Бобульски Челси

Лес

Автор: Челси Бобульски

ЛЕС

Переводчик: Gosha_77

Редактор: NaPanka, Rovena_nn

Вычитка: enzhii

Переведено для группы

https://vk.com/booksource.translations

При копировании просим Вас указывать ссылку на наш сайт!

Пожалуйста, уважайте чужой труд.

ГЛАВА I

Папа говорит мне, что лес — не место для игр. Это место для работы, и оно более мощное, чем я когда-либо могла себе представить.

Он говорит мне, что нельзя забывать правила леса. Их всего три.

Не сходить с тропинок.

Не задерживаться после наступления темноты.

Не игнорировать зов.

Эти правила легко запомнить. Он вдалбливает их мне в голову каждый день за завтраком из хлопьев и по дороге к автобусной остановке. Он встречает меня после школы и снова напоминает мне о них, но, когда я спрашиваю, могу ли я пойти в лес, он отвечает: «Пока нет».

Я наблюдаю за лесом из окна своей спальни, за деревьями, которые раскинулись за нашим домом вдоль реки Олентанги. Для всех остальных он имеет полмили в ширину и три мили в глубину. Для нас он безграничен.

Я наблюдаю за сменой времён года из этого окна. Подсчитываю количество листьев, которые стали оранжевыми и красными, фиолетовыми и золотыми. Я смотрю, как они, падая с ветвей, покрывают землю так, что тропинки различимы только по выветренным брёвнам, которые их очерчивают.

Когда идёт снег, он покрывает и брёвна, и я задаюсь вопросом, не усложняет ли это соблюдение правил. Ведь легче сойти с тропинок, когда их не видно. Легче попасть в ловушку среди безграничного пространства, не имея возможности убежать при наступлении ночи. Ведь легче забыть такие понятия, как долг и честь, в окружении всей этой белизны.

Папа говорит мне, что это у него в крови. Он нашёл бы тропинки, даже если был бы слеп. Он чувствует, как опускается ночь, как другие чувствуют тепло от костра или запах дождя на горизонте. Он никогда не забывает прислушиваться к зову.

Даже когда он этого не хочет.

Он говорит мне, что со мной будет то же самое, когда я стану достаточно взрослой. Говорит, что это у меня тоже в крови.

И когда он наконец-то начинает мои уроки в лесу, я знаю, что он прав. Я чувствую это, как пение птиц. Жужжащая мелодия под кожей, которая удерживает меня на пути, направляет, никогда не позволяя идти туда, куда я не должна. Я не могу сойти с тропинок — это физически невозможно. Я не могу задерживаться после наступления темноты — это было бы самоубийством. Я не могу игнорировать зов — в тот единственный раз, когда папа сказал мне попробовать, птичье пение превратилось в шершней, впиваясь в мышцы и сухожилия, причиняя мне боль и вызывая тошноту.

Именно из-за этих правил я не сразу понимаю, что что-то не так, когда однажды утром спускаюсь по лестнице, а папы нет за кухонным столом. Почему я не понимаю, когда вижу, как мама рыдает в рубашку дяди Джо. Почему гудение забивает мне уши, когда дядя Джо говорит мне, что папа сбился с тропинки. Что его поглотили деревья.

Что он исчез.

Я говорю Джо, что это не может быть правдой. Папа не мог сойти с тропинки — это невозможно. Джо, должно быть, ошибается. Папа просто ещё не вернулся со своего утреннего патрулирования. Вот и всё.

Но я никогда не видела дядю Джо таким бледным. Он бормочет что-то себе под нос, точно так же как он делает, когда мы играем в шахматы, и он просчитывает все возможные исходы. Я улавливаю фрагменты вроде «должно быть, как-то споткнулся» и «может быть, драка с путешественником?» и «нужно сообщить совету».

Мама сейчас сидит за столом, скрестив руки на груди, как крепость. Я наклоняюсь над ней и кладу свою голову ей на макушку, хотя и не могу понять, почему она плачет. Папа всё ещё на утреннем патруле.

Он вернётся.

* * *

В последующие недели расследование совета завершается без каких-либо доказательств злого умысла. Они решают, что он просто сбился с пути. Несчастный случай. Никто ничего не смог сделать.

Но я знаю лучше.

Либо его заставили сойти с тропы, либо он нашел способ сойти с неё добровольно. В первом случае: если путешественник каким-то образом заставил его сойти с тропы, я ничего не могу поделать. Поэтому я твержу себе, что это было сделано добровольно, потому что, если папа сошёл с тропы, то сделал это по какой-то причине. Если папа сошел с тропы, то я должна быть в состоянии сделать то же самое. Но даже сейчас, когда я стою в лесу, окруженная покрытыми льдом деревьями, которые сверкают на солнце, как кристаллы, отбрасывая полосы радуги на снег у моих ног, я не могу последовать за отцом. Моё тело не позволяет мне.

Я спрашиваю дядю Джо, что это значит.

Он говорит, что это у меня в крови. Я никогда не смогу сойти с тропинки.

ГЛАВА II

20 МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ

Мне никогда не было так страшно или так любопытно, как в первый раз, когда я встретила путешественника. Папа, конечно, рассказывал мне о них, об этих людях, которые проваливаются через порталы для путешествий во времени — пороги, червоточины, называйте, как хотите, — которые оставляют следы на деревьях за нашим домом. Путешественники и есть причина охраны. Это люди, которых нужно защищать от леса, и от которых нужно защищать лес.

«Наша задача — не дать им переступить порог другого времени», — сказал мне папа во время моего первого урока.

«Почему?» — спросила я.

«Это опасно, — ответил он. — Для них и для леса. Путешественники созданы для того, чтобы жить в своих собственных временных периодах и ни в каких других. Застрянешь в чужой эпохе — и последствия могут быть серьёзными».

«Какими?» — побудила я его.

«Смерть, — ответил он. — Разрушение. Взрыв пространственно-временного континуума и жизни, какой мы её знаем».

Сомневаюсь, что папа хотел напугать меня. Думаю, он просто хотел, чтобы я знала, понимала. То, что мы делаем — то, что всегда делали Пэриши, — имеет значение. Даже в моменты своего цинизма я не думаю, что папа когда-либо по-настоящему верил, что работа, которую мы проделали, была напрасной. Но это не помешало мне увидеть предзнаменование смерти и разрушения, когда я впервые увидела путешественника.

Он был высоким — вдвое выше меня — и широкоплечим, гора плоти и костей. Папа, казалось, не обеспокоился, но я знала, что, если бы я была там одна, я бы не смогла справиться с этим путешественником так, как это нужно было стражу. Я была слишком маленькой, а он был слишком большим. Вот тут-то и появился страх.

Но любопытство было сильнее. Я только начала изучать историческую моду — полезный показатель, когда пытаешься определить происхождение путешественника, — но я могла, как минимум, точно определить его принадлежность к Европе семнадцатого или восемнадцатого века. В то время я всё ещё пыталась овладеть латынью и греческим, поэтому понятия не имела, на каком языке он говорит, но это не имело значения. Отец знал всё, чего не знала я, и ещё кое-что. Я следовала за папой, как тень, наблюдая за языком его тела и выражением лица, когда он вёл путешественника обратно к порогу, из которого он вышел.

Некоторым вещам просто нельзя научиться из книг.

Теперь я стою напротив путешественника, который совершенно не похож на того первого. Это крестьянская девушка, с завесой чёрных волос, закрывающих её лицо, и чёрным подозрительным глазом, выглядывающим из-под прядей. Она ниже меня ростом, но кинжал в её руке делает её такой же опасной, как и мужчина, который возвышался надо мной много лет назад. И всё же я не боюсь.

Какая разница за шесть лет.

— Ты кто такая? — рявкает она на меня по-японски.

По крайней мере, мне кажется, что такими были её слова. Реплика сказана в более формальном стиле, чем современный японский. Судя по её одежде, держу пари, что это ранний средний японский язык^1, и это крайне прискорбно. Я гораздо лучше владею современным диалектом.

Я поднимаю руки перед собой, желая показать, что я не представляю угрозы.

— Друг, — отвечаю я. — Я хочу помочь тебе.

Ну, думаю, я сказала именно это. Я придаю своему лицу ту же гримасу сочувствия, которую всегда использовал папа, на всякий случай.

Она прищуривает глаза.

— Где я? Я не узнаю это место.

— Лес, — говорю я ей, — где иногда оказываются заблудившиеся люди.

Обычно я не так прямолинейна в своих ответах. Большинство путешественников хватаются за возможность, чтобы кто-то отвёл их домой, даже такой незнакомец, как я, независимо от того, получили они ответы на свои вопросы или нет. Но страх этой девушки не останавливает её, он пробуждает её. Если я собираюсь заставить её сотрудничать, мне нужно быть как можно более откровенной.

— Откуда ты родом? — спрашиваю я, делая шаг ближе.

Она напрягается. Полоса солнечного света играет на её клинке.

— Пожалуйста, — говорю я. — Я просто пытаюсь помочь. Не надо…

Но она уже бежит, несётся ко мне, как бык на полной скорости. Я пригибаюсь в последнюю секунду, разворачиваюсь вокруг неё и ловлю её запястье. Она резко останавливается. В долю секунды её шока я хватаю её за другое запястье, сильно заламываю ей руки за спину, пока кинжал не освобождается из её хватки и не втыкается остриём в землю.

— Я не хочу причинять тебе боль. Видишь?

Я поднимаю нож и бросаю его в деревья.

— Я просто хочу помочь.

— Почему? — выплевывает она.

— Потому что тебя здесь не должно быть. Разве ты не хочешь вернуться домой?

Её тело слегка расслабляется при этом слове. Дом.

Я делаю глубокий вдох.

— Скажи мне, где ты живешь.

Она колеблется, затем бормочет:

— Хэйан-кё.

Хэйан-кё. Город, ныне известный как Киото.

— Какой год? — я спрашиваю, хотя, наверное, я неправильно спросила, потому что она, кажется, не понимает.

— Какой император? — я пытаюсь снова.

— Такакура.

Существует только один порог Хэйан-кё, поэтому я не беспокоюсь о том, что отправлю её обратно в неподходящее время, но важно отслеживать текущую временную шкалу порога для записей совета. Мне придётся перепроверить, чтобы быть уверенной, но если я правильно помню историю Японии, это означает, что порог где-то ближе к концу периода Хэйан.

— Я собираюсь отпустить тебя сейчас, — говорю я. — У тебя есть два варианта. Ты можешь убежать и заблудиться, или ты можешь последовать за мной и вернуться домой. Понимаешь?

Сейчас я очень подгоняю японку, но она, во всяком случае, кивает. Она следует за мной по тропинкам, не говоря ни слова. Облако закрывает солнце, пока мы идём, и кровь в моих венах вздрагивает от внезапной темноты. Первобытная реакция, но логика быстро берёт верх, как это всегда бывает в пасмурные дни. Лес не меняется до наступления ночи, и я точно знаю, сколько времени у меня осталось.

Два часа до заката.

Наконец мы достигаем её порога, пустого пространства между деревьями, различимого только по разрыву в брёвнах, обкладывающих тропинки, и ветхой дощечке, нависающей над ним, на которой написано современное название её города: Киото, Япония.

— Если ты пройдёшь здесь сквозь деревья, — говорю я, — ты найдешь дорогу домой.

— Домой? — повторяет она.

Я киваю.

Она улыбается и осторожно делает шаг вперёд, затем ещё один, проходя под дощечкой. А потом она полностью исчезает, как будто её никогда и не было здесь.

* * *

Это моё любимое время в лесу. Час перед заходом солнца, когда ветер изрезает зелёный полог надо мной, раскраивая квадраты оранжевого неба, как лоскуты на стёганом одеяле. Светлячки порхают между деревьями, маленькие фонарики в наступающей темноте. Я протягиваю руку и ловлю одного в свою ладонь. Его синее тело отличается от светлячков, которых другие видят за пределами леса. Папа однажды сказал мне, что они — эволюционировавший вид, что наш лес усеян эволюционировавшими видами, которых остальной мир не увидит ещё тысячелетие.

Я провожу пальцем по его серебристо-полосатой спинке, и его крылья трепещут, открывая нижнюю половину тела. Точечки света кружатся в прозрачной оболочке, целая галактика звёзд, планет и солнечного света, заключенная в её крошечную рамку.

По крайней мере, мне всегда так казалось. Папа говорил, что это напоминает ему масляные пятна, как радуга кружится в черноте, но ему нравилось работать с машинами, а я люблю астрономию, так что, думаю, всё зависит от того, что ты хочешь увидеть.

Я прижимаюсь губами к запястью и дую, пока жук не улетает. Я хотела бы остаться подольше, но солнце клонится к горизонту, и туман уже начинает расползаться от окружающих меня деревьев, собираясь на тропинках, подобно призрачному одеялу. Как будто туман знает, что правила меняются с наступлением темноты. Как будто он может скрыть от меня тропинки и пороги, чтобы я не могла найти дорогу домой.

Это тот момент, когда я хочу, чтобы мои ноги не предавали меня. Когда жалею, что не могу остаться на этом самом месте, глядя на участки неба среди покрывала из листвы, пока они не станут бархатисто-чёрными, усыпанными звёздами, и, позволяя деревьям забрать меня, чтобы я могла найти его.

Но потом мои ноги бредут по направлению к дому. На полпути лес становится менее плотным. Я вижу свет из кухни сквозь просветы в деревьях и вспоминаю, почему я не могу исчезнуть.

Мама останется совсем одна в этом мире, и она никогда не простит меня за то, что я так поступила с ней.

Я бы и сама никогда себе этого не простила.

Она хочет, чтобы я перестала приходить в лес. Мы иногда спорим об этом, но мама знает, что так будет всегда. Лес зовёт меня, как сирена, дергая за невидимую нить, которая проникает глубоко в мою душу, так что у меня нет выбора, кроме как следовать. Марионетка на веревочке.

Дядя Джо выступает посредником, когда может, но он не всегда бывает рядом.

Я понимаю, что переступила порог в обычный лес — тот, который видят все остальные, проезжая мимо по 315-й улице, — когда дыхание вырывается из моих лёгких единым вздохом, и обычные звуки мира, гул машин, мигание уличных фонарей и шум реки, разбухшей после ночного дождя и плещущейся о края дворов наших соседей, врезается мне в уши.

Так всегда бывает. Сердце колотится, лёгкие горят, как будто я задерживаю дыхание на несколько часов. Я почему-то чувствую себя тяжелее, приросшей к земле и в то же время оторванной от всего этого.

Я сажусь на гигантский камень с инициалами моих родителей внутри сердца и смотрю на закат. Мама замечает меня из окна над кухонной раковиной и машет рукой. Я пытаюсь помахать в ответ, но я всё ещё не полностью контролирую своё тело, и моя рука не покидает моего бока. Вместо этого я улыбаюсь ей.

Мама пожимает плечами, как бы говоря: «Что ты можешь сделать?» Она знает, что со мной всё в порядке. Она миллион раз видела, как папа проходил через это, что он называл стадией декомпрессии. Цена, которую берёт организм, проходя по чужому миру, как изменение часовых поясов, умноженное в тысячу раз. Она знает, что через несколько минут я приду в норму, войду в дверь, полностью контролируя свои двигательные навыки, и спрошу, что у нас на ужин.

Но её плечи не расслабляются, пока я не встану и не выполню упражнения на растяжку, которые папа заставлял меня делать, чтобы моя кровь снова начала течь. Конечно, он говорил, что шоколадное мороженое делает то же самое, водя меня к мистеру Иглоу всякий раз, когда я сдирала кожу с колена или сдавала кровь в кабинете врача.

— Ты ешь шоколадное мороженое, и твои красные кровяные тельца начинают размножаться. Пуф, — говорил он, протягивая мне рожок. — Как по волшебству.

Теперь, когда я стала старше, я знаю, что это неправда, как и не уверена, что растяжка что-то делает. Тем не менее, это приятно. Позволяет мне забыть, что его нет рядом со мной; позволяет считать, что он делает ту же растяжку, упираясь руками в землю между ног. На мгновение я почти слышу его дыхание, и мне кажется, что, если я загляну сквозь завесу волос, закрывающих моё лицо, я увижу его прямо перед собой.

Но я никогда не позволяю себе смотреть по-настоящему. Это было бы слишком больно.

Я начинаю спускаться по тропинке к дому. Грязь хлюпает под подошвами моих походных ботинок. Сверчки и цикады гудят вокруг меня, статический шум, который не доносился до меня там, за деревьями.

А потом есть кое-что ещё, шепот, который проплывает мимо моего уха, мягкий, как кончик пёрышка, поглаживающий мою кожу. Хриплый звук смещается и растягивается на слишком много слогов, но звучит так, как будто произносит моё имя.

Винтер.

Я поворачиваюсь обратно к лесу, отчасти ожидая увидеть своего отца, стоящего в той же клетчатой рубашке, в которой он был в первый раз, когда взял меня в лес, когда мне было десять, и когда он казался мне несокрушимым. Константа в моей жизни, которая никогда не изменится.

Но никого нет. Просто тьма, которая простирается за пределы того, что видит большинство людей.

ГЛАВА III

Дядя Джо сидит на заднем крыльце, окутанный тенями и дымом сигары. Я более чем уверена, что минуту назад его тут не было, но это не в новинку. Магия Джо позволяет ему подчинять естественные законы природы и космоса.

— Были путешественники? — спрашивает он, а поток голубого пара вырывается из его ноздрей.

Я присаживаюсь рядом с ним, и доски старого крыльца скрипят под моим весом.

— Один. Крестьянка из Хэйан-кё. Она затеяла драку, но это моя вина. С японским у меня всё плохо.

— Само собой, — говорит Джо. — Этот порог открывается очень редко.

Я пожимаю плечами.

— Я должна была быть готова.

Дядя Джо потирает подбородок. Чёрная щетина уже была с проседью, а серебряные пряди в его волосах, кажется, прибавляются всякий раз, когда я его вижу. Джо было сорок три года, или точнее так он говорил. Возраст становился относительным, когда ты был бессмертным. На его лице не было морщин, и его тело было гораздо мускулистее, чем у нашего лучшего квотербека. Возраст больше ни на что в нём не повлиял, и я гадала, имели ли его седые волосы вообще хоть какое-то отношение к возрасту, или всему причина лес. Если то, что он видел за последнюю тысячу или около того лет, наконец-то, настигло его или его заживо снедало чувство вины из-за исчезновения папы, как это происходит со мной.

Маме легко говорить мне, что в этом нет моей вины, что я ни за что не могла знать смогла бы я предотвратить исчезновение папы, если бы была с ним в то утро, но это не помогало. И теперь каждый раз, когда я смотрю в зеркало, я вижу свой эгоизм. В то утро я должна была встать, когда сработал будильник. Должна была помочь папе на утреннем патруле. Но это была суббота, и в кровати было теплее, чем в окружающем воздухе, и я знала, что папа не потревожит мой сон.

И это была худшая часть — знать, что папа ничего бы мне не сказал за прогул патрулирования. Что меня там не было. Что подвела его.

Но что бы я ни чувствовала, я знала, что чувство вины Джо было куда хуже. Уже много веков Джо работал на совет как посредник семьи Пэришей, был некого рода каналом между солдатом (мной) и бюрократией (советом). Он проверял меня, рапортовал им. Он должен был обеспечивать мою безопасность, как и должен был уберечь папу.

Не знаю, были ли стражи столь же близки с их посредниками, как папа с Джо, но даже если бы они не были как братья, Джо всё равно чувствовал ответственность за то, что случилось с папой.

Думаю, именно поэтому Джо больше не заходил в дом. Он не мог вынести вида бледного лица матери, её потухших глаз, когда его небрежность украла её жизненный свет.

Джо выдыхает последние пары дыма, а потом делает щелкающее движение запястьем. Сигара исчезает. Как по волшебству.

— Завтра во второй половине дня встреча с советом, — он встаёт. — Я найду тебя, когда придёт время.

Он спускается по ступенькам.

— Эй, дядя Джо?

Он поворачивается.

— Не хочешь поужинать с нами? — спрашиваю я, хотя уже знаю, каким будет его ответ.

Он мельком смотрит на окна, через которые можно увидеть маму, суетящуюся на кухне, сервирующую стол. С минуту он наблюдает за ней, нечитаемое выражение ожесточает его черты, а потом он качает головой.

— Может в следующий раз, — говорит он, а его тело уже исчезает и рассыпается как миллион крупинок песка на ветру.

Полагаю, заниматься чем-то таким обыденным как ходить или водить машину, это чересчур немодно для кого-то, кто может телепортироваться.

— Ага, — отвечаю я, хотя он уже исчез. — Может.

* * *

На столе в окружении мисок с картофельным пюре, пассированной стручковой фасолью и листовым салатом, приправленным томатами и огурцами, стоит блюдо с жареной курицей. Мы с мамой едим как птички. Остатков нам хватит ещё на несколько дней, но она отказывается уменьшать порции.

Как и отказывается вынимать одежду папы из гардероба, хотя прошло уже почти два года. Дядя Джо говорит, что она не скорбит должным образом. Он говорит, что мне надо поговорить с ней, но я не вижу, какую пользу это принесёт. Я держусь за папу так же крепко, как она.

Мама стоит за своим стулом.

— Ужин готов.

Я скидываю перепачканные грязью ботинки, разглядывая третью пустую тарелку, которую она всегда ставит напротив папиного стула, и прохожу на кухню, чтобы тщательно отмыть от земли руки.

— Спасибо.

Не многие ожидали бы, что мама отличный повар, учитывая, что большинство матерей, которые проводят по десять часов в день на работе, скорее предпочтут купить еду на вынос по дороге домой, но готовка всегда была для неё средством снятия стресса. Как только она приходит домой, она переодевается из своей преподавательской униформы из твидовых брюк и белой блузки в спортивные штаны и видавший виды фартук. Она проверяет холодильник, открывает свою книгу рецептов и не произносит ни слова, пока мясо запекается или тушится или жарится, и пока весь дом не наполняется запахом свежих трав и топлёного масла.

Один раз я пошутила, что это была её собственная форма релаксации, её способ стать человеком после долгого дня в другом мире, в котором она носился кепку без надписи МАТЬ или ЖЕНА. Она улыбнулась мне и сказала:

— Да. Полагаю, ты права.

А потом я села на стул по другую сторону кухонного острова, и она спросила, что я узнала в школе в тот день. До исчезновения папы это был наш повседневный ритуал — я сажусь за кухонный стол, пока мама готовит, и мы обе поджидаем возвращения папы с вечернего патруля. Мы обе с волнением ждём его возвращения до захода солнца, хотя и скрываем это умело за пустяковыми разговорами и улыбками, которые никогда не затрагивали наши глаза.

А теперь я сама патрулирую лес каждый вечер, а мама ждёт меня на кухне в полном одиночестве, без пустяковых разговоров, которые держат волнение под контролем.

Вода течёт по моим рукам. Я выдавливаю солидную порцию мыла на ладонь и пальцами соскребаю грязь. Отполированная обсидиановая монета, свисающая с кожаных ремешков на моём запястье, звякает о раковину. Я переворачиваю руки и замечаю пятно засохшей крови на предплечье. Крестьянка, должно быть, задела меня во время нападения. Я быстро смываю кровь, пока мама не заметила, и подхожу к столу.

— Выглядит аппетитно.

— Надеюсь на вкус так же хорошо, как выглядит, — отвечает мама, отодвигая свой стул.

Она всегда это так говорит, даже если приготовила нам уже испытанный и проверенный рецепт. Она всегда была такой скромной, что так и не научилась принимать комплименты. Это была одна из причин, со слов папы, по которой он влюбился в неё.

Я рассказываю ей о своей работе по истории, которую надо сделать до конца недели, и о высшем балле за тест по английскому. Прошло три недели, как я была вынуждена прогулять уроки, чтобы позаботиться о «беспорядке» в лесу, поэтому мама не считает нужным напоминать мне, что домашнее обучение — это решение, как она делала в другие вечера. Вместо этого она рассказывает мне о своих студентах и каких-то археологических раскопках в Турции, к которым она собирается присоединиться следующей весной.

Мы обе знаем, что она не присоединится. Я не могу оставить лес, а она не может оставить меня, хотя я отлично справилась бы. Даже несмотря на то, что дядя Джо постоянно бы меня навещал.

Но никто из нас не высказывает это.

Всего десять минут ужина и нам уже не о чем говорить. Тишина наполняет комнату, как вода в чаше, затягивая нас в наши собственные мысли и опасения, погружая в белый шум.

ГЛАВА I

V

Папа усаживает меня в кабинете утром в мой десятый день рождения. На дворе февраль, и за матовым окном блестит почти тридцать сантиметров снега. Он приготовил мне мой любимый напиток — кружку клюквенного сидра, подогретого на плите с палочками корицы и капелькой апельсинового сока. Пламя потрескивает в камине, пожирая обрывки старой газеты вместе с недавно порубленными дровами. Ваза с душистыми сосновыми шишками стоит посреди кофейного столика, где она находится с Рождества. Сосновые шишки потеряли большую часть своего запаха, но мама не видит причин выбрасывать что-либо, что всё ещё служит какой-то цели, даже если эта цель чисто декоративная.

Папа устраивается в своём любимом кресле для чтения. Покрытые льдом ветки бьются в окно за его спиной, а я поджимаю ноги под себя, удобнее устраиваясь на диване. На обеденном столе лежат подарки, а в духовке пекутся сдобные булочки, но он говорит мне, что они могут подождать. Это тяжело слышать в десять лет, особенно когда один из подарков имеет форму машины Барби, о которой я мечтала несколько месяцев, но я всё равно опускаю глаза, состроив «серьёзное» лицо, и ставлю кружку на кофейный столик.

— Ты уже достаточно взрослая, — начинает он, — чтобы знать о лесе.

Мне больше не нужно пытаться забыть о подарках. Они полностью покинули мой разум.

Он заводит рассказ, который начинается здесь, в этом старом загородном доме, построенном из прочного дерева и речного камня в 1794 году, хотя Пэриши защищали пороги уже почти восемьсот лет до этого. Один из наших предков отправился в Америку, когда услышал об особом лесном участке на Северо-Западной территории, участке земли, который коренные американцы называли священным, а поселенцы — проклятым, куда люди заходили и никогда не возвращались. Конечно, в те времена это было отнюдь не редкое явление, но тот факт, что деревья, о которых шла речь, были расположены рядом с рекой, заставил нашего предка задуматься, не связано ли это с лесом между мирами, который он поклялся защищать.

— Видишь ли, реки — это источники энергии, которые соединяют лес с нашим миром, — объясняет папа, но он, должно быть, видит что-то в моём лице, что говорит о том, что я не понимаю, потому что он добавляет: — Лес похож на карусель, вращающееся колесо, у которого нет реального начала или конца, просто платформа, на которой проводник управляет её мощностью. Без питания карусель не вращается.

Я хмуро смотрю на ковер.

— Но есть несколько способов войти и выйти с карусели, верно?

Он улыбается.

— Есть много точек входа, да, так же как есть много точек выхода из леса, но есть только несколько источников энергии, которые удерживают лес привязанным в пространстве между мирами. В отличие от других порогов, которые открываются и закрываются с течением времени, порог за нашим домом и пороги, расположенные рядом с реками по всему миру, которые действуют как эти источники энергии, всегда открыты. Вот почему стражи живут рядом с этими порогами, чтобы иметь постоянный доступ к лесу.

— Существует больше, чем один страж?

— О, да, — говорит папа. — Всего десять семей.

В то утро он многое объясняет мне. Рассказывает о вещах, которые я не до конца понимаю, пока он не начнет мои настоящие уроки, со старыми дневниками и обучающими прогулками по лесу. Он объясняет, как работают пороги, и рассказывает о лей-линиях, точках силы, которые пересекаются, и о том, как нескончаемый поток реки даёт лесу уникальный источник энергии. Он говорит, что миры никогда не должны были пересекаться, и наша работа — защищать лес от путешественников и провожать этих путешественников домой в целости и сохранности.

Я узнаю, что пороги всегда открываются в одних и тех же местах — в переулке в Лос-Анджелесе, который раньше был пастбищем, или на рынке в Шанхае, или в каком-нибудь крошечном уголке, куда никто даже не подумал бы заглянуть дважды — маленькие разрывы в материи времени. Некоторые открываются на пятнадцать секунд, другие — на пятнадцать минут. Самый длинный открытый порог за всю историю наблюдений составлял час, когда мой папа был ещё в подгузниках. Дедушка отправил группу из семнадцати путешественников обратно через тот же порог за один день, согнав их, как скот.

А потом пороги закрываются, как струпья на порезе. Дни, недели, даже годы в человеческом мире могут пройти, прежде чем струпья будут сорваны, и временная шкала снова разверзнется, кровоточа путешественниками в лес, пока не зарастёт снова. Это продолжается до тех пор, пока порог не закроется навсегда, порез, наконец, не зарубцуется в шрам, хотя это случается не так часто, как хотелось бы папе.

Он хватает книгу с полки и протягивает её мне. Это старая книга в кожаном переплёте с названием и именем автора, выгравированными зелёным цветом. Дата гласит: 1936 год. Это сборник историй о паранормальных явлениях, происходивших по всему миру, которые никогда не были полностью объяснены. Он говорит мне обратиться к двадцать третьей главе, озаглавленной «Путешествие во времени». В ней есть дюжина историй о людях, исчезающих из своего периода времени только для того, чтобы оказаться в другом. Мне особенно бросается в глаза одна история о путешественнике в средневековой одежде, который, по словам очевидцев, появился из ниоткуда посреди улицы в центре Чикаго. Один свидетель рассказал полиции, что мужчина кричал на прохожих на шекспировском английском и смотрел на окружающие его здания так, как будто никогда не видел ничего подобного. В замешательстве мужчина попал под «Олдсмобиль» и скончался на месте. Некоторые думали, что он, возможно, сбежал из сумасшедшего дома, в то время как другие думали, что он был актёром, который слишком много выпил. Как бы то ни было, его личность так и не была установлена, что заставило некоторых поверить, что он, возможно, вообще не был из их времени.

— Эти люди неосознанно проходят через пороги и оказываются в нашем лесу, — объясняет папа. — Они теряют ориентацию, и наша работа — вернуть их в их собственное время, но за последнюю тысячу лет, с тех пор как были призваны стражи, некоторые из них ускользнули от нас. Эти путешественники прошли через порог, который не был их собственным, и оказались в другом времени. Это опасно по многим причинам, но, самое главное, это нарушает естественный порядок вещей. Предполагается, что все мы существуем только в наших собственных временных рамках. Попадание в другие может разорвать саму ткань нашего мира.

Я переворачиваю страницу. Там копия газетной статьи с подробным описанием аварии, а также желтовато-коричневая фотография с телом, распростёртым под машиной.

— Я хочу, чтобы ты прочитала эту книгу, прежде чем мы начнём твои уроки, — говорит он как раз в тот момент, когда звенит таймер духовки. Он ерошит мне волосы. — Хватит разговоров на одно утро. Полагаю, тебе пора открыть подарки.

Но я не в таком восторге от машины «мечты» Барби или сдобных булочек. Я прижимаю книгу к груди и держу её при себе всё время в течение следующей недели, читая всякий раз, когда появляется возможность, делая пометки на полях фиолетовыми чернилами под заметками, сделанными моим отцом, моим дедушкой и кем-то ещё до них.

ГЛАВА V

На пятом уроке химии с другого конца класса за мной наблюдает Тревор. Мередит замечает это и толкает меня локтем. Капля дистиллированной воды выплескивается из стакана.

Я вздыхаю.

— Тебе повезло, что это была не соляная кислота.

— Ты должна пойти с ним на свидание, — говорит она, рисуя толстые сердечки на своём лабораторном пакете. — Ты ему явно нравишься.

— Я встречалась с ним.

В течение одной недели в шестом классе. Этого было достаточно.

Мистер Крафт проходит мимо, и Мередит возится с горелкой Бунзена, пока он не переходит к следующему рабочему столу.

— Но сейчас он взрослый. И он квотербек.

— Второстепенный, — бормочу я, наблюдая за раствором и записывая свои наблюдения.

— Да, но эти мышцы пресса не второстепенные.

Я закатываю глаза.

Мередит помешалась на мальчиках примерно в то время, когда папа начал давать мне уроки о лесе. Она рассказывала мне о своём последнем увлечении, а я кивала, как будто слушала, хотя на самом деле думала только о своём следующем уроке. А потом она замечала, что я не слушаю, и я проводила весь следующий час в извинениях. У нас произошла самая большая ссора в восьмом классе. Мередит назвала меня придурочной, а я назвала её незрелой. Мы не были подругами целую неделю.

Это была самая длинная неделя в моей жизни. И хотя она всё ещё иногда называет меня придурочной за то, что я дожила до выпускного класса, не имея ни одного постоянного парня, а я называю её незрелой за то, что она больше заботится о сплетнях и мальчиках, чем о наших предстоящих экзаменах, я не знаю, что бы я без неё делала

Она напоминает мне, что за пределами леса есть нормальная жизнь. Напоминает мне, что есть что-то, что нужно защищать, что выходит за рамки меня и моей семьи, даже если это то, чем я никогда не смогу в полной мере насладиться. Мередит каждый раз бьёт по голове, сама того не желая.

Я — фрик.

— Да, у меня есть достоверные сведения, что Тревор надеется увидеть тебя на игре в пятницу вечером.

Говоря это, она подпрыгивает на стуле, и флуоресцентное освещение делает её идеально ровные зубы ещё белее, чем обычно.

— Это он так сказал?

— Нет, Томми Ди. Думаю, он хочет пригласить тебя на выпускной вечер.

— Томми?

Она закатывает глаза.

— Тревор. Честно говоря, Вин, я иногда не понимаю, как ты вообще живёшь.

Я тоже не знаю. Это не значит, что я вообще не замечаю мальчиков. Не то, чтобы я не хотела быть больше похожей на Мередит, и на самом деле иметь свободное время, чтобы ходить на футбольные матчи, вечеринки и танцы по случаю возвращения домой. Но даже если бы у меня было время, в этом не было бы никакого смысла. Меня не волнует, насколько он взрослый для своего возраста. Сомневаюсь, что в стране найдётся хоть один старшеклассник, который поверил бы мне, когда мне неизбежно пришлось бы отменить свидание, чтобы отправить путешественника во времени домой, где ему или ей самое место.

Расстроенная, я шумно выдыхаю.

— Хорошо, тогда почему он просто не спросит меня? Почему он должен просить Томми Д'Анджело передать тебе, чтобы ты пригласила меня на футбольный матч, чтобы он мог пригласить меня на танцы, до которых ещё две недели?

— Ладно, смотри. Не обижайся или что-то в этом роде, но… ты немного устрашающая, Вин.

Я скосила на неё глаза.

— Что это должно означать?

— Ладно, может быть, «устрашающая» не то слово. Ты… пугаешь. Ты никогда ни с кем не разговариваешь, кроме меня. Ты совершенно неприступная.

Я хмурюсь.

— Я разговариваю с людьми.

— Учителя не в счёт.

— В моём классе английского есть одна девочка, которая всегда просит ручки. Анна что-то-там.

— Арианна Эндрюс, и она тоже не в счет.

— Я разговариваю с людьми, — повторяю я, но звенит звонок, и мистер Крафт хлопает в ладоши и говорит нам сдавать наши пакеты, и я сомневаюсь, что она меня слышит.

В любом случае, это ложь. Когда дело доходит до какого-либо подобия общественной жизни, я такая же крошечная и незначительная, как муха, которая сейчас бьётся своим телом об окно за столом мистера Крафта. Так и должно быть. Если я буду слишком увлекаться, поднимать слишком много шума, люди заметят во мне нечто большее, чем просто умную девочку, которая часто прогуливает занятия и, по-видимому, пугает людей. И поскольку то, что меня заметят, может привести только к вопросам, на которые я не смогу ответить, думаю, что лучше уж останусь в своём тихом, страшном углу, чего и вам желаю.

Мередит забирает наши пакеты, пока я убираю рабочую зону. Она не самый лучший напарник в лаборатории. Всегда пропускает шаги в инструкциях и никогда не помогает мне убираться, но я всё равно предпочитаю делать всё самостоятельно.

«Нет никого, на кого ты можешь положиться, чтобы спасти тебя, — любил говорить папа. — Когда опекунство пройдёт, ты будешь предоставлена сама себе».

Мередит возвращается и перекладывает свои книги на сгиб руки.

— Ты придёшь после обеда?

— Чёрт, я забыла. Я…

— Занята, — Мередит вздыхает. — Экзамены уже через три недели. Ты нужна мне, Вин. Я получила девятнадцать баллов за последний практический тест.

— Я не могу сегодня, но завтра мы будем заниматься весь обед, и я обещаю, что на этих выходных я вся твоя.

Она смотрит на мозаичный пол, коричневый и изъеденный пятнами от прошлых разлитых химикатов.

— Родители убьют меня, если мне придётся учиться в общественном колледже.

Я перекидываю рюкзак через плечо и обнимаю её, когда мы направляемся к двери.

— Ты не пойдёшь в общественный колледж. У тебя неплохой средний балл, и ты член студенческого совета. У тебя всё будет хорошо, если мы сможем просто поднять твою оценку на несколько баллов.

— Тебе легко говорить. Что ты получила на последнем практическом тесте? Тридцатку?

Вообще-то тридцать два, но я этого не говорю. В любом случае, это не имеет значения. Я не могу поступить в колледж. Я уже знаю, чем буду заниматься всю оставшуюся жизнь, и для этого не требуется четырёхлетний диплом. Единственная причина, по которой я вообще прохожу тест, это чтобы маме стало лучше, чтобы создавалось впечатление, что у меня есть варианты, хотя на самом деле их нет.

Мы проталкиваемся через переполненный зал. Двое парней бросают футбольный мяч туда-сюда над нашими головами, задерживая паническое бегство и чуть не расшибая мозги каждому человеку между ними. Мередит кричит им, чтобы они прекратили это, но дразнящим, кокетливым голосом, и это ни к чему не приводит.

— Заставь нас, — говорит один из парней, бросая мяч обратно своему приятелю.

В следующий раз, когда он пролетает над нашими головами, я ловлю его одной рукой.

Оба парня ошарашено смотрят на меня.

— Мой, — рычу я, засовывая футбольный мяч под мышку.

— Видишь? — говорит Мер, когда парни крадутся прочь, бросая раздраженные взгляды в мою сторону. — Жуть.

Я закатываю глаза.

— Так ты хотела, чтобы тебя ударили по лицу футбольным мячом?

— Нет, но дело не в этом.

Она останавливается у двери в мой класс французского, вздыхая, как будто не может поверить, что человек действительно может быть таким невежественным.

— Ты уверена, что не можешь приехать? Мама заказывает китайскую еду.

Хотела бы я это сделать, но достаточно опасно отрываться от леса на полдня в обычный день, не говоря уже о дне, который приходится на период между осенним равноденствием и зимним солнцестоянием, когда завеса редеет и по дорогам между мирами путешествовать легче.

Я качаю головой.

— Прости.

Она смотрит на меня, слегка приоткрыв рот. Она хочет меня о чем-то спросить, но останавливает себя. Это не первый раз, когда вопрос витает в воздухе между нами, невысказанный разговор, который практически написан в наших глазах.

Почему у тебя есть от меня секреты? — кажется, говорит она.

Я вынуждена.

Это как-то связано с твоим отцом?

Да.

Я могла бы помочь.

Ты пострадаешь.

Я не понимаю.

Ты и не должна.

Это разрыв в нашей дружбе, который в последнее время увеличивается, но мы никогда об этом не говорим. Это усугубляется тем фактом, что я даже не могу рассказать ей, что на самом деле случилось с папой. Поскольку Мер и любой другой посторонний человек знает, он ушёл от нас. Это худший вид лжи, потому что, как бы плохо ему ни было, папа никогда бы добровольно нас не покинул. Но мама не хотела, чтобы люди думали, что он умер, на всякий случай. Если он когда-нибудь вернётся — надежда наполняет моё сердце при одной мысли об этом, но надежда опасна, и я уничтожаю её в тот момент, когда она пытается отравить меня, — будет намного легче сказать людям, что они с мамой работают над своим браком, чем убедить всех, что он вернулся из мёртвых.

Мер смотрит на меня ещё мгновение, что-то обдумывая, затем говорит:

— Хорошо. Я оставлю тебе печенье с предсказанием.

— Спасибо.

Она пересекает коридор и ныряет в свой класс как раз в тот момент, когда звонит звонок.

Я сажусь за парту в задней части класса и, пока учитель не смотрит, грызу протеиновый батончик.

ГЛАВА VI

Это происходит только после того, как я пробуду в лесу час, проходя по тропинкам, которые никогда не заканчиваются, щелкая папиным швейцарским армейским ножом, открывая и закрывая его.

Но это неизбежно. Путешественник всегда приходит.

Звук шагов позади меня начинается как шепот, шарканье. Звук, который можно было бы объяснить как нечто нормальное, если бы я всё ещё была в своём мире — белка, пробегающая по тропинке, листья, шуршащие над головой. Но этот звук не является ни тем, ни другим. Я останавливаюсь, моё тело напрягается, когда он приближается.

Тук-тук-тук. Башмаки стучат по утрамбованной земле.

Этот путешественник бежит, что делает его необычным. Большинство спотыкаются на тропинках, сами того не желая. Они ходят кругами, их дыхание затруднено, они пытаются не паниковать. Я находила некоторых, лежащих на земле в позе эмбриона и рыдающих от желания вернуться домой. Я обнаружила, что другие так стараются держать себя в руках, что отказываются смотреть на меня. Они думают, что я плод их воображения. Они не знают, что я более реальна, чем они.

Бег — это редкость. Бег подразумевает страх. Подразумевает цель. Этот либо отчаянно хочет, чтобы его нашли, либо отчаянно хочет сбежать. В любом случае, отчаяние делает путешественника опасным. Скорость и плохое чувство направления могут привести к тому, что путешественник провалится через один из многочисленных порогов, которые скрываются между деревьями, и тогда он заблудится. В другом времени, в другом месте. Где-то, за чем я не могу уследить. Я должна остановить его сейчас, пока не стало слишком поздно.

Я жду, пока не услышу торопливое дыхание за шагами, слабый шелест листьев, когда руки касаются зарослей, а затем поворачиваюсь и бегу к перекрестку позади меня.

Он появляется из ниоткуда, но и я тоже. Он даже не замечает меня, пока мои руки не обвиваются вокруг его тела. Он сильно ударяется о землю. Я забираюсь на него сверху, коленями прижимаю его руки к бокам. Он борется со мной. Он сильный, и он, по меньшей мере, на двадцать килограммов крупнее меня, судя по сплошной стене мускулов, пытающихся сбросить меня. Ругаясь, я вытаскиваю нож из заднего кармана и прижимаю лезвие к его горлу.

Две потасовки менее чем за двадцать четыре часа. Либо эти путешественники становятся всё более дерзкими, либо я становлюсь капризной на старости лет.

— Откуда ты пришел? — спрашиваю я его.

Голубые вены вздуваются на белой, как бумага, коже его шеи, он пинает меня. Я вонзаю нож глубже на случай, если у него появятся какие-нибудь идеи, ровно настолько, чтобы оставить вмятину на его плоти. Теперь он не сможет двигаться, не причинив себе серьёзных травм. Я снова задаю вопрос, на этот раз на латыни.

— Убирайся, женщина, — выплевывает он.

Значит, англоязычный.

— Нет, пока ты не ответишь на вопрос.

Обычно я стараюсь проявлять больше такта, чем сейчас. Меньше всего мне хочется напугать кого-то, кто уже сходит с ума, но он не боится, по крайней мере, леса. Я видела, каково это — бояться этого места, страх на лицах путешественников, которые начали терять надежду, и на лице моего отца ближе к концу, когда он в итоге тоже потерял надежду.

Этот парень хочет быть здесь. Он пристально смотрит на меня. Он молод — семнадцать, может быть, восемнадцать. Его тёмно-русые волосы низко падают на глаза, которые того же цвета, что и окружающая его тенистая трава.

— Я не вернусь.

— Боюсь, у тебя нет выбора.

Я решаю пойти другим путём.

— Какой сейчас год?

Он смеётся, издевательский звук, который грохочет в моей груди.

— Вам не удастся обмануть меня этим, мадам. Время здесь не имеет большого значения.

Моя бровь выгибается.

— Значит, ты знаешь о лесе?

— Я же сказал тебе, я не вернусь, — говорит он, его голос напряжён, когда он давит на меня. — Нет, пока я не сделаю то, что должен.

— К несчастью для тебя, я не могу вот так взять и просто позволить тебе выйти отсюда. Это противоречит моей должностной инструкции.

Его лицо морщится, как будто он пытается осмыслить то, что я только что сказала. Он откидывает голову на землю и вздыхает.

— Ты не можешь заставить меня никуда идти.

— О, я позволю себе не согласиться.

Мне нужно отправить его назад, и эти хождения туда-сюда на меня не действуют. День может и выдался томным, но это ничего не значит, и я не хочу отвлекаться на другого путешественника и случайно позволить одному — или обоим — проскользнуть сквозь трещины.

Я сильнее прижимаю нож к его горлу.

— Предполагаю по твоему акценту и одежде, что ты британец, из восемнадцатого или начала девятнадцатого века. Достаточно близко?

Его грудь поднимается и опускается, он пытается отдышаться.

— Ты не можешь отправить меня обратно, если я не скажу. Путешественники должны быть возвращены в своё время и место, и ни в какое другое.

Мои глаза расширяются.

— Откуда ты это знаешь?

— Я бы предпочёл не говорить.

Было время, или точнее мне так говорили, когда секреты леса были общеизвестны в нашем мире, прежде чем они перешли в царство сказок. Так что, думаю, неудивительно, что, в конечном счете, я наткнулась на путешественника, который знает, что это за лес и что он делает. Но это знание не даёт ему права пересекать моё время — которое, похоже, было тем, куда он направлялся, судя по его траектории, — или любое другое, если уж на то пошло.

— Ты прав, я действительно должна отправить тебя обратно в твоё собственное время и место, — я пожимаю плечами. — Плюс-минус пятьдесят лет.

— Ты лжешь, — говорит он, но в его глазах мелькает крошечная искра сомнения — или, может быть, страха, — и это всё, что мне нужно.

— Знаешь, это не точная наука. Так что у тебя есть выбор. Я могу отправить тебя обратно через правильный порог, или могу угадать и всё равно отправить тебя обратно. Я могу быть права, а могу и ошибаться. В любом случае для меня это не будет иметь большого значения. Но если я ошибаюсь, ты будешь жить без своей семьи, без своей собственности и без всего остального, что ты построил для себя до конца своей жизни. Каково это будет?

Он двигается быстро — выдергивает руку из-под моей хватки и накрывает своей ладонью мою руку и отводит лезвие от своей шеи. Нож вонзается в него в процессе, и капля крови капает на его кожу, лениво стекая по ключице. Он поднимает голову и смотрит мне в глаза.

— Даже если бы это было правдой, а я очень хорошо знаю, что это не так, я уже потерял всё, — его голос срывается, и ломкий звук пронзает моё сердце. — Вот почему я здесь. Пожалуйста. Дай мне пройти.

— Я не могу.

Я говорю это убежденно, со всей властью, которую даёт мне моё положение, но я не могу полностью встретиться с его страдальческим взглядом. Он разочарованно выдыхает. Я решаю попробовать ещё раз.

— Откуда…

— Брайтоншир. Третьего июня 1783 года от рождества Христова.

Я выдыхаю, но не двигаюсь.

— Теперь вопрос в том, собираемся ли мы сделать это лёгким путём или трудным путём?

— Я не доставлю тебе никаких хлопот.

Я ему не верю, поэтому, когда я отталкиваюсь от него и встаю, я хватаю монету, свисающую с моего самодельного браслета, и провожу большим пальцем по древним иероглифам, вырезанным на её лицевой стороне. Символы загораются, чисто белые на чёрном обсидиане.

Он медленно встает, вытирает грязь со своих штанов. Шёлковые чулки у него под коленями порваны, кожаные туфли заляпаны грязью. Белая льняная рубашка, которую он носит под расстёгнутым пальто, промокла и прилипла к груди. Мышцы, которые посрамили бы Тревора, прикрытые тканью, выглядят достаточно острыми, чтобы резать бриллианты.

Всё внутри меня трепещет, и я молча проклинаю свои гормоны. Даже если бы это не было крайне непрофессионально, это не тот парень, которого стоит запасть.

В моё время он уже давно был мёртв.

Я засовываю нож в задний карман и указываю на тропинку позади него, где солнечный свет просачивается сквозь навес лимонно-жёлтыми полосами.

— После тебя.

Он выпрямляется, одёргивая подол своего пальто.

— Прошу прощения, мадам, но у меня нет намерения возвращаться. Пожалуйста, отойди в сторону. Я бы предпочёл не причинять тебе вреда.

Я улыбаюсь, и это застает его врасплох.

— Трудный путь тоже работает.

Он колеблется, всего мгновение, но этого достаточно. К тому времени, как он побежал ко мне, я уже открыла рот.

— Сахабриэль.

Это слово срывается с моих губ голосом, который не совсем мне принадлежит. Этот голос издает трели на «р» и практически захлебывается на «х». Это мёртвый язык, который уже тысячи лет никто не слышал за пределами леса, и это останавливает парня.

Монета пульсирует на моём запястье, пока слово путешествует по деревьям. Всё кажется мне медленным — звук голоса, плывущий по воздуху, становящийся громче по мере удаления; расширяющиеся глаза парня и неуверенность в его шагах, когда странный язык щекочет его уши, — но я знаю, что для него это занимает меньше секунды, а потом его окружает сеть голубых светлячков.

Моя последняя надежда.

Он поднимает к ним руку, их свет сияет на его ладони.

Я качаю головой.

— Я бы не стала этого делать…

Раздаётся хлопок, и запах горелых волос на костяшках пальцев обжигает мои ноздри. Парень отдергивает руку и прижимает её к груди. Маленькие красные ожоги усеивают кончики его пальцев. Он сильно стискивает зубы и начинает двигаться вперёд.

— Остановись! — кричу я.

Он так и делает, глядя на меня с недоверием.

— Ты можешь попытаться пройти через них быстрее или жёстче, или что бы ты ни думал, что тебе нужно сделать, — говорю я, — но ожоги будут только хуже. А теперь, — я скрещиваю руки на груди, — ты готов следовать за мной, как хороший маленький мальчик?

Эмоции мелькают в его глазах так быстро, что я почти упускаю их.

Поражение.

Но это не то, чего я ожидала. Оно глубокое и наполнено такой сильной болью, что я видела это только однажды, в глазах моей матери. В тот день, когда наш мир рухнул. И я не могу не задаться вопросом, что, чёрт возьми, с ним случилось, что он выглядит таким совершенно опустошенным?

Нет. Я не могу слишком много прочитать об его жизни. Не могу позволить себе проявить любопытство. Каждый человек в тот или иной момент испытывает боль. Это не даёт ему права пересекать время и всё портить.

Он следует за мной по тропинке, не говоря ни слова. Светлячки жужжат вокруг него, как статические помехи, пока мы петляем и огибаем деревья. Проходит десять минут. Двадцать. Я чувствую на себе его взгляд, но не оглядываюсь.

Даже несмотря на то, что я этого хочу.

Наконец мы добираемся до его порога с надписью «Брайтоншир, Англия», вырезанной на дощечке, нависающей над ним. Светлячки раскрывают свою сеть, позволяя ему двигаться вперёд, через порог, создавая при этом стену позади него, блокируя его побег.

Он бросает на меня косой взгляд.

— Я вернусь и найду способ обойти тебя.

Я качаю головой.

— Я так не думаю, Джек.

— Это не моё имя.

— Это такое выражение.

— Это странно, — он изучает меня. — Ты не такая, как я ожидал.

— Что это должно означать?

Но он мне не отвечает. Он делает шаг вперёд, через порог, и исчезает. Назад в Брайтоншир, в 1783 год от рождества Христова.

Я опускаю взгляд на свою руку. На моём запястье царапина от моего не слишком изящного удара. Мне придётся скрывать её от мамы. Ей достаточно трудно принять то, что я делаю, не видя свидетельств случайных потасовок. Я провожу большим пальцем по монете и оставляю сообщение дяде Джо. «Неприятности на брайтонширском пороге. Отправила домой путешественника, который, похоже, отчаянно хочет вернуться. За этим нужно будет последить, пока мы не сможем найти более постоянное решение».

На самом деле мне не нужно произносить слова — монета записывает мои мысли. Это мера предосторожности, чтобы стражи могли общаться с членами совета, не выдавая своего положения ничего не подозревающим путешественникам, которые могут услышать их голос и убежать. Я понимаю эту важность, правда, но иногда я задаюсь вопросом, действительно ли это всё, что есть в монете — волшебная рация с ещё парой хитрых трюков. Или в ней есть нечто большее. А что, если кто-то мог использовать её, чтобы читать мысли, которыми я не хотела бы делиться?

Клянусь, чем больше времени я провожу здесь, тем больше я начинаю казаться таким же параноиком, как папа.

Час спустя я вернула домой ещё двух путешественников — одного в Лос-Анджелес 1986 года, другого в Шанхай 1450 года, — и дядя Джо ответил на моё сообщение.

«Ты — окончательное решение», — эхом отдаётся его голос в моей голове.

Вот этого я как раз и боялась.

ГЛАВА VII

На моём втором уроке я, папа и дядя Джо садимся за кухонный стол, и они рассказывают мне о Древних, Соглашении и о том, кто такой дядя Джо на самом деле.

Папа начинает с того, что успокаивает меня, говорит, что информации слишком много для десятилетнего ребёнка, и если они движутся слишком быстро, если мне нужно задать вопросы или нужно больше времени, чтобы обдумать всё это, мне достаточно просто сказать об этом. И, может быть, он прав. Может быть, это слишком много для десятилетнего ребёнка, но я не обычный ребёнок. Я прожила всю свою жизнь рядом с лесом, полным магии и тайн, и я так готова узнать его секреты, что уверена, если мне придётся подождать ещё секунду, я лопну от любопытства.

Мама ставит две чашки кофе перед папой и дядей Джо и кружку горячего шоколада передо мной. Я притворяюсь, что у меня тоже кофе, чтобы почувствовать себя более взрослой. Мама целует папу в щеку, затем возвращается к раковине, где начинает скрести грязные кастрюли и сковородки под мелодию своей любимой старой радиостанции, доносящуюся из маленькой красной коробки на подоконнике.

Я знаю, ей не нравится, что я изучаю лес. Однажды ночью я слышала с верхней площадки лестницы, как она разговаривала с папой, когда они думали, что я легла спать. Она хотела бы защитить меня от этого, как будто это нечто плохое, но я не понимаю, как это может быть. Папа сказал, что она знала, во что ввязывалась, когда выходила за него замуж, и это заставило её испустить долгий, глубокий вздох.

— Я знаю, — ответила она. — Я просто не ожидала, что это произойдёт так скоро. Она ещё такая маленькая.

— Я буду защищать её, — пообещал папа. — Я не позволю, чтобы что-нибудь случилось с нашей малышкой.

«Да, — я хотела сказать. — Папа защитит меня». Я не знала, от чего, но его слова, должно быть, заставили маму почувствовать себя лучше, потому что теперь она, кажется, совершенно не против того, чтобы папа и дядя Джо давали мне второй урок.

Хотя она немного усердно скребёт эту сковородку.

Я смотрю на папу, ожидая, что он заговорит, но первым прочищает горло дядя Джо.

— Ты же знаешь, что я ненормальный дядя, верно?

Я киваю.

Мама прибавляет громкость радио.

— Мы с твоим отцом не братья по крови, но иногда семья — это больше, чем кровь. Я тоже не обычный человек. На самом деле, я вообще не совсем человек. Многие люди называют мой народ по-разному — Бессмертные, Туата Де Дананн, Фейри, — но стражи всегда называли нас Древними.

Я морщу лицо. Джо не кажется мне таким уж старым. Должно быть, он прочитал мои мысли, потому что Джо смеется и говорит:

— Это часть волшебства, Винни-детка. Мы стареем гораздо медленнее, чем наши человеческие коллеги.

Дядя Джо, чьё Древнее имя, как я узнала, Джосайя, рассказывает мне между глотками кофе о том, как его народ жил в лесу тысячи лет. Как они привыкли держаться подальше от порогов путешествий во времени, чтобы не навлекать неприятности на свой мир.

— Но проблема с дверями в том, — говорит дядя Джо, — что они открываются в обе стороны.

Хотя поначалу люди боялись леса, и то, как его магия дезориентировала их до безумия, некоторые начали видеть в нём ценный ресурс.

— Эти порталы были ценным инструментом во времена, когда земля была королем, а власть измерялась тем, сколько людей человек убил или поработил, — говорит Джо. — Насколько было бы проще, если бы можно было получить землю, изменив несколько вещей в прошлом? Остановив вторжение вражеских сил или извлекая уроки из прошлых ошибок? Возможно, сражение, произошедшее в открытом поле и приведшее к неудаче и бесчисленным смертям, можно было бы перенести в узкий проход, где враг никогда не ожидал бы от вас удара. Ты видишь, насколько привлекательными могут стать такие возможности? Чтобы никогда не приходилось довольствоваться тем, что есть, когда ты всегда можешь вернуться назад во времени и изменить это так, как ты хочешь, чтобы это было?

Джо делает паузу. У него отсутствующий взгляд, как будто он вспоминает всё это, и тогда я понимаю, что, вероятно, так оно и есть. Он побывал там, будучи бессмертным и всё такое. Насколько это потрясающе?

Папа странно смотрит на него. Дядя Джо качает головой, и они ведут между собой тот же безмолвный разговор, что и всегда бывает у нас с Мер. Однако я знаю, что лучше не спрашивать, о чём идёт речь, поэтому я просто сижу и жду, пока один из них заговорит.

Наконец Джо прочищает горло и продолжает:

— Тогда-то и был сформирован совет, и были созданы человеческие стражи. Мы выбирали людей с чистым сердцем, людей, которым можно было доверять. Их родословная ознаменовала бы течение времени внутри леса так, как наш народ, будучи бессмертным, никогда не смог бы, и с помощью сил, которые мы им дали, они могли бы защитить лес от использования в гнусных целях.

Десять человек подписали Соглашение, связав свои родословные с лесом. Каждый страж стал ответственным за отдельный участок леса, участки, которые потомки этих стражей всё ещё патрулируют сегодня. Стражи не общаются за пределами заседаний совета, по крайней мере, не в лесу. Мы держимся своих собственных территорий.

— Это случается не часто, — говорит Джо, — но ты должна понимать, что, возможно, однажды ты столкнёшься с путешественником, который знает о лесе больше, чем следовало бы, который может даже попытаться перейти в другое время нарочно. Эти типы путешественников более опасны, чем другие, потому что они хотят того, что ты защищаешь, и они не позволят тебе встать у них на пути. Вот почему мы с твоим отцом научим тебя драться.

Я знаю, что мне нужно говорить и вести себя так же серьёзно, как папа и дядя Джо, но я не могу сдержать ухмылку, расползающуюся по моему лицу.

— Круто!

Дядя Джо хихикает.

— Винтер, — предупреждает папа.

Я бросаю взгляд на стол.

— Я имею в виду, я понимаю.

Из радио доносятся первые аккорды песни «The Way You Look Tonight»2. Джо улыбается про себя, затем отодвигает свой стул, деревянные ножки скрипят по полу. Он встаёт и пересекает комнату. Хлопает маму по плечу.

— Могу я пригласить тебя на этот танец? — спрашивает он.

Мама по локоть в мыльной воде, но она выгибает бровь и кивает. Она вытирается полотенцем, затем вкладывает свою руку в руку дяди Джо. Они улыбаются, танцуя по кухне. Они не смотрят друг другу в глаза, как это делают мама и папа, как влюблённые голубки, но они смотрят друг на друга понимающе, как старые друзья, переживающие воспоминания всей жизни.

Папа наблюдает за ними, выглядя таким счастливым, каким я его не видела уже несколько недель. Только тогда я понимаю, что морщины вокруг его глаз стали немного глубже, а его плечи осунулись немного больше, чем раньше.

С папой что-то не так. Я не знаю, что именно, и я не знаю почему.

Может быть, если бы я знала, я бы увидела грядущие перемены — ночи, которые он проводил, отсиживаясь в своём кабинете, и постоянный запах алкоголя в его дыхании, — но прямо сейчас, в этот момент, я слишком погружена в лес, чтобы долго думать об этом. И когда папа отодвигает свой стул и вмешивается, обнимая маму и прижимаясь лбом к её лбу, я полностью забываю об этом.

ГЛАВА VIII

За девяносто минут до захода солнца дядя Джо находит меня на развилке дорог, где двенадцать тропинок пересекаются и разворачиваются, как вспышка звёзд, петляя между особенно густыми деревьями. Капля пота скатывается с линии роста волос вниз по виску, когда я смотрю на свои ноги, желая, чтобы они сдвинулись всего на пятнадцать сантиметров влево и сошли с тропинки. Мои голени горят, а ногти оставляют на ладонях тонкие красные полумесяцы, но ниже лодыжек ничего не движется. Даже не дергается.

— Винтер?

Голос дяди Джо глубокий и громкий, как гром, раскатывающийся в моих мыслях. Носок его кожаного ботинка останавливается рядом с моей пяткой, и я краем глаза вижу плечо его чёрного костюма, но я не смотрю на него. Я просто продолжаю пялиться на ботинки, ожидая, что что-то произойдёт.

После короткого мига сдержанного молчания я спрашиваю его:

— Как он это сделал?

Дядя Джо даёт мне тот же ответ, что и всегда.

— Не знаю.

Я выдыхаю и поднимаю глаза. За моим глазом ощущается резкая пульсация, как будто кто-то пытается вогнать кирку в мою роговицу, а мой пульс подобно барабану в ушах, мчащийся к чему-то, чего он не может найти. Я задерживаю взгляд на низкой ветке передо мной, где желтеет верхушка листа. Цвет стекает по листу, как краска, и перекатывается через заостренный край.

Кап. Кап. Кап.

Я ищу лужу желтой краски, которая, по логике вещей, должна собраться у основания дерева, но там ничего нет. Цвет испаряется в воздухе.

Когда я была младше и впервые увидела, как лес преображается от лета к осени, я сказала папе, что это красиво.

Он же ответил, что это не красота. Это насмешка. Лес издевался над нашим миром, беря то, что, как мы знали, было настоящим — листья меняются осенью, умирают на ветвях, только чтобы возродиться весной — и переворачивая всё с ног на голову.

Это был первый раз, когда папа упомянул о лесе как об обладающем сознанием, как о живом, дышащем духе, который может принимать решения, изменять судьбы и останавливать время.

— Теперь всё станет сложнее, — говорит дядя Джо.

— Они всегда так делают в это время года.

В отличие от порогов, которые стражи используют для входа в лес (пороги, привязаны к источникам энергии), пороги, через которые проходят путешественники, обычно открыты всего на несколько секунд или несколько минут за раз, поэтому не многим путешественникам хватает прозорливости прошмыгнуть через них именно в этот момент и попасть в мой лес. Но есть что-то особенное во времени между осенним равноденствием и зимним солнцестоянием. Лес становится беспокойным, поскольку всё, что его окружает, приближается к смерти.

Теория дяди Джо состоит в том, что этот переход приводит к ослаблению завесы между мирами, открывая пороги на более длительные периоды времени. Некоторые пороги даже становятся более заметными, принимая форму настоящих дверей, которые могут видеть путешественники. Одна из таких дверей привела к созданию Стоунхенджа, памятника, обозначающего портал между мирами. К счастью, порог Стоунхенджа закрылся навсегда пару сотен лет назад. Я даже думать не хочу о том, сколько путешественников оказалось бы в лесу, если бы у него всё ещё была возможность открыться.

Излишне говорить, что, если я не буду в курсе событий в это время года, поток путешественников может затопить тропинки, и одному будет легче проскользнуть мимо меня, пока я разбираюсь с другим. Кроме того, в это время года я пропускаю больше всего занятий.

Однако папа не поверил в теорию Джо об истончении завесы. Он думал, что в это время года деревья просто больше жаждут свежего мяса. Запасы на долгую, мёртвую зиму.

Дядя Джо вздыхает.

— Тебе нужно прекратить это делать.

— Делать что?

— Пытаться следовать за твоим отцом. Это очень эгоистично.

Я знаю, что это так, но я не могу перестать пытаться. Не могу, если есть шанс, что он всё ещё там. Не могу, если есть шанс, что я ему понадоблюсь. Но я нужна и маме, и в этом заключается моя дилемма. Моя расколотая преданность раскалывает моё сердце надвое. Что бы я сделала, если бы в один из этих случаев это действительно сработало? Если бы я обнаружила, что мои ноги сворачивают с тропинки? Последую ли я за папой или останусь ради мамы?

Я прочищаю горло.

— Есть что-нибудь по Брайтонширу?

Дядя Джо выдыхает.

— Ничего. Впервые совершивший преступление. Ты могла бы сообщить об этом совету, если хочешь, но им понадобятся доказательства того, что он действительно пытается перейти границу, и даже тогда они мало что смогут сделать.

— Он был не просто каким-то парнем, который зашёл не в то воздушное пространство и оказался здесь. Он хотел быть здесь. Он сказал, что вернётся.

— Да, но ты можешь это доказать?

Я фыркаю.

— Мне не нужно это доказывать, дядя Джо. Он произнёс эти слова. Прямо мне в лицо.

Он вздыхает и садится на кованую железную скамью позади себя. Рядом с ней стоит старомодный уличный фонарь с серебристой паутиной, свисающей, как крошечный гамак, под корпусом фонаря. Ничего из этого не было там несколько секунд назад.

— К сожалению, это так. Законы совета позволяют нам вмешиваться в дела путешественников в редких случаях, но только если они уверены, что путешественник представляет угрозу для леса.

— Какого рода вмешательство?

Он похлопывает по сиденью рядом с собой.

— Сядь.

Я медленно опускаюсь на скамейку и жду, когда она растворится подо мной. Что дядя Джо исчезает, а я оказываюсь одна в этом лесу, сходя с ума от постоянных поворотов и изгибов.

Но скамейка прочная. Каркас из холодного железа впивается мне в спину.

— Совет может принудительно закрыть порог, но для этого требуется сильная древняя магия. Опасная магия. Ты знаешь поговорку: всякий раз, когда закрывается дверь, Бог открывает окно? Тут примерно также, только результат может быть хуже, чем открытие окна. Это может быть Большой Каньон. Поэтому совет должен быть уверен, что закрытие Брайтонширского порога, это правильный поступок.

— У меня есть какие-нибудь другие варианты?

Дыра размером с Большой Каньон, в которую потенциально могут провалиться сотни путешественников, звучит не слишком привлекательно.

— Останови его.

— В смысле?

— Каждый раз, когда он проходит. Останови его.

Он с такой легкостью говорит об этом, как будто у меня нет жизни вне леса.

— Во-первых, — говорю я, — это звучит утомительно. Во-вторых, у меня есть одно маленькое дело, которое называется школой.

— Ты всегда можешь поступить так, как предлагает твоя мать, и записаться на программу домашнего обучения.

— Нет, спасибо.

Я и так достаточно ненормальная. Кроме того, я знаю, как будет выглядеть моя жизнь, когда я окончу школу: все обязанности стража, на ежедневной основе. Эти последние два года средней школы — последние два года всей моей жизни, в течение которых я могу притворяться в какой-то степени нормальной. Два года, чтобы прожить жизнь, которая не будет полностью поглощена судьбой и долгом, и желанием быть кем-то другим, кем угодно, пусть даже всего на один день. И я не откажусь от этого только потому, что какому-то путешественнику захочется поиграть в «Ред Ровер»3 с моим порогом.

Папа хотел, чтобы у меня была нормальная жизнь как можно дольше, и именно так я и собиралась поступить.

— Это не будет вечно, — говорит Джо. — В конце концов, парню надоест.

Я так не думаю. Я не знаю, чего хочет Брайтоншир, но полагаю, он просто станет более решительным, и думаю, что он будет продолжать наступать, пока не найдёт брешь в моей броне.

Я скрещиваю руки на груди. Пот катится по шее. Даже когда солнце садится прямо передо мной, заливая деревья полосами оранжевого света, температура колеблется между дискомфортом и удушьем. Странно для середины октября и крайне затруднительно. Вся моя школьная одежда — это рубашки с длинными рукавами, джинсы, ботинки. Укрытие и многослойность. По-августовски жаркие осенние дни, подобные этому, ведут к тому, что я роюсь в глубине своего шкафа в поисках нескольких предметов летней одежды, которые я не убрала в коробку.

— Это твоя работа, Винтер, — тихо говорит он. — Это должно быть твоей первоочередной задачей. Это не первый раз, когда кто-то обнаруживает лес и намеренно пытается использовать его для перехода, и все стражи до тебя делали именно так, как я сказал. Они ждали этих путешественников, они находили их и останавливали. Каждый раз. Это может быть утомительно, но это единственный способ.

Я вытираю рукавом влажный лоб.

— Не знаю, сколько ещё занятий я смогу пропустить, прежде чем меня отстранят.

Дядя Джо встаёт и застёгивает пиджак. Он даже не выглядит слегка угнетённым в такую жару.

— Твой долг важнее безупречной посещаемости, — говорит он. — Кроме того, ты могла бы получить высшие баллы, пока спишь.

Хотелось бы. Было бы намного меньше поздних вечеров, когда я наверстывала упущенное за домашним заданием.

— Дело не в этом…

— Тогда в чём же дело?

Но он бы не понял. Почему-то я не думаю, что дядя Джо когда-либо хотел быть нормальной шестнадцатилетней девушкой.

— Ничего.

Я отталкиваюсь от скамейки, и она распадается на тонкие струйки серого дыма.

— Я разберусь с этим.

— Хорошая девочка, — он прочищает горло. — А сейчас нам пора в путь. Не хочу заставлять совет ждать.

Я вкладываю свои руки в его руки. Мой желудок опускается до кончиков пальцев ног, такое же чувство я испытываю после того, как американские горки преодолевают свою первую высоту. Мир смещается вбок, и в ушах давит, как будто кто-то пытается выдавить зубную пасту из моей головы.

А потом мы исчезаем.

ГЛАВА IX

Долю секунды спустя мы стоим перед каменной аркой на окраине моей зоны патрулирования. В каждой охранной зоне есть один, древний монолит в виде дверного проёма, на котором начертан рунический язык Древних. Серебристый, прозрачный туман струится внутри арки. Смотреть сквозь неё — всё равно, что смотреть сквозь мокрое от дождя лобовое стекло, из-за чего деревья за ней кажутся размытыми и искажёнными.

До исчезновения папы я прошла через эту арку только один раз, когда он повёл меня в совет за одобрением, чтобы начать моё обучение стража. С тех пор как папа исчез, я проходила через неё раз в неделю.

Первые десять недель или около того я всегда сначала смотрела на дядю Джо, не зная, стоит ли мне переходить её без разрешения. Теперь я вынимаю руки из его хватки, прижимаю их к бокам и проскальзываю через арку, не оглядываясь.

В промежутке между одним шагом и следующим ощущается отсутствие звука — странное чувство, учитывая, что даже в самые тихие моменты жизни есть звуковая дорожка. Гул электричества сквозь стены. Шёпот ветра, шелестящего листьями, или заставляющего старые балки в нашем доме стонать. Даже звук моего дыхания, входящего и выходящего из моего тела, или звук урчания в моём животе, треск моих костей, мои шаги, шлепающие по земле. Но полная и абсолютная пустота звука — это чувство, к которому я не привыкла, хотя, полагаю, это не должно меня удивлять. Папа сказал мне, что он тоже никогда не мог к этому привыкнуть, а он путешествовал через портал еженедельно более двадцати лет своей жизни.

Я выхожу с другой стороны в каменный вестибюль, освещенный светом факелов. Звук врывается внутрь, как будто кто-то только что щёлкнул выключателем в моём мозгу, который снова включает мои уши. Факелы потрескивают по обе стороны от меня, в то время как по стене справа от меня стекает струйка воды.

— Это место расположено под озером, — объяснил папа, когда мы впервые пришли сюда. — Вот откуда берётся вода.

— Какое озеро? — спросила я.

Он просто покачал головой.

— Неизвестно, — сказал он. — Оно не из нашего мира.

Дядя Джо проходит через портал, и мы идём бок о бок по коридору, наши ботинки шлёпают по мокрому каменному полу. Холл ведёт в большую комнату со сводчатым потолком и тремя рядами деревянных скамеек, изогнутых в форме подковы вокруг помоста у дальней стены. Вдоль стен выстроились старинные палаши, кинжалы и арбалеты. Очень средневековый шик. Другие стражи уже здесь, вместе с посредниками, которые присматривают за ними, как дядя Джо присматривает за мной.

Все остальные стражи того же возраста, что и мой отец, — сорок или старше — за исключением Анайи, двадцатидвухлетней девушки из Индии, которая всегда считает своим долгом улыбаться мне. Есть также обучающийся страж, мальчик из Румынии по имени Валентин, который вместе со своей матерью выглядит как потомок Ван Хельсинга в своей кожаной куртке и вечно хмурым взглядом. Однажды он попытался поговорить со мной об американских фильмах, что-то о Джоне Хьюзе и фильмах с персонажами Brat Pack^4, которые были его «любимыми фильмами всех времён», но его мать зашипела на него, чтобы он вел себя профессионально, и он замолчал. Я ни с кем по-настоящему не познакомилась, по крайней мере, недостаточно хорошо, чтобы выйти за рамки неловкого знакомства. Мы же с ними не стоим вокруг кулера после окончания этих встреч. Тем не менее, они кивают мне в знак приветствия, когда я сажусь в задней части комнаты с дядей Джо.

Даже сейчас, почти два года спустя, в их глазах всё ещё стоит жалость, когда они смотрят на меня. Поначалу было приятно знать, что по моему отцу скучают, что другие на каком-то небольшом уровне понимают, через что я прохожу. Но теперь это просто снова напоминает мне о том, что я потеряла, и мне хочется закричать на них, что их сочувствие не помогает. Как я могу рассчитывать даже начать процесс движения дальше, если всё, что они когда-либо видят, когда смотрят на меня — это девочку, которая потеряла своего отца, что вынудило её стать самым молодым стражем более чем за сто лет? Когда они так на меня смотрят, мне просто хочется заползти под кровать и притвориться, что этого мира не существует.

Члены совета входят последними, занимая свои места на возвышении за длинным каменным столом. Я не знаю, сколько им лет, но, в отличие от дяди Джо, у всех волосы белые, а кожа тоньше пергамента, из-за чего она кажется синей, фиолетовой или зелёной, в зависимости от цвета их вен.

Я бросаю взгляд на пустое место слева от меня на скамейке, и я почти вижу папу, сидящего там, выглядящего так же, как в первый раз, когда он привёл меня сюда, вскоре после моего десятого дня рождения.

— Они тоже выглядели такими старыми, когда твой дедушка впервые привёл меня сюда, — прошептал он, заставив меня хихикнуть. — Я был удивлён, что облака пыли не вылетали у них изо рта, когда они говорили.

В то время он уже объяснил мне основы того, кем были эти люди, кем на самом деле был дядя Джо, но я всё ещё была очарована тем, что нахожусь в комнате в компании бессмертной расы людей, которые на самом деле людьми не были. По крайней мере, если ваше определение человека — это тот, кто родился в нашем мире.

И вот один из членов совета, мужчина с длинным крючковатым носом по имени Альбан, стучит молотком по столу, официально призывая собрание к порядку. Он ждёт, пока стихнут приглушённые разговоры в комнате.

— Сегодня у нас есть несколько тревожных новостей, — говорит он. — Два члена нашего совета, Агустус и Селия, из Дома Тара-не, пропали без вести. В последний раз их видели на нашей предыдущей встрече, — он повышает голос, чтобы быть услышанным сквозь внезапный шепот. — На данный момент у нас нет никаких зацепок относительно их местонахождения, но мы расследуем это дело. Любой, у кого есть какая-либо информация об их местонахождении или кто хотел бы помочь в поисках, пожалуйста, свяжитесь с нами после завершения этой встречи. А теперь, страж Бэллинджер, пожалуйста, встаньте и дайте нам свой отчёт.

Том Бэллинджер, страж из Корнуолла, встаёт и перечисляет количество путешественников, которых он отправил домой за последнюю неделю из своего патрульного сектора. Сирел, член совета на дальней левой стороне помоста, записывает его слова в свой гроссбух мерцающими золотыми чернилами. Когда он заканчивает, страж Камали Окори из Нигерии встаёт и делает то же самое.

Я бросаю взгляд на дядю Джо.

— Такое когда-нибудь случалось раньше?

— Что ты имеешь в виду? — бормочет он.

— Два члена совета исчезли вот так?

Он кивает.

— Иногда мы можем потерять счёт времени, забыть, где мы должны быть. Это легко сделать, когда ты живёшь так долго, как мы. Ещё слишком рано беспокоиться. Я уверен, что они где-нибудь найдутся.

Но кожа между его бровями морщится, и он говорит немного быстрее, чем обычно, и я знаю, что он всё равно волнуется.

— Так… ты не думаешь, что это как-то связано с… — слова застревают у меня в горле.

Я не могу заставить их сорваться с языка, но мне и не нужно. Дядя Джо может читать мои мысли, как гадальное зеркало.

— Твоим отцом?

Я киваю. В этом он совсем как папа, всегда знает, о чём я думаю, что чувствую. Я думаю, вы не можете кормить человека из бутылочки или приучать к горшку, не став странно настроенным на него.

— Нет, — говорит он. — Не думаю. Мне очень жаль.

— Всё в порядке.

В любом случае, с моей стороны было глупо надеяться. Подумать, что, может быть, если они найдут Агустуса и Селию, то найдут и моего отца тоже. Это не имеет смысла — я знаю это, — но, если я чему-то и научилась за последние двадцать месяцев, так это тому, что горе и логика обычно не идут рука об руку.

Когда приходит моя очередь встать, я с ужасом обнаруживаю, что мой голос охрип и скрипуч, а глаза горят. Мои мысли снова вернулись к тому месту, где всё, о чём я могу думать, это то, как это несправедливо, о том факте, что я могла уснуть одной ночью, когда папа ещё был где-то рядом, а на следующее утро проснуться без него. Это тёмная, опасная дыра, в которую легко оступиться, но трудно выползти.

Я делаю глубокий вдох, заставляя боль и гнев спрятаться за толстой шлакоблочной стеной отрицания.

— На этой неделе я отправила домой десять путешественников.

Я перечисляю все места и времена, из которых они были — Сан-Франциско, 1923 год; Хэйан-кё, конец 1100-х годов; Фивы, 2300 год до нашей эры, заканчивая парнем из Брайтоншира, Англия, сегодня днём. Царапанье пера Сирела подчёркивает мои слова.

Альбан кивает и машет рукой, позволяя мне сесть обратно и давая право следующему стражу говорить, но я остаюсь стоять.

— Есть ещё что-то страж Пэриш? — спрашивает он, его старый голос скрипуч, как мокрый песок.

— Была проблема с одним из путешественников, — говорю я. — Не уверена, как, но он, казалось, знал о лесе то, чего не знал ни один путешественник, с которым я когда-либо сталкивалась раньше.

— Например?

— Как работают порталы, что влечёт за собой моя работа в качестве стража и тому подобное.

Альбан наклоняет голову, размышляя.

— В этом нет ничего необычного. Есть много семей, которые до сих пор передают рассказы о лесе в устных традициях, даже в эти дни. Большинство считает, что это басни, произведения художественной литературы, но иногда ребёнок будет заглядывать глубже в истории и искать пороги для себя.

— Да, но он был в лесу не только для того, чтобы полюбоваться пейзажем, — говорю я. — Он хотел использовать пороги, чтобы перейти в другое время.

Одна из белых пушистых бровей Альбана изгибается, как гусеница.

— Ты знаешь, куда он хотел пойти?

— Нет, но думаю, он собирается попробовать ещё раз.

Остальные члены совета садятся немного прямее.

Альбан прищуривает глаза.

— У тебя есть основания думать, что этот парень представляет угрозу выживанию леса?

Я думаю о том, что сказал дядя Джо, насколько опасным может быть для совета принудительное закрытие порога. Как это могло бы открыть гигантскую дыру, через которую могли бы появиться сотни путешественников. А потом я думаю о парне — Брайтоншире. Бледность его кожи и тёмные круги под глазами. Он выглядел так, словно не спал несколько дней.

Я уже всё потеряла.

— Страж Пэриш? — подначивает Альбан.

— Я не уверена.

Он вздыхает.

— Позволь мне вместо этого спросить тебя вот о чём: как ты думаешь, сможешь ли ты справиться с этим парнем самостоятельно, или тебе нужно, чтобы совет искал другие способы контролировать ситуацию?

Я впиваюсь ногтями в ладони. Хотела бы я сказать, что это было из-за какой-то крайней уверенности в своих способностях, которым я отвечаю.

— Нет, в этом нет необходимости. Я справлюсь с этим.

Но именно образ этих зелёных глаз, сверлящих меня с той же безнадёжностью, которую я вижу каждый раз, когда смотрюсь в зеркало, заставляет меня сказать это. Я не уверена, какими были бы другие средства контроля, если бы они сразу перешли к закрытию порога, или если бы они что-то сделали с Брайтонширом. Если бы они нашли какой-нибудь способ заставить его — я не знаю — исчезнуть или испортить его воспоминания. И хотя у меня нет причин беспокоиться о том, что случится с ним, с парнем, который жил за сотни лет до моего рождения, я беспокоюсь.

Альбан кивает.

— Очень хорошо. Я ожидаю ещё одного полного отчёта о ситуации на следующей неделе.

— Да, сэр, — говорю я, садясь обратно.

Ещё два стража дают свои отчёты, а затем Альбан закрывает собрание, ударив молотком во второй раз.

Дядя Джо молча идёт со мной обратно через портал в мою часть леса. Солнце теперь ещё ниже над горизонтом, шар оранжевого пламени, вертикально разрезанный стволами деревьев, как будто один из нас — солнце или я, не знаю, кто именно — заперт в клетке.

— Сообщи, если этот парень доставит тебе ещё какие-нибудь неприятности, — говорит Джо.

— Хорошо.

У меня внезапно сводит живот, и я поворачиваю голову к тропинке справа от меня. Инстинкт подсказывает мне, что другой путешественник будет ждать возвращения домой, а мой инстинкт никогда не ошибается. Это просто ещё один бонус к тому, чтобы быть стражем. Инстинкт — это первобытное побуждение, которое эволюция никогда не воспитывала в нас.

Дядя Джо следует за моим взглядом, и начинает исчезать точно так же, как скамейка и уличный фонарь, которые он наколдовал, исчезли ранее.

— Лучше покончи с этим, — говорит он, когда одна сторона его лица развевается на ветру. — Двадцать минут до захода солнца.

* * *

Поиск путешественника не занимает много времени. Мужчина, стоящий передо мной, средних лет, с густыми светлыми волосами, убранными с лица, в простом и чистом двубортном костюме с широкими лацканами. Скорее всего, начало 1990-х, хотя в костюмах всегда труднее сказать наверняка. Они не так уж сильно изменились за последние пятьдесят лет.

Он тяжело дышит. Трёт ладонями глаза, шепча по-французски:

— Ce n’est pas le cas, ce n’est pas le cas… Этого не происходит, этого не происходит…

— Простите, месье, — мягко говорю я, морща лоб от привычного беспокойства.

Он опускает руки, встречаясь со мной взглядом.

— Êtes-vous perdu? Вы заблудились?

— Да, — отвечает он, но, когда я подхожу к нему, он отступает. — Оставайтесь на месте! — кричит он торопливо на французском. — Не двигайтесь.

— Я здесь, чтобы помочь.

Он сворачивается калачиком, обхватив колени руками. На мгновение мне кажется, что его сейчас стошнит. Вместо этого он рыдает.

— Было темно, так темно…

Я хмурюсь. Солнце садится, но его свет всё ещё пробивается сквозь деревья, окрашивая дорожку в золотисто-коричневый цвет. Здесь есть тень, но не темно, и этот человек никак не мог провести в лесу всю ночь. Я чувствую путешественников, как только они переступают порог. Моё тело гудит, и мои ноги несут меня к ним.

— Каково это? — однажды я спросила папу. Мы сидели на перевернутом бревне, жуя тропическую смесь и кусочки яблока, которые мама упаковала для нас. — Для путешественников?

— Дезориентирует, — сказал он. — Лабиринт вертикальных перекладин и бесконечный зелёный потолок. Каждый поворот выглядит одинаково. На каждой тропинке есть их следы, даже если они уверены, что никогда раньше не ходили по этой тропинке. Чем больше времени они проводят здесь, тем больше теряют себя.

Я кивнула, как будто поняла, но правда заключалась в том, что я никогда не чувствовала себя дезориентированной в лесу. Я всегда знала, куда иду, где я была. Я знала тропинки так, как будто они были запечатлены в моём мозгу. И так происходит до сих пор, даже когда они меняются, даже когда старый порог закрывается навсегда, а на его месте появляется новый. Я никогда не терялась здесь.

Я держу в уме папино объяснение, пытаясь сопереживать тому, что переживает француз, надеясь, что сочувствие отразится на моём лице и в моей позе, когда я подойду к нему. Но он смотрит на меня так, словно видит дурной сон, а я — монстр, преследующий его.

— Месье, — начинаю я снова, — откуда вы родом?

— Я возвращался в офис с обеда, — бормочет он, больше себе, чем мне. — Я был в центре города. Как я здесь оказался? — он хлопает себя ладонью по лбу. — Как я здесь оказался?

— Пожалуйста, сэр, мне нужно, чтобы вы сохраняли спокойствие. Я помогу вам найти дорогу обратно…

Я тянусь к нему, но он шлепает меня по руке.

— Нет! — кричит он. — Где я нахожусь?

— Скажите мне, откуда вы пришли, — говорю я, — и я скажу вам, где вы.

Он насмехается над моими расспросами. Сильный ветер шелестит листьями над головой, заливая нас солнечным светом. Мгновение спустя ветер стихает. Листья оседают, окутывая человека густой тенью. Его глаза расширяются, когда он осматривает окружающие его деревья.

— Нет, нет, нет, нет…

Он выбирается из тени.

— Месье, — говорю я очень медленно, очень спокойно. — Скажите мне, откуда вы, и всё это закончится.

— Откуда мне знать, что я могу тебе доверять?

— Разве я не выгляжу заслуживающей доверия?

Он крепко зажмуривает глаза.

— Пожалуйста, — говорю я. — Всё, что вам нужно сделать, это довериться мне, и вы отправитесь домой. Я клянусь в этом.

Он перестаёт дышать, и на мгновение я начинаю беспокоиться, что он сейчас потеряет сознание. Затем открывается один глаз, за ним другой.

— Париж.

— Какая улица?

В Париже есть три активных порога, причём пороговые значения гораздо чаще встречаются в старых городах.

— Улица Мазарини, — говорит он. — Вот где я живу. Но я шёл по улице Пренсес, когда каким-то образом оказался в этом богом забытом месте.

— Хорошо. В каком году?

Он прищуривает глаза.

— Странный вопрос.

— Удивите меня.

— 1993.

Я улыбаюсь про себя за то, что угадала правильно.

— Давайте. Я отведу вас домой.

Идти недалеко, что только подтверждает тот факт, что он не мог бродить по лесу достаточно долго, чтобы стать таким параноиком. С другой стороны, может быть, я слишком много думаю об этом. Может быть, он просто параноик по натуре. Если бы я была обычным человеком, не знающим леса, и я шла по улице в Париже и внезапно вышла на тропинку посреди заколдованного леса, разве я не стала бы немного меньше доверять случайной девушке, которая появилась и спросила меня, откуда я родом?

— Если вы пройдёте через просвет между этими двумя деревьями, вы снова окажетесь на улице Пренсес, — говорю я ему, останавливаясь на пороге.

Он бросает на меня вопросительный взгляд.

— Спасибо, мадемуазель?..

— Винтер — говорю я.

— Винтер, — повторяет он, кивая и направляясь вперёд…

— Подождите.

Он оглядывается на меня.

— Почему вы сказали, что было темно?

— Прошу прощения?

— Когда я нашла вас, — говорю я. — Вы сказали: «Было темно, так темно». Но солнце ещё не зашло, и я знаю, что вас здесь не было ночью.

Он качает головой.

— Это длилось всего несколько секунд, но солнце… оно как будто исчезло с неба. Я ничего не мог разглядеть, — он слегка смеётся и чешет затылок. — Возможно, у меня была паническая атака.

— У вас часто такое бывает?

— Только один раз до этого.

— Вы тогда тоже потеряли сознание?

— Нет, — признается он, — но это очень необычное обстоятельство.

— Конечно, — я жестом указываю на порог. — Идите, пока кто-нибудь не забеспокоился о вас.

Он сглатывает, его кадык подпрыгивает в горле.

— Спасибо, — его голос эхом разносится по деревьям даже после того, как он исчез.

ГЛАВА X

Я менее чем в четверти мили от порога дома — кухонные огни подмигивают мне сквозь деревья, жёлтые вкрапления, которые пятнают и перемещаются по коре, — как вдруг слышу шаги. На этот раз они слишком тихие, как будто кто-то пытается прокрасться через мой лес, и я знаю, что это может быть только один человек.

Я делаю глубокий вдох. В лесу почти не осталось света. Солнце — всего лишь краешек ногтя на горизонте, где пятно с пасхальное яйцо розового неба исчезает в тёмно-фиолетовых облаках. Тропинка скользит у меня под ногами, крупинки грязи катятся вперёд, как миниатюрные перекати-поле. Ветер вернулся, завывая в просветах между деревьями, унося на тропинку тонкие струйки клубящегося тумана.

У меня нет на это времени.

Шаги ближе, приближаются по тропинке справа от меня. Я крадусь вперёд на цыпочках, стараясь не шуметь. Ветер налетает и отступает, как прилив, и я слышу дыхание Брайтоншира в тихих паузах.

Папа сказал бы мне оставить его. Если он настолько глуп, чтобы бродить по лесу ночью, его не стоит спасать.

Я бы сказала, что это жестоко. Мы здесь не играем в Бога.

Папа сказал бы, что мы понятия не имеем, что происходит в лесу после наступления темноты. Мы не знаем, закрываются ли пороги или остаются открытыми. Сколько людей, спотыкаясь, преодолевают пороги только для того, чтобы никогда не вернуться обратно — постоянный поток путешественников, кормящих монстра, которым лес становится ночью. Это не значит, что мы остаёмся и становимся следующим блюдом в меню.

Вот почему в самые мрачные моменты папа не считал, что наша работа на самом деле что-то значит. Почему он думал, что мы просто тратим время, защищая то, что может защитить само себя.

Но я должна верить, что у того, что мы делаем, есть цель, и я должна верить, что всех в этом лесу стоит спасти, потому что, если я этого не сделаю, если я позволю себе думать так, как раньше думал папа, тогда его внезапное исчезновение из нашей жизни было бы напрасным.

И я не могу с этим справиться.

Парень выходит из-за поворота, и я снова хватаю его, прежде чем он успевает заметить, что я здесь. Я обхватываю его рукой за шею и бросаю на землю. Повсюду вокруг нас лес скрипит и стонет. Темнота просачивается внутрь, как пролитые чернила на бумагу.

— Мы должны идти, — говорю я, отказываясь от формальностей.

Я хватаю его за руку и рывком поднимаю.

— Я не уйду.

Он пытается вырваться из моей хватки, но страх сделал меня сильнее него.

Я сжимаю руки в кулаки на его рубашке и тяну его вперёд, чтобы он мог видеть мои глаза.

— Если ты сейчас же не пойдёшь со мной, мы оба покойники.

— Тогда дай мне пройти, чтобы я мог найти убежище.

Рядом с нами раздаётся треск, похожий на удар молнии. Деревья трансформируются в темноте, ветви тянутся узловатыми пальцами.

— Этого не произойдёт, Брайтоншир, — мне приходиться кричать, чтобы меня услышали сквозь шум ветра. — Насколько я понимаю, у тебя есть два варианта. Ты делаешь то, что я говорю, или я оставляю тебя здесь умирать. Что выбираешь?

Он сжимает руку вокруг моего запястья.

— Если то, что ты говоришь, правда, у нас нет времени возвращаться к моему порогу. Мы должны пройти через твой.

— Хорошая попытка, но у меня есть кое-что, чего нет у тебя.

— И что, скажите на милость, это такое?

— Друзья.

Я отталкиваю его, хватаю монету и подаю сигнал светлячкам. Они окружают его, когда он встаёт на ноги, подобно гудящей огненно-голубой толпе.

— Отведите его к Брайтонширскому порогу, быстро.

Они толкают его вперёд, опаляя его одежду, волосы, пока он, наконец, не получает сообщение и не бежит по тропинке к своему порогу.

— И не возвращайся ночью, — кричу я ему вслед, хотя на самом деле мне следовало крикнуть «не возвращайся вообще».

Тридцать секунд до захода солнца.

Я бегу к своему порогу. Я не знаю, будут ли светлячки по-прежнему на моей стороне всю ночь. Они могли бы так же легко наброситься на него, сжечь его дотла, но он больше не моя забота. Я сделала всё, что могла, за то время, которое он мне дал. Если он переживёт это, возможно, в следующий раз он будет более сговорчивым.

Потому что я знаю, что если он выживет, то будет следующий раз. Есть что-то, чего он отчаянно хочет, а отчаявшиеся люди совершают безумные поступки. За время, проведённое здесь, я сталкивалась со многими из них, но ни один из них, ни один, не отчаивался пройти через лес в другое время. Они все просто хотели вернуться домой.

Итак, какова конечная цель Брайтоншира?

Мои ноги прилипают к тропинке, когда я приближаюсь к своему порогу, как будто бегу по гудрону. Фигура движется на свету нашего заднего крыльца, а затем вижу маму. Она стоит, обхватив руками перила крыльца, и смотрит в лес, поднимаясь и опускаясь на носках ног. Я пытаюсь окликнуть её, дать ей знать, что я здесь, я иду, но она меня не слышит. Она слышит и видит только то, что увидел бы любой другой, не являющийся прямым потомком стража: густое пятно деревьев, которое ещё предстоит снести застройщику или какому-нибудь миллионеру, желающему построить ещё один особняк вдоль Олентанги.

Я качаю ногами сильнее, пока мои ступни едва не касаются земли. Тропинка превращается в зыбучие пески, засасывающие меня с каждым шагом. Неестественные тени проплывают мимо меня с обеих сторон. Лиана вырывается из темноты, обвивается вокруг моей икры и тянет меня на землю. Я достаю нож из заднего кармана, щелчком открываю его и перерезаю лиану. Она скользит обратно в деревья.

Я выталкиваю себя из грязи и ползу вперёд. Три метра, полтора. Тропинка затягивает мои лодыжки, за ними следуют голени, колени. Я наполовину плыву, наполовину тащу своё тело к просвету между деревьями.

Вот оно. Полнейшая ночь.

Я не собираюсь этого делать.

Мама тоже это чувствует, хотя и не видит меня. Она бежит к входу в лес, её волосы развеваются за спиной.

Зыбучие пески затягивают меня вниз с невероятной легкостью, обволакивая моё тело, окутывая меня своим чревом. Мои колени исчезли, затем бёдра. Я впиваюсь ногтями в ил, тянусь к твёрдой земле, которая находится всего в нескольких сантиметрах от моей досягаемости. Дорожка пузырится на моих бёдрах, спине, устремляясь вверх по лопаткам.

Мама смотрит на меня с края порога, её дочь умирает прямо у неё на глазах, но всё, что она видит, это путь, кажущийся таким же твёрдым, как и всегда.

Моё сердце сжимается. Я не могу оставить её совсем одну в этом мире. Она этого не переживёт.

Я пинаюсь ногами и тянусь, тянусь, тянусь к порогу, кончики моих пальцев медленно приближаются к линии деревьев, но волна ила обрушивается на мою голову, затягивая меня вниз.

«Винтер, — шепчет мне на ухо чей-то голос. — Я скучал по тебе».

Папа?

Что-то смыкается на моих вытянутых пальцах и тянет. Моя рука высвобождается из грязи, а за ней и голова. Я делаю глубокий вдох, а с моих волос капает чёрный ил. Моё предплечье пересекает порог, и ил исчезает, ни следа от него ни на моей коже, ни на рукаве моей белой футболки. Следом моя голова пробивает порог, и грязь, которая прилипла к моим ресницам и забилась в нос, тоже исчезла.

Мама вытаскивает остальную часть моего тела из леса. Она подхватывает меня своими трясущимися руками. Её голос прерывается от рыданий.

— Я была так напугана. Я была так напугана…

Я обнимаю её.

— Всё в порядке, — говорю я. — Я в порядке.

Она качает головой, её страх превращается в гнев.

— Где ты была? Почему ты не вернулась домой?

— Прости, мам. Я…

— Ты никогда больше туда не вернешься.

Я ничего не говорю. Мы оба знаем, что у неё нет никакого контроля над этим. Это важнее её. Важнее меняя. Но ей становится легче, когда она говорит это, пусть даже на эту короткую секунду.

Думаю, она жалеет, что не могла сказать это папе. Как будто она верит, что, если бы она была более откровенна в своих опасениях, он, возможно, не сошёл бы с пути.

Мама смахивает слёзы под глазами.

— Пошли, — говорит она. — Ужин готов.

Я следую за ней в дом. Мои ноги дрожат, а верхняя часть тела онемела, но я не буду делать растяжку здесь, так близко к лесу. Не тогда, когда кажется, что что-то всё ещё там, ждёт моего возвращения.

ГЛАВА XI

— Почему я не могу пойти в лес ночью? — спрашиваю я папу, когда мы практикуемся в моём первом иностранном языке — латыни — за обеденным столом.

— У тебя ужасное спряжение, — отвечает папа, заглядывая через моё плечо в мою рабочую тетрадь.

Я прикрываю работу своими тощими руками.

— Почему не могу?

Он вздыхает.

— Это опасно.

Я закатываю глаза.

— Но почему это опасно?

— Опасно, — говорит он, — потому что ночью лес меняется. Он приобретает совершенно иную индивидуальность.

Я выгибаю бровь, и он смеется.

— Для тебя этого объяснения недостаточно?

Я качаю головой.

— Ну, я приберегал эту лекцию для другого времени, но, полагаю, сейчас не помешает немного заглянуть в это.

Он придвигает свой стул ближе, берет карандаш из моей руки и вытаскивает мою тетрадь из-под моих рук. Говоря, он что-то рисует в углу.

— Точно так же, как в нашем мире есть ночные существа, в лесу есть существа, которые выходят только с наступлением ночи. Это опасные существа, и то немногое, что мы знаем о них, исходит из того, что Древние были готовы рассказать нам, и что смогли увидеть некоторые прошлые стражи, которые слишком долго оставались в лесу после захода солнца, прежде чем едва выбрались оттуда живыми. Конечно, были стражи, которые сделали то же самое, но не выбрались живыми, и мы вряд ли сможем получить от них какую-либо информацию.

Он улыбается, но, когда он ловит мой взгляд, улыбка исчезает, и он откашливается.

— Я говорю тебе это не для того, чтобы напугать тебя, Винни-детка. Эти существа не могут войти в наш мир, так что тебе нечего бояться их здесь, и пройдёт много времени, прежде чем тебе придётся войти в лес без меня. Даже тогда, если ты покинешь лес до захода солнца, ты будешь в безопасности. Понимаешь?

Я киваю, но впиваюсь ногтями в край моего сиденья.

Он перестаёт рисовать и возвращает мне тетрадь. Пустое пространство в верхней части страницы теперь заполнено монстрами. Большие, толстые, с кожей, похожей на древесную кору; высокие, тощие, похожие на людей, если бы людей можно было вытянуть, как ириску, и дать дополнительный ряд зубов; длинные, которые скользят по земле, как змеи; и коренастые с кожистыми крыльями, которые выглядят как помесь летучей мыши и белоголового орла.

Я указываю на тёмную кляксу в углу.

— А это что такое?

— Теневое существо, — говорит он. — Древние называют их Часовые. Они пожиратели плоти, путешествуют стаями. Они замораживают своих жертв, сохраняя мясо свежим, чтобы, не торопясь, сдирать с них шкуру заживо.

Мои глаза расширяются.

Папа ерошит мне волосы.

— Я же говорил тебе не беспокоиться о них, не так ли? Шансы на то, что ты когда-нибудь столкнёшься с одним из них, невелики, особенно если ты не потеряешь голову. Вот почему эти уроки так важны, чтобы ты была готова к любым ситуациям, в том числе, чтобы имела возможность избегать опасности. Возьмём, к примеру, меня. Я занимаюсь этим уже более тридцати лет, с тех пор как был твоего возраста, и я ещё ни разу не покидал лес после захода солнца. Я знаю, как выглядят эти существа, только из моих собственных исследований, а не потому, что видел их своими глазами. Ну вот, теперь ты чувствуешь себя лучше, не так ли?

Я киваю, хотя это полная и абсолютная ложь.

— А потом, — говорит он, как будто этого было недостаточно, — сам лес меняется ночью. Он обернётся против тебя. Если тебе повезёт, он убьёт тебя раньше, чем кто-либо из монстров найдёт тебя. Но если ты умная, ты никогда не окажешься в таком положении, так что тебе не придётся беспокоиться об этом. Поняла?

— Да, сэр.

— Хорошо. Теперь, когда мы с этим разобрались, давай ещё раз пройдёмся по твоим спряжениям.

Я закатываю глаза.

— Паааап. Нам точно нужно это делать?

Он постукивает пальцем по рисункам монстров.

— О, — говорю я. — Правильно.

После этого я довольно быстро овладеваю латынью. Помогает то, что я целую неделю не могу заснуть после папиной лекции. Каждую ночь я часами лежу в постели, считая спряжения вместо овец.

* * *

Мама пытается позвонить дяде Джо после молчаливого ужина, во время которого единственным звуком был скрежет столового серебра по нашим тарелкам, но он не отвечает. Я сижу в гостиной, свернувшись калачиком в любимом кожаном кресле отца, его книжный шкаф, полный первых изданий Йейтса, Эмерсона и Фицджеральда^5, позади меня. Кожа всё ещё немного пахнет чёрным кофе и одеколоном с запахом сандалового дерева. Я заворачиваюсь в его любимое одеяло и смотрю на лес через заднее окно.

Он никогда не выглядел так устрашающе, как сегодня вечером.

Мои мысли уносятся к Брайтонширу, независимо от того, выбрался он оттуда или нет. Я надеюсь, что он это покинул лес. Никто не заслуживает такой смерти. Но, прежде всего, почему он оказался в лесу ночью? Если он знал лес так, как говорил, зачем рисковать? Что он пытается найти? Мой разум прокручивает это, пока на оконном стекле собирается конденсат.

Звонит телефон, и мама шаркает на кухню в пижаме. Она хмуро смотрит на меня.

— Почему ты всё ещё не спишь?

Я бросаю взгляд на часы на каминной полке. Десять тридцать.

Должно быть, я заснула.

Мама берет трубку и через несколько секунд говорит:

— Она туда не вернется, Джо. Найди кого-нибудь другого.

Она скрещивает руки на груди, и мне не нужно слышать дядю Джо, чтобы понять, что он говорит. Больше никого нет, Грейс. Ты знала это, когда выходила замуж за Джека. Так и должно быть.

Она слушает его со слезами на глазах, потом смотрит на меня.

— Он хочет поговорить с тобой.

Мне требуется секунда, чтобы заметить протянутый телефон, и ещё секунда, чтобы моё тело действительно пошевелилось. Я опускаю ноги на ковер гостиной и бреду на кухню. Я беру телефон из маминой руки и наматываю шнур на палец.

— Алло?

Мама выскальзывает из кухни и поднимается по лестнице, старые половицы скрипят под ней.

— Ты в порядке?

Его голос звучит устало. Глубокая разновидность усталости, которая начинает проявляться на поверхности только после того, как уже сгнила сердцевина.

— Не совсем.

— Что случилось?

— Брайтоншир, — говорю я. — Он вернулся на закате.

Джо делает паузу. На другом конце провода завывает чайник. Я представляю, как он идёт по своей квартире-студии с видом на реку, проходя мимо артефактов, которые он собирал годами: табличка с погребальными указаниями из Древнего Египта, ваза из Вавилона, гобелен эпохи Возрождения из Венеции. Я думаю, это преимущества бессмертия. Папа говорил, что у Джо тоже были свои недостатки, тёмные стороны, которые он никогда не показывал никому, кроме папы.

— Твоя мама сказала, что ей пришлось вытащить тебя, — говорит он, и теперь я представляю, как он сидит за своим викторианским обеденным столом на когтистых ножках с кружкой чая. — Что всё, что она могла видеть, были твои пальцы, и что что-то завладело остальными твоими частями.

Я кивнула.

— Вин? Ты здесь?

— Да, — говорю я, прислоняясь к стойке. — Тропинка. Это… она обернулась против меня.

— Тебе повезло, что ты выбралась.

— Знаю.

— Не позволяй этому случиться снова.

Это его прощальный голос. Я научилась распознавать это, когда была ещё маленькой. У него есть привычка вешать трубку до того, как я буду готова.

— Дядя Джо… — у меня перехватывает дыхание.

— Да?

— Я снова услышала его голос.

Джо вздыхает.

— Его там нет, Вин. Он ушёл.

Он говорит что-то ещё, но я не слушаю. Нет ничего такого, чего бы я уже не слышала. Я просто смотрю на луну, пробивающуюся сквозь деревья, пронизывающую темноту серебром, как волосы дяди Джо, пока он не вешает трубку.

Я вставляю телефон обратно в подставку на стене.

Я не знаю, почему я так потрясена. Мой отец, дядя Джо — они оба предупреждали меня, что произойдёт, если я останусь в лесу после наступления темноты. Тем не менее, мне кажется, что моя домашняя собака заразилась бешенством, и теперь она сидит там, прячась за деревьями. Ожидая меня.

Я боюсь возвращаться туда завтра.

ГЛАВА XII

Я проспала.

Я не знаю, выключила ли мама мой будильник или я сама забыла его включить, но это первый раз за много лет, когда я пропустила свой утренний патруль. Ничего особенного, когда я не была единственным стражем своей территории, но папы здесь больше нет, чтобы дать слабину.

Я надеваю футболку и джинсы, даже не потрудившись расчесать волосы или почистить зубы. Нет времени. Мама оставила кружку кофе и булочку с отрубями на стойке, вместе с запиской. Работаю допоздна. Поедим вечером остатки вчерашнего ужина?

Я смотрю на часы на духовке. Десять минут до того, как я должна буду забрать Мер. Двадцать пять минут до официального опоздания на первый урок. Я наливаю кофе в дорожную кружку, заворачиваю булочку в салфетку и выхожу на заднее крыльцо.

* * *

Я смотрю на часы — девять минут, — ставлю рюкзак и термокружку на ступеньки крыльца, затем направляюсь в лес с ножом наготове.

Лес снова как мой лес. Никаких зыбучих песков, похожих на смолу, на тропинках. Никаких ветвей деревьев, тянущихся ко мне как руки ведьм. Солнце шириной в палец высоко в небе слева от меня. Я почти могу поверить, что прошлая ночь была сном, если достаточно постараюсь.

Вот в чём фишка леса. Он стирает грань между тем, что реально, и тем, чего нет. Заставляет тебя думать, что ты сумасшедшая, потому что видишь то, чего никто другой не видит, например, ходячих мертвецов и дядей, которые исчезают, рассеиваясь как песок. Если я когда-нибудь расскажу Мер, что здесь происходит, она отправит меня в лечебницу.

По ощущениям лес тоже как мой. Никаких холодных порывов призрачного воздуха, никаких теней, мелькающих между деревьями. Всё выглядит так, как и должно быть. Деревья вздыхают, как будто рады меня видеть. Тропинки простираются передо мной головокружительными завитками и запутанными узлами, краска стекает с листьев, медленно меняя цвет леса с летнего зелёного на осенний огненный.

У меня нет времени на полный обход — хотя полный это относительный термин в бесконечном лесу, — поэтому я придерживаюсь тропинок, ближайших к моему порогу, прислушиваясь к любым признакам беспокойства, но я не чувствую другого присутствия, и я уверена, что ни один путешественник не проскользнул сквозь этим утром. В какой-то момент мне кажется, что я слышу плач ребёнка, но это всего лишь трель малиновки на дереве справа от меня, сразу за лесом.

Я смотрю на часы, как только переступаю свой порог. Отлично, у меня есть ровно две минуты, чтобы совершить восьмиминутную поездку. Я засовываю нож в рюкзак, закидываю рюкзак на плечо и хватаю кружку. Затем я запрыгиваю в папину машину, бросаю рюкзак на заднее сиденье и выезжаю с подъездной дорожки.

Мередит сидит на крыльце, когда я подъезжаю. Она хмурится и садится на пассажирское сиденье.

— Ладно, ты не выглядишь сияющей этим утром, — говорит она, когда я сворачиваю на 315-ю улицу. — Ты заболела или что-то в этом роде?

— Проспала.

— Ну, мы не можем позволить Тревору увидеть тебя в таком виде.

Она достаёт свою косметичку и почти засовывает палочку туши мне в нос.

— Очень надо? — спрашиваю я, застонав, когда свет передо мной переключается на красный.

Будет чудом, если мы успеем вовремя.

— О, боюсь, я должна.

— По крайней мере, прибереги тушь для ресниц, пока я не буду за рулём.

Она протягивает мне резинку для волос, пока мы стоим на светофоре. Я позволяю ей нанести немного консилера под глаза, пока собираю волосы в конский хвост. Я давно поняла, что нет смысла бороться с Мередит, когда она приняла решение о чём-то. По крайней мере, не о чём-то столь незначительном в общем плане вещей, как макияж.

Мы въезжаем на парковку с тремя минутами в запасе, и я проскальзываю на первый урок как раз в тот момент, когда перестаёт звонить звонок.

Я пытаюсь сосредоточиться на занятиях, но я напряжена, и мой разум продолжает возвращаться к лесу, моё тело ждёт неизбежного рывка, который я почувствую, когда Брайтоншир решит сделать свой следующий шаг. Я проверяю различные объяснения, которые дам своим учителям, если мне нужно будет соскочить с уроков. С мистером Харрисом, моим преподавателем по подготовке к экзаменам, это известный факт, что всё, что мне нужно сделать, это подойти к его столу и прошептать «женские проблемы», и он вручит разрешение на выход, не задавая вопросов, даже такому никчемному прогульщику, как я. Мадам Бент, моя учительница французского — французский, конечно, единственный класс, на котором мне не нужно стараться вообще, — даст его, если сказать, что тебе нужен психический перерыв, но только в те дни, когда она не употребляет большого количества кофеина.

Когда я добираюсь до седьмого урока, не чувствуя даже намёка на то, что что-то может быть не так, беспокойство, клубящееся в моём животе, начинает утихать. Может быть, мне всё-таки не понадобится оправдание.

Жаль, что моя жизнь не так проста.

До конца урока остаётся десять минут, и я чувствую это, как удар вышибалы в живот. Моё дыхание вырывается из лёгких, кожу покалывает, волосы встают дыбом на предплечьях и шее. Ноги сводит судорогой от желания двигаться, бежать, забраться в свой лес и не останавливаться, пока я не сделаю свою работу. Мой сосед искоса смотрит на меня, когда я сжимаю руки в кулаки. Я прикусываю язык, чтобы не захныкать.

Я резко встаю, прерывая лекцию мистера Эббота о символике вересковых пустошей в «Грозовом перевале».

— Мне нужно сходить в кабинет медсестры.

Он моргает, глядя на меня.

— Это не может подождать звонка?

Это кажется разумной просьбой. Даже мои одноклассники смотрят на меня как на сумасшедшую. Нет смысла уходить из школы сейчас, когда после этого осталось всего одно занятие. Но шестьдесят минут стоят нескольких жизней в лесу. Я не могу так рисковать.

— Нет, не может.

Я кашляю в ладонь, но это звучит не очень убедительно.

Мистер Эббот изучает меня, без сомнения, взвешивая количество раз, когда я уже прогуливала его занятия в этом году, и тот факт, что у меня всё ещё самая высокая оценка в классе, и я участвую в занятиях больше, чем кто-либо другой, когда присутствую. Оставаться на высоте своих школьных занятий — это мой способ компенсировать свои пропуски перед учителями. Это также помогает мне уговорить директора перейти от отстранения к наказанию, когда у меня серьёзные проблемы. Или, по крайней мере, так было до того, как я обнаружила, что директор Эдвардс влюблён в мою маму по шкале размером с озеро Эри. Я даже однажды подслушала, как он назвал её «малышкой» в разговоре с методистом, и этот факт я не раз использовала в своих интересах.

Мои икры снова сводит судорога, и я сгибаюсь пополам, хлопая рукой по столу, чтобы не упасть.

Глаза мистера Эббота расширяются. Он протягивает мне разрешение на выход.

— Приходи в себя.

Я благодарю его, сгребаю свои книги в охапку и выскакиваю в коридор. Теперь, когда я что-то делаю, я уже чувствую себя лучше, но зуд под моей кожей не утихнет, пока я не опустошу лес от путешественников. Я быстро останавливаюсь у своего шкафчика и бросаю всё в рюкзак. Нет времени отделять то, что мне нужно, от того, что мне не нужно.

Я отправляю Мер сообщение, как только добираюсь до машины, сообщаю ей, что кое-что произошло, и спрашиваю, не нужно ли её подвезти после школы.

Она отвечает: Нет, танцевальная труппа до половины пятого. Кто-нибудь другой может отвезти меня домой. Веселись, прогуливая занятия, неудачница;)

Я не знаю, что Мер думает о том, чем я занимаюсь, когда прогуливаю школу. Возможно, она думает, что я под кайфом, или встречаюсь с парнем, или что-то в этом роде. Это началось сразу после исчезновения отца, и я думаю, она считает, что это мой способ справиться с потерей. В любом случае, она даёт мне личное пространство и в значительной степени оставляет меня в покое, как и все остальные. Иногда у меня возникает ощущение, что она немного ревнует, что я умудряюсь прогуливать школу и при этом получать хорошие оценки. Она не была бы так ревнива, если бы знала, почему я прогуливала занятия или что мне приходится заниматься всю ночь напролёт, просто чтобы не отставать.

Я мчусь по 315-й, набирая сорок пять на поворотах и чуть меньше шестидесяти на прямых участках. Я знаю, что мне следует притормозить, но я не могу. Каждая клеточка моего существа говорит мне двигаться, двигаться, двигаться. Быстрее, быстрее, быстрее.

В миле от моего дома мне приходится сбросить скорость до сорока, когда я становлюсь за мусоровозом. Это тоже хорошо. Я проезжаю скоростную ловушку за следующим поворотом. Полицейский даже не смотрит на меня, когда я проезжаю мимо, просто держит свой радар направленным на поворот. Я вздохнула. Меня убивает ехать так медленно, но было бы ещё хуже, если бы мне пришлось на самом деле остановиться и потратить время на получение квитанции.

Наконец я сворачиваю на подъездную дорожку, вытаскиваю ключи из замка зажигания и направляюсь в лес.

* * *

Я знаю, где находится Брайтоншир, как только переступаю порог, как хищник, вынюхивающий свою добычу. На этот раз он решил обойти вокруг, как будто это затруднило бы его поиск. Я сворачиваю вправо, даже не потрудившись скрыть свои шаги. Не то чтобы он меня не ждал. Мой нож сверкает под послеполуденным солнцем.

Я нахожу его менее чем в миле, он стоит перед амстердамским порогом, уставившись на глифы, вырезанные на ветке, которая нависает над невидимым дверным проемом между деревьями. Он наклоняет голову, а рукой подпирает подбородок. Его глаза двигаются справа налево, как будто он действительно может их читать.

Но это невозможно — это мёртвый язык. Только Древний или прямой потомок стража может прочитать символы.

Я останавливаюсь в полутора метрах позади него, наблюдая, как танцующие полоски солнечного света, пробивающиеся сквозь деревья, превращают его волосы из тёмно-русых в карамельно-золотистые и обратно. Ветер лёгкий, как малыш, задувающий свечи на свой день рождения после особого желания, но он всё равно умудряется шуршать тонким хлопком его рубашки.

Он не отводит взгляда от резьбы и спрашивает:

— Мы должны каждый раз проходить через одну и ту же шараду?

— Какую шараду?

— «Откуда ты пришёл», «вернись к своему порогу», «не возвращайся». Это становится довольно утомительным.

— Нет, — говорю я, смотря на его позвоночник. — Сначала мне нужна от тебя кое-какая информация.

Он отворачивается от порога, и именно тогда я замечаю, что лист почернел по краям. Чёрное стекает по зелёному густыми каплями, как кровь вместо краски. Чернота покрывает лист и капает на землю, но цвет не исчезает. Он с шипением впитывается в землю, тлеет в траве, образуя лужу чёрного стекла.

Мои глаза расширяются, и я делаю шаг вперёд.

— Что это такое?

Я оглядываюсь на другие деревья, на листья на нижних ветвях, которые уже были окрашены в цвета оранжевого пламени, жёлтых солнечных лучей и красных конфетных яблок. Есть несколько тёмно-фиолетовых листьев, которые поднимаются, чтобы показать розовую нижнюю сторону, когда дует ветерок, но ничего такого, что можно было бы назвать настоящим, бесконечно-бездонным чёрным.

— Я не уверен, — говорит он. — В дневниках нет ничего подобного.

Я хмурюсь и смотрю на него, действительно смотрю на него. Я замечаю небольшой шрам на его подбородке, похожий на неровную ямочку, разрез бровей, низко нависающих над глазами.

— Кто ты такой?

— Я не назову тебе своего имени, — издевается он. — Нет, пока ты этого не заслужишь.

— Это что, какое-то правило восемнадцатого века, которому не учат на наших уроках истории?

— Имена обладают силой, — говорит он, наблюдая за нашими отражениями в чёрной луже. — Тебе будет легче контролировать тех из нас, кому здесь не место, если ты знаешь имена, — его взгляд скользит по мне. — Я удивлён, что твой отец не научил тебя этому.

— Откуда ты знаешь моего отца?

— Я не знаком с ним лично, — говорит он, — но я знаю о нём.

— Я тебе не верю.

Он пожимает плечами.

— Верь во что хочешь. Это весь ответ, который я готов дать.

— Прекрасно, — я скрещиваю руки на груди. — Если ты не хочешь сказать мне, кто ты, тогда, по крайней мере, скажи мне, что ты здесь делаешь и откуда ты так много знаешь о лесе.

— Только если ты пообещаешь не отсылать меня обратно.

— Нет, извини, — говорю я, хватая его за руку и разворачивая обратно к порогу. — Не настолько заинтересована.

Он вырывает свою руку из моей хватки.

Я вздыхаю.

— Только не говори мне, что мне снова придётся посылать с тобой своих друзей. Они не очень приятные.

Он делает шаг ко мне, тени затуманивают его глаза.

— Здесь что-то происходит.

Его дыхание шепчет на моих губах. У него вкус чёрного чая и корицы, смешанный с запахом костра, который пропитывает его рубашку.

— Лес меняется. Ты должна это чувствовать. Темнота, которая подкрадывается днём. Глаза, наблюдающие, когда рядом никого нет.

Его физическое присутствие настолько велико, настолько сильно, что мне хочется отступить назад. Но это не мой стиль. Не здесь. Не в моём лесу. Вместо этого я наклоняю голову вперёд, так что наши лбы почти соприкасаются.

— Я ничего не чувствую.

— Лгунья.

Ветер усиливается, и запах леса — коры, сырой земли и осенних листьев — проникает в мои ноздри.

Я выдыхаю.

— Ладно, может быть, что-то… не так, — говорю я, думая о французском путешественнике — было темно, так темно — и голосе папы, приветствующего меня дома, в то время как тропинка затягивала меня вниз.

Я указываю на почерневший лист.

— И это не совсем нормально.

— Это ухудшается, — говорит он, — что бы это ни было.

— Откуда ты так много знаешь об этом месте?

— Моя семья связана с ним, как и твоя.

— Ты имеешь в виду… ты страж?

В этом есть смысл — я не знаю, почему не подумала об этом раньше. Но зачем бывшему стражу использовать лес для своих личных нужд? Это идёт вразрез со всем, чем мы являемся, со всей целью нашего существования.

— Я бы хотел, — говорит он, пуская мою теорию к чёрту. — Мои родители картографы, хранители записей, члены…

— Совета?

— Совершенно верно.

Это имеет ещё меньше смысла, чем теория о страже. Я никогда не встречала Древнего, который выглядел бы так… молодо.

— Итак, — миллион вопросов проносится у меня в голове; я хватаю один наугад, — значит, ты можешь пройти через лес, не заблудившись?

— К сожалению, не могу. Мои родители усыновили меня, когда я был очень маленьким. Я не разделяю их дары.

— Ты человек?

Он кивнул

— Тогда как?..

Он поднимает руки. Его рукава спадают до локтей, открывая тёмные карты, нанесённые чернилами на его кожу. Если бы не пятна возле запястий, я бы поклялась, что это были татуировки; они выглядят очень идеально. Пути расходятся от его порога, отмечая другие порталы по пути и альтернативные маршруты, по которым можно добраться до моего собственного.

— Я скопировал это из их библиотеки, — говорит он.

Я киваю на табличку, которую он читал.

— А глифы?

— Родители научили меня их читать.

— Хорошо. Прям на руку, да, — я качаю головой. — Послушай, я не смогу тебе помочь, если ты не скажешь мне, почему ты здесь.

Он изучает меня мгновение, его взгляд скользит по моему лицу. Он задерживается на родинке на моей ключице, прежде чем вернуться к моим глазам. Он делает шаг назад, и хотя кончики наших ботинок всё ещё почти соприкасаются, кажется, что между нами открывается океан пространства, и я снова могу дышать.

— Мои родители — Агустус и Селия, — говорит он, внимательно наблюдая за мной.

— Члены совета, которые исчезли?

Он сглатывает.

— Да.

— Ой. Мне… Мне очень жаль.

Какое-то время он ничего не говорит, и я тоже. Мой голос тих, когда я снова заговариваю:

— Другие члены совета, похоже, думают, что они скоро появятся. Что они просто потеряли счёт времени или что-то в этом роде.

Он смотрит в землю.

— Я сомневаюсь.

— Не хочу показаться бесчувственной, но я всё ещё не понимаю, какое это имеет отношение к тому, что ты бегаешь по этому лесу, как будто ты Лара Крофт.

Его лоб морщится.

— Прошу прощения?

— Неважно, — говорю я, отмахиваясь от его замешательства. — Мне нужно, чтобы ты точно сказал мне, почему ты здесь.

Он прикусывает нижнюю губу зубами.

— Я и так сильно рискнул, рассказав тебе всё, что у меня есть.

Я скрещиваю руки на груди.

Он вздыхает и смотрит на лес вокруг нас. Мы здесь одни, но он понижает голос:

— Я думаю, что их исчезновение как-то связано с тем, что происходит в лесу сейчас, в ваше время, и я не могу просто сидеть дома и делать вид, что всё в порядке. И всё же, я…

— Ты что?

Он выпрямляется, заводя руки за спину.

— Я сомневаюсь, что смогу сделать это без твоей помощи.

Я хмурюсь.

— О чём именно ты меня просишь?

— Мне нужно, чтобы ты пропустила меня, — говорит он. — В твоё время.

ГЛАВА XIII

Брайтоншир наблюдает за мной, на его лице в равной мере отражаются надежда и неуверенность.

— Ты просишь меня нарушить самое важное правило леса, — говорю я. — Правило, которое даже не обсуждают, потому что оно должно быть известно без всяких вопросов. Правило, которое заключает в себе всё моё предназначение как стража.

Ни один путешественник никогда не сможет пройти через порог во время, которое ему не принадлежит.

— Да, я прошу тебя об этом, но я также говорю тебе, что, если ты не впустишь меня в своё время и не будешь работать со мной, чтобы узнать правду о том, что здесь происходит, возможно, тебе больше не придётся защищать лес, — его кадык опускается вниз по горлу. — Возможно, больше не будет мира, который ты должна защищать.

Я тру ладонями глаза, где за роговицей появилась тупая боль.

— Это безумие. Если то, что ты говоришь, правда, почему ты не сказал мне об этом с самого начала? Зачем бежать?

— Я не планировал никого вовлекать, — он смотрит на деревья, и продолжает говорить, понизив голос: — Я не… — он делает глубокий вдох. — Я не уверен, кому можно доверять.

— Но ты доверяешь мне? Забавно… вчера ты, похоже, мне не доверял. Что изменилось?

— Ты не оставила мне особого выбора в этом вопросе, — он проводит рукой по волосам. — И я полагаю, что исчезновение моих родителей может иметь какое-то отношение к исчезновению твоего отца. Я верю, что ты единственная, кто может мне помочь.

А вот услышать такое от него я никак не ожидала.

— Что?

— Я больше не буду говорить об этом здесь. Это небезопасно. Я могу всё объяснить должным образом в более приватной обстановке.

— Да, ну, этого не произойдёт. Если тебе есть что сказать, говори это сейчас.

— Пожалуйста, — шепчет он. — Я не могу рисковать тем, что кто-то подслушает.

— Тут больше никого нет, — говорю я. — Только ты и я.

Он качает головой.

— Чего ты боишься?

— Я бы предпочёл не говорить. Не здесь.

— Ты не даешь мне много поводов для размышлений, Брайтоншир.

Я закатываю глаза. Я не могу поверить, что вообще потакаю этому сумасшедшему.

— Почему я должна тебе доверять?

Он неуверенно тянет ко мне руку, его пальцы тянутся, пока не переплетаются с моими. Горячие искры пробегают по костяшкам моих пальцев, вверх по руке и вниз по позвоночнику. Мой желудок сжимается, когда я смотрю на его руку. Рука, которая, по сути, была положена в гроб вместе с остальными частями его тела более двухсот лет назад и не должна была быть здесь, пересеклась с моей.

Он выдерживает мой взгляд.

— Доверие — это не просто. Это не то, что можно купить или заработать в течение нескольких мгновений после встречи друг с другом. Но я обещаю тебе, если ты позволишь мне пройти в твоё время, я сделаю всё, о чём ты меня попросишь. Я буду следовать твоим приказам и буду там, где ты хочешь, чтобы я был, и скажу то, что ты хочешь услышать от меня. Если я когда-нибудь переступлю черту или дам тебе хоть малейший повод усомниться в моих намерениях, тебе нужно просто приказать мне вернуться в лес, и я уйду.

— Просто так?

Он кивнул.

Мои губы растягиваются в полуулыбке.

— В это трудно поверить, учитывая твой послужной список.

Он не улыбается в ответ.

— Клянусь жизнями моих родителей, я не подведу тебя, — он крепче сжимает мою руку. — Мне нужно знать, что с ними случилось. Мне нужно… — он сглатывает. — Мне нужно знать, можно ли их спасти.

И этим единственным заявлением он открывает самую глубокую тайну моего сердца. Вера в то, что я всё ещё могу спасти своего отца, несмотря на то, что все говорят мне, что это невозможно. Я вижу то же желание в его глазах. Интересно, говорили ли ему другие, что это бесполезно, тоже?

— Поверить не могу, что я это делаю, — говорю я после минутной паузы, во время которой я думаю о причинах, по которым не должна этого делать, и отбрасываю их в сторону, и всё потому, что одна мысль продолжает подниматься над ними: Если есть шанс, что папа связан с этим, если я смогу наконец-то выяснить, что с ним случилось, разве я не обязана попытаться ради себя и своей мамы?

Я тяжело выдыхаю.

— Ты должен делать всё, что я говорю, без лишних вопросов. Начиная с моего дневного патрулирования. Ты должен оставаться рядом со мной и не создавать никаких проблем, понял? Потом я незаметно проведу тебя в свой дом, и ты мне всё расскажешь. Если я тебе не верю или мне не нравится то, что ты говоришь, я приведу тебя прямо сюда, и ты больше никогда не будешь врываться в мой лес. Тебя это устраивает?

Замешательство искажает его лицо.

— Хорошо?

— Это значит: «Мы заключили сделку?»

— Да, — говорит он, протягивая руку. — Мы заключили сделку.

Я изгибаю бровь.

— Постарайся не отставать.

Мы начинаем спускаться по тропинке, углубляясь в лес.

После нескольких минут напряженной тишины, во время которой я отвлечённо слышу его шаги рядом со своими, я задаю вопрос:

— Ты знаешь, что это опасно, то, что мы делаем? Если совет узнает, мы покойники. Как в гробах на глубине двух метров, и черви шевелятся между нашими разлагающимися пальцами ног.

— Боюсь, потребуется довольно много времени, чтобы привыкнуть к вашему необычному жаргону.

Я пристально смотрю на него.

— Да, я знаю, — тихо говорит он. — И всё же оно того стоит.

Я думаю о папе, который ждёт, когда я его спасу. Думаю о маме, которая ждёт, когда я вернусь домой к обеду, жалея, что не может поставить на стол третью тарелку. Я думаю о себе, обо всех тех временах, когда хотела, чтобы папа был всё ещё здесь, чтобы закончить мои уроки. Чтобы дать мне некого рода одобрение и помочь мне почувствовать, что я действительно знаю, что делаю. Просто… быть отцом.

— Да, — говорю я. — Так и есть.

* * *

Маленькая девочка свернулась калачиком на тропинке. Её платье персикового цвета испачкано грязью, а волосы выпали из инкрустированных жемчугом гребней. На её руках кровь, тонкие царапины тянутся от плеч к запястьям. Сначала я думаю, что она, вероятно, забрела в заросли ежевики, но потом она проводит кистями вверх по рукам. Кровь покрывает полумесяцы её ногтей. Она впивается ими в свою плоть и тянет вниз, глядя на деревья, которых больше не видит.

Брайтоншир резко останавливается. Кажется, вся кровь сразу отхлынула от его лица.

— Что с ней такое?

Моё горло сжимается, пока я смотрю на неё сверху вниз.

— Лес влияет на неё. Он сводит людей с ума, — я оглядываюсь на него, прищуриваю глаза. — Вот почему я всё ещё не уверена, что могу тебе доверять. Учитывая всё то время, что ты провел здесь, ты должен быть таким же сумасшедшим, как и она.

Ну, может быть, не таким сумасшедшим, поскольку я никогда раньше не видела, чтобы кто-то так быстро терял самообладание, но, по крайней мере, немного встревоженным.

— Почему ты не такой?

— Я принял меры предосторожности.

— Какого рода меры предосторожности?

Он не отвечает.

— Ты сказал, что расскажешь всё, что я хочу знать, и если ты этого не сделаешь, я могу отправить тебя обратно в твоё время. Итак, что же это?

Он колеблется, затем стягивает с себя пальто, обнажая серебряную фляжку на поясе. Он понижает голос и наклоняется к моему уху, его дыхание щекочет мою шею.

— Это эликсир, который мои родители совершенствовали, чтобы помочь смертным сохранять ясную голову в лесу. Он запрещен советом, поэтому я был бы признателен, если бы ты никому об этом не говорила, — его взгляд возвращается к девушке. — Мы можем ей помочь?

— Она снова придёт в себя, как только вернётся домой. Мы просто должны доставить её туда.

Чего я ему не говорю, так это: за время моего пребывания в лесу я видела только троих путников, выглядевших такими потерянными, когда я только начинала чувствовать тропинки без присутствия моего отца рядом со мной. Все они провели часы, блуждая среди деревьев, которые никогда не менялись, и последние остатки надежды покинули их вместе с их здравомыслием.

Тогда я не доверяла своим инстинктам. Не знала, что покалывание в моём позвоночнике и напряжение в икрах предупреждали меня о чужом присутствии в лесу. Не понимала, что это ведёт меня к путешественникам. Мне никогда по-настоящему не приходилось доверять своим инстинктам раньше, с папой. Я просто следовала его примеру.

Но эта девочка, вряд ли, пробыла здесь больше получаса — достаточно, чтобы напугать её, конечно, но недостаточно, чтобы сломить. Я бы почувствовала её присутствие, как только вошла в лес, точно так же как почувствовала присутствие Брайтоншира.

В этом нет никакого смысла.

Я присаживаюсь на корточки рядом с ней, осторожно кладу руку ей на плечо.

— Откуда ты пришла?

Она ногтями царапает кожу, тихий звук, который напоминает мне о реке. Она не говорит.

— Как тебя зовут?

Я пытаюсь вспомнить, что Брайтоншир говорил об именах. Может быть, если я узнаю её имя, она охотнее последует за мной.

Она пальцами цепляется за запястья и снова тянется к плечам.

Я хватаю её за окровавленные руки. Осколки ногтей торчат из порезов на её руках. Мой желудок сжимается, и я стискиваю зубы, чтобы удержаться от рвоты.

— Тебе больше не нужно причинять себе боль, — говорю я. — Мы здесь, чтобы помочь.

Что-то мелькает в её глазах, искра узнавания.

— Тени сказали, что никто не может мне помочь, — шепчет она. — Они сказали, что я умру здесь, как и другие.

Я не знаю, что она имеет в виду под другими. Я наблюдала, как люди сходили с ума, но, насколько мне известно, с тех пор как я начала свои уроки, не было ни одной смерти, по крайней мере, при свете дня. (Я не могу объяснить, что происходит в лесу после наступления темноты.) И я не знаю, что она имеет в виду под тенями, но тот факт, что она слышит голоса, беспокоит меня. Мне нужно вытащить её отсюда, пока это место не нанесло ей непоправимый ущерб.

— Они не должны были тебе этого говорить, — говорю я. — Это неправда.

— Они сказали, что вернутся за мной ночью. Сказали, что не позволят мне выбраться отсюда живой.

Брайтоншир опускается рядом со мной, убирает волосы девочки с её глаз.

— Мы не допустим, чтобы тебе причинили какой-либо вред, малышка.

— Ты можешь сказать мне своё имя? — я спрашиваю её.

Она сглатывает.

— Софи.

— Откуда ты пришла, Софи?

Она хмурится и снова поворачивает голову к деревьям. Свет начинает исчезать из её глаз.

— Не смотри туда, Софи, — говорю я ей, кладу палец ей под подбородок и заставляю её посмотреть мне в глаза. — Посмотри на меня. Какой сейчас год?

Она смеется. Звук тонкий и слишком высокий.

— Это глупый вопрос.

— Я знаю, но, пожалуйста, всё равно ответь.

— 1914.

Брайтоншир качает головой.

— Замечательно. Более ста лет разделяют нас, и всё же я здесь, разговариваю с ней.

Я прищуриваюсь, глядя на него.

— Тсс, ты её напугаешь.

Он сжимает её руку.

— Я прошу прощения, Софи. Ты можешь сказать нам, где ты живешь?

— Бостон, — говорит она. — Я должна готовиться к балу в честь помолвки моей сестры.

— Не волнуйся, — говорю я ей. — Мы доставим тебя туда. Просто следуй за нами, хорошо?

Она колеблется.

— Тени сказали мне не двигаться. Они сказали, что вернутся за мной.

— Они не причинят тебе вреда, Софи. Не смогут, если ты пойдёшь с нами.

Но я уже потеряла её. Она смотрит сквозь меня, её глаза затуманены.

Я открываю рот, но, прежде чем я успеваю что-либо сказать, Брайтоншир встаёт перед Софи, заставляя её посмотреть на него.

— Ты когда-нибудь играла в прятки?

Уголки её губ приподнимаются.

— Это моя любимая игра.

— Чудесно! — он хлопает в ладоши. — Мы с моей подругой всё время играем в неё в этом лесу. Видишь ли, твой дом прячется между деревьями, и мы должны его найти. Первый, кто найдёт его, выигрывает.

Она наклоняет голову.

— Правда?

Он выгибает бровь.

— Разве я похож на того, кто стал бы тебе врать?

Её щеки розовеют, и она качает головой.

Брайтоншир берет её за руку.

— Пойдём. Позволь нам найти твой дом.

Она улыбается ему, не обращая внимания на тонкие струйки крови, стекающие по её рукам.

— Хорошо.

Они начинают идти вглубь леса по тропинке. Я позволяю Брайтонширу идти впереди, похлопывая его по правому или левому плечу, в зависимости от того, куда нам нужно повернуть. Я хорошо знаю бостонский порог. Он расположен в парке и часто открывается. Обычно я встречаю оттуда, как минимум двух детей или нянь в месяц. Однажды даже был всадник на лошади, который так и не понял, что его больше нет в парке. Я сказала ему, что он просто сбился с главной тропы, и если он вернётся тем же путем, которым пришёл, то окажется на знакомой территории. До меня дошло, насколько правдивым было это заявление только после того, как он вернулся домой.

Мы подходим к её порогу, и я тяну Брайтоншира за плечо, заставляя его остановиться.

— Ах, мы пришли, — говорит он.

Софи хмурится.

— Я не вижу своего дома.

Он кладёт руки на колени и сгибается до уровня её глаз.

— Он прямо там, за деревьями. Тебе нужно только сделать шаг вперёд, и ты его увидишь.

Она делает маленький шажок, затем останавливается.

— Я вижу только больше деревьев.

— Сделай ещё один шаг.

Она вздыхает и идёт вперёд, исчезая за порогом.

Он выпрямляется и снова смотрит на меня.

— Я надеюсь, что с ней всё будет в порядке.

— Она сейчас дома, — говорю я. — Ей придётся немного объясниться, но её родители будут просто счастливы, что она вернулась.

Он кивает.

— Куда теперь?

— Пошли.

Наши шаги заглушает ветер, колышущий листья над головой. Теперь они почти все раскрашены. Солнечный свет блестит на них, как рубиновые туфельки Дороти, если бы у неё тоже были фиолетовые, оранжевые и желтые туфельки. Папа рассмеялся, когда я сказала это в первый раз, но сейчас он бы не смеялся. Не с чёрными листьями, усеянными пятнами между ними, распространяющимися, как болезнь.

Я прочищаю горло.

— Спасибо, что помог мне с ней, — говорю я. — Ты очень хорошо ладишь с детьми.

Он пожимает плечами.

— Я только хотел проводить её домой в целости и сохранности. Она выглядела такой сломленной.

— Лес створит это с людьми.

Даже без какой-то неизвестной силы, делающей листья чёрными.

— Это странно.

— Что это?

— Тени, которые описала Софи. Ты когда-нибудь сталкивались с чем-нибудь подобным этому раньше?

— Нет, — говорю я, хотя это не совсем так.

Прошлой ночью, когда тени, которых не должно было быть без света чтобы отбрасывать их, метнулись между деревьями, и это было после того, как солнце уже село. Не в середине дня.

— Есть истории о теневых монстрах, которые живут в лесу после наступления темноты, но Софи никак не могла пробыть в лесу так долго, прежде чем мы её нашли.

— Откуда ты знаешь?

— Я бы почувствовала её присутствие раньше, — объясняю я.

— Ты чувствуешь присутствие каждого в лесу?

— Да, — говорю я, игнорируя сомнения, терзающие моё сердце.

— Как ты думаешь, эти тени имеют какое-то отношение к тому, что здесь происходит?

— Не знаю.

Мы идём дальше, вниз по извилистым, изгибающимся тропинкам. Я наблюдаю за Брайтонширом, его твёрдой походкой, кристально чистым взглядом, и всё это благодаря эликсиру, который бросает вызов самой причине, по которой стражи были выбраны в первую очередь: защитить лес от путешественников, которые могли бы использовать его для своей личной выгоды. Агустус и Селия, должно быть, знали, насколько опасным будет этот эликсир, если он попадет не в те руки. Действительно ли они были готовы пойти на такой риск просто для того, чтобы их приёмный сын мог… что? Принять участие в их наследии? Или за эликсиром стоял другой мотив? Может быть, они исчезли не потому, что с ними случилось что-то плохое, а потому, что они делали что-то плохое.

И если это так, можно ли вообще доверять Брайтонширу?

ГЛАВА XIV

Двадцать минут до захода солнца. Я поднимаю руку, и Брайтоншир останавливается рядом с моим порогом.

— Подожди здесь.

Мои первые шаги из леса неустойчивые, и мне кажется, что моя голова весит килограмм сорок пять, но я не могу выполнять свои декомпрессионные упражнения, пока не удостоверюсь, что всё безопасно. Делая глубокие, успокаивающие вдохи, я пересекаю задний двор и проверяю подъездную дорожку. Ни машины, ни мамы.

Я хватаю свой рюкзак из машины, затем просовываю голову через порог и говорю:

— Хорошо. Следуй за мной.

Он переступает порог и сразу же отклоняется в сторону. Я хватаю его и ставлю прямо.

— Что со мной не так? — спрашивает он, и его лицо приобретает болезненный оттенок зелёного.

Ткань его рубашки мягкая и нежная в моих ладонях. Домотканая. Совсем не похожа на одежду, которую мы носим в эти дни. Я прочищаю горло и отпускаю его.

— Это просто последствие леса. Присядь на секунду.

Мы сидим рядом с камнем. Я смотрю на часы. Я не знаю, сколько у меня времени до приезда мамы. На мгновение возникает мысль, что, может быть, мне не стоит его прятать. Может быть, стоит сказать ей, что я привожу двухсот пятидесятилетнего парня домой из леса не потому, что считаю его милым или что-то в этом роде, а потому, что он проходит через то же, что и мы, и, возможно, мы сможем помочь друг другу. Может быть, если мы узнаем, что случилось с его родителями, мы узнаем, что случилось и с папой тоже. Но мы должны держать это в секрете, потому что, если совет узнает, что я нарушила самое священное правило леса, я не знаю, что они сделают.

Да… Я не вижу, чтобы всё пройдёт так хорошо. Кроме того, я не планирую держать его здесь долго. Я просто собираюсь выслушать его, а затем отправить обратно туда, где ему самое место. Он пробудет здесь максимум одну ночь.

Я показываю ему, как потягиваться и касаться пальцев ног, а затем как крутить головой, чтобы ослабить узлы на шее.

— Лучше?

Он кивает.

Он остаётся рядом, пока мы направляемся к заднему крыльцу, его взгляд скользит по дороге, телефонным линиям, спутниковой антенне, торчащей из крыши дома старого мистера Уитмена через дорогу. Он втягивает воздух, его шаги замедляются, когда человек на «Швинне» мчится по дороге.

— Что, во имя всего Святого, это было за чудовище?

— Это был велосипед, — говорю я. — Не волнуйся, тебе это не повредит.

— Я нахожу это крайне маловероятным.

Я достаю ключ из заднего кармана и поворачиваю его в замке.

— Все ли одеваются в таком стиле в ваше время?

Я бросаю на него взгляд через плечо.

— Что ты имеешь в виду?

— Часто ли женщины носят панталоны? Или рубашки, которые так обнажают руки?

Я поворачиваю ручку и открываю дверь.

— Поверь мне, приятель. Ты кажешься мне таким же странным, как и я тебе. Снимай ботинки, — говорю я ему, скидывая свои за задники. — Я не хочу объяснять маме грязные следы, если она вернется домой до того, как я смогу всё убрать.

Брайтоншир снимает ботинки и держит по одному в каждой руке.

— Ты не хочешь объявить о моём присутствии?

Я фыркаю.

— Боже, нет. Мама не очень хорошо справляется со всем, что связано с моей работой, и она, определённо, не очень хорошо справляется со случайными парнями в доме.

Не то чтобы я когда-либо проверяла эту теорию, но я могу догадаться, какой была бы её реакция, и это было бы связано с её любимым ножом для разделки мяса.

— Значит, я должен оставаться скрытым на время моего пребывания?

— Скрытым и тихим.

Я кидаю ключи на кухонную столешницу, и мы идём к задней лестнице у кладовой.

— Как думаешь, ты сможешь с этим справиться?

— Я не идиот, — ворчит он.

Я веду его наверх, в свою комнату, через первую дверь справа. Я швыряю свой рюкзак в дальний угол, рядом со своим столом, и разворачиваюсь. Брайтоншир стоит в дверях, уставившись на потолочный вентилятор. Он протягивает руку, его пальцы сжимаются сами собой, прежде чем он подходит слишком близко к лампочке.

— Что это за свеча, что она может так ярко гореть без пламени?

— Эм, это называется электричество, — говорю я, хотя знаю, что не должна ему ничего говорить.

Негласное правило номер два: если путешественник каким-то образом проходит через порог в будущее или, не дай Бог, приглашен через него, его не следует информировать ни о чём, что может изменить ход истории. Это включает, но не ограничивается, достижения в области технологий и медицины, информацию о текущей мировой политике или исторических событиях, которые произошли после времени, в котором живёт путешественник.

Он снова тянется к лампочке.

— Удивительно.

Я делаю шаг вперед и хватаю его за руку. И снова разряд, осознание, которое пробегает по моим венам и заставляет мой желудок сжиматься, когда моя кожа касается его кожи. Статическое электричество из-за того, как мои носки скользят по ковру. Вот что это всё такое.

Я прочищаю горло и отпускаю его руку.

— Сейчас это не важно. Ты должен рассказать мне всё, что знаешь о том, что случилось с твоими родителями, и почему именно тебе нужно быть здесь, в моём времени, чтобы спасти их.

— Это долгая история, — говорит он. — Я не уверен, с чего мне следует начать.

— У меня есть время.

Он скрещивает руки на груди.

— Как много ты знаешь о совете?

Я сажусь в своё рабочее кресло, подтягиваю колени к груди и начинаю отсчитывать на пальцах всё, что когда-либо рассказывал мне мой отец.

— Я знаю, что он был создан тысячу лет назад, чтобы защитить лес от людей, которые хотели использовать его силу, чтобы завоёвывать земли и побеждать своих врагов, и все эти злодейские средневековые штучки. Я знаю, что члены совета бессмертны, и что они выбрали десять смертных, которым они могли бы доверять физическую охрану леса от внешних угроз. Один из этих смертных оказался моим предком, и с тех пор хранительство передается по нашей родословной. Вот почему я немного смущена тем, что твои родители сделали эликсир, который даёт путешественникам такое преимущество в лесу.

— Эликсир никогда не предназначался для использования кем-либо другим. Он был создан только для меня.

— Тем не менее, они, должно быть, понимали, что это может попасть не в те руки.

Брайтоншир прищуривает глаза.

— Почему ты так интересуешься эликсиром?

Я бросаю на него такой же взгляд.

— Почему ты так хитришь с эликсиром? Откуда ты знаешь, что это не связано с тем, что случилось с твоими родителями? Я хочу сказать, они ведь, в самом деле, действовали за спиной совета, изготавливая его. Может быть, они занимались и другими секретными делами тоже.

— Это абсурд, — говорит Брайтоншир сквозь стиснутые зубы.

— Почему?

— Мои родители исчезли не потому, что делали что-то не так, — говорит он. — Они исчезли, потому что знали слишком много.

Я хмурюсь.

— Что ты имеешь в виду?

Он делает глубокий вдох.

— Что бы ты сказала, если бы я рассказал тебе, что у моих родителей были причины полагать, что в совете существует заговор?

— Какого рода заговор?

— Всё началось с исчезновения твоего отца. Ничего подобного никогда не случалось со стражем раньше, не средь бела дня. Мои родители были далеко не довольны масштабом последовавшего за этим расследования совета. Они каждый вечер говорили за обеденным столом о том, что ничего не делается…

— Подожди, дай задний ход. Из какого, ты говоришь, года родом?

Он моргает.

— Год от рождества Христова, 1783.

— Так откуда же тот, кто живёт в 1783 году, вообще знает, что случилось с моим отцом в двадцать первом веке?

— Прости меня, — говорит он, его тон приобретает профессорские нотки. Если бы он носил очки, то прямо сейчас протирал бы их или водружал на нос. — Я и не подозревал, что ты ничего не знаешь. Членам совета разрешается проживать в любой период времени, который они предпочитают. Это, конечно, не относится к посредникам, которые присматривают за семьями стражей, поскольку их долг требует, чтобы они оставались в пределах времени нынешнего стража, но бессмертные могут выбирать, в какой период времени они будут жить, потому что для них время циклично. Единственный элемент, который учитывает истинное, линейное течение времени в лесу, это жизнь и смерть каждого стража, и поэтому, пока они ничего не делают, чтобы повлиять на ход истории, члены совета могут жить где и когда пожелают, и всё ещё обладают способностью участвовать в том, что происходит в текущей временной шкале леса.

От этого у меня начинает кружиться голова.

— Так, подожди. Если ты живешь в 1783 году, но твои родители исчезли всего неделю назад, откуда ты вообще об этом знаешь? Я имею в виду… Разве они не были бы всё ещё здесь в твоё время?

— Мои родители решили жить в 1783 году точно так же, как твоя мать решила жить в вашем доме. Когда мои родители посещают заседания совета в твоей нынешней временной шкале, это ничем не отличается от того, когда твоя мать покидает ваш дом. Ты ожидаешь, что она вернётся домой, когда её рабочий день закончится. Мои родители исчезли в твоей временной шкале, и поэтому они так и не вернулись домой в моей.

— Хорошо, — говорю я, лишь отчасти понимая. — Продолжай.

Он хмурится.

— С какой части?

— Части о моём отце, — говорю я, во рту внезапно пересохло. — Дядя Джо — наш семейный посредник — он сказал нам, что было проведено расследование, и что совет решил, что папа каким-то образом нашёл способ сойти с пути.

Он наклоняется вперёд, складывая перед собой пальцы в виде пирамиды.

— Родители не верили, что расследование было проведено должным образом, — объясняет он. — Ни один страж никогда раньше не мог сойти с тропинок, так почему же такая аномалия произошла сейчас? Мои родители решили провести собственное расследование, и то, что они обнаружили…

— Винтер? — мамин голос разносится по дому.

Дерьмо. Входная дверь закрывается, за ней следует звук маминых ключей, падающих на столешницу рядом с моими.

— Ты дома? — в её голосе слышится тот оттенок беспокойства, который появляется у неё, когда солнце вот-вот сядет, а она понятия не имеет, где я.

Я поднимаю руку.

— Придержи эту мысль.

Я выхожу в коридор.

— Сейчас буду!

Холодильник открывается и закрывается, сопровождаемый статическим жужжанием микроволновой печи.

— Поторопись, — кричит она в ответ. — Я умираю с голоду. Ты никогда не поверишь, какой у меня был день.

— Расскажи мне об этом, — бормочу я, оглядываясь назад в свою комнату, где стоит парень из восемнадцатого века, прикасается к лампочке в моём вентиляторе и следом отдёргивает руку.

Я делаю глубокий вдох и на цыпочках возвращаюсь, тихо закрывая за собой дверь.

— Послушай, — шепчу я, — мне нужно спуститься, пока она ничего не заподозрила. Что они нашли?

Он бросает взгляд на дверь.

— Разве ты не должна спуститься вниз, прежде чем твоя мать придёт искать тебя?

Я отмахиваюсь от его комментария.

— Скажи мне быстро.

Он вздыхает.

— Они подслушали разговор, который не должны были слышать. Они не могли точно сказать, кто говорил, так как не могли видеть лиц, но стало ясно, что назревает заговор с целью свержения совета.

Я хмурюсь.

— Свергнуть их? Что ты имеешь в виду, говоря «свергнуть их»?

Совет всегда был и всегда будет. Кто мог захотеть его свергнуть и почему? С какой целью?

— Я не знаю подробностей — мои родители были очень осторожны, чтобы скрыть это от меня. Я узнал об этом только потому, что подслушал их разговор, когда они обсуждали этот вопрос в библиотеке.

— Хорошо, но какое это имеет отношение к моему отцу?

Он понижает голос, так что мне приходится наклониться ближе, чтобы расслышать его.

— После того, как мои родители исчезли, я нашел имя на столе в их кабинете. Одно имя. Один ключ к разгадке того, что могло с ними случиться, — он делает паузу. — Джек Пэриш.

Моё сердце болезненно сжимается. Всё это время я надеялась на это — повод думать, что папа не просто сошёл с пути, что происходит что-то ещё, что-то большее. Я всё ещё не знаю, могу ли я доверять Брайтонширу, но если есть хотя бы малейший шанс, что папа связан со всем этим, тогда есть только один вопрос, который имеет значение.

— Что тебе нужно, чтобы я сделала?

Он чешет затылок.

— Я не совсем уверен, с чего начать, но я считаю, что дневники Пэриша — хорошее место для начала, — говорит он. — Твой дедушка и твой…

На кухне пищит микроволновка, и я делаю шаг к двери.

— Они все в кабинете. Придётся подождать до завтра, когда мама будет на работе. Это… это нормально? Я не знаю… — я не могу заставить себя сказать «я не знаю, сколько времени осталось у твоих родителей».

Он склоняет голову.

— Я уже говорил тебе раньше. Я сделаю всё, что от меня потребуешь.

— Хорошо. Тогда мне нужно, чтобы ты оставался здесь и не шумел, хорошо? Я вернусь, как только смогу.

— Как пожелаешь.

— Спасибо, — я поворачиваю ручку и выхожу в коридор, затем оглядываюсь через плечо. — Я серьёзно. Сиди тихо, как церковная мышь.

Он ухмыляется, и от этого на его левой щеке появляется маленькая ямочка. Это первый раз, когда я вижу, как он улыбается, и у меня снова возникает это ощущение статической искры. Я закрываю дверь и спешу вниз, клянясь, что никогда больше не надену носки.

ГЛАВА XV

Мама разогревает остатки еды и ставит на стол.

— Извини, — говорю я, плюхаясь на стул. — Завтра у меня большая презентация по английской литературе. Я просто просматривала свои записи.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь? — спрашивает мама. — Я понимаю, что не была большим любителем английского языка, но помню несколько вещей. Что там такое?

— «Грозовой перевал».

Мама морщит лицо.

— Нет, извини. Ничем не могу тебе помочь.

— Я так и думала.

Она смеется, накалывая вилкой кусочек курицы.

— Ты всё равно можешь прочитать мне свою речь, если хочешь. Я отличный слушатель.

— Может быть, — говорю я. — Если я сделаю это в разумное время, но это может занять всю ночь.

— Ну, не засиживайся допоздна.

Я прижимаю руку к груди, изображая притворное негодование.

— Я? Да никогда.

— Винтер, я серьёзно.

Я опускаю руку.

— Я знаю, мам.

— Тебе нужна твоя сила, когда ты выходишь туда…

— Мама. Я знаю.

Она потягивает вино, наблюдая за мной поверх края своего бокала.

— Итак, как прошёл твой день?

— Хорошо.

Грохот. Что-то падает на пол над нами.

Мама встает со стула.

— Что за…

Я вскакиваю, салфетка слетает с моих колен и приземляется на масленку.

— Упс. Я, э-э, думаю, что оставила окно открытым. Вероятно, ветер что-то опрокинул, — я хихикаю, явный признак того, что я лгу. Дерьмо. — Я просто пойду и закрою его.

Мама замирает в полусидячем, полустоячем положении.

— Помощь нужна?

— Нет, нет, нет. Ты ешь. Я всего на секунду.

Я чувствую на себе её взгляд, когда делаю всё возможное, чтобы спокойно выйти из столовой. Если бы не скрипучие старые половицы, я бы побежала, как только скрылась из виду, но я не могу позволить маме узнать, что что-то случилось. У неё есть то паучье чутье, которое есть у всех мам, когда их дети что-то замышляют, и, несмотря на все уроки, которые мне давал папа, он так и не научил меня столь же ловко врать, как это делал он.

Я поднимаюсь по лестнице и открываю дверь в свою комнату. Брайтоншир стоит на моём выцветшем желтом коврике, учебник у его ног. Он поднимает его за корешок. Страницы складываются гармошкой, высвобождая сложенные поп-викторины, которые были засунуты в щели. Бумаги падают вниз, как снежинки, скребя пол.

— Что ты делаешь? — шиплю я, выхватывая у него учебник и кладя его обратно на стол. — Какую часть «не шуметь» ты не понял?

В остальной части комнаты такой же беспорядок. Повсюду раскрытые книги, ещё больше заметок, сваленных в кучу на столе и полу. Дверцы шкафа открыты, половина моей одежды ненадежно свисает с вешалок, в то время как остальная лежит кучей под ними.

— Ты рылся в моей одежде?

— Я не хотел их нарушать. Мне было просто любопытно. Это гардероб со странным дизайном.

— Это называется шкаф.

— О.

— Винтер? — мама зовёт с подножия лестницы. — Всё в порядке?

Я выскальзываю в коридор.

— Да, просто ветер, как я и думала. Он опрокинул мои заметки. Я просто уберу это и сразу спущусь, хорошо?

— Ну, поторопись, — говорит она. — Твой ужин стынет.

Я проскальзываю обратно в свою комнату и бросаю взгляд на учебник, который читал Брайтоншир. Американская история, открытая на главе о годах, предшествовавших Второй мировой войне. Гитлер стоит за трибуной на черно-белой глянцевой фотографии на одной странице, в то время как фотография детей, играющих с немецкими марками, занимает другую.

— Тебе не следует смотреть на это.

Кто знает, как много истории он мог бы изменить, если бы вернулся в своё время и начал рассказывать людям об этой стране под названием Германия и о человеке, который попытается захватить мир через сто пятьдесят лет? Я имею в виду, конечно, было бы здорово, если бы кто-то мог остановить Гитлера ещё до того, как он начал, но, как говорил папа, изменение одного события в истории, особенно такого большого, как мировая война, может привести к неописуемому ущербу. Если не к пространственно-временному континууму в целом, то это может, по крайней мере, потенциально привести к большим изменениям, например, кто-то предупреждает Гитлера о том, чего не следует делать, и бум-бум-бум, внезапно всё идет не так, как предполагалось, и мы все говорим по-немецки.

Это, конечно, преувеличение, но именно поэтому мы не связываемся с прошлым.

Но Брайтоншир не обращает на меня никакого внимания. Его руки блуждают по моему книжному шкафу, заполненному всем: от старых книжек с картинками до обязательного школьного чтения и любимого папиного Джона Гришэма.

— Эти обложки замечательные, — говорит он, вытаскивая одну книгу за другой.

«Убить Пересмешника». «Повелитель мух». «Фирма».

— И это.

Он вытаскивает мои книжки с картинками «Беренстайнские медведи».

— Соседским детям это бы понравилось.

Он читает первую страницу, затем держит книгу перед собой, качая головой.

— Хотя письменность ужасно неформальная.

Я хватаю книги и засовываю их туда, где им самое место.

— Слушай, я понимаю, что этот мир для тебя новый и всё такое, но, пожалуйста, постарайся вести себя прилично. По крайней мере, пока не закончится ужин.

— И это, — говорит он, явно не слушая.

Он берёт фотографию в рамке, на которой я, мама, папа и дядя Джо, когда мне было шесть лет, и мы катались на санках на Рождество. Его большой палец ласкает край фотографии. Он ставит её и берет другую — я и Мередит, экскурсия седьмого класса в Здание правительства.

— Какой художник мог бы нарисовать это?

— Это не картины, — говорю я, на этот раз мягче.

Он не хотел раздражать. Я бы, вероятно, поступила точно так же, если бы пронеслась через порог будущего и оказалась в окружении летающих машин.

— Это фотографии.

Он смотрит на меня со смесью замешательства и удивления в глазах.

— Фотографии?

— Слушай, я объясню всё в этой комнате позже, если хочешь, но прямо сейчас я должна вернуться к маме, прежде чем она что-то заподозрит, и единственный способ, которым я могу это сделать, это если ты поклянёшься, что больше не будешь шуметь.

Опасно ему что-то обещать, но сейчас опасные времена, и мне нужно спуститься вниз, пока мама ничего не заподозрила.

Он вздыхает и ставит рамку с фотографией обратно на книжный шкаф.

— Я не буду вам мешать. Я клянусь.

— Хорошо. И не читай больше никаких книг по истории. Или научные книги. Или, знаешь что? Просто придерживайся «Беренстайнских медведей» и книг с надписью «классика» на переплёте. Я попробую стащить тебе немного хлеба или чего-нибудь в этом роде. Я не смогу предложить тебе ничего другого, пока берег не проясниться.

Он выглядит смущенным.

— Поблизости есть побережье?

— Нет, — вздыхаю я. — Это просто выражение.

Он качает головой.

— Неужели все в вашем времени говорят таким образом?

— Боюсь, что так.

— Похоже, мне ещё многому предстоит научиться.

Вот о чем я беспокоюсь. Если он собирается остаться здесь, пока не узнает, что случилось с его родителями и, соответственно, с моим отцом, он неизбежно узнает кое-что о нашем времени. Я точно не могу поместить свой компьютер, или будильник, или что-нибудь ещё в кладовку без того, чтобы мама не разнюхала или не подвергать себя серьезной академической опасности. Но чем дольше он остается здесь, чем больше он узнает, тем больше я рискую разорвать саму ткань времени.

Брайтоншир берет ленту, подаренную мне за второе место по проекту в научной ярмарке в шестом классе, проект был о потенциале добычи полезных ископаемых на астероидах, раскрывая за этим нечто красочное. Кубик Рубика. Я хватаю кубик, провожу рукавом по пыли и меняю его на ленту.

— Вот, — говорю я. — Поиграй с этим. Ты поворачиваешь его вот так, видишь? И ты должен сделать так, чтобы каждая сторона куба была одного цвета. Например, эта сторона должна быть полностью синей, а эта сторона должна быть полностью зелёной, и так далее. Моя подруга Мередит однажды победила, но я думаю, что она жульничала.

Он пристально смотрит на него.

— Продолжай, — говорю я, пятясь к двери.

Мама скоро пришлет поисковую группу.

Он крутит его один раз, и его глаза загораются.

— Вот так. Я скоро вернусь, хорошо?

Но он не слушает, и внезапно моя комната наполняется звуком старого кубика Рубика, скрипящего при каждом повороте, и ветром, хлещущим ветвями деревьев по моему окну.

* * *

После ужина я помогаю маме отнести посуду в раковину и жду, пока она возится с посудомоечной машиной — тарелки стучат друг о друга, а в раковине течёт вода. Я украдкой отрываю кусок французского хлеба и прячу его за спину, спрашиваю, нужно ли ей ещё что-нибудь, чтобы я сделала.

— Я справлюсь, милая, — говорит она. — Тебе следует поработать над своей презентацией.

— Ладно. Спокойной ночи, мам, — я отворачиваюсь от неё, прижимая хлеб к груди, чтобы она его не увидела.

— Винтер?

Я замираю.

— Да?

— Не работай слишком усердно. Ты выглядишь немного…

Я оглядываюсь на неё.

— Немного?

Она вздыхает.

— Измотанной.

— Я в порядке.

— Ну, как скажешь. Но просто… просто не пытайся что-то скрывать от меня. Хорошо?

Пот выступает в складках на моих ладонях.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, если для тебя всё становится слишком сложным, я могу помочь. Тебе просто нужно довериться мне.

Она не говорит этого, но это написано в подрагивании её нижней губы, в блеске её глаз. Как твой отец должен был доверять мне.

Я делаю паузу, задаваясь вопросом, могу ли я сказать ей. Быть может, она знала, что делать. Но нет. Папа всегда ясно давал понять, что это была наша битва, битва, которую никто другой — даже мама — не мог понять. И если действительно существует заговор с целью свержения совета, факт того, что я впустила Брайтоншира в мой мир, может быть даже более опасным, чем я изначально предполагала. Я не хочу подвергать её безопасность риску.

— Спасибо, мам. Я буду. Но прямо сейчас я в порядке.

Она пристально смотрит на меня, и я не знаю, убедила ли я её, но она позволила этому случиться.

— Тогда ладно. Спокойной ночи.

Когда я возвращаюсь в свою комнату, Брайтоншир крутится на моём рабочем стуле, сложив кубик Рубика на коленях.

— Очевидно, это легко для всех, кроме меня, — говорю я, закрывая за собой дверь. — Потрясающе.

Он протягивает руку и хватается за стол.

— Этот стул — гениальный! Кто придумал это устройство? Я должен встретиться с его создателем.

— Это может быть немного сложно, — говорю я, — учитывая, что, по-моему, это было изобретено Томасом Джефферсоном. Ну, не этот конкретный стул, а оригинальная идея для него.

Он сводит брови вместе, создавая ямочку между ними.

— Этот мятежник?

— Полегче, Брайтоншир. Ты сейчас в Америке, и мы склонны думать о нём как о праотце.

Он стискивает зубы.

— Прошу прощения.

— Вот, — я протягиваю ему хлеб. — Это немного, но это должно тебя поддержать, пока мама не уснет, и я не смогу принести тебе настоящую тарелку еды.

— Настоящая еда? — он хмурится. — Этот хлеб ненастоящий?

— Нет, это не… — я вздыхаю. — Это просто ещё одна фигура речи. Хлеб настоящий, так что ешь.

Он откусывает кусочек и закрывает глаза.

— Восхитительно. Это сделала твоя мама?

Я киваю.

— Она покрывает его этим травяным маслом, прежде чем испечь. Посрамляет каждый продуктовый французский хлеб.

Он доедает хлеб и слизывает крошки с пальцев. Я пытаюсь не замечать, какими мягкими выглядят его губы, странно женственный контраст с твердостью всего остального, как у рок-звезд восьмидесятых. Я языком провожу по внезапно пересохшим губам.

— Что ты ожидаешь найти? — я спрашиваю его. — В дневниках?

— Я не уверен, — говорит он. — Возможно, вообще ничего, но это единственное место, с которого я могу начать.

— Завтра мы обыщем папин кабинет. Мама уходит на работу ровно в семь тридцать и вернётся домой не раньше половины пятого или около того, что должно дать нам достаточно времени. — Мне придётся пропустить школу, — говорю я больше себе, чем ему, — но что здесь нового?

Он прочищает горло.

— Ты всё еще скрываешь моё присутствие от своей матери?

— У меня нет особого выбора. Если она узнает, что я сделала, она просто взбесится и расскажет дяде Джо. И тогда у нас обоих будут серьёзные неприятности, — я искоса смотрю на него. Я удерживаю его взгляд, чтобы он понял важность того, что я говорю. — Ты должен оставаться скрытым.

Черты его лица смягчаются.

— Я сделаю всё, о чём ты меня попросишь.

У меня перехватывает дыхание от искренности в его голосе и от того, как он смотрит на меня полуприкрытыми глазами с густыми светлыми ресницами и тёмными бровями.

— Спасибо.

Он пожимает плечами.

— Это меньшее, что я могу сделать в ответ на доброту, которую ты проявила ко мне сегодня.

Я сажусь на край своей кровати.

— Есть кое-что ещё, что ты мог бы сделать.

Его бровь выгибается.

Я указываю на кубик Рубика.

— Научи меня, как ты это сделал?

ГЛАВА XVI

Два часа спустя Брайтоншир научил меня, как победить кубик, от которого я отказалась много лет назад, и я объяснила (используя как можно меньше технически подкованных слов, чтобы он не смог ничего воссоздать) каждую вещь в моей комнате, как и обещала, от причины, по которой мой матрас такой мягкий, вплоть до электричества, питающего верхний вентилятор и маленький телевизор в углу. Как только я включаю телевизор, он прикован к месту. Даже когда я приношу ему тарелку с остатками еды, он только ковыряется в ней, прокручивая каналы, как я ему показывала и, комментируя моду, то, как все разговаривают, в каких затруднительных ситуациях они оказываются. Я слежу за тем, чтобы он держался подальше от образовательных программ и новостей, надеясь, что ситкомы научат его достаточно, чтобы понять, почему я одеваюсь и говорю так, как я делаю, но недостаточно, чтобы действительно изменить ход истории.

Ему нравится «Трое — это компания», но он говорит, что это слишком соблазнительно для моей женской впечатлительности. Часть меня хочет сказать ему, чтобы он сам предложил это и показать ему палец, но он, вероятно, всё равно не понял бы, что я делаю. И, кроме того, это довольно мило, особенно когда он попадает на канал «Телевизионный магазин» и говорит:

— Эти чрезмерно блестящие шарики должны имитировать бриллианты? Неужели эта женщина никогда не видела настоящего бриллианта?

— Это кубический цирконий, — говорю я ему, присаживаясь на край кровати, — и это для людей, которые не могут себе позволить или не хотят тратить деньги на настоящую вещь.

Он прищелкивает языком по небу.

— Неужели женщины вашего времени настолько уступчивы, что принимают поддельные бриллианты от своих поклонников вместо настоящих? Я верю, что в моё время женщина плюнула бы мне в лицо, если бы я выкинул такую глупость, и я бы не стал её винить.

Я растягиваюсь на животе, просовываю пальцы в дырки в афганке, которую связала моя бабушка, и наблюдаю за ним. Он сидит перед телевизором, как ребёнок, прижав колени к груди, обхватив ноги руками.

— Ты богат? — я спрашиваю его.

Он смотрит на меня впервые с тех пор, как включил телевизор.

— Извини, грубый вопрос, — говорю я. — Это просто… ты один из тех людей, которые могут позволить себе настоящие бриллианты?

— Какое это имеет значение?

Я пожимаю плечами.

— На самом деле никакого. Просто думаю, что, возможно, если бы у тебя не было такой возможности, ты бы увидел ценность в возможности подарить своей, э-э, «поклоннице» что-то приятное, даже если это не «настоящая вещь».

Он хихикает.

— Она была бы моей леди, а не моей поклонницей, и, отвечая на твой вопрос, я не принц и не нищий.

Да, конечно. Это ответило на мой вопрос, всё в порядке.

— Ты когда-нибудь расскажешь мне что-нибудь о себе, или ты собираешься заставить меня называть тебя Брайтоншир всё время, пока ты здесь?

Он нажимает пальцем на кнопку выключения, и экран становится чёрным. Он отворачивается от него и опускает одну ногу, другое колено всё ещё поднято, его рука покоится на нём. Поза модели, такая, которая говорит: «Я знаю, что ты хочешь меня», щеголяя в новых обязательных джинсах на Таймс-сквер. Но он не выглядит самодовольным, или как будто он делает это нарочно, чтобы выглядеть сексуально или что-то в этом роде, как сделал бы парень из моего времени. Вместо этого поза выглядит естественной. Я так и вижу, как он вот так сидит перед камином. Или, может быть, на большом широком крыльце, окруженном зелёными холмами и сумеречно-оранжевым небом, затянутым дымом.

— Я Генри Дюрант, — говорит он с акцентом, подчеркивающим его слова, — сын Агустуса и Селии Дюрант, барона и баронессы Брайтоншир.

— Барон? Значит, ты богат.

— Не совсем, — говорит он. — У нас есть сельскохозяйственные угодья, которые обеспечивают нас и приносят деньги в наши карманы и карманы наших арендаторов, это правда, но мои родители не заинтересованы в участии в соблюдении этикета и политике пэров. Их предприятия носят чисто академический характер и лежат исключительно в лесу.

Странно сидеть здесь и разговаривать о лесе с кем-то, кто не является Пэришем или дядей Джо. Как в тумане, как будто я знаю, что нахожусь во сне, и я просто жду, когда проснусь. Но это тоже в некотором роде приятно. Впервые почти за два года мне не нужно притворяться, что то, что я делаю, не опасно, чтобы защитить мою маму, и мне не нужно выполнять приказы дяди Джо. Я могу просто быть собой. У меня даже с Мередит этого больше нет.

— А теперь, мадам, пришло время вам назвать мне своё имя.

Генри наклоняет голову вперёд, изучая меня. Его волосы падают на глаза, и он откидывает их назад, густые золотые пряди поглощают его пальцы.

— Или, может быть, вы хотите, чтобы я догадался?

Это может быть весело.

— Дерзай.

Он улыбается.

— Мэри.

— Нет.

— Сюзанна?

Я качаю головой.

— Доркас.

— Это вообще настоящее имя?

— Оно так же реально, как Винтер.

Я ахаю.

— Ты мошенничал. Ты слышал, как мама произнесла моё имя.

Его глаза вспыхивают.

— Осторожнее, мадам. В моё время назвать человека мошенником, значит поставить под сомнение честь самого человека.

— Без обид, — говорю я, поднимая руки вверх, мои пальцы просовываются сквозь дыры в афганке. — Это была шутка. Я знаю, что на самом деле ты не мошенничал. Ты просто… утаил информацию, — я ничего не могу с собой поделать. — Чтобы повести себя как капризный ребёнок.

— Прошу прощения?

— Это называется сарказм, Брайтоншир, — говорю я. — Когда-нибудь слышал об этом?

— Генри.

— Хмм?

Его улыбка кривая, как и вешалки, всё ещё болтающиеся в моём шкафу.

— Зови меня Генри.

— Хорошо, — говорю я, вытаскивая пальцы из афганки и садясь. — Генри.

— В моё время использовать сарказм — значит проявлять неуважение к компании, в которой ты находишься.

— Не здесь. Ну, думаю, иногда это происходит и здесь, но большинство людей используют сарказм в шутливой форме или для поднятия настроения.

Он сидится во вращающемся кресле, его поза строго прямая.

— Например?

— Ну, я могла бы сказать своей лучшей подруге, что ненавижу её, и она поймёт, что это означает, что я действительно люблю её и не знаю, что бы я без неё делала. Или моя мама может спросить меня, как дела в школе, и я могу сказать «отлично», а на самом деле иметь в виду «ужасно», и она поймёт это по моему тону и обнимет меня или спросит, что случилось. Разве люди в ваше время не делают этого?

— Я полагаю, что да, иногда. Хотя, должен сказать, я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь называл меня… как это было слово?

— Капризный ребёнок.

— Ах да, как ребёнок.

— Что ж, привыкай к этому, Брайтонш… Генри. Это единственный способ выжить здесь.

Не то чтобы ему нужно было долго выживать. И вообще, зачем я ему это рассказываю? Он просто собирается просмотреть семейные архивы, выяснить всё, что ему нужно знать, а затем он вернется в своё время, прежде чем поймёт, что его ударило.

Максимум один или два дня.

Прямо перед сном я показываю ему, где находится ванная, и объясняю, как работает туалет, что, поверьте мне, я никогда не хотела бы делать снова. Я протягиваю ему свои самые мешковатые спортивные штаны и футболку штата Огайо, которая мне немного велика, но, вероятно, подойдет ему как вторая кожа. Пока Генри переодевается, я спускаюсь в гараж и достаю свой старый спальный мешок из хранилища, стараясь не производить слишком много шума — мама в последнее время плохо спит, и её легко разбудить. Спальный мешок пыльный и пахнет спреем от насекомых, смешанным с нафталином, но это сработает. Я уже всё приготовила, вытирая пыль влажной тряпкой, когда Генри на цыпочках возвращается в мою комнату, застегивая молнию на брюках.

Узкий, свободный. Узкий, свободный.

— Чудесно, — говорит он приглушенным шепотом.

— Эм, да. Я полагаю.

Он опускает шнурок и начинает осматривать свою рубашку, которая до смешного обтягивает и демонстрирует всё. Единый. Хребет. Из. Мышц.

Мои щеки пылают, и вместо этого я смотрю в пространство над его плечом.

— Я очень скучаю по длинным рукавам, — говорит он. — Скажи мне, разве ты не умираешь в такой лёгкой ткани?

— Ну, у нас есть такая маленькая штука, называемая печью, на зиму, которая согревает дом, — говорю я, — но в это время года она тебе на самом деле не нужна. Если ночью становится холодно, ты просто набрасываешь ещё одно одеяло, а если днём становится холодно, ты надеваешь свитер. У свитера рукава длиннее, — добавляю я, видя замешательство в его глазах.

— Очаровательно.

Если бы это сказал кто-нибудь другой, я бы подумала, что это сарказм. Но в его голосе слышится удивление, и я знаю, что он действительно очарован.

Я указываю на спальный мешок.

— Я устроила кровать на полу. Я могу взять это, если ты хочешь настоящую кровать, так как ты гость и всё такое.

Что я могу сказать? Моя мать правильно воспитала меня.

Он склоняет голову.

— Я не могу пойти на это. Я посплю на полу.

Я собираюсь сказать, одевайся и забирайся в постель, но, когда я отворачиваюсь, я кое-что понимаю.

Я поворачиваюсь назад.

— Это потому, что я девушка?

— Конечно.

Ладно, просто чтобы внести ясность.

— А ты парень?

Он ухмыляется.

— Я уверен в этом.

— Хорошо, так вот в чём дело. В моё время женщины равны мужчинам, а это значит, что я могу спать на полу так же, как и ты. Я бы, наверное, также сделала это лучше, — говорю я, поддразнивая его.

— Как, скажи на милость, ты бы «сделала это лучше»?

— Я бы… поспала подольше. И глубже.

— А.

— Вот что я тебе скажу, — говорю я, хватая свой рюкзак из угла комнаты и роясь в переднем кармане в поисках оставшихся денег из торгового автомата. Я вытаскиваю четвертак. — Сыграем. Победитель получает кровать. Орёл или решка?

Он скрещивает руки на груди.

— Орёл.

Я подбрасываю монету в воздух. Она закручивается спиралью кувыркаясь, приземляется мне на ладонь и…

— Орёл.

Так я внесла свою лепту в защиту женщин, сделав всё справедливым и равным.

— Кровать в твоём распоряжении.

Я начинаю двигаться к спальному мешку, но чувствую давление на тыльную сторону коленей, и мои ноги вылетают из-под меня. Моя голова откидывается назад, и моя шея прижимается к руке Генри.

— Что ты делаешь? — шиплю я.

— Несу тебя, — он пересекает маленькую комнату в полтора шага и бросает меня на кровать. — Я ценю ваш характер, мадам, но моя совесть не позволяет мне позволить вам спать на полу. Я понимаю, что в ваше время всё делается по-другому, но, пожалуйста, потешьте меня.

— Но я…

— И помни, — говорит он, глядя на меня сверху вниз, — я твой гость, и ты бы не хотела, чтобы я чувствовал себя неловко. Правильно?

— Я, эм, да.

Я не могу перестать смотреть ему в глаза. Сейчас они ярче, чем тогда, когда я впервые заметила их, когда он был в тени полога леса. Зелёные, как трава в пасхальной корзинке. Как неоново-зелёный мелок, который каждый ребёнок сводит к нулю, потому что он заставляет ласты Ариэль или гоночную машину Дейтона выскакивать со страницы.

— Я полагаю.

— Хорошо. Я рад видеть, что не всё изменилось за последние два столетия.

Он отстраняется от меня, и я прихожу в себя. Это то, через что проходит Мередит каждый раз, когда она рядом с парнем, который ей нравится? Не то чтобы мне нравился Генри, но он первый парень, который когда-либо ночевал в моей комнате. Ладно, он первый парень, который когда-либо вообще был в моей комнате.

Я ненавижу это. Это заставляет язык прилипать к небу, а разум становится совершенно пустым. Это отнимает каждую унцию контроля, а мне никогда не нравилось быть неуправляемой. Это может убить при моей работе, так что, что бы это ни было, что заставляет меня замечать цвет глаз Генри и его акцент, заставляет мой желудок слегка переворачиваться, когда он говорит, и заставляет меня забыть, что я даже не знаю, могу ли я доверять ему, это должно прекратиться.

Сейчас.

Генри скользит в спальный мешок, и я выключаю лампу на прикроватном столике, чтобы больше не смотреть на него. Жаль, что сейчас почти полная луна, и серебристый свет проникает сквозь мои тонкие занавески, скользит по его коже и делает его скулы ещё более острыми, углубляя тени под ними.

Я отворачиваюсь и вместо этого смотрю на дверь.

— Спокойной ночи, Винтер, — говорит он, его голос мягкий и тёплый, как свет свечи. — И спасибо тебе.

Один уголок моего рта приподнимается в улыбке.

— Не за что.

Я закрываю глаза, но не сплю. Вместо этого я думаю обо всех направлениях, которыми этот план может пойти не так. Из всех способов, которыми я могла бы попасться — и это даже не было бы худшей из моих проблем. Вся эта штука с пространственно-временным континуумом чрезвычайно деликатна. Одно неверное движение, и я могу разрушить вселенную, какой мы её знаем, и всё потому, что какой-то парень хочет вернуть своих родителей, и я думаю, что если я смогу помочь ему в этом, то, возможно, я тоже смогу вернуть своего отца.

И да поможет мне Бог — я ужасный человек, — но это того стоит.

ГЛАВА XVII

В моём сне папа стоит на тропинке в лесу, рядом с кучей почерневших листьев. Тьма сочится из пор листьев. Он наблюдает, как это происходит, повернувшись ко мне спиной, всё его тело застыло, как у трупа.

— Папа?

Я хочу подбежать к нему, но каждый шаг вперёд удерживает нас на одном и том же расстоянии. Я вижу его, но не могу прикоснуться к нему.

Он медленно поворачивается ко мне, его взгляд отрывается от листьев.

— Что ты наделала? — его голос глухой, металлический. Он звучит не так, как должен был быть, и это пугает меня больше всего на свете.

— Я не знаю, — говорю я.

Тени движутся за ним, хотя солнце уже высоко и лес должен быть безопасным.

— Что происходит?

— Ты не должна была пропускать его.

Мне нечего на это сказать. Я знаю, что он прав.

— Два члена совета исчезли, и он думает, что это как-то связано с тем, что случилось с тобой, — говорю я. — Думаю, он может нам помочь.

— Ему здесь не место.

Слёзы наворачиваются на глаза, но вовсе не печаль овладевает моим телом, заставляя пальцы сжиматься в кулаки, а сердце колотиться.

— Очень жаль, что ты больше не принимаешь решения, папа. Может быть, если бы ты не бросил нас, ничего этого не случилось бы. Ты когда-нибудь думал об этом?

Он не отвечает.

Я делаю шаг вперёд, потом ещё один, но расстояние между нами остается прежним.

— Зачем ты это сделал? Почему ты сошёл с тропинки?

Он моргает, а затем начинает исчезать. Не как дядя Джо, не в песчинках, из которых когда-то состояло его тело, а как призрак, становясь всё более прозрачным, пока не остаются только едва заметные очертания его плеч, ног, округлости его черепа.

— ОТВЕТЬ МНЕ! — кричу я.

— Проснись, — его голос разносится по ветру.

Что-то пищит позади меня.

— Я не могу…

Я падаю на колени. Замыкаюсь в себе.

— Я не могу справиться одна.

Бип-бип-бип. Бип-бип-бип.

— Винтер.

Он кладёт руку на мою щёку. Его обручальное кольцо поблескивает на солнце. Но когда я поднимаю на него взгляд, вокруг полная темнота, и из его глаз выползают черви.

«Проснись».

* * *

Генри трясет меня.

— Ты должна проснуться.

Мне требуется мгновение, чтобы точно вспомнить, кто он, почему он здесь и почему я всё ещё слышу писк из своего сна. Ещё один момент, чтобы осознать, что это мой будильник, и что он, вероятно, уже давно пищит. Если мама зайдёт проведать меня и увидит здесь Генри, мне конец. Засуньте меня в гроб и сделайте надгробную плиту с надписью: «У неё в комнате был мальчик, поэтому мать убила её. Пусть это станет уроком для всех».

— Эта твоя проклятая машина не останавливается…

Я отталкиваю его и хлопаю ладонью по кнопке отключения, затем щёлкаю выключателем рядом с ней. Часы показывают 6:52. Он звенит уже последние семь минут. К счастью, я слышу, как трубы лязгают в стенах — мама принимает душ. Вряд ли она слышит.

Я откидываю голову на подушку со стоном. Я засиделась допоздна, думая о работе, которая не должна требовать особых размышлений (патрулировать лес, поймать путешественника, отправить его обратно), и теперь мой мозг кажется липким, как будто он отслаивается от моего черепа и двигается обратно на место.

Генри берёт часы и переворачивает их.

— Что это за адское приспособление?

— Это будильник, — говорю я, мой голос глубокий и скрипучий ото сна. — Он тебя будит.

Он ставит его обратно.

— Очевидно, нет.

Я показываю ему язык, и он поднимает брови.

Я жду, пока мама выйдет из душа, затем проскальзываю в ванную с крошечной косметичкой, которую она купила для меня в средней школе, её содержимое практически нетронуто. Я работаю быстро, покрывая лицо пудрой, чтобы казаться бледнее, чем я есть на самом деле, и прислушиваясь к движениям мамы.

Когда я возвращаюсь в свою комнату, телевизор включен. Генри смотрит «Спасённые звонком»6.

— Мне кажется, я начинаю понимать ваш жаргон, — говорит он мне.

— Хорошо.

Хотя на самом деле это не так. Если бы я правильно выполняла свою работу, ему не нужно было бы понимать мой «жаргон». Он вернулся бы в восемнадцатый век и жил бы своей жизнью, как ему и полагалось.

Вообще-то, он был бы мёртв.

От этой мысли у меня сводит живот. Что я говорю? Он мёртв. Я могла бы отвезти его сегодня в Брайтоншир, и мы могли бы вместе посмотреть на его могилу. Просто потому, что он сидит в моей комнате, смотрит телевизор и носит мою футболку, это не значит, что он часть моего мира. Ему нужно вернуться, прожить свою жизнь и умереть так же, как и все остальные.

Я стараюсь не думать об этом долго — это слишком болезненно для семи пятнадцати утра.

— Например, — говорит Генри, — у тебя классные бриджи.

Я улыбаюсь.

— Брюки. Не бриджи. И это пижамные брюки, если быть более точным.

— Ах.

Он смотрит на мои ноги, и, хотя я знаю, что его интересует только ткань, я чувствую, что должна прикрыться.

— Па-джа-мас.

Это слово звучит странно на его языке, но, с другой стороны, так круто.

— Мы будем работать над этим, — говорю я.

Я говорю Генри подождать в комнате и не шуметь, а затем медленно спускаюсь по лестнице. Я морщусь при каждом шаге, прикрывая глаза рукой, как будто солнечный свет, льющийся через окна, причиняет физическую боль. Мама на кухне ест булочку с отрубями, собирая бумаги в свой портфель. В ту секунду, когда она видит меня, её глаза расширяются.

— Винтер? С тобой всё в порядке?

— Я не очень хорошо себя чувствую, — говорю я, падая на табурет у острова.

Мама хмурится и кладёт руку мне на лоб.

— Ты не чувствуешь, что у тебя жар.

Но я, должно быть, хорошо постаралась выглядеть жалкой, потому что она похлопывает меня по спине и говорит:

— Иди спать. Я позвоню в школу и скажу им, что ты сегодня будешь дома по болезни.

— Нет, я могу пойти…

Я устраиваю большое шоу, пытаясь встать, моя голова болтается на плечах, как будто она вот-вот отвалится.

— Не будь смешной, — говорит мама, прогоняя меня обратно. — Хочешь, я позвоню Джо и спрошу, сможет ли он патрулировать за тебя сегодня утром?

— Нет!

Последнее, что мне нужно, это чтобы Джо пришёл, пошарил вокруг и обнаружил в нашем доме путешественника, произносящего такие слова, как «круто» и «электричество».

Мама моргает.

— Я имею в виду, нет, не беспокойся об этом. Я могу позвонить ему. Ты же не хочешь опоздать на работу.

Она смотрит на часы.

— Ты будешь в порядке здесь одна? У меня целое утро лекций и несколько студенческих собраний во второй половине дня, но я могла бы прийти домой к обеду и приготовить тебе суп…

— Всё в порядке, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал хрипло. — Думаю, я всё равно буду спать весь день. Я знаю, где мы храним еду, если я проголодаюсь.

— Ты уверена?

Я киваю.

— Хорошо, — говорит она, закрывая крышку своего термоса. — Поспи немного, детка.

— Спасибо, мама.

Я поднимаюсь по лестнице, как девяностолетняя старуха, медленно и уверенно. Я горжусь своим представлением — я не симулировала болезнь с пятого класса, и я сомневалась, что смогу справиться с этим. Но в наши дни у мамы не так много возможностей нянчиться со мной, и она, вероятно, просто в восторге от того, что я посоветовалась с ней о своём решении вообще остаться дома, вместо того, чтобы напрягаться в школе, как обычно. Я пишу Мер и сообщаю ей, что остаюсь дома по болезни и не смогу заехать за ней.

Она отвечает: НЕЕЕЕТ. Ты не можешь быть больна!!! Сегодня вечером футбольный матч, и Тревор БУДЕТ ТАМ.

Конечно, он будет там. Он же в футбольной команде. Я борюсь с усмешкой, когда пишу ответное сообщение: Я очень больна. Я не думаю, что смогу прийти.

Мер: БУ.

Я: Прости.

Мер: Ты должна, по крайней мере, попытаться добраться до костра, так как он будет прямо по соседству.

Я: Что ты имеешь в виду?

Мер: Брайан Феррис разводит костёр у себя на заднем дворе. Он твой сосед, верно?

Я хмурюсь. Брайан Феррис ещё больше отшельник, чем я. Я бы никогда не подумала, что он пригласит всю школу к себе домой на костёр. Мне придётся приглядеть за этим. Убедиться, что никто не приближается к моему заднему двору.

Я: Да, он мой сосед. Хотя я не знаю, получится ли у меня это сделать.

Мер: Ну, ПОПРОБУЙ. Возможно, это твой единственный шанс заполучить пару на бал выпускников.

Я: Ой. Действительно ли это необходимо?

Мер: Правда причиняет боль.

Мама уходит в семь тридцать. Я стираю пудру с лица и быстро переодеваюсь для утреннего патрулирования. Я провожу Генри в папин кабинет, напоминая ему, чтобы он возвращал всё на свои места. Я приношу ему чашку кофе и клубничные печенюшки, которые, по его словам, являются самым вкусным блюдом, которое он когда-либо ел.

Я хватаю свою куртку из прихожей на тот случай, если на улице наконец-то будет похоже на октябрь, но не повезло. Воздух уже напоминает августовское утро, несмотря на то, что до Хэллоуина осталось всего две недели, и влага скользит по моей коже, когда я направляюсь в лес.

* * *

Что бы ни заставляло чёрные листья распространяться от дерева к дереву, вонять гнилью и выкачивать чёрный ихор из трещин в коре, как кровь из артерии, это становится всё хуже.

Я не чувствую путешественников в своём секторе, но всё равно хожу по тропинкам, считая заражённые деревья. Это никак не может быть совпадением; время выбрано слишком идеально. Это, наверное, связано с исчезновением Агустуса и Селии, и, возможно, даже с исчезновением папы, хотя последнее, по общему признанию, является натяжкой, учитывая, что он исчез почти два года назад. Но надежда не позволяет мне отказаться от такой возможности, особенно когда Генри нашёл имя моего отца среди вещей своих родителей.

Подсказка. Связь. Возможность. Это всё, что мне нужно, чтобы подстегнуть себя. Чтобы верить.

Я останавливаюсь у дерева, на котором нет ничего, кроме чёрных листьев, его форма сгорблена и изогнута, как позвоночник старухи.

Дядя Джо появляется рядом с моим плечом, бесшумный, как призрак.

— Оно умирает, не так ли? — спрашиваю я, не отрывая глаз от дерева.

— Да.

— Что это? Что с ним происходит?

— Похоже на последствия проклятия дракона, — отвечает он, — древнего паразитического растения, которое раньше росло в лесу. Оно прикреплялось к дереву и высасывало из него жизнь, чтобы расти. Но это… — он качает головой. — Это совсем другое дело. Я никогда не видел такого масштабного вторжения без какой-либо видимости проклятия дракона поблизости.

— Ты сказал: ‘раньше росло в лесу’. То есть, его больше нет?

— Его не должно быть. Проклятие дракона было единственным известным эффективным ядом против нашего бессмертия. Большинство наших людей просто держались от него подальше, но потом, почти пятьсот лет назад, Древний по имени Варо использовал растение в качестве оружия в попытке свергнуть совет. К счастью, его план был раскрыт до того, как он смог причинить кому-либо вред, и совет постановил уничтожить все проклятия дракона, чтобы никто больше не мог использовать его в качестве оружия.

— Но, если все они были уничтожены, как оно могло вернуться?

— Я не знаю.

Они подслушали разговор, который не должны были слышать. Они не могли точно сказать, кто говорил, так как не могли видеть их лиц, но стало ясно, что назревает заговор с целью свержения совета.

Это не может быть совпадением.

Я пытаюсь сделать, чтобы это звучало так, как будто это не то, о чём я думала со вчерашнего вечера, когда я спрашиваю:

— Но почему кто-то хочет свергнуть совет?

Он вздыхает.

— Чтобы понять это, тебе нужно понять Варо. Он отличался от остальных членов совета. Лес приводил его в восторг. Он ни о чём другом не говорил, ни о чём другом не думал. Он проводил дни, недели, прогуливаясь по тропинкам. По его словам, здесь есть потенциал. Магия. Сила, превосходящая наши самые смелые фантазии. Всё, что нам нужно было сделать, это протянуть руку и взять это.

— Что с ним случилось? — спрашиваю я.

— Совет испугался его. Они сказали, что ни один человек не должен иметь власти над лесом. Лес контролирует себя. Пытаться изменить это означало бы нарушить естественное равновесие мира. Но он отказался слушать. Он черпал силу из леса. Больше магии, чем должен обладать любой член совета. Он стал зависимым. Он вбил себе в голову, что может использовать свою новую силу во благо. Вернуться в прошлое и исправить ошибки, совершенные другими.

— Но это же смешно. Он изменил бы время, основываясь на своих собственных предубеждениях, и поставил бы под угрозу всю человеческую расу.

Джо кивает.

— Совет был такого же мнения, и они сделали единственное, что могли. Они выгнали его, лишили титула члена совета в соответствии с древним ритуалом и отправили через порог в то время и место, где он мало что мог изменить.

— Возможно ли, что то же самое происходит снова?

Он изучает меня, как всегда, прищуривая глаза, когда он думает, что я что-то замышляю. У меня пересыхает в горле под его пристальным взглядом, но я отказываюсь сглатывать, чтобы он не принял это за признак вины, что было бы очевидным.

— Полагаю, это возможно, — говорит он, наконец, разрывая зрительный контакт. — Сторонники Варо так и не были найдены.

Он смотрит на дерево ещё мгновение.

— Я передам эту информацию совету, но мы должны быть очень осторожны с тем, кому мы доверяем прямо сейчас. Если сторонники Варо действительно прибегают к своим старым уловкам, замаскированным врагом может быть кто угодно, — он бросает взгляд на меня. — Кто угодно.

Я сжимаю руки в кулаки, чтобы они не дрожали. Он не знает о Генри. Он никак не мог этого знать. Не. Смотри. Виновато.

— Я понимаю.

Он смотрит на меня ещё несколько минут, затем кивает, как будто вопрос решен.

— Кстати, — говорю я до того, как он успевает уйти, — если мама спросит, ты сегодня утром взял моё патрулирование.

— Зачем мне говорить ей такие вещи?

— Потому что я осталась дома больной.

— По-моему, ты выглядишь прекрасно.

Я говорю первую ложь, которая приходит на ум.

— Мне нужен был перерыв после того, что случилось прошлой ночью.

Его черты лица смягчаются при этом напоминании.

— Как ты справляешься?

— Хорошо, наверное. Мне приснился кошмар о папе.

— Ты уверена, что это всё, что не так?

Нет, но сейчас в моей жизни слишком много неправильных вещей, чтобы их можно было сосчитать.

— Я просто устала.

— Может быть, твоя мать права. Может быть, тебе стоит подумать о домашнем обучении.

— Да, — говорю я. — Может быть.

ГЛАВА XVIII

Когда я возвращаюсь, Генри всё ещё в папином кабинете.

Я останавливаюсь в дверном проёме и прислоняюсь спиной к массивной дубовой раме, изготовленной сотни лет назад. Стены тёмно-синего цвета; панели высотой до пояса из того же тёмного дуба, что и дверь, и книжные шкафы. Напротив меня у стены есть камин, обрамлённый двумя длинными узкими окнами, которые выходят на деревья, растущие вдоль 315-й трассы. Они начали менять цвет за ночь, догоняя наш лес. Скоро их листья опадут, и снег покроет землю. Если бы папа всё ещё был здесь, он бы позвал меня в кабинет посмотреть на оленей на закате. Мы могли видеть их только из передних и боковых окон дома; они никогда не заходили в наш лес. Я всё ещё вижу себя четырнадцатилетней, стоящей у окна с кружкой горячего шоколада в руке, зелёную гирлянду, обвивающую каминную доску, папу, стоящего позади меня, когда мы смотрели, как олень скользит по снегу.

Прошло слишком много времени с тех пор, как я была здесь.

Я прочищаю горло. Генри поднимает взгляд от стола, на котором лежат три раскрытые книги из пожелтевшего, смятого пергамента. Его волосы растрёпаны и свисают набок, как будто он всё утро проводил по ним руками, и он снова одет в свою собственную одежду.

— Ты когда-нибудь слышал о проклятии дракона? — спрашиваю я его.

Генри морщит лицо, размышляя.

— Насколько я могу припомнить, нет.

Я пересекаю комнату и сажусь в кресло для чтения в углу, зажатое между окном и книжным шкафом.

— А как насчёт Древнего по имени Варо?

— Тот Древний, который хотел свергнуть совет?

Я киваю.

— Я не очень много знаю о нём; только то, что когда-то он был уважаемым старейшиной, но его жадность заставила его переусердствовать и, в конце концов, он был изгнан из леса, — говорит Генри, и на его губах играет лёгкая улыбка. — Мои родители использовали это как поучительную историю всякий раз, когда мне хотелось бросить вызов их авторитету. Почему ты спрашиваешь?

Я размышляю, как много я должна ему рассказать. Слова дяди Джо звучат у меня в ушах — любой может быть замаскированным врагом, — но единственная причина, по которой я знаю столько, сколько знаю, это Генри, и, если он прав, что папа каким-то образом связан с исчезновением его родителей, я должна ему довериться. И если Генри лжёт мне, что ж… Я разберусь с этим, когда придёт время. Но сейчас я решаю выложить всё это, объяснив связь Варо с проклятием дракона и то, как его сторонники так и не были найдены.

— Как ты думаешь, возможно ли, что за всем этим стоит один из сторонников этого парня Варо? — спрашиваю я.

— Я полагаю, что всё возможно.

Я указываю на открытые книги перед ним.

— Что ты нашёл?

— Старые трактаты, — говорит он. — Дневники, датируемые двенадцатым веком. Самый последний, — он поднимает книгу в мягкой коричневой коже, — принадлежит твоему дедушке. Я не нашёл ни дневника твоего отца, ни твоего.

— Это потому, что у меня его нет, и у папы тоже не было.

Генри хмурится.

— Ты уверена в этом?

— Вполне.

Он бы показал мне, если бы вёл дневник. Он показал мне дедушкины и все остальные, хотя я смогла прочитать только записи, датируемые концом 1600-х годов, прежде чем все эти «твои» и «ты» странные курсивы стали слишком запутанными. Я всегда предполагала, что мне повезёт больше с чтением средневековых текстов, когда я стану старше, но после того, как папа исчез… Как я уже сказала, прошло слишком много времени с тех пор, как я была здесь.

— Мне кажется, он не видел в этом особого смысла.

— В этом есть очень особый смысл, — говорит Генри. — Разве твой отец никогда не говорил тебе, что это одна из твоих обязанностей: вести учёт того, как меняется лес? Сколько путешественников проходит через него ежедневно, откуда и когда они прибывают, какие пороги необычайно активны…

— Хорошо, я поняла, — говорю я. — И да, я сообщаю об этих вещах совету, но папа никогда не говорил мне вести дневник.

— Может быть, он вёл один за вас обоих?

Я качаю головой.

— Нет, он бы сказал мне. Он бы заставил меня прочитать это.

Но моё сердце пронзает острый укол сомнения. Может быть, он ждал, пока я не подрасту и не продвинусь дальше в своих уроках. Или, может быть, были аспекты, которые он не хотел, чтобы я читала. Аспекты, которые он хотел сохранить в секрете.

Генри чертыхается себе под нос.

— Что? — спрашиваю я. — Что ты надеялся найти?

Он качает головой.

— Я не совсем уверен, — признается он, — но я надеялся, что дневник твоего отца содержит какой-то ключ к пониманию того, что с ним случилось. Я подумал, что, возможно, если бы я мог найти в этом какой-то смысл, я смог бы понять, что случилось с моими родителями.

— Поверь мне, я искала все мыслимые улики после того, как он исчез, но ничего не было. Ничего нет.

— Это нелогично, — говорит он. — Каждый страж с момента подписания Соглашения ведёт учет путешественников, которые пересекают их территорию. Почему бы твоему отцу этого не делать?

Может быть, потому что он ненавидел лес? Это был его маленький грязный секрет, который вообще не был большим секретом. Мама пыталась скрыть это от меня в его худшие дни, говоря, что у него просто плохое настроение, а потом водила меня в кино или по магазинам, пока папа отсиживался в кабинете с бутылкой виски.

Но был один раз, когда её не было дома, один раз, когда я сидела здесь с ним после «инцидента» в лесу, о котором он отказался мне рассказать.

— Ничто из того, что мы делаем, на самом деле ничего не значит, — сказал он между глотками, баюкая бутылку. — Неужели ты этого не понимаешь? Это одна большая, жирная шутка. Нет, нет, нет. Всё гораздо хуже. Это проклятие. Я только хотел бы вернуться в прошлое и ударить больного сукина сына, ответственного за это.

Я закрываю глаза. Когда я открываю их, мне снова шестнадцать, и сидит напротив меня не папа, а Генри.

— Я не знаю, что тебе сказать, — говорю я. — Я никогда не видела своего отца с дневником.

— Ты никогда не видела его с ним, — говорит он. — Возможно ли, что дневник видела твоя мама?

— Думаю, всё возможно.

Генри прижимает сложенные домиком пальцы к губам, размышляя.

— Возможно ли также, что он мог спрятать дневник?

— Зачем ему это делать? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Возможно, он защищал тебя от чего-то?

Я не обязана отвечать. Моё молчание говорит само за себя.

Генри наклоняется вперёд.

— Где бы он мог его спрятать?

ГЛАВА XIX

Я веду Генри на чердак. Это единственное место, которое пришло на ум, где что-то можно было бы должным образом спрятать в этом доме. Это большой чердак, но он не кажется большим из-за того, что загромождён коробками, пылью и паутиной. С потолка свисают три лампочки, но я могу дотянуться только до первой, дальше коробки преграждают нам путь. Я дёргаю за шнур, и лампочка загорается, являя нам всё, начиная от сундука, полного старых романов в мягкой обложке, которые мама клянется, что на днях отдаст на благотворительность, и, заканчивая рождественскими украшениями, которые не вешали с тех пор, как исчез папа. Ещё дальше, стоит старая мебель и картины в гигантских рамах, прикрытые тканью. Они всегда выводили меня из себя. Раньше я думала, что кому-то было бы так легко спрятаться там, в тени, прикрывшись покрывалом. Ожидая идеального момента, чтобы позволить ткани соскользнуть с их скелетообразного призрачного тела, обхватить костлявыми пальцами шнур и выключить свет.

— Как ты думаешь, где он мог его спрятать? — спрашивает Генри, опускаясь на одно колено и вытирая ладонью пыльную крышку старого видеомагнитофона.

Он морщит лицо, когда поднимает его, осматривает, а затем бесцеремонно бросает на пол рядом с собой. Пластиковый уголок откалывается и падает в щель между половицами.

— Эй, осторожнее с этим. Как моя мама должна показывать старые, постыдные домашние фильмы обо мне, если он сломан? — я делаю паузу. — Хотя в следующий раз бросай сильнее.

Но Генри не слушает. Он нашел сундук с романами в мягкой обложке, и его глаза практически вылезают из орбит, когда он смотрит на обложки с разрывающимися корсажами.

— Эти, э… э… — он прочищает горло. — То есть книги, безусловно, немного изменились с моего времени.

Я отодвигаю сундук в сторону.

— Если бы папа спрятал что-нибудь здесь… а это большое «если», то он бы не положил это рядом с входом, где мама или я могли бы это найти. Так что давай. Помоги мне прорыть туннель.

На то, чтобы добраться до второй лампочки в середине чердака, уходит больше часа. Мы вернулись на несколько десятилетий назад, и каждый раздел был представлен очень специфическими предметами: мои старые куклы Барби и духовка «Лёгкая выпечка» в коробках вместе со старыми фотоальбомами и моей первой парой походных ботинок; выпускные платья с подплечниками, которые, я не могу поверить, когда-то носила мама; Нинтендо и игрушки Атари, сидящие бок о бок; фигурки героев «Звёздных войн» из тех времён, когда папа был ребёнком.

— Мы должны начать искать здесь, — говорю я, когда папины детские игрушки начинают перерастать в мебель 1950-х годов и жутких фарфоровых кукол.

Никто никогда не вернулся бы так далеко, что делает это довольно хорошим укрытием.

Генри чешет шею.

— Нам ещё через многое предстоит просмотреть.

— Моя семья живёт в этом доме с 1794 года, — говорю я. — За это время можно оставить много мусора. Я думаю, никто никогда не хотел брать на себя инициативу по его очистке.

Он кивает.

— Бывают моменты, когда, проходя по моему дому, я не знаю, действительно ли я живу в восемнадцатом веке, или я вернулся в средневековье, или, возможно, в Тёмные века, если говорить о некоторых уборных. Тебе повезло, — он встречается со мной взглядом. — По крайней мере, у тебя есть связь с этими артефактами. У меня нет никакой реальной связи с доспехами в залах или портретами людей, которые жили в поместье до того, как мои родители поселились там. Временами мне кажется, что я вторгаюсь в чужую жизнь, которая принадлежала кому-то другому.

— Что с ними случилось? Семья, которая жила там до твоих родителей?

Генри снимает салфетку со старинного комода и начинает рыться в ящиках.

— Я не уверен. Мне сказали, что семья обанкротилась и не могла заботиться ни о своей земле, ни о своих арендаторах. Мои родители предложили им более чем справедливую цену за собственность, и они ухватились за шанс освободиться от земли и ответственности. Теперь, несколько сотен лет спустя, мои родители — барон и баронесса, земля плодородна, арендаторы хорошо питаются, а Агустус и Селия умеют использовать свою магию так, что никто не задаётся вопросом, почему это барон и баронесса никогда не стареют, или, почему баронесса никогда не выглядела беременной до рождения их сына.

Он открывает нижний ящик и достаёт книгу в кожаном переплёте с тонкими страницами. Моё сердце замирает, когда он открывает её. Он качает головой, разворачивая её, чтобы показать мне слова «Библия короля Якова» на первой странице. Он кладёт её обратно в ящик и подходит к приставному столику.

— Какую магию они творят? — спрашиваю я.

Кроме моей монеты и чудес самого леса, единственная истинная форма магии, которую я когда-либо видела, была только благодаря дяде Джо. Я имею в виду, я всегда предполагала, что члены совета обладают подобными способностями, но странно слышать, что это действительно сказано вслух. Узнать эти маленькие детали о людях, которые так сильно контролируют мою жизнь и в то же время дают мне так мало информации о своей собственной.

— Моя мать — целительница, — говорит он, между его бровями пролегает морщинка, когда он отодвигает стопку старых газет и журналов в сторону, — а мой отец немного умеет читать мысли. Он не может читать твои мысли в твоём мозгу, но он очень хорошо умеет читать людей. Он знает, когда они лгут, когда ими манипулируют или они манипулируют, и он может сказать, является ли человек хорошим и заслуживающим доверия по самой своей сути, — он смеется. — Взрослея, было очень трудно проносить мимо него разбитые вазы и украденные сигары. Полагаю, что именно благодаря его интуиции мои родители в первую очередь узнали о заговоре.

Я тяну салфетку со старого туалетного столика. На его поверхности всё ещё лежит расчёска с опаловой ручкой и серебряными гребнями. Я беру старую баночку из-под косметики и открываю крышку. Она пахнет розами.

Всякий раз, когда я приходила сюда, чтобы помочь маме собрать украшения или убрать какие-то коробки, мне следовало задавать больше вопросов. О нашей семье, о том, как каждый отдельный человек, страж или супруг, справлялся с ответственностью за лес. Я должна была использовать каждую возможность, которая у меня была, чтобы лучше подготовиться к тому дню, когда папы больше не будет здесь, чтобы помочь мне.

Я не могу с уверенностью сказать, что знала бы, что делать сейчас, если бы имела эти знания, но дело не в этом. Суть в следующем: папы больше нет, и не имеет значения, что я была всего лишь ребёнком, который не понимал, что его могут забрать у меня за время между тем, как я легла спать однажды ночью и открыла глаза на следующее утро.

Я должна была спросить.

* * *

В обеденный перерыв звонит мама, чтобы узнать, как у меня дела. Я обещаю ей, что забочусь о себе, и что на самом деле чувствую себя немного лучше, что является полной ложью — я чувствую себя в миллион раз хуже, чем когда проснулась этим утром. Я хочу спросить её, вёл ли папа дневник, не скрывал ли он от меня больше секретов, чем я предполагала, но это только вызовет у неё подозрения. Я спрошу её, когда она вернётся домой, как будто это просто случайная мысль, которая пришла мне в голову, когда я лежала больной, а не важный, потенциально изменяющий жизнь вопрос, которым он действительно является. Мама говорит мне, что в последнюю минуту было назначено собрание преподавателей, но к половине седьмого она будет дома со всеми ингредиентами для своего знаменитого куриного супа.

После того, как я вешаю трубку, я делаю Генри сэндвич и говорю ему, что он может оставаться на чердаке, если хочет, но только до шести, после чего ему нужно будет спрятаться в моей комнате и нырнуть в шкаф, если кто-то, кроме меня, ворвётся в дверь моей спальни.

Мне нужно проветрить голову. Я быстро принимаю душ, горячая вода скользит по моей коже, ослабляя вездесущие узлы в плечах и вдоль позвоночника. Я слишком взвинчена, чтобы стоять неподвижно достаточно долго, чтобы высушить волосы, поэтому я даже не утруждаю себя этим и тут же ухожу в лес.

Листья такие яркие, когда послеполуденное солнце отражается от них, собор из красных и золотых бриллиантов, простирающихся над моей головой, насколько я могу видеть, что я ничего не могу сделать, кроме как остановиться на мгновение и посмотреть. Я не в первый раз вижу это зрелище, но оно одновременно прекрасно и трагично. Прекрасно, так как листья — это кристаллизованный огонь, колышущийся на ветру; трагично, потому что они мимолётны. Красиво, потому что они здесь; трагично, потому что папы нет.

Поперёк тропинки лежит ветка. Я отбрасываю её ногой. Она катится в полутора метрах передо мной и останавливается. Я снова пинаю её ногой.

Я не превращусь в своего отца, смеющегося над своей работой в лучшие дни, пьющего до потери сознания в худшие. Конечно, это было только ближе к концу, и мне интересно — если бы у него действительно был дневник, смогла бы я сейчас просмотреть его и отыскать запись, где всё изменилось? В тот день, когда мой отец начал пить больше, чем следовало? В тот день, когда он начал отдаляться от нас? От леса? Это происходило так постепенно, но должен же был быть какой-то провоцирующий момент.

Счастливые люди не прикладываются к бутылке просто так, без причины.

Я приближаюсь к пониманию того, что с ним случилось — я чувствую это глубоко в своей душе стража — и впервые я не уверена, что хочу это знать.

Я нахожу только одного путешественника в своём секторе: Санкт-Петербург, 1917 год. Он одет в хорошую военную форму, с золотыми позументами, ниспадающими с плеч, и блестящими золотыми пуговицами на шинели. У него каштановая борода и добрые голубые глаза, и я боюсь, что он может быть Романовым или как-то связан с ними. Я хочу предупредить его о том, что его ждёт, но не делаю этого. Я не могу. Поэтому я отправляю этого человека обратно в Санкт-Петербург и, возможно, навстречу его смерти от рук революции.

Иногда эта работа действительно отстой.

Я не слежу за временем — я просто иду и иду, пока, наконец, у меня не сводит живот, и я не понимаю, что свет тускнеет. Я возвращаюсь к своему порогу, размышляя, не начать ли мне вести дневник, как стражи до меня. Интересно, почему я никогда не расспрашивала об этом папу, почему мне никогда не казалось странным, что у нас были все эти архивные материалы, к которым мы могли получить доступ, но мы не оставляли ничего нового для следующего поколения.

Шаги сапог, мягкие, как стук дождя, эхом отражаются от деревьев. Я поворачиваю голову на звук. Моя первая мысль — о дяде Джо. Я не чувствую никаких путешественников, и, насколько я знаю, стражи никогда не покидали свои сектора, чтобы войти в чужие. Но человек, который появляется передо мной, скользя между деревьями, в длинном чёрном плаще, развевающемся вокруг его ног, не дядя Джо. Его воротник поднят, так что я не вижу его лица, но облако белых, как берёза, волос покрывает его голову.

Мои инстинкты подсказывают мне, что что-то не так, но у меня есть работа, которую нужно сделать, поэтому я зову его.

— Сэр?

Он останавливается, затем медленно поворачивается, открывая древнее лицо, похожее на высохший камень, и бледно-аметистовые глаза. И вот тогда я понимаю, что он не стоит на тропинке.

Он внутри леса.

Мы смотрим друг на друга, старик так же заворожен мной, как и я им.

Мой голос подводит меня. Я прочищаю горло и пытаюсь снова.

— К-кто вы?

Он не отвечает. Вместо этого он наклоняет голову, глядя на меня, а затем хлопает в ладоши. Густые завитки обсидианового дыма вьются из его ладоней. Он шепчет что-то на языке Древних, но я слишком далеко, чтобы разобрать. Дым превращается в столб, запутываясь в ветвях над нами, заглушая последние золотые лучи заката.

Старик встречается со мной взглядом и произносит одно ясное слово.

— Тирл'ази.

Тени отделяются от коры окружающих меня деревьев, аморфные сгустки, которые превращаются в смутно напоминающие человеческие фигуры с раздутыми головами и рядами сверкающих белых зубов.

Часовые.

Тропинка прогибается под моими ногами. Деревья изгибаются и раскачиваются, их ветви изгибаются и тянутся ко мне. Это прямо как в моём кошмаре. Лес превратился из дня в ночь за считанные секунды, но это не сон. Это реально.

Я бегу.

Тени проплывают мимо меня, тропинка проваливается и изгибается подо мной, так что в один момент я слишком сильно ударяю ногой о землю, посылая стреляющую боль в голень, а в следующий — я падаю, вниз, вниз, вниз, навстречу тропе. Я сжимаю монету между пальцами.

«Джо, — я мысленно кричу. — Ты мне нужен!»

Лес скрипит и стонет вокруг меня, изголодавшееся существо, жаждущее крови. Ветка пересекает тропинку. Я отклоняюсь в сторону как раз вовремя, так что она цепляется за край моей рубашки, отрезая кусок ткани вместо моей кожи.

Я оглядываюсь через плечо, но ничего не вижу за стеной теней, надвигающихся на меня. Я заставляю себя смотреть вперёд и…

Врезаюсь в дерево.

Нет, не дерево. Человек. Я отшатываюсь назад, потянувшись за своим ножом.

— Вин, это я.

Дядя Джо хватает меня за плечи, его глаза расширяются, когда он видит сцену позади меня.

— Боже мой, — шепчет он. — Это он.

— Кто?

Я пытаюсь повернуть назад, но Джо толкает меня вперёд, крича, чтобы я бежала. Он следует за мной, шепча заклинания на своём древнем языке. Дым, который клубился над пологом леса, разбивается, как зеркало, осыпаясь на нас осколками стекла. Я падаю на землю, прикрывая голову, но стекло превращается в чёрную пыль и покрывает землю, как снег.

Возвращается солнечный свет. Часовые кричат, пронзительный звук эхом отражается от деревьев, когда они исчезают в выдолбленных брёвнах и тёмных норах. Темнота. Это то, о чём говорил французский путешественник. Вот почему он не хотел оставаться в тени. Они не могут выйти на солнечный свет. Даже сейчас, когда солнце померкло и находится низко над горизонтом, этого достаточно, чтобы мы были в безопасности. Я кладу руки на колени и делаю глубокие, судорожные вдохи.

— Кто, чёрт возьми, это был? — хриплю я.

— Варо, — говорит дядя Джо. — Он вернулся.

ГЛАВА XX

— Что ты имеешь в виду, он вернулся? Я думала, его изгнали!

— Это был он.

Дядя Джо потирает рот рукой, качает головой взад и вперёд, как будто не может понять этого.

— Он, видимо, нашёл какой-то способ вернуться.

— Он стоит за тем, что происходит в лесу?

— Я не знаю, — говорит Джо. — Но я собираюсь это выяснить.

— Чем я могу помочь?

— Ты можешь идти домой и ждать, пока у меня не появится больше информации.

У меня отвисает челюсть.

— И это всё? Пойти домой и быть хорошей маленькой девочкой?

— Для начала, да. Солнце садится, и я буду проклят, если с тобой что-нибудь случится.

— Отлично. Но тебе лучше дать мне знать, как только что-нибудь услышишь.

Мне не нравится мысль о том, что Джо столкнётся с этим в одиночку, особенно когда мы понятия не имеем, кто сторонники этого парня и почему он вернулся. Не тогда, когда люди продолжают исчезать, а лес отравляется единственной вещью, которая может убить Древних.

Он кивает.

— А теперь иди домой.

— Будь осторожен, — говорю я его уже исчезающей фигуре.

Я не могу потерять и его тоже.

Его улыбка превращается в пыль, уносимую ветром.

— Всегда.

* * *

Мама заезжает на подъездную дорожку, когда я выхожу из леса. Она наблюдает за слабой оранжевой линией на горизонте, размытой темнотой, а затем её взгляд находит меня. Всё её тело съёживается, и, хотя я отсюда не слышу вздоха, я знаю, что он сильный.

Ей не нужно знать, что произошло в лесу. Ещё один предсмертный опыт для меня, вероятно, стал бы слишком большим для неё, чтобы справиться. В лучшем случае у неё будет полный нервный срыв, и, вероятно, к Рождеству она попадёт в больницу от истощения или недоедания. В худшем случае она похитит меня и попытается увезти куда-нибудь, где лес не сможет меня достать, даже если такого места не существует. И поэтому после разминки я встречаю её на подъездной дорожке с самой яркой улыбкой «ничего-плохого-не-случилось-пока-тебя-не-было», на которую только способна. Она хватает с заднего сиденья коробку, полную бумаг.

— Извини, я опоздала, — говорит мама, кладя коробку на багажник и доставая другую. — Я пыталась добраться до заката, но на дороге была пробка…

— Мама. Тебе позволено жить своей жизнью, ты же знаешь. Тебе не обязательно быть здесь каждый раз, когда садится солнце.

Она останавливается.

— Обязательно.

Я не спорю с ней.

— Что ты вообще здесь делаешь? Я думала, ты собираешься позвонить своему дяде.

— О, я, эм, я звонила, но потом я вздремнула после обеда и почувствовала себя намного лучше. Должно быть, я просто перестаралась прошлой ночью.

Мама смотрит скептически.

— Ох?

— Да. Я имею в виду, вот прям, как ты всегда мне это говоришь. Мне нужно притормозить, пока моё тело не сделало это за меня. Я думаю, это был просто один из тех дней.

Это карточка «ты-мне-говорила-так», которую я держу в заднем кармане, и я чувствую себя ужасной дочерью, рассказывающей такую откровенную ложь, но это работает.

— Ну, тебе всё равно следует успокоиться, — говорит она, смягчаясь. — Что ты скажешь о вечере кино матери и дочери?

Я хватаю коробку с багажника и пытаюсь быстро соображать. Обычно я была бы только за вечер кино, но я не хочу оставлять Генри одного в своей комнате, Бог знает насколько, пока он занимается, Бог знает чем.

— Эм, да, звучит заманчиво, но я вроде как пообещала Мередит, что пойду на эту вечеринку у костра сегодня вечером, если буду чувствовать себя лучше.

Правда? Это действительно было первое, о чём я подумала? Неужели, в самом деле, не было других вариантов?

— Ты была слишком больна, чтобы идти в школу, но ты хочешь пойти на костёр?

— Я не хочу идти, но костёр по соседству с кучей пьяных подростков означает много пешеходов у порога.

Мама смотрит вдаль на дом Брайана.

— Ты не могла бы просто наблюдать за ними из дома?

Да, это была моя первоначальная мысль, пока мой страх, что мама найдёт Генри, не пересилил моё отвращение к школьным вечеринкам.

— Было бы легче присматривать за ними на вечеринке. Кроме того, я знаю, ты очень хочешь, чтобы я больше общалась вне школы. Знаешь, была нормальным подростком.

Мама смягчается, и мне приходится бороться с желанием поморщиться. Я собираюсь расплачиваться за это сама-знаешь-что в карме.

— Во сколько этот костёр?

— Я не уверена, — говорю я. — После футбольного матча.

— Ты тоже собираешься на него?

— Нет, если я смогу предотвратить это.

Мама выгибает бровь.

— Я хочу сказать… Я думаю, что прилягу после ужина и сначала ещё немного отдохну, — говорю я. — Просто чтобы убедиться, что в состоянии выйти.

— Хорошо, но ты должна мне вечер кино матери и дочери.

— Договорились.

ГЛАВА XXI

Генри сидит за моим столом и листает «Повелителя мух», когда я проскальзываю в свою комнату. Он смотрит на меня, нахмурив брови.

— Эти дети — язычники.

— В том-то и дело, — говорю я. — Есть какие-нибудь успехи на чердаке?

Генри вздыхает и кладёт книгу себе на колени.

— К сожалению, нет, но я не теряю надежды.

— Тем не менее, мы должны придумать запасной план, на всякий случай. Даже если мы найдём дневник — в чём я сильно сомневаюсь, — нет никакой гарантии, что в нём будет что-то полезное.

— Я приму это к сведению.

Его тон лёгок, но я могу сказать по тому, как он расправляет плечи, как напрягается его челюсть, когда он стискивает зубы, что он обеспокоен. Я хочу утешить его, обнять и сказать, что всё будет хорошо. Но я не знаю его достаточно хорошо, чтобы прикоснуться к нему, и правда в том, что я не знаю, всё ли будет хорошо, и хотя иногда мне кажется, что я только что и делаю, так это лгу, я не хочу лгать ему.

— Генри, кое-что случилось. В лесу.

Он вскакивает со стула и пересекает комнату, направляясь ко мне.

— С тобой всё в порядке?

— Да, я в порядке, но, — я делаю глубокий вдох, — Варо вернулся.

— Варо? Тот Древний, которого изгнали?

Я киваю.

— Я видела его. В лесу. Дядя Джо подтвердил, что это был он. И что бы он ни задумал, ему не понравилось, что я его увидела.

Я рассказываю Генри, как он хлопнул в ладоши и превратил день в ночь. Как лес отвернулся от меня.

— Если бы Джо не появился вовремя, я не знаю, что бы случилось.

Генри бледнеет.

— Если он тот, кто стоит за всем этим… Если он пытался причинить тебе боль только за то, что ты его увидела… — он сглатывает. — Что он сделал с моими родителями?

— Эй.

Он не смотрит на меня.

Ох, к чёрту то, что я недостаточно хорошо его знаю. Неуверенно я тянусь к нему, обнимаю его за плечи и прижимаю к себе. Сначала его тело напряжено, сопротивляется, но я не отпускаю его.

— Мы не знаем, что случилось с твоими родителями, но сейчас нет причин думать о худшем.

Конечно, у меня возникла та же мысль. Если они действительно исчезли из-за того, что слишком много знали, вероятность того, что Варо оставит их в живых, учитывая его послужной список, невелика. Но я пока не могу позволить Генри потерять надежду. Отчасти потому, что я не могла видеть тот же пустой взгляд в его ярко-зелёных глазах, который я вижу у мамы каждый день, а отчасти потому, что я не могу выкинуть из головы образ папиного имени на столе родителей Генри. Если папа как-то связан со всем этим, я должна выяснить, как, и я боюсь, что если я потеряю Генри сейчас, то никогда этого не сделаю.

— Поспешные выводы нам не помогут, — продолжаю я, — и уж точно не помогут им. Нам просто нужно придерживаться курса, хорошо?

Он делает глубокий вдох и, наконец, кивает.

— Ты права, — соглашается он. — Конечно, ты права.

Но кровь всё ещё не вернулась к его щекам.

Я отпускаю его и делаю шаг назад, прикусывая нижнюю губу.

— Итак, я знаю, что ты меньше всего желаешь сейчас уходить, но мы должны.

Его глаза расширяются.

— Почему? Варо придёт? Ты в опасности?

Я отмахиваюсь от его тревоги.

— Нет, ничего подобного. Сегодня вечером в доме моего соседа будет костёр. Там будут все дети из моей школы, и это своего рода угроза безопасности. Мне нужно быть там, чтобы присматривать за ними, и мне нужно вывести тебя из дома, чтобы мама не увидела тебя, пока меня не будет. Я знаю, это ужасно с моей стороны просить тебя пойти на вечеринку вместо того, чтобы провести ночь, делая всё возможное, чтобы найти твоих родителей, но…

— Винтер.

Он берёт меня за подбородок рукой, заставляя встретиться с ним взглядом.

— Когда я пришёл сюда, я знал, что буду мешать твоей жизни и твоим обязанностям. Я не лгал, когда говорил тебе, что сделаю всё, что от меня потребуют. Если нам нужно идти, мы пойдём

Я вздыхаю.

— Спасибо.

Я бросаю взгляд на то, что на мне надето. Рубашка чёрная, а джинсы забрызганы грязью. Это не очень-то кричало о школьной гордости. Я переворачиваю свой шкаф в поисках чего-нибудь из семейства фиолетового или золотого. Самое близкое, что у меня есть, это лавандовая футболка, которую я не носила с восьмого класса, запихнутая в дальний угол моего шкафа, которая сейчас выглядит достаточно маленькой, чтобы показать мой пупок и половину грудной клетки — нет, уж, спасибо — или тёмно-синий свитер, который, возможно, при правильном освещении и если смотреть на него частично слепому человеку, может сойти за фиолетовый.

Я открываю дверь со свитером и свежей парой джинсов в руках, но мама в своей спальне, переодевается в спортивные штаны, её дверь широко открыта. Она увидит, как я иду в ванную переодеваться, и тогда она точно поймёт, что что-то случилось.

Я закрываю дверь и приваливаюсь к ней спиной.

— Дерьмо.

Когда я открываю глаза, Генри стоит прямо передо мной. Я подпрыгиваю.

— Господи, издавай шум, когда идёшь, ладно?

Он хмурится.

— Я думал, ты хотела, чтобы я вёл себя тихо, когда твоя мама дома.

Ладно, он меня поймал.

— Ты прав, извини. Я просто немного нервничаю. Я точно не планировала выводить тебя в современное общество, пока ты здесь, не говоря уже о том, чтобы тайком провести тебя мимо моей мамы, чтобы сделать это.

Он пожимает плечами.

— Ты смогла незаметно провести меня внутрь. Это не может сильно отличаться.

— Да, ну, в прошлый раз моя мама не была в полутора метрах дальше по коридору.

Я прижимаюсь ухом к двери. Я всё ещё слышу, как мама ходит по своей спальне. Это и хорошо, и плохо касательно жизни в доме, которому двести с лишним лет: я могу точно слышать, где она находится, но и она может точно слышать, где я нахожусь.

Я вздыхаю и кручу пальцем.

— Отвернись.

Он пристально смотрит на меня.

Я поднимаю свитер.

— Мне нужно переодеться.

Он краснеет и отворачивается, вжимаясь в дальний угол комнаты. Он бормочет извинения и хрустит костяшками пальцев, низко наклонив голову, пока я снимаю рубашку.

Это странное чувство — стоять в одном лифчике в комнате с парнем, а холодный воздух, просачивающийся сквозь щели вокруг окна, вызывает мурашки на твоём теле. Я остро ощущаю свою кожу, своё слишком громкое сердце. Я бросаю чёрную рубашку в корзину и натягиваю свитер через голову. Мои волосы потрескивают от статического электричества, и я почти уверена, что размазала дезодорант по ткани, но, по крайней мере, он на мне.

Затем идут джинсы, узкие, которые цепляются за мои лодыжки, когда я пытаюсь их снять. Я прыгаю на одной ноге, пытаясь снять их, и падаю на край своей кровати.

— Ты в порядке? — спрашивает Генри, его голос приглушен стеной.

— Да. Хорошо. Просто продолжай пялиться в стену, Брайтоншир.

Он смеётся, низкий звук, который напоминает мне мурлыканье. И хотя я совершенно подавлена, это заставляет меня улыбаться, зная, что я могу заставить его так смеяться, даже когда его мир рушится вокруг него.

Я безжалостно тяну за лодыжку, пока она, наконец, не поддаётся, затем натягиваю свежую пару джинсов, к счастью, не обтягивающих.

— Ладно. Готово.

Генри поворачивается, но по-прежнему не смотрит на меня.

— Нет, правда, — говорю я. — Теперь полностью одета.

Он поднимает глаза на пару сантиметров и встречается со мной взглядом, и воздух потрескивает между нами. Его радужки темнее, чем раньше, сфокусированы подобно лазеру. Мою кожу покалывает. Что-то тянет у меня в животе, то же самое, что ведёт меня в лес днём и обратно в дом, когда садится солнце. Инстинкт слишком силён, чтобы его игнорировать.

Он отводит взгляд, и это чувство исчезает.

— Я буду… Я одет соответствующим образом?

Хороший довод. Конечно, я привыкла к его одежде — за время работы в лесу я практически прослушала курс истории моды для выпускников, — но все остальные будут пялиться на него, а это значит внимание. Это означает сплетни. Это означает «нехорошо».

— Я возьму кое-что из старой одежды моего отца после ужина. Мне нужно, чтобы ты остался здесь ещё на час или около того. С тобой всё будет в порядке?

— Конечно, — отвечает он, возвращаясь к столу и беря книгу. — Я должен выяснить, что происходит с этими ужасными детьми.

Я ухмыляюсь.

— Я принесу тебе немного еды, когда у меня будет возможность.

Он машет в сторону выхода, и вновь склоняет голову над старыми, пожелтевшими страницами. Моё сердце сжимается от этого зрелища. Я знаю, что он просто пытается сохранить храброе лицо — я не могу себе представить, насколько больше он беспокоится о своих родителях теперь, когда он знает, что психопат на свободе, — но это напоминает мне о моём отце, об уроках, которые он привил мне. В человеке есть тихая сила, он может идти дальше и делать то, что нужно, даже когда кажется, что вся надежда потеряна. И да, может быть, я всё ещё недостаточно знаю Генри, чтобы полностью доверять ему, но теперь, когда я узнаю, что он за человек, мне становится всё труднее сохранять бдительность.

* * *

Телефон жужжит в кармане, когда я сажусь за обеденный стол.

Мер: Вечером идёшь?

Я (делая всё возможное, чтобы скрыть своё разочарование от мамы): Да.

Мер: !!!!!!!

Мама ставит передо мной тарелку куриного супа и корзинку со свежеиспечённым хлебом. Мой телефон снова жужжит.

Мер: Я знаю, у тебя нелепое отвращение к косметике, но, пожалуйста, надень что-нибудь сегодня вечером. Я приглашу тебя на танцы, даже если это убьёт меня.

Я закатываю глаза и засовываю телефон обратно в карман. Найти пару для танцев — это наименьшая из моих забот. Хотя я не могу быть слишком раздражена из-за неё. Это было бы несправедливо. Она не знает, что влечёт за собой моя жизнь. Она не знает, что последнее, что мне нужно, это парень. Или урок макияжа.

— Ты уверена, что готова пойти куда-нибудь сегодня вечером? — спрашивает мама, опуская ложку в тарелку с супом.

Я киваю.

— На самом деле у меня нет выбора, но так как это по соседству, я могу вернуться прямо домой, если мне снова станет плохо.

— Хорошо, — говорит мама. — Только не переусердствуй.

Я делаю несколько глотков супа, затем кладу ложку обратно на стол.

— Мама?

Она смотрит на меня, отрывая кусок хлеба.

— Да?

Глубокий вдох.

— Папа когда-нибудь вёл дневник?

— Почему ты спрашиваешь?

Ладно, не та реакция, которую я ожидала.

— Ну, я просто подумала…

— Похоже, ты много сегодня думала.

— Да, ну, когда тебе больше нечем заняться… — я прочищаю горло. — Так или иначе, я думала обо всех дневниках в папином кабинете. Им сотни лет, и они, очевидно, важны, раз мы так хорошо о них заботимся. Так… почему у папы его не было?

Мама проводит рукой по лбу.

— Я очень не хочу вдаваться в это прямо сейчас. У меня был долгий день.

Я знаю, что должна остановиться. Мама не любит говорить о папе, особенно о том, что касается его и леса. Но мне нужно знать.

— Мама, — я кладу свою руку поверх её. — Это важно.

Она колеблется.

— У него действительно был один, — говорит она, — давным-давно. Когда мы только поженились, он брал его с собой, куда бы ни отправлялся. Но потом, с годами, я стала видеть его всё реже и реже, а потом больше никогда не видела.

— Ты помнишь, когда в последний раз видела его с ним?

Она качает головой.

— Ты была маленькой, может быть, малышкой, когда он начал появляться реже, но в последний раз? Должно быть, это было примерно в то время, когда ты начала свои уроки.

— Ты знаешь, почему он перестал писать в нём?

— Нет, я не знаю.

— Но…

Она хлопает ладонью по столу.

— Ты видела, каким он был, Винтер. Как ты думаешь, почему он перестал писать в нём?

Я смотрю на неё, потеряв дар речи.

Она берёт свою тарелку и бросает её в кухонную раковину. Её пальцы сжимаются вокруг стойки, плечи трясутся.

— Мама, — мой голос звучит хрипло и ужасно. — Я не хотела…

— Я знаю, — она вытирает тыльной стороной ладони глаза. — Просто… просто иди наверх, хорошо? Мне нужна секунда.

Я сглатываю.

— Мама…

— Винтер, пожалуйста.

Я встаю из-за стола. Я беру остатки хлеба из корзины, но она этого не замечает. Я поднимаюсь в свою комнату, тихо закрывая за собой дверь.

ГЛАВА XXII

Пока мама моет посуду, я достаю из её шкафа пару старых отцовских джинсов и зелёный свитер крупной вязки, сдвигаю плечики вместе, чтобы скрыть оставленные прорехи. Когда я тихо закрываю за собой мамину дверь, перекинув одежду через руку, мне приходит сообщение от Мер.

«Я здесь. Где ты?»

«Скоро буду», отвечаю я, прислоняясь к выцветшим голубым обоям. «Собираюсь».

Когда я открываю дверь, я нахожу Генри, сидящего на краю моей кровати и листающего альбом с вырезками из прошлого лета, который Мер сделала для меня в качестве подарка на возвращение в школу. Он останавливается на моей фотографии, сделанной на вечеринке её родителей по случаю Четвертого июля. На мне шорты и винтажный топ на бретельках в горошек. Моя кожа загорелая, голая. Он откидывает волосы назад, его губы приоткрываются, когда он смотрит на мой летний образ. Поток дыхания вырывается из его рта с тихим свистом. Это напоминает мне об одном мамином друге-археологе, которого я видела на выставке древней керамики в кампусе, о том, как он смотрел на артефакты, как будто они были слишком прекрасны, чтобы существовать на самом деле.

Я прочищаю горло.

Генри подпрыгивает, роняя альбом на пол. Он прижимает руку к груди.

— Ты напугала меня.

Я ухмыляюсь, но ухмылка хрупкая. Мои ладони слишком потные, а желудок слишком мутит, чтобы это было чем-то большим, чем эфемерным.

— Вот, — говорю я, протягивая ему одежду. — Это поможет тебе вписаться.

Он берёт джинсы и проводит большими пальцами по джинсовой ткани.

— Это бриджи?

Я киваю.

— Надеюсь, они достаточно длинные.

Я думаю, они должны подойти. Генри примерно того же роста, что и мой отец. А вот свитер вызывает больше беспокойства. У Генри узкая талия, как у папы, но грудь широкая, а на плечах можно носить подносы с обедом. Что-то подсказывает мне, что у него гораздо больше физической нагрузки, чем я ожидала бы от сына барона.

— Они слишком широки в ноге.

— Такими они должны быть.

— Разве люди твоего времени не находят их громоздкими? Разве это не мешает их ремеслу?

— Ну, мужчины моего времени, которые в твоём возрасте, обычно ещё не имеют профессии. Они просто ходят в школу, и весь день сидят за партами и, я не знаю, говорят о спорте и сиськах за жареными сырными палочками за обедом.

— Сиськах?

— Неважно. Суть в том, что это то, что мы носим в моё время, и если я собираюсь отвести тебя к костру, где ты будешь окружен толпой подростков, которые за милю чувствуют запах «другого», ты наденешь то, что я тебе скажу. Понял?

Он ухмыляется.

— Как пожелаете, миледи. Я к вашим услугам.

Вот если бы только все мужчины смотрели на это так.

Он пристально смотрит на меня. Я смотрю на него в ответ. Он крутит пальцем, как я делала раньше, и говорит:

— Отвернись.

— Ой.

Жар приливает к моим щекам, и я поворачиваюсь к нему спиной.

— Правильно.

Раздаётся много неуклюжих звуков, сопровождаемых проклятиями, которые он бормочет себе под нос. Я ловлю его тень на стене от моей настольной лампы, когда он пытается натянуть свитер, и мне приходится прикусить губу, чтобы не рассмеяться. Но когда его тень начинает снимать штаны, смех замирает у меня в горле, и я крепко зажмуриваюсь, моё сердце бьётся быстрее.

— Не поворачивайся, — говорит он после ещё одной минуты толчков. — Мне удалось надеть рубашку, но я… — выдыхает он, запинаясь на словах. — Я, кажется, не могу, э-э… то есть, что делать с металлическим треугольником?

— Металлический треугольник? О-о!

Застежка-молния.

— Эм.

Я хватаю из корзины грязные джинсы, которые были на мне раньше, затем делаю пару шагов назад, не отрывая взгляда от стены. Я наклоняю руки к нему, чтобы он мог видеть джинсы через моё плечо. Его волосы касаются моей шеи, когда он наклоняется вперёд, и его запах, этот землистый запах костра, окутывает меня.

Я демонстрирую, как работает молния на моей паре, и далее следует звук молнии на его джинсах, застегивающейся вверх и вниз, вверх и вниз. Так же, как и шнурок.

Застегнись, застегнись. Застегнись, застегнись.

— Понял? — спрашиваю я, всё ещё уставившись в стену.

— Наверное, — шепчет он в ответ.

— Могу я посмотреть?

Он не говорит «да», но и не говорит «нет». Я медленно поворачиваюсь на каблуках, и…

Всё моё дыхание покидает моё тело.

Свитер плотно облегает его в груди, но рукава и подол достаточно длинные, и, помоги мне Бог, мне нравится, как он выглядит, как ткань прилегает к нему. Большой свитер просто проглотил бы его. И джинсы подходят ему по ноге, но они немного мешковаты в талии — на самом деле это не имеет большого значения, так как многие парни так их и носят, но там, где обычно можно увидеть верхнюю полосу мужского нижнего белья от слишком мешковатых джинсов, есть кожа.

Довольно широкая полоса.

Мои щеки пылают, и я прижимаю руку к щеке, отводя взгляд.

— Нижнее белье, — говорю я. — Тебе нужно нижнее бельё. И пояс.

Боже, я идиотка.

— Нижнее бельё?

— Ты знаешь. Нижнее бельё? Одежду, которую ты носишь под одеждой?

Он снова краснеет. Я ловлю наше отражение в зеркале в полный рост на дверце моего шкафа, и вот мы оба выглядим как вареные омары.

— Я предположил, что люди вашего времени их не носили. Я допустил ошибку?

— Нет! — я говорю быстро. — Это была моя ошибка.

Вода в кухонной раковине всё ещё течет, и я слышу звон посуды, которую ставят одну на другую.

— Ты просто сиди тихо, а я сейчас вернусь.

Я пытаюсь не думать о том, что мне придётся рыться в папином ящике с нижним бельём, когда я пробираюсь обратно в мамину комнату, но мне повезло. Там лежит совершенно новая, нераспечатанная упаковка боксеров, которые мама, должно быть, купила для него раньше — ну, раньше. Я беру один из старых папиных ремней и на цыпочках возвращаюсь в свою комнату.

Разрывая упаковку, я швыряю нижнее бельё и пояс Генри, описывая, как нижнее бельё надевается точно так же, как брюки, а пояс продевается через петли вокруг его бёдер, а затем набираю номер Мередит.

Она берёт трубку после первого гудка.

— Винтер? Где ты?

— Извини, я буду там, как только смогу. Я должна была…

— Это потрясающе, — говорит Генри мне в спину. — Как это ткань может так растягиваться, не разрываясь?

Я слышу щелчок, который, как я могу только предположить, является резинкой нижнего белья, ударяющей по его плоти.

Я делаю ещё один шаг от него и прячу голову в угол.

— Я, эм, забираю друга семьи. Его родители в городе в деловой поездке, и ему нечем было заняться, поэтому я пригласила его. Я имею в виду, кто хочет быть один в пятницу вечером, верно?

Этот нервный смех. Мне действительно нужно взять это под контроль.

— Хорошо, я думаю, я посмотрю… подожду. Ты сказала «он’?

Конечно, это та часть, на которой Мер зацикливается.

— Хм, да?

— Ах ты, собака!

— Это не так…

— Ты просто не торопись, — говорит она, её голос сочится предложением. — Я всё равно занята преследованием Джонни. Я думаю, он действительно может пригласить меня на свидание сегодня вечером.

— Джонни Флетчер? Центральный защитник?

— Нет, Джонни Кармайкл. Принимающий.

— Что случилось с центральным защитником?

— Одно свидание, на прошлой неделе. Я же говорила тебе, помнишь? Именно он облизал моё лицо, как собачью миску. Я велела ему забыть мой номер. Ничего из этого тебе не напоминает?

— О, да, извини.

На самом деле нет, но это был бы не первый раз, когда я не обращала внимания на её болтовню о мальчиках.

— Я приду, как только смогу, хорошо?

— Не торопись, милая. Бери. Своё. Время.

— Всё совсем не так.

— Не волнуйся, — говорит она. — Я не скажу Тревору, что ты на самом деле интересуешься этим парнем. Хорошо, что у тебя есть выбор. Кроме того, он может быстрее пригласить тебя на свидание, если подумает, что кто-то вторгается на его территорию.

— Кто «он»?

— Разве это имеет значение?

— Неважно. Скоро увидимся.

Я сбрасываю звонок, поворачиваюсь и практически врезаюсь в грудь Генри.

— Так выглядит лучше? — спрашивает он.

Гораздо лучше. Джинсы по-прежнему низко сидят на его бёдрах, но теперь, когда ремень закрепил их на бёдрах, из верхней части выглядывает только примерно сантиметр чёрного нижнего белья. Вряд ли я смогла бы украсть пару старых папиных туфель так, чтобы мама не заметила, но туфли Генри всё равно выглядят дорого, из мягкой кожи и с серебряными пряжками. Кто-то, вероятно, подумает, что они от кутюр, снятые с подиума в Милане или что-то в этом роде. Со своими светлыми волосами до плеч и точеными чертами лица он выглядит так, словно сошёл с рекламы духов, держа в руках флакон «Eau de Prince Charming».

Внезапно в моей голове возникает образ девочек из моей школы с фальшивым оранжевым загаром и драконьими ногтями, заискивающих перед ним, и укол ревности пронзает мой живот. Что просто смешно. К чему мне ревновать? Ну и что с того, что другие девушки найдут его привлекательным? Это не имеет значения. Не похоже, что он собирается с ними встречаться или что-то в этом роде. Скоро он вернётся домой, в восемнадцатый век, надеюсь, со своими родителями, живыми и здоровыми, и тогда его смогут преследовать девушки из его собственного времени.

Что ничуть не лучше.

— Очень мило, — говорю я ему, хотя слова даются мне с трудом, потому что в горле у меня сухо, как в Сахаре. — Я думаю, что сейчас нам больше ничего не осталось, кроме как… уйти.

Как будто это будет легко.

Я натягиваю пару кожаных ботинок на плоской подошве, пока Генри застёгивает свои собственные ботинки. Мама, видимо, очень расстроена, потому что пылесос теперь катится по паркету в гостиной — я слышу, как шланг всасывает пыль с плинтусов. Она убирается только тогда, когда хочет отвлечься от чего-то. Сегодня вечером я, должно быть, участвую в конкурсе на премию «Худшая дочь в истории». Сначала я довела её до слёз, а теперь тайком утаскиваю парня из своей комнаты. Парень, которого я привела домой из леса, как какого-то потерявшегося щенка. Парень, который прошлой ночью спал на моём полу. Парень, ради которого я сегодня прогуляла школу.

Подождите, это неправильно. Я не прогуливала сегодня школу, чтобы побыть с ним. Я прогуляла школу по делам официального стража, что действительно очень похвально с моей стороны. Тот факт, что мне пришлось лгать об этом и притворяться больной, не имеет значения, как и тот факт, что я потратила примерно половину времени, оценивая Генри, когда он не смотрел.

Я на цыпочках подхожу к двери и медленно открываю её, чтобы она не скрипнула. Я оглядываюсь на Генри.

— Следуй за мной и не производи никакого шума. Ступай туда, куда ступаю я, и остановись там, где я остановлюсь. Понял?

Он кивает.

Я выдыхаю.

— Была не была.

ГЛАВА XXIII

Пылесос заглушает наши шаги, когда в половине одиннадцатого мы крадучись спускаемся по лестнице на кухню. Я прижимаюсь к стене и жестом приказываю Генри сделать то же самое, затем заглядываю за угол дверного проёма в гостиную. Мама стоит к нам спиной. Я жестом приказываю Генри двигаться первым. Он проскальзывает мимо двери, как тень, прокрадываясь в прихожую.

Я делаю шаг вперёд как раз в тот момент, когда пылесос отключается.

— Ты уходишь?

Я никогда раньше не понимала выражения «моё сердце остановилось». Я понимаю, что такое за чувство, словно кто-то ударил тебя в живот — именно это я почувствовала, когда дядя Джо сказал мне, что папы больше нет. Весь воздух вылетел из моих лёгких, желудок сжался сам по себе, и я подумала, что больше никогда не смогу дышать. Моё сердце продолжало биться, и я чувствовала себя предателем.

Но сейчас моё сердце останавливается. Это приводит к мучительной остановке, и я замираю на середине шага. В течение коротких и страшных секунд я задаюсь вопросом, забьётся ли оно снова, или же будет молчать, пока я не пойду. Буквально умираю от страха, потому что мама застукала меня за тем, как я тайком уводила парня из дома. Но потом моё сердце переворачивается, как блин, и возвращается в прежний ритм.

Я опускаю ногу и встречаюсь с ней взглядом. Её глаза покраснели и опухли, но она изо всех сил старается выглядеть так, будто не плакала.

— Да, — говорю я. — Но я буду недалеко, так что просто напиши мне, если тебе что-нибудь понадобится.

Она тихо смеётся надо мной.

— Ты говоришь как родитель.

Я сглатываю.

— Мам, мне, правда, жаль…

Она поднимает руку, прерывая меня.

— Всё в порядке. Ты не сделала ничего плохого.

Я чувствую себя ужасно, оставляя её в таком состоянии, но у меня нет особого выбора.

— Ладно. Тогда, наверное, я пойду.

— Повеселись.

Мама заключает меня в объятия и оказывается практически на кухне. Она увидит там Генри. Я облажалась, облажалась, облажалась.

— Передай Мередит привет от меня.

Она гладит меня по щеке и поворачивается к обеденному столу, собирая крошки в ладонь.

— Х-хорошо.

Я направляюсь в прихожую, но Генри там нет. Я поворачиваюсь на каблуках, шепча его имя.

— Винтер? — зовёт мама. — Ты что-то сказала?

Я вздрагиваю.

— Я сказала: «Увидимся позже».

— Увидимся.

Я выглядываю в окно в двери как раз в тот момент, когда Генри выглядывает из-за дерева с заднего крыльца. Я выдыхаю.

Этот парень будет моей погибелью.

Я направляюсь к двери в прихожую, закрывая её за собой. Мои ботинки стучат по деревянным доскам, а затем шлепают по заросшей траве.

— Я прошу прощения, — говорит Генри, как только я подхожу к нему. — Я знаю, ты хотела, чтобы я был рядом, но я не хотел, чтобы твоя мать обнаружила меня.

— Да, хорошая мысль, — признаю я.

Я оглядываюсь через плечо на веранду и окна кухни, но мама за мной не наблюдает.

— Хорошо, пошли.

* * *

Ночь густая и тёплая, с уходящей дневной жарой. Здесь нет ни звёзд, ни луны, только тяжелые чёрные тучи, которые закрывают их свет. Костёр уже бушует. Мои одноклассники танцуют под музыку, пульсирующую из уличной системы объёмного звучания родителей Брайана. Они раскачиваются перед огнём, как поклоняющиеся язычники, из красных кружек пиво выплескивается на траву. Из сообщения Мередит я знаю, что наша школа выиграла игру со счетом 59:0, и что большинство собравшихся здесь были уже пьяны до того, как они пришли, передавая бутылки с водой, наполненные водкой, между собой на трибунах.

Генри отшатывается при виде их всех. Я провожу ладонью по его ладони, переплетая наши пальцы. Он смотрит на мою руку, как будто это волшебная вещь, как будто он боится отвести взгляд и обнаружить, что она никогда не была настоящей с самого начала.

— Всё в порядке, — говорю я ему. — С тобой всё будет хорошо. Просто позволь мне говорить.

Его взгляд встречается с моим. Оранжевый свет пламени достаточно близко, чтобы искриться в его глазах, как драгоценные камни.

— В моё время, — тихо говорит он, — мы бы не держались за руки на публике вот так, если бы не были помолвлены.

— Тебе от этого неловко?

Он качает головой, на его губах появляется лёгкая улыбка.

— Совсем наоборот.

— Ну, тогда, — говорю я, — я никому не скажу, если ты этого не сделаешь.

— Конечно, нет, — отвечает он. — У нас и так будет достаточно неприятностей, если кто-нибудь узнает, что мы сделали, не добавляя это в наш список прегрешений.

— Не напоминай мне.

Я не знаю, как ему удалось удержать маму от встречи с ним. Ситуация была критической, слишком опасно, чтобы чувствовать себя комфортно. Возможно, я буду вынуждена сказать ей, хочу я этого или нет, но об этом нужно беспокоиться будущей Винтер. Нынешняя Винтер сумела вывести парня из своей комнаты на ночь, оставив свою мать в неведении и, следовательно, в безопасности.

Мередит окружена мальчиками, хотя Джонни-принимающего нигде не видно. Никто из них не является футболистом. Они, должно быть, всё ещё принимают душ или исполняют военные танцы маори в раздевалке, или что там делают футболисты после победы в большом матче. Она замечает нас и поднимает свою чашку.

— Победа! Ты сделала это!

Она направляется к нам, и я тяну Генри назад.

— Хорошо, вот что насчёт Мередит, — быстро шепчу я. — Она, вероятно, покажется грубой по стандартам твоего времени — чёрт возьми, она может быть грубой и по стандартам моего времени, но у неё добрые намерения, так что…

— Винтер, — говорит он, останавливая меня, и я не знаю почему, но в этот момент моё имя звучит так потрясающе в его устах.

Экзотически, полно и насыщенно, как шоколад, тающий на языке. Он посылает электрические импульсы по моим венам.

— Любой твой друг — мой друг.

Мередит бросается ко мне, заключая в крепкие объятия.

— Вин, это было потрясающе! Ты должна была быть там. Джонни выполнил три тачдауна, и я выбежала на поле после игры, а он наклонил меня назад и поцеловал, совсем как на той картинке о Второй мировой войне, которая тебе так нравится, — она замечает Генри и широко улыбается ему. — Привет! Ты, должно быть, друг Вин. Я Мередит.

Генри берет руку Мередит и поворачивает её, чтобы поцеловать костяшки пальцев.

— Генри Дюрант, — говорит он. — Очаровательно.

Её глаза расширяются.

— Вау. Ты горячая штучка, — она наклоняется ко мне и шепотом кричит: — Он горяч, Вин.

— О, нет, — говорит Генри. — Вообще-то мне вполне комфортно.

Мер хихикает.

— Вин говорит, ты приехал из другого города?

Генри стоит неподвижно, заложив руки за спину. Это поза, к которой он, кажется, привык; я полагаю, что он использовал её в бесчисленных бальных залах на протяжении всей своей жизни.

— Да, полагаю, можно и так сказать.

— Итак, откуда ты? — спрашивает она. — Надеюсь, где-нибудь поблизости.

Я говорю первое, что приходит на ум.

— Нью-Йорк.

Генри и Мередит оба таращатся на меня.

— Он из Нью-Йорка, — повторяю я.

Мер морщит лицо.

— У тебя речь не как у человека из Нью-Йорка, — её глаза сияют, как будто она только что что-то поняла. — Ты из Англии, не так ли?

Генри неуверенно смотрит на меня. Я киваю, и он отвечает:

— Да, из Брайтоншира.

— Когда ты переехал в Нью-Йорк?

— Я, э-э, ну… то есть… — Генри запинается на своём ответе, но, к счастью, подъезжает несколько машин, сигналя, когда они въезжают на передний двор и отвлекают внимание Мер от него.

Мальчики в куртках Леттермана высовываются из окон, выкрикивая боевую песню нашей школы. Я ещё так нигде и не видела Брайана. Его родители, должно быть, уехали из города — только так это могло произойти. Я вздрагиваю, когда одна из машин наезжает на кусты гортензии его мамы.

Футболисты прибыли.

ГЛАВА XXIV

Мы с Генри отходим на задний план, наблюдаем, слушаем. По большей части вечеринка остаётся централизованной вокруг костра и системы объёмного звучания на открытом воздухе, извергающей множество рэпа. В какой-то момент группа друзей решает сыграть в пьяную версию игры в прятки, вызывая у меня всплеск адреналина, но они держатся поближе к дому Брайана, никогда не отходя слишком далеко от бочонка. Даже пары, которые исчезают в деревьях на краю собственности Брайана, не представляют угрозы. Пока они не войдут в лес через порог, они останутся в этом мире, где единственные монстры, которых им придётся бояться, это пауки, ядовитый плющ и их собственные бурлящие гормоны.

Каждые несколько секунд я украдкой поглядываю на Генри. Его челюсть напряжена, а руки скрещены на груди — он максимально закрыт. Я не могу себе представить, каково это ему, аристократу восемнадцатого века быть в окружении парней, которые стоят у стойки с бочонками, и скудно одетыми девушками, танцующими в такт музыки, но он не жалуется и не просит уйти. Он понимает, как важно, чтобы мы были здесь.

— Привет, Пэриш!

Тревор находит меня в толпе и подходит ко мне.

Я выдыхаю.

— Дерьмо.

— Что-то случилось? — спрашивает Генри.

Я качаю головой, но Тревор уже слишком близко, чтобы я могла объяснить Генри, кто он такой, без того, чтобы Тревор не услышал. Тем не менее, Генри замечает Тревора, пробирающегося ко мне, и беспокойство, которое я пытаюсь прогнать из своих глаз. И затем, так незаметно, что я почти поверила, что это было случайно, Генри перемещает своё тело так, что он наполовину загораживает меня. Эта собственническая поза напоминает мне документальный фильм о гориллах, который я однажды смотрела, когда доминантный самец бил себя кулаками в грудь при приближении другого самца. Тревор хмуро смотрит на него, а затем Генри отодвигается от меня ровно настолько, чтобы Тревор заметил наши переплетённые руки.

И всё же Тревор не сдается. На его лице появляется эта всеамериканская улыбка, которая, кажется, есть у всех симпатичных квотербеков, в комплекте с ямочками на щеках и сверкающими белыми зубами.

— Привет, Винтер, — говорит он, протягивая руку, чтобы обнять.

Странно, учитывая, что мы никогда раньше не обнимались, даже во время той неловкой недели в шестом классе. Тем не менее, это происходит так быстро, что я не знаю, как это остановить. Генри не отпускает мою руку, так что это скорее полуобнимание, которое кажется таким же неловким, как и звучит.

— Рад, что ты смогла прийти. Кто твой друг?

— Генри, — говорю я. — Генри, это Тревор.

Они пожимают друг другу руки, их глаза прищурены.

— Ты на свидании? — спрашивает меня Тревор, не сводя глаз с Генри.

— Эм…

Я не знаю, как на это ответить, но это не имеет значения, потому что Генри отвечает за меня.

— Да, — говорит он. — Так и есть.

Я почти уверена, что во времена Генри они не использовали слово «свидание», а это значит, что он либо распознал значение этого слова по языку тела Тревора, либо узнал намного больше, чем я думала, от просмотра телевизора в течение нескольких часов.

Тревор засовывает руки в карманы, его плечи бесформенно сутулятся.

— Ну, тогда. Повеселитесь. Может, ты прибережешь для меня танец на потом, Вин?

— Эм, я не думаю, что мы пробудем здесь так долго.

— Хорошо. Что ж, найди меня, если передумаешь.

— Вряд ли, — бормочу я, но он не слышит меня из-за музыки.

Генри дёргает меня за рукав.

— Винтер. Смотри.

Он кивает в сторону моего заднего двора.

Кто-то идёт к лесу. Человек слишком далеко, чтобы разглядеть его лицо, но он обхватывает зажигалку ладонями, зажигая белый цилиндр, слишком толстый, чтобы быть сигаретой.

Дерьмо.

Я бегу за ним, Генри прямо за мной. Я пытаюсь окликнуть парня.

— Эй! Ты не можешь быть здесь!

Но он либо не слышит меня, либо ему всё равно. Он ленивой походкой поднимается по тропинке и проходит мимо камня с инициалами моих родителей, направляясь прямо к порогу, совершенно не подозревая, что идёт в объятия смерти. Он не может слышать шепот, доносящийся из-за деревьев, монстров, нетерпеливо ожидающих его жертвы.

— Подожди! — кричу я.

Он останавливается. Оглядывается на меня. Маленькое колечко света тлеет, когда он вдыхает. А потом, вот так просто…

Он исчезает.

Я продолжаю бежать.

— Что ты делаешь? — Генри кричит мне в спину.

— Я должна пойти за ним!

— Винтер, подожди.

Он хватает меня за руку.

— Отпусти!

Он резко останавливает меня.

— Ты не можешь следовать за ним без надлежащего плана.

— У меня есть план, — огрызаюсь я в ответ. — Я собираюсь пойти туда и схватить его, пока он не зашёл слишком далеко.

Генри тихо ругается. Он нащупывает что-то в кармане.

— Я иду с тобой.

— Не будь смешным…

Он достает свою фляжку, отвинчивает крышку и делает большой глоток.

— Ты не можешь остановить меня.

— Генри…

— Винтер, — он берёт меня за руку. — Я не позволю тебе пойти туда одной.

Я пытаюсь придумать, что могу сказать, что могу сделать, чтобы убедиться, что он не последует за мной в лес, но у меня мало времени.

— Хорошо, но ты не отходишь от меня.

— Никогда.

Я поворачиваюсь к своему порогу.

— Держись поближе.

Деревья скрипят и раскачиваются, когда я приближаюсь. Тени перебегают с ветки на ветку. Генри не может видеть их отсюда — никто, кроме стража, не может, — но он, кажется, чувствует, как хищники наблюдают за нами сверху, хихикают и причмокивают губами.

Генри прав — мне действительно нужен план. Мой разум лихорадочно ищет что-то. Что-нибудь. Если я собираюсь нарушить одно из самых важных правил леса — не входить после наступления темноты, — подвергая риску свою жизнь, а также жизнь Генри, мне нужно сделать больше, чем просто управлять им. Но я никогда по-настоящему не задумывалась о том, что бы я сделала в наихудшем случае, подобном этому. Во время всех моих тренировок я всегда надеялась, что смогу помешать кому-то войти в лес через мой порог ещё до того, как он приблизится к нему, особенно ночью, потому что всё меньшее было непростительно.

— Я должна быть в состоянии почувствовать, где он находится, как только мы войдём, — говорю я. — Никто не знает, как далеко он зашёл, так что нам придётся быть осторожными. Смотри под ноги; тропинки будут пытаться убить тебя, как и всё остальное там, — я оглядываюсь на него. — У нас есть шанс выжить, только если мы будем быстры, поэтому, как только мы окажемся там, мне нужно, чтобы ты бежал, и не останавливайся, пока мы снова не окажемся в безопасности. Понял?

Он кивает.

Я делаю глубокий вдох.

— Ни пуха, ни пера.

Генри берет меня за руку, и мы вместе входим в лес.

ГЛАВА XXV

Я ничего не вижу, даже своих вытянутых перед собой рук. Это хуже, чем темнота, которая только начинала сгущаться на закате. Хуже, чем иллюзия ночи, которую Варо создал сегодня днём. Лес вокруг нас оживает, крики проносятся мимо наших ушей, склизкие твари скользят по нашим ботинкам, кожистые крылья цепляются за мои волосы. Что-то врезается в меня, толкая на землю. Я выбрасываю вперёд руки и погружаюсь по локти в грязь, пахнущую неочищенными сточными водами. Моё сердце колотится о грудную клетку.

Я больше не держу Генри за руку.

— Генри! — зову я.

— Я здесь.

Генри в темноте руками касается моей спины. Он поднимает меня и повторяет свои слова снова, его дыхание оставляет тёплый круг на моём затылке:

— Я здесь.

Мы пытаемся бежать, держась за руки так крепко, что я боюсь, как бы костяшки наших пальцев не прорвали кожу, но это бесполезно. Грязь слишком густая.

Мы — добыча, подготовленная для убийства.

Я делаю единственное, что приходит мне в голову, подбрасываю монету и кричу:

— Сахабриэль!

Я не знаю, услышат ли меня мои светлячки, или останутся ли они ещё моими друзьями здесь, в темноте, но это шанс, которым мы должны воспользоваться. Символы светятся белым, и этого света достаточно, чтобы увидеть, как Генри спотыкается в грязи рядом со мной. Достаточно света, чтобы увидеть монстров, которые когда-то были нарисованы на моих латинских спряжениях, раскачивающиеся вокруг нас. Раздутые головы и горящие глаза, острые зубы и зазубренные когти. Существа из моих худших кошмаров.

Я заставляю себя дышать, лишь бы не кричать.

Я не знаю, почему они просто не убьют нас и не покончат с этим, а потом я понимаю — они играют с нами. Они знают, что у них есть несколько часов до восхода солнца. Они тоже могут играть со своей едой и есть её. И пока я вглядываюсь в темноту, ища, ища, ища свет моих светлячков, я начинаю думать, что они правы.

Мы здесь умрём.

Всё вокруг громкое, ветер ревёт в деревьях, визг, щелканье и рычание монстров вокруг нас, что я не слышу собственных мыслей. Моя нога за что-то цепляется, и я снова падаю вперёд. Генри рывком поднимает меня, прежде чем я успеваю упасть, но это бесполезно. Я перестаю бороться. Вместо этого я тянусь к Генри, обнимаю его и зарываюсь лицом в его плечо.

— Мне так жаль, — шепчу я.

— Шшш, — бормочет он. — Мы справимся.

Я качаю головой.

— Генри…

Смех срывается с его губ.

— Они идут сюда.

И затем, чудесным образом, облако сапфирово-синего цвета окутывает нас, закручиваясь вокруг нас, как циклон. Тысячи крыльев жужжат у нас в ушах, их свет излучает тепло. Монстры делают выпад. Бело-голубые дуги отбрасывают их назад. Некоторые монстры убегают. Другие пытаются врезаться в нас снова и снова, но светлячки каждый раз поглощают удар. Слёзы щиплют мои глаза, когда я смотрю, как они защищают нас, их великолепный свет искрится, как звёздный огонь. Последние монстры удаляются от нас, отступая обратно в ночь. Они не заходят далеко — они ещё не полностью сдались, — но этого достаточно.

Пока мы в безопасности.

Мои слова — не более чем дыхание на моих губах.

— Я не могу поверить, что это сработало.

Генри заправляет мои волосы за ухо и улыбается, глядя на меня.

— Ты продолжаешь удивлять меня на каждом шагу, Винтер Пэриш.

Его взгляд скользит по моему лицу, останавливаясь на моих губах. Мы ничего не говорим, и, хотя мы только что избежали верной смерти, всё, о чём я могу думать, это собирается ли он поцеловать меня? И я никогда раньше не целовалась с мальчиком. И буду ли я хороша в этом?

Он наклоняется вперёд. Мои глаза закрываются, когда я вдыхаю его знакомый аромат. Чёрный чай и корица, запах костра, едва уловимый в его волосах теперь, когда он одет в новую одежду. Его губы в паре сантиметров от моих, и я задаюсь вопросом, будут ли они такими же мягкими на ощупь, как выглядят.

Мои глаза резко открываются.

— Путешественник.

Генри замирает, в его глазах вопрос.

Я не могу поверить, что забыла, даже на долю секунды.

— Обкурившийся парень, — объясняю я, хотя Генри понятия не имеет, что такое наркоман. — Мы должны найти его.

Глаза Генри расширяются. В разгар нашего общего облегчения он тоже о нём забыл.

— Как ты думаешь, он всё ещё жив?

— Есть только один способ выяснить это.

Я бросаюсь вперёд, но почти ничего не вижу сквозь наш световой щит. Я провожу ладонью по глазам и говорю:

— Откройся.

Светлячки ускользают, образуя отверстие размером с ручное зеркальце, через которое можно заглянуть.

Тропинки всё ещё грязные, и мы продвигаемся медленно. Каждый шаг вглубь леса — плохой знак для обкуренного парня, но я не сдаюсь. Мы идём.

И идём.

Пробираясь по всё более густеющей грязи.

Почти прямо мимо него.

Сначала всё, что я вижу, это ботинок. А потом колено. Рука. Туловище. И лицо с закрытыми глазами, кровь капает из раны на лбу. Остальная часть его тела покрыта лианами и толстыми корнями, которые медленно тянут его под дерево. В землю.

Я хватаю свой нож и начинаю рубить лианы. Раненые лианы корчатся от боли, но другие хватают меня, пытаясь вцепиться в мои запястья. Светлячки отбрасывают их назад, и несколько моих друзей даже отделяются от стаи, сжигая лианы, пока они больше не могут держаться за обкуренного парня.

Корни деревьев не так легко запугать. Они крепче вцепляются в обкуренного парня. Генри хватает то, что на шее парня, и оттягивает это от его трахеи. Я пытаюсь разрезать корни, но они слишком толстые для моего крошечного лезвия.

— Мы должны как-то вытащить его, — говорю я.

Генри оглядывается, его глаза сияют.

— У меня есть идея.

Он указывает на брёвна, выстилающие тропинку.

— Они двигаются? Мы могли бы использовать их в качестве рычага давления.

Стоит попробовать. Я никогда не могла приблизиться к краю тропы, чтобы последовать за папой, но это совсем другое дело. Должно быть по-другому. Я не пытаюсь уйти, я кричу — думая о словах. Я просто пытаюсь спасти этого путешественника.

Я карабкаюсь на четвереньках по грязи, половина светлячков следует за мной, а другая половина остаётся с Генри. Я пальцами тянусь к ближайшему бревну, но моё тело застывает в нескольких сантиметрах от края тропинки.

Пожалуйста.

Моя рука горит, но я продолжаю тянуться.

Мне это нужно.

Я стискиваю зубы и заставляю себя двигаться вперёд.

Я — дочь Джека Пэриша, думаю я — внучка Эдварда Пэриша. Я — страж этого леса, и мне нужно использовать эти брёвна, чтобы спасти этого путешественника.

Но это не работает. Какой бы властью я ни обладала в этом лесу, она ограничивается правилами, установленными Древними более тысячи лет назад.

— Я не могу до них дотянуться, — кричу я, перекрывая скрип корней дерева, усиливающих свою хватку на парне.

— Дай я попробую, — говорит Генри. — Займи моё место.

— Я не думаю…

Он встречается со мной взглядом, вены на его шее вздуваются, когда он изо всех сил пытается удержать один из корней от раздавливания трахеи парня-наркомана.

— Древние могут сойти с тропинок.

— Но ты не Древний.

— Эликсир делает меня похожим на них больше, чем ты думаешь.

Я хочу спросить его, что, чёрт возьми, он имеет в виду, но нет времени. Обкуренный парень на сантиметр приближается к краю тропинки, основание дерева раскрывается, чтобы поглотить его целиком. Чертыхаясь себе под нос, я занимаю место Генри, отрывая корень от шеи парня-наркомана. Генри, должно быть, работал над тем, чтобы ослабить хватку, которую корень держал на шее парня, пока я пыталась дотянуться до бревна, потому что, ещё немного напрягшись, я смогла наклонить голову парня под кайфом достаточно, чтобы корень соскользнул с него. Корень снова пытается ухватиться за него, но мои светлячки смыкаются вокруг нас, удерживая его на расстоянии.

Я слышу ворчание и с недоверием наблюдаю, как Генри вырывает из грязи четыре бревна, он ногой скребёт край тропы без малейшего сопротивления. Он бросает бревна мне, и мы приступаем к работе, размещая их в стратегических местах вокруг тела обкуренного парня, продевая их через несколько корней и наклоняя их так, чтобы Генри мог нажимать на два бревна каждой рукой.

— На счёт «три» вытащи его. Готова?

Я киваю.

— Раз. Два. Три!

Генри наваливается всем своим весом на брёвна. Корни едва сдвигаются на сантиметр, но между рычагом, который создаёт Генри, и ожогами, которые светлячки оставляют на их похожей на веревку плоти, ослабляя их хватку ещё больше, этого достаточно. Я хватаю обдолбавшегося парня за плечи и вытаскиваю его наружу, мои ноги скользят по грязи. Он падает на меня, перекатываясь через моё запястье под неудобным углом, отчего я задыхаюсь от боли.

Генри отпускает бревна. Поскольку бороться больше не с чем, корни с треском врезаются в ствол дерева, зарываясь обратно в почву.

— Он дышит? — спрашивает меня Генри.

Я кладу голову на грудь парня. Его сердце бьётся, и лёгкий свист воздуха наполняет его легкие.

— Да.

Генри подходит к парню с другой стороны, и вместе мы поднимаем его на ноги.

— Нам нужно уходить, — говорит Генри. — Я не доверяю этому месту.

— Подожди. Ты это слышишь?

Генри останавливается. Мы стоим молча, единственным звуком является жужжание светлячков вокруг наших ушей. И затем…

— Пение, — говорит Генри.

— Не просто пение, — бормочу я. — Это Херсей.

Язык Древних.

ГЛАВА XXVI

Слава Богу, нам не нужно далеко идти, чтобы найти источник пения; тащить укуренного парня по грязи — это совсем не то, как я хотела провести свою ночь.

На поляне в стороне от тропинки, окутанные фиолетовым туманом, который поднимается от центрального костра того же цвета, стоят четыре фигуры в длинных чёрных плащах с низко надвинутыми на лица капюшонами. В центре их стоит ещё одна фигура, капюшон откинут назад, волосы цвета свежевыпавшего снега.

Варо.

Мы приседаем за кустом, светлячки создают защитную стену позади нас. Я беспокоюсь, что их свет может быть слишком ярким, но все сторонники Варо сосредоточены на нём, а Варо смотрит в аметистовое пламя. Над головой Часовые порхают от дерева к дереву, хотя я не могу сказать причину, по которой они не атакуют: из-за тумана, в который другие монстры отказываются проникать, или потому, что они полностью находятся под контролем Варо.

Варо поднимает руки, и пение обрывается.

— Септимус.

Одна из фигур в плаще делает шаг вперёд. Капюшон скрывает его лицо, но в совете есть только один Септимус, которого я знаю, и он правая рука Альбана.

Насколько глубоко это зашло?

— Они найдены? — спрашивает Варо.

— Пока нет, — отвечает Септимус. — Простите меня, но вы уверены, что они всё ещё живы?

Губы Варо кривятся.

— Если бы это было не так, лес не умирал бы сейчас, не так ли?

— Сэр?

— Селия, должно быть, выжгла проклятие дракона из их крови и вместо этого заразила лес. Это единственный ответ на то, что здесь происходит, — рычит Варо.

Генри втягивает воздух при упоминании имени своей матери.

— Мы должны найти их, — продолжает Варо. — Они слишком много знают.

— Конечно. Даю вам слово.

Септимус склоняет голову, затем возвращается в круг.

Ещё один последователь делает шаг вперёд.

— А что насчёт нападения на совет?

— Это неизбежно, — отвечает Варо. — Вам нужно только дождаться моего сигнала.

Нападение на совет? Я должна сообщить об этом дяде Джо.

Я бросаю взгляд на Генри. Уведомить Джо сейчас будет означать раскрыть наш с Генри обман, но это важнее, чем мы оба, или то, что может с нами случиться. И я уверена, что Джо поймёт, когда я всё объясню.

Так ведь?

Это не имеет значения. Я сжимаю монету в ладони. «Джо. У Варо встреча в лесу. Он говорит о нападении на совет. Ты должен это увидеть».

— Винтер, — шипит Генри, указывая на укуренного парня.

Мне требуется мгновение, чтобы понять, что не так.

Укуренный парень просыпается.

— Пойдём, — шепчу я.

Я перекидываю его руку через своё плечо и подтягиваю ноги, чтобы встать. Генри делает то же самое, но движение, должно быть, слишком сильно толкает укуренного парня, потому что…

Он стонет. Громко.

Глаза Варо устремляются на звук. Мы с Генри замираем.

— Здесь кто-то есть, — говорит один из последователей Варо.

В унисон остальные обращают свои прищуренные взгляды к нашему укрытию.

— Идём, идём, — говорю я, поднимаясь на ноги.

Светлячки снова окружают нас. Мы спотыкаемся в грязи, двигаясь быстро, насколько это возможно, но волочащиеся ноги укуренного парня замедляют нас. Его голова болтается из стороны в сторону, а покрасневшие глаза открываются и снова закрываются.

— Тебе придётся сейчас же проснуться! — кричу я на него.

Он не отвечает.

— Винтер, — говорит Генри. — Они приближаются.

Я бросаю взгляд поверх плеча укуренного парня. Я ничего не вижу сквозь окружающий нас яркий синий свет, но слышу, как они все пробираются сквозь грязь и спрашивают Варо, что им делать.

— Приведите их ко мне, — кричит Варо, его голос эхом отражается от деревьев. — Живыми.

Я хлопаю укуренного парня по лицу.

— Проснись!

Его глаза открываются, затем сужаются от света.

— Ты можешь бежать? — спрашиваю я его.

— Что происходит? — спрашивает он, слова застревают в его ватном рту.

— За нами гонятся.

Дерево трескается пополам, падая на землю. Оно промахивается мимо нас на несколько сантиметров. Я чувствую, как ветер, который оно создает, касается моего затылка.

— Тебе нужно бежать.

Укуренный парень тянется к светлячкам.

— Странно.

— Парень явно не в себе, — кричит Генри.

У укуренного парня отвисает челюсть.

— Это не так. Я могу бежать.

— Тогда сделай это! — кричу я.

Сначала его шаги медленные. Кажется, он не может понять, что цепляется за его лодыжки, тянет его ноги вниз, но процесс уже лучше, чем когда он волочил ноги. Мы с Генри продолжаем бежать, поддерживая парня между нами. Мы поворачиваем по тропинке.

Вокруг нас трещат молнии, прожигая дыры в деревьях. Я слышу, как последователи Варо приближаются, бормоча себе под нос Херсей, и я не уверена, восстаёт ли лес против нашего присутствия или против их, но это не имеет значения. Запах горящего дерева подстёгивает укуренного парня. Он отрывает руки от наших плеч и топает ногами по грязи, набирая скорость.

Мы делаем ещё один поворот на главную дорожку, ведущую к моему порогу. Я вижу свой дом сквозь деревья. И я не знаю, последуют ли они за нами или вернутся позже, теперь, когда они точно знают, кто я, где я живу, но какой иной выбор?

«Ты не сможешь вечно убегать от меня, малышка», — тёмный, глухой голос эхом отдаётся в моей голове.

— Ты это слышал? — спрашиваю я Генри.

Он качает головой.

Моя монета греет запястье. Варо использует её для общения со мной.

«Нам с тобой нужно поговорить, — говорит он. — Я хотел бы привлечь стражей на свою сторону. Я думаю, что ты можешь быть решением этого вопроса».

Я сжимаю монету и думаю: «Не в твоей жизни, приятель».

Варо смеется. «Уверяю тебя, ты почувствуешь себя по-другому, как только узнаешь всё. Подобные вещи не всегда таковы, какими кажутся».

«Подобные вещи, как эти? — я отвечаю, мои лёгкие горят от нехватки воздуха. — Ты имеешь в виду свержение совета? Убийство тех, кто стоит у тебя на пути?»

«Утверждать, зная только одну сторону истории, верх глупости».

Последователи Варо прорываются через лес позади нас. Тропинка извивается, петляя вверх и вниз, заставляя нас спотыкаться. Деревья придвигаются ближе, их корни и лианы тянутся к нам. Последнее отчаянное усилие.

«Возможно, — отвечаю я. — Но я устала тебя слушать».

Светлячки рассеиваются, создавая щит позади нас, и мы проскальзываем через мой порог. Воздух снова наполнен звуками человеческого мира. Машины проносятся по 315-й улице, и музыка гремит на ветру.

Сторонники Варо не следуют за нами.

Генри смотрит на лес, ухмыляясь, несмотря на то, что мы чуть не погибли.

— Генри? — спрашиваю я, задыхаясь.

— Ты слышала, что он сказал о моих родителях? Они живы.

Он поворачивается ко мне, его глаза широко раскрыты, и обнимает меня, поднимая с земли.

— Мои родители живы!

Укуренный парень, ничего не замечая, плюхается на траву и прислоняется спиной к камню моих родителей.

— Это, должно быть, самое странное дерьмо, которое я когда-либо курил.

* * *

Укуренный парень незаметно сливается с толпой, думая, что всё это было просто очень неудачной прогулкой. Генри осмотрел его на предмет переломов или подозрительных синяков, но, если не считать засохшего пореза на лбу, с ним всё было в порядке. Нам повезло. Если бы это был кто-то другой, я не уверена, как бы я объяснила то, что он пережил.

Мы находим Мер, сидящую на ступеньках заднего крыльца, просматривающую свой телефон и выглядящую в целом раздраженной.

— Вот вы где, ребята, — говорит она. — Я пишу тебе весь последний час.

Её взгляд мечется между нами, в её глазах появляется намекающий блеск, когда она замечает грязь на нашей одежде и красное пятно на щеке Генри, которое наверняка превратится в синяк, но в данный момент выглядит как довольно странное место для засоса.

— Где именно вы были, ребята?

— Там, где ты думаешь, — говорю я ей.

Она убирает телефон обратно в клатч.

— Мы можем сейчас уйти? Эта вечеринка провалена.

— Что случилось с Джонни?

Мер закатывает глаза.

— Он целуется с Трикси Мэлоун.

Я осматриваю вечеринку. Здесь всё ещё слишком много пьяных идиотов, мне нужно остаться и понаблюдать.

— Тогда, может быть, нам стоит остаться и найти кого-нибудь, с кем ты могла бы целоваться. Чтобы отомстить ему.

Мередит усмехается.

— Спасибо, что пыталась подбодрить меня, Вин, но эта вечеринка примерно в двух минутах от того, как её накроют.

— Откуда ты знаешь?

— Возможно, я позвонила с анонимной жалобой.

Я моргаю.

— Что? Зачем?

Она закатывает глаза.

— Я обнаружила, что Брайан бесится из-за беспорядка, который все устроили в его доме. Я думала, что это самое меньшее, что я могла сделать. Кроме того, Джонни и Трикси не смогут продолжать целоваться, если их задержат за пьянство как несовершеннолетних, — она усмехается. — Так что, да. Вероятно, нам не следует быть здесь, когда появятся копы.

Я выгибаю бровь в ответ на её слегка садистскую улыбку.

— Хорошая мысль. Тебя подвезти домой?

— Вообще-то, я надеялась, что смогу переночевать у тебя.

Есть около миллиона причин, по которым это не очень хорошая идея.

— Я не знаю, может ли моя мама…

— Пожалуйста, Вин. Комендантский час уже давно прошёл, и мои родители взбесятся, если узнают, что я была на вечеринке.

— Где, по их мнению, ты находишься?

— Ночую у тебя.

Я закрываю глаза и делаю три глубоких вдоха.

Мер наклоняется ближе.

— Это означает «да»?

Я разочарованно выдыхаю.

— Хорошо, но ты завалишься на диван.

— Почему?

— Потому что я так сказала.

Она скрещивает руки на груди.

— И потому что я не хочу будить маму, — добавляю я. — У неё была тяжелая ночь.

Благодаря мне.

— Эй, всё, что держит моих родителей в неведении, меня устраивает.

Вдалеке воют сирены.

Мер хватает меня за руку и начинает тащить к моему дому.

— Полагаю, что это наш сигнал к отступлению.

ГЛАВА XXVII

Полчаса спустя Мер устроилась на диване, проверяя различные ленты сообщений в социальных сетях. Мы с Генри притворяемся, что прощаемся у двери, а потом прокрадываемся наверх. Дверь маминой спальни открыта, и мерцающий синий свет заливает коридор. Я жестом приказываю Генри подождать наверху лестницы, а затем на цыпочках прокрадываюсь в её комнату.

Мама свернулась калачиком на боку поверх одеяла, всё ещё одетая в ту же одежду, что была на ней раньше. Фотография отца прислонена к подушке напротив неё.

— Мама? — шепчу я, но её грудь медленно поднимается и опускается, не меняясь.

Я беру одно из бабушкиных одеял из корзины рядом с её кроватью и накрываю. Я подумываю о том, чтобы выключить телевизор, но решаю не делать этого. Она ненавидит просыпаться в темноте.

Я прокрадываюсь обратно в коридор, закрывая за собой дверь.

В свете ванной я впервые по-настоящему вижу повреждения, нанесенные Генри до того, как светлячки пришли нас спасать. Красная отметина на его щеке начинает багроветь, а на тыльной стороне ладони — порез. Если у него и есть какие-то другие травмы, то они скрыты грязью, запекшейся на его руках. Моё собственное запястье всё ещё болит, но я могу достаточно хорошо им двигать, так что, вряд ли оно сломано. Я веду Генри к раковине и поворачиваю кран на тёплую воду.

— Опусти руки под воду и держи их там, — говорю я ему.

Он делает, как я прошу, не произнося ни слова, пока я роюсь в шкафчиках в поисках аптечки и пузырька с перекисью водорода. Я откупориваю пузырек и выключаю воду.

— Может немного пощипывать.

Он морщится, когда перекись водорода пузырится белым вокруг его пореза, но он не показывает никаких других признаков боли. Когда это сделано, я покрываю рану неоспорином, затем забинтовываю.

— Вот. Всё хорошо.

Генри проводит пальцами по моей щеке. Бинт царапает мне челюсть.

— Спасибо, — шепчет он.

— За что?

От его улыбки у меня сжимается сердце.

— Если бы не ты, — говорит он, — я бы не узнал, что мои родители живы. Конечно, нам всё ещё нужно беспокоиться о том, что Варо найдёт их…

— Нет, если мы найдём их первыми, — я закрываю аптечку и кладу её обратно под раковину. — Ты не знаешь, куда они могли отправиться?

Он качает головой.

— Они могли пройти через любой порог, в любое время и в любом месте.

Я киваю, размышляя.

— Хорошо, тогда завтра утром мы снова займёмся книгами. Выясним всё, что сможем, о Варо и проклятии дракона. Всё, что даст нам преимущество перед ним.

Генри пожимает плечами.

— Это начало.

Теперь, когда об его порезе позаботились, я осматриваю грязь на его руках, щеке, шее сбоку.

— Ты хочешь принять душ?

— Что?

Я улыбаюсь.

— Поверь мне, тебе это понравится.

Я объясняю, как работает душ, какие флаконы использовать для его волос, а какие для тела. Как выдавить средство для мытья тела на мочалку и втереть его руками, чтобы оно стало приятным и пенистым. Я беру те же спортивные штаны и рубашку, в которых он спал прошлой ночью, и кладу их на стойку, а затем включаю воду и напоминаю ему, в какую сторону повернуть ручку, если станет слишком жарко или слишком холодно.

Я такая же грязная, но с душем придётся подождать. Я подставляю мочалку под воду и беру её в спальню вместе с сухим полотенцем. Я делаю всё возможное, чтобы смыть грязь со своей кожи, затем переодеваюсь в пижаму.

Я лежу на кровати, разложив перед собой конспекты по химии, пытаясь подготовиться к тесту в понедельник, но не могу перестать проигрывать в голове то, что произошло в лесу. Образы проносятся у меня в голове. Я держусь за Генри, испытывая уверенность, что умрём. Мои светлячки спешат нам на помощь. Последователи Варо поют вокруг костра, как секта. Варо проникает в мой разум.

Подобные вещи не всегда таковы, какими кажутся.

Монета греет моё запястье, и на мгновение мне кажется, что я каким-то образом вызвала его, чтобы он снова заговорил со мной, но затем голос Джо прорывается сквозь мои мысли.

«Винтер».

«Джо?»

«Выйди на улицу, — говорит он. — Мне нужно убедиться, что с тобой всё в порядке».

Я бросаю взгляд на стену, через которую слышу, как стонут трубы и вода, словно дождь, ударяется о ванну.

Я вздыхаю. «Сейчас буду».

* * *

Я крадусь вниз по лестнице, прижимаясь к стене, чтобы избежать скрипучих ступеней. Мер уже отключилась, её рука закинута на глаза, а шея запрокинута назад, что лишь усиливает её храп. Через кухонное окно я вижу, как Джо расхаживает по заднему двору, уперев руки в бока, его движения дёрганые и неуверенные. Я на цыпочках прохожу через прихожую и выхожу на крыльцо, тихо прикрывая за собой заднюю дверь.

Он выдыхает, как только видит меня, как будто всё это время задерживал дыхание.

— Слава Богу, с тобой всё в порядке.

Дядя Джо никогда не был особенно ласковым. Он больше похож на крутого любящего дядю, который научит тебя драться. Но сейчас он обнимает меня. Держится за меня, как будто это единственный способ убедиться, что я действительно здесь.

— Где ты был? — спрашиваю я, мои слова приглушены его рубашкой.

Он держит меня ещё секунду, затем делает глубокий вдох и отходит.

— Штаб-квартира. Я пытался добраться до леса как можно скорее, но тебя уже не было.

Как можно скорее? Сколько именно времени требуется тому, кто может телепортироваться, чтобы появиться, когда вы его позовете?

— Что случилось? — спрашивает он. — Что ты делала в лесу после наступления темноты?

Я рассказываю ему о вечеринке, о парне-наркомане и последователях Варо. Я не упоминаю ни Генри, ни то, что сказал мне Варо. Я говорю себе, что это потому, что не имеет значения, что этот помешанный на чёрной магии может сказать в своё оправдание, но, на самом деле, это потому, что я не хочу, чтобы дядя Джо знал, что он так легко проник в мой разум.

Или что — хотя я знаю, что играю на руку Варо — он возбудил моё любопытство.

Подобные вещи, как эти …

Дядя Джо выслушивает всё, не перебивая, хотя его челюсть напрягается, а руки сжимаются в кулаки, когда я рассказываю ему о нападении леса на нас.

Когда я заканчиваю, он закрывает глаза, размышляя.

— Хорошо, сначала о главном. Нужно ли заботиться о путешественнике?

Я качаю головой.

— Он был под каким-то наркотиком. Он думает, что всё это было просто неудачной прогулкой.

— Тебе повезло.

— Я знаю.

Он снова начинает расхаживать.

— Тебе нужно быть более осторожной. Варо, несомненно, знает сейчас кто ты, если не знал раньше, и всё, что ты видела, сделало тебя угрозой.

— Что мне делать?

— В идеале, ты будешь держаться подальше от леса, пока всё это не уляжется.

— Да, но я точно не могу этого сделать, не так ли?

— Тогда тебе придётся держаться в тени, — говорит он. — Не броди так много. Оставайся поближе к своему порогу и входи глубже только в том случае, если чувствуешь путешественника. А потом того, как ты сделаешь свою работу, ты уходишь, поняла?

— Да, — говорю я.

Хотя у меня нет намерения делать что-либо подобное, не тогда, когда родители Генри где-то там. Возможно, ждут, когда кто-нибудь их спасёт.

— Нужно ли мне беспокоиться о том, что Варо придёт за мной теперь, когда он знает, где я живу?

Джо бросает взгляд на окно маминой спальни. Мы оба скорее умрём, чем позволим кому-нибудь прикоснуться к ней.

— Я так не думаю. Он прячется, выжидая своего часа. Со стражем в лесу могут случиться любые неприятности, но пересечение порога, в попытке напасть на стража, вызовет слишком много тревожных сигналов.

— Похоже, он не собирается долго тянуть время, — говорю я. — Он скоро планирует напасть на совет.

— Мы будем готовы.

— Чем я могу помочь?

Его губы кривятся в грустной улыбке.

— Честно?

Я киваю.

— Держись от этого подальше.

— Прости?

Я совсем не из тех, кто старается держаться подальше от всего этого.

— Я не смогу сосредоточиться на том, что мне нужно сделать, если мне придётся беспокоиться о твоей безопасности.

Он хватает меня за плечи. Заставляет меня посмотреть на него.

— Обещай мне.

Я выдыхаю.

— Отлично. Я обещаю.

Так что, может быть, папа действительно научил меня немного врать.

— Между прочим, — говорю я ему, — Септимус — один из них.

— Это не сулит ничего хорошего. У него большая власть в совете, — он делает вдох. — Я посмотрю, что ещё я смогу выяснить.

— Ты дашь мне знать, что узнаешь?

Он выгибает бровь.

— Только если это то, что тебе нужно знать. Как я уже сказал, я не поставлю под угрозу твою безопасность.

Я вздыхаю.

— Достаточно справедливо.

Джо настаивает на том, чтобы посмотреть, как я возвращаюсь в дом, прежде чем он уйдёт. Я полагаю, он думает, что, если он этого не сделает, я могу убежать в лес, как какая-нибудь сумасшедшая. Я чувствую на себе его взгляд, пока поднимаюсь на крыльцо и открываю дверь. Я оборачиваюсь и машу ему рукой — Джо удовлетворенно кивает — и тогда я кое-что замечаю.

Грязь, покрывающую кромку его штанов.

ГЛАВА XXVIII

Возвращаясь наверх, я говорю себе, что, вероятно, есть крайне веская причина, по которой штаны Джо были в грязи. Он же сказал, что ходил в лес искать меня. Конечно, грязь только от этого. Но когда сопоставляешь это с тем, сколько времени ему потребовалось на мои поиски, возникает один ужасный, тошнотворный вопрос:

Не является ли причина, по которой дядя Джо так долго искал меня сегодня вечером, причина, по которой у него были грязные штаны, тем, что он один из последователей Варо?

Я останавливаюсь на лестнице и прислоняюсь лбом к стене. Я веду себя нелепо. Почему дядя Джо решил последовать за Варо? Зачем кому-то это нужно?

Подобные вещи не всегда таковы, какими кажутся.

Свет в ванной всё ещё горит, но душ больше не работает. Я спешу в свою комнату и ложусь на кровать, делая вид, что изучаю учебник по химии. Минутой позже Генри на цыпочках входит и закрывает за собой дверь, вода капает с его волос на плечи. Он кладет грязную одежду отца на мой комод. Мне придётся постирать её и вернуть обратно в мамин шкаф, прежде чем она заметит пропажу.

— Забудь всё, что я когда-либо говорил.

Генри опускается в моё рабочее кресло, вытягивает перед собой свои длинные ноги, а руки лениво опускает по бокам.

— Это было самое чудесное явление, которое я когда-либо испытывал.

Я заставляю себя улыбнуться.

— Лучше, чем штаны на завязках, да?

Он кивает.

— Лучше, чем телевизор?

— Намного.

Он откидывает голову на спинку стула и качает головой, закрыв глаза.

— Люди вашего времени — гении.

— Предполагаю, что ты имел в виду мужчин и женщин.

Он ухмыляется.

— Конечно. Приношу свои извинения.

— Твоё время тоже было не таким уж плохим.

— Да, но вода, которая льётся со стены, уже нагретая? Свет, который исходит от проводов вместо пламени? Ложа, в которой ты можешь посмотреть спектакль, не выходя из дома и не сидя в душном театре? Если откинуть плохой вкус в моде, я мог бы вполне привыкнуть к такой жизни.

Я сажусь.

— Генри, ты же знаешь, что не можешь никому рассказать о том, что ты здесь видел, верно? Ты не можешь пытаться изобрести всё это для себя, в своём времени, или рассказывать людям обо всём, что ты видел…

— Я уже говорил тебе раньше, Винтер.

— Я знаю, я просто… мне нужно это сказать, и мне нужно услышать, как ты говоришь, что понимаешь. Это моя работа.

Он кивает.

— Я понимаю. Когда я вернусь в своё время, я буду вести себя так, как будто понятия не имею о чудесах, которые ожидают будущие поколения.

— Хорошо.

Он не сводит с меня глаз. Взгляд тяжелый, давит на меня. У меня пересыхает в горле, а ладони чешутся, поэтому я взбиваю подушку позади себя, разрывая связь.

— Готов ко сну?

Я не понимаю, пока не становится слишком поздно, что мой комментарий был бы намного более невинным прошлой ночью, до того, как мы почти поцеловались. Теперь Генри продолжает наблюдать за мной, его расслабленное тело внезапно напрягается, и я знаю, что он тоже думает о нашем почти поцелуе.

— Потому что я могу выключить свет, — говорю я, — и я могу лечь в свою кровать, а ты можешь лечь в свою. И мы сможем поспать.

Здорово. Способ прояснить ситуацию, неудачница.

— Хорошо.

Он забирается в свой спальный мешок, и я выключаю свет. Я забираюсь под одеяло, ожидая, пока мои глаза привыкнут к темноте. Уже поздно, и лучи лунного света, льющиеся в моё окно, не золотят его, как прошлой ночью. Вместо этого они взбираются на стену, и с ним легче разговаривать, когда я не вижу его серебристых скул.

— Генри?

— Да?

— Мы найдём твоих родителей, — говорю я. — Я обещаю.

— Не обещай того, что может оказаться вне твоей досягаемости, Винтер. Это сделает из тебя лгунью. Вместо этого пообещай, что будешь усердно работать, чтобы помочь мне найти моих родителей, или пообещай, что не отправишь меня обратно, пока мы не исчерпаем наши ресурсы. Эти обещания ты могла бы сдержать.

Я ничего не говорю. Я лежу в темноте, обдумывая его слова и наблюдая, как тени ветвей деревьев дрожат в лунном свете.

— Генри?

— Да?

— Мы найдём твоих родителей.

ГЛАВА XXIX

Я просыпаюсь от зуда под кожей. Миллион пчел гнездится в моих мышцах, пробуравливая себе путь сквозь плоть. Солнце — низкий оранжевый шар в углу моего окна, окрашивающий деревья в медный цвет с одной стороны, в чёрный — с другой. Я чувствую тягу из глубины моего пупка — нить, соединяющую меня с моим порогом. Она тянет, ослабевает, снова тянет. На этот раз сильнее. Более настойчиво.

В моём лесу путешественник.

Генри всё ещё спит на полу, скрестив руки под головой. Синяк сегодня выглядит хуже, и небольшие следы крови просочились сквозь повязку на его руке. Я делаю мысленную пометку дать ему аспирин от боли, когда он проснется.

Я прикрываюсь открытой дверцей шкафа и натягиваю джинсы и чёрный свитер. На окне иней — жара официально спала, — поэтому я беру чёрную вязаную шапку и перчатки из зимней коробки в бельевом шкафу.

Мама на кухне готовит омлет из яичных белков с зелёным перцем и нежирным сыром, когда я спускаюсь по лестнице.

— Привет, милая. Я не ожидала увидеть тебя так рано. Хочешь позавтракать?

— Не могу.

Я вхожу в прихожую, засовываю ноги в ботинки и зашнуровываю их спереди так быстро, как позволяют мои одурманенные сном пальцы. Шнурки пропускают пару петель, но этого достаточно, чтобы ботинки держались на моих ногах, и это всё, что имеет значение.

В дверях появляется мама с кружкой кофе.

— Должна ли я спросить, почему Мередит спит на нашем диване?

Я вздрагиваю. Я совсем забыла о Мер.

— Вчера вечером её бросил парень, и она не хотела идти домой.

— Её родители знают, что она здесь?

— Да.

Потому что именно это она ответила им на вопрос: где будет всё это время. Но маме не обязательно это знать.

— Держи, — мама подаёт мне кофе, когда я встаю. — По крайней мере, немного разбуди себя, прежде чем идти.

Я беру кружку. Кофе чуть тёплый, и я опрокидываю его, как студент колледжа, выпивающий рюмку.

Зуд под моей кожей теперь похож на отбойный молоток, хотя я не знаю, связано ли это с тем, что здесь больше одного путешественника, или это из-за кофеина. Я прислоняю голову к стене и возвращаю кружку.

— Спасибо.

— Будь осторожна там.

Я накидываю куртку, кладу руку на дверь, ведущую на заднее крыльцо, но потом вспоминаю.

— Мам?

Она поворачивается.

— Позволь мне позаботиться о стирке сегодня, хорошо?

Её бровь выгибается.

— С чего вдруг такая необходимость стать хозяйственной? Есть ли что-то спрятанное в твоём белье, что ты не хочешь, чтобы я нашла?

Только старая папина одежда, забрызганная грязью. О, и мальчик в моей комнате, которому негде будет спрятаться, если ты ворвешься туда в поисках грязных носков.

— Я бы хотела. Я просто знаю, что тебе нужно оценить все работы, и я подумала, что могу помочь.

Она улыбается.

— Ну, я была бы дурочкой, если бы отказалась от такого предложения.

Этого недостаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности, но это всё, что я могу сделать. Я мысленно молюсь, чтобы мама не нашла Генри, пока меня не будет, затем поворачиваю ручку и выхожу на прохладный утренний воздух.

Матовое стекло блестит на солнце, как снег. Я смотрю, как моё дыхание сворачивается облаком передо мной и рассеивается. Окна в домах через дорогу темны, их владельцы спят, как и положено нормальным людям субботним утром. Я протираю глаза руками в перчатках и переступаю порог.

При свете дня нет никаких доказательств того, что мы с Генри чуть не умерли здесь прошлой ночью. Тропинка снова твёрдая, и никакие жуткие парни в чёрных плащах не крадутся между деревьями. Тем не менее, я проявляю особую бдительность, идя вперёд, постоянно осматривая лес в поисках признаков Варо или его сторонников. Невидимая нить тянет меня на несколько сотен метров, прежде чем главная дорожка от моего порога разветвляется на шесть разных, выложенных брёвнами дорожек, все они петляют между тощими, искривленными и толстыми крепкими деревьями. Листья закрывают небо ярким одеялом цвета огненного зарева, тыквенно-оранжевого, ярко-желтого. Солнце поднимается всё выше в небе, его свет отражается от листьев, как будто они покрыты лаком.

Я ступаю на третью ответвленную тропинку справа от меня, и лес меняется.

Листья — увядшая чёрная смола. Стволы серые, длинные полосы коры отслаиваются, обнажая желто-зелёные язвы, которые сморщиваются и сочатся. Даже земля заражена болезнью, влажная и губчатая, как будто идёшь по куче сгребённых листьев вместо утрамбованной земли. Я присаживаюсь на корточки и прикладываю руку к грязи. Она тёплая. Слабый пульс мерцает на моей ладони, и ветер шепчет сквозь деревья голосом, который слышу только я.

— Помоги нам, Винтер. Спаси нас…

Я со вздохом отдёргиваю руку, слезы щиплют глаза.

— Вы умираете.

Ветер пронизывает мою куртку насквозь. Подтверждение.

Я иду дальше, оставляя за собой отпечаток своей руки. Я иду через лес, делая поворот на тропинке, следуя своему инстинкту, как я всегда делаю. Это такое знакомое чувство, что мне даже не нужно думать об этом; мои ноги практически двигаются сами по себе. В это время я могу думать о других вещах — о домашнем задании, которое должно быть сделано, о мальчике, который сейчас спит в моей комнате, — не теряя при этом из виду, куда мне нужно идти.

Или, по крайней мере, я обычно могу это сделать. Я не уверена, когда зуд начинает стихать, когда нить инстинкта, ведущая меня к путешественнику, начинает исчезать. Я знаю только, что сейчас зов кажется слабым и лёгким, как сердце, пытающееся биться. Я подхожу к очередной развилке на пути и впервые почти за два года не уверена, в какую сторону идти.

Я закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться на тянущем ощущении за пупком и зуде в подошвах ног.

Налево. Я думаю.

Я иду по тропинке налево, но это не помогает. Я бегу вслепую.

Мой пульс стучит у меня в ушах. Я снова закрываю глаза, но там ничего нет. Я сосредотачиваюсь на своём дыхании, как учил меня папа — чтобы ты не потеряла голову, он часто говорил, что страж без головы никому не принесёт пользы — и я продолжаю двигаться вперёд. Чем дальше я иду, тем ниже температура, и рассеянный свет становится только тусклее, как будто грозовая туча закрывает солнце.

— Где ты? — кричу я.

Я повторяю это снова и снова. Мои слова эхом отражаются от деревьев. И вот, наконец, что-то кричит в ответ. Я не уверена, что это, но от этого звука кровь в моих венах превращается в ил.

Крик низкий и приглушенный, полный боли и потерянной надежды. А затем он превращается в тихий стон, за которым следует всхлип, который порхает по деревьям, как крылья колибри. Чертыхаясь, я поворачиваюсь на каблуках и бегу на звук, сильнее двигая ногами, желая, чтобы они шли быстрее, быстрее, быстрее.

Ветер здесь сильнее, он воет в просветах между деревьями, разрывает мою одежду и режет кожу. Мои ботинки становятся тяжёлыми на ногах, и моё дыхание вырывается из меня белым облачком, и я всё ещё бегу, пока не добираюсь до маленькой, тенистой поляны, тёмной, как ночь, и я вижу его — кровавую массу на земле, его одежда валяется вокруг него рваными лентами. Он окружен тенями, которые колышутся и плывут по воздуху, грязь под ними превращается в лёд.

Часовые. Они замораживают своих жертв, сохраняя мясо свежим, чтобы не торопиться снимать с них плоть живьём.

Большая часть его плоти исчезла. Медный запах крови смешивается с запахом дерева. Его мышцы похожи на куски говядины, скреплённые спагетти. Я по привычке кладу монету в руку и думаю: «Джо, тащи сюда свою задницу. Сейчас же».

Я делаю шаг вперёд, но к горлу подступает желчь. Я сажусь на корточки на земле, и меня рвёт, пока ничего не остаётся. Я сомневаюсь, что путешественник всё ещё может быть жив, но затем его голова, вся из обнаженных мышц и костей, наклоняется в мою сторону, осколки льда вдоль его шеи скрипят и ломаются, когда он произносит одними губами слова:

— Помогите мне.

Я вытираю рукавом рот и бегу вперёд, размахивая руками и крича на тени, как будто они птицы, которых можно отпугнуть.

— Уходите! Убирайтесь отсюда!

Но тени не уходят. Их смех звучит так, словно ломается лёд.

Я нацеливаю на них свой нож.

— Отойдите от него, — говорю я, стараясь казаться храброй, даже когда делаю шаг назад.

Тени подкрадываются ближе, становясь темнее в тех местах, где их тела пересекаются. Они тянутся ко мне пальцами, похожими на веточки, их шепот забивает мне уши. «Свежее мясо, — хрипят они. — Так приятно есть». Я делаю ещё один шаг назад и натыкаюсь на пятно солнечного света. Пальцы теней быстро отдёргиваются, как будто их обожгли.

Я в безопасности здесь, в этом круге света, даже когда Часовые крадутся по его краям, как будто ищут слабое место, теневой мост, по которому они могут переплыть и добраться до меня, но я не могу остаться тут. Тени уже возвращаются к путешественнику. Они отрывают ещё одну полоску кожи с его бедра, и я не думаю. Я шагаю в темноту.

— Эй!

Они поворачиваются ко мне. Они движутся быстрее, чем мои глаза могут за ними уследить. Тыльную сторону моей ладони внезапно обжигает; я прыгаю обратно в круг света, надеясь, что кто-нибудь из них последует за мной и умрёт, или получит достаточно травм, чтобы отступить, или что-то в этом роде, но они остаются в темноте.

Моя рука кровоточит там, где был содран кусочек кожи.

— Винтер! — голос дяди Джо эхом отражается от деревьев.

Я оглядываюсь. Хмурая гримаса морщит его в остальном безупречное лицо, когда он мчится по тропинке, чёрный кожаный плащ развевается позади него.

Он встает передо мной, прикрывая моё тело своим. Он поднимает руку, сжимая в кулаке шар белого света, как будто это бейсбольный мяч. Полоски света пробиваются сквозь щели между его пальцами.

— Убирайтесь, демоны.

Свет вырывается из его ладони, и тени распадаются на части. Они зарываются в землю, в чёрные щели в деревьях и под упавшими бревнами. Их пронзительные крики звенят в воздухе, как падающее стекло.

Я встаю, мои ноги подкашиваются подо мной. Я делаю шаг вперёд, но рука дяди Джо сжимает моё плечо.

— Отойди, — говорит он.

— Т-там путешественник, — говорю я, указывая на ободранное тело на земле.

Солнце вернулось на поляну, хотя пёстрая тень от навеса всё ещё окутывает парня. Мои зубы стучат, как маракасы, и я не могу перестать дрожать. Слишком много адреналина течёт по моим венам. Слишком много, слишком много — я не знаю, что со всем этим делать.

— Я достану его, — говорит Джо, выходя из солнечного света.

Он присаживается на корточки рядом с телом и прикладывает ухо к сетке мышц и вен, тянущихся по его груди. Джо со вздохом отстраняется и качает головой.

— Нет, — слово срывается с моих губ.

Я опоздала. Я не спасла его.

Я даже не знаю, откуда он взялся, и сколько ему было лет. Единственное, что я знаю наверняка, это то, что он не должен был умереть здесь. Возможно, ему было суждено умереть через десять секунд после того, как он вернулся через порог в своё время, или через десять лет, или через пятьдесят. Но это должно было быть в его время, в его мире. Не сейчас. Не здесь.

Я — причина, по которой он мёртв. Если бы я нашла его первой, если бы я слушала более внимательно, если бы я была лучше, сильнее, быстрее…

Джо вытирает слезу с моей щеки. Я смотрю, как капля стекает по его пальцу.

— Это из-за меня, — говорю я.

— Нет, — говорит он, — ты этого не делала.

Я смотрю на него, чувство вины перерастает в гнев.

— Да, я это сделала. Моя работа — доставить этих путешественников домой в целости и сохранности. Я несу ответственность за то, что происходит с ними здесь.

— Винтер…

— Я должна патрулировать.

Я убегаю сквозь деревья, хотя и знаю, что это бесполезно. В моём секторе больше никого нет — во всяком случае, никого, кого я могу чувствовать. Может быть, есть такие, которых я не чувствую, потому что их больше нет в живых, потому что с них тоже содрали кожу до смерти.

— Винтер, остановись, — кричит дядя Джо, его шаги хрустят ветками позади меня. — Это небезопасно.

— Просто оставь меня в покое, — кричу я в ответ, оглядываясь через плечо, но я едва могу видеть его сквозь стену слёз, ослепляющих меня.

— Винтер.

Я падаю на землю, рыдания сотрясают моё тело. Дядя Джо останавливается рядом со мной и обнимает меня за плечи. От него пахнет сигаретами и изношенной кожей.

— Что, если есть кто-то ещё? — спрашиваю я его.

— Никого нет.

— Откуда ты знаешь?

Он вздыхает.

— Честно говоря, я не знаю. Что я знаю наверняка, так это то, что ты обещала мне прошлой ночью, что будешь осторожна, и не будешь бродить по лесу без причины, и ты собираешься сдержать это обещание.

Прошлой ночью. Всё это стремительно возвращается ко мне. Я хочу спросить его, почему у него на штанах была грязь. Почему ему потребовалось так много времени, чтобы найти меня. Я хочу прямо спросить его, не является ли он одним из последователей Варо, но я этого не делаю.

Потому что я слабее, чем кажусь. Потому что я не могу потерять и его тоже.

Поэтому я ничего не говорю. Я просто позволяю ему вести меня обратно тем путём, которым я пришла, туда, где главная тропа от моего порога разветвляется, где воздух тёплый и уже давно выжег утренний мороз. Где листья выглядят нормально — или настолько нормально, насколько они когда-либо выглядели, потому что сотканы из магии и других тайных вещей, — и земля твёрдая под моими ногами.

* * *

Меня тошнит, когда я, наконец, выхожу из леса, Джо исчезает позади меня. Желчь подступает к моему горлу, давит, давит, давит, пока я больше не могу сдерживать её. Я наклоняюсь над папиным камнем — моим камнем, — на котором были нацарапаны его и мамины инициалы, меня сухо тошнит на влажную траву. Мой желудок сжимается в конвульсиях, снова и снова. Я не могу дышать. Я начинаю паниковать, говорю себе, что мне нужно остановиться, что ничего не осталось.

Но в этом-то и проблема. Ничего не осталось — это отнимают у меня, по одной вещи за раз.

В мой дом, в мой лес, в мою жизнь вторглись. Когда папа впервые рассказал мне о лесе, я не знала, что в этой истории будут герои и злодеи. Я думала, что это просто так: стражи, совет, лес. Постоянно работая вместе, чтобы защитить тонкую ткань времени. Никогда не отклоняясь от того, что было, что есть сейчас, что будет.

Я заставляю себя прекратить сухую рвоту, стереть образ парня без кожи из своего сознания, дышать. Я вытираю рукавом рот и, спотыкаясь, направляюсь к заднему крыльцу. У меня кружится голова — мне следовало сделать растяжку, — и когда я поворачиваю ручку и прислоняюсь к двери, я практически проваливаюсь сквозь неё.

Генри и Мер сидят за кухонным островком.

Вместе с моей мамой.

— Юная леди, — говорит она, её голос скользкий от яда и разочарования. — Тебе нужно многое объяснить.

ГЛАВА XXX

Мама велит Мер подождать на кухне и тащит нас с Генри в кабинет, закрывая за собой дверь.

— Объяснись, — шепчет она, раздувая ноздри.

Я смотрю на Генри.

Он смотрит на меня.

— Твоя мама нашла меня сегодня утром, — объясняет он. — Я должен был сказать ей, откуда я родом. У меня не было другого выбора.

Я так и думала. Я делаю глубокий вдох, но прежде, чем я успеваю что-либо сказать, мама начинает расхаживать по комнате.

— Что заставило тебя сделать это? — спрашивает она. — Я имею в виду, кто в здравом уме пошёл бы на нечто подобное? А потом скрывать это от меня!

— Мама, пожалуйста, — говорю я, — постарайся успокоиться.

Она поворачивается ко мне.

— Не смей говорить мне, чтобы я успокоилась. Прошлой ночью в твоей комнате спал мальчик.

— Это было не так…

— Что именно?

Я тяжело выдыхаю.

— Можно подумать, что мы делали то, чего не должны были делать.

— Ну, и что, по-твоему, я должна думать, когда ты скрываешь это от меня, Винтер?

Я знаю, что здесь я не права, что я должна только извиняться, но мой гнев рвётся, как провод под напряжением.

— Что? Ты мне не доверяешь?

— Даже не заставляй меня начинать с доверия, — говорит она. — Когда мать обнаруживает мальчика в комнате своей дочери, пройдёт много времени, прежде чем она сможет даже подумать о том, чтобы снова доверять ей.

— Мне действительно жаль, что я держала это в секрете от тебя, но я должна была.

Её бровь выгибается.

— О, правда?

— Да, — говорю я. — Правда. Что мы делаем… Это опасно, и я не хотела подвергать тебя риску.

— О, ну, это просто заставляет меня чувствовать себя намного лучше.

— Я обещаю, что расскажу тебе всё, — говорю я, бросая взгляд на дверь. — Но это связано с сама-знаешь-с-чем, и мне неудобно говорить об этом, пока Мер всё ещё здесь.

— К чёрту всё это и к чёрту это место, — говорит мама, указывая на окно и деревья, которые наблюдают за нами через них. — Меня тошнит от того, что это управляет нашей жизнью!

— Ну, у нас нет особого выбора, не так ли?

Мама свирепо смотрит на меня.

Я свирепо смотрю в ответ.

Она трёт виски пальцами.

— Хорошо, вот что мы сделаем. Я отвезу Мередит домой. Когда я вернусь, тебе лучше быть готовой рассказать мне всю историю, и с чуть меньшим настроем. Поняла?

— Да, мэм, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

Мама бросает на Генри ещё один взгляд, взгляд, который говорит: «Если ты хотя бы подумаешь о том, чтобы посмотреть на мою дочь не так, как надо, я вырежу тебе глаза», прежде чем шагнуть в дверь.

— Я думаю, что всё прошло довольно хорошо, не так ли? — спрашивает Генри.

Я вздыхаю.

* * *

Я завариваю кофе в кофейнике. Генри готовит его со сливками и сахаром. Себе я наливаю чёрный.

Мы сидим за кухонным островом, и я рассказываю ему о тенях, парне без кожи, участке леса, который когда-то пах свежей травой и солнцем, а теперь разит трупом. Генри слушает, костяшки его пальцев белеют на ручке керамической кружки.

— Делает ли совет что-нибудь, чтобы остановить это? — спрашивает он.

— Джо говорит, что прошлой ночью он был в штаб-квартире, и что он собирается узнать, что ещё он сможет выяснить, но он не скажет мне, если кто-то, кроме него, расследует это.

Потому что он не хочет, чтобы я слишком вмешивалась? Или потому, что это неправда?

— Что теперь?

Выдыхая, я провожу руками по волосам и качаю головой.

— Мы придерживаемся плана. Ищем всё, что связано с Варо или проклятием дракона. Если никто из совета не скажет нам чего ожидать, нам просто придётся разобраться в этом самим.

Джо сказал, что Варо был изгнан почти пятьсот лет назад, поэтому мы начнём с текстов шестнадцатого века. Поиск информации о нём не займет много времени, но мы уже и так знаем эту историю. Уважаемый старейшина превратился во властолюбивого мятежника; пытался захватить власть в совете; в итоге был изгнан. Последователи так и не были обнаружены.

— Как ты думаешь, они знали, что он вернётся? — спрашиваю я. — Его последователи? Ты думаешь, они просто выжидали своего часа?

Генри покусывает нижнюю губу, листая дневник.

— Похоже на то. Их было больше, чем я ожидал.

Он поднимает на меня взгляд. Колеблется.

— Ты же понимаешь, что это означает, что никто в совете не может быть вне подозрений.

Я наклоняю голову, не совсем понимая, к чему он клонит.

— Понимаю.

— Даже не… — он делает глубокий вдох. — Даже люди, которым ты доверяешь.

Я прищуриваю глаза.

— На что ты намекаешь?

Конечно, я уже знаю, но я хочу услышать, как он это скажет.

— Винтер, — он произносит моё имя совсем не так, как прошлой ночью.

Рядом с огнём это было благословение.

Теперь это признание, произнесенное шепотом в тёмном ящике, полное страха, вины и лёгкой наглости.

— Насколько хорошо ты знаешь Джо?

Это вопрос, который я задаю себе со вчерашнего вечера. Вопрос, который постоянно возникает, словно из ниоткуда, заставляя меня чувствовать себя в равной степени параноиком и виноватой.

Мой голос — это острое, зазубренное лезвие, предназначенное причинить мне такую же боль, как и ему.

— Я бы на твоём месте была очень осторожна, Брайтоншир, — говорю я. — Ты здесь только потому, что я решила довериться тебе.

— Винтер…

— Я знаю Джо всю свою жизнь. А тебя я знаю всего три дня. Если я не могу доверять ему, то, само собой, я не могу доверять тебе.

Это правильные слова, но я ненавижу, как неуверенно они звучат для моих собственных ушей. Как будто я пытаюсь убедить в этом не только Генри, но и себя.

Он поднимает руки в знак капитуляции.

— Мне жаль, — говорит он. — Честно, но ты должна понимать, что единственный шанс, который у нас есть, чтобы выяснить, что случилось с нашими родителями, это если мы будем держать всех, каждого человека в совете, под одинаковым подозрением.

— Каждого? Включая твоих родителей?

Его взгляд темнеет.

— Осторожнее, мадам.

— О, так ты можешь сомневаться в моей семье, но я не могу сомневаться в твоей?

Я встаю и направляюсь к двери, но Генри внезапно сжимает рукой моё запястье, останавливая меня.

— Ты права, — говорит он неохотно. — Пожалуйста, прости меня.

Я смотрю на него, и он смотрит в ответ. Никто из нас не вздрагивает, не моргает и не отводит взгляда.

— Нет, — говорю я, у меня перехватывает дыхание в пересохшем горле. — Ты прав. Никто не может быть вне подозрений.

Он ничего не говорит. Просто продолжает держать меня за запястье.

Мама захлопывает за собой входную дверь, затем входит в кабинет, сумочка яростно болтается у неё на боку.

— Хорошо, — говорит она. — Рассказывай мне всё.

ГЛАВА XXXI

Мы сидим в кабинете, мы с Генри на диване, а мама в старом папином кресле для чтения. Мне кажется правильным обсудить это здесь, где состоялось так много важных дискуссий. Первый раз, когда я узнала о лесе; первый раз, когда мы с мамой обсуждали, стоит ли нам устроить небольшую семейную панихиду по папе; первый раз, когда мама умоляла меня собрать чемодан и скрыться с ней, что привело к тому, что мама впервые попыталась убедить меня записаться на домашнее обучение, чтобы мне не приходилось так много работать, чтобы всё сбалансировать. Она боялась, что давление для меня будет слишком сильным, что я либо впаду в ту же депрессию, которая охватила папу, либо однажды потеряю концентрацию в лесу и рано загоню себя в могилу.

На нашей поминальной службе были только мы вдвоём и дядя Джо, посадивший кольцо тюльпанов вокруг камня с инициалами моих родителей. Мама принесла тюльпаны в день своей свадьбы, и она хотела посадить что-то, что будет возвращаться каждый год, точно так же как она надеялась, что однажды папа вернётся к нам. Что он, спотыкаясь, выйдет из леса, точно так же как зелёные стебли прорастают из оттаивающей зимней почвы; в один день ничего, а на следующий — уже есть.

Спор по поводу моего образования произошёл позже той ночью, когда у мамы случился приступ паники, и она попыталась убедить меня уехать с ней. Вместо этого я убедила её остаться. Я всё ещё вижу вспышку предательства в её глазах. Я не знаю, почему домашнее обучение было следующей вещью, которая пришла ей в голову; я думаю, это была всего лишь одна из многих мыслей, которые были у неё весь день. Она тоже хотела выиграть этот спор, но я не могла ей этого позволить. Возможно, это было эгоистично, но в то время пребывание в школе было терапевтическим. Папа не был запечатлён на белых стенах школы, линолеумных полах или помятых шкафчиках, как он был запечатлен на всём, что было в доме. Только позже школа перестала быть для меня убежищем и стала местом нормальной жизни, но её значение в моей жизни не изменилось.

Теперь мама смотрит в окно и думает. Я рассказала ей о своей первой встрече с Генри в лесу, и о второй, и о третьей. Я рассказала ей — с помощью Генри — о его родителях и его убеждении, что их исчезновение может быть связано с папой. Я рассказала ей о совете, о Варо и о том, почему я решила держать всё в секрете от неё, чтобы защитить её от любого вреда, который может быть причинён из-за того, что она слишком много знает, план, который теперь полетел к чертям (— Язык, Винтер, — сделала мне выговор мама). Я даже честно рассказала, сколько ночей Генри провёл в моей комнате (— Но, клянусь, всё это было невинно), и о том, как я притворялась больной, чтобы остаться с ним дома и просмотреть дневники. Я упустила пару вещей: болезнь, распространяющуюся по лесу, стычка с Часовыми, тот факт, что я видела, как прямо у меня на глазах с парня содрали кожу. Это то, что она хотела бы знать, но я ничего не могу с собой поделать. Я всё ещё хочу защитить её настолько, насколько могу, даже если это просто защита от подтверждения её самых больших страхов.

Наконец, она смотрит на меня, её плечи немного сгорблены, как будто тяжесть моих откровений — это тяжелое бремя, которое нужно нести.

— И тебе ни разу не пришло в голову рассказать мне об этом? Ты ни разу не подумала, что я могу понять?

— Я просто хотела…

— Защитить меня, я знаю.

Она усмехается, но не надо мной. От идеи, может быть, или от ситуации.

— Знаешь ли ты, что, когда мы только поженились, мы с твоим отцом каждый вечер сидели за обеденным столом, и он рассказывал мне обо всём, что произошло в лесу? Каждый человек, с которым он сталкивался, каждое скучное заседание совета, каждая драка с воинствующим путешественником? Мы были мужем и женой — он не мог скрыть от меня синяки так же, как я не могла скрыть от него своё беспокойство. Поэтому он рассказывал мне всё. Только когда ты стала достаточно взрослой, чтобы понимать наши разговоры, мы начали что-то скрывать. Поначалу это была командная работа. Но чем меньше мы разговаривали за обеденным столом, тем меньше мы общались в целом, и, в конечном счёте, он перестал мне что-либо рассказывать. Иногда я думаю, что если бы мы продолжали разговаривать, если бы я могла раньше услышать смирение в его голосе, если бы я могла найти в себе смелость сказать ему, что с него хватит, что алкоголь не решит его проблем — но что я знала? Я не была стражем. Я не могла указывать ему, как делать его работу, так же как он не мог указывать мне, как делать мою.

— Мама…

— Но ты никогда не видела ничего из этого, — продолжает она. — Молчание и ложь — это всё, что ты когда-либо знала, и поэтому, конечно, когда ты стала стражем, ты переняла привычки своего отца. Я не виню тебя, правда, не виню. Однако это не даёт тебе права тайком приводить мальчика — связано это с работой или нет — в этот дом, или заставлять его спать в твоей комнате без моего ведома, или лгать мне, чтобы не ходить в школу, когда ты прекрасно знаешь, что я бы поняла, что тебе нужно было оставаться дома, чтобы работать.

Настоящая причина, по которой я притворялась больной — та, которую я запихнула глубоко в подсознание, — это раскалённый уголёк в моём животе, излучающий чувство вины и стыда.

— Ладно, — говорю я, — может быть, я притворилась больной, потому что боялась, что, если скажу тебе настоящую причину, по которой я хотела остаться дома, ты используешь это против меня в следующий раз, когда заговоришь о домашнем обучении.

Мама выгибает бровь.

— Может быть?

— Хорошо, определённо, но всё остальное было сделано, чтобы защитить тебя, и я не буду извиняться за это.

Генри дёргает меня за рукав.

— Винтер.

Я поднимаю руку, заставляя его замолчать.

— Но я приношу извинения за то, как я это сделала. Я не должна была держать это в секрете от тебя. Мне действительно жаль.

Мама наблюдает за мной, постукивая пальцами по краю подлокотника.

— Если тебе от этого станет легче, — добавляю я, — я чувствовала себя ужасно всё время, пока делала это.

— Всё это время? — спрашивает мама.

— Ну, большую часть времени. Целых восемьдесят процентов.

Мама смеётся.

— О, ты дочь своего отца, всё в порядке. Кстати, об этом.

Она поворачивается к Генри, свет в её глазах тускнеет.

— Ты действительно думаешь, что исчезновение моего мужа связано с исчезновением твоих родителей?

— Да, миссис Пэриш, — говорит он. — Я знаю.

Мама вздыхает.

— Я хочу, чтобы было ясно, что я не оправдываю то, что вы двое сделали. Мысль о незнакомце, крадущемся по моему дому последние два дня, не совсем устраивает меня, особенно когда этот незнакомец — подросток, который спит в спальне моей дочери. Но если то, что вы говорите, правда, если в совете действительно существует заговор, и если это может привести нас к выяснению того, что именно случилось с Джеком, или если мы, возможно, даже сможем найти его…

Она качает головой; она не пойдёт по этому пути. Она прочищает горло и начинает снова.

— Я пытаюсь сказать, что Генри может остаться здесь, но он не будет спать в твоей комнате. Это понятно?

Генри кивает.

— Совершенно.

— И чтобы всё было ясно, — говорит мама, поворачиваясь ко мне, — твои извинения приняты, но у тебя всё ещё серьёзные проблемы, и как только это закончится, тебе придётся наверстать упущенное.

— Что? Ты хочешь сказать, что собираешься посадить меня под домашний арест?

Идея настолько нелепа, что я не могу сдержать смешок, подчеркивающий мои слова. Я домоседка. Когда я не в школе или в лесу, я в своей комнате. Ей ничего не поделать со мной.

— Я имею в виду, например, — говорит мама, — давать тебе обязанности по мытью посуды, уборке и стирке столько, сколько я сочту нужным.

У меня отвисает челюсть.

— У меня нет на это времени. У меня и так едва хватает времени, чтобы совмещать учебу с обязанностями стража!

— Если у тебя достаточно времени, чтобы ходить в обычную школу и при этом выполнять свои обязанности, то у тебя достаточно времени, чтобы помогать мне по дому, — говорит она. — Конечно, если ты захочешь снова вернуться к варианту домашнего обучения, я была бы более чем счастлива…

— Нет, всё в порядке, — быстро говорю я. — Я могу с этим справиться.

— Хорошо. А теперь я уйду с вашего пути, чтобы вы двое могли приступить к работе, но я оставлю дверь открытой, понятно?

Мы оба киваем.

Я поднимаю руку, приказывая Генри подождать в кабинете. Я останавливаю маму в коридоре.

— Мне, правда, жаль, — говорю я ей.

Она убирает прядь волос с моего лица.

— Я знаю, — говорит она, — но это не меняет того факта, что между нами было потеряно что-то особенное. Пройдёт много времени, прежде чем я снова смогу тебе доверять.

— Понимаю, — говорю я, — но я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вернуть твоё доверие. Я обещаю.

Она похлопывает меня по щеке, затем поворачивается и направляется на кухню. Я возвращаюсь в кабинет и зарываюсь в старые дневники и трактаты, напрягая зрение в поисках любого упоминания о Варо или проклятии дракона.

ГЛАВА XXXII

Мы ищем часами, но ни один из нас ничего не находит. Мы отматываем ещё дальше, переключаясь на дневники и документы, написанные до шестнадцатого века, вынимая из их защитных стеклянных футляров с регулируемой температурой, и начинаем осторожно листать их пальцами в белых перчатках. Через некоторое время слова на странице начинают расплываться, и мне приходится каждые несколько секунд тереть глаза, чтобы они сфокусировались.

В следующий раз, когда я смотрю на часы, уже перевалило за полдень. Я собираюсь предложить нам пообедать, когда Генри говорит:

— Винтер.

Он сидит, сгорбившись, за папиным столом, лампа сдвинута к центру, залива ярким светом трактат, который он читает.

— Что это? — спрашиваю я, откладывая книгу в сторону. — Ты что-нибудь нашёл? Это Варо?

Он качает головой.

— Что-то ещё.

Я пересекаю комнату и направляюсь к нему. Он наклоняет книгу так, чтобы я могла видеть. Я провожу по словам кончиками пальцев. Текст написан на староанглийском, знакомом и в то же время совсем не похожем. Почерк не помогает; он красивый, сплошь гигантские петли и изящные завитки, но многие буквы выглядят не так, как я привыкла их видеть. Вероятно, мне потребовался бы весь день, чтобы перевести одну страницу. Генри, кажется, справляется лучше, если судить по количеству страниц, которые он уже прочитал, но он потирает виски, как будто у него от этого болит голова.

Однако мне бросается в глаза не текст. Это эскиз на странице рядом с ним, изображающий дерево с чёрными листьями и гнойниками на коре. Я ахаю и придвигаю страницу ближе.

— Это выглядит как…

— …то, что происходит с лесом, — заканчивает Генри.

Под деревом растёт растение, которого я никогда раньше не видела. Вокруг него нарисован круг, и от него отходит линия, соединяющая его с большим кругом, внутри которого находится эскиз растения вблизи, как будто его рассматривают в микроскоп. Это дьявольская версия гипсофилы: белые стебли с красными прожилками и крошечными чёрными цветками.

— Проклятие дракона, — шепчу я, вспоминая, что дядя Джо сказал о том, как Варо в прошлом использовал его в качестве оружия.

Генри тянет книгу обратно к себе, его пальцы подчеркивают отрывок под рисунком.

— ‘Паразитический организм, который прикрепляется к корневой системе более крупного организма, чаще всего дерева, проклятие дракона — единственное вещество в известном мире, способное прервать бессмертную жизнь. В то время как проглатывание или введение в кровь любой части растения может привести к смерти, наиболее токсичным компонентом является цветок. Всего один маленький лепесток, попавший в организм через пищеварение или через кровь, приведет к неминуемой смерти‘.

Кулаки Генри сжимаются по мере чтения, пока вены на его руках не угрожают лопнуть.

Я кладу руку ему на плечо.

— Помни, что сказал Варо. Твои родители живы. Проклятие дракона не убило их.

Он выдыхает, слегка разжимая кулаки.

— Благодарю Бога за это.

— Чего я не понимаю, — говорю я, наклоняя книгу к себе, — так это как распространяется болезнь. Это заставляет думать, что к каждому зараженному дереву должно быть прикреплено проклятие дракона, но я вообще ничего не видела.

Генри прикусывает нижнюю губу, размышляя.

— Варо сказал, что моя мать, должно быть, вымыла яд из себя и моего отца и каким-то образом перенесла яд в лес. Так что, возможно, он странствует по деревьям так же, как путешествовал бы по телу. Не с прикреплённым растением, медленно извлекающим сущность своего хозяина, а с самим ядом, заполняющим корневую систему, как это было бы с венами человека. Если бы это было так… — он хмурится. — С логической точки зрения должен быть какой-то источник. Там, где началась инфекция, было бы хуже, чем в любой другой части леса.

— Итак, если мы сможем найти, где началось заражение…

— Мы находим последнее известное местонахождение моих родителей перед их исчезновением.

И я буду на шаг ближе к выяснению связи отца со всем этим.

Я улыбаюсь.

— Ну, тогда. Думаю, у нас есть первоисточник, который нужно найти.

* * *

Генри хочет направиться прямо в лес, но я убеждаю его сначала поесть. Я не знаю, что мы найдём, и последнее, что я хочу сделать, это ослабить наши защитные силы от голода.

Я готовлю сэндвичи с сыром на гриле и томатный суп на обед, пока мама и Генри обсуждают социально-экономические последствия фермерства арендаторов в конце восемнадцатого века. Мама по-прежнему смотрит на него с недоверием, но её подозрительность и паранойя начинают уступать место более важным вещам, таким как стремление к знаниям и оживленные дебаты. К тому времени, как я раскладываю сэндвичи и разливаю суп, она смотрит на Генри так, словно он самое значительное археологическое сокровище, которое она когда-либо находила.

Я только что покончила с сэндвичем и принялась за суп, когда зазвонил мой телефон. Это Мередит. Мама смотрит на меня, и я показываю ей экран. Она кивает.

— Привет. Что случилось?

— Что случилось? Прошлой ночью в твоей комнате спал мальчик, и всё, что ты говоришь мне, это «что случилось»?

— Эм… да?

— ВИНТЕР. МНЕ НУЖНО БОЛЬШЕ ИНФОРМАЦИИ, ЧЕМ ЭТО.

Я убираю телефон от уха.

— Мер, прекрати кричать.

— Что вы двое делали? Он целовал тебя, ласкал тебя, делал из тебя женщину? Твоя мама убила тебя? Ты говоришь со мной из могилы?

Я поднимаю палец и соскальзываю со своего места. Я жду, пока не окажусь в заднем коридоре, чтобы прошептать:

— Мер, ничего не случилось.

— Слушай, ты можешь сколько угодно вешать эту чушь своей маме… если тебе повезёт, она может даже тебе поверит, но я знаю, что мальчик не остаётся в твоей комнате на ночь, когда абсолютно ничего не происходит.

— Ты знаешь это из личного опыта?

— Неееет, — говорит Мер, растягивая слово. — В отличие от некоторых моих лучших подруг, я бы действительно сказала тебе, если бы со мной случилось что-то настолько удивительное. А теперь, давай, выкладывай. Он хотя бы поцеловал тебя?

— Я, правда, не могу говорить об этом сейчас.

— Твоя мама там?

— Да.

— Ладно, хорошо. Мы поговорим об этом, когда ты придёшь сегодня вечером.

— Что?

Она вздыхает, тихо и намеренно драматично, как будто пытается скрыть боль за этим звуком, но я слишком давно знаю свою подругу, чтобы не услышать этого.

— Я знаю, прошлая ночь была сумасшедшей, но я не думала, что ты забудешь.

Я прижимаюсь лбом к стене.

— Тесты.

— Ммм-хмм.

— Я должна помогать тебе заниматься.

— Ммм-хмм.

Я не знаю, что делать. Каждая секунда, не потраченная на поиски правды о том, что случилось с папой и родителями Генри, ощущается как предательство. Но потом я вспоминаю все те случаи, когда я бросала Мер за последние шесть лет — сначала ради уроков, потом ради патрулирования. Она была понимающей, но даже самый понимающий человек мог вынести не так уж много.

Кроме того, Мер права. Всё её будущее зависит от результатов этих тестов.

— Как ты думаешь, твоя мама всё ещё позволит тебе прийти? — спрашивает она.

— Я не знаю, я должна спросить. Подожди, — я закрываю трубку рукой и иду в столовую. — Могу я пойти к Мер сегодня вечером? Я должна была помогать ей заниматься.

Мама делает паузу.

— Нет, — говорит она, — но она может прийти сюда.

Я не уверена, говорит ли она это потому, что не хочет оставаться наедине с Генри, или потому, что не верит, что я действительно буду там, где говорю. Вероятно, немного и того, и другого.

Я открываю микрофон.

— Почему бы тебе не прийти на ужин? Я не знаю, что приготовит мама, но это обязательно будет вкусно.

Мередит издает звук «хммм» и говорит:

— Я бы умерла за что-нибудь из стряпни твоей мамы. Я сто лет не была у тебя дома на ужине.

Я не думаю, что этот комментарий должен был заставить меня чувствовать себя виноватой, но всё равно это так.

Я спрашиваю:

— Эм, как тебе в семь?

Это даст нам с Генри время сначала прочесать лес.

— Отлично, — говорит она. — Скоро увидимся.

— Эй, Мер?

— Да?

— Прости, я забыла.

— Я знаю, Вин. Всё в порядке. С твоим отцом и всё такое… — она обрывает себя. — Я просто имею в виду, я знаю, что тебе пришлось через многое пройти.

— Да.

— Ты можешь поговорить со мной об этом, ты знаешь. Если хочешь.

— Да, — говорю я. — Я знаю.

— Хорошо, — её тон проясняется. — Увидимся в семь?

— Да, увидимся.

Я заканчиваю есть, затем отношу наши пустые тарелки и миски в раковину, ополаскиваю их и складываю в посудомоечную машину без просьбы мамы сделать это. Я знаю, это мелочь, и, вероятно, мне всё равно следовало бы начинать делать это чаще, независимо от того, была я в беде или нет, но всё, что я могу сделать, это надеяться, что миллион мелочей, в конце концов, сложатся в одну большую вещь — возвращение маминого доверия.

Я поворачиваюсь и прислоняюсь к стойке. Ловлю взгляд Генри и поворачиваю голову к окну, где деревья этого мира сливаются с деревьями другого.

— Ты готов?

Он кивает, вытирая губы салфеткой. Он снимает с пояса фляжку с эликсиром и пьёт. Жидкость, плещущаяся внутри, заставляет флягу казаться значительно менее полной, чем тогда, когда он впервые показал её мне, и мне интересно, сколько у него осталось.

Я бросаю взгляд на часы. Пять часов тридцать две минуты до захода солнца.

Мама говорит:

— Будь осторожна.

Я отвечаю:

— Всегда.

ГЛАВА XXXIII

В лесу тихо. Я стараюсь не думать о том, что видела всего несколько часов назад, но каждый раз, когда я моргаю, он там, путешественник без кожи, тени нависают над ним. Его тело отпечаталось на тыльной стороне моих век, как вспышка фотоаппарата.

По мере того, как мы идём, тропинка приобретает ту же кашеобразную консистенцию, что и раньше, и деревья начинают сбрасывать свои чёрные листья. Они шипят, падая на землю, испуская чёрный дым, пахнущий серой, и оставляя после себя кипящую лужу чёрной смолы. Мы обыскиваем основание каждого дерева, но нет никаких следов проклятия дракона.

Чем дальше мы продвигаемся, тем сильнее ветер, и вонь гнили усиливается. Хороший признак того, что мы движемся в правильном направлении. Я плотнее запахиваю пальто, и Генри делает то же самое. Папина одежда в стирке, и Генри снова в своей одежде восемнадцатого века. Если дядя Джо застанет нас вместе, я буду вести себя так, как будто Генри — просто ещё один путешественник, которого я нашла, как будто я никогда не видела его до этого момента.

Мы блуждаем по тропинкам, делая различные повороты и изгибы. Возвращаемся назад, когда по относительному состоянию деревьев становится ясно, что мы идём не в ту сторону. Мы следуем за болезнью, как за хлебными крошками.

— Винтер, — говорит Генри по истечению нескольких часов, и я уже начала терять надежду. — Смотри.

Под изогнутым корнем, наполовину скрытым почерневшей листвой, поблескивает изящное золотое ожерелье с сапфировой подвеской.

— Это моей матери, — шепчет Генри, охваченный благоговейным страхом.

Он протягивает руку, чтобы схватить его…

— Нет, — я хватаю его за руку, отводя её назад. — Оно в стороне от тропинки. Ты не можешь его получить.

Генри выгибает бровь.

— Помнишь, я сказал, что эликсир делает меня более похожим на Древних, чем ты думаешь?

Да, но собирать брёвна с края тропинки — это совсем не то же самое, что на самом деле сходить с тропинки.

— Генри…

Он переступает через бревно, его ноги хрустят по траве и опавшим листьям на другой стороне, и моё сердце подпрыгивает к горлу. Я крепко зажмуриваю глаза.

Он хихикает.

— Винтер, — говорит он, его дыхание щекочет мне ухо. — Со мной всё в порядке.

Я открываю глаза. Он уже вернулся на тропинку, держа в руках ожерелье. Он переворачивает его, осматривая.

Я пытаюсь поддразнить его, говоря:

— Ты не типичный путешественник, не так ли?

Но слова застревают в моём сжатом горле, как ил.

Он с удивлением смотрит на ожерелье.

— Они были здесь.

Мы ищем другие их признаки, но ничего нет. Только ожерелье.

— По крайней мере, мы знаем, что находимся на правильном пути, — говорю я. — Давай продолжим.

Я веду Генри в самую глухую часть леса, недалеко от границы моей территории. Здесь меньше порогов. На табличках над ними написаны старые названия, некоторые на языках, которых я никогда не видела. Есть крестики, перечёркивающие названия, как и другие пороги, которые навсегда закрылись, и внезапно мне снова десять, и я впервые наблюдаю, как один из них закрывается.

* * *

Прошло два месяца с тех пор, как мои уроки официально начались. Я была в лесу в общей сложности три раза и дважды наблюдала, как папа возвращал путешественника. Когда я вхожу в лес, странные синие жуки-молнии прижимаются к моему лицу, ветер, создаваемый их крыльями, мягко вибрирует на моих щеках.

Папа говорит:

— Похоже, они тебе понравились.

Но он хмурится, когда говорит это, и я чувствую, что сделала что-то не так.

Мы углубляемся в лес. Мои ботинки скрипят и хрустят при каждом шаге. Папины ботинки вообще не издают шума. Он говорит мне, что я должна этому научиться. Молчать, когда другие не молчат. Слушать, когда другие игнорируют.

Зелёные стебли прорастают из грязной земли по обе стороны тропинки. Приближается весна, и, как и в любое время года, у леса есть своё собственное представление о том, как он должен выглядеть. Зелёный цвет неоновый, такой яркий, что режет глаза, а воздух пахнет приторно свежим, как высушенные простыни.

— Сколько времени? — спрашивает он.

Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь. Было бы проще, если бы папа разрешил мне носить часы, но об этом говорилось на первом уроке. В тот первый день в лесу я надела свои любимые часы от Бетти Буп. Стрелки, которые выглядели совершенно нормально до того, как я переступила через наш порог, завращались, как вертушка в ветреный день. У меня от этого закружилась голова. И когда мы вышли из леса, стрелки перестали вращаться