об этом. Но позже, после ужина, отец вытащил меня в поле. Он был в ярости, решив, что я что-то от него скрываю. «Ты должен быть моими глазами и ушами», — сказал он, но я не имел ни малейшего представления, о чем он. Я понял это, только когда мы поднялись на вершину холма. Луг был опустошен. Ни одного лютика не осталось. Кольца белых шапочек пробивались сквозь мертвые заросли травы.

В уголках его губ заиграла улыбка. На мгновение сквозь суровую внешность проступил образ мальчика, которого она помнила.

— Я сразу понял, что это Уайатт. Это всегда была Уайатт. Каждая вспышка гнева. Каждая слеза. Каждый неожиданный ливень. Но я солгал отцу, когда он спросил, что случилось. Я сказал ему, что мы весь день играли в сарае.

Воцарилась тишина, встречая это заявление. Из мха, как картофельные глазки, выросла гроздь грибов, похожих на соты. Джеймс вытащил один и повертел желтый сморчок в руке.

— Что было на сей раз? — задумчиво спросил он. — Небольшая речь Питера? Мы слышали, как ты плакала глубокой ночью.

— Прекрати, — сказал Питер.

— Ах, вот оно что. — Джеймс повернулся к ним, ослепительно улыбаясь. — Ты обрел дар речи. Что хочешь сказать?

— Оставь ее в покое.

— Я просто разговариваю, — сказал Джеймс, откладывая гриб в сторону. — Во всем этом есть доля иронии, не так ли? Ты так отчаянно пытался защитить ее от того, что ждет ее в лесу, что, похоже, забыл, что самая большая опасность находится прямо здесь, в этой комнате.

Питер покачал головой.

— Не начинай.

— Я ничего не начинаю. Я заканчиваю. Посмотри на себя, Питер. Чувство вины съедает тебя заживо. Не будь таким мучеником… облегчи душу. Расскажи ей, что ты скрываешь.

На мгновение Уайатт показалось, что Питер сейчас бросится на него. Костяшки пальцев побелели, а брови нахмурились, как грозовые тучи. От него исходила тихая ярость, когда он, поджав хвост, вышел обратно в коридор, не сказав больше ни слова. Джеймс последовал за ним, Уайатт — за ним по пятам.

— Джейми, — позвала она, стараясь не отставать. — Оставь его.

Он стряхнул ее с себя и догнал Питера под сводчатой аркой столовой.

— Ты загнал себя в угол, — сказал он, когда Питер протиснулся мимо него в залитый солнцем уголок. — Ты не можешь рассказать ей о том, что ты сделал, не потеряв ее, но ты не сможешь защитить ее, пока она остается в неведении. Ты знаешь, как это называется? Уловка-22.

Питер уперся ладонями в широкий стол, отчего мышцы на его руках напряглись. Посередине стояла неглубокая миска для теста, в которой лежала очищенная мякоть яблок. Черная муха жужжала вокруг сморщенного фрукта, раздраженная тем, что ее потревожили. Ее непрерывное жужжание отдавалось в ушах Уайатт. У нее кружилась голова.

— О чем он говорит?

— Ни о чем, — огрызнулся Питер, даже не взглянув на нее. — Не слушай его.

— Все тот же старина Питер, — пропел Джеймс. — Ты всегда был бесхребетным трусом.

Плечи Питера напряглись.

— Заткнись.

— Это так эгоистично. Ты не расскажешь ей, какую ужасную вещь совершил, потому что знаешь, что она больше никогда не будет смотреть на тебя так, как раньше, и тебе невыносима мысль об этом.

— Я сказал, — послышался сквозь рычание голос Питера, — заткнись.

Улыбка Джеймса стала еще шире.

— Вот вопрос: как, по-твоему, она посмотрит на тебя, когда твои руки сомкнутся у нее на горле?

Уайатт не ожидала такого выпада Питера. Она едва успела броситься между ними, как раздался громкий удар его кулака в челюсть Джеймса. Джеймс опрокинулся на закрытую клетку, и от столкновения разномастные пластины вылетели из своих пазов. Фарфор разбился о хрустальное стекло, когда парень засмеялся, потирая окровавленную губу. Он выглядел невменяемым, его улыбка была острой, как бритва, между зубами сочилась кровь.

— Бедный Питер. Я задел его за живое?

Единственным ответом Питера было броситься во второй раз, с силой прижав Джеймса к шкафу. Дверцы треснули от удара, и вокруг них посыпалось старинное стекло, когда Джеймс оттолкнул Питера.

— Я просто говорю так, как это вижу.

Питер оттолкнул его. Когда Джеймс ударился позвоночником о решетку, увядающий каскад адиантума на крышке шкафа зашевелился. Отдельные листья закружились вокруг них желто-зелеными вихрями.

— Я убью тебя, — кипел Питер, тыча пальцем ему в лицо. — Я прикончу тебя, черт возьми.

Брызгая кровью, Джеймс развел руки в стороны. Его черные глаза вызывающе сверкали.

— Во мне не осталось ничего, что можно было бы убить, дорого й.

На этот раз, когда Питер бросился на него, он закричал. Прежде чем Уайатт успела броситься в гущу событий, он нащупал руками горло Джеймса. Оттолкнув ее локтем, он надавил большим пальцем на обнажившуюся яремную вену Джеймса.

— Питер! — Уайатт вцепилась в него, царапая ему бицепс. — Питер. Отстань от него!

Но Питер ее не слышал. Он был в нескольких дюймах от лица Джеймса, его хватка была крепкой, как тиски.

— Больше никаких игр, — приказал он, пока Джеймс хватал ртом воздух, обхватив запястья Питера. — С этого момента ты не будешь на нее смотреть. Не будешь с ней разговаривать.

— Питер, остановись. — Паника Уайатт была буйной. Она вспыхнула у нее в груди. Кровь заструилась по венам. Она разорвала тугой жгут на предплечье Питера. — Отпусти его.

Питер стряхнул ее с себя, его хватка усилилась. Прижатый к сломанной двери клетки, Джеймс выдавил из себя сдавленный смешок. На его шее вздулись вены, когда он пытался нащупать опору пятками, кровь красными ручейками стекала по подбородку.

— Ты убиваешь его! — Ее голос звучал прерывисто. Этот крик поглотил дом. Она рванула на себя его футболку и почувствовала, как хлопок рвется под руками, прогибаясь, как парус во время шторма. Вздох, вырвавшийся из груди Джеймса, был лишенным воздуха, странным — такой звук издает человек, когда умирает. Страх растекся по ее телу, как акварельная краска.

На этот раз, когда крик застрял у нее в горле, она дала ему волю.

— Питер!

Раздался мгновенный, разрушительный треск земли, что-то с грохотом обрушилось на дом. Она почувствовала это как внутри, так и снаружи — сильный, неистовый раскат грома. Ощущение, что мир разрывается на части. Их троих отшвырнуло друг от друга, со стропил посыпалась пыль.

Уайатт первой пришла в себя.

— Что, черт возьми, это было?

Напротив нее стоял Питер, тяжело дыша, волосы падали ему на глаза. Джеймс прислонился к шкафу, запрокинув окровавленный подбородок к потолку. На его шее уже начали образовываться синяки. Когда он заговорил, его голос был хриплым.

— Посмотри. Мы расстроили Уайатт.

Взгляд Питера метнулся к Уайатт и задержался на ней. Они оба одновременно двинулись из столовой в фойе, где куры, обезумев, носились как угорелые и громко квохтали. Они один за другим поднялись по лестнице, перешагивая через разбитые семейные портреты, рамы которых ломались, как кости. В дальнем конце коридора свет из открытой двери ее спальни лился забавными белыми полосами.

Комната исчезла, ее поглотила плакучая беседка из ветвей. Черепица свисала с потолка замшелыми сталактитами. Мутная вода сочилась из колышущихся желобов, забитых толстым слоем опавшей листвы. Пол прогнулся пополам, из-под кусков коры торчали обломки твердой древесины. Там, где когда-то было окно, было только небо. Вырванная с корнем ива вросла в стену дома. Ее сгнившие внутренности валялись на подоконнике.

Там, где она сидела. Где ей снились сны. Где она влюбилась в своего убийцу.

«Подходит», — тупо подумала она и громко рассмеялась. Это было почти поэтично. Дерево гнило изнутри, и она тоже.

— Уайатт, — Питер встал перед ней. — Цветочек, посмотри на меня.

Она этого не сделала. Она уставилась на его грудь. На прореху в его рубашке. На маленькую голубую пуговицу, которая висела у него на груди. Ее пуговица. Ее мишка. Ее спальня. Ее сердце. Все разлетелось на миллион маленьких кусочков. Где-то позади нее по полу прошаркали ботинки.

— Она в шоке, — раздался все еще хриплый голос Джеймса. — Можешь ли ты ее винить?

Питер напрягся.

— Убирайся.

— Я?

— Это ты виноват.

— Я бы с удовольствием послушал, как ты собираешься свалить все на меня.

— Прекратите болтать, вы оба. — Голос Уайатт звучал чужеродно даже для нее. Сердце у нее в груди сильно забилось. Ее кровь была горячей, как огонь, и ее невозможно было подавить. Ей хотелось закричать, разорвать их обоих на части. Она хотела сказать им, что они ведут себя как дети, что они все разрушают, но правда заключалась в том, что все и так уже было разрушено. Она просто была слишком беспечна, чтобы заметить это.

И вот, вместо того чтобы закричать, она выдавила из себя сдавленный вздох и сказала:

— Помоги мне собрать вещи.

18. Уайатт

Уайатт лежала, распластавшись, как бумажная кукла, на кровати в гостевой комнате. Обливаясь потом, как в лихорадке и уставившись в потолок. Задыхаясь от сожаления. В последний раз она так сильно теряла контроль над собой зимой. Холодный январь, снег на мощеных дорожках Салема таял, превращаясь в черную, как сажа, слякоть. Врач скорой помощи завернул ее в майларовое одеяло, чтобы справиться с шоком. Она сидела на заднем сиденье машины скорой помощи, стуча зубами и с окровавленными ладонями, и смотрела, как они укладывают тело на носилки.

С того самого дня она каждый день старалась изо всех сил не вспоминать. Не чувствовать. Отмерять эмоции маленькими аккуратными ложечками, а не глотать их целиком, задыхаясь. Контролировать себя, вместо того чтобы давать волю ярости, способной вырвать дерево с корнем.

Воздух в комнате был затхлый, окно забито досками. Небо между планками было темным, как чернила, хотя солнце зашло совсем недавно. На соседней подушке, свернувшись калачиком, лежала Крошка. Она была в задумчивости, взбешенная нашествием домашней птицы. На руках Уайатт обмяк Кабби, глядя на нее снизу вверх своим печальным взглядом циклопа.

На полу расположился Питер.

Он сидел спиной к двери, положив руки на колени. Он не шевелился уже несколько часов, но и она тоже. Весь день Джеймс продолжал стучать молотком, забивая окна первого этажа досками, несмотря на то, что в стене дома теперь зияла огромная дыра.

— Ты можешь идти, — сказала она, и не в первый раз. Она не это имела в виду. Не совсем это. Мысль о том, что она останется наедине со своими мыслями, приводила ее в ужас. Но оставаться наедине с Питером было настоящей пыткой.

Она услышала шорох. Из темноты донеслось хриплое:

— Я в порядке.

— Мне не нужен надзиратель. Мне некуда бежать.

Последовала пауза. Он тихо сказал:

— Ты не заключенная, Уайатт.

— Да? Но я чувствую себя таковой.

Ему нечего было на это сказать, и они снова погрузились в молчание. Снаружи в темноте завыл койот, издав такой пронзительный вопль, что у нее волосы встали дыбом, и это мгновенно насторожило ее. Она перевернулась на бок и увидела, что Питер пристально смотрит на нее, черты его лица под тонкими косыми лучами луны превратились в полосы света и тьмы. Он не отвел глаза, и она тоже. Подтянув колени к груди, Уайатт подложила ладони под щеку. В конце концов отрывистое тявканье койота снова сменилось тишиной.

— Раньше ты просил меня рассказывать тебе истории, — сказала она, когда все стихло. — Когда ты не мог заснуть. Помнишь? Ты забирался в постель и приставал ко мне, пока я не рассказывала тебе подробности о любой книге, которую читала. Мы засыпали, разбираясь с сюжетными дырами.

Он не ответил, но она видела, как поднимается и опускается его грудь, как учащается дыхание. На пуговице его рубашки отражался лунный свет, подмигивая ей сквозь разорванную белую футболку. У нее сжался желудок.

— Я бы хотела, чтобы ты попросил меня рассказать историю прямо сейчас.

Между ними повисла тишина. «Я бы хотела, чтобы ты забрался ко мне в постель». Она знала, как опасно желать этого. Ее воспоминания были ложью… он никогда не был тем мальчиком, которым она его считала. Но она не могла больше ни минуты лежать здесь в одиночестве, чувствуя, как у нее разлагаются внутренности. Она хотела, чтобы ее обняли. Хотела, чтобы все было так, как пять лет назад, до того, как все пошло наперекосяк.

Всего на несколько минут она захотела притвориться.

В лунном свете глаза Питера казались черными. В них не было и следа голубизны. Он повернул голову, и связь между ними оборвалась.

— Засыпай, Уайатт.

Спазм в горле превратился в ком. Она с трудом сглотнула и откатилась от него, натянув одеяло до подбородка. Прямо за окном лягушка-бык разразилась скрипучим монологом. Она закрыла глаза, чувствуя себя разбитой на куски, как дерево под ударом топора.

Она ждала сна, но сон не приходил. Уайатт слишком остро ощущала пристальный взгляд Питера. От этого ощущения у нее по телу пробежала дрожь, как от камешка, брошенного в озеро.

— Джеймс сказал, что от него не осталось ничего, что можно было бы убить, — сказала она. — Что он имел в виду?

Питер не ответил. Она услышала, как заскрипело дерево, когда он сменил позу, как зашуршали его носки по полу. Где-то внизу запищал цыпленок.

— Что произошло между вами двумя? Я имею в виду, тем прошлым летом.

— Ты была там, Уайатт, — последовал сухой, как листва, ответ. — Мы поссорились.

Это была ложь. Он лгал ей.

— Но вы всегда ссорились. Все время. По любому поводу. Здесь все по-другому. Будто… будто он больше не Джеймс.

И тут же она услышала, как Питер поднимается на ноги. Она села как раз вовремя, чтобы увидеть, как он открывает дверь в коридор.

— Питер, не уходи.

Он замер, его плечи напряглись.

— Я должен, я не могу дышать, Уайатт.

Что-то бессловесное шевельнулось глубоко в ее груди.

— Тогда останься и поговори со мной.

— Я не могу. — Его голос прервался, слегка дрогнув. — Я все делал неправильно. Всё. И я не знаю, как это исправить. А потом, сидеть вот так рядом с тобой, я… я не могу дышать.

Дверь за ним закрылась. Мягко, не хлопая.

Она осталась одна.

Она откинулась на спинку стула, поморщившись от того, что швы натянулись. Накрыв голову подушкой, она подавила крик. Лежала так какое-то время, прислушиваясь к хриплому кваканью лягушки-быка и своему собственному дыханию на подушке, пока, в конце концов, не заснула.

Она не знала, что ее разбудило. Какой-то звук? Ощущение? Уайатт лежала на боку, постепенно ощущая ровное дыхание на своем затылке. Мягкое и медленное, будто кто-то спал. Опасная надежда зародилась у нее в груди, когда по комнате пронесся тяжелый вздох. Матрас заскрипел под шевельнувшимся телом.

Она тихо прошептала:

— Питер?

Дыхание замедлилось, превратившись в призрачную тишину. От этого звука у нее по коже пробежал необъяснимый холодок. Она знала, что Питер умеет молчать. Она выросла с этим. Злилась на это. Фантазировала об этом. Но тут было что-то другое.

Она осторожно перекатилась на бок и столкнулась нос к носу с кем-то, кто носил ее лицо. У нее вырвался крик. Она отползла назад, увлекая за собой простыни, и ударилась копчиком об пол с такой силой, что теперь останется синяк.

На кровати села и потянулась другая Уайатт Уэстлок. Ее жуткое подобие смотрело на нее сверху вниз пустыми бездушными глазами. На нем было платье цвета слоновой кости, похожее на кожу, из гофрированных кружев, пропитанных водой. Рыжие волосы прилипли к горлу густыми влажными прядями, будто оно дотащилась сюда по грязи. Его ладони были мокрыми от крови, на них виднелись глубокие кровоподтеки. Будто что-то мертвое проникло в вены и превратилось в гниль.

— Кто ты? — с трудом выдохнула она.

— Я — это ты, — сказало оно голосом, который так поразительно походил на ее собственный, что Уайатт подумала, будто ей это снится. Она медленно попятилась к двери, изо всех сил стараясь не спугнуть существо со своим лицом и не заставить его броситься в погоню.

— Как ты попала в дом?

— Все твои обереги разлетелись в клочья, — сказало существо, — и ты оставила за собой такую ароматную тропинку, по которой я смогла пройти. Я собирала крошки твоих страданий по всей иве и сыпала их тебе в постель. Сладкие, сладкие печали.

— Почему у тебя такой вид? — Она была уже почти у двери, простыни волочились за ней мягкими белыми лужицами. — Выглядишь как я?

— Я выгляжу так, — сказало существо, и его губы изогнулись в кроваво-красной улыбке, — как будешь выглядеть ты в тот момент, когда будешь бояться больше всего.

Дверь в ее комнату распахнулась. Ручка врезалась в стену с такой силой, что гипсокартон с грохотом посыпался на пол. Питер стоял в коридоре, из-за его спины струился желтый свет. Он даже не взглянул на Уайатт. Он смотрел только на существо с ее лицом.

— Уходи, — сказал он.

Существо не сдвинулось с места.

— Нравится то, что ты видишь? Или это пугает тебя?

Питер выругался в ответ. Он достал из кармана зажигалку Джеймса, и в тот момент, когда открыл крышку, на фитиль попала искра. Не раздумывая, он бросил зажигалку на кровать. Лоскутное одеяло мгновенно загорелось. Существо издало леденящий кровь вопль, закрыло руками лицо, его красный-прекрасный рот исказился в ужасную дугу.

Фигура выбралась из постели, юбка была окутана ореолом огня, и бросилась к заколоченному окну. Топот бегущих ног сменился жужжанием насекомых, и Уайатт отшатнулась, когда целая колония жуков-щелкунов взобралась по стене и маслянистым, переливающимся роем вылетела в забаррикадированное окно.

Последовала глубокая тишина — ужасная, похожая на пустоту тишина, когда кислород поглощается в вакууме. А затем матрас загорелся. В центре этого ада лежал Кабби, его голубой пуговичный глаз вспыхивал золотом, пока он горел. Уайатт вскочила на ноги, выпуталась из простыней и, пошатываясь, направилась к огню.

Она не успела убежать далеко, так как Питер поймал ее за талию. Ноги Уайатт взметнулись к небу как раз в тот момент, когда рухнул первый столбик кровати. Волна жара обожгла ее голени, и они, пошатываясь, вышли в коридор, путаясь в конечностях. Она оттолкнула его от себя, как только они отошли подальше от самого худшего.

— Там Кабби, — сказала она, проталкиваясь локтями обратно в комнату. Он преградил ей путь, схватив за запястья и прижав спиной к противоположной стене.

— Это всего лишь медведь, Уайатт.

Она попыталась вырваться, но его хватка была крепкой, как тиски. Позади него старая бумага в цветочек начала желтыми завитками отслаиваться от стены. Коридор наполнился дымом, черным, как сажа, и обожженным гарью. Она перестала сопротивляться, ее глаза защипало от слез. Питер нежно прикоснулся своим лбом к ее.

— Оставь, — прошептал он.

— Вы оба, пошевеливайтесь. — Джеймс прошествовал по коридору, без рубашки и невыспавшийся, сжимая в руке красный огнетушитель из-под кухонной раковины. Протиснувшись мимо них обоих, он выдернул чеку и выпустил густую струю белой пены на разгорающееся пламя, туша его до тех пор, пока от кровати не осталась лишь зола. Огромные клубы древесного дыма поднимались от матраса, словно из дымохода.

Некоторое время после этого они втроем стояли в тишине и смотрели на дымящиеся руины.

Сердце Уайатт замерло где-то в горле, ее мир рушился. Она вернулась в Уиллоу-Хит, потому что была уверена, что хотела сжечь его — попрощаться с ним одним щелчком спички. Но это было все, что у нее осталось от них. Это было все, что у нее осталось от нее самой.

Это было место, где они спали бок о бок медленным, потным летом. Место, где они мечтали, рассказывая истории под одеялом, в темном свете звезд, ярком, как булавочная иголка, свете фонаря из консервной банки. Место, где они смеялись, плакали, ссорились.

Место, где они выросли, даже если те, кем они стали, сейчас были незнакомцами.

Дым медленно просачивался сквозь щели между досками. Уайатт взглянула на Питера, ожидая увидеть его таким же отчужденным и недосягаемым, как всегда. Вместо этого он выглядел бледным, как призрак, в дымной темноте, не мигая уставившимся на останки кровати. В тот момент она отдала бы почти все, чтобы узнать, о чем он думает.

В конце концов, Джеймс нарушил молчание.

— Что это было?

— Страж Смерти, — ответил Питер.

— Это было похоже на меня, — добавила Уайатт, потому что она не хотела быть единственной, кому нечего сказать. — Или на мою кровавую, кошмарную версию.

— Э, — Джеймс шмыгнул носом и провел рукой по лицу. Костяшки его пальцев были покрыты ржавчиной, а на ключице виднелась полоска чего-то темного и влажного, оставленная кистью.

Она уже собиралась спросить, что, черт возьми, с ним случилось, когда Питер сказал:

— Каждый видит что-то свое перед лицом стража смерти. Мне показалось, что это не ты.

— О. — Она прислонилась спиной к стене, колени у нее задрожали. — Какое облегчение… я выглядела отвратительно. — Шутка не удалась. Никто не засмеялся в ответ. Отчаянно пытаясь прервать тягостное молчание, она спросила:

— А что видел ты?

— Это не имеет значения. — Румянец так и не вернулся на лицо Питера.

— Для меня имеет, — сказала она. — В любом случае, вам двоим не обязательно было проделывать весь этот путь сюда и поджигать все вокруг. Я все уладила.

— Разве? — криво усмехнулся Джеймс.

— Я так и сделала. Я была в нескольких секундах от того, чтобы ударить ее прямо в селезенку.

— Это не смешно, Уайатт, — сказал Питер.

— Ты абсолютно прав. Ужасно несмешно думать, что что-то другое могло убить меня еще до того, как у тебя появился шанс.

Он пронзил ее испепеляющим взглядом.

— Оно не убило бы тебя. Оно не поедает плоть. Оно питается горем.

Она подавила дрожь.

— Но когда оно нашло на меня, я не горевала. Я спала.

— Не все происходит по той же линейной схеме, что и у простых смертных, — сказал Джеймс, возясь с клапаном огнетушителя. — Сегодня ты не горевала, но перед концом ты будешь горевать.

Это прозвучало как угроза, произнесенная с небрежной легкостью, с которой Джеймс Кэмпбелл обычно объявлял обо всем. Окутанный дымом, он выглядел как во сне, его черты лица были непроницаемы. Это было чье-то воспоминание о мальчике, а не реальный мальчик. Подозрение, влажное и холодное, закралось в ее душу.

— Откуда у тебя может быть представление о том, как работает страж смерти? И не говори мне, что ты изучал это в начальной школе, потому что я точно знаю, что ты этого не делал.

— Я случайно услышал, как мой отец рассказывал об этом, — сказал Джеймс, слегка пожав плечами.

— О, да? Когда же?

Первый признак нетерпения искривил его губы.

— Мне нужно заглянуть в дневник.

— Не будь таким придурком. Мы проводили вместе каждую минуту каждого лета. Мы видели все то же самое, что и раньше, а значит, слышали одни и те же разговоры.

— То же самое и с Питером, но я не вижу, чтобы ты на него кричала.

— Я не кричу. — Она оборвала свой крик, сдерживая раздражение. — Питер не такой, как все, и ты это знаешь. Джеймс, которого я знала, не стал бы скрывать от меня ничего подобного.

— Значит, ты обвиняешь меня во лжи?

— Я просто не думаю, что ты говоришь мне всю правду.

Он не стал этого отрицать.

— Интересно, что ты подвергаешь сомнению все, что я тебе говорю, но, похоже, у тебя нет проблем с доверием к Питеру.

Уайатт ощетинилась.

— Я не доверяю Питеру.

— Он прав, — вмешался Питер, чуть громче, чем следовало. — Насчет стража смерти, действующего в пространстве вне времени. Вот как это работает. Он прослеживает путь твоей жизни и отражает твое собственное лицо в тот самый момент, когда ты смотришь смерти в глаза. Если он проник в дом, это означает, что последние защитные чары пали. Несколько заколоченных окон ничего не изменят… мы здесь больше не в безопасности.

— У меня все лучше получается кровопускание, — сказала Уайатт. — Последнее растение, которое я выращивала, проросло грибами. Я имею в виду, оно погибло, но на следующее утро в земле были маленькие желтые мителлы двулистные. Это лучше, чем ничего. Может быть, я смогу попытаться защитить дом.

— Если ты хочешь сидеть сложа руки и изображать из себя Сабрину, давай, — сказал Джеймс. — Пусти себе кровь ради Питера. Посмотрим, к чему это приведет.

Гнев Уайатт превратился в искры.

— Я делаю это не ради Питера, я делаю это для всех нас.

— И каков твой план? Прожить достаточно долго, чтобы умереть?

— Это нечестно.

— Но это правда, не так ли? — Он придвинулся ближе, и от него серыми струйками повалил дым.

— Ты сказала, что не доверяешь Питеру, и все же необъяснимым образом позволила ему уговорить тебя на союз. Что произойдет, когда вашему маленькому партнерству придет конец? Ты вообще задумывалась об этом? До кровавой луны осталось пять дней, Уайатт. У нас нет времени на раздумья.

Напоминание тяжким грузом повисло между ними, как отражение предупреждения, которое она получила от незнакомца в капюшоне в тот самый первый день:

— Если ты такая умная, как, кажется, думаешь, тогда сама отдашь его зверю. Быстро, пока не взошла кровавая луна.

Уайатт взглянула на мальчика, о котором шла речь, и обнаружила, что он смотрит на нее, его взгляд был непроницаем. Она подумала — хотя и не хотела этого — обо всех тех летних прогулках на лугу. О душных ночах под ее навесом, о коже Питера, пахнущей дымом и металлом. Из дневника ее отца, исписанного чернилами от руки:

«В моей власти покончить с этим… заткнуть пасть ада и подчинить мальчика одним кровавым ударом».

Как будто точно зная, о чем она думает, Джеймс сказал:

— Мы отдадим Питера на растерзание зверю, и все это исчезнет.

Я тяжело выдохнула.

— Как ты можешь так говорить?

— Потому что это правда. — Он склонил голову набок. — Разве не этого ты от меня хотела?

— Хватит, — сказал Питер. — Перестань давить на нее.

Даже не взглянув в ее сторону, он выскользнул в коридор. Уайатт осталась стоять, уставившись на то место, где только что был Питер, ощущая на языке привкус пепла. Когда она снова взглянула на Джеймса, то обнаружила, что тот хмуро смотрит на нее сверху вниз, а впалые щеки в темноте придают ему изможденный вид.

— У тебя на груди кровь, — заметила она.

Джеймс потер ключицу, разглядывая багровую полоску, которая появилась на большом пальце.

— Значит, так и есть, — задумчиво произнес он, будто даже не осознавал, что она там была.

Ее охватило беспокойство. Когда Питер ушел, ей захотелось расспросить его… потребовать, чтобы он рассказал ей, где был сегодня вечером и что делал. Более того, она хотела спросить его, что случилось с тем мальчиком, с которым она выросла. Она не узнавала человека, стоявшего перед ней, с его слишком темными глазами и плотоядной улыбкой, с его внезапной тягой к жестокости. Джеймс, которого она помнила, сделал бы все возможное, чтобы вытащить их из этой передряги. Всех. Даже Питера.

Вместо всего этого она лишь спросила:

— Почему я?

От его мрачного взгляда у нее мурашки побежали по спине.

— Что ты имеешь в виду?

— Если ты так сильно хочешь избавиться от Питера, почему бы тебе просто не избавиться от него самому?

Он, казалось, обдумывал ее вопрос, рассеянно потирая сине-зеленые ссадины на шее. Отпечатки пальцев Питера, оставшиеся после него, как эхо.

Наконец, он сказал:

— Возможно, я уже пытался.

Прежде чем она смогла осознать смысл его слов, он наклонился и поцеловал ее в кончик носа. А потом он тоже ушел, и Уайатт осталась одна.

19. Питер

На следующее утро солнца вообще не было видно. Небо над холмами было серым и расплывчатым, окутывало весь Уиллоу-Хит пеленой цвета горохового супа. Внутри дома было темно, как ночью, окна в каждой комнате были заколочены досками.

Питер нашел Уайатт в столовой, она сидела, подложив руку под щеку, и размеренно дышала. Надетый на ней его свитер висел, как платье, рукава с двойными манжетами скрывали ее руки. На коленях у нее лежал старый фотоаппарат Джеймса «Полароид», объектив поблескивал в свете люстры. Несколько проявленных фотографий были разбросаны по столу, как листья. Неподалеку Кура жевала опавшие девичьи волосы, глядя на Джеймса со своей обычной стальной проницательностью.

Он осторожно выдвинул стул и опустился на него. Уайатт, сидевшая во главе стола, не шевельнулась. На этот раз она спала крепко и без криков. Редкий вид ее умиротворенной натуры заставил что-то сжаться внутри него. Очень долго он сжимал свой гнев в зубах, как удила. Пережевывая его, пока у него не свело челюсти, и он не начал бредить, сходя с ума от послевкусия. Умирая в тишине. Живя в тишине. Выживая в тишине.

Просто. Просто. Просто.

И вот наконец появилась Уайатт. Ключ к его свободе. Ее карие глаза и голова, полная мечтаний, ее рука, скользящая в его руке. В ней не было ничего простого. В ней не было ничего легкого. И все же долгие годы он цеплялся за нее так крепко, как только мог. И теперь, в итоге он не знал, как ее отпустить.

Зверь прав. Он был трусом.

Но прошлой ночью он взглянул в лицо стражу смерти и увидел, чем все закончится. Проще всего было позволить этому случиться.

Осторожно, чтобы не разбудить ее, он собрал разбросанные фотографии и просмотрел их одну за другой. На первых снимках под разными углами была запечатлена комната для гостей— стены почернели, обои отслаивались, на месте кровати была яма с золой. Следующая серия снимков показывала ее спальню. Там расположилась огромная старая ива, воткнутая в пол, как плачущая гильотина. Ещё была кровать с изорванным в клочья балдахином. Далее следовала череда фото комнат, заросшего мхом рояля, полного разбитых тарелок из буфета.

Взглянув на последнее фото, он остановился.

Его внимание привлекла не кухня с заколоченными окнами и сидящими на насестах курами. Дело было не в почерневшем цементном растворе или гниющей вазе с фруктами на кухонном столе. Вместо этого на фото его внимание привлек человек в холле, застигнутый врасплох, его черные глаза смотрели на Уайатт.

Кожа Питера покрылась испариной, а в животе поселилось беспокойство. Потому что мальчик на фотографии был призраком. Там, куда падал свет, он был очень похож на Джеймса. Темные волосы, темные глаза, чуть заметная улыбка. Но в тени он был похож на труп. Он стоял с обнаженными ребрами и обмякшими конечностями, одна половина его рта была приоткрыта в оскале скелета.

Питер осторожно сунул фотографию в карман и поднялся, чтобы уйти, и выругался, когда ножки его стула зацокали по дереву. Звук вывел Уайатт из сна — сначала медленно, а затем внезапно. Она резко выпрямилась, глядя на него остекленевшими от лихорадки глазами.

— Что ты делаешь?

— Что ты делаешь? — он переадресовал вопрос. Фотография ощущалась как порох в кармане. Трус, пробежало у него пульсом по венам. Трус, трус, трус.

— Вот это? — она положила фотоаппарат на стол и собрала фотографии в стопку. — Это для страховой выплаты.

— Что?

— Несколько лет назад, после того как в магазин моей тети вломились грабители, ей пришлось работать со страховыми агентами. Они попросили фотографии ущерба. — Она подняла руки над головой, и рукава его рубашки упали ей на локти. Это движение привело к тому, что она вздрогнула и почти мгновенно съежилась. — Не думаю, что они обвинят меня в том, что я испортила спальню, потому что нет способа доказать, что я вырвала с корнем целое дерево. Но по поводу комнаты для гостей могут подумать, что это поджог. История с зажигалкой не поможет.

Он медленно опустился обратно в кресло.

— Не все ли тебе равно? Я думал, ты пришла сюда, чтобы сжечь это место дотла.

— Так и было. — Она щелкнула по случайно попавшей фотографии и смотрела, как та крутится по столу. — Я не знаю, может быть, Джеймс был прав. У меня нет плана. Я сидела и ничего не делала несколько дней, просто ждала конца. Но мы выросли здесь. Мы трое. И, может быть, я не осознаю, во что мы превратились, и, возможно, уничтожим друг друга прежде, чем все закончится, но это наш дом.

— Это не мой дом, — напомнил он ей.

Она закрыла глаза, но он успел заметить, как в них промелькнула обида.

— Рано или поздно это закончится, — сказала она. — А когда пыль уляжется, кому-то нужно будет присмотреть за домом. Так что я фотографирую.

Когда он замолчал, она взглянула на него. Уайатт сидела так близко, что он мог протянуть руку и коснуться ее, и все же он никогда не чувствовал себя так далеко от нее, как в сейчас. Это было почти смешно. Последние пять лет его преследовали мысли о ней. Он видел ее, когда засыпал. Когда просыпался. В темноте ночи и в знойный день. А теперь она вернулась и продолжала преследовать его.

Они оба.

Фотография в его кармане весила десять тысяч фунтов.

— Не думала, что увижу тебя сегодня, — сказала она, тыча пальцем в полароидный снимок. — Только не после вчерашнего вечера.

Он подумал о прокуренной комнате и о том, как зверь играл с головой Уайатт, ломая их обоих, как маленьких кукол:

— Что будет, когда вашему маленькому партнерству придет конец?

Не говоря ни слова, он поднял кожаный шнурок над головой и положил его между ними. Маленький голубой глаз громко звякнул о крышку стола.

— Я хотел извиниться, — сказал он. — За Кабби. Я знаю, как много он для тебя значил.

Уайатт не взяла ожерелье. Она смотрела на пуговицу так, словно это была гремучая змея.

— Я все утро думала, — сказала она. — Снова и снова прокручивала в голове один и тот же вопрос. Что видит мальчик, который умирал сотни раз, когда смотрит в глаза стражу смерти?

Питер подумал о бледном лице стража смерти, о том, что он увидел в его освещенном солнцем взгляде. Он понимающе наблюдал за ним, его безмятежная улыбка была отражением его собственной. То, как он внезапно понял, без малейших сомнений, что его дни на этой вонючей стороне неба подходят к концу.

— Возьми ожерелье, Уайатт, — сказал он.

— Я не хочу.

— Я отдаю его тебе.

— Я не хочу его, — повторила она. — Я хочу, чтобы ты ответил на мой вопрос.

Он вскочил на ноги, чуть не опрокинув стул позади себя. В животе у него все сжалось. В голове был сплошной ужас. Он и раньше был близок со смертью. Он не считал ее своим врагом. Это был просто временный, прощальный вздох.

Но это? Он не мог дышать. Только не с отражением стража смерти в его голове. Только не со взглядом Уайатт на его лицо и трупом Джеймса в кармане. Дом сжимался вокруг него, как саркофаг. Его хоронили живьем.

Когда он повернулся, чтобы уйти, Уайатт поднялась вслед за ним.

— Питер, — сказала она, — не уходи.

Он выскользнул в коридор, не ответив. Курица шарахнулась в сторону, испуганная его внезапным появлением.

— Джеймс прав, — сказала Уайатт. — Ты трус.

Эти слова были подобны зажженной спичке. Он взорвался и в ярости набросился на нее. Она была в полушаге от него, и ей пришлось резко остановиться, чтобы избежать столкновения.

— Повтори, — приказал он, его голос стал на целый регистр ниже.

В ее глазах вспыхнул огонь.

— Ты трус.

— Ты так думаешь? — Он заставил ее отступить на шаг, и она уступила. — Знаешь, это забавно… я прожил много жизней. Это были короткие жизни — чахлые и пустые — но они были моими. И за все это время никому ни разу не пришло в голову спросить меня, чего я хочу.

Еще шаг, и она ударилась бедром о буфет, задев вазу с увядшими цветами.

— Мне поклонялись, — продолжал он. — Меня прославляли. Меня умащали елеем и делали все подношения. Гильдия вела себя так, словно это был настоящий дар — быть любимым смертными. Но я никогда не просил их обожания. Я никогда не просил бессмертия. Я никогда не просил ничего из этого.

На этот раз, когда он столкнулся с ней, она отлетела в угол. Он уперся руками в стену, зажимая ее там.

— Ты хочешь, чтобы я дал тебе ответы? Ты хочешь, чтобы я открыл тебе свою душу? А как насчет того, чего хочу я?

Она вглядывалась в его лицо, ее голос перешел на шепот.

— Чего ты хочешь?

И вот он — неразрешимый вопрос с невозможными ответами. Он хотел узнать, остался ли прежним вкус ее губ после стольких лет. Он хотел исправить все ужасные поступки, которые совершил. Он хотел вернуться к прошлой ночи — к молчанию лягушки-быка и ее глазам, потемневшим от подтекста, — и забраться в постель рядом с ней.

Но было слишком поздно.

— Я хочу уйти, — сказал он. — И не хочу, чтобы ты шла за мной.

***

Когда Питер добрался до главной спальни, было уже поздно. Ощупывая пульсирующую жилку на виске, он остановился на пороге. Уайатт крепко спала в постели, ее грудь вздымалась и опускалась под лоскутным одеялом. Рядом с ней развалился зверь.

— Убирайся, — приказал Питер.

Морда зверя расплылась в улыбке.

— Меня попросили быть здесь.

— Мне все равно. Я же говорил тебе держаться от нее подальше.

При жизни улыбка Джеймса Кэмпбелла была заразительной, как зевок. После смерти она выглядела только тревожащей. Он производил впечатление опустошенного мальчишки. «Ты раскрываешь свои карты», - говорила она.

— Ты знаешь, я не причиню ей вреда.

— Нет, — согласился Питер, — только нашепчешь ей на ухо свой яд.

— Необходимо сделать подношение. — Существо откинулось назад, вяло закинув руки за голову. — Ты видел, что там происходит. Самые темные уголки леса проливаются кровью на ферму. Мир Уайатт не может так долго удерживать таких, как я, не разрушаясь. Он трещит по швам.

— Так уходи, — выплюнул Питер. — Забирайся обратно в нору, из которой выполз.

Улыбка скелета стала еще шире.

— Только с тобой, любовь моя.

В конце концов, Питер устроился на бархатном диване у окна, примостившись на соседней подушке. Кошка казалась такой же напряженной, как и он сам, ее хвост подрагивал, а взгляд был острым и настороженным. Он не стал бы затевать драку — не сейчас, когда очередная стычка могла разбудить Уайатт и вызвать подозрения, — но и не оставил бы ее здесь одну.

Каким-то непостижимым образом минуты пролетали незаметно. Они громоздились одна на другую, пока не превратились в тихий, удушающий час. И все это время зверь наблюдал, как он ерзает, с этой ужасной улыбкой на морде. Уайатт тихо похрапывала, свернувшись калачиком под одеялом.

В конце концов, несмотря на все свои усилия, Питер заснул. Он то проваливался в сон, то выходил из него, мучимый видениями стража смерти, его желтоватого лица, сияющего на солнце и улыбающегося. Преследуемый воспоминаниями о том, как Уайатт Уэстлок прижималась своими губами к его под грозовым небом, мыслями о том, как она снимет с него кожу и обнаружит темно-синие веера сцеволы, обвивающие его кости.

Когда он проснулся, у него было ощущение, что это Джеймс разбудил его.

«Не Джейми», — произнес голос в его голове. — «Его труп».

Эта мысль была холодна, как лед. С бешено колотящимся сердцем он вскочил на ноги и в темноте раннего утра оказался лицом к лицу со своим преследователем.

— Она ушла, — сказал он. Воротник его рубашки был пропитан кровью, алая струйка стекала по подбородку. В комнате стоял слабый запах разложения, будто что-то заползло в стены и умерло. Взглянув на окно, Питер понял, почему. Толстые веревки гниющего вьющегося плюща пробились ночью сквозь деревянные планки.

Внутренности Питера сковал страх. Он протиснулся мимо существа и обнаружил, что кровать пуста, одеяло сброшено. Слегка приподнявшись на смятом матрасе, Крошка громко мяукнула… от этого предостерегающего кошачьего вопля волосы у него на затылке встали дыбом. Он повернулся к зверю, крепко сжав кулаки.

— Я думал, ты за ней наблюдаешь.

— У меня были дела, о которых нужно было позаботиться.

— Дела. — Он направился в прихожую, по пути спотыкаясь о носки. — Ты хочешь сказать, что собирался кого-то убить?

— Это для твоего же блага, — раздался ответ в полушаге позади него. — Чем дольше я голодаю, тем труднее мне становится сохранять форму. Если ты не хочешь, чтобы твоя самая темная тайна истлела прямо у нее на глазах, мне нужна пища. Мы заодно, ты и я.

Он не обращал внимания на то, как голос зверя пронизывал его насквозь, пока он открывал дверь за дверью, переходя из одной комнаты в другую, преследуемый ужасным, ноющим чувством, от которого не мог избавиться. Окна во всем доме были наглухо заколочены. Никаких входов. Никаких выходов. Не было пути ни внутрь, ни наружу.

И все же зверь был прав. Уайатт исчезла.

Он был на полпути к спальне Уайатт, когда ноющее чувство сменилось пониманием. Сунув руку в карман, он нащупал фотографию, которую спрятал туда накануне. Это была его весомая улика. Его вечное проклятие.

Он протиснулся в спальню, на ходу выворачивая карманы. Небо над зияющей пастью крыши напоминало бледный, лишенный красок суп. Низко стелющийся туман окутал весь Уиллоу-Хит.

Его карманы были пусты. Фотография исчезла.

А там, в плотной стене из тумана, Уайатт Уэстлок пробиралась к лесу.

20 Уайатт

Когда Уайатт была маленькой — до того, как переехала жить к ним навсегда, — она проводила весенние каникулы в Салеме со своей тетей и кузиной. Визиты всегда были долгими и скучными, то тут, то там перемежавшимися вспышками хаоса. Ее мать и тетя коротали послеобеденное время, плохо готовя и напевая, а днем напивались и предавались ностальгии, поручая Маккензи и Уайатт скучнейшую работу — собирать утреннюю росу с цветов с клумб перед домом.

— Я не понимаю, почему мы не можем просто покрасить яйца, как обычные люди, — говорила Уайатт, выжимая тряпку, чтобы вода, бледная и мутная, стекла в тазик.

— Потому что, черепашка, — отвечала ее тетя, обходя комнату с палочкой медленно тлеющих благовоний, — мы чтим богиню Эостру. Иней растаял. Дни стали длиннее. Сейчас время смертей и перерождений… полезно сохранять ясную голову.

— Я прекрасно справляюсь с этим, набрав воды из раковины, — бормотала Уайатт себе под нос под взрыв смеха Маккензи.

Эти воспоминания — те, что были у нее в семье со стороны матери, — отличались от воспоминаний об Уиллоу-Хит. Ферма была самым одиноким местом на земле, потому что ее отец содержал на ней только незнакомцев. Маленькая, захламленная квартира ее тети была наполнена смехом, даже когда в ней были только они четверо и кошка.

— У тебя руки садовника, — сказала ей тетя однажды вечером, спустя много времени после захода солнца. Она уговорила Уайатт погадать по ладони, хотя Уайатт поначалу отказалась.

— Ты с земли, и земля в твоей крови.

— Прах к праху, — заметила Маккензи с дивана, разглядывая ожерелье из белого золота в форме полумесяца. — Мы все сделаны из земли, мам, это не совсем потрясающая новость.

— Это совсем другое. — Глаза тети Вайолет остекленели в свете медленно тающих свечей, ее хватка на руке Уайатт была острой, будто когтями. Она внезапно подняла голову, и ее лицо осветилось изнутри. — Она изменилась.

Сидя в кресле с подлокотниками в углу, ее мать поставила на стол кружку с чаем, которую держала в руках последний час.

— Не пугай ее, Ви.

— Я говорю ей только то, что вижу, — запротестовала тетя Вайолет. Несколько свечей между ними погасли, хотя ни одна из них даже не вздохнула.

— Прекрати кровообращение, — прошептала она, — и мир сгниет от твоего прикосновения. Все, что ты будешь делать после этого, будет связано со смертью. — В голосе тети, когда она говорила, было что-то зловещее. Что-то далекое и чужое. Последняя свеча погасла. Они остались в темноте, не слыша отдаленного воя полицейской сирены. Над креслом ее матери зажглась лампа. Она смотрела на Уайатт через всю комнату, не произнося ни слова, и краска схлынула с ее лица.

— Она слишком увлекается, — сказала Маккензи со своего места на диване. — И ничего не может с собой поделать. Все Беккеты — эмпаты. Мы испытываем слишком много эмоций. Уверена, что хочешь, чтобы я сохранила это?

— Это все твое. — Уайатт даже не взглянула на ожерелье в руке Маккензи. — Оно мне не нужно.

Она уже собиралась высвободить руку, когда тетя наклонилась над столом, и в тишине ее голос прозвучал по-детски звонко.

— Ты не можешь убежать от того, чего боишься. Вместо этого пригласи их за свой столик. Посиди с ними немного. Посмотри им в глаза. Ты поймешь, что они не такие большие, как кажутся, а ты не такая уж и маленькая.

***

Уайатт не знала, куда направляется, она знала только, что ей нужно уйти. Подальше от дома, с его прогнившими балками и едким воздухом. Подальше от Питера, с его предательским ртом и ледяными глазами.

Подальше от Джеймса, который был вовсе не Джеймсом.

Она проснулась в темноте и обнаружила, что кровать рядом с ней пуста. На старом велюровом диване лежал Питер, прижав согнутый локоть к глазам и слегка согнувшись. Испытывая жажду, Уайатт выскользнула из постели и спустилась вниз в поисках воды.

Она была уже на лестничной площадке, когда услышала это… характерный хруст кости. Перегнувшись через перила, Уайатт едва успела заметить слабую струйку света из кухни. Остаток пути вниз она прошла крадучись, прижавшись спиной к стене и чувствуя, как бешено колотится сердце.

Там, на кухне, она и обнаружила Джеймса. Он стоял к ней спиной, босой и без рубашки, шрамы тянулись по его спине неровными полосами. В последний раз, когда она видела его таким, отметины были чистыми и розовыми. Теперь под его кожей проступали глубокие синяки, белые швы от старых швов омертвели. В тусклом свете подвесных ламп он выглядел так, словно разлагался. Так же, как разлагался дом.

Застыв, она смотрела, как он склонился над раковиной в фермерском доме, мышцы на его руках стали фиолетовыми от синяков. Медленно запрокинув голову, он позволил тонкой струйке крови скатиться с языка.

Ее первой мыслью было, что мимикрирующий проник в дом, что он выпотрошил его так же, как пытался выпотрошить ее. Она почти подбежала к нему, отчаянно пытаясь залечить ту ужасную рану, которую он получил, но что-то в выражении его лица заставило ее остановиться. Это был румянец на его щеках. Это был трепет его ресниц, его темные глаза были прикрыты. Не паника. Не ужас.

А эйфория.

Едва не споткнувшись, она помчалась обратно наверх, намереваясь разбудить Питера. В ее отсутствие он перевернулся на живот, и его рука безвольно свисала с края дивана. Между его пальцами был полароидный снимок, на котором отражался свет из коридора. Она сразу узнала его…это был тот самый снимок, который она сделала с Джеймсом. Когда Уайатт опустилась на колени, чтобы взять его, ее взгляд упал на костлявый разрез на подбородке. Пустая глазница.

Это была не та фотография, которую, как она думала, она сделала.

Это был снимок чего-то мертвого.

Теперь она шла, спотыкаясь, по полю, о чем предупреждало неистовое стрекотание сверчков. Колючки коричневой шерстяной люцерны впивались ей в голени, вызывая кровотечение. Казалось, швы на животе вот-вот лопнут, нарыв на коже был горячим на ощупь.

Впереди виднелась роща, высокие сосны, окутанные туманом. В руке она сжимала смятый снимок, сделанный Полароидом. Теперь, при дневном свете, она могла отчетливо разглядеть каждую деталь. Сомнений в том, что на снимке, не было. Под притолокой стоял Джеймс, его улыбка стерлась до костей. Его пальцы были тонкими, как у скелета. Его кожа была кое-как сшита, словно он был сделан из лоскутков.

Невозможно. Это было невозможно.

И все же она знала. В глубине души она знала, что это правда. Уайатт видела доказательства в глубине его глаз. В его улыбках, слишком резких, слишком хитрых. В том, как он говорил, всегда немного холодновато. Сдерживая слезы, она, пошатываясь, двинулась вперед, спотыкаясь о крошащийся полевой камень.

Он знал. Все это время Питер знал правду.

И он скрывал это от нее.

Роща была окутана холодным туманом, деревья опоясаны бледным шелком паутины. В тот момент, когда она проходила под ветвями, сверчки замолчали. Ее окутала ужасающая тишина. Впереди виднелась часовня, ее дверь была распахнута настежь, и из нее лился мрак. А дальше… дальше были могилы. Десятки могил, и все Питера. Она шла по кладбищу, переступая через маленькие холмики один за другим.

В дальнем конце густого некрополя валялась брошенная лопата. Она торчала, как Экскалибур, из груды перевернутой земли. Она на цыпочках подошла к ней, в ужасе от того, что могла обнаружить.

Она обнаружила, что стоит над пустой могилой. Тонкие белые клубни торчали из земли, тянулись к ней, как искалеченные пальцы. Где-то неподалеку хрустнула ветка. Она подняла голову как раз вовремя, чтобы увидеть Питера, выступившего из тумана. Она выдернула лопату из земли, размахивая ею перед собой, как оружием.

— Не подходи.

Он продолжил свое продвижение, осторожно ступая шаг за шагом, будто шел по минному полю.

— Что ты здесь делаешь, Уайатт?

— Ты говорил мне, что зверь надел на себя миссис Джермейн. — Ей стоило немалых усилий выдавить из себя эти слова. В горле у нее пересохло, желудок сжался в комок. — Ты сказал, что это все равно что носить костюм из кожи.

Глаза Питера были цвета неба. Холодные и серые. Они скрывали так много. Он взглянул на фотографию, прижатую к деревянной ручке лопаты. И тихо сказал:

— Я могу объяснить.

Ее смех прозвучал дико даже для нее самой.

— Тебе не кажется, что уже поздновато для этого?

— Я расскажу тебе все, но только дома.

Она не сдвинулась с места.

— Это его ты здесь похоронил?

— Уайатт…

— Это вопрос «да» или «нет», Питер. Это его ты здесь похоронил?

Пошатываясь, он остановился.

— Да.

Он даже не удостоил ее вежливым взглядом. Вместо этого уставился на пустые верхушки деревьев, и от не по сезону холодного ветра его щеки порозовели.

Неподалеку от нее что-то темное и бесформенное отделилось от теней. Уайатт наблюдала, как огромная фигура постепенно уменьшается по мере приближения. Она складывалась, как бумага, и превращалась в знакомый силуэт мальчика.

Из-за деревьев выступил Джеймс Кэмпбелл, изображенный в идеальном исполнении. Зверь шел осторожно, пробираясь вперед с той же осторожностью, что и Питер. Будто один неверный шаг мог поднять их всех на воздух. Его руки были липкими от крови, красные чешуйки на сгибах пальцев превращались в ржавчину.

— Уайатт, милая, — произнес он голосом, похожим на дым, — Ты втянула нас в неприятности.

Питер ощетинился.

— Нам нужно уходить.

— Я никуда не пойду, — сказала Уайатт, не сдаваясь.

— Здесь небезопасно.

— Здесь лучше, чем запираться в этом гниющем доме, позволяя вам двоим морочить мне голову.

Питер, готовый возразить, открыл рот, но тут же закрыл его.

— Сейчас не время упрямиться.

— Я не упрямлюсь. Просто упрощаю задачу. В последний раз, когда мы втроем были здесь, ты планировал убить меня. Так сделай это. Покончи с этим. Похорони меня вместе с Джеймсом, если это то, чего ты так сильно хочешь.

Тишина встретила их, глубокая и абсолютная. Забавно, что она не замечала трелей насекомых, пока они не исчезли вдали. Отец говорил ей, что сверчки замолкают в присутствии хищника. Здесь, перед ней, их было двое. Когда зверь шагнул вперед, она инстинктивно отпрянула, тыча в него лопатой, как вилами.

— Ты не должен винить Питера. Он был отмечен мной на протяжении веков. — Его голос стал старым и холодным, не осталось и следа от изысканной речи. Даже имя Питера звучало по-другому. Он называл его «Ничтожеством». Ничтожеством, а не Питером.

— У нас нет на это времени, — сказал Питер, все еще изучая деревья.

— Мы не хотим быть опрометчивыми. — Зверь улыбнулся, обнажив острые зубы. — Я скажу тебе правду. Всю. И тогда ты согласишься уйти отсюда с нами. Ты вернешься в дом без борьбы. Ты не будешь оглядываться через плечо.

Напряжение сковало ее мышцы.

— Что у меня за плечом?

Но зверь не ответил. Он только наклонил голову, глядя на нее своим черным невидящим взглядом.

— Питеру не суждено было прилететь по небу. Ему суждено было состариться дома.

Влюбиться. Чтобы у него был полный дом детей. А потом, однажды, когда он переживет большинство смертных, ему суждено будет передать свой дар и отдаться мне. Я очень терпеливый, как видишь. И бессмертие такое сладкое на вкус.

Внезапно прямо у нее за спиной раздался шум — ужасный скрежещущий звук, от которого у нее волосы встали дыбом. Она притянула к себе лопату, как щит.

— Уайатт. — Питер не сводил с нее глаз. — Не оглядывайся.

— Я никогда не хотел, чтобы он попал в руки Уэстлоков, — продолжал зверь. — Это было ошибкой. Смертные всегда жаждут власти, но твой род был жаднее большинства. Они уничтожили его прежде, чем он успел пустить корни. Они скармливали его мне недозрелыми кусочками. Каждый раз я сажал его заново. Он никогда не принадлежал им, чтобы убивать. Он всегда был моим. А потом появилась ты. Ты и мальчик, вы оба. С вами обоими Питер не просто пустил корни. Он расцвел, хотя никогда бы в этом не признался. Наконец-то у него было то, ради чего стоило умереть. Вот что делает жертву такой вкусной — любовь придает ей аромат. Жизнь смертных так быстротечна, но любовь так же долговечна, как смерть. Равноценный обмен.

Понимание пронзило ее, как лед.

— Ты с самого первого дня подталкивал меня к тому, чтобы я убила его. Это был ты по телефону.

Резцы зверя блеснули на свету, как слоновая кость.

— Да.

— Почему бы тебе не сделать это самому, если ты в таком отчаянии?

— Я не могу. Это должна быть ты.

— Почему?

— Потому что ты любишь его, Уайатт Уэстлок. — Правда пронзила тишину рощи, пронзила до глубины души. — Ты любила его всю свою жизнь. И это для меня все.

Лопата в ее руке обмякла. Сама того не желая, она встретилась с холодным взглядом Питера. Выражение его лица в полумраке было непроницаемым, челюсти плотно сжаты.

— Когда ты похоронишь его, — сказал зверь, — это будет длиться вечно. Я буду пить из колодца, который гораздо глубже и слаще, чем когда-либо прежде.

Над их головами что-то прошмыгнуло по верхушкам деревьев. Она подавила желание взглянуть на небо.

— А что будет потом? — спросила она. — Как только ты насытишься.

— Я лягу спать, — сказал зверь. — Я ждал Питера долгое время и очень устал. Когда я уйду, рана между мирами заживет. Больше не будет нужды в Уиллоу-Хит или в Западном Замке, которые будут играть роль хранителей зелени. Ты будешь свободна.

Над головой хрустнула ветка. Сосна осыпала их дождем липких оранжевых иголок. Питер вздернул подбородок, его глаза заблестели от нетерпения.

— Нам нужно идти.

Но Уайатт не двинулась с места.

— А как же Джеймс? Что случилось с Джейми?

— Тебе стоит послушать Питера, — сказал зверь, стряхивая сосновые иголки со своего плеча. — Нам нужно уходить, пока мы еще можем.

— Я никуда не уйду, пока ты не расскажешь мне, что с ним сделал. — Она взмахнула лопатой, сжимая ее как копье. — Ты хочешь, чтобы я ушла? Расскажи, что произошло.

Питер направился к ней, но зверь вытянул руку, останавливая его.

— Все в порядке. Она хочет знать правду. Пришло время рассказать ей.

Тогда она заметила, что его руки начали портиться. Вместо кожи были сухожилия и кости.

— Несколько лет назад, — заговорил он, — на ферму приехал богатый человек. Его жена умирала, и он искал по всему миру способ остановить смерть. Он слышал о Питере и хотел своими глазами увидеть его бессмертие… посмотреть, есть ли что-то, что можно собрать, кроме пепла. Он ушел разочарованным, но его визит посеял в голове Джозефа Кэмпбелла идею. Если бы дар Питера был передан, то, конечно, его можно было бы забрать. В конце концов, он подумал, что, возможно, Джеймс будет тем, кто согласится на это. Но он ошибся, и его просчет стоил жизни твоему другу.

Питер, стоявший между ними, был неподвижен, как камень. Мраморный мальчик, замерший в своем личном мавзолее. Ее изголодавшийся бог. Ее тайный святой. Ее убийца. Его руки были сжаты в дрожащие кулаки. По щеке скатилась одинокая слезинка. Он позволил ей скатиться.

— Что-нибудь осталось? — спросила она. — В тебе осталось что-нибудь от Джеймса?

При этих словах зверь улыбнулся. Это была легкая усмешка с плотно сжатыми губами, слегка обнажившими клыки, и в тот момент она не понимала, как могла принять его за мальчика, с которым вместе выросла.

— У нас нет времени, — сказал он. — Вдова здесь. И, похоже, она свила гнездо.

21. Питер

Питер чувствовал это повсюду, куда бы ни повернулся. Отпечаток неправильности, тонкий, как пленка, и кислый, как плесень. Он был на деревьях, покрытых желтыми лисичками, где не касался свет. Был в тени, окутанный молочно-белыми завитками шелка. Язык у него пересох, во рту был меловой налет, как будто он проглотил горсть пепла.

Не вдова заставила его застыть на месте, хотя он воочию убедился — от нее невозможно было убежать, когда она пускалась в погоню. Это были не бесчисленные шелковые мешочки, вшитые в деревья и набитые до отказа.

Это была Уайатт.

Все вокруг них, и роща, медленно просыпались под ее пальцами. Не в виде гниющих покровов, а в полном, ярком цвету. На холмиках его могил распустился бледно-желтый шиповник, бархатные бутоны стряхивали грязь со своих лепестков. Спящий алиссум распустился изящными белыми цветами.

И там, всего в трех футах от него, стояла Уайатт, ее горе раскрылось. Она была такой бодрой, какой он никогда ее не видел, живое пламя на фоне бесцветной рощи, все ее черты были прорисованы в технике «Техниколор». Ее губы были алыми, как георгины, а щеки сияли лихорадочным румянцем. Под ее ногами распускались цветы.

Огромная тень пронеслась над головой, снуя между ветвями. Питер не поднял глаз. В этом не было необходимости — он знал, что это. Точно знал, в какое гнездо они забрели.

— Питер Криафол, — раздался голос вдовы, нежный, как сирена, и древний, как само время. — Прошло много времени с тех пор, как ты приносил мне еду.

Уайатт моргнула, оглядываясь по сторонам, будто вышла из транса.

— Что это было?

— Это была я. — Звук доносился отовсюду и ниоткуда. Изнутри и снаружи. За спиной Уайатт на землю опустилась фигура — огромное, жуткое существо из трещины между мирами. Паукообразное существо с двумя суставами смотрело на Уайатт мириадами глаз, горящих предвкушением.

— Что это? Девушка?

— Ты ее не получишь, — выплюнул зверь. — Она моя.

Становилось все более очевидным, что зверь не сможет удержать Джейми здесь, так близко к логовищу ада. Его тело уже начало распадаться на части, у основания горла образовались аккуратные розовые складки старой рубцовой ткани.

— У тебя здесь нет власти, — сказала вдова. — Ты слишком молод и голоден. Ты живешь в темноте, но я и есть тьма. И я проглочу все, что пожелаю.

Сосновые шишки лопались, роняя семена. Воздух был насыщен запахом скипидара и камфарного бальзама. Уайатт крепче сжала лопату и повернулась, чтобы посмотреть на первобытное существо, маячившее прямо у нее за плечом.

— Остановись, — приказал Питер, и она подчинилась. — Не смотри.

Ее хватка не дрогнула.

— Почему нет?

— Потому что, как только ты это сделаешь, — проворковала вдова, — я развоплощу твой дух. Я превращу твои ночные кошмары в реальность, вплету твои самые темные страхи в свою паутину. Как только я заполучу тебя, маленькая поденка, сбежать будет невозможно.

Какое-то движение привлекло внимание Питера. С ближайшей могилы отвалилось немного земли, превратившись в камешки. Земля закружилась под толстыми нитями силы Уайатт. Зверь тоже заметил это. Они встретились взглядами, и между ними возникло молчаливое понимание.

По земле пробежала очередная дрожь, и зверь накренился в сторону, зацепившись за широкий ствол дерева. Все в нем было неправильным — жалкое подобие того, как выглядел Джеймс Кэмпбелл сейчас, и того, каким Питер видел его в последний раз. Нос у него был сломан и распух, пальцы — темные, синюшные.

— Уведите ее отсюда, — приказал зверь голосом, непоколебимым как айсберг. — Сейчас же.

По команде голова вдовы повернулась вокруг своей оси, ее широкая грудная клетка возбужденно загудела.

— Ты ничего ему не должен, Питер. Он держал тебя привязанным к себе все эти годы, заманивая ложными обещаниями. Но он не более чем лжец и обманщик. Не в его власти распространить бессмертие дальше его носителя.

Питер растерялся.

— О чем ты?

— Бедный, милый Питер, — пробормотала вдова, позвякивая паутиными бородавками. — На том свете тебя не ждет мать. Кэтрин Криафол умерла двести лет назад, убитая горем и одинокая. И он скрывал это от тебя, каким бы несчастным он ни был.

Питер проглотил острый комок горя, подступивший к горлу. Кэтрин. На него нахлынули воспоминания, ясные и холодные. Он увидел, как его мать наклонилась, чтобы поцеловать его в лоб. Увидел ее сидящей за ткацким станком, мелодия вертелась у нее на языке, а голос был нежен, как журчание ручья:

— Сегодня твой отец поведет тебя в лес, сердце мое. Будь рядом и слушай, что он говорит.

Он чувствовал взгляд Уайатт на своем лице. Под ближайшей березой начала осыпаться еще одна могила. Он отогнал нахлынувшие воспоминания, заставив себя оцепенеть.

— Зачем ты говоришь мне это?

— Потому что ты мне нравишься, — ответила вдова. — И потому что ты похож на меня. Мы с тобой одинокие существа, и не склонны к агрессии, если нам не угрожают. — У ног Питера в земле копошилась костлявая рука, между тонкими пястными костями застряла грязь. Вдова смотрела, как белеют кончики пальцев. — Она мне тоже нравится… эта ведьма, которую ты мне привел. Я уже целую вечность не видела такой силы, как у нее.

Высоко на деревьях раскрылся первый кокон. Паучата высыпали сотнями, устремляясь вниз по гниющим соснам в облаке черноты. Уайатт издала сдавленный вопль, когда еще один мешок разорвался. Роща была наполнена непрерывным топотом лапок и жалобными криками новорожденных, жаждущих пищи. Под ветвями бальзамина зверь пытался прижаться к Джеймсу. Он не смотрел на снующую толпу. Только уставился на свои руки, кончики пальцев которых омертвели до костей.

— Уайатт, — рявкнул Питер. — Когда я говорю тебе бежать, беги.

Земля у ее ног начала обволакивать носки ботинок. На желтой резине темными клубочками разрасталась плесень. Воздух вокруг них был наполнен спорами, которые сильно жалили.

Впервые в жизни она не стала спорить.

— Куда?

— Куда угодно отсюда.

Выругавшись, зверь царапнул себя по руке. Одинокий черный паучок пробрался по сухой белизне локтевой кости, протиснулся между сухожилиями, натянутыми, как нервы. Еще один спрыгнул с веток, и с него капал шелк. За ними последовали другие, посеребрив дерево бледной блестящей мишурой. Зверь отшвырнул их одного за другим и, шатаясь, забрался на дерево. Наполовину кость, наполовину мальчик, он с ужасом наблюдал, как паутина, похожая на сахарную вату, покрывает его икры.

— Ты вполне сойдешь за пищу, — промурлыкала вдова, — хотя мне не нравится привкус серы.

Уайатт с нарастающим ужасом наблюдала, как восемь покрытых шерстью ног протиснулись мимо нее, пробираясь сквозь деревья, ломая ветви. Скрытый серебристым шелком, зверь издал нечеловеческий рев.

— Беги, — скомандовал Питер.

Уайатт тут же сорвалась с места, отбросив лопату в сторону, и исчезла в тумане. Питер задержался достаточно долго, чтобы в последний раз оглянуться на зверя. В его разлагающуюся форму закралось ядовитое окоченение. Все, что оставалось видимым, — это изможденная часть его лица с расширенными от ужаса глазами.

Это так напоминало то, как Джеймс смотрел на него в те последние, кровавые мгновения, что Питер застыл. Но затем — в мгновение ока — момент был упущен. От чудовища не осталось ничего, кроме молочно-белого саркофага. Он не стал задерживаться, чтобы посмотреть, что произошло дальше. Он бросился вдогонку за Уайатт, продираясь сквозь рощу, и ветки на ходу царапали его кожу.

Снаружи, на лугу, воздух был похож на мокрую шерсть, небо готовилось к грозе. Мужество покинуло его, когда он раскачивался на вершине холма, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, теряясь в бесконечной серой пелене.

Уайатт нигде не было видно. Прижав ладони рупором ко рту, он выкрикнул ее имя. Ветер подхватил его крик, а эхо разорвало на куски. Когда ответа не последовало, он направился обратно в сторону дома.

Она оставила за собой что-то вроде следа, и он не знал, вызывает ли это у него благоговейный трепет или ужас. В восточной части долины фермы низменный луг расцвел множеством цветов. Воздух был напоен сладко пахнущей пыльцой, высокие травы сплетались с дикой хининой и бледно-белой наперстянкой, астрами с пурпурными лепестками и пчелиным бальзамом с шипами. Он продвигался вперед, подгоняемый стремлением, кровь стучала у него в ушах.

Когда высокий луг, наконец, исчез из поля зрения, он оказался на самом восточном участке. Впереди виднелась дрожащая береза, ствол которой опоясывали красные виргинские вьюны. Под свисающими цветами дерева стояла Уайатт. Она наблюдала за его приближением с отсутствующим выражением лица.

— Ты в порядке? — спросил он, подойдя к ней. Это был неправильный вопрос. Она вскинула голову и недоверчиво уставилась на него. В электрическом сиянии надвигающейся грозы ее глаза казались зелеными до самого конца.

— Ты убил его.

Его горе было раной, свежей и незаживающей.

— Это не то, что ты думаешь.

— Что я должна думать? — Эти слова прозвучали между ними, как яд. — Ты похоронил его в безымянной могиле. А потом ты позволил мне поверить, что оно было им. Ты впустил это в наш дом.

По спине у него пробежали мурашки.

— Ты понятия не имеешь, что произошло.

— Тогда объясни мне.

— Это не так просто.

Он увидел приближающийся толчок за полсекунды до того, как это произошло. Разъяренная, она сильно ударила его в грудь. Он отступил на шаг, принимая удар.

— Я думала, что смерть всегда проста, — выплюнула она и снова толкнула его, на этот раз в березу. — Разве не это ты мне говорил? Или об этом ты тоже солгал?

Когда раздался третий толчок, он схватил ее за запястья и притянул к себе как раз в тот момент, когда над головой прогремел первый раскат грома. Земля содрогнулась, и в небо взметнулся рой хрупких траурных плащей. На мгновение их подхватили крылья с желтыми кончиками.

— Прости, — Питер склонился к ее лбу. — Ты даже не представляешь, как я сожалею.

Постепенно борьба частично покинула ее. Она прижалась к нему всем телом, сотрясаясь от рыданий и упираясь руками ему в грудь. Жар ее кожи обжигал его сквозь тонкий хлопок рубашки.

— Я думала, что смогу это вынести, — прошептала она.

Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть ее лицо.

— Вынести что?

Ветер свистел над вершиной холма, резко разделяя их. Она отодвинулась от него, ее щеки вспыхнули, ползучий тимьян у ее ног превратился в бледно-фиолетовые шипы.

— У меня был очень плохой год, — сказала она, смахивая слезу со щеки. — Очень, очень плохой. Приехав сюда, я едва держалась на ногах. А потом нашла тебя, и все эти ужасные секреты выплыли наружу. И я понимаю это, Питер. Понимаю. Ты имеешь полное право быть таким злым. Таким… таким сломленным и жестоким.

Он понял, к чему все идет. Паника пронзила его, как электрошокер.

— Не надо.

— Я не понимаю, как ты все это терпел, — продолжала она, не сдерживая слез. Небо на востоке потемнело, облака громоздились одно на другое. — Я подумала, что, может быть, смогу взять на себя часть твоей ответственности. Я думала, что, несмотря ни на что, мы сможем выбраться из этого вместе. Но это слишком тяжело, Питер. Ты слишком тяжелый. Ты топишь меня.

— Ты уходишь, — сказал он. Это был не вопрос.

— Я еду домой. В Салем.

— Ты не можешь. Лес непроходим.

— Питер, посмотри на меня.

Но он уже смотрел, завороженный тем, как мир дрожал на кончиках ее пальцев. Каждое ее движение натягивало небо, волоча за собой грозовую тучу, словно мантию. Она была как оголенный провод, потрескивающий от энергии.

Если кто и мог пройти по лесу невредимым, так это она.

Он никогда больше не увидит ее. Он провел пять лет в темноте, подвешенный и голодающий, считая каждый несчастный день. Он едва держался на волоске от потери рассудка. По крайней мере, тогда его удерживала возможность побега, утешала мысль о том, что по ту сторону неба его ждет нечто лучшее.

Дом. Жизнь. Мать.

Все, что у него теперь было, — это призраки. Призраки и девушка, которая могла разбудить мертвого. Если Уайатт уйдет, больше никого не останется. Спустится тьма, неся на себе ад, и ему придется нести бремя вечности в одиночестве.

— Ты не можешь уйти, — в отчаянии сказал он. — Не сейчас.

— Я должна. Это место похоронит нас. Я не останусь здесь гнить вместе с тобой.

— Я последую за тобой. Если ты уйдешь, я приду за тобой.

— И что потом? — Ее щеки были мокрыми от слез. — Ты убьешь меня? Оставишь у себя?

Он чувствовал себя так, словно его разрывали на части. Ребра треснули, в груди образовалась пустота. Он был раздвоен во многих отношениях, сломлен по прихоти мужчин.

Ничто не было похоже на это.

— Боже. — У нее вырвался сдавленный смешок. — Ты сам не знаешь, чего хочешь. Ты застрял, ты… ты бродишь по этому месту. Ты призрак, Питер. Прямо как Джейми.

Где-то позади себя он услышал, как хрустнули рассыпавшиеся семена, и почти беззвучный скрип земли, от которого у него заныло сердце. Уайатт шагнула к нему, и в воздухе между ними потрескивала сила.

— Сначала я этого не поняла, — сказала она. — Я не знала, как проникнуть в свои вены, не обескровив их. Как черпать из колодца, не пролив ни капли. Но теперь я это чувствую. Внутри меня есть ниточка, тугая, как силок. Все, что мне нужно сделать, это потянуть за нее и посмотреть.

Стебли серебристолистного люпина взорвались тонкими голубыми шипами. Почувствовав опасность, Питер сделал первый шаг назад.

— Уайатт…

Он прервался, почувствовав, как что-то мохнатое ползет по его лодыжке. Потом с удивлением посмотрел вниз и обнаружил, что его икры обвивает виноградная лоза. Широкие красные листья распустились, когда тростник стал толще, опутывая его бедра. Он медленно прививался к стройному стволу березы — поглощался, как зверь, вплетенный во вдовью паутину.

Только вместо паучьих бородавок Уайатт ткала мир одной лишь силой воли. Это было нечто такое, чего Питер никогда не видел. Все, что Уэстлоки умели делать, — это пускать кровь и брать взаймы. Ее отец заковал его в железные цепи и провел следующие пять лет, подрезая корни ивы, как садовод — терпеливо и настойчиво, — пока они не выросли так, как он хотел. В Уайатт не было ничего терпеливого. Она была сама ярость, само рвение — изучала быстрое развитие виноградных лоз со сверхъестественной сосредоточенностью.

— Уайатт, — повторил он, на этот раз тверже, чем раньше. — Уайатт, прекрати.

Виноградные лозы продолжали свое восхождение, новые побеги образовывались, а затем сплетались с неземной быстротой. Сила опалила воздух, когда ярость Уайатт вырвалась на свободу. Он боролся с путами, отказываясь умолять, даже когда его руки были туго стянуты крестообразно.

Он почувствовал, как это мгновенно прекратилось. Виноградные лозы затянулись достаточно туго, чтобы замедлить кровообращение, и он оказался подвешенным, как соломенный чучело. Уайатт вытянулась под ним, с тихим изумлением наблюдая за своей работой, ее ярость улетучилась под впечатлением от того, что она сотворила.

Он хотел сказать тысячу вещей, но на это не было времени. Она уходила. Уайатт уходила, а он оставался страдать в одиночестве целую вечность. Он хотел рассказать ей о том, что видел, когда на него смотрело залитое солнцем лицо стража смерти. Хотел умолять ее остаться. Но было слишком поздно.

Он всегда опаздывал.

— Ты была права, — сказал он ей вместо этого, — когда сказала, что я сломлен. Я столько раз развеивал свой прах, что иногда кажется, что от меня ничего не осталось, что можно было бы собрать обратно. И, да, это сделало меня жестоким. И разозлило меня. Так разозлило, что иногда я даже не могу смотреть на тебя. В чем же особенность гнева? Он является отличным катализатором, но быстро сгорает.

Она посмотрела ему в глаза.

— Что ты хочешь этим сказать?

Небо над головой почернело. Облака превратились в желчное море тьмы.

— Ты злишься на меня, — сказал он. — Это хорошо. Гнев — движущая сила. Держись за него. Прижми его к груди и двигайся быстрее. И, может быть, ты выберешься отсюда живой.

— Ты же не собираешься умолять меня отпустить тебя?

— Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы я умолял?

Слеза скатилась по ее щеке. Еще одна. И еще. Она позволила им упасть, и белый ясменник раскрылся у ее ног.

— Я хотела, чтобы ты любил меня, — призналась она. — Но думаю, ты не знаешь, что это такое.

От ее слов у него защемило в животе. Трава склонилась вокруг нее, превратившись в перья. Он никогда не забудет выражение ее глаз, даже когда все, что останется, — это темнота.

Даже когда мир сгорит дотла.

С колотящимся сердцем он наблюдал, как она повернулась к нему спиной. В прошлый раз, уходя, она брыкалась и кричала. На этот раз она высоко держала голову. И не оглянулась.

Он не знал, что хуже.

22. Уайатт

Деревья в конце подъездной дорожки стояли в тишине. Они поднимались из земли тонкими, лишенными ветвей стволами, словно древние стражи, охраняющие ворота. Уайатт стояла в траве по колено и вглядывалась в темный туннель дороги. В желудке у нее все распирало, гноилось и саднило. Лихорадка охватила ее так сильно, что стучали зубы.

В последний раз, когда она так выходила, на нее напал мимикрирующий. Выпотрошил и оставил умирать. Больше такого не повторится. Она этого не допустит.

— Гнев — движущая сила, — сказал ей Питер. — Держись за него.

И она так и сделала. Сжав кулаки, сдерживала гнев, пока он не превратился в узкое место в ее сердце, стянувшись в твердые сгустки силы, которые заставили ее видеть звезды. Она позволила гневу захлестнуть ее. Предательство. Ложь. Долгие годы обмана. Открытая могила Джеймса Кэмпбелла, взгляд Питера, холодный и опустошенный, как лед. Это наполняло ее все больше и больше, пока она не была близка к тому, чтобы выплеснуться наружу.

Ее план был прост: она должна была следовать по узкой грунтовой дороге, пока не доберется до первого перекрестка. Оттуда нужно было резко повернуть направо на асфальтированную дорогу. Там были дома. Соседи. Телефонные провода, трансформаторы и скрученные пучки кабелей Wi-Fi. Она найдет связь и позвонит матери.

С того места, где она стояла, кроны деревьев казались странно темными. Подгоняемые порывами ветра, верхние ветви щелкали друг о друга, как когти. В этом было что-то зловещее. Она напряглась, прислушиваясь к раскатам грома за спиной.

Действуй быстрее.

В тот момент, когда она ступила на тропинку, ветер стих. Ей показалось, что она вышла за пределы времени, мир словно остановился. Птицы не пели. Жуки не стрекотали. Ничто не шелестело, не летело и не щелкало.

Она шла по дороге, наблюдая, как зеленые бутоны пробивают свои головки сквозь спутанный ковер прошлогодних осенних листьев. При виде бледно-желтых первоцветов, распускающихся у ног, ее гнев превратился в восхищение. До сих пор все, во что ей удавалось вдохнуть жизнь, было пропитано гнилью. Прорастало смертью. Но это? Тут было что-то новенькое. Оно было прекрасно. Она стояла на тропинке, как вкопанная, и смотрела, как на ближайшем бревне раскрывается гроздь белых кровохлебок.

— Уайатт! — Звук ее имени прозвучал как выстрел. Она замерла, ее сердце пропустило удар. Где-то над головой послышалось хлопанье крыльев. Послышались шаги, тяжелые и быстрые, а затем прямо у нее за спиной раздался голос. — Я знаю, ты меня слышала. Не притворяйся, что нет.

Она со всех ног помчалась по дорожке, сжимая раскаленный добела очаг боли в животе.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, Уэстлок!

Крик обрушился на нее. Она споткнулась о корень, удержалась на ногах и двинулась дальше. Быстро. Быстро. Быстро. Прямо за ее спиной раздался влажный и сдавленный голос Мики Барклая.

— В чем дело? Боишься смотреть мне в глаза?

— Прекрати. — Она зажала уши руками. — Перестань.

— Ты сделала это со мной, — произнес этот невозможный, захлебывающийся голос. — Ты сделала это, так что повернись ко мне лицом.

— Ты ненастоящий. — Она пошла быстрее, пробираясь сквозь увядающий ковер колокольчиков, лепестки липли к ее ботинкам. — Тебя здесь нет.

Холодное дыхание коснулось ее затылка. Она снова споткнулась, зацепившись ногой за камень, и бросилась бежать. Высоко над деревьями разверзлись небеса. Вокруг нее с серебристым шипением закапал дождь.

Она поняла, что это ее рук дело, и осознание этого чуть не сбило ее с ног. Ее скрутило от ужаса, тошноты и злости, под кожей, и мир ответил ей тем же — равномерным толчком между биением ее сердца и биением земли.

Крики прекратились так же внезапно, как и начались. Она не замедлила шага. Продолжала бежать, легкие горели, волосы от дождя прилипли к щекам. За поворотом тропинки она врезалась в чье-то тело. Она тут же отшатнулась, слишком поздно узнав аккуратный костюм хранителя костей с лацканами, украшенными перьями.

На этот раз на нем была маска. Это была волчья морда — выбеленная и с красивыми клыками. Откинув раскрытый зонт, он одарил ее джентльменской улыбкой. Из пустых глазниц маски на нее уставилась пара человекоподобных глаз.

— Тебя это беспокоит? Мимикрирующий? Он действительно так любит играть.

— Я в порядке. — Уайатт попыталась протиснуться мимо него, но он повернулся вместе с ней, и стена темноты поглотила ее выход. Дождь серебряными искрами стекал с его зонта, когда он весело им вертел.

— Я люблю собирать черепа, — сказал он. — Мальчик сказал тебе об этом?

— Он не говорил. Но я могла бы догадаться.

Его улыбка стала шире.

— У меня есть все виды. Люди и звери, существа, которые бродят по земле сегодня, и те, которые давно вымерли. Существа из этого и других миров. Это кропотливое хобби. Я потратил довольно много времени на то, чтобы собрать свою коллекцию. Но, видишь ли, есть пробел. У меня пока нет черепа бессмертного. Мне бы очень хотелось иметь такой.

— Извини, ничем не могу помочь. — Уайатт обошла его, предприняв еще одну неудачную попытку уклониться в сторону. Пронзительно закричала ворона, пролетая мимо, хлопая иссиня-черными крыльями.

С луга ей показалось, что деревья кажутся темными. Теперь, оказавшись в ловушке под ними, она увидела, что на ветвях полно птиц. Они сидели неестественно неподвижно, с иссиня-черными крыльями и темными, как масло, глазами. Не прихорашивались. Не щебетали. Просто смотрели.

— У нас с мальчиком были столетия, чтобы поиграть в кошки-мышки, — сказал костяной страж, преграждая ей путь к отступлению. — У нас остались столетия. Сегодня я нацелился на совсем другой приз. Видишь ли, то, что ценно для него, ценно и для меня.

Неподалеку из земли вырвался единственный широкий корень и стряхнул с себя грязь. Уайатт подавила вздох, наблюдая, как он вытягивается, просыпаясь. Костяной страж, казалось, ничего не заметил. Протянув когтистую руку, он приподнял ее подбородок. Она была вынуждена посмотреть ему в лицо, моргая от дождя, который заливал ей глаза.

— Мои птицы спели мне песню Уиллоу-Хит, — сказал он, разглядывая ее. — Ведьма, которая может вызвать бурю в небе, — неплохой улов.

Слева от нее из земли вырос еще один корень. Он пополз по грязной дорожке, словно обрывки коры. В ее груди потрескивала сила, нарастающая, как электрический разряд.

— Думаю, ты могла бы стать частью моей коллекции, — задумчиво произнес страж. — Я вырву из твоих ребер маленькую птичью клетку. Я буду наблюдать, как твое сердце гниет на моей каминной полке. А когда он начнет искать, я возьму его живым.

Корни придвинулись ближе. Ворона предупредительно каркнула. Зов отразился от деревьев, его эхо замерло. Настороженный, костяной страж посмотрел в сторону леса.

— Я предпочитаю, чтобы мои кости были внутри моего тела, — сказала Уайатт, привлекая к себе внимание.

— Ты не можешь убежать от того, чего боишься, — сказала ей тетя в тот день солнцестояния в Салеме. — Посиди с ними немного. Посмотри им в глаза. — Так она и сделала. Она позволила воспоминаниям поглотить ее, проглатывая остатки гнева и боли, впуская демонов, которых она так старалась держать в узде.

Протянутая рука Мики Барклая, покрытая гнилью. Сирены скорой помощи и ее изумленные одноклассники. Вода в душе, текущая красным, красным, красным. Пропущенный выпускной, бесконечные месяцы добровольного одиночества. Долгая поездка в Мэн, грохот бензина в кузове грузовика. Не думать. Не думать. Не думать.

Электрический разряд в ее груди превратился в искры. Он пробежал по костям. Кора затрещала, ветки раскололись. Лес засеребрился, когда высоко над деревьями небо прорезала молния. Он разорвал грозовую тьму на тысячи светящихся фрагментов в тот самый момент, когда она издала единственный, леденящий кровь крик.

Все, что произошло потом, предстало перед ней в виде вспышек — белки глаз костяного стража, его рот, разинутый в ужасе. Когти корней широко раскрылись, словно медвежий капкан, который вот-вот захлопнется. Раскаты грома прокатились по лесу, и вороны повторили ее крик, слившись в хор пронзительных криков.

Она увидела, как костяной страж сломался, согнутый пополам сильными ветвями деревьев. Кости выскочили из суставов. Плоть разорвалась. Она отшатнулась, горячая кровь брызнула ей в лицо. У нее закружилась голова, и Уайатт закрыла глаза.

Когда она, наконец, собралась с духом и открыла их, деревья были неподвижны, будто ничего не произошло. Уайатт покачнулась на месте, ее лицо стало липким от крови, волосы прилипли к горлу. Лес был наполнен великой и ужасающей тишиной.

А затем, перекрывая все это, раздался крик тысячи ворон.

Уайатт бросилась бежать, как только они спустились. Клювы вцепились ей в волосы, когти — в кожу. Она углубилась в лес, стараясь бежать так быстро, как только могли нести ее ноги. Потянувшись к нитям силы, она обнаружила, что они разорваны в клочья.

Обессиленная, Уайатт ухватилась за широкий ствол дуба и опустилась на колени в грязь. Ее пальцы сомкнулись на камне, и она высвободила его, а затем вслепую швырнула в массу перьев. Это не остановило атаку. Когти впились в ее руку, из-за чего потекла кровь. Она подняла еще один камень. Еще один, делая все возможное, чтобы защитить лицо от нападения.

А потом внезапно крики стихли. Птицы, вспорхнув, покинули ее и взмыли в небо темным облаком. Их внезапный уход должен был принести облегчение. Вместо этого она почувствовала только ужас, пробирающий до костей. Она не была настолько наивна, чтобы думать, что они обратились в бегство из-за ее плохо нацеленных камней.

Поблизости было что-то еще.

Она опустилась на колени, чувствуя, как колотится сердце и сводит живот, и принялась искать тропинку. Ее нигде не было видно. Девушка находилась по пояс в зарослях папоротника, утопая в густых веерах нефритово-зеленых листьев. Медленно, нетвердо она поднялась на ноги, осознавая, что где-то рядом с ней маячит фигура.

Молния сверкнула над головой, осветив знакомое лицо. Волосы Питера потемнели от дождя и прилипли ко лбу, а челюсти были плотно сжаты. Она должна была прийти в ярость, увидев его там. Но вместо этого почувствовала только облегчение.

— Я разорвала мужчину пополам, — сказала она, перекрикивая шум дождя.

— Я видел.

— О.

Адреналин в крови резко подскочил. Магия заструилась по венам Уайатт, и последние капли ее погасли, как свеча. Колени сильно подогнулись, и девушка упала на четвереньки, содержимое желудка попало ей в горло. Волосы были стянуты на затылке как раз вовремя, так как ее начало выворачивать.

К тому времени, как внутри нее не осталось ничего, кроме воздуха, дождь прекратился. Солнечный свет золотыми искорками падал сквозь деревья. Постепенно прикосновение Питера стало меньше походить на утешение и больше напоминало на тревогу. Она вскочила, отодвигаясь подальше от него.

— Откуда мне знать, что это ты? — требовательно спросила она. — Откуда мне знать, что ты не разожмешь челюсти и не проглотишь меня целиком, как только я потеряю бдительность?

Он нахмурился еще сильнее. На мгновение она подумала, что Питер сейчас скажет что-нибудь едкое. Вместо этого он сунул руку под рубашку и расстегнул замшевое ожерелье. Пуговица Кабби на шее подмигнула ей, когда он стянул ее через голову и протянул в качестве подарка.

— Это единственный случай.

Поколебавшись, она приняла его. Это было большее доказательство, чем ей требовалось. Безмятежный серый цвет его глаз был до боли знакомым. В их глубине не было ничего злобного. Ничего странного. Это был Питер, именно такой, каким она его запомнила. Серьезный, молчаливый, уверенный. Дрожащими руками она стянула шнурок через голову. Пуговица выскользнула из-под рубашки.

Питер выдохнул.

— Ты мне веришь?

— Может быть, — сказала она. Затем, уже мягче, добавила: — Да.

— Хорошо. Иди сюда. — Схватив ее за воротник, Питер притянул ее к себе. Они вместе прислонились к широкому стволу сосны. Прижавшись к его теплу, она прислушивалась к ровному ритму его дыхания. Биение сердца Питера отдавалось в ней, заглушая потрескивание в ее венах.

Первым звуком, который она издала, была икота. Резкий судорожный вздох, который был на полпути к хихиканью. Это было не смешно. Ничего смешного в этом не было. И все же следующим звуком, вырвавшимся у нее, был безошибочный смешок. Питер, находившийся под ней, застыл как вкопанный. Его тревога показалась ей истеричной. Она согнулась пополам от смеха и тут же пожалела об этом, так как из-за гноящихся швов она распрямила спину. Макушкой она ударила Питера по подбородку, и он тоже засмеялся.

— Ой. — Она потерла голову, прижимаясь к нему. Он обхватил ее рукой за талию, поддерживая. На мгновение им снова стало по тринадцать лет, а лето тянулось бесконечно долго.

В конце концов, смех перешел в тихое, прерывистое дыхание. Слезы медленно катились по ее щекам. Она даже не заметила, как начала плакать. Уайатт смахнула слезы, наблюдая, как сонная голубоглазая трава у подножия дерева приоткрывает веки. Она не знала, как долго они так просидели — распускающиеся цветы и Питер, водящий большим пальцем круги по ее спине, — прежде чем у нее зазвонил телефон. Звук раздался в тишине, заставив ее сердце бешено колотиться. Она резко выпрямилась, вытаскивая телефон из кармана.

— Алло?

Голос ее кузины на другом конце провода был едва слышен.

— Мы в десяти минутах езды, — сказала Маккензи, и у Уайатт скрутило живот. Ей следовало бы прийти в восторг, но все, о чем она могла думать, — то, как мимикрирующий подражал голосу ее матери, о том, как сгущается темнота. Она закрыла глаза.

— Скажи что-нибудь, что знаешь только ты.

— Хорошо. О, вот что: на пятом курсе нашей школы Святой Аделаиды я нашла твой дневник, засунутый под матрас, и он был полон любовных писем, которые ты писала тому мальчику с фермы твоего отца.

Большой палец Питера замер у основания ее позвоночника. Ее охватило чувство унижения.

— Маккензи.

— Это правда, я помню. — Ее кузина щелкнула пальцами. — Как его звали?

— Маккензи.

— Нет, подожди, это был Питер, — торжествующе воскликнула кузина. — Ха! Я знала, что вспомню. Я прошла твой тест?

— Да, просто блестяще. — Ее голос дрогнул. — Спасибо.

— Оставайся на месте, — проинструктировала Маккензи, расстроенная плохой связью. — Мы скоро будем. Э, Уайатт?

— Да?

— Ты не поверишь тому, что мы тебе расскажем.

ЧАСТЬ 3: Солнцестояние

Ты убил два тела и одно сердце,

и два сердца в одном теле, и две души ты потерял.

Смерть Артура, Томас Мэлори

23 Питер

Прошел почти час, прежде чем кто-то из них заговорил.

— Его здесь нет. — У девушки на переднем пассажирском сиденье был неподражаемый акцент, а мелодичность ее голоса напоминала звук падающего дождя. Она явно нервничала, возясь с пультом дистанционного управления, ее светлые волосы падали ей на подбородок. — Я его не чувствую.

Маккензи Беккет, сидевшая за рулем, только поправила зеркало заднего вида. В нем были отчетливо видны ее карие глаза рода Беккет, взгляд, полный подозрения, за стеклами солнцезащитных очков в форме кошачьих глаз.

Питер уже однажды встречался с кузиной Уайатт. Им было по девять лет, когда мать Уайатт неохотно согласилась провести выходные с ночевкой. Маккензи и Джеймс оказались неразлучны — и это было катастрофой, — так что ее первый визит в Уиллоу-Хит оказался и последним. Все эти годы спустя она выглядела точно такой, какой ее запомнил Питер: рыжие, как пламя, кудри и нос в веснушках. Будто почувствовав, что он смотрит на нее, она подняла на него глаза. Это был предупреждающий взгляд, быстрый, как мгновение.

Он знал, что это значит. Более того, он знал, как это выглядит. Рядом с Питером сидела Уайатт, прислонившись виском к окну, ее лицо было перепачкано грязью. Она смотрела, как мимо проносится ржавый обломок ограждения, а на стекле под ней подсыхает пятнышко крови костяного стража. Стоя на коленях, она почти до крови содрала кутикулу.

С тех пор как села в машину, она не произнесла ни слова. Ни ему, ни кому-либо еще.

— Просто в этом нет никакого смысла, — сказала девушка, сидевшая впереди. Радио переключало станции, в машине шипели помехи. — Как он мог быть там минуту назад, а в следующую исчезнуть?

Маккензи прибавила скорость на повороте дороги.

— У меня такое чувство, что у нас есть более насущные проблемы, чем твой новый приятель-призрак.

Девушка выглянула из-за подголовника, внимательно разглядывая Питера и Уайатт прищуренными зелеными глазами.

— Он должен быть здесь. — Она откинулась на спинку сиденья, защелкнув ремень безопасности. — Он сказал, что будет ждать.

Маккензи включила поворотник, перестраиваясь в другой ряд.

— Странно говорить такие вещи людям, не имеющим никакого отношения к происходящему, Лейн.

— Она вся в крови, — пробормотала девушка. — Думаю, можно с уверенностью сказать, что у них уже был странный день до нашего приезда.

Треск радио продолжался снова. Рок. Поп. Инструментальный. Помехи. Помехи. Помехи.

Питер искоса взглянул на Уайатт. Она смотрела на далекие горы с расстояния в тысячу ярдов, кровь запеклась на ее лице, свитер от грязи потрескался и стал жестким. Один из ее пальцев начал кровоточить. Она продолжала теребить его, не обращая внимания на алые капли, которые капали ей на колени. Потянувшись к ней, он сжал ее пальцы в своих. Она немедленно напряглась, как заяц, но не отстранилась.

Глядя на дорогу впереди, Питер заметил, что Маккензи снова оценивающе смотрит на него.

— Что ты с ней сделал?

— Ничего, — сказал он.

Взгляд Маккензи на мгновение скользнул по Уайатт, а затем вернулся к дороге. — Чья это кровь у нее на лице?

— Не её.

— Где другой? Невыносимый. Джеймс, верно?

— Не разговаривайте с ним, — сказала Уайатт, удивив всех. Последовало напряженное молчание, во время которого единственным звуком в машине была слабая пульсация электронной танцевальной музыки. Уайатт ровным голосом спросила: — Ты можешь отвезти нас к своей маме?

Подозрения Маккензи становились все более явными.

— Тетя Дора убьет нас обоих, если мы придем в магазин в таком виде.

— Мы можем заехать к Колтону, — предложила Лейн. — Это его не побеспокоит.

— Незваные гости всегда беспокоят Прайса, — выпалила Маккензи в ответ, резко поворачиваясь.

Уайатт взглянула на окровавленный край своего свитера.

— Как ты собираешься все это объяснить?

— О, это ерунда. — Маккензи отмахнулась. — Думаешь, немного крови расстроит кого-нибудь из нас? Лейн встречается со своим демоном, страдающим сонным параличом. Мы не задаем вопросов.

— А может, стоит, — сказала Лейн, останавливая радио на канале, полном помех. Она прибавила громкости, и машину заполнил белый шум. — Двери больше не должны быть открыты. Если то, что он мне сказал, правда… — Она замолчала, переключившись на другую станцию. Казалось, она к чему-то прислушивается, но Питер не знал к чему.

— Итак, — подстраховалась Маккензи, когда тишину нарушило соло на электрогитаре, — твоя мама была в шоке. Я имею в виду, не то чтобы никто не знал, где ты… мы все предполагали, что ты отправилась на ферму. Она подумала, что ты, возможно, захочешь проветриться после… ну, ты понимаешь. Сначала она подумала, что ты, возможно, нарочно выключила телефон. Но она начала паниковать, когда прошло несколько дней, а она все еще не могла с тобой связаться.

— Плохое качество связи, — сказала Уайатт.

— Верно. — Маккензи и Лейн переглянулись. — Был ли там с вами кто-то еще? Ну, кроме тебя и Питера?

Под рукой Питера Уайатт снова начала дергаться. Он усилил хватку, останавливая ее.

— Нет, — сказала она. — Мы были одни.

Это была ложь, наглая и очевидная. Питер знал, что она думает о Джеймсе, о его опустошенном теле, о том, что в его костях поселилось что-то паразитическое. Чудовище из самого черного ада. Что-то холодное скользнуло по костям Питера.

— Почему ты спрашиваешь?

Лейн огляделась по сторонам.

— Ну, потому что…

— Потому что вы двое никогда никуда не ходили без этого британского отродья сатаны, — перебила ее Маккензи. — Хотя я все еще не могу понять почему.

В машине снова воцарилось неловкое молчание. В конце концов, держа Уайатт за руку, Питер стал смотреть в окно. Ему и раньше доводилось ездить на машине — отец Уайатт обычно разъезжал на старом синем форде по участку с пакетом соленых семечек в подстаканнике, а на сиденье лежали только что отобранные растения из теплицы.

Иногда, когда Уайатт и Джеймс были в школе, а на ферме было тихо, он позволял Питеру покататься с ним. Они ехали молча, слушая классический рок и выплевывая семечки в открытые окна, а расшатанные стойки грузовика дребезжали, как старые кости.

Здесь было совсем не так.

Забавно, но Уиллоу-Хит всегда казался ему огромным, как королевство. Теперь, когда он оказался за его пределами, то понял, насколько тесен был его мир. Дорога бесконечно петляла перед ними, исчезая из виду, уходя к далеким горам с голубыми вершинами. Не было ничего зеленого. Ничего цветущего. Мир был полон красок, холода и бетона.

Это было похоже на фильмы Джеймса, на картины Спилберга и Кубрика. По другую сторону окна были вещи, которые он видел только на экране — высокие придорожные рекламные конструкции и ржавые заправочные станции, ярко-зеленые дорожные знаки и помятые ограждения. Огромный полуприцеп с визгом выехал на полосу движения прямо перед ними, выпуская клубы дыма, и Питер с бешено колотящимся сердцем потянулся к ремню безопасности.

Он почувствовал, как рука Уайатт медленно повернулась. Она переплела свои пальцы с его. Он бросил взгляд в ее сторону и обнаружил, что Уайатт наблюдает за ним, белки ее глаз ярко выделялись на фоне окровавленного лица.

— Я в порядке, — процедил он сквозь стиснутые зубы.

Она не ответила, но и не отпустила его. Питер запрокинул голову и смотрел, как мир проносится мимо, чувствуя себя так, словно его только что разбудили после многовекового сна.

В конце концов шоссе сменилось многолюдным городским пейзажем. Маккензи резко затормозила на мигающий красный свет и опустила стекло, чтобы обругать водителя соседней машины. Загорелся зеленый. Лейн переключилась с одной станции, заедаемой помехами, на другую.

Маккензи, сидевшая на переднем сиденье за рулем, начала составлять список дел.

— Вы можете принять душ у Прайса. Уверена, что у Лейна есть чистая одежда, которую можно одолжить. И щетка. Нам понадобится щетка. Может быть, вычешешь немного сосновых иголок из волос.

Уайатт все это время молчала, в тесном салоне машины потрескивали помехи, пальцы её были переплетены с пальцами Питера.

Прошло почти четыре долгих часа, прежде чем они добрались до места назначения. К тому времени он уже чувствовал, что из кожи вон лезет. Машина свернула на длинную узкую дорогу и остановилась у ряда домов с острыми крышами. Несколько чрезмерно ухоженных деревьев вырастали из бетона, цепляясь когтями за затянутое тучами небо.

Питер выбрался из машины, чувствуя, как у него сводит живот. Он подумал, что, возможно, что-то внутри него неправильно сложилось. Он потратил столько жизней на поиски выхода, и вот он здесь. Чудовище исчезло… он видел, как оно было уничтожено. Впервые за долгое время голос в его голове затих. Уиллоу-Хит был за много миль отсюда, спрятанный в горах штата Мэн.

Он должен был быть счастлив. И все же все казалось неправильным.

— Думаю, мы должны что-то сказать, — услышал он шепот Лейн.

— Позже, — сказала Маккензи. Затем, увлекая Уайатт вверх по лестнице ближайшего дома, она поманила Питера, как собаку. — Пойдем, голубоглазый. Внутрь.

Но Питер не захотел заходить. Теперь, когда они были здесь, входная дверь распахнулась, и он увидел, что внутри дома темно. Тени, холодные и материальные, проникли туда, куда им не следовало проникать. Мимо пронеслась машина с опущенными стеклами и громкой музыкой. Он последовал за Уайатт вверх по лестнице, не желая выпускать ее из виду.

В фойе сгустилась темнота. В ней было что-то тяжелое. Что-то холодное. Это напомнило ему о том, как он смотрел на зверя, пойманного в безветренное перекрестье этого серного взгляда. Сам того не желая, он придвинулся к Уайатт и прижался к ней. Лейн исчезла, растворившись в непроглядной тьме дома. Осталась только Маккензи, которая стояла, прислонившись к шкафу с одеждой, и разглядывала их обоих поверх своих солнечных очков.

— Она едва ли произнесла два слова.

Питер встретил ее сердитый взгляд в полумраке.

— Она в шоке.

— Это до боли очевидно. Ты собираешься объяснить мне почему?

— Нет, — сказала Уайатт, прежде чем Питер успел придумать ответ.

Лейн появилась снова, зависнув под освещенными солнцем призмами люстры.

— Колтон внизу, в спортзале, — сказала она. — Скорее всего, он не поднимется. Ты же знаешь, каким он бывает.

— К сожалению, да. — Маккензи сдвинула солнцезащитные очки на лоб и оглядела пустой холл. — Где здесь ванная?

— На втором этаже, — сказала Лейн. — В дальнем конце коридора. Вода, как правило, холодная, так что дай ей минутку нагреться.

Питер толкнул Уайатт в плечо.

— Тебе нужна помощь?

— У нее есть помощники, — сказала Маккензи с немалой долей злобы. Подтолкнув Уайатт к лестнице, она уговорила ее подняться по ступенькам, и они скрылись из виду, прежде чем та смогла ответить Питеру тем или иным образом. Лейн последовала за ними, на ходу включая свет.

— Тогда я просто постою здесь, — сухо сказал Питер, шаркая ботинком по коврику. Лейн остановилась на полпути и посмотрела на него сверху вниз, будто только что вспомнила, что он здесь.

— Ваш друг, о котором упоминала Маккензи, — начала она, с сомнением произнося каждое слово, — носит ли он пять черных повязок на пальцах?

У Питера скрутило живот.

— Да. Почему ты спрашиваешь?

Но Лейн уже возобновила подъем, и ее голос разносился вниз по ступенькам позади нее.

— Мы можем задержаться. Ты можешь пройти в гостиную, если хочешь. Или приготовь себе что-нибудь на кухне.

— Я справлюсь, — сказал Питер, но она уже ушла.

Он не знал, как долго простоял там, слушая, как где-то вне поля зрения тяжело тикают часы, а темнота наползает на него и проникает сквозь. Ему здесь не нравилось, с тенями, густыми, как пленка, и запахом серы в воздухе. Ощущение было такое, словно стоишь у открытой пасти ада. Наверху он услышал скрежет старых труб и журчание воды. Женские голоса сливались в бессловесный шепот.

В конце концов, он почувствовал чье-то присутствие в дальнем конце фойе. Он обернулся и увидел мужчину, стоявшего в тишине холла. Тот был высок и погружен в тень, его футболка потемнела от пота, а лицо частично скрывала бейсболка. Глубокий шрам на лице превратил неулыбчивую линию рта в тревожную усмешку. Как Питер предположил, это был Прайс.

— Кто ты? — спросил Прайс голосом, в котором не было ни дружелюбия, ни чего-либо еще.

Его подозрительность раздосадовала Питера сверх всякой меры. Он ответил с такой же настороженностью.

— Я — гость.

— Хм. — Прайс приподнял бейсболку, вытирая со лба струйку пота. — Лейн приводит домой самых разных гостей. Обычно они не такие материальные.

— Хочешь сказать, она разговаривает с призраками?

— С призраками разговаривает Медиум, — поправил его Прайс. — Лейн больше склоняется к некромантии. Хочешь выпить? Выглядишь так, будто повидал настоящее дерьмо.

— Так и есть.

— Я тебе не нравлюсь, — заметил Прайс. Он приподнял подбородок, и наконец-то из-под бейсболки показались его глаза, казавшиеся черными. — Но ты в моем доме.

— Колтон? — На верхней площадке лестницы появилась Лейн, в руках у нее были аккуратно сложенные полотенца. — Все в порядке?

Улыбка Прайса сразу смягчилась. Это придало ему мальчишеский, серьезный вид, который заставил Питера усомниться в том, что он видел.

— Все в порядке. Я просто хороший хозяин.

— Я не верю тебе.

— Стал бы я тебе лгать, Уэнсдей?

— Да, — ответила она, но в ее голосе не было ничего обвиняющего. Повернувшись к Питеру, она сказала: — Она почти закончила.

— Спасибо.

— Уверен, что не хочешь чего-нибудь перекусить, пока ждешь?

— Я в порядке.

— Ладно. Держись. — Лейн исчезла, поднимаясь по лестнице, с полотенцами в руках. Когда Питер оглянулся на то место, где стоял Прайс, его там уже не было. Остались только тени. Тени и тихий щелчок двери в дальнем конце коридора.

Оставшись наконец в одиночестве, он бессильно привалился к стене. Впервые за долгое время Питер позволил себе подумать о том, что может произойти дальше. Он был свободен. Зверь исчез, и теперь вдове и ее паучкам предстояло настоящее пиршество. Больше не было ничего, что могло бы выслеживать его, травить, играть с его мозгами, как на скрипке. Было только одиночество его мыслей, возможность жизни с Уайатт.

Настоящая жизнь, а не притворство. Что-то, построенное на честности, а не на обмане. Казалось невозможным даже думать о будущем. У него никогда не было такого раньше. Каждая жизнь, которую он когда-либо проживал, обрывалась прежде, чем он успевал мечтать о большем.

Как только он подумал об этом, перед его мысленным взором снова всплыло лицо стража смерти. Залитое светом восходящего солнца, на него смотрело его подобие — смиренное, бескровное лицо. Он знал, что это значит.

В его будущем была смерть.

И это неизбежно.

Прошло еще двадцать минут, прежде чем Уайатт, наконец, вернулась. К тому времени у него подкашивались ноги, а в животе бурчало от голода. Она осторожно спускалась по ступенькам, держась за перила так, что побелели костяшки пальцев, и тщательно вытирая лицо. На правой щеке у нее были три неглубоких пореза. На ней была узорчатая юбка и одолженный свитер, и это напомнило ему о смене времен года, о конце года, когда Уайатт возвращалась домой из школы Святой Аделаиды в отглаженной униформе и кожаных сабо.

Что-то в этом воспоминании вызывало у него боль. У них больше никогда не будет этого. Ни беззаботных летних дней, ни бессонных летних ночей. Ни рассказов в темноте, ни игр в поле. Все это время, все эти годы он отчаянно стремился куда-то еще.

Мечтая о месте, которое всегда было только мечтой.

А теперь все это ушло — и мечта, и реальность, и то, и другое — и у него так и не было возможности насладиться ни тем, ни другим. Ему была дана вечность, и он растратил каждую минуту.

Теперь он наверстает упущенное.

Он найдет способ.

Он переминался с ноги на ногу, чувствуя, как Маккензи оценивает его, пока Уайатт по подсказке Лейн примеряла пару ботинок. Наконец, после нескольких томительных секунд, которые прошли незаметно, любопытство Маккензи взяло верх.

— Ладно, я достаточно долго терпела. Думаю, пришло время…

Уайатт встревоженно подняла голову.

— Маккензи, не надо.

— … объяснить, что, черт возьми, случилось с моей кузиной.

— Оставь его в покое, — отрезала Уайатт. — Он ничего не сделал.

Маккензи усмехнулась.

— Я этого и не говорила. Но теперь у меня возникли подозрения.

— Ну, не стоит. Все в порядке. — Уайатт наклонилась, чтобы зашнуровать туфлю, и при этом краска схлынула с ее лица. Пуговица Кабби — голубая подвеска — вывалилась, как магический кристалл, когда она, наклонившись, стиснула зубы от очевидной боли.

— Все в порядке, — повторила Маккензи. — Да, хорошо. Ты думаешь, я куплюсь на это? Уайатт, дорогуша, ты даже не можешь завязать шнурки на ботинках.

— Ботинок завязан. — Уайатт откинулась назад, на лбу у нее выступили капельки пота. Подняв ногу, она нараспев произнесла: — Видишь?

— Он сказал мне, что тебя пырнули ножом, — сказала Лейн, глядя от шкафа, где она раскладывала обувь. — Он сказал, что нашел тебя в лесу, но не смог тебе помочь.

Уайатт замерла, не успев надеть второй ботинок на левую ногу. Раздраженный тишиной, Питер оттолкнулась от стены.

— Твой парень говорит, что ты можешь разговаривать с мертвыми.

— Они навещают меня время от времени, — призналась Лейн. — Иногда люди не могут пересечь границу. Иногда что-то ужасное привязывает их к этому плану. Когда это случается, они находят меня.

— Лейни, — предупредила Маккензи.

— Ты просила меня подождать, пока она не будет в безопасности, и она в безопасности, — сказала Лейн. — Я не могу скрывать это от них. Они должны знать.

— Знать что? — спросила Уайатт. В тусклом свете фойе в ее глазах появилось странное выражение.

— Джеймс, — сказал Питер, когда понимание заставило его похолодеть. — Ты все это время говорила о Джейми, не так ли?

Он скорее почувствовал, чем увидел, как Уайатт впилась в него взглядом. Он не мог заставить себя оглянуться на нее. Не сейчас, когда ужасная правда была написана на лице Лейн.

— Я слышу его в помехах, — призналась она. — В белом шуме и тишине. Я его видела, но ему трудно долго сохранять какую-либо форму. Такое иногда случается, когда у тела нет места последнего упокоения.

Уайатт неуверенно поднялась на ноги и побледнела.

— Он здесь?

— Сейчас нет, — ответила Лейн. Она выглядела слегка виноватой. — Я бы рассказала Маккензи раньше, но не знала, кто он такой. Не сразу. Я понятия не имела, что здесь есть связь. Он рассказывал мне о себе по крупицам. Так всегда бывает. Только во время последнего посещения я даже не думала упоминать об этом.

Питер подумал, что ему, возможно, плохо.

— Как это было?

— Это было ужасно, — с содроганием призналась Лейн. — Он появился глубокой ночью. Его энергия была такой сильной, что я проснулась от нее. У меня было то, что Колтон называет гипнопомпическими галлюцинациями. Иногда я просыпаюсь парализованной и абсолютно уверенной, что по моим рукам ползают пауки. Но на этот раз они были на самом деле. Я их чувствовала. И твой друг был там, стоял надо мной. Он испытывал невообразимую боль. Я никогда раньше не слышала, чтобы человек издавал такие звуки, ни живой, ни мертвый. Но ему удалось передать сообщение, прежде чем он затих.

Питера чуть не стошнило на пол. Он схватился за челюсть трясущейся рукой. Проглотив ком в горле, он сумел выдавить из себя:

— Что это было за сообщение?

— Найди Беккет, — сказала Маккензи.

Питеру не дали возможности сказать что-либо еще. Раздался глухой удар, звук падения тела на пол. В темном фойе с закрытыми ставнями Уайатт потеряла сознание.

24. Уайат

Уайатт проснулась от непрерывного писка монитора. С трудом разлепив слипающиеся глаза, она обнаружила, что смотрит на незажженные флуоресцентные лампы, изогнутый стержень занавески для уединения. Она оглядела комнату, чтобы сфокусировать взгляд на ментолово-зеленых и стерильно-белых ламинированных плакатах о стандартах хирургической безопасности, развешанных по стенам. Больница. Она была в больнице. По коже у нее побежали мурашки. После заколоченной темноты Уиллоу-Хит все здесь казалось слишком ярким. Слишком тихим. Слишком большим. По коридору мимо проехала каталка, сопровождая свой путь равномерным стук, стук, стук. Послышался отдаленный звук громкоговорителя, из динамиков донесся искаженный код.

Она попыталась сесть, но безуспешно, и со стоном откинулась на тонкую подушку. На ней был бумажный халат, тонкий, в цветочек, под мышками — больничное одеяло. Казалось, что все ее тело покрыто синяками, от порезов в виде бабочки на щеке до туловища, туго обмотанного бинтами.

С металлического столба у ее кровати свисала раздувшаяся капельница, из которой в трубку непрерывно капала жидкость. На крошечной тележке на колесиках кто-то оставил яркую вазу с розами из сувенирного магазина. На подносе лежала сложенная записка, текст внутри был едва виден:

Больше так не делай, Маккензи.

Солнечные лучи, проникая сквозь белые вертикальные жалюзи, падали на зеленый раскладной диван у окна. Питер, растянувшись на подушках, крепко спал на животе, подложив правую руку под щеку. Что-то непонятное промелькнуло в ее сознании при виде него. Он пришел за ней. Он последовал за ней. Она бросила его гнить, и вот он здесь.

— Он был тут всю ночь.

Уайатт удивленно посмотрела в сторону двери и увидела, что там стоит ее мать. Теодора Беккет выглядела как всегда: светлокожая и капризная, ее седые кудри были собраны в тугой пучок, а бархатное кимоно в цветочек доходило ей до лодыжек. В пальцах, унизанных серебряными кольцами, она сжимала кофейную чашку с крышкой. По комнате разнесся запах слабого кофе.

Уайатт не знала, что чувствовать. Она не знала, что сказать, с чего начать. Последние несколько недель она провела, раскапывая кости, и была не настолько глупа, чтобы думать, что ее мать не похоронила хотя бы несколько из них. Теребя ленту, обмотанную вокруг центрального катетера, она сказала:

— Удивлена, что ты его не отослала.

— Я пыталась, — сказала ее мать. — Но Питер есть Питер.

— Ты знала, кем он был?

— Да.

Еще одно признание, более тяжелое, чем первое. Между ними возникла напряженность.

— И ты позволила им делать ему больно? Ты позволила им использовать его как научный эксперимент?

Ее мать опустилась на зеленое полиуретановое сиденье у двери. Она выглядела усталой. Постаревшей, будто последние несколько недель состарили ее.

— Думаю, ты переоцениваешь мое положение в Уиллоу-Хит. Гильдии много веков, и ее члены придерживаются определенных взглядов. Моего мнения никто не спрашивал и не приветствовал. Как думаешь, почему мы уехали?

— Я всегда думала, что это потому, что ты не хотела, чтобы я проводила время с Питером, — сказала Уайатт, не в силах сдержать раздражение в голосе. — Он тебе никогда не нравился.

Что-то смягчилось во взгляде матери. Наклонившись, та поставила чашку с кофе на пол между своих ног.

— Так ты думала все эти годы? Что мы уехали из-за Питера?

— А разве нет?

— Уайатт, нет. Нисколько. Я забрала тебя, потому что это было небезопасно.

— Из-за Питера.

— Из-за гильдии. — Ее мать вздохнула, снимая обручальное кольцо с пальца. Необработанный бриллиант сверкнул в оправе. — Твой отец был хорошим человеком. Его сердце всегда было на правильном месте. Но он запутался в многовековой практике и понятия не имел, как ее распутать. А природа гильдии… что ж, нечто столь древнее и основанное на ритуалах, как это, обычно привлекает людей с темными устремлениями.

— О чем ты?

— Ты — аномалия, Уайатт, — сказала ее мать. — Я знаю, ты это чувствовала. То, что ты можешь делать… я сделала все, что могла, чтобы защитить тебя. Я отправила тебя в школу. Научила тебя управлять своими эмоциями. Но чем больше ты росла, тем более непредсказуемой становилась твоя сила. Ты разражалась слезами, и небеса разверзались. Ты кричала во сне, и мои азалии расцветали глубокой ночью. Это было непредсказуемо, и это было заметно. И это делало все опасным. В свой последний вечер в Уиллоу-Хит ты была так расстроена, что чуть не обрушила часовню. Для тебя там было небезопасно. Больше нет. Я не могла остаться и позволить, чтобы тебя использовали. Такие люди — ученики, фанатики, зилоты — ненасытны. Они находят огонек и цепляются за него, пока не погасят. Итак, я уехала и взяла тебя с собой.

Уайатт закрыла глаза. Откинула голову на подушку. Сквозь машинный гул она погрузилась в воспоминания — Джеймс и Питер в часовне, мир с грохотом просыпается, кто-то кричит, чтобы она бежала. Видение исчезло. Оно превратилось в зверя с лицом Джеймса, попавшего в ловушку, как муха в липкую белую паутину.

— Невообразимая боль. — Вот что сказала подруга Маккензи, как раз перед тем, как Уайатт потеряла сознание. — Я никогда раньше не слышала, чтобы человек издавал такие звуки, — прошептала она, и мир Уайатт погрузился во тьму.

Он был там с ними. Он был там, и они бросили его.

Слеза выкатилась из уголка ее глаза. Скатилась на подушку. Срывающимся голосом она смогла спросить:

— Что с Джейми? Ты знала, что он мертв?

Ее монитор издал звуковой сигнал. Снаружи, в коридоре, что-то металлическое с грохотом упало на пол. Она открыла глаза и увидела, что мать в ужасе смотрит на нее.

— Он… нет. Боже мой, Уайатт. Мне так жаль. Я понятия не имела. Я бы никогда не скрыла от тебя ничего подобного.

— Уверена? — Она не могла сдержать гнев, который нарастал в ней. — У тебя не было проблем с тем, чтобы скрывать от меня все остальное.

— Мы с твоим отцом сделали выбор — осознанный выбор — подождать, пока мы оба не почувствуем, что ты готова узнать правду.

— О, так вы теперь в одной команде?

Мать поджала губы.

— Я пришла сюда не для того, чтобы ссориться с тобой.

В дверь постучали, и появился врач. Темноволосая и миниатюрная, она была одета в мятно-зеленую медицинскую форму и стерильный халат, ее локоны были собраны в низкий пучок.

— Добро пожаловать обратно, — сказала она, выводя электронную карту на свой планшет. — Я доктор Дельва, главный врач сегодняшней смены. Я как раз начинала обход… рада, что застала тебя проснувшейся. Вижу, тебе восемнадцать. Ничего, что мама в комнате?

— Все в порядке, — сказала Уайатт, хотя она все еще чувствовала себя напряженной, готовой к нападению.

— Замечательно. — Доктор Дельва одарила ее любезной улыбкой, и Уайатт не могла не задуматься, как много из их спора она подслушала. — Как мы себя чувствуем?

— Мне стало лучше.

— Не сомневаюсь. — Доктор Дельва сняла с шеи стетоскоп. — Не возражаешь, если я проверю твои показатели?

— Конечно.

Она поморщилась от холодного прикосновения металла сквозь прозрачную ткань халата.

— В твоей карте пациента указано, что ты потеряла сознание. Твои показатели говорят о признаках вазовагального обморока. — Врач выпрямилась, пряча стетоскоп на место под белыми лацканами своего халата. — У тебя были обмороки в анамнезе?

— Э-э, нет. — Уайатт взглянула на Питера, который все еще спал на диване. — Мне стоит беспокоиться?

— Я бы не стала паниковать. В этом нет ничего необычного. Причиной может быть что угодно — например, от сильного стресса до вида крови.

Уайатт чуть не рассмеялась вслух, хотя в этом не было ничего смешного. Она представила, как фермерский дом смыкается вокруг нее, как отрывисто щелкают ребра, как из слива в душе в городском доме Прайса течет красное, красное, красное.

— Я чувствовала себя не очень хорошо, — призналась она.

— Я бы сказала, что это еще мягко сказано. — Доктор Дельва засунула руки в карманы. — Ты поступила с ранением брюшной полости. Знаешь, что это значит?

— Нет, — сказала Уайатт, — но могу догадаться.

— Тот, кто накладывал швы на твой живот, не простерилизовал должным образом свое оборудование. Это, а также неаккуратное наложение швов, привело к повторному вскрытию краев раны и довольно серьезной инфекции в придачу. К счастью, повреждение было поверхностным — операция не потребовалась. Мы ввели антибиотик внутривенно, но, честно говоря, тебе повезло, что ты вовремя попала сюда. Подобная задержка с лечением могла привести к летальному исходу.

Мать Уайатт сидела неподвижно на стуле, ее лицо с каждой минутой бледнело. Уайатт заерзала, чувствуя себя муравьем под микроскопом. Как ей рассказать им, что она оказалась в ловушке на ферме, в лесу, полном зубов? Как ей объяснить то, чему она была свидетелем, что чувствовала, что делала, не показавшись при этом сумасшедшей?

— Когда я смогу вернуться домой?

Доктор Дельва сжала капельницу, изучая содержимое.

— Я бы хотела оставить тебя еще на одну ночь, просто для наблюдения. Но пока твои показатели остаются на прежнем уровне, не вижу причин, по которым мы не можем назначить тебе пероральный прием антибиотиков и отправить восвояси.

Оставшаяся часть визита прошла быстро, и вскоре Уайатт осталась наедине с матерью, восемнадцать лет секретов разделяли их, как стена.

— Очевидно, нам с тобой есть о чем поговорить, — сказала Теодора, уставившись на остатки своего кофе. — Но не прямо сейчас. Тебе нужно немного поспать.

В конце концов, после нескольких серий реалити-шоу «Плохое реалити» Уайатт задремала, привлеченная приглушенным шумом машин.

Она пробудилась от сна, который часто прерывался, и обнаружила, что в комнате темно. Ее матери не было. На экране телевизора замелькал приглушенный рекламный ролик, на экране жирным шрифтом мигала цифра 1-800: «Покупай сейчас!». На краю ее кровати лежал Питер, он крепко спал и глубоко дышал, уронив голову на сгиб рук.

— Питер. — Она осторожно протянула руку, убирая с его глаз растрепанные белые пряди. — Питер? Проснись.

Его веки дрогнули и открылись. На мгновение он уставился на нее, отстраненный и сонный.

— Привет, — прошептала она.

Он резко выпрямился, прижав ладонь к левому глазу.

— Цветочек. — Его голос был хриплым ото сна. На его щеке отпечатались складки одеяла. — Ты не спишь.

Она не теряла ни секунды.

— Мы должны вернуться.

Он замер, вытянув руки в стороны, и уставился на нее так, словно у нее только что выросла вторая голова.

— В Уиллоу-Хит?

— Мы не можем просто бросить его.

Ей не нужно было уточнять. Они оба знали, что она говорит о Джеймсе.

— Мы его не бросаем, — сказал Питер. — На самом деле его там никогда не было.

— Ты не можешь знать этого наверняка.

— Но я знаю, — поспорил он. — Знаю, тебе тяжело это слышать, но это правда. Джеймс Кэмпбелл умер пять лет назад. Я был с ним. Я похоронил его. Зверь подобрал все, что от него осталось, и использовал это, чтобы запудрить нам мозги.

— Тогда как подруга Маккензи услышала его?

— Я не знаю. — Он провел рукой по лицу. — Возможно, это было что-то вроде эха смерти. Она сказала, что некоторые люди не могут перейти на другую сторону. Если с Джеймсом так, то это потому, что зверь привязал его дух к реальному миру. Но мы с тобой видели, как вдова уничтожила зверя в роще. Его больше нет, и Джейми тоже.

— А что, если то, что мы видели, было неправильным?

Вопрос был подобен чашке, поставленной на огонь. В глазах Питера вспыхнула какая-то искра. По телевизору мужчина с ослепительно белыми зубами демонстрировал, как разрезать кожу на ботинках ножом для разделки мяса. Испытывая тошноту, Уайатт наблюдала, как шкура сползает с него, словно шкура быка.

— Я не повезу тебя обратно, — сказал Питер с такой яростью, что у нее по спине пробежали мурашки.

— А что насчет тебя?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты вернешься? Завтра ночью будет кровавая луна. Если все, что мне сказали, правда, то просвет в лесу будет виден невооруженным глазом.

— Возможно, — сказал Питер. — Теперь, когда зверь ушел, щель, возможно, закрылась сама собой.

— А если она все еще открыта? Тебя больше ничто не связывает с этой стороной неба.

Он бросил на нее странный взгляд.

— Ты действительно так думаешь?

На ее щеках появились два красных пятна. Она вспомнила свое полное слез признание на лугу: «Я хотела, чтобы ты любил меня». Она была не в своем уме, когда говорила это — злая, опечаленная и почти обезумевшая от силы. Уайатт думала, что больше никогда его не увидит. Иначе она не стала бы так откровенно раскрывать свое сердце.

— Я просто хочу сказать, что ты наконец-то можешь получить то, что хочешь, — тихо сказала она. — Ты можешь уйти домой.

По его лицу пробежала тень.

— Мне больше нечего делать дома.

Между ними повисло молчание, нарушаемое только приглушенным звуком телевизора.

— И что? — спросила она, когда тишина стала становиться невыносимой. — Это все? Мы просто отпустим? Будем жить дальше?

— У меня было пять лет, чтобы смириться с этим.

— Ну, а у меня — нет, — отрезала она. — Есть причина, по которой Джейми сказал Лейн найти Маккензи. Он пытался связаться с нами, Питер. Мы не можем просто проигнорировать такое сообщение. Что, если он застрял? Что, если ему нужна наша помощь, чтобы перейти? По крайней мере, это мы должны сделать.

Питер откинулся на спинку стула и вытянул ноги. Долгое время он молча смотрел на нее. Она как раз собиралась наброситься на него — отчитать за то, что он, как всегда, замкнулся в себе, — когда он наконец заговорил.

— Ожерелье. Это старинная семейная реликвия Уэстлоков. Возможно, ты его видела. Подвеска из белого золота в форме…

— Полумесяца, — закончила Уайатт. — Я знаю его. Это ты искал, когда громил мою комнату?

Он не стал этого отрицать.

— Оно у тебя?

— Больше нет. Я отдала его Маккензи.

— Можешь его вернуть?

— Зачем?

— Если ты права, и Джеймс не перешел на другую сторону, значит, что зверь пережил нападение вдовы. Он все еще внутри него, питается его душой. Единственный способ освободить Джейми — это отправить зверя обратно через дыру.

Уайатт прищурилась, глядя на него.

— Я не понимаю, как какое-то дешевое золото может быть связано с этим.

— Ожерелье было частью политики твоего отца «выжженной земли». — Увидев выражение ее лица, он продолжил: — Это военная стратегия — уничтожать все, что может быть полезно врагу, чтобы он не смог использовать это против тебя. Это была защитная мера на случай, если что-то пойдет не так. Ожерелье обладает древними алхимическими свойствами. Уничтожишь его, и теоретически это лишит зверя возможности летать по эту сторону неба.

— Теоретически?

— Не похоже, что он когда-либо это проверял. — Парень уставился на свои руки, избегая ее взгляда. — Такой магии не существует. Как только привязь разорвана, все кончено. Ее невозможно восстановить.

Часть крови отхлынула от его лица. Было что-то, о чем он ей не сказал. Что-то, о чем он умолчал.

— Питер…

— Позвони Маккензи, — сказал он, прежде чем она успела высказать то, о чем думала. — Возьми ожерелье. А потом я вернусь.

— Со мной.

— Нет, Уайатт. — Он встретил ее равнодушный, холодный взгляд. — Один.

К тому времени, когда приехала мать Уайатт, день был в самом разгаре, а ни Уайатт, ни Питер так и не пришли к согласию. Он стоял на страже у ее кровати, скрестив руки на груди и угрожающе хмурясь, а доказательства их ссоры были разбросаны по комнате в виде кучки гниющих плодов шиповника. Разозлившись, Уайатт чуть не проткнула кончиком ручки документы о выписке.

— Мне просто нужен еще один автограф, — пропела медсестра. — Отлично. Можете идти.

— Я подгоню машину, — сказала мать Уайатт, когда он закрыл за собой дверь. Ее взгляд метнулся к Питеру. — Ты не мог бы помочь ей спуститься в вестибюль?

Вопрос прозвучал раздраженно, как и его ответ.

— Конечно.

Уайатт не торопилась переодеваться в позаимствованную у Лейн одежду, разглядывая в зеркале ванной комнаты растрепанные волосы. Когда она, наконец, вышла, собрав волосы в подобие пучка на макушке, то обнаружила, что Питер ждет ее прямо за дверью, а под его нахмуренными темными бровями назревает буря. Их молчаливое замешательство продолжалось, пока они молча шли к лифту.

Завернув за угол, она чуть не столкнулась с человеком, который держал в руках пластиковый кофейный поднос. Питер оттащил ее в сторону как раз вовремя, чтобы напиток со льдом не разбился о плитку в клеточку. Остывший напиток растекся грязной лужицей.

— Простите, — прощебетал слишком знакомый голос. — Это я виновата, я отправляла сообщение и… Уайатт?

Уайатт в панике выпрямилась, прижатая к груди Питера. Перед ней стояла Натали Риверс, со светлой кожей, обрамленной темной бахромой, ее сотовый был зажат в руке с красивым маникюром. Уайатт выдавила из себя слабую улыбку, когда Натали положила телефон на поднос.

— Боже мой. Это ты. Я словно увидела привидение.

Улыбка Уайатт померкла. Кофе пролился ей под ботинки.

— Я, честно говоря, не могу в это поверить. — Натали огляделась по сторонам и понизила голос до шепота. — Я имею в виду, Боже, Уайатт. Тебя никто не видел несколько месяцев. Люди говорят, что ты покончила с собой.

— О? — Уголки ее рта болели от улыбки. У нее разболелась голова. Она попыталась вспомнить, что доктор Деваль говорил ей о причинах, провоцирующих обмороки, только сегодня утром. Избегать их было определенно важно. Изо всех сил стараясь придать своему тону легкость, которой она не чувствовала, она сказала: — Удивлена.

— Это довольно дерзко с твоей стороны, — сказала Натали, наклоняясь ближе. В ее позе было что-то заговорщицкое. Будто они все еще были подругами, обменивающиеся записями гелевой ручкой на уроке тригонометрии. После наступления темноты они тайком выбирались потусоваться на Пикеринг-Уорф. — Вернуться сюда после того, что ты сделала. На твоем месте я бы никогда больше не показывалась на людях.

Из нее вылетел весь воздух, оставив ее пустой, как шелуха. От необходимости придумывать ответ ее спасло ощущение руки Питера, скользнувшей по ее пояснице.

— Нам пора идти, — сказал он. — Твоя мама будет переживать, где мы.

— Кто это? — спросила Натали, когда они прошли мимо нее, не сказав больше ни слова. Она стояла как вкопанная, открыто глядя, как Уайатт тычет дрожащим пальцем в кнопку вызова лифта. Она смотрела, как цифры загораются на ярко-зеленом дисплее, когда кабина поднимается между этажами. Когда двери, наконец, со скрежетом открылись, она почти бросилась внутрь, отчаянно пытаясь спастись.

— Я скажу Мике, что ты заходила, — крикнула Натали ей вслед, как только двери закрылись.

Это было похоже на закрытие гробницы.

Они добрались до входа в отделение неотложной помощи прежде, чем у Уайатт подогнулись колени. Она опустилась на свободную скамейку, тяжело дыша. Закрыв глаза, она ударилась макушкой о тонированное оргстекло. Под ее кожей тонкие нити паники начали сплетаться во что-то острое и разъедающее.

— Эй, — скамейка скрипнула, когда Питер опустился на свободное место рядом с ней. — Поговори со мной.

Она крепче зажмурилась.

— Я не могу.

Где-то вдали, вне поля зрения, на стоянку свернула машина скорой помощи, завывая сиренами. Забавно, что достаточно было одного специфического звука, и она снова была там, а январский холод впивался в нее зубами.

Чья-то рука обвилась вокруг ее плеча. Питер нежно притянул ее к себе. Его губы легонько, как перышко, коснулись ее виска. Для любого прохожего они могли показаться парой, прижимающейся друг к другу.

— Ты портишь растения, — предупредил он.

Она открыла глаза и посмотрела на бетонные урны, стоявшие прямо перед дверьми. Цветы представляли собой смесь белых гладиолусов и красной герани с концентрическими черными листьями. Худой мужчина в шапочке стоял у ближайшего горшка, искоса наблюдая за умирающим растением сквозь завесу сигаретного дыма.

— Дыши, — уговаривал Питер.

И она сделала это. Постепенно узлы в ее венах начали распутываться. Сила превратилась в дым, бледный и пепельный. Она опустила взгляд на свои колени и увидела, что их руки переплетены, его большой палец обводил бугорки и впадинки на ее костяшках.

— Ты хорошо справилась. — Она кожей почувствовала, как Питер улыбается ей. — Благодаря тебе все выглядело так просто.

Гудок Приуса ее матери заставил их обоих повернуться в сторону кольцевой развязки. Питер помог ей подняться со скамейки и поддерживал до самой машины. Они один за другим скользнули на заднее сиденье, держась за руки.

В зеркале заднего вида глаза матери скрывались за темными очками. И все же Уайатт чувствовала, что она наблюдает за ними. Оценивает. Как только они оба пристегнулись, она склонилась над консолью и открыла бардачок, порылась в его недрах и вытащила конверт, запечатанный восковой печатью в виде кроваво-красного пеликана.

Уайатт насторожилась.

— Что это?

— Я давно должна была тебе кое-что отдать, — произнесла мать, передала конверт Уайатт и завела машину. — Давайте-ка поедем к тете Вайолет. А потом, думаю, тебе стоит послушать, что скажет отец.

25. Питер

Если Питер когда-нибудь и мечтал о жизни вдали от Уиллоу-Хит, он не мог этого вспомнить. В этой нынешней жизни все, что его заботило, — найти дорогу домой. Вернуться по небу. Вернуться к своей матери. Он никогда не задумывался о том, что находится по другую сторону узкой грунтовой дороги. Он и представить себе не мог, как мог вырасти остальной мир вокруг фермы, как приливы и отливы, забивающие реки разъедали землю вокруг неподвижного камня.

Пока что ему здесь не нравилось. Не нравилась еда. Не нравился запах. Ему не нравились звуки, скорость и то, как все это казалось наспех собранным воедино, громоздящимся одно на другое в палимпсесте из гладкого стекла и крошащегося кирпича.

К тому времени, как они добрались до Салема, его начало тошнить от движения, и он потерял равновесие. Дороги превратились из разветвленных четырехполосных артерий в узкие, вымощенные булыжником мостовые. Он опустил стекло, вдыхая бензиновый запах уличного движения и соленый привкус морской воды.

— Я никогда не видел моря, — сказал он, когда Уайатт объяснила, что это за запах.

За его окном люди собирались толпами, заполняя тротуары плотными толпами пешеходов. Машина свернула на узкую боковую дорогу, пронеслась мимо застроенных старых кирпичных зданий, похожих на лоскутное одеяло, и припарковалась на небольшой стоянке позади того, что выглядело как разрушенная пожарная часть.

Оттуда до магазина было рукой подать. Уайатт крепко вцепилась в руку Питера, увлекая его за собой сквозь разноцветную толпу. Вокруг было шумно, как в кино, и все происходило с голливудской скоростью, и он то и дело спотыкался о собственные ноги. Питер чувствовал себя рыбой, у которой внезапно отросли ноги, будто до этого он только мельком видел внешний мир сквозь стеклянную чашу.

На углу стояла женщина с ярко-желтым плакатом, на котором было написано «Покайтесь! Конец близок!». На другом — склонившийся мужчина с седеющими волосами выкладывал колбасные рулеты из кильбасы. Пройдя еще несколько кварталов, они наткнулись на мальчика, который сидел под развесистым тисом и бешено барабанил по куче перевернутых ведер. Посмотреть на это собралась толпа, и несколько прохожих опустили в кепку монетки.

— Пошли, — сказала Уайатт, потянув его за руку. — Это всего лишь уличный музыкант.

Он не сдвинулся с места.

— У меня нет денег.

— Все в порядке. Тебе не нужно ничего оставлять.

— Как и всем остальным. — Он высвободил свою руку из ее, роясь в карманах. Он вытащил почти ничего, если не считать растаявшего шоколадного батончика в ярко-оранжевой обертке. Бросив его в шляпу, он уступил настойчивым подталкиваниям Уайатт.

— Он этого не хотел, — заверила его Уайатт, потянувшись к нему и переплетая их пальцы. — Кстати, где ты взял батончик?

— У них в больнице были автоматы с закусками.

К тому времени, как они добрались до витрины магазина «Беккет», Уайатт снова оперлась на него, ища поддержки. Когда они переступили порог, над головой зазвенел колокольчик. Внутри магазин был заставлен всякими диковинками, на полках расставлены магические стекла и целебные кристаллы, ароматические палочки и гладкие колоды Таро. В глубине были целые круглые стойки с футболками с различными надписями. Питер взял розовую футболку и развернул ее перед собой, как флаг. «Мы дочери ведьм, которых вы не сожгли» — было написано на хлопке густыми черными чернилами.

— Положи на место. — Уайатт выхватила футболку у него из рук и запихнула обратно на полку, не складывая. — Ни к чему не прикасайся.

— Нет, если только ты не планируешь купить, — рассеянно ответила Теодора. Она стояла у открытого шкафа с антиквариатом, перебирая висевшие на крючках яркие ожерелья с подвесками. Она не смотрела Питеру в глаза с тех пор, как впервые появилась в больнице и увидела, как он расхаживает по коридорам, злой и испуганный, готовый выпрыгнуть из кожи вон. Теперь, взволнованная, она захлопнула шкафчик. — Мне нужно подняться наверх и кое-что взять. Тетя проводит сеанс гадания. Ты же знаешь, как она относится к шуму в квартире, когда наедине с клиентом. Вы двое останетесь здесь?

— Конечно, — сказала Уайатт, хотя вид у нее был подозрительный.

— Не нарывайтесь на неприятности.

— Никогда.

Теодора приподняла бровь, но придержала язык. Схватив несколько предметов из-за кассы, она скрылась из виду через дверь в задней части магазина. Где-то, невидимая, мяукнула кошка.

Питер взял свечу и понюхал ее.

— Ты позвонила кузине?

— Пока нет. — Уайатт забрала у него свечу и поставила ее обратно на полку. — Во-первых, я хочу, чтобы ты пообещал мне, что мы вернемся в Уиллоу-Хит вместе.

Он стиснул зубы и не ответил. Улыбка стража смерти снова промелькнула в его сознании.

Звякнул колокольчик, возвещая о прибытии клиента. Уайатт заметила вошедшего на мгновение раньше Питера. Она замерла, как олениха, вся кровь отхлынула от ее лица. Оглянувшись, Питер увидел на коврике у входа парня. Широкоплечий и краснолицый, он стоял между двумя стеллажами с обожженными в печи кружками и глянцевыми бумажными календарями. На нем были шорты и бейсболка, рубашка потемнела от пота, будто он только что вернулся с пробежки.

— Привет, Уэстлок, — сказал он, словно остолбенев. — Нат сказала, что ты вернулась в город.

Уайатт, стоявшая рядом с Питером, вообще ничего не ответила. В ее молчании он почувствовал это — легкое волнение в воздухе. Магия, грубая и неочищенная, вытекала из нее, как воздух из проколотого воздушного шарика. Из-под полки с воем выскочил черный кот и скрылся из виду. Парень, казалось, не заметил внезапного потрескивания энергии в воздухе.

— Слышал, ты была в больнице, заходила проведать Мику, пока была там?

— Нет. — Ответ Уайатт прозвучал неуверенно.

— Да, я так и думал. — Он подошел ближе, теребя козырек кепки. — Он все еще на вентиляции, ты в курсе? Его интубировали. Держу пари, тебе повезло.

Ответ Уайатт был едва слышен.

— Я бы не назвала это везением.

— Врачи сказали его родителям, что у него в легких растут споры и прочая дрянь. — Парень указал на свое горло, и солнечный свет пробился сквозь закаленное стекло у него за спиной. — Они никогда не видели ничего подобного. Говорят, что он, должно быть, утонул.

— Это ужасно, — сказала Уайатт, хотя слова прозвучали ровно.

Парень издал смешок, жесткий и горький.

— По крайней мере, скажи это так, как будто тебе действительно жаль.

— Мне правда жаль. — Глаза Уайатт наполнились слезами, и она быстро смахнула их. — То, что с ним случилось, ужасно.

— Ты говоришь так, как будто это был несчастный случай, — выплюнул парень. — Но что Мика скажет копам, когда проснется, Уэстлок? А?

— Хватит.

И Уайатт, и парень удивленно уставились на Питера, первая, будто только что вспомнила, что он здесь, а второй, будто вообще не знал, что у них есть зрители. Парень снова рассмеялся, потирая нос большим пальцем.

— Ты рассказала своему парню, что сделала с последним? Ты сказала ему, что ненормальная?

Питер встал между ними.

— Уайатт, иди наверх.

Она посмотрела на него снизу вверх, широко раскрыв глаза и насторожившись. На тыльной стороне ее ладоней вздулись вены, толстые и темные.

— Не думаю, что мне стоит это делать.

— Да, чувак, не вмешивайся, — сказал парень. — Мы с Уэстлок улаживаем кое-какие личные дела.

Питер проигнорировал его, опасаясь тока, который все нарастал и нарастал под кожей Уайатт. Давление, которому некуда было деваться, кроме как наружу.

— Уходи, — сказал он ей. — Сейчас же.

***

Он нашел ее несколько минут спустя — не наверху, а съежившейся на кафельном полу в подсобке на заднем дворе, зажатой между стеллажами с товарами. Рядом стояло желтое ведро для швабр, на боку которого была выбита соответствующая надпись «Мокрый пол». Уайатт сидела, обхватив себя за талию и раздвинув ноги. На полу под ней из разбросанных бумажных пакетиков с семенами высыпались полевые цветы самых разнообразных оттенков, похоронив ее на импровизированном лугу.

Он стряхнул боль в руке и опустился на пол напротив нее, согнув колени, а стеллаж из ДСП впился ему в спину.

— Надеюсь, ты не причинил ему вреда, — сказала Уайатт, глядя в пол. — Ты не можешь просто так убивать людей, которые тебе не нравятся. Это не Уиллоу-Хит.

Питер только фыркнул в ответ, взял с ближайшей к его голове полки магический кристалл и заглянул в него. Он ожидал увидеть свое собственное отражение, смотрящее на него — изображение стража смерти, перевернутое вверх ногами из-за изгиба стекла. Вместо этого, все, что он увидел, — это пару карих глаз с прищуром. Он поднял взгляд и увидел, что Уайатт наблюдает за ним, а копна ее волос цвета меди откинута на одну сторону.

— Что ты сделал с Брейденом?

— Я был предельно вежлив, — заверил он ее и поставил стеклянный шар обратно на подставку. — Я сказал ему, что магазин закрыт.

Уайатт не выглядела убежденной.

— У тебя рука кровоточит.

— Правда? — Он осмотрел поврежденную кожу на бледных костяшках пальцев. — Я никогда не умел обращаться со словами.

К его удивлению, она издала смешок. Яркий, как вспышка, он угас так же быстро, как и вспыхнул.

— Если Мика умрет, — сказала она, — это я его убила.

Питер ничего не ответил. Вместо этого он наблюдал, как она сорвала колокольчик и начала срывать лепестки один за другим. Тонкие голубые лепестки порхали вокруг нее, как дождь. На него нахлынули воспоминания о том, как они были детьми: Джеймс выслеживает паука в зарослях клевера, а Уайатт срывает лепестки с желто-белой маргаритки: «Любит? Не любит? Любит?»

— Держу пари, ты чувствуешь себя довольно нелепо, — продолжила она. — Все это время ты обращался со мной так, словно я беспомощная слабоумная, которая понятия не имеет, что делает. В конце концов, оказывается, что я все это время была способна нанести тебе смертельный удар. — Последний лепесток опал. — Тебя это не пугает?

— Пугает, — сказал он, и это было правдой.

— Ты мог бы и солгать, — раздраженно ответила она.

— Что бы ты хотела, чтобы я тебе сказал? Что я не лежу по ночам без сна в страхе перед концом? Что я никогда не встречал никого, кто мог бы делать то, что делаешь ты?

— Ужасные вещи.

— Ужасные, — согласился он. — Красивые. Совершенные.

Она нарвала целую пригоршню цветов, обхватывая пальцами бледно-голубые соцветия, от стебля до тычинки. Сжимая их в кулаке. Когда она разжала пальцы, цветы на ладони превратились в пепел. Его пульс ускорился при виде этого — мощь, грубая и настоящая. Никаких трюков, никаких смесей, никаких размолотых костей. Просто Уайатт.

— У нас был план, — сказал он. — У Джеймса и у меня. Он собирался прийти за тобой. Я не мог уйти незамеченным… на меня всегда было устремлено слишком много глаз. Но мы подумали, что если кто-то из нас сможет добраться до тебя, все будет в порядке. Мы ведь заключили соглашение, помнишь? Мы всегда будем втроем.

Она стряхнула пепел с рук, наблюдая за ним краем глаза.

— Мы должны были встретиться у часовни на закате. Джеймс пришел туда первым. — Было странно выкладывать ей голую правду, которую он так тщательно и так долго скрывал. — К тому времени, когда я нашел его, он уже умирал. Он проглотил какой-то яд. Не знаю, что это было, но его губы были бесцветными. Кончики пальцев посинели.

Она скривилась в гримасе.

— Кто мог такое сделать?

— Кто-то, кто знал нас достаточно хорошо, чтобы думать, что мое бессмертие перейдет к Джеймсу. — Воспоминание было похоже на перелом кости. Он не был уверен, что он когда-то заживет должным образом. — Ему дали нож и послали вырезать мое сердце.

Уайатт выглядела ошеломленной.

— Джеймс никогда бы так не поступил.

— Он и не поступил.

«Вместо этого он умер», подумал Питер, и у него перехватило горло. Не имело значения, что он не сказал этого вслух… Уайатт прекрасно поняла, что он имел в виду.

— Тот, кто отравил Джеймса, убил бы двух зайцев одним выстрелом, — сказала она. — Если бы у него получилось, зверь удовлетворился бы подношением, а Джеймс стал бессмертным. Той ночью у костра ты сказал, что благодаря твоему дару смерть не коснется никого из твоей семьи, пока ты жив.

— Это была ложь, — напомнил ей Питер, думая о своей матери, — как мы выяснили в роще.

— Но Джозеф Кэмпбелл мог этого не знать.

Правда легла на них тяжелым камнем. Отец Питера предпочел вырезать себе сердце, чтобы не дать сыну умереть ранней смертью. Он заключил сделку с самим дьяволом, причем ценой своей жизни. Казалось невероятным, что обратное может быть правдой… что отец скормит своего единственного сына волкам в пустой погоне за властью.

Уайатт, сидевшей напротив, открылось совсем другое.

— Вот почему зверь хотел, чтобы я убила тебя, — сказала она. — Именно об этом он и говорил в тот день в роще. Джеймс не мог пойти на это, и если это был не он, то это должна была быть…

Она замолчала, и в наступившей тишине он услышал то, что она боялась сказать. Это должна была быть я. Уайатт Уэстлок, которая любила его всю свою жизнь, даже когда он не просил ее об этом. Уайатт, которая предала бы его земле до того, как это было сделано.

Голосом, в котором не было ни капли решимости, он сказал:

— Может, я и не убивал Джейми, но его кровь на моих руках.

Уайатт моргнула.

— Нет, это не так.

Она выпрямилась и скользнула к нему. Складское помещение было тесным и вызывало клаустрофобию, и ей пришлось протиснуться между его коленями, чтобы оказаться поближе. Проведя кончиками пальцев по его напряженным челюстям, она заставила его посмотреть ей в глаза.

— Это не твоя вина, Питер.

— Разве нет? Я мог бы спасти его. Я знал, чего это стоило. Вместо этого я держал его на руках, когда он умирал. Я похоронил его в роще, а потом отомстил. Они нашли меня у его могилы — семеро пришли в часовню помолиться — а я сбежал, как трус. Я завел их в самую темную часть леса, где спит вдова. Они хотели вечности, и я дал им ее.

У нее перехватило дыхание.

— Хорошо.

— Не надо. — Он схватил ее за запястья и усадил на корточки. В его груди закружился вихрь сожаления. Он подумал о годах молчания в подвале, о звере, шепчущем в его голове: «Ты остался ради нее, ты сохранил ей жизнь, и как она отблагодарила тебя? Она оставляет тебя гнить здесь».

— Не пытайся оправдать меня, Уайатт. Я не мученик. Следующие пять лет я провел в цепях, думая обо всех тех ужасных вещах, которые я сделаю с тобой, когда снова увижу. Ты бросила нас обоих и ни разу не оглянулась. Я желал тебе смерти.

— И что теперь?

Зажатая между коленями, Уайатт казалась очень маленькой. Ураган начал замедляться, проникая все глубже в его солнечное сплетение. Прежде чем Питер успел одуматься, он протянул руку и убрал выбившуюся медную прядь с ее глаз. У нее перехватило дыхание. Осмелев, он провел окровавленным пальцем по ее пульсу. Что-то первобытное сжалось в нем, когда она приподняла подбородок, давая ему доступ.

— В доме Мики был аквариум, — выпалила она, когда его прикосновение переместилось ниже. Его палец замер на ее шее. — Это я вижу в первую очередь, когда смотрю сон. Они держали его в комнате для подарков, на большом черном стеллаже. Там были разные виды рыб. Рыба-клоун, маленькие пескари и один крошечный краб, которого они назвали Лу. Все это было украшено массивными водными растениями.

— Ты не обязана мне рассказывать, — сказал он.

— Нет, я хочу. — Ее настойчивость была тихой, но твердой. Он подцепил пальцем шнурок от ботинка и замолчал, ожидая продолжения. — В моих кошмарах все происходит точно так же, как в ту ночь. На мою голову сыплется стекло, и я оказываюсь на полу. Я вижу, как Лу перебирается через мою руку. На меня смотрит рыба, ее жабры раскрываются, как маленькие рты, пока она умирает. У меня под ногтями кровь. Какой-то корень ползет вверх по моему запястью. Мика кричит, и с его голосом что-то не так. Он говорит ужасные, злые вещи.

— Я убью его, — сказал Питер, не теряя ни секунды.

— А что, если все, что он сказал обо мне, правда?

— Что, если это так?

— Тогда это я убийца, — прошептала она. — А не ты.

Дверь со скрипом отворилась, и в темноте появилась полоска света. В проеме стояла Теодора, показывая свой веснушчатый нос. Питер почти ожидал, что Уайатт отпрыгнет от него, но вместо этого она осталась на месте, вцепившись руками в его рубашку. Они крепко держались друг за друга.

Если у Теодоры и было свое мнение на этот счет, она оставила его при себе.

— Кто-нибудь из вас не хочет рассказать мне, почему на витрине магазина целая полка разбитых снежных шаров?

Уайатт пристально посмотрела на него.

— Не очень.

— Я так и думала. — Ее мать сжала переносицу пальцами. — Сеанс у тети окончен. Почему бы тебе не подняться наверх? Думаю, вам обоим стоит на кое-что взглянуть.

26. Уайатт

Уайатт сидела на желтом шезлонге в захламленной гостиной тети и смотрела на ожерелье, лежавшее у нее на коленях. Цепочка была из белого золота, кулон — холодный полумесяц.

Питер назвал его «выжженной землей». В этом не было ничего особенного.

— Где ты это взяла? — спросила она, стараясь перекричать доносившийся с кухни грохот кастрюль и сковородок. — Я подарила его Маккензи.

— Она вернула его. — В нише появилась тетя Вайолет, ее фартук был забрызган соусом, а в руке она держала половник, с которого капала вода. — Я учила Маккензи никогда не смотреть дареному коню в зубы, но смягчающие обстоятельства потребовали небольшой переоценки.

Уайатт стало не по себе.

— Какие обстоятельства?

— Твое ожерелье отравляло ее. — Серебристые кудри тети Вайолет заколыхались, когда она говорила. — И не в том смысле, в каком дешевая бижутерия окрашивает кожу в зеленый цвет. В смысле, в виде носовых кровотечений и черной смолы. В нем есть темная энергия. — Сигнализация издала серию предупреждающих звуков. Тетя Вайолет фыркнула. — Что там?

— Пожарная тревога, — сказала мать Уайатт со своего места на бархатном пуфе.

Тетя Вайолет ахнула.

— Моя чечевица!

Уайатт смотрела, как она исчезает. На кофейном столике лежало письмо ее отца с неразорванной печатью. Рядом сидел Питер, слишком крупный для крошечного старого кресла, которое он занимал. Он сидел, широко расставив колени и упершись локтями в подлокотники сливового цвета, и Уайатт знала его достаточно давно, чтобы понимать: Питер был в нескольких секундах от того, чтобы содрать с себя кожу.

В окружении разномастного хлама в захламленном доме ее тети он выглядел совершенно неуместно. Будто она провела ножницами по картине эпохи Возрождения, а затем приклеила клочки суперклеем к абстрактной акварели. Или, может быть, дело было просто в том, что она никогда не представляла его здесь, вдали от уединенного местечка Уиллоу-Хит.

— Полагаю, ты искал этот кулон повсюду, — сказала ее мать, и Уайатт не сразу поняла, что она обращается к Питеру, а не к ней.

Вжавшийся в кресло, он выглядел необычно мрачным.

— Да.

Мать прищурилась.

— И думаю, ты не нуждаешься в моем совете.

Когда Питер промолчал, она вздохнула.

— Я не твоя мать и никогда не пыталась быть ею. И я не извиняюсь… ни за что из этого. Уайатт всегда была моим приоритетом. Я сделала то, что должна была, чтобы уберечь свою дочь от беды, и знаю, что не очень нравлюсь тебе из-за этого, но надеюсь, ты поймешь.

Питер снова промолчал, его голубые глаза напряженно блестели.

— Отец Уайатт скончался, не назвав преемника, — сказала Теодора. — Насколько тебе известно, Уайатт не унаследовала ни одной из его способностей. Как первая дочь Уэстлоков в длинной череде сыновей, они считают, что она знаменует собой конец наследия.

— Женоненавистническая чушь, — вмешалась тетя Вайолет из кухни.

Теодора провела рукой по глазам, позвякивая браслетами.

— Гильдия уже некоторое время пытается перестроиться. Без алхимика на месте не осталось никого, кто мог бы охранять лес.

— Мы заметили, — сухо сказала Уайатт.

Мать взглядом встретилась с ней, прежде чем снова повернуться к Питеру.

— Думаешь, я не замечала тебя только потому, что не испытывала к тебе теплых чувств. Но я видела. Я видела все. То, как ты следил за ней. Как наблюдал. Ты видел в ней то же, что и я. Тебе тоже известно, что без хранителя тьма в лесу будет истекать кровью. В конце концов, гильдия начнет искать того, кто сможет остановить это.

— Я не позволю им причинить ей вред, — сказал Питер.

— Знаю. — Что-то непонятное промелькнуло в глазах ее матери и исчезло прежде, чем Уайатт смогла это понять. — Возьми ожерелье. Возвращайся в Уиллоу-Хит. Закончи там.

— Небеса не могут оставаться открытыми, — добавила тетя Вайолет, которая снова появилась в дверях с мукой на щеке. — Я чувствую это, знаете ли… голод в темноте. Чем дольше рот остается сыт, тем шире он растягивается. Оставшись без присмотра, вся структура нашего мира разорвется пополам. Если это произойдет, наступит хаос… сродни тому, как древние греки распахивали врата Тартара и позволяли титанам свободно странствовать.

— До этого не дойдет, — заверил ее Питер.

— Надеюсь, что нет. — Мать Уайатт поднялась с пуфа, на ходу разглаживая рубашку. Следующие слова вырвались у нее как запоздалая мысль. — Возможно, я не извиняюсь за то, что решила защитить свою семью, но мне жаль, что у тебя никогда не было никого, кто мог бы позаботиться о тебе. Мне жаль, что ты был один.

— Я был не один, — сказал Питер. — У меня были Уайатт и Джеймс.

***

Час спустя Уайатт сидела на краю кровати в комнате для гостей, только что приняв душ и переодевшись в пижаму. Волосы, все еще влажные, были расчесаны, и струились вокруг нее волнами. В руках она сжимала льняное платье цвета слоновой кости. Она чувствовала себя странно… растянутой, как ириска, ее нервы натягивались, расползались, сворачивались.

Напротив нее стоял обновленный туалетный столик, весь в голографических наклейках. На нем были разложены вещи, среди которых было письмо отца. Она решила прочесть его, как только вернулась в свою комнату, и дрожащими пальцами сорвала печать. Уайатт не знала, что там найдет. Извинения? Оправдания?

Моя дорогая Уайатт, это началось.

Мама забирает тебя сегодня, но сомневаюсь, что ты прочтешь это письмо, пока не станешь старше. Я так много хотел бы сказать, но времени мало. Вместо этого я скажу тебе вот что: В тот день, когда ты родилась, посреди зимы распустились цветы. Летние маргаритки, пробивающиеся сквозь лед. За все время моих исследований я никогда не видел ничего подобного. Я потратил всю свою жизнь, совершенствуясь в своем ремесле. Собирая крупицы волшебства везде, где только мог их найти. А потом появился ты и стала лучом надежды. Оазисом в пустыне.

Твоя мать говорит, что я не был тебе отцом. Признаю, меня сводит с ума то, к чему я стремлюсь. В своем стремлении к более глубокому пониманию я легко забываю о том, что передо мной. Прости меня за это. Мне жаль, что я не видел тебя. Мне жаль, что ты уехала.

Больше всего мне жаль, что ужасное бремя Уиллоу-Хит однажды ляжет на твои плечи. Но я знаю одно… если кто и сможет вынести это бремя, так это ты. Последняя из Уэстлоков.

Я передал для тебя кое-что на хранение. Кулон в виде полумесяца. Держи его при себе. Питер знает, что делать, когда все закончится. Он знает о его силе с рождения. Так же, как, я подозреваю, он всегда знал о твоей.

И когда с нашим наследием будет покончено, пусть оно будет забыто.

Твой отец,

Уайатт Уэстлок Второй

Она прочла письмо трижды, и ее глаза горели. Уайатт не знала, чего ждала. Письмо не отменит пятилетнего молчания, не изменит восемнадцати лет невидимости. Оно не было панацеей от всех бед, или волшебным лекарством, или голосом с того света. Это был просто лист бумаги.

Уайатт сидела неподвижно, уставившись в широкое зеркало в форме лепестка, висевшее над ее туалетным столиком. Ее отражение было призрачным, подсвеченным мерцающей стеной гирлянд над кроватью. Она выглядела рыжеволосой и изможденной. Крик вырвался из груди девушки.

От стука в дверь она чуть не лишилась чувств. В дверях стоял Питер с взъерошенными, мокрыми волосами. Он был одет в темно-синюю новую футболку и серые кроссовки марки «House Stark» — вещи, которые ее тетя купила в магазине. «Если метла подойдет», — было нацарапано у него на груди жирными золотыми буквами.

— Выглядишь нелепо, — подметила она.

— Угу. — Он склонил голову набок, изучая кружева у нее на коленях. — Что это?

— Это должно было быть мое выпускное платье, — призналась она, теребя подол с фестонами. — Но я не пошла, так что… Теперь это просто то, на что я смотрю, когда чувствую себя несчастной.

Он закрыл дверь за своей спиной. Сквозь мерцание лампочек она смогла разглядеть ледяную оценку в его взгляде.

— Ты сейчас чувствуешь себя несчастной?

— Я настоящая Офелия. — От его пристального взгляда ей стало не по себе. Опустив глаза к себе на колени, она принялась теребить нитку. — Что имела в виду моя мама, когда сказала тебе закончить это? Закончить что?

Половица скрипнула от его приближения.

— Что ты делаешь с платьем?

— Я первая спросила.

— Не увиливай от ответа.

— Это ты увиливаешь, — выпалила Уайатт в ответ и тут же почувствовала себя ребенком. Со стоном она бросила ворох ткани на матрас рядом с собой. Не было смысла хранить секреты.

— Это платье было на страже смерти в ту ночь, когда он пришел. Сначала я не была до конца уверена, но теперь, когда все это передо мной, сомнений не осталось.

Питер застыл в полушаге, переводя взгляд с нее на кучку цвета слоновой кости. Он выглядел более раздраженным, чем она когда-либо видела, словно боевой патрон, готовый взорваться от малейшего прикосновения. От внезапного напряжения ей захотелось подтянуть колени к груди, свернуться калачиком и исчезнуть.

— Сожги его, — сказал он голосом, похожим на скрежет кремня о камень.

— И что хорошего это даст? — вопрос прозвучал язвительно, хотя она этого и не хотела. — Если я чему-то и научилась, когда росла среди ясновидящих, так это тому, что от судьбы не уйдешь. Тетя Вайолет сказала, что она все еще чувствует разрыв в небе. Ты ведь понимаешь, что это значит? Это значит, что зверь пережил вдову. Это значит, что он все еще там, ждет нас. Он всегда будет ждать нас. У нас есть ожерелье. Мы можем отправить зверя обратно в небо и упокоить душу Джеймса. Он этого заслуживает.

В тишине было слышно, как Питер сглотнул.

— Уайатт, есть кое-что, что ты…

Она не дала ему возможности отговорить ее.

— Мы возвращаемся в Уиллоу-Хит. Мы оба, вместе. Что бы ни случилось, это произойдет.

Глаза Питера, обычно холодные как лед, горели в темноте голубым, как пропан. Она смотрела на него в ответ, готовая к схватке. Когда ничего не последовало, она неуклюже легла на спину. Швы туго натянулись, нервы напряглись. Над головой лениво вращался потолочный вентилятор. На кухне звякнула кастрюля.

Питер по-прежнему ничего не говорил. Мгновение спустя матрас заскрипел, застонав под дополнительным весом. С трудом открыв глаза, она все выше и выше поднимала подбородок, пока не заметила Питера в изголовье кровати. Он сидел, прислонившись к изголовью кровати, и спокойно рассматривал маленькую армию плюшевых игрушек на ее подушке.

— Иди сюда, — позвал он, как только заметил, что она смотрит на него.

Уайатт хотела сказать что-нибудь умное, но выражение его глаз лишило ее дара речи. Послушная, она подобралась к изголовью кровати и опустилась на подушку рядом с ним. Как только она устроилась на своем месте, он перевернулся на бок, чтобы оказаться к ней лицом… его голова покоилась на согнутом локте, а на животе лежала плюшевая игрушка.

Она была так близко, что чувствовала чистый аромат одолженного мыла. А под ним — землистый, знакомый, который ассоциировался у нее с утренними занятиями на ферме. Луговая трава, колокольчики и трава, скользкая от росы. Дом, поняла она. От него пахло домом.

— Расскажи мне что-нибудь, — внезапно попросил он, — как делала раньше.

Она повернулась к нему лицом, подложив ладони под щеку.

— Что ты хочешь услышать?

— Что угодно. — Он потянулся к ней, пропуская сквозь пальцы влажную ленту ее волос. — Что-нибудь радостное.

Она задумалась, чувствуя, как его прикосновение скользит ниже, прослеживая ее ключицу сквозь тонкий хлопок пижамы.

— Давным-давно, — прошептала она, — на ферме рядом с лесом жила-была девочка. И с ней там жили два мальчика.

— И они были друзьями?

— Нет. Они ненавидели ее. Один из них ненавидел больше, чем другой. Он думал, что она шумная, злая и нелепая.

Его рука скользнула под ее рубашку, кончики пальцев скользнули по мягкому изгибу ее бедра.

— Ты все неправильно рассказываешь, Цветочек.

— Неужели?

— Именно. Он не испытывал к ней ненависти. Он любил ее так сильно, что казалось, будто его сердце находится вне тела.

У нее перехватило дыхание, и она громко икнула. — Не говори того, чего не думаешь.

— Никогда. — Он сжал в кулак подол ее рубашки, притягивая ее ближе. — Продолжай.

— Больше рассказывать нечего. Вот и вся история. Все трое прожили очень скучную, очень обычную жизнь. Они умерли очень скучной, очень обычной смертью.

Он печально улыбнулся.

— Бок о бок?

— Старые и седые.

Это было жестоко по отношению к парню, который так и не дожил до восемнадцати лет. Но она никогда не могла заставить себя перестать мечтать. Питер, казалось, не возражал. Его пальцы скользнули по ее спине, оставляя за собой дорожку мурашек.

— И жили долго и счастливо?

Она скорчила гримасу, ее желудок сжался. — Это очень банально с твоей стороны.

— Так заканчивается каждая хорошая история. — Он прикоснулся кончиком своего носа к ее носу. Его глаза были темны, как океан. Она видела все и ничего в их сокрушительной глубине. — Спроси меня, чего я хочу.

Она чувствовала себя обожженной, как бумага, ее кожа горела везде, где он прикасался.

— Чего ты хочешь?

— Я хочу поцеловать тебя, Уайатт.

Его признание потонуло в тишине. Она лежала совершенно неподвижно, стук ее сердца отдавался в ушах.

— Так чего же ты ждешь?

Она не знала, кто пошевелился первым, знала только то, что в одно мгновение они лежали нос к носу, оба тяжело и учащенно дышали, а в следующее — его губы накрыли ее. Это было совсем не похоже на ту ночь на подоконнике, целомудренную и нервную. Это были языки и зубы. Это были отчаянные и цепкие поцелуи. Поцелуи голодные, с открытым ртом в темноте, освещенной светом фонарей.

Все эти годы она гадала, каким может быть вкус настоящего поцелуя Питера, и теперь знала. На вкус он был как трагедия. Конец, даже не успевший начаться. Они прижимались друг к другу так, что она оказалась зажатой под ним, он губами касался ее пульса, а она пальцами перебирала его волосы. Магия струилась по ее крови, вспыхивая разноцветными искрами, пока ощущение этого не вырвалось у нее вместе со вздохом. Он отстранился, и она последовала за ним, приподнявшись на локтях, чтобы поцеловать твердую линию его шеи.

— Все нормально? — Его взгляд упал на толстый слой медицинской ленты, обмотанной вокруг ее живота. — Я делаю тебе больно?

Она ответила ему еще одним поцелуем, более медленным и глубоким, чем первый. Он прижался к ней, и комната вокруг них погрузилась в туманную дымку. Они двигались синхронно, один перетекал в другого, лето за летом желая, чтобы между ними возникла связь. От его осторожных прикосновений расплавленное стекло в ее венах закристаллизовалось. Она разлетелась на тысячу сверкающих осколков.

Камешек, упавший в окно, заставил их обоих поднять головы. Питер нахмурился, бросив взгляд на плотные шторы.

— Ты слышала?

— Не обращай внимания, — сказала она и поцеловала его в уголок рта.

За первым камешком последовал другой. Через несколько секунд — третий. От четвертого стекло разлетелось вдребезги. Уайатт чуть не подпрыгнула на месте, когда Питер вскочил с кровати. Направившись к окну, он отдернул занавески, бормоча проклятия. Три затененные фигуры сгрудились внизу на улице, две из них были неподвижны, как камни, а третья жестикулировала в явно Беккетовской манере.

Питер отодвинул щеколду и распахнул окно. Навстречу им раздался шум голосов.

— В этом не было необходимости, — съязвила Маккензи. — Ты что, не смотрел «Ромео и Джульетту», Прайс? Нельзя швырять камень в окно, как скотина.

— Никто не отвечал, — раздался голос парня, ровный и холодный.

— Уходите, — крикнула Уайатт. Услышав звук, три лица повернулись к окну.

— О, хорошо. — Улыбка Маккензи в свете лампы была цвета слоновой кости. — Ты все еще не спишь. Я не знала… ты не отвечала на звонки. Спускайся. Мы хотим кое-что показать.

К тому времени, как им удалось проскользнуть в освещенную фонарями тень улицы перед домом, голубые лепестки ипомеи в цветочных ящиках тети Вайолет только начали закрываться — последний вздох того волшебства, которое они соткали между собой в удушливой тишине спальни Уайатт. Парень в бейсболке стоял над ближайшим цветочным ящиком, его тонкие губы были изогнуты в насмешливой гримасе. Лейн выглянула из-за его спины, легко обхватив его за талию, ее пальцы в полумраке были бледными, как опалы. Стоявшая рядом с ними Маккензи задыхалась от нетерпения.

— Ты здесь живешь, — сказала Уайатт, отстраняясь от объятий кузины. — Могла бы просто зайти внутрь.

Маккензи выглядела ошеломленной этим предложением.

— И привести демона в квартиру? Мама будет убирать здесь несколько дней, чтобы избавиться от вони. Извини, Прайс.

Уайатт взглянула на парня. Он никак не показал, что вообще слышал Маккензи, и бросил взгляд на серебряный циферблат своих часов.

Питер не разделял такого безразличия.

— Тогда, в машине, это была не шутка? Он на самом деле демон?

Глаза парня вспыхнули.

— У тебя какие-то проблемы с этим?

— У него нет к тебе претензий, Колтон, — заверила его Лейн. Она отстранилась от него, дрожа в осенней фланелевой куртке, хотя ночь была теплой. В воздухе витал первый поцелуй лета. — Собственно, именно поэтому мы здесь. Ваш друг. Джеймс. Я его видела.

У Уайатт перехватило дыхание.

— Видела?

— На этот раз я попыталась задать ему несколько более прямых вопросов. Он казался взволнованным, так что я мало что от него узнала. Он продолжал говорить вещи, которые не имели смысла. Но он упомянул тебя, Уайатт.

— Меня?

— Он, эм, просил передать тебе, что видел звезды.

— Я и забыла, какие яркие звезды видны из твоего окна. — У Уайатт скрутило живот. В груди закипело понимание, кислое и винное. — Я так и знала. Он был там той ночью. Это был он. Он… он пытался связаться с нами все это время.

— Это невозможно, — произнес Питер напряженно. — Он мертв.

— Смерть становится немного непостоянной, — сказал Колтон, — как только ты начинаешь с ней возиться.

По улице проехала машина. Фары разогнали тени мимолетными желтыми лучами. Уайатт наблюдала за порханием мотыльков в свете фонаря, нервы у нее были на пределе.

— Джеймс заперт внутри этой штуки, и мы оставили его одного во вдовьей паутине.

Последовало ощутимое молчание.

— Что? — спросила Лейн.

— Вдовья паутина, — повторил Колтон, вынимая руки из карманов, чтобы изобразить соответствующий жест. — Ты не ослышалась.

Сердце Уайатт принимало один удар за другим. Она подумала о том, каким Джеймс иногда появлялся на поверхности — как солнечный свет скользил по нему серебристыми бликами, и там, в промежутках между тенью и тьмой, она видела мальчика, которого помнила, смотревшего на нее с этого застывшего, измученного лица.

Повернувшись к Питеру, она сказала:

— Это не какое-то эхо смерти, или как ты там это называешь. Это он. Это Джейми. Он там.

Питер сцепил пальцы на макушке и уставился на полоску беззвездного неба между зданиями. Казалось, он нетвердо стоит на ногах, словно сильный порыв ветра может сбить его с ног. Он не произнес ни слова.

— У нас есть кое-что, что может помочь, — сказал Маккензи. — Именно поэтому мы здесь.

— Колтон как ваш друг, — объяснила Лейн. — Он умер и вернулся другим. В нем есть что-то, что исказилось за время, проведенное в загробной жизни. Маккензи возилась с созданием эликсира, чтобы попробовать, нет ли чего-то, что могло бы помочь ему чувствовать себя немного более…

Она замолчала, подыскивая подходящее слово, и Колтон вклинился в разговор, произнеся односложное «Человеком».

— Я не это собиралась сказать, — тихо произнесла Лейн.

— Это нечто вроде успокоительного, — уклончиво ответила Маккензи. — Оно помогает ему контролировать свои желания.

Уголки губ Колтона, покрытых шрамами, опустились.

— Я же говорил тебе, перестань это так называть.

Маккензи проигнорировала его, ее блестящие глаза ликовали.

— Это смесь моего собственного приготовления. С самого начала мне пришлось разобраться с несколькими ошибками, но Прайс оказался отличным подопытным кроликом.

— И вот, — мрачно пробормотал Колтон.

— Я не могу выбросить его из головы. — Зеленые глаза Лейн блестели в свете лампы. — Он изо всех сил старается освободиться, но сам не может этого сделать.

Рядом с Уайатт Питер был бледен как полотно.

— Значит, мы можем вернуть его обратно, — прошептала Уайатт. — Мы сможем спасти его?

— Его организм функционирует как организм хозяина, — сказал Колтон. — Подумайте об этом с другой стороны — ты когда-нибудь видела, как оса-паразит высасывает паука досуха?

— Буквально никто этого не видел, — резко ответила Маккензи. — Не будь таким отвратительным.

Колтон пожал плечами.

— Именно это здесь и происходит. Только вместо внутренних жидкостей, душой твоего друга питается древняя сущность. Заставляя его вести себя непредсказуемым образом. Если он сможет вернуть управление, то нет причин, по которым он не сможет остаться в этом плане. Юридически он мертв или нет.

— Это не постоянное лекарство, — добавила Маккензи, когда все замолчали. — Его вводят в определенной дозировке. Я позаимствовала ингредиенты из маминых запасов, так что могу приготовить только по чуть-чуть за раз, но если будете соблюдать норму, этого должно хватить, чтобы прокормить его, пока я не принесу еще. В любом случае, вот. — Она протянула руку. На ее раскрытой ладони лежал зеленый тюбик из переработанного пластикового ингалятора. Торжествующе, она пропела: — Та-да.

— Ингалятор, — бесстрастно заметила Уайатт. — Ух ты!

— Я тоже так отреагировал, — сказал Колтон, снова взглянув на часы.

— Люди! — Маккензи быстро щелкнула пальцами, обращаясь к каждому из них. — Может, мы перестанем критиковать презентацию и вместо этого восхитимся моим викканским мастерством?

— Выглядит примитивно, — признала Лейн, бросив еще один взгляд на Колтона. — Но работает.

— Да, — согласился он, — но тебе придется убедить его согласиться на это. И, судя по тому, что Лейн сказала мне, похоже, у тебя есть работа, которая тебе по плечу.

27. Уайатт

Когда Уайатт и Питер наконец вернулись на ферму, в доме было темно. День медленно клонился к закату, и на фоне лазурного неба Уиллоу-Хит казался чем-то живым, вросшим в землю. Над густыми зарослями плюща виднелась только крыша, черепица на ней отвалилась, а колпак дымохода сбился набок из-за толстого пучка водорослей.

А там, запутавшись в ветвях дальних деревьев, висела кровавая луна, розовая и восходящая.

Они шли бок о бок по лугу, пробираясь мимо мельничного пруда, заросшего красными водорослями, мимо маленькой лодки, пришвартованной в камышах, где они ее оставили. Казалось, все застыло в движении, время замедлило свой бег. Рассвет как будто застал врасплох всю ферму. Она не знала точно, всегда ли Уиллоу-Хит чувствовался так, или только сейчас погрузился в сон, и очарование покинуло его. Между ними вспыхнуло осознание, яркое, как июньский жук. Где-то там был зверь, затаившийся в засаде.

Еще до конца ночи они отправят его обратно в преисподнюю.

Или погибнут, пытаясь это сделать.

Они обнаружили, что входная дверь распахнута настежь, доски вырваны, будто это сделал огромный голиаф. Они вошли друг за другом, под ногами хрустело битое стекло. Внутри свет не включался. Уайатт стояла в фойе и щелкала выключателем, включая и выключая его снова и снова. В холле было темно, как в могиле, где-то, невидимая, возилась курица, стропила были покрыты молочно-белой паутиной. Все выглядело так, словно паучата вдовы пробрались в дом и оплели каждый уголок своим тонким, как паутинка, плетением.

Питер захлопнул дверь и прислонился к ней, наблюдая, как она снова перевела выключатель в положение «включено». «Выключено». Сдавшись, она прислонилась к двери рядом с ним.

— Электричество отключено.

— О, неужели? — Он снял ниточку кружевной петельки с ее рукава. Кровь отхлынула от его лица, когда она спустилась вниз в этом платье тем утром, но она не дала ему возможности возразить. — В нем есть карманы, — сказала она. — Оно будет идеально.

Теперь, стряхивая паутину с рук, он искоса взглянул на нее.

— Если что-то пойдет не так, пообещай мне, что ты уйдешь.

— И оставить тебя здесь одного? Ни за что. Это прямое нарушение нашего перемирия.

Он не засмеялся.

— Ожерелье у тебя. Если изобретение твоей кузины не сработает…

— Сработает.

— Возможно. Ты должна признать, что в лучшем случае это непродуманный план. В худшем — это самоубийственная миссия. Мне не нравится мысль о том, что ты так близко подберешься к зверю. Мы даже не знаем наверняка, даст ли это нам доступ к Джеймсу. Мы не знаем, сколько от него там осталось.

— Весь он, — сказала она, хотя у нее не было возможности узнать наверняка. — Это сработает.

— Но если этого не произойдет…

— Произойдет.

— Ты знаешь, что делать.

— Разбить ожерелье, — сказала она, инстинктивно потянувшись к кулону в виде полумесяца, висевшему у нее на шее. — Ты говорил мне это всего сотню раз.

— Обязательно используй что-нибудь тяжелое. Камень. Молоток.

— Инструкции понятны по умолчанию, Питер.

Уголки его губ опустились вниз. Из-за этого, казалось, что губы опасно близки к тому, чтобы полностью соскользнуть с лица. Она подумала, что Питер собирается и дальше ругать ее, но он только привлек Уайатт к себе, наклонив голову, чтобы завладеть ее ртом. Она вскрикнула от удивления, и по ее телу пробежала дрожь, когда его дыхание коснулось ее языка. Привстав на цыпочки, она поцеловала его в ответ, упершись руками ему в грудь.

Любить Питера всегда было все равно что тыкать пальцем в синяк. Невозможно остановиться, даже когда это причиняет боль. Но никогда еще не было так больно, как сейчас — целовать его на краю света, в окружении живого памятника всему их потраченному впустую времени. Это было похоже на прощание, и это больше, чем что-либо другое, вывело ее из равновесия.

Когда, наконец, они вышли на свежий воздух, у обоих перехватило дыхание. В уголках его нахмуренных бровей темнело пятно цвета георгина. Ее фирменный цвет. Она вытерла его, и он повторил ее прикосновение, запечатлев поцелуй на подушечке ее большого пальца.

— Что это было?

— Ничего. — Он прикоснулся своим лбом к ее лбу. — Ты прекрасно выглядишь, вот и все.

Он лгал. Она это чувствовала.

У нее не было возможности расспросить его. Раздавшееся мяуканье заставило их разойтись. Крошка выбежала из тени, ее глаза были большими и зелеными, хвост подергивался. Уайатт наклонилась и взяла старую кошку на руки, уткнувшись щекой в ее пушистую макушку.

— Вот и ты. Я знала, что ты неуязвима.

— Здесь слишком тихо. — Питер покосился на пустую лестницу. — Я думал, зверь будет ждать нас здесь.

Уайатт крепче прижалась к Крошке.

— Может быть, он все еще в роще.

— Я так не думаю. — Он прошел вглубь зала, вглядываясь в густой лес адиантума, который простирался от столовой. — Это может быть засада. Оставайся здесь. Я осмотрю остальную часть дома.

Ее сердце сильно сжалось.

— Я хочу пойти с тобой.

— Плохая идея. — Он потрогал обрывок паутины и, оглянувшись, стряхнул липкие остатки с пальцев. — Крошка здесь не единственная, кого невозможно уничтожить, помнишь? Оставайся на месте. Жди моего сигнала.

Питер оставил ее там, прежде чем она успела возразить, исчезнув в призрачной воронке коридора. Она смотрела ему вслед, и страх пронзал ее насквозь. Он был прав. Было слишком тихо. Она ждала, прислушиваясь. Минута тянулась медленно, как вечность. На стене из трещины в штукатурке выскользнул паук и исчез за буфетом.

Где-то в другом конце дома раздался оглушительный удар чего-то тяжелого об пол. Стекло разбилось вдребезги. Слегка взвизгнув, Крошка вырвалась из ее объятий и убежала в темноту. Уайатт последовала за ней, с трудом переводя дыхание.

Она нашла Питера в оранжерее.

И он был не один.

Лунный свет лился сквозь витражи, заливая его и полдюжины обитателей в прозрачно-розовых одеждах. Питер опустился на колени перед ними, вынужденный оказаться среди осколков стекла. Рядом на полу лежало разбитое растение в горшке, из-под бесцветного корешка которого высыпалась земля.

А там, прямо за его спиной, стоял точеный портрет Джеймса Кэмпбелла, и бездонная глубина его глаз была ей так же чужда, как и все остальное. Лопнувшие кровеносные сосуды испещряли горло Джеймса, тонкие фиолетовые прожилки вились по челюсти. Казалось, он был переполнен ядом, его веки опухли и блестели, как сливы.

Она нащупала в кармане ингалятор как раз в тот момент, когда взгляд глаз Питера встретился с ее.

— Сделай это, — одними губами произнес он.

Она знала, чего он хотел… чтобы она забыла об ингаляторе и вместо этого разбила ожерелье. Разорвала связь и отправила зверя обратно в ожидающую тьму. Но что случилось бы с Джеймсом, если бы она это сделала?

— Не могу вспомнить, когда в последний раз видел небо, — сказал он той ночью в ее спальне. Он провел пять лет, гния в могиле. Пять лет во власти чего-то древнего и коварного.

Она не стала бы отправлять его на вечность в темноту. Не раньше, чем она сделает все возможное, чтобы остановить это. Они всегда были втроем.

Стоя на коленях, Питер едва заметно покачал головой. Она притворилась, что не заметила этого.

— Знаешь, — задумчиво произнес зверь, и это было совсем не похоже на Джейми, — раньше я думал, что эта сторона неба высасывает магию из людей. Здесь все уродливо — жестоко и по-каннибалистски. Но три дня назад я наблюдал, как Уиллоу-Хит перерождается под твоим влиянием.

Ее пальцы крепче сжали ингалятор.

— И что?

— Итак, представь, что могла бы сделать такая ведьма, как ты, если бы жила вечно.

— Меня не интересует бессмертие.

— Ложь, — промурлыкало чудовище. — Люди рождаются с природным инстинктом выживания любой ценой. Ты должна быть благодарна. Я предлагаю тебе вечность на блюдечке с голубой каемочкой.

Словно по сигналу, фигура в плаще положила кинжал на ближайший стол. Острое, как игла, церемониальное лезвие блеснуло розовым между рядами потрескавшейся терракотовой посуды. На лезвии был выгравирован символ пеликана, стигматы птицы были инкрустированы кроваво-красным рубином, который пульсировал в лунном свете.

— Позволь мне объяснить это проще, — сказал зверь, когда фигура отступила обратно в тень. — Как и ты, я делаю только то, что в моей природе. Мне нужно питаться. Тебе нужно жить. Ни то, ни другое не может случиться, пока Питер дышит.

Уайатт не клюнула на его наживку. Она была слишком занята подсчетом людей. Всего было шесть фигур в капюшонах, стоявших полукругом в тени, словно статуи. Они с Питером ожидали застать зверя одного — ослабленного столкновением с вдовой. Но это? Они были в меньшинстве.

Они никогда не смогут выбраться отсюда самостоятельно.

Стоя над Питером, зверь наблюдал, как она борется со слабеющими возможностями.

— Это не обязательно должно быть жестоко, если тебя это беспокоит. Я могу показать тебе, как сделать так, чтобы он ничего не почувствовал.

Она снова взглянула на кинжал, и ей пришла в голову очень плохая идея. Если она собирается воспользоваться ингалятором, ей нужно подойти поближе.

Намного ближе.

А Питер стоял на коленях прямо у ног существа.

Она приложила все усилия, чтобы придать своему лицу сомневающееся выражение.

— Я не убийца.

Услышав дрожь в ее голосе, зверь широко заулыбался.

— Ах, но Питер такой. Уэстлоки позаботились об этом. Ваша семья постепенно избавлялась от него, пока он не стал острым и бесчувственным, как оружие. Если бы ситуация была обратной, он, не задумываясь, вонзил бы этот клинок тебе в сердце.

— Ты лжешь. — Она сморгнула навернувшиеся на глаза слезы и потянулась к нитям своей силы. Ухватиться за них было несложно. Ее скрутило в тугой узел, паническое урчание в животе отчаянно нуждалось в разрядке. Слева от нее ряд портулака в горшках засох и почернел.

— Осторожнее, маленькая ведьма, — сказал зверь, хотя вид у него был торжествующий. — Мы бы не хотели, чтобы в такой момент эмоции взяли над тобой верх.

Внезапно произошло какое-то движение, и Уайатт заметила, что несколько членов гильдии в плащах подошли ближе. В отличие от первого члена гильдии, их капюшоны были откинуты назад, и их лица были освещены лунным светом. Она обнаружила, что смотрит на пару живых трупов, широко улыбающихся безгубыми ртами, с темными пустыми глазницами.

От этого зрелища у нее перехватило дыхание.

— Что это?

— Других жертв было немного сложнее разбудить, чем твоего Джеймса, — признал зверь, пренебрежительно махнув рукой. — Они не смогли собрать себя по кусочкам так же аккуратно. Неважно. Они сделали свое дело. В тот первый день в Уиллоу-Хит ты стояла у ворот и даже не подозревала, что разговариваешь с трупами.

— Что ты подразумеваешь под жертвами?

— Это убийства Питера, — сказал зверь. — Это я пытался сказать тебе все это время. Все до единого тела в этой комнате были убиты мальчиком, сидящим перед тобой. И если ты ничего не предпримешь, то будешь следующей.

— Питер никогда бы не причинил мне вреда, — прошептала Уайатт, и в ее голосе послышалось сомнение. Коричневые пятна потемнели на кочанах зимнего салата-латука.

— Ты действительно такая тупая? — Зверь цокнул языком. — Посмотри на себя, в церемониальном наряде, вся подобранная и готовая. Ты облегчила ему задачу. Что он сказал тебе той ночью на лестнице? Я наблюдал за вами обоими даже тогда. Я помню каждое слово. И ты тоже.

— Да. — Она надеялась, что Питер понял, что все это было напоказ. — Он сказал мне, что легче убить то, что не убегает при виде тебя.

Питер, стоявший на коленях, отшатнулся, будто она ударила его.

Существо, стоявшее над ним, ликовало.

— Ты видела конец на лице стража смерти. Я знаю, что видела. Ты была вся в белом, кружева стали красными от крови. Ты всегда была последней жертвой Питера. Как думаешь, его план изменился? Как думаешь, несколько пустых обещаний перечеркнули целые жизни тщательных интриг? Взойдет кровавая луна, и он выпотрошит тебя до косточек.

— Он лжет. — Голос Питера звучал сухо. — Уайатт, посмотри на меня. Это неправда, и ты это знаешь.

Проигнорировав его, она потянулась за кинжалом. Тот со скрежетом упал со стола, сталь запела. Рукоять казалась тяжелой в ее руке. Сердце бешено колотилось о ребра. Она нетвердой походкой преодолела расстояние между ними, оставляя за собой гниющие растения.

И там, прямо за зверем, начало цвести первое из запретных растений.

— Не знаю, чему верить, — сказала она мягко и кротко.

Зверь бросил на нее взгляд, который любой другой мог бы принять за сочувствие.

— Ты всегда была мечтательницей. Это твой роковой недостаток… тебе гораздо легче поверить в фантазии, чем в правду.

На спине существа расцвели запретные цветы, превращаясь в яркие, как драгоценные камни, венчики.

— Тебе понравилось, как он поцеловал тебя там, в коридоре? — спросил зверь, все еще насмехаясь над ней. — Это было все, на что ты когда-либо надеялась?

Она глянула на ужасную морду зверя. Его плотоядная улыбка стала еще шире.

— Продолжай, Цветочек. Продолжай притворяться, пока мир вокруг тебя увядает. К утру ты будешь мертва. Или убей его сейчас, и покончим с этим.

Она стояла прямо перед ними обоими, крепко сжимая в кулаке кинжал. Все растения вокруг нее поникли на стеблях, листья превратились в пепел. Только недотроги процветали, их семенные коробочки были спелыми и зелеными, мякоть туго натягивалась на капсулы, наполненные до краев.

Довольный ее уступчивостью, зверь схватил Питера за волосы. Запрокинув голову парня, обнажая шею. Стоя над ним в таком положении, она могла видеть, как сильно бьется его пульс. В его глазах была неуверенность.

— Это то, чего ты хочешь. — В нетерпении зверь провел пальцем в кольце по сонной артерии Питера. — Это будет быстро и просто. Можешь побеспокоиться о сердце позже, когда оно перестанет биться.

Дрожащей рукой она прижала кинжал к горлу Питера. Он не дрогнул. Даже не моргнул. Ей стало интересно, сколько раз его постигала такая же участь. Сколько раз, умирая, он смотрел в глаза Уэстлоку.

Это было похоже на повторение последней кровавой луны… только у нее был нож. Красный цвет был во всем. В мансардных окнах. В полуночных цветах. В круглом лике луны, в кровавой ухмылке Джеймса. Они прошли полный круг, будто весь Уиллоу-Хит был проклят, чтобы бесконечно повторять одну и ту же забытую историю.

На этот раз она не допустит, чтобы это закончилось смертью.

— Нам запретили посещать оранжерею, — сказала она, немного поторопившись. — Восемь лет назад. Середина августа. Помнишь?

Питер посмотрел на нее, на его коже появились ямочки под ее лезвием.

— Джеймс выучил новое слово на латыни, пока был в школе. Dissilire — «разлетаться на части». Он сказал, что хочет провести демонстрацию. Ты чуть не лишился глаза.

— Хватит, — прорычал зверь, брызгая слюной. — Прикончи его.

Но Питер все понял. Он дернулся, резко встав и ударив зверя затылком в морду. Из его носа брызнула кровь, и существо, пошатываясь, попятилось к столу, на котором были разложены перезрелые недотроги. С громким хлопком лопнул первый из стручков. Семена разлетелись картечью. Зверь вскинул руки, когда шелуха взорвалась одна за другой, и цепная реакция прокатилась по ряду.

Если Уайатт собиралась что-то предпринять, ей нужно сделать это сейчас, пока зверь отвлекся. Ее пальцы сомкнулись на ингаляторе, полном пара. Голос Джеймса, сам того не желая, всплыл в ее сознании. Это был голос призрака пятилетней давности, ясный, как вчерашний день.

«Это называется «вдохни и выдохни»».

28. Питер

Все было красным. Луна в небе. Свет в теплице. Кровь, алая и яростная, хлынула из разбитого носа Джеймса Кэмпбелла. Питер покачнулся вперед, перед глазами у него заплясали звезды, в голове зазвенело от удара.

Несколько мгновений назад, будто они ждали сигнала, арсенал трупов зверя ожил. Только что они стояли, как немертвые часовые, сплошь из хрящей и скелетов, а в следующее мгновение начали двигаться, приближаясь к троице в центре оранжереи. Он быстро прикинул в уме, кто находится в помещении. Когда он пришел, их было семеро.

Семеро — это семь членов гильдии, которых он привел к смерти. Он уложил одного, когда впервые вошел в оранжерею, и его желудок скрутило от хруста костей в ладонях, от безвольного падения тела на пол.

Осталось шесть.

Шестеро, в помещении, где он мог видеть только пятерых.

Он вгляделся в тени и не увидел ничего, кроме пятен. Сквозь треск лопнувшей скорлупы и звон разбивающейся глины он услышал одинокий звук шагов.

Он даже не успел повернуться, как холодная сталь впилась ему в бок. С его губ сорвался бессловесный вопль, когда нож выскользнул из него, а затем вошел снова, вонзившись с влажным чавканьем. Где-то в темноте, пронизанной семенами, он услышал, как Уайатт выкрикивает его имя.

Он увидел красное.

Почувствовал вкус красного.

Он подумал о страже смерти, улыбающемся ему, с безмятежным выражением на лице.

Тебе нравится то, что ты видишь? Или это пугает тебя?

Беспорядочное разбрасывание семян начало замедляться, и в комнате воцарилась зловещая тишина. Уайатт перестала кричать. Осознание этого вызвало у него приступ ужаса. Он развернулся, полуослепший, с кружащейся головой, и выбил кинжал из руки закутанного в плащ противника как раз перед тем, как тот нанес третий удар.

Мелькание конечностей, короткая потасовка, и вторая шея хрустнула у него в руках. Тело упало, и он тоже, с силой ударившись об пол коленями. Питер раскинул руки, стараясь не упасть на землю. Боль, раскаленная добела, пронзила его вены.

Несмотря на звон в голове, он осознал, что вокруг него стоит глубокая и сверхъестественная тишина. Оставшиеся трупы стояли по стойке смирно, будто они вообще не двигались. Он поднял голову, ошеломленный и истекающий кровью, и сразу увидел источник изменения.

Уайатт и зверь стояли в центре оранжереи, слившись в поцелуе. Она застала его врасплох… его руки разведены в стороны, открытые ладони — в крови. Она целовала существо так, словно оно было реанимировано, ни разу не глотнув воздуха.

Постепенно напряжение спало, его руки сомкнулись вокруг нее в объятиях. Над головой заработали разбрызгиватели, рассеивая воду. Та окружила их туманом, окутав зимний сад холодной дымкой. В мгновение ока Питеру снова стало четырнадцать лет, камни святилища раскалились у него под ногами, странная, как мурашки, боль пронзила его, когда Джеймс наклонился и поцеловал Уайатт в губы.

У ног Уайатт лежал ингалятор, его полимерный зеленый корпус ярко выделялся на фоне камня. Когда они отстранились друг от друга, в животе Питера поселилось понимание, а щеки Уайатт залил румянец. Джеймс Кэмпбелл уставился на нее, затаив дыхание и сбитый с толку, кровь заливала его лицо, словно краска.

— Уайатт?

— Джейми. Это ты. — Не сдержав рыданий, она заключила его в объятия. На соседней лозе помидоры набухли и стали плотными, стеклянисто-красными. Она почувствовала облегчение, созревающее прямо на воздухе. — Я сделала это. Не могу поверить. Получилось. Сработало.

Джеймс заключил ее в объятия, встретившись взглядом с Питером поверх ее головы. В глубине его взгляда не было ничего жесткого или холодного. Ничего сверхъестественного. Ничего странного. Только теплый, светло-коричневый, пепельный от звездного света, будто он только что очнулся ото сна.

— Питер?

При звуке своего имени у Питера сжалось сердце. Он попытался подняться на ноги, но потерпел неудачу и тяжело рухнул на колени. Перед его глазами поплыли чернильные пятна, и он схватился за раны на боку, чувствуя, как сквозь пальцы просачиваются красные струйки.

— Господи, — сказал Джеймс, отпуская Уайатт. — Питер.

«Ерунда», подумал он, хотя собирался сказать это вслух. Он хотел сказать им, что знает, каково это — умирать, но это было не так. По крайней мере, пока. Но он не мог произнести ни слова. Уайатт опустилась перед ним на пол, ее платье промокло насквозь, глаза были большими, круглыми и испуганными.

— Питер. — Она обхватила его лицо руками. — Посмотри на меня. Посмотри.

Он посмотрел. Ее губы были, как обычно, ярко-красного цвета, с размазанной помадой.

— Ты молодец, — сказал он. — Очень оригинально.

Ее улыбка сменилась сомнением.

— Я импровизировала.

Джеймс подошел к ней сзади, тяжело дыша, словно забыл, каково это — набирать полные легкие воздуха. Его губы были красными, как румяна, щеки раскраснелись, и Питер не мог собраться с силами, чтобы почувствовать что-либо, кроме облегчения. Вот Уайатт, а вот Джеймс, они оба полны красок. Яркие, как фотография.

Они всегда были втроем.

Он примет все, что будет дальше.

— Эй. — Уайатт встряхнула его, и он открыл глаза, глядя на нее снизу вверх. Он даже не заметил, что закрыл их. — Ты можешь идти?

— Конечно, — сказал он, хотя так и остался сидеть неподвижно, воздух со свистом вырывался из его рта. Она покачнулась на пятках, хмуро глядя на него.

— Почему он не встает?

— Уайатт, — позвал Питер, но она, казалось, его не слышала.

— Это не должно было причинить ему вреда, — в ее голосе послышалось беспокойство. — Он должен быть бессмертным.

— Уайатт, — попытался он снова, немного громче, чем раньше.

— Ему все еще нужно поправиться, — сказал Джеймс, проводя рукой по мокрым волосам. — Я уверен, что на это потребуется время.

— Уверен? — выплюнула Уайатт, чувствуя, как нервы превращают ее в нечто раздражительное.

— Ну, да, — насмешливо сказал Джеймс. — Я не врач.

— Уайатт! — рявкнул Питер, прорезав голосом тишину оранжереи. — Посмотри на меня.

Она посмотрела. Уайатт выглядела прелестно в лунном свете, все на ней было красного цвета. Будто искупалась в сукровице. Крещенная кровью. Он был таким идиотом. Ему никогда не нужно было возвращаться домой. Дом был прямо перед ним. «Тысяча маленьких жизней», зверь насмехался над ним, «а ты даже не понял значения этого слова».

Он всегда усваивал свои уроки с опозданием на мгновение.

— Это еще не конец, — сказал он. — Мы выиграли немного времени, но небеса все еще должны быть закрыты. Это значит, что тебе придется сломать кулон.

На переносице у нее появилась морщинка.

— Не знаю, нравится ли мне этот план.

— Не имеет значения, нравится он тебе или нет. Это должно быть сделано.

— Что, если это не разорвет связь между зверем и Джеймсом? Что, если это уничтожит их обоих? Я имею в виду, мы даже не знаем наверняка, к чему приведет уничтожение ожерелья.

Но Питер знал. Он прекрасно знал. И ничего не оставалось, как ждать, когда настанет час расплаты.

— У нас нет другого выбора. Ты помнишь, что говорила твоя тетя — открытую пасть нужно кормить, иначе она проглотит все целиком. Мы не отправили зверя обратно в ад, мы заперли его в клетке. Задание не выполнено.

— Я не могу так рисковать, — сказала она, понизив голос до шепота. — Мы только что вернули его.

Слеза скатилась по ее лицу. Он протянул руку и поймал ее, прежде чем она успела упасть.

— Мы приехали в Уиллоу-Хит, чтобы похоронить его, — напомнил он ей так мягко, как только мог. — Ты это знала. Это была твоя идея.

— Но если есть какой-то способ…

— Нет. — Он оборвал ее, прежде чем она смогла обрести ложную надежду и уцепиться за нее.

— Смерть есть смерть. Ты не можешь обманывать ее вечно.

— Ты это делал, — отрезала она.

— Нет, — не согласился он, — я этого не делал. Я был привязан, одна полужизнь сменяла другую. Я умер триста лет назад с топором в животе. Остальное было прожито урывками.

В ее глазах блестели непролитые слезы.

— Как ты можешь так говорить?

— Потому что это правда. — Он сморгнул видение стража смерти и протянул руку, чтобы дотронуться окровавленным пальцем до полумесяца на ее шее. — Это прощание, Уайатт. А не воссоединение.

Они оба уставились на объект своих разногласий. Джеймс Кэмпбелл, третий член их странного летнего триумвирата — мальчик-нежить, живущий в одолженном времени. Он стоял в нескольких футах от них, медленно разминая и затем сжимая пальцы.

— Что, черт возьми, ты мне дала?

— Я не знаю, — призналась Уайатт, шмыгая носом. — Какой-то эликсир. Это не продлится вечно.

— О, — Джеймс задвигал челюстью, когда сглотнул. — Сколько у меня времени?

— Ингалятора хватит на восемь часов, — сказала она. — По одной затяжке каждые два часа. Дольше, если сможешь выдержать. Маккензи принесет еще, когда сможет.

— Уайатт, — предостерег Питер. — Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать.

Снаружи теплицы в темноте раздался звериный рык. Уайатт вскочила на ноги рядом с Джеймсом, глядя на их водянистое отражение в зеркальном стекле.

— Что это было?

— Ничего хорошего, — ответил Питер, безуспешно пытаясь подняться с пола.

— Давайте преодолевать препятствие за препятствием. — Джеймс хрустнул костяшками пальцев, разглядывая тела, которые, пошатываясь, стояли по всей оранжерее. Марионетки, застывшие без своего кукловода. На его лице появился болезненный оттенок. — Это чертовски жутко. Уайатт, помоги мне поднять Питера на ноги. Давай занесем его в дом, пока эти придурки не решили проснуться.

29. Уайатт

Потребовалось немало усилий, чтобы затащить Питера обратно в дом, даже с помощью Джеймса. Благодаря невероятной решимости им удалось усадить его на кухонный стул.

— Защита снята? — спросил Джеймс, безуспешно щелкая выключателем.

Уайатт упала на колени у ног Питера, и грязное кружево ее платья расплылось вокруг нее.

— Она мало-помалу разваливалась. — Девушка потянулась к липкому подолу рубашки Питера, отмахиваясь от его рук. — Не трогай. Дай-ка я посмотрю.

У стола Джеймс раздавил паука ладонью. Некоторое время он молча рассматривал его, прежде чем стряхнуть липкие остатки на штанину. Снаружи, в курятнике, что-то чирикнуло.

— Это очень похоже на «Ночь живых мертвецов», — сказал Джеймс. — Полагаю, у тебя есть план?

Уайатт с трудом сглотнула. Она не хотела рассказывать ему ни об ожерелье, ни о расширяющемся разрыве в лесу. Не хотела говорить, что единственный способ запечатать его — это отправить зверя обратно в небо, или что они вполне могут приговорить его к вечности в аду вместе с ним. Пока нет.

Вместо этого она сказала:

— Сейчас я сосредоточена не на этом.

— Джеймс прав. — Питер с гримасой поерзал на стуле. — Нам следует обсудить, как пройдет остаток вечера.

Уайатт бросила на него самый убийственный взгляд, на который была способна.

— Я же сказала, что сейчас мое внимание сосредоточено не на этом.

Питер проигнорировал девушку, глядя поверх ее головы на Джеймса.

— Мы решили одну проблему, вернув тебя, но и создали другую. В небе образовалась дыра, и она расширяется. Все может пролезть. Эти звуки, которые ты слышишь снаружи? Это только первая волна. Есть вещи постарше и покрупнее, которые только и ждут, чтобы вырваться на свободу.

— Я очень хорошо знаком с тем, — вежливо сказал Джеймс, — какие существа устраивают себе жилище в темноте.

— Тогда ты знаешь, как важно, чтобы мы закрыли дверь, прежде чем они вырвутся на свободу.

— Звучит достаточно прямолинейно, — сказал Джеймс. — В чем же подвох?

— Пока зверь остается здесь, в этом мире, небеса остаются открытыми.

Джеймс откинулся на столешницу.

— Понимаю. И он застрял внутри меня.

— Да, это наша текущая проблема.

— Блестяще. — Улыбка не коснулась его глаз. — Я так понимаю, распятие и капля святой воды проблему не решат.

Уайатт резко повернулась к нему лицом.

— Это бесполезно.

— Просто немного юмора висельника, — сказал он. — Настроение здесь отвратительное.

Питер, сидевший на стуле, издал еще один стон. Подцепив пальцем рубашку, он приподнял ее, чтобы осмотреть повреждения под ней. При виде искалеченного торса, желудок Уайатт сжался. Он быстро вернул ее на место, быстро посмотрев на нее в темноте кухни.

— Я не умираю, — сказал он.

— Кто сказал, что ты умираешь?

— Ты смотришь на меня так, словно стоишь у моей могилы.

— С ним все в порядке, — сказал Джеймс. — Это всего лишь царапина.

— Порез от бумаги — всего лишь царапина, Джейми, — выпалила она, и остатки ее терпения улетучились в клубах дыма. — Питер, у тебя везде кровь. Я даже не смогла разглядеть, где порез.

— Два, — сказал он немного неуверенно. — Один в боку, другой внизу живота. — Он запрокинул голову и закрыл глаза. — Я не волнуюсь. Они не задели ничего жизненно важного.

— Все жизненно важно.

К ее удивлению, Питер рассмеялся.

— Прекрати. — В горле у нее застрял ком паники. — Питер, прекрати. Ты усиливаешь кровотечение.

В ответ он только расхохотался еще громче, его плечи затряслись, рубашка стала красной, красной, красной от крови. Она сердито смотрела на него, пока смех, наконец, не перешел в прерывистое дыхание.

— Ой.

— Почему рана не заживает? — спросила Уайатт, отводя руки в сторону и задирая рубашку на пупке.

— Рана выглядит глубокой, — сказал Джеймс, наклоняясь, чтобы рассмотреть ее поближе. — Ему нужно будет наложить швы.

— Я не знаю, как накладывать швы.

— Я справлюсь. — Питер втянул воздух, зажимая кусочек мяса прямо под третьим ребром. — Мне нужно, чтобы кто-нибудь из вас принес набор для шитья.

— Сейчас. — Она вскочила на ноги, ее собственная рана протестующе кричала. — Не двигайся.

За ней последовал еще один смешок.

— Теперь она слушается, — услышала Уайатт слова Питера.

Она побежала наверх, спотыкаясь по пути о ковры будры плющевидной. Набор для шитья был спрятан в старом гардеробе ее матери, между потрепанными коробками с книгами в мягкой обложке. Она схватила его и побежала, уронив при этом несколько наперстков.

Когда она проскользнула обратно на кухню, Питер уже стоял на ногах, покачиваясь в желтом свете керосиновой лампы. Дверь в кладовую была открыта, и в проеме стояла Кура, ее глаза были большими и черными.

— Я же просила тебя не двигаться, — проворчала Уайатт, усаживая Питера обратно на стул. Он неловко опустился на сиденье, с шипением выпуская воздух сквозь зубы.

— Я не могу накладывать швы в темноте.

— Джеймс мог бы зажечь для тебя свет. Кстати, где он сейчас?

Как будто его позвали, Джеймс снова появился в дверях, держа в руках две бутылки темного ликера.

— Я нашел вино.

— Сейчас действительно подходящее время? — мрачно спросила Уайатт, откручивая пробку.

— Я был мертв пять лет. — Пробка с хлопком вылетела, и он понюхал содержимое. — А в аду был гораздо дольше. Не могу придумать лучшего времени, чтобы выпить. Тебе тоже стоит попробовать. Ты слишком сильно взвинчена. Это беспокоит Питера.

Когда он налил ей бокал, она не отказалась от него. Запах карамели ударил ей в нос, когда она сделала осторожный глоток. Виски попало ей в горло, и она закашлялась, с силой поставив бокалом на столешницу.

— Это не вино.

— Нет? — Джеймс задумчиво уставился в свой стакан. — Хм.

Питер не обратил на них внимания, он был полностью сосредоточен на своей задаче, краска схлынула с его лица. От вида открытой раны у нее задрожали колени. Она схватилась за край стойки, чтобы не упасть.

— Питер?

— Почти закончил, — сказал он, и слова прозвучали напряженно.

Джеймс все это время молчал, потягивая напиток и наблюдая, как Бастард клюет его шнурки. В конце концов Уайатт принялась расхаживать вперед-назад, сопровождаемая Курой, у которой под ногами вертелась стайка кур. Вскоре после этого Крошка незаметно появилась, и в свете фонаря из-за своей тени казалась крупной, как львица. Старая кошка уселась на стол и принялась чистить лапы, ее зеленые глаза светились в темноте.

Наконец Питер откинулся на спинку стула. Его руки обмякли, игла с щелчком упала на пол. Подняв подбородок, он поискал взглядом Уайатт в полумраке захламленной кухни.

— Уже зашил, — сказал он. — Счастлива?

— Нет.

— Мы можем поговорить?

— Пока нет.

— Уайатт.

— В ванную, — выпалила она, паника сменилась решимостью. — Давай приведем тебя в порядок.

Как бы ссложно ни было затащить его внутрь, им двоим потребовалось значительно больше, усилий, чтобы поднять его по лестнице. Все трое были в ужасном состоянии — Уайатт был под кайфом от адреналина и шаталась, а Джеймс — изрядно пьян. Питер повис между ними, преодолевая ступеньку за ступенькой. В раздражении Крошка немного покружила вокруг троицы, время от времени задевая их лодыжки.

В конце концов, они добрались до лестничной площадки. Джеймс вошел в выложенную плиткой темноту ванной и поставил керосиновую лампу на туалетный столик.

— Мы теряем время, — сказал он, выглянув в окно.

Уайатт проигнорировала его и открыла кран, мысленно помолившись, чтобы трубы все еще работали. Она услышала лязг меди, журчание воды, и из крана в ванну хлынула чистая холодная струя. Она подождала, пока вода нагреется, а затем ванна наполнится, повернулась и увидела Питера, прислонившегося к двери, его сувенирная футболка была залита кровью, глаза закрыты. Джеймс стоял рядом с ним, молча оценивая.

— На тебе чертовски нелепая футболка.

Питер слабо улыбнулся.

— По-моему, она милая.

— Питер, — рявкнула Уайатт, — ты должен был раздеться.

Он приоткрыл один глаз.

— Хм?

Со стоном она закрыла кран и поднялась на ноги. Он двигался как пьяный, заваливаясь набок, когда Уайатт стягивала с него рубашку через голову. Прижав его к Джеймсу, она стянула с него спортивные штаны. Наконец, оставшись в одних трусах, он позволил Джеймсу помочь ему залезть в ванну. Они устроились там, погрузив икры в воду, от которой поднимался пар.

Уайатт стояла неподалеку, пораженная тем, как спокойно они смотрели друг на друга — мальчик, собранный по кусочкам из уцелевших частей, и мальчик, который стал равен смерти. А потом появилась она, до отказа набитая чем-то, чего совсем не понимала. Что-то, что вырывалось из нее искрами и мерцанием. Благоухающими цветами и покрытыми плесенью побегами.

Может быть, страж смерти ошибся. Может быть, наступит рассвет, и они будут жить долго и счастливо, о чем могли только мечтать в темноте. Может быть, они найдут способ прогнать зверя и оставить Джейми здесь, с ними. Может быть, они вернут Уиллоу-Хит к жизни и останутся здесь навсегда, спрятанные в своем личном уголке мира.

Они трое, навсегда.

Погруженная в свои мысли, она забралась в ванну вслед за ними и принялась искать мочалку и кусок мыла. Найдя, Уайатт обнаружила, что Джеймс изучает ее, а Питера откинул голову ему на грудь. Они еще глубже погрузились в пену, Джеймс смотрел на нее слишком оценивающим взглядом.

— Твое ожерелье, — заметил он.

Она выжимала воду из ткани, изо всех сил стараясь казаться беззаботной.

— Что с ним?

— Ничего, — сказал он после слишком долгой паузы. — Красивое.

— Спасибо.

Желудок у нее словно налился свинцом. Сердце забилось быстрее, чем у кролика. Проведя лето в Уиллоу-Хит, она поняла, что нет ничего опаснее Джеймса Кэмпбелла, когда у него слишком много времени для размышлений. Ей следовало снять ожерелье еще на кухне. Следовало спрятать его где-то в укромном месте.

Она не хотела думать об остатке ночи.

Не хотела говорить ему, что напрасно тратит время, потому что спасти его было невозможно. Так оно и было. Это все, что у нее осталось.

Она осторожно стала оттирать кровь с кожи Питера. Она начала с липких костяшек его пальцев, ее руки дрожали. Некоторое время единственным звуком был прерывистый плеск воды и шлепанье стекающих капель по кафельному полу. Снаружи, в непроглядной тьме, что-то издало серию пронзительных щелчков. Кожистый силуэт скользнул мимо заколоченного окна.

— Летучие мыши, — пробормотал Джеймс. — Как раз то, что нам нужно.

Отчаянно пытаясь подавить ком паники в груди, Уайатт начала напевать. Сначала тихо, но потом мелодия старой ирландской арии зазвучала в воздухе между ними. Под ее прикосновениями в груди Питера стало невероятно тихо. Она отжала полотенце и намочила его заново, напев превратился в полузабытую песню.

Питер позволил ей волноваться за него, слушая, как она поет, счищая кровь с его кожи. Это занятие сблизило их до невозможности, ее платье цвета слоновой кости обвивало талию в воде. Она заколебалась, ее голос сорвался, когда Уайатт запнулась на припеве. Питер, лежавший перед ней, сделал первый вдох, как ей показалось, за несколько минут.

— Не останавливайся.

Сердце у нее заколотилось где-то в горле.

— Не могу вспомнить остальное.

— Она лжет, — сказал Джеймс, лениво взбивая пальцем пену. — Она знает каждое слово. Ты просто заставляешь ее нервничать.

— Джейми!

— Что? Мы и дальше будем притворяться, что не понимаем, что тут происходит? Мы все можем умереть к утру. — Он помолчал и добавил: — Некоторые из нас уже мертвы.

— Не говори так.

— Что? — Он пожал плечами. — Это правда.

Когда она замолчала, Питер протянул руку и взял ее за запястье. Мочалка тяжело шлепнулась в ванну, когда он усадил ее себе на колени, не обращая внимания на то, что Джеймс сидел прямо у него за спиной, поддерживая его у кромки воды.

— Перестань волноваться, — сказал Питер, целуя ее в лоб, чтобы облегчить боль. — Ты что, не помнишь? Меня, как известно, трудно убить.

— Сейчас неподходящее время для развития чувства юмора.

— Если хочешь знать мое мнение, — сказал Джеймс, — думаю, сейчас самое подходящее время для этого.

Уайатт провела рукой по воде, обдав его брызгами.

— Тебя никто не спрашивал.

— Укуси меня, — выпалил он в ответ и заулыбался.

Над его головой сквозь доски пробивался лунный свет. Питер проследил за ее взглядом, а затем и за Джеймсом. Они молча наблюдали, как перламутровый камень заливает щели розовыми красками.

— В школе я выучил одно валлийское слово, — сказал Джеймс. — Хайрет. В нашем языке нет прямого перевода, но оно означает глубокую тоску по дому, в который ты никогда не сможешь вернуться.

Его слова отдались в душе Уайатт, и по ее венам разлилось узнавание. Вот оно, слово, обозначающее это чувство. То, как она провела долгий, одинокий год, горюя о том, кем она была. Скучая по Уайатт, к которой она никогда не сможет вернуться.

— Никто из нас никогда больше не станет тем, кем мы были, — сказал Джеймс, отгоняя ее мысли. — И Уиллоу-Хит никогда не станет для нас тем, чем был.

— Прекрати, — сказала Уайатт. — Прекрати говорить так, будто это конец.

Но это было правдой. Она знала это, и он тоже. Уайатт не могла скрыть от него правду, даже если бы попыталась. Вода в ванне начала остывать. Она медленно теребила пальцами нить. На этот раз, когда взгляд Джеймса упал на ожерелье, девушка накрыла его своими пальцами.

— В чем дело? — спросил Джеймс. — Сомневаюсь, что несколько старых досок и ржавых гвоздей надолго удержат дом.

— У нас есть план, — сказал Питер. — И Уайатт собирается его придерживаться.

Белое золото кулона приятно холодило ладонь.

— Мы все трое продержимся до рассвета, — сказала она. — Такова цель.

Глаза Джеймса вспыхнули керосиновым золотом в темноте.

— Да?

Услышав это, Питер, пошатываясь, поднялся на ноги. С него ручьями стекала вода, когда Джеймс и Уайатт, пошатываясь, поднялись вслед за ним, держась за руки. Он стряхнул их с себя, высунул ногу из ванны и потянулся за полотенцем.

— Я в порядке. — Он обернул полотенце вокруг шеи и принялся тереть волосы, пока они не встали дыбом. — Перестань беспокоиться обо мне. Джейми, прими еще немного эликсира. Мне не нравится мысль о том, что зверь может вернуться, а мы даже не узнаем об этом.

— Я чувствую себя прекрасно, — возразил Джеймс.

Питер, поморщившись, потянулся за спортивными штанами, полез в карман и вытащил ингалятор. Бросив его Джеймсу, он начал натягивать штаны.

— Давай, — сказал он. — Сделай это сейчас.

Джеймс нахмурился, но подчинился. В комнату с легким шипением проникли испарения благовоний. Уайатт выбралась вслед за парнями, борясь с желанием подойти к Питеру. Помочь ему одеться, прокляв свою гордость. Чтобы заставить его пообещать: мы все выберемся из этого живыми.

Небрежно наложенный шов на животе Питера был грубым и раздражающим. Он был таким же, как и у нее, рубцы на животе порозовели от стежков. Также было и с Джеймсом, его торс был собран из кусочков, как лоскутное одеяло. Они были одинаковы и внутри, и снаружи.

Если кто-то и мог найти способ обогнать смерть, так это они втроем.

— Вытритесь, — сказал Питер и бросил им обоим по полотенцу. — Мы уходим.

Уайатт замерла.

— Куда?

— В рощу. — Он натянул чистую рубашку через голову. — Там все началось, там мы все и закончим.

30. Питер

До рощи, до кладбища, спрятанного в лабиринте хвойных деревьев, было рукой подать. Когда-то, до того как зверь зарылся в их корни, деревья, должно быть, цвели. Вечнозеленые и терпкие, с ветвями, полными живности, и стволами, липкими от соснового сока.

Теперь они были мертвы.

Там ничего не росло, даже Питер.

Они быстро и бесшумно передвигались по лугам, держась ближе друг к другу, и не сводя глаз с неба. Низко пригибались, когда что-то пролетало мимо. Впереди, среди сосен, возвышалась часовня, скат ее крыши резко выделялся в темноте, а основание было покрыто бледно-белыми цветами. Куда бы он ни повернулся, окружающие деревья были увешаны провисшей паутиной, свидетельствовавшей о присутствии вдовы.

Ему хотелось, чтобы все это не выводило его из себя так сильно. Раньше они проделывали этот путь тысячу раз. Лето сменялось летом. И в дождь, и в ясную погоду, когда солнце палило им в спину, и под сверкающей россыпью звезд.

Было что-то правильное в том, что они втроем снова находились здесь.

Вопреки смерти и благодаря ей. В конце концов, мы снова оказались вместе.

Луна над головой близилась к зениту. Еще немного, и наступит полночь. Затмение наступит и исчезнет. Рассвет зальет небо, и мир вспыхнет золотыми звездами. Он знал, как это бывает. Он видел так много восходов, что все они стали казаться ему одинаковыми.

Он видел один даже в глазах стража смерти.

Он знал, что за этим последует. Другого исхода не было.

Уайатт остановилась в нескольких футах от гниющих ступеней часовни и глядела на вход. После их встречи с вдовой первые ростки начали пускать корни. Широкие доски деревянного сооружения были оплетены виноградными лозами, будто все, что удерживало их вместе, было толстыми нитями плюща и кружевным поясом сладко пахнущей жимолости. Протянув палец, Уайатт коснулась опаловой головки цветка, такой бледной, что казалось, она светится в лунном свете.

— Я никогда раньше не видела ничего подобного, — тихо сказала она.

— Адские цветы, — заметил Питер. — Это не особо хорошо.

Джеймс вырвал цветок и заложил стебель за ухо.

— Они также известны как асфодели, если ты поклонник Гомера.

Питер провел бархатистым изгибом лепестка между большим и указательным пальцами.

— Оставьте пасть ада открытой достаточно долго, и елисейские цветы, как правило, пробьются сквозь щели.

— Хмм. — Уайатт оторвала лепесток и позволила ему упасть на землю, а сама поднялась по лестнице и вошла в часовню. Как только она скрылась из виду, решимость Питера пошатнулась. Он заколебался. Джеймс мгновенно оказался рядом, поддерживая Питера за плечо.

— Ты настоящий мерзавец, — сказал он. — Ты знаешь, что это за ожерелье.

— Да. — Питер закрыл глаза.

— И ты все равно позволяешь ей его носить?

— Я позволю ей уничтожить его.

Джеймс издал тихий смешок. Звук разнесся между ними в темноте.

— Она никогда тебя не простит.

— Знаю.

Они нашли Уайатт в медленно разрушающемся здании часовни. Во время дождя крыша обвалилась, и прогнившие балки наконец-то поддались. Из огромных проемов в потолке струился водопад плюща, а бледный лунный свет разливался по полу водянистыми оттенками розового. Уайатт стояла в лучах света, глядя на луну. В таком виде она казалось неземной… блестящее в лунном свете, мокрое платье цвета слоновой кости облепляло ее, как кисея, и на мгновение он ощутил острый укол сомнения. Может, она была права. Может, ему стоит подождать.

Может, они вместе встретят рассвет.

Джеймс вполголоса засвистел старую ирландскую колыбельную, и этот звук вывел Уайатт из транса. Она повернулась, внимательно разглядывая его и Джеймса, пока они шли между скамьями.

— Что-то не так?

— Он просто немного устал, — ответил Джеймс, усаживая Питера на скамью.

— Я так и знала. — Она побледнела. — Знала, что нам не следовало заставлять тебя покидать дом.

— Это была моя затея, — напомнил ей Питер, когда Джеймс бочком подсел к нему, опершись локтями о спинку скамьи. В конце концов к ним присоединилась Уайатт. Некоторое время после этого они втроем сидели молча, глядя на его пустую обитель.

Странно, что он сидел на этом месте жизнь за жизнью, маленький и напуганный, и наблюдал, как члены гильдии низко склонялись перед помостом. Странно, что он был обескровлен и расчленен, его кровь разлита по чашам, а тело брошено в грязь. Странно, как исчезла боль, растворилась до такой степени, что ты уже не мог вспомнить, на что она была похожа, только то, что ты чувствовал ее в первую очередь. Он попытался мысленно вернуться назад, вспомнить, как умирал, и обнаружил, что не может.

Он помнил только эту жизнь. Это невыносимо медленное вращение земли вокруг своей оси. Он помнил только Джеймса. То, как тот смеялся, освещенный снизу мерцающим светом светлячков. Помнил только Уайатт и то, как грохотали небеса, когда он поцеловал ее в тот первый невозможный раз.

Он не заметил, когда его сморил сон. Он знал только, что его разбудило.

Это был щелчок, скрежет оникса по дереву. Он открыл глаза, расправил плечи и увидел, что Джеймс Кэмпбелл ускользает под покровом темноты.

— Останься, — сказал Питер, стараясь не разбудить Уайатт. Она лежала, свернувшись калачиком, на скамейке, положив голову ему на колени, ее волосы были распущены и рассыпались волнами. От звука его голоса Джеймс остановился. Он вытянул шею, хрустнув костями, и медленно перевел взгляд на Питера. Его взгляд снова стал жутким, лишенным блеска, черным. Он выглядел крепко сбитым, адский цветок за ухом увял, а растение «вдовий поцелуй» впилось в горло.

— Тебе что, нужны зрители?

Его вопрос эхом разнесся в тишине пещеры. Уайатт шевельнулась, и они оба замолчали, наблюдая, как она устраивается поудобнее.

— Я хочу, чтобы ты был рядом, — сказал Питер, как только ее дыхание выровнялось. — На случай, если план провалится.

— Ты обезумел? Если что-то пойдет не так, то из-за меня.

— Ты не можешь знать наверняка.

— Я чувствую это, Питер, — он постучал двумя пальцами по груди, скривил губы в гримасе. — Это внутри, оно терзает меня. Раздирает на мелкие кусочки. Какую бы великолепную смесь ты ни приготовил, она нестабильна. Мы не можем этому доверять.

— Так прими еще одну порцию.

У Джеймса сдавило горло, когда он сглотнул.

— Я уже принял две.

Питер провел рукой по лицу, чувствуя, что медленно сдувается. На него навалилось глубокое изнеможение, застойная усталость, от которой у него двоилось в глазах.

— Ты можешь продержаться еще немного?

— Для чего?

Когда Питер не ответил, Джеймс выругался и отошел от скамьи. Звук его шагов резал тишину, даже когда он растворился в розоватой темноте часовни. Когда он вернулся, его щеки пылали, а волосы были в беспорядке, будто он их теребил. Джеймс опустился на скамейку перед ними, оперся руками о поручень и наклонился поближе.

— Ты совершал много глупостей, когда мы были детьми, — сказал Джеймс. — Я никогда не держал на тебя зла. Да и с чего бы мне это делать? Твой мир такой маленький, он как песчинка. Ты не знал ничего лучшего. Но это? Я должен просто стоять в стороне, пока ты позволяешь ей все разрушать?

— Ты разбудишь Уайатт, — все, что сказал Питер.

— О, я разбужу Уайатт, да? — смех Джеймса прозвучал сдавленно. — Если бы она не спала, я бы ударил тебя по лицу.

— Это не изменит моего решения.

— Нет, — согласился Джеймс, — но так я бы почувствовал себя лучше. — Закатав рукава, он прислонился спиной к деревянному выступу и посмотрел на бескрайнее небо. В полуночной тьме сверкали белые звезды. Прошло много времени, прежде чем он заговорил снова. — Там, где я был, не было звезд. Ты знал об этом? Это разъедало меня изнутри… полная темнота. Ничего не оставалось, как царапать эту темноту, пока пальцы не начинали кровоточить. Пока она не разлетелась на кусочки. Пространство заставляет тебя чувствовать себя ограниченным, но там, внизу… — Он посмотрел на черные кольца на пальцах. Кольца были грубыми, выкованными вручную. Пять колец, пять смертных лет в глубинах ада. На мгновение он посмотрел вдаль, в темные глубины, где Питер похоронил его.

— У тебя никогда не было формального школьного образования, — сказал он наконец. — Ты знаешь, что происходит, когда звезда разрушается?

— Нет, — признал Питер.

— Она поглощает сама себя. Ничто не ускользает, даже свет. — Взгляд его глаз встретился с взглядом Питера. — Если это ожерелье сделает то, для чего предназначено, то именно ты и приведешь в действие.

Питер сглотнул.

— Я не боюсь темноты.

— А что, если я боюсь? — Джеймс криво усмехнулся. — Что если я не хочу возвращаться?

— Ты уже мертв, Джейми, — прошептал Питер. — Я не могу спасти тебя. Но все еще могу спасти её.

Грохот снаружи заставил их поднять головы. Уайатт резко села, сон сразу же покинул ее.

— Что это было?

Джеймс приложил палец к губам.

— Тихо.

— Уайатт, — раздался голос из рощи. Питер похолодел, когда узнал Маккензи Беккет. — Уайатт, ты здесь? Боже. Я только что наступила на что-то мокрое. Эй? Кто-нибудь? На ферме выключен свет. Пожалуйста, не говорите мне, что мы проделали весь этот путь зря. — Послышался скрежет. Скрип подгнившей ступеньки. Голос изменился, стал низким и сдавленным. — Уайатт?

— Это не она, — сказал Питер, но тут же обнаружил, что Уайатт повернулась на скамье рядом с ним, скрестив ноги и положив ладони на колени.

— Уайатт, — пропел мимикрирующий. Когти заскребли по деревянной обшивке часовни, звук был похож на скрежет гвоздей по классной доске. — Выходи и поиграй.

Уайатт повернула голову в сторону, прислушиваясь к звуку. Она закатила глаза, пока те не превратились в сплошные склеры. Джеймс потянулся к ней, но Питер выставил руку, останавливая его.

— Оставь её.

Они завороженно наблюдали, как вены вздулись на ее руках толстыми бесцветными буграми. На мгновение воцарилась тишина, совершенная и соборная. А затем, без предупреждения, она резко запрокинула голову. Открыв глаза, она, не моргая, смотрела на луну.

— Мне это не нравится, — мрачно пробормотал Джеймс как раз в тот момент, когда она издала жуткий вопль.

31. Уайатт

В горле у Уайатт пересохло, голос сорвался. Она задыхалась в темноте, в груди у нее красными всполохами сверхновой вспыхивали звезды. Гладкая как атлас, сила струилась по ее венам. И тут, вплетенное в ткань ее сознания, она почувствовала это — сосущий хлопок, будто сапог выдернули из грязи. Земля содрогнулась. Небеса перевернулись. Где-то за пределами часовни, погруженный в глубокую бархатную тьму, лес вздыбился от того, что она сотворила.

Легкий наклон ее головы, мысленный рывок, и в ответ она почувствовала переплетение вьющегося плюща, протянутого через изогнутые межреберные промежутки. Нити ивалайса плотно обернули мембрану вокруг шипастой лестницы позвонков. Забавно, что она так долго ни за что не хваталась, чувствуя себя несвязанной и неподатливой, но обнаружила, что нужные ей нити все это время дремали внутри нее. И ухватиться за них было самой простой задачей на свете.

Еще одно подергивание, еще один рывок. Что-то поднялось с земли, содрогнувшись всем телом. Просто, просто, просто. Она могла видеть все это так ясно, будто сидела за ткацким станком — ее сердце билось, как галево (прим. переводчика — часть ткацкой машины), а сердце посылало потоки энергии по венам. Постепенно картина начала обретать очертания гобелена из костей и цветов. Уайатт открыла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, что главная дверь часовни закрывается за густой решеткой плюща.

Джеймс наклонился над скамьей, он прищурился.

— Срань господня.

Уайатт потребовалось некоторое время, чтобы понять, что он увидел. Когда она поняла, ее желудок словно налился свинцом. В дверном проеме висел найденный скелет, причудливо вписанный в зеленую стену.

Уайатт осела, вытаращив глаза.

— Я пыталась защитить часовню.

— А вместо этого оживила Питера. Умница. — Джеймс перемахнул через спинку скамьи и направился по проходу, чтобы посмотреть на ее творение.

— Я не хотела этого делать, — выпалила Уайатт. — Питер, мне так жаль.

Но Питер исчез. Она развернулась, вглядываясь в сгущающиеся тени, ища его, и обнаружила, что маленькая дверь в келью священника широко распахнута. Следуя за ним, она заглянула внутрь. Старый походный фонарь был зажжен, лампочка тихо потрескивала. Питер стоял над своим смятым матрасом, склонив голову под резким наклоном потолка. По полу были разбросаны предметы, которые она вытащила в тот день, когда совершила набег на его комнату, — йо-йо, машинки из спичечных коробков и маленькие пластиковые фигурки, с которых облупилась краска. Наклонившись, он поднял стоявшего на коленях игрушечного солдатика, и стал рассматривать его со всех сторон.

Уайатт легонько постучала по стене, оповещая о своем присутствии. Он не посмотрел на нее. Его внимание было приковано к широкой зеленой базуке, висевшей на плече солдатика.

«Выжженная земля», — лениво подумала она.

— Что ты здесь делаешь?

Он положил игрушку на стол и наблюдал, как она завалилась набок.

— Прощаюсь.

Что-то в том, как он это произнес, вызвало у нее в груди глубокую грусть. Она нащупала серебряную луну у себя на шее и обнаружила, что вместо этого ее пальцы сомкнулись на пуговице Кабби.

— Нам не нужно этого делать, — прошептала она. Неуверенность в ее голосе привлекла его взгляд. В мерцающем свете светодиода его глаза казались серо-синими. Как апрельский ручей, на котором медленно тает лед. — Я имею в виду, нам не обязательно прощаться. Когда все это закончится. Что, если мы останемся?

Если никто другой не скажет этого, то скажет она. Питер, стоявший перед ней, казался высеченным из камня. Одного его взгляда было достаточно, чтобы сбить ее с толку.

— Каким именно ты представляешь себе финал, Уайатт?

— Легким. Я восстановлю защиту. — Она воздержалась от упоминания о том, что вытащила его скелет из могилы, обойдя стороной ужасную правду о своих способностях. Она чувствовала себя не лучше зверя, манипулирующего чем-то мертвым в своих целях. Стараясь, чтобы ее голос не дрогнул, она сказала:

— Я смогу это сделать.

— Я знаю, что сможешь. Всегда могла. — Он пожал плечами. — И что потом?

— Что ты имеешь ввиду?

— Защита ослабнет. Со всем живым всегда так. — Он подошел ближе, слегка кренясь. — Ты будешь здесь всю оставшуюся жизнь? День за днем? Присматривать за подопечными, пока не состаришься, не согнешься и не окажешься на пороге смерти?

Она сглотнула, ее нервы были на пределе. Ей не понравилось, как он смотрел на нее, его широко раскрытые глаза были полны решимости.

— Я лишь пытаюсь пережить эту ночь, Питер. Я не заглядываю так далеко вперед.

— Почему нет? Помечтай со мной минутку… ты же любишь это делать. — Он навис над ней, согнув плечи, словно притягивая к себе. — А что, если у тебя будут дети?

— ети? — испуганно пролепетала она. — Нам по восемнадцать.

Она сказала «нам», не «мне». Ее охватило чувство унижения, мокрое и холодное. Он не обратил внимания на то, как она запнулась от собственных слов, как покраснели ее щеки.

— Нам не всегда будет столько, — тихо сказал он. — Что, если они не смогут делать то, что делаешь ты? Что тогда? Ты научишь их проливать кровь во имя леса? Ты покажешь им, как разделать меня на куски и стереть мои кости в порошок?

— Что? — ужас пронзил ее насквозь. — Нет. Никогда.

Он поджал губы. Его глаза были голубыми, как тающий снег, и такими знакомыми ей, как ничто другое.

— Я не сделаю этого, Уайатт. Я не стану привязывать тебя к этому месту только для того, чтобы удержать. А это то, что нужно, чтобы удержать тьму в лесу. Это место поглотит тебя больше, чем уже поглотило.

У нее вырвался судорожный вздох, похожий на всхлип.

— Никто из нас не будет привязан к этому месту. Сегодня вечером мы отправим зверя обратно в небо.

— Верно. Мы сделаем это. — Он протянул руку и провел пальцем по круглой поверхности кулона. — Когда наступит полное затмение, ты разобьешь его, прежде чем в часовню попадет что-нибудь еще.

В дверь снова постучали, и появился Джеймс, выглядевший подавленным. Взгляд его темных глаз слишком надолго задержался на ожерелье.

— Почти пора.

Они втроем направились обратно в неф, где в заросшем плющом потолочном окне сияла круглая красная луна. Небо было странно темным, часовня окрасилась в тусклый розовый цвет. В последний раз, находясь здесь, они все лежали голова к голове в роще, наблюдая, как луна скрывается в тени земли.

Уайатт помнила ту ночь так, словно это было вчера. Воспоминание о поцелуе Питера все еще крутилось у нее в голове, и поддавшись импульсу, она под покровом темноты взяла его за руку. Она была в ужасе от мысли, что ее отвергнут, у нее кружилась голова от ощущения, что Джеймс следит за каждым ее движением. Но Питер только крепче прижал ее к себе, удерживая их вместе в бездонной тьме. Она лежала совершенно неподвижно, едва осмеливаясь дышать. Сердце в груди билось, как птичка.

Джеймс был первым из них, кто услышал приближение гильдии. Он выпрямился, осматривая деревья.

— Кто-то идет.

Они бросились за ним и обнаружили, что он смотрит в землю. Белые ночные флоксы высунули свои головки из грязи, их розовые лепестки были такими красивыми в лунном свете.

— Черт, — выдохнул он. Где-то в лесу кто-то выкрикивал их имена. Свет фонарика прорезал темноту, пробиваясь сквозь деревья. На мгновение на лице Джеймса отразился страх. — Питер, он у тебя?

Питер просто смотрел вдаль, на лес. Как он делал всегда, прислушиваясь к тихому дыханию леса. Оказавшись в поле его зрения, Джеймс схватил его за плечи и сильно встряхнул.

— Питер! Посмотри на меня. Нож. Ты принес его?

— Да, — его ответ был лаконичным. Осторожным. Он не смотрел на Уайатт. — Он у меня в ботинке.

— Ты полный придурок. — Джеймс сильно толкнул его в грудь. Питер подался вперед, и каблук его ботинка вырвал цветы с корнем. — Они выпотрошат тебя, если найдут его при тебе. Что ты собирался с ними сделать, а?

— Ничего.

— Ничего, — передразнил Джеймс, пихая его во второй раз. Питер врезался спиной в широкий ствол вяза. — Тебе просто нравится думать об этом? Ты просто хочешь притвориться, что всемогущий?

Без предупреждения кулак Питера взметнулся в воздух, ударив Джеймса по носу. Тот отшатнулся, кровь хлынула из его лица, брызгая красным. Уайатт втиснулась между ними, делая все возможное, чтобы помешать Питеру нанести второй удар. К тому времени там уже было множество фонариков, свет пронизывал ряды деревьев, и вся роща была покрыта серебром.

Вытирая кровь с подбородка, Джеймс пнул землю к флоксам. Он повернулся к ней, в его глазах сверкала ярость.

— Убирайся отсюда, Уайатт. Не показывайся им на глаза.

Теперь они были одни. Вшитые в полуразрушенную часовню нитями плюща и пуговицами из костей. За ними никто не шел. Больше не было секретов. И не было времени. Кровавая луна была в зените, красная и тусклая. Ее тетя как-то назвала это время самой буйной луной. Она не сомневалась, что это правда.

Джеймс, стоявший рядом с ней, встряхнул ингалятор. В тишине тот глухо звякнул.

— Думаю, он кончился.

— Что? — она удивленно взглянула на него. — Закончился? Уже?

— Оказывается, нет точной дозы для моего состояния. Однако, твоя кузина — довольно умная ведьма. Не говори ей, что я так сказал.

У нее больно сжалось сердце.

— И что? Это все? Мы должны просто отпустить тебя?

Джеймс одарил ее кривой улыбкой.

— Обычно именно так поступают с мертвецами.

— В этом нет ничего обычного, и ты это знаешь. Мы должны что-то предпринять.

— Мы что-то и предпринимаем, — напомнил ей Питер, и она поняла, что он имеет в виду ожерелье.

— Не только это. Что-то еще.

— Что например?

— Я не знаю! — Ее крик разнесся в темноте. — Что угодно!

Питер потер затылок, выглядя более усталым, чем она когда-либо видела.

— Нет смысла бороться. Решение уже принято. Джеймс уходит.

Джеймс, прислонившийся к ближайшей скамье, не стал этого отрицать.

— Джейми, ты не можешь. — Она почувствовала себя так, словно ее ударили под дых. — Там небезопасно.

— Здесь тоже, — сказал он. — По крайней мере, пока я с тобой. Я не горю желанием оказаться по ту сторону защиты, когда случится худшее.

Уайатт не могла представить себе ничего хуже, чем то, что его не будет с ними, чтобы вместе встретить неизбежный конец. Она уже собиралась сказать это, когда он заговорил снова.

— Знаешь, я узнаю это ожерелье.

Она прерывисто вздохнула.

— Правда?

— Конечно. Мой отец был зациклен на нем долгие годы. Он знал, что у твоего отца на чердаке какие-то секреты, и чуть с ума не сошел, пытаясь понять, что бы это могло быть. Временами он только об этом и говорил.

— Так, значит, ты знаешь, что оно делает?

Взгляд его глаз встретился со взглядом Питера поверх ее головы, и что-то бессловесное промелькнуло между ними.

— Да, — сказал он наконец, смирившись. — Я знаю, что оно делает.

— Ты не обязан этого делать, — поспешила сказать она. — Тебе не обязательно уходить. Маккензи может сделать больше. Она знает, как это делается.

— Маккензи здесь нет.

За лесом раздался вой. Это был долгий и низкий крик того, кто охотился. В горле у нее пересохло. Ее тело ощущалось песочные часы. Время все уходило и уходило.

— Мы только вернули тебя, — прошептала Уайатт. — Ты не можешь уйти. Питер, скажи ему.

Но Питер молча стоял рядом с ней, глядя на луну невидящим взглядом. Его рубашка прилипла к боку, кровь алыми пятнами проступила на хлопке.

— Он знает, что я прав, — сказал Джеймс, убирая ингалятор в карман. — И он позволит мне уйти, потому что не хочет, чтобы я оставалась с тобой наедине, когда придет время.

— Ты что, — огрызнулась она, — его переводчик?

Джеймс подавил смешок и притянул ее к себе, заключив в крепкие медвежьи объятия. Она попыталась оттолкнуть его, но он крепко держал ее, поцеловав в макушку.

— Я люблю тебя, Уайатт Уэстлок. Ты это знаешь?

Она высвободилась из его объятий, по ее лицу текли слезы. У ее ног бледно-красные маточные почки пробивались сквозь щели в прогнувшейся древесине. Они медленно раскрывались, превращаясь в кровоточащие сердечки. Ей хотелось сорвать их, одно за другим. Спрятаться, чтобы никто не мог увидеть. Она так долго старалась ничего из себя не выплескивать, а теперь просто трещала по швам.

Все было открыто, каждая частичка ее сердца была обнажена. Это было слишком. Все было чересчур.

— Скажи «я люблю тебя, Джейми», скажи это, — попросил он.

— Нет.

Тень улыбки промелькнула на его губах.

— Ты пожалеешь об этом.

По всей длине двери, украшенной скелетами, адские цветы распустились в белые головки, похожие на бумагу. Полуночные цветы, черные тычинки которых придавали им сходство с пустыми черепами. В полумраке глаза Джеймса казались слишком черными. Он уже увядал, зверь постепенно отнимал его у них. Он хрустнул костяшками пальцев, и кости с громкими щелчками выровнялись.

— Что ж, это будет весело.

— Мятеж, — сухо заметил Питер.

Улыбка Джеймса стала ослепительной.

— А разве мы не собираемся попрощаться?

— Мы уже это делали однажды, — сказал Питер, зажимая рану в боку. — Когда я хоронил тебя, помнишь?

Джеймс цокнул языком.

— Обидчивый, как всегда.

Он преодолел оставшиеся между ними ступеньки, и схватил Питера за шею так, что они столкнулись лбами. С трудом выдохнув, тот закрыл глаза. Они простояли так секунду-две — и ни один из них не произнес ни слова. Где-то в лесу что-то издало трель, высокую и чистую.

Наконец Джеймс сказал:

— Я думаю, у тебя идет кровь.

— Немного.

Они оторвались друг от друга, булавочные уколы в боку Питера превратились в кровавую рану.

Джеймс посмотрел на них обоих.

— Летом на озере Комо было бы спокойнее.

Питер и Уайатт стояли рядом и смотрели, как он уходит — сквозь заросли морозника, в заросли лысых деревьев. Прочь от убежища, где они сражались, росли и играли.

Когда он ушел, и ночь стала тихой, Уайатт повернулась к Питеру.

— Что теперь?

— Мне нужно присесть, — признался он. — Пока я не потерял сознание.

— О Боже. Прости. — Она прижалась к нему, помогая добраться до основания алтаря. Он соскользнул вниз, увлекая ее за собой, и они оба ударились о землю чуть сильнее, чем следовало. Со стоном Питер вытянул ноги. Он был призрачно-бледным, рана в боку обильно кровоточила.

— Мне показалось, ты говорил, что умеешь накладывать швы, — сказала Уайатт.

— Я не говорил, что у меня это хорошо получается. Как ты думаешь, кто накладывал тебе? — Он не стал дожидаться ответа. Вместо этого наклонился и поцеловал ее, медленно и нежно.

— Ты знаешь, что делать, — сказал он, когда они оторвались друг от друга.

— Прямо сейчас?

— Мы больше не можем откладывать, — сказал он. — Это несправедливо по отношению к Джейми. Ты пришла сюда, чтобы проводить в последний путь, а не позволить зверю разорвать его на части.

Снаружи, в лесу, что-то тяжелое с треском ломилось сквозь деревья. Титан, выползающий из глубин Тартара.

— Сейчас, Уайатт, — сказал Питер раздраженно.

Она потянулась к кулону и натянула цепочку достаточно сильно, чтобы расстегнуть застежку. Цепочка серебристой спиралью легла ей на ладонь. Ощупывая ее пальцами, она провела по краю, пока не наткнулась на петельку, скрытую в серебряной оправе.

— Даже не думаю, что мне нужно его разбивать, — пробормотала она. — Тут есть маленькая петелька, выглядит почти как медальон.

Уайатт, посмотрев на кулон, нахмурилась, и повертела его в руках, пока что-то не щелкнуло. Ей показалось, что она услышала, как Питер вздохнул, когда петелька ослабла, и кулон открылся в форме двух полумесяцев. Из него потекла кровь, черная и влажная, стекая ей на ладонь.

— Отвратительно.

— Кровь зверя, — объяснил Питер, когда она протянула ему руку. — Добывается из мертвых деревьев в роще. Это древний алхимический ритуал. Под воздействием воздуха составные ингредиенты в конечном итоге разделяются, что лишает зверя связи с этой стороной неба. Обе части будут втянуты обратно в бездну.

— Но в этом нет никакого смысла, — сказала Уайатт, продолжая разглядывать кулон. — Джейми умер всего пять лет назад. Зверь живет здесь уже много веков.

— Это правда, — медленно сказал Питер.

У нее закружилась голова.

— Кроме того, Прайс сказал, что зверь питался душой Джейми. Это паразитические отношения, а не дружеские.

— Да.

Воздух в святилище был спертый и неподвижный. По ее коже пробежал жуткий холод.

— Ты сказал, что в медальоне была какая-то смесь. Кровь зверя и что еще?

— Уайатт…

— Что ещё?

— Порошок из костей, — тихо ответил Питер.

Из ее легких вышел весь воздух. Медальон выскользнул у нее из рук и со звоном упал на пол между ними.

— Зверь никогда не был привязан к Джеймсу. Он был привязан к тебе.

Она посмотрела на Питера и увидела, что он смотрит на нее, его глаза были бледными и холодными, как лед. Из его носа потекла тонкая струйка крови. Черная, как деготь. Скользкая, как живица.

— Нет.

Его губы сложились в подобие улыбки.

— Я люблю тебя.

— Нет. — Ее голос был тверд, как камень. — Этого не случится.

— Уайатт, — сказал он, как всегда, спокойно, — ты меня слышишь?

— Я слышу тебя, ты лжец. Я слышала тебя, и я ненавижу тебя.

Улыбка тронула его губы.

— Ты же это не всерьез.

— Ты меня обманул.

Его глаза были ярко-розовыми.

— Ты бы не пошла на это, если бы этого я этого не сделал.

— Вот почему он ушел, — выдохнула она. — Джеймс, он… Боже, он знал? Он знал и ушел в лес, чтобы позволить мне убить тебя?

— Мы не сошлись во мнениях, — сказал Питер, хотя слова выходили запыхавшимися. Ему не хватало воздуха. Он умирал у нее на глазах. И это была ее вина. Как будто она произнесла это вслух, Питер сказал: — Я сам это выбрал, Уайатт.

— Черта с два, ты это сделал, — воскликнула она. — Скажи, как мне это остановить.

— Ты не сможешь. Уже все сделано.

— Я не хочу, чтобы это было так. Я сказала тебе, чего хочу. Я хочу остаться здесь, с тобой. Хочу всего, о чем мы говорили. — Слова лились из нее нескончаемым потоком. Она не могла их остановить. — Мы можем ссориться. Можем ненавидеть друг друга. Мы можем ухаживать за этим местом, пока не состаримся и не согнемся. Мне все равно. Мне все равно, что мы будем делать. Просто останься здесь, со мной.

Он покачал головой.

— Я уже говорил тебе… я достаточно долго обманывал смерть. Я никогда не был предназначен для такой жизни.

Ей хотелось ударить его. Хотелось закричать. Хотелось, чтобы земля разверзлась. Она вскочила на ноги, ища, дикая и обезумевшая. Им ничем нельзя было помочь. Не было ничего, кроме темноты, первые лучи рассвета просачивались в витражное окно верхнего этажа.

Ей пришло в голову, что Джеймс где-то поблизости — возможно, все еще в пределах слышимости. Джеймс Кэмпбелл, их интриган и планировщик. Он понимал работу гильдии гораздо лучше, чем она. Он должен знать, что делать.

— Джеймс, — позвала она, и ее голос сорвался на крик. — Джеймс Гэвин Кэмпбелл!

— Это бесполезно, — сказал Питер. — Он ушел.

— Нет. — Она снова опустилась на колени, рухнула перед ним, обхватив его лицо руками. — Ты все испортил. Все.

Его глаза затрепетали и закрылись. Она почувствовала, как у него перехватило дыхание, и дотронулась до его груди, ощущая, как замедляется биение его сердца под рубашкой.

— Это всегда шло к концу, — сказал он ей.

— Не так, — выдавила она из себя. — Ты должен был отправиться домой.

— Все в порядке. — Он прижался губами к ее векам, сначала к одному, потом ко второму. Его поцелуи были мокрыми от ее слез. — Уайатт, все в порядке. Я уже дома.

Она хотела сказать что-нибудь едкое, но тут у него вырвался стон, и он привалился спиной к каменной ограде. Алтарь, на котором он умирал, снова и снова, от рук ее семьи. Из его правого уха красной рекой потекла кровь. Уайатт вытерла ее большим пальцем, слезы неудержимо катились у нее по щекам.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, не оставляй меня одну.

— Небеса закроются. Ты будешь в безопасности.

— Мне плевать на небеса! — Это вырвалось у нее почти криком. Камни задрожали под ними, земля содрогнулась от ее горя. — Ты не можешь оставить меня здесь без себя.

— Все в порядке. — Его глаза затуманились, их цвет потускнел. — Цветочек, с тобой все будет в порядке.

Послышался странный стук, словно игральные кости катились по дереву. Звук шагов заставил ее повернуться лицом к двери. В проеме стояли двое членов гильдии в плащах, уставившись на груду увитых плющом костей. Сначала она подумала, что ее защита не сработала. Она подумала, что ожившие помощники в оранжерее наконец-то пришли за ними, вернувшись к жизни, когда зверь вырвался из рук Джеймса.

Но обереги были предназначены только для того, чтобы сдерживать тьму, а не смертных людей. Еще раз взглянув на вновь прибывших, она поняла, что они были очень даже живы. Она узнала некоторых из них — таких же, как ее отец, суровых и неулыбчивых. Они смотрели на нее исподлобья, наблюдая, как Питер умирает под ней.

— Что? Что происходит? — потребовала ответа Уайатт.

— Кэмпбелл послал нас сюда, чтобы мы подождали, — сказал более высокий из членов гильдии. — Нам были даны четкие указания. Держаться подальше от посторонних глаз и дать парню довести свой план до конца.

Он со смехом сказал:

— Кажется, финал уже близок.

32. Уайатт

— Кэмпбелл? — Уайатт, пошатываясь, поднялась на ноги, ничего не понимая. Пол под ней провалился, когда сквозь камень пробились толстые листья растения Марь белая. — Джеймса здесь нет.

Член гильдии посмотрел на нее с недоумением на лице.

— Джеймс Кэмпбелл умер пять лет назад, — сказал он так, словно она была в полном неведении. — Мы здесь по приказу его отца.

Появилась еще одна фигура — Джозеф Кэмпбелл, высокий и внушительный, в костюме-тройке. Человек, который привел все это в движение еще в Салеме, когда впервые вручил ей документы на Уиллоу-Хит. Теперь он изучал Уайатт темным, оценивающим взглядом, который делал его удивительно похожим на сына.

— Ты отлично сыграла свою роль, — сказал он. — Я в восторге.

— Помогите ему, — выдохнула она. — Пожалуйста.

Но Джозеф не шелохнулся.

— Мальчику уже не помочь. Он обречен на смерть с того дня, как его отец вонзил топор ему в живот.

— Нет, — она покачала головой. — Я с этим не согласна.

Выражение лица Джозефа стало задумчивым, когда он искоса взглянул на нее.

— В руках Уэстлоков миссия гильдии всегда была пассивной. Твой отец, как и его предки, стремился обуздать лес. Они считали себя стражами врат, защищающими мир смертных от любых древних ужасов, которые могли выползти из чащи леса.

Протянув руку, он сорвал с дверного проема асфодель. Белый, как бумага, цветок завертелся у него в пальцах.

— Я никогда не сидел сложа руки. Я предпочитаю действовать по плану. Было время, в самом начале, когда я думал, что, возможно, однажды вы с Джеймсом поженитесь. Это казалось разумной партией. О Питере будут заботиться, тобой будут управлять, а Уиллоу-Хит перейдет к Кэмпбеллам. В наших руках огромные силы ада не будут в наморднике. Их можно будет обуздать. Обуздать, как жеребца, и использовать как животное для боев.

Уайатт едва слышала его. Все, что она могла чувствовать, — это замедляющийся стук сердца Питера у себя в груди. Все, что она могла слышать, — это ужасный вой у себя в ушах. Опавшие лепестки раздавились под носком ботинка Джозефа, когда он подошел ближе, разглядывая ее так, словно она была чем-то диким и клыкастым, готовым к нападению.

— Представь себе, дар бессмертия в руках того, кто знает, как им пользоваться. Мужчины, а не мальчика. Только, как я обнаружил, даром Питера не так-то легко поделиться.

Уайатт обрела дар речи.

— Обнаружил? Ты отравил собственного сына!

— Цель оправдывает средства, — сказал Джозеф, отмахнувшись от упоминания о своем единственном ребенке, будто тот был не более чем икотой. — Это сказал Никколо Макиавелли. Видишь ли, все дело в логических выводах. Хорошо это или плохо, зависит от результата. И посмотри на выигрыш… какое прекрасное решение многовековой дилеммы. Отец Уайатт думал, что, изгнав чудовище, он освободит свою дочь. Вместо этого он всего лишь передал бразды правления в мои руки.

— Ты не прикоснешься к ней, — прорычал Питер, безуспешно пытаясь подняться на ноги. На его губах заструилась кровь цвета темного вина, когда он рухнул на колени, только хватка Уайатт на его плечах удержала его на ногах. — Я убью тебя.

— Пустые угрозы, — Джозеф фыркнул. — Ты не помнишь, но мне было десять лет, когда я впервые увидел, как они убивают тебя. Это большая честь — быть приглашенным в часовню перед официальным посвящением. Отец думал, мне будет полезно увидеть, как творится история. Вместо удивления я испытывал только отвращение. Вся эта власть, и никто, кроме тебя, не мог ею воспользоваться.

Он повернулся к Уайатт, изучая ее со странным пылом в глазах.

— Теперь ты, — выдохнул Джозеф, и в его голосе прозвучало удивление. — Уайатт Уэстлок. Боже милостивый, кто бы мог подумать? Мы были посвящены в подробности твоего предыдущего представления. Мы стояли в роще и смотрели, как ты вытаскиваешь кости Питера из земли. Ты наложила обереги, не пролив ни капли крови. Никаких настоек, никаких порошков, никаких видимых ран. Только сила, чистая и необузданная. Этот мир веками не видел такой магии, как у тебя. Представь, что я мог бы сделать с девушкой, которая способна сотрясать землю под ногами. Я мог бы разрушать города. Я мог бы развязывать войны.

— Ты не прикоснешься к ней, — снова выплюнул Питер, но звук получился прерывистым. Он издал один булькающий вздох. Уайатт в отчаянии потянулась к нему, но чьи-то руки обхватили ее за талию. Ее оторвало от земли, ноги взметнулись к небу, из горла вырвался дикий крик.

— Заберите ее, — приказал Джозеф. — Сожгите это место дотла.

— А с ним что делать? — раздался голос откуда-то позади нее.

— Оставьте его, — ответил Джозеф. — Он уже мертв.

— Нет. — Слово вырвалось у нее криком. Она посмотрела Питеру в глаза, они были широко раскрытыми и испуганными. Он пытался подняться и падал, снова и снова, хватаясь руками за скамьи в поисках опоры, его колени раз за разом ломались о деревянный паркет. Уайатт сопротивлялась в равной мере, рычала и царапалась, как бездомная кошка, и не раз пускала себе кровь. Над головой первые лучи рассвета проникали в широкую галерею с витражной фреской в виде пеликана. Свет преломлялся на полу всполохами красного, желтого и голубого.

— Отпустите меня! — закричала она. — Отпустите!

— Свяжите ей руки, — крикнул Джозеф куда-то за пределы видимости. — Не позволяйте ей прибегнуть к магии.

Уайатт взбрыкнула ногами, размахивая ими в дикой ярости. Удовлетворение вспыхнуло у нее в груди, когда ее каблук попал в цель. Она упала, а ее похититель со стоном опустился на колени. На мгновение освободившись, девушка сильно ударилась о землю, выбив весь воздух из легких. А потом поползла обратно по ступенькам, двигаясь на четвереньках, как животное.

— Питер, — всхлипнула она, поднимаясь на ноги. — Питер!

— Хватайте ее, черт возьми! — крик Джозефа потонул в усиливающемся ветре. Деревья на залитом солнцем горизонте пришли в неистовство. — Кто-нибудь, немедленно схватите ее!

— Питер, — снова позвала она, вваливаясь в открытую дверь.

Питер неподвижно лежал на полу, безжизненно завалившись на бок. Его глаза были открыты — два невидящих голубых озера. Одна рука была вытянута, пальцы сжаты, будто он тянулся к ней.

Ее сердце замерло на несколько ударов, а затем забилось снова. Быстро, быстро, быстро. Оно пульсировало в ней с невероятной быстротой, ее платье потемнело от грязи, руки были скользкими от крови. Она была зеркальным отражением стража смерти, горе превратилось в нечто деформированное и пронизывающее ее кости.

Она набрала в легкие побольше воздуха. Рассвет был прохладным, свежим и ясным.

Она закричала.

Это был крик, от которого раскололись небеса. Она все сильнее и сильнее выдавливала его из себя, пока не почувствовала, как ткань ее сознания разрывается от этого звука. Мир соскользнул со своей оси, раскалываясь, дерево прогибалось у нее под ногами.

Над головой взорвалось стекло, осыпав ее розовым калейдоскопом. Осколки оцарапали ей кожу и порезали волосы, рассыпавшись по полу мелким дождем. Она кричала и кричала, пока в легких не осталось ничего, кроме пыли, а потом кричала даже после этого. Ее голос стал жалким и каким-то другим, вырывающимся из глубокого и темного колодца. Часовня вокруг нее погрузилась в туман, бесформенный и серый, будто она вышла из ткани времени.

А потом, всхлипнув, она затихла. Вся ярость выплеснулась из нее на одном дыхании, оставив ее опустошенной и задыхающейся. Часовня снова обрела четкость. Она обнаружила, что стоит в море мерцающего стекла, сквозь трещины которого проникает дневной свет. Единственным звуком было ее дыхание, прерывистое в тишине. Отдаленная трель жаворонка.

С дрожащими коленями, Уайатт осматривала часовню в поисках медленного расцвета своей силы. Она прислушивалась к сердитому треску деревьев, грохоту приближающейся бури. Урагана. Грозы. Концу гребаного мира.

Вместо этого воцарилась тишина.

Ветер стих. Листья затрепетали и замерли.

Ничто не двигалось. Ничто не дышало. Мир вокруг нее застыл, эхо ее крика поглотил внезапный вакуум. Она услышала топот башмаков по камню, почувствовала шелест плащей, когда члены гильдии подобрались ближе. Пригнувшись, она приготовилась к тому, что должно было произойти.

Но ничего не случилось.

Их шаги затихли, они остановились, когда — в глубине маленькой деревянной часовни — Питер сел.

33. Джеймс

Джеймсу Кэмпбеллу было семь лет, когда отец впервые познакомил его с Питером и Уайатт. Он запомнил тот день в ярких красках. Диван в гостиной был оранжевым. Старая деревянная мебель — вишневого цвета. Небо за широким трехстворчатым окном было голубым.

Джеймс Кэмпбелл был хорошо воспитанным мальчиком с хорошими манерами. Он знал, что от него ожидают хорошего поведения. Он поставил свою обувь на коврике у двери. Говорил «да, пожалуйста» и «нет, спасибо». Он сел туда, куда ему предложили сесть, и ждал, не ерзая, разглядывая невзрачного на вид мальчика, который сидел, уткнувшись в спинку кресла напротив него. Рядом стояла женщина с напряженным и неулыбчивым лицом, из-за ее ног выглядывала девочка с совиными глазами.

Здесь цветов было уже больше: у мальчика были белые волосы и голубые глаза. Девочка была вся красная. Красное лицо. Красные волосы. Отвратительное красное платье.

Он не помнил дальнейшего разговора, но запомнил вот что: женщина вывела девочку из комнаты. Мужчины перешептывались в коридоре. Маленький беловолосый мальчик, маленький и угрюмый, его босые ноги были в грязи.

В конце концов, Джеймс получил задание.

— Ты останешься здесь на лето, — сказал его отец. — Ты должен ходить туда, куда ходит Питер. Делать то, что делает Питер. Если он попадет в какую-нибудь неприятность, ты немедленно скажешь мне. Понял?

Но Джеймс ничего не понимал. Он хотел отдыхать. Хотел купаться в море и есть мороженое до боли в животе. Ему не нравилось здесь, в этом странном доме с бесконечными лугами и крошечным покрытым пылью телевизором. Его друзья играют в футбол и большой теннис, а он сидит здесь и скучает до слез.

Но быть хорошо воспитанным мальчиком означало быть послушным. И он согласился.

После этого они все трое росли вместе. Это было невозможно не заметить. Они росли почти так же, как деревья — сначала рядом друг с другом, а затем сплелись все вместе, их ветви переплелись. Он узнал о таком природном явлении в седьмом классе. Иноскуляция — когда стволы нескольких деревьев росли так близко друг к другу, что срастались в одно целое. Это были они, подумал он, слушая лекцию вполуха.

Он, Питер и Уайатт, их корни были так запутанно переплетены, что никто из них не мог сказать, где заканчивается один и начинается другой.

Месяцы, проведенные в Англии, были долгими и скучными, полными нудных лекций и бесконечных семейных торжеств. Отточенный акцент, вилки для салата и улыбки, пока щеки не заболят. В те дни у него появилась склонность к мелким кражам. Каждый раз, когда родители тащили его в очередной громадный дом в слишком пустынной местности, он старался найти что-нибудь, что напоминало бы ему о Уиллоу-Хит.

Зажигалка для Питера, который был очарован огнем. Тюбик губной помады для Уайатт, которая никогда не обходилась без нее. Было что-то особенное волнующее в том, чтобы сделать что-то такое простое, как например положить в карман авторучку, когда он знал, что это ему запрещено. Брать то, что хотелось, вместо того, чтобы ждать, когда ему это дадут. Он ходил из дома в дом, хорошо воспитанный, с приятной речью и совершенно послушный, рассовывая по карманам свои сувениры и считая дни до июня.

Лето было для того, чтобы мечтать. Чтобы валяться у ручья и носиться по лугам, драться, играть и расти друг с другом. Ему не потребовалось много времени, чтобы понять, что скрывать информацию о Питере и Уайатт доставляет ему такое же удовольствие, как и воровать безделушки из домов.

Это было так волнующе — хранить тайну, скрывая их обоих. Он наблюдал, как они постепенно сближаются, и не проронил ни слова своему отцу. Он заснул, свернувшись калачиком под балдахином Уайатт, и ни единой душе не сказал, что Питер тоже был там, обнимал ее в темноте. Он стоял на страже на полуразрушенном чердаке амбара, пока Питер отрывал голубой пуговичный глаз от любимого медведя Уайатт, и чувствовал, как у него в животе что-то екает от восторга.

Дома от него требовали совершенства. Качества оценок. Спортивного мастерства на уровне. Идеального узла на галстуке. Он постепенно разрушал это все, нанося удары отцу, где только мог. Превращая задержания в отстранения от занятий, отстранения от занятий в исключения. Все это время он копил украденные моменты и свои сокровища, как жадный дракон. Он ничего не говорил отцу.

Ему следовало бы догадаться, что Джозеф Кэмпбелл поймет это.

Джеймс с тревогой вспоминал свой последний день. Накануне Уайатт брыкалась и кричала, ее запихнули в семейную машину вместе с кошкой и отвезли в квартиру ее тети в штате Массачусетс. Питер, охваченный обычной для него молчаливой яростью, потребовал немедленного возмездия с помощью зажженной спички. В течение нескольких часов старый амбар был уничтожен, небо покрылось сажей.

Джеймсу потребовался почти час, чтобы отговорить Питера от этого шага. Он заверил его, что они пойдут за ней. Конечно, они пойдут. Они были неразлучны. И более того, они принадлежали ему.

А ему не нравилось, когда кто-то забирал его вещи.

Он только что вернулся в летний коттедж из главного дома, собираясь упаковать свои вещи, когда его случайно встретил отец.

— Вот и ты, — прогудел Джозеф, вталкивая его в кухоньку с низкими потолочными балками, как только он нырнул внутрь. — Я тебя повсюду искал.

— Я был с Питером.

Улыбка его отца была необычно холодной. Оглядываясь назад, он должен был увидеть в ней опасность.

— Посиди со мной немного, — сказал он. — За все лето мы ни разу по-настоящему не поговорили.

Стол был накрыт широким ассортиментом блюд, которые готовила прислуга дома, когда были праздники. Или когда его мать заставала отца с любовницей. Но в тот день праздника не было. Была только невыносимая летняя жара, небо за окном все еще было затянуто дымом. Его мать вернулась домой, в Англию, и сама принимала гостей.

Джеймс, заподозрив что-то, задержался в дверях.

— С чего вдруг?

— Я подумал, мы могли бы поесть, — сказал отец, усаживая его на стул во главе стола. — Я беспокоюсь о тебе. Какой бы отец не переживал? На тебя напали.

— Питер едва ли напал на меня.

Он выплевывал слова, острые, как бритва, даже зная, как это выглядит со стороны. Ему вправили нос, но он все еще был слишком чувствителен к прикосновениям. Левый глаз заплыл и не открывался. И все же он знал, не стоит перечить отцу. Усевшись на стул, он взял вилку и подцепил красную каплю клюквенного соуса, но не стал пробовать ни капли.

Сидя во главе маленького стола в коттедже, его отец расстегнул пуговицу на пиджаке. Не говоря ни слова, он потянулся за блестящим бокалом красного вина и поставил его перед тарелкой Джеймса. Джеймс прекратил атаку на еду из четырех блюд.

— Мне нельзя, — сказал он, потому что был хорошим мальчиком и знал, чего от него ждут.

— Тебе нельзя, — согласился его отец. — Но это не значит, что ты не можешь.

Джеймс молча уставился на отца, на его вилке застрял кусочек йоркширского пудинга. Улыбка отца стала шире.

— Я что-то не так понял? Это кодекс, по которому, как уверяет меня твой школьный директор, вы живете?

Джеймс снова промолчал. Между ними стоял бокал, полный вина, красного и темного, как кровь.

— Думаешь, я тебя не вижу, — сказал отец, откидываясь на спинку стула. — Думаешь, я не знаю, что в твоем багаже полно краденых вещей, или что вы с Питером каждую ночь после наступления темноты пробираетесь в комнату Уайатт Уэстлок. Думаешь, я не знаю всех твоих секретов. Но я вижу тебя, Джеймс. Я вижу все.

Ему хотелось наброситься на него, закричать, уйти в ярости, но он был слишком хорошо воспитан, чтобы сделать что-либо, кроме как продолжать сидеть, сжимая вилку так, что побелели костяшки пальцев, в яростном молчании.

— Пей, — приказал отец и поднял свой бокал в тосте. — Твоя мать воспитала тебя в лучших манерах, чем эти.

Джеймс сделал, как ему было велено, мечтая оказаться где угодно, только не здесь, под пристальным взглядом отца. Вино обожгло, когда он выпил его. От него в желудке образовалась дыра, а в голове — волдыри. Он уронил вилку и откинулся на спинку стула с влажным, бессловесным бульканьем.

— Что это? — с трудом выдохнул он. — Что там было?

— Цикута, — сказал отец, будто это был гарнир. Он взглянул на часы. — Я бы сказал, что у тебя есть в лучшем случае девяносто минут.

Джеймс, пошатываясь, поднялся на ноги, и скатерть полетела вместе с ним. Он не осознавал, что сжимает ее в кулаках. Несколько тарелок упали на пол, фарфор разбился вдребезги. Его отец даже не вздрогнул. Только скрестил руки на животе и улыбался, наблюдая, как его единственный сын хватается за горло.

— Ты знаешь, как убить Питера? — спросил он.

Джеймс ничего не ответил, вслепую ища противоядие, и мир превратился в водоворот Млечного Пути, когда все перед глазами потемнело по краям и вытянулось как в туннеле.

— Думаю, ты знаешь, — сказал отец. — Думаю, он точно объяснил тебе, как это сделать. И это не может быть кто-то из нас, не так ли? Потому что мы не заботимся о нем. Не так, как ты. Ты и это мерзкое рыжее отродье.

С этими словами отец поднялся со стула. Отложив салфетку, он в последний раз взглянул на сына.

— Убей Питера, — сказал он, — и живи вечно. Или умри, и я сам найду способ вернуть Уайатт Уэстлок сюда. Даже если для этого мне придется убить ее отца.

А потом он ушёл.

И Джеймс больше никогда его не видел.

Теперь он смотрел на него. Там, в окружении пяти членов гильдии в капюшонах, стоял его отец — постаревший, поседевший и потолще в талии. Он не заметил Джеймса, который ждал в тени. Он не знал, что его сын скрывается где-то поблизости, собранный по кусочкам из остатков ада, зверем, бьющимся о его кости.

С того места, где Джеймс стоял, он мог разглядеть нетерпение, отразившееся на лице отца. Он проклинал себя за недальновидность. Ему не следовало оставлять Питера и Уайатт одних. Он думал, что защищает, удаляясь от них на безопасное расстояние. Он думал, что сможет сдерживать демона достаточно долго, чтобы Уайатт сделала то, что нужно.

Ему следовало предвидеть, что его отец будет на три шага впереди.

Так, как он всегда был впереди.

Он расхаживал вдоль линии деревьев, беспокойный и встревоженный, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Он не знал, что делать — повернуть назад и вмешаться или убежать далеко в противоположном направлении. Он был бомбой замедленного действия, его время истекало. За сварной решеткой из ребер он чувствовал, как медленно раскрывается пробуждающаяся сущность. Что-то коварное, словно колючая проволока, царапнуло когтями по позвоночнику. В животе у него заурчало, тело охватили приступы голода.

Пошарив в кармане, он вытащил ингалятор. В легкие с шумом ворвался пустой воздух. Когда он выбросил ингалятор в темноту леса, из его горла вырвался не совсем его собственный рев.

«Не сейчас», — подумал он, проводя руками по волосам. «Не сейчас, черт возьми».

Сквозь завалы его мыслей прорвался крик. Вой баньши, высокий, чистый и прерывистый. Он пронесся сквозь него, и воздух застрял у него в горле. Лишая дыхания.

Это была Уайатт, ее крик пронзил предрассветное небо.

Мир разверзся у него под ногами, трещина расколола землю на глубокие темные впадины. Он обошел расширяющуюся пропасть, чуть не свалившись в нее, и сильно ударился о дерево. Он не знал, было ли это делом рук Уайатт, или медальон сделал свое дело. То ли мир откликнулся на нечеловеческую высоту ее крика, то ли готовился поглотить его.

Крики становились все громче и громче, деревья склонялись над головой, роща вырывалась с корнем, как взрывающаяся звезда. Джеймс крепко вцепился в ветку и ждал, когда наступит конец… бездонная тьма, бесконечная ночь.

Но ничего не произошло. Все стихло. Стало слишком тихо. Слишком неподвижно. Глубоко внутри него что-то мурлыкало. Что-то старое, пресыщенное и более знакомое, чем это имело право быть. У него потекли слюнки, он спотыкался, разрываясь между вечным голодом и жутким ужасом.

— Она остановила время, — проворковал зверь. — Она либо очень умная ведьма, либо очень легкомысленная. Миры не могут вот так замирать. Они распадутся на части. Кто-то должен пойти и заставить часы идти вновь.

— Убирайся из моей головы, — рявкнул он, схватившись за виски.

— Это то, чего ты хочешь? — вскипел ужасный голос. — Ты хочешь, чтобы я ушел? Хочешь жить полужизнью, как Питер?

Вокруг него царила ужасающая тишина, такая же неправильная, как река, замерзающая летом.

— Я могу показать тебе, как изгнать меня, Джеймс Кэмпбелл, — напевал ему паразит. — Но ты должен поторопиться. Беги обратно к своей ведьме, и я покажу, что тебе нужно сделать, чтобы не потерять из виду звезды.

Его голова была полна шепота, рот полон зубов, и он бросился бежать.

34. Уайатт

Чьи-то руки схватили Уайатт за плечи, но при виде мальчика в часовне они разжались. Или, может быть, она попыталась высвободиться, девушка не знала точно. Тишина земли затягивала ее, как грязь, так что Уайатт двигалась словно во сне. Ноги налились свинцом. Шаг был неровным. Она замедлилась и почти ползла.

Когда Уайатт добралась до того места, где упал Питер, он уже был на ногах. У нее вырвался беззвучный смешок-полурыдание, когда она столкнулась с ним и привстала на цыпочки, пытаясь поймать его взгляд. Безмятежная голубизна его глаз исчезла. Вместо нее была только чернота, глубокая и холодная.

— Питер, — ее волосы были взлохмачены, и медные пряди колебались в воздухе между ними. ‑ Питер, посмотри на меня.

Ее руки нашли его грудь, скользнув по тому месту, где всего несколько минут назад она чувствовала его сердце. Там ничего не было. Только приводящая в ужас тишина.

— Нет, — прошептала она. — Нет.

По проходу покатился камень. Звук шагов приближался, и она поняла, что прямо у нее за спиной стоят члены гильдии, ожидая, когда можно будет вмешаться. Ей было все равно. Она позволила им идти.

— У того, что ты сотворила, есть название, — сказал Джозеф Кэмпбелл, появляясь рядом с ней. — Оно связано со старой и глубоко запретной магией. Должен признаться, я никогда не думал, что ты способна на это.

Эта жуткая тишина поглотила любое эхо, которое мог бы донести его голос. Казалось, что посреди комнаты разверзлась огромная и дьявольская пустота, звук всасывался в нее, как звездный свет в вакуум. Все казалось увеличенным, скручивающимся в слишком резкую фокусировку.

— Баньши сожгли не просто так, — выплюнул член гильдии. — Посмотри, что ты наделала. Это работа дьявола. Теперь ты никогда не увидишь рай.

Услышав отвращение в его голосе, Питер склонил голову набок. Он выглядел как-то не так, его движения были по-звериному быстрыми. В уголках рта появилась жуткая улыбка. Уайатт заметила холодную вспышку ярости в глубине его глаз, и у нее внутри все сжалось. Слишком поздно она поняла, откуда взялся гнев в ее крике.

— Я не это хотела сделать, — выдохнула она.

Солнечный свет пробивался сквозь разбитое окно, рассыпаясь по полу подвижными золотыми призмами. Питер внезапно оказался окутан светом и выглядел именно таким возвышенным святым, каким они его себе представляли. Все, что осталось от него сейчас, — это тело, до краев наполненное яростью девушки, которая любила его.

— Мерзость, — прошептал член гильдии.

Приказ Джозефа Кэмпбелла прозвучал резко, как удар хлыста.

— Не дайте ему уйти.

Ужасная тишина взорвалась, когда все разом зашевелились. Двое членов гильдии протиснулись мимо Уайатт и приблизились к Питеру с церемониальными кинжалами наготове. Инстинктивно Уайатт потянулась глубоко внутрь себя и уцепилась за ниточку. Она нащупала толстую кожу, крепкую, как поводья. Питер сделал ложный шаг, его губы растянулись в сдерживаемом рычании.

Охваченная ужасом, Уайатт отшатнулась. На нее нахлынуло ужасное понимание. Она сделала это. Она подавила волю Питера так же, как вытаскивала его кости из грязи.

Поколебавшись, члены гильдии двинулись вперед. Солнечный свет отразился на кончике кинжала, и Уайатт широко развела руку, реагируя на это движение. Удар, натяжение, рывок. Питер сделал выпад. Под его руками хрустнула кость, и тело рухнуло на пол. За первым последовало второе. Питер двигался, как по команде, и нить между ними натянулась.

Отползая назад, третий член гильдии развернулся и бросился бежать, направляясь к двери. Уайатт сделала всего один шаг, и Питер отреагировал, отрезав путь к отступлению фигуре в плаще. Его рука сомкнулась на горле адепта. Он смотрел на свою жертву пустыми, безжизненными глазами, наблюдая, как та перестает извиваться.

— Питер, берегись!

Его голова дернулась вверх как раз в тот момент, когда четвертый член гильдии вскочил со скамьи и вонзил кинжал ему в основание позвоночника. От удара Питер подался вперед, отбросив тело, которое держал в руках, и повернулся лицом к нападавшему. Рукоять кинжала торчала из его спины, затыкая рану, и кровь растекалась все шире. Если он и чувствовал боль, на его лице это никак не отразилось. Он выглядел суровым, холодным и бессмертным, как бог.

Обезоруженный, член гильдии упал на колени.

— Пожалуйста, — он поднял руки в знаке мольбы. Адепт, молящийся своему святому. — Пожалуйста, помилуй.

В выражении лица Питера, когда он наблюдал за человеком, стоящим на коленях, не было ничего заинтересованного. Ничего злого или мстительного. Было только ужасное безразличие. Он медленно протянул руку и положил окровавленную ладонь на голову стоявшего на коленях человека. У послушника вырвался вздох, в котором в равной степени смешались облегчение и страх.

Хрустнула кость.

Тело упало на землю.

За его спиной последний член гильдии неподвижно смотрел на него.

— Что ты делаешь? — раздался в тишине голос Джозефа Кэмпбелла. — Прикончи его!

Дрожащий член гильдии приготовил нож и медленными, неохотными шагами приблизился к Питеру. Тот наблюдал за его приближением. Ближе. Пульс Уайатт участился, когда член гильдии бросился бежать. Питер выбросил руку вперед. С отвратительным треском голова мужчины ударилась о край скамьи. На виске у него расцвела красная вспышка, и он безжизненно рухнул на пол.

Когда Питер наконец повернулся к Уайатт, в комнате остался только Джозеф Кэмпбелл. Отец Джеймса стоял, обливаясь потом в своем костюме, с лицом цвета прокисшего молока.

— А теперь, Питер, — сказал он тем тоном, который приберегал для них, когда они замышляли что-то нехорошее, — подумай хорошенько. Ты знаешь моего сына. Вы выросли вместе. Помнишь то лето, когда я учил вас троих играть в крикет? Подарки, которые я приносил тебе из года в год? — под его туфлями хрустело стекло, когда Питер продолжал приближаться, расправив плечи и не моргая. Схватив Джозефа за лацканы, Питер без особых усилий поставил его на пятки. Они стояли нос к носу в круге солнечного света, и плющ ниспадал вокруг них изумрудным водопадом.

— Отзови его, — умолял Джозеф дрожащим голосом. — Пожалуйста, отзови его. Ты хорошая девочка, Уайатт. Ты не убийца. Эта жизнь никогда не была предназначена для тебя. Твой отец сказал это о тебе незадолго до своей смерти.

— Мой отец? — повторила Уайатт. За последние несколько минут это был первый звук, отозвавшийся эхом. От него задрожали колонны маленькой часовни, увитые виноградной лозой. В ее груди вспыхнуло новое горе и гнев. — Его тоже ты убил? Как ты убил Джеймса?

Ей не требовалось подтверждения. Она видела, что правда ясно написана на его лице. Ей казалось странным, что они с матерью никогда не слышали ни о каком официальном диагнозе. Странно, что им ни разу не позвонили из больницы. Даже когда они уехали, Уайатт числилась ближайшей родственницей.

Она должна была быть умнее. Должна была понять, что это за трюк. Это была приманка, чтобы вернуть ее в Уиллоу-Хит. Ловушка, предназначенная для того, чтобы привести в движение то, чего нельзя было избежать.

У алтаря Джозеф безрезультатно пытался вцепиться Питеру в запястье.

— Пожалуйста. Я не хочу умирать.

— Питер, — сказала Уайатт. — Посмотри на меня.

Он слишком быстро повернул голову, чтобы посмотреть ей в лицо. Кровь, словно вода, вытекла из его уха, заливая лицо. В его взгляде не было ничего знакомого. Никакого утешения. Никакого узнавания. Все, что она видела, отражаясь в стекле его взгляда, было отражением ее самой. Пустой источник ее ярости. Медленный упадок ее мужества.

Уайатт вспомнила, как он ходил по курятнику, давая имена всем цыплятам. Как коза ходила за ним по пятам, кусая его за рукава. Как он изощрялся в жестокости, чтобы скрыть тот факт, что все, чего он хотел, — это найти укромное место для жизни. Он никогда не хотел этого для себя — быть убийцей. Он не хотел этого, но она все равно сделала из него убийцу.

Это было несправедливо.

Он стоял необычайно неподвижно, как солдат, ожидающий приказа, раскрашенный всеми цветами восходящего солнца. Где-то за пределами часовни дневной свет разливался по полям, лесу, фермерскому дому. Весь мир просыпался.

— Я люблю тебя, — сказала она ему. Поздно. Слишком поздно. Поднялся ветер, мир наконец-то вздохнул полной грудью. Ее шепот донесся до меня в облаке белоснежных лепестков, оторвавшихся от своих соцветий. — Но больше нет. Пусть все закончится. Отпусти его.

Хватка Питера ослабла, и Джозеф отшатнулся назад, упав на алтарь. Он схватился за грудь и в безумной панике похлопал себя по спине, пытаясь отдышаться.

В нескольких футах от него, расслабившись, стоял Питер и смотрел, его глаза были полны солнечного света. Наблюдал, ничего не видя. С оглушительным криком Джозеф вытащил из-за пазухи карманный нож и бросился на Питера.

Уайатт едва успела среагировать, как из тени выступила фигура и встала между неподвижным Питером и пошатнувшимся Джозефом. Клинок Джозефа с хлюпаньем вонзился Джеймсу Кэмпбеллу под ребра. Его отец упал на спину, белый как полотно.

— Невозможно, — выдохнул он. — Это невозможно.

— Ой, — сказал Джеймс, тыча пальцем в рукоять.

Разинув рот, Джозеф рухнул на колени.

— Это уловка. Это… это уловка. Что ты за демон такой?

— Твой сын, — проворчал Джеймс, вытаскивая нож. — Боже, он глубоко вошел. — На его рубашке проступила алая кровь. Он повертел оружие в руках, искоса взглянув на Уайатт. — Готова?

— К чему?

— Ты сбила миры с толку. — На его щеках появились ямочки от улыбки. — Я пришел, чтобы вернуть все на круги своя.

Она напряглась, готовясь к возмездию… к неизбежному удару ножом в сердце Джозефа. Вместо этого Джеймс повернулся лицом к Питеру. На мгновение все стихло. Улыбка Джеймса дрогнула и погасла.

— Ты настоящий засранец, — выдохнул он и вонзил лезвие Питеру в грудь.

Сквозь ребра. Прямо в сердце. В ее сердце, хотя оно больше не билось. Ужасная дрожь прошла по земле, ее отголосок прокатился по воздуху. Уайатт отбросило назад, и она ударилась головой о деревянную скамью. В глазах у нее двоилось, перед глазами все плыло, и она моргнула как раз вовремя, чтобы увидеть, как земля разверзлась черной злобной пастью. Прогнувшийся пол с треском превратился в пропасть.

Раздался крик, Джозеф Кэмпбелл рухнул в нее головой вперед, и земля поглотила его одним бездонным глотком. Потолок над головой начал обваливаться, будто сама земля готовилась поглотить часовню целиком. Уайатт с трудом поднялась на ноги и увидела, что Джеймс изо всех сил пытается удержать вес безжизненного Питера, наполовину волоча, наполовину неся его тело по осыпающемуся проходу.

Уайатт бросилась к нему, уворачиваясь от падающей черепицы. Вместе они вытащили Питера на освещенный участок рощи. Их встретил настоящий переполох. Деревья десятками валились с корнем, одно на другое, как карточный домик.

— Уходи, — рявкнул Джеймс. — Уходи, уходи, уходи.

Они вырвались из-за деревьев как раз в тот момент, когда мир позади них рухнул. Он обрушился с сильным содроганием, тяжелым, как тектонический скрежет плит.

А потом, так же быстро, как началось, все стихло.

Они лежали на краю впадины, глубокой и широкой. Она простиралась на всю длину рощи, на месте которой раньше была огромная воронка. Казалось, что сама пасть ада поглотила ее вместе с часовней и всем остальным.

Им было даровано мгновение тишины. Мгновение полной неподвижности. Уайатт лежала, не двигаясь, боясь оглянуться, пальцы Питера были холодными в ее руках. Слезы лились и лились без конца, и она позволила им это делать. Где-то вдалеке запела певчая птица.

И тут молчание прервалось. Джеймс, стоявший рядом с ней, издал мучительный вопль. Уайатт быстро вскочила, ее сердце бешено заколотилось, как раз вовремя, чтобы увидеть, как он отпрянул назад, хватаясь за живот. Он выгнулся дугой от боли, когда оторвался от земли

— Джейми! — она поползла за ним, но он не слышал ее. — Джейми!

Он продолжал извиваться, царапая свою кожу, пока ей не показалось, что он вот-вот разорвет себя пополам. Ей, наконец, удалось схватить его как раз в тот момент, когда он, пошатываясь, перевалился через край провала. Тьма разверзлась под ними, все ниже и ниже без видимого конца.

Джеймс схватился руками за выступ, судорожно глотая воздух. Уайатт крепко обхватила его за талию, когда его тело забилось в конвульсиях, охваченное какой-то невидимой дрожью. На лбу у него вздулись вены, и он издал еще один крик, более высокий и пронзительный, чем первый. Что-то чернильно-темное соскользнуло с его языка, скользкое, как угорь. Оно уплыло в тень, его удлиненное тело нырнуло в глубину. Задыхаясь, Джеймс замер, наконец поддавшись тому, чтобы его оттащили от края. Он рухнул лицом в грязь, и Уайатт упала вместе с ним, чувствуя, как тяжелое биение его сердца отдается в ее спине.

В конце концов, они перевернулись на спину. Уайатт охватило тяжелое чувство завершенности, ощущение было тяжелым, как одеяло. Все было сделано. Все кончено. Она лежала на клочке клевера, наблюдая, как набегают облака. Не грозовые, а пушистые белые кучевые облака. Небо было бледно-лазурного цвета. Цвета лета.

Того самого оттенка голубого, который всегда влек ее домой.

35. Уайатт

Они похоронили Питера в саду, под шаткой пирамидой из неплотно уложенных камней. Могила бедняка, без опознавательных знаков. Когда все было готово, Уайатт и Джеймс встали бок о бок и уставились в землю, наблюдая, как медленно распускаются голубые незабудки в свежевскопанной почве.

— Может, нам стоит где-нибудь написать его имя?

Джеймс нахмурился, глядя на груду камней.

— Я не знаю, как оно правильно пишется.

— Ты… — Она сердито посмотрела на него, прикрывая глаза от солнца. — Его несложно произнести по буквам, Джейми.

— Зверь называл его по-другому, — сказал он, наклоняясь, чтобы поднять с земли цветок. — Я слышал, когда зверь был в моем теле.

— Петтиер, — сказала она, вспоминая.

Джеймс кивнул.

— Питер Криафол.

Целый ряд эмоций захлестнул ее. Удивление. Печаль. И потом, вслед за этим, принятие. В конце концов, стало понятно, что она вообще никогда по-настоящему не знала Питера. Что для них обоих он был чем-то вроде мечты, на которую ни один из них не знал, как претендовать.

Но он любил ее. Он любил их обоих. И она тоже любила его… те частички себя, которые он считал нужным ей дать. Это что-то значило. Сняв кожаный шнурок со своей шеи, Уайатт прикрепил пуговицу Кабби к самому верхнему камню. Джеймс наблюдал за ней, засунув руки в карманы.

— Он бы хотел, чтобы ты сохранила ее.

Она всхлипнула.

— Во-первых, она никогда не была моей.

Они постояли там еще немного, наблюдая, как пчелы жужжат между кустами дикого индиго.

— Я продолжаю прокручивать в голове события прошлой ночи, — сказала она, когда молчание стало слишком тяжелым. — И не перестаю гадать, что я могла бы сделать по-другому.

— Это пустая трата времени, — сказал Джеймс. — Все кончено. Мы не можем ничего изменить.

Вспышка гнева пронзила ее.

— Мы предотвратили твою смерть, не так ли?

На это у него не было ответа. Взглянув на Джеймса, она увидела, что его глаза прищурены от солнца, а выражение лица мрачное. Ей было интересно, что он видит в потемках своей головы. Какие воспоминания он унес с собой из глубин ада.

Колеблясь, она спросила:

— Как твоя рана?

— Лучше, — он улыбнулся, но это мало помогло развеять атмосферу беспокойства между ними. — Видишь?

Он приподнял низ рубашки, открывая ей вид на торс. Зловещие шрамы, перекрещивающиеся друг с другом, начали исчезать. След от удара отцовского ножа уже затянулся.

— Ты… — Она замолчала, не зная, что сказать, и остановилась на: — … вернулся навсегда?

— Я не знаю, — признался он, глядя в небо. — Но что бы ни было во мне, это ушло, и я не превратился в соляной столб. Ощущение многообещающее.

— Думаешь, ты бессмертный? Как Питер?

Он приподнял бровь.

— Это не та теория, которую я хотел бы проверять.

Пока они разговаривали, Крошка тихонько подобралась к их ногам, ее глаза были широко раскрыты и затуманены. Она выглядела усталой, медлительной, шерсть у нее была в пятнах, а движения скованы артритом. Обойдя могилу, она отыскала солнечное местечко в цветущей скорпионьей траве. Когда с этим было покончено, Крошка посмотрела на Уайатт с такой твердостью, которая говорила о том, что она не сдвинется с места.

— Все в порядке, — прошептала Уайатт. — Ты тоже можешь идти.

Крошка тихонько мяукнула и закрыв глаза, зарылась поглубже в голубую массу лепестков. Уайатт смахнула слезинку, прежде чем та успела скатиться.

— Она всегда была кошкой Питера.

— Здесь все принадлежит Питеру, — ответил Джеймс. — Так было всегда. И ты знаешь, что бы он сделал, если бы был здесь с нами, ведь так?

Он поднял серебряную зажигалку, помятую сильнее, чем в прошлый раз, когда она ее видела. Поднялся ветер, взъерошил ее волосы, и она поймала себя на том, что улыбается ему.

— Он бы все сжег.

36. Уайатт

В конце концов, все сгорело гораздо быстрее, чем она ожидала.

Дом со скошенными фронтонами был погружен в торф, декоративные узоры позеленели от мха. То, что осталось от крыши, было покрыто кружевными кольцами лишайника, вдовьи часы утопали в цветах глицинии. Было что-то очаровательное в том, как они скручивались сами по себе, как трещали дрова, как дым валил из окон огромными столбами древесного угля.

Уайатт Уэстлок стояла на краю вымощенной плиткой дорожки, Джеймс Кэмпбелл стоял рядом с ней, держа петуха под мышкой. Рядом с ними коза жевала клевер, не обращая внимания на начинающийся пожар. Стайка куриц то появлялась, то исчезала из виду, подбирая с травы жуков.

Небо над головой было затянуто облаками. Они распахнулись, и дождевая вода струйками стекала на то место, где она росла. Постепенно, когда ливень, прошедший в начале лета, погасил пламя, густая стена дыма рассеялась. Пламя стало тлеть, а затем — в конце концов — зашипело в последний раз.

Она простояла там еще час.

Второй.

Уайатт смотрела, как гаснет огонь, пока от дома не осталась только обугленная оболочка, осевшая и странная. Она сделала большой глоток воздуха. И почувствовала тысячу вещей одновременно.

— Идем, — сказала она козе, прищелкнув языком. — Маккензи тебя возненавидит.

— А как же я? — спросил Джеймс, следуя за ней по пятам.

— Маккензи и так тебя ненавидит, — напомнила она ему. — Но думаю, ее друзья могут счесть тебя сносным.

Вместе они повернулись спиной к горящему дому.

К ее наследию.

Они загрузили животных в машину, куры запрыгали в своих птичьих клетках. Включилось зажигание, двигатель с ворчанием завелся. В зеркале заднего вида в небо поднялась последняя струйка дыма. Уайатт молча попрощалась с мальчиком, который жил там. С девочкой, которая мечтала о нем. С ее сердцем, оставленным в саду, чтобы оно выросло во что-то новое.

А затем она отправилась домой.

Content

Эндрю Келли Твоя кровь, мои кости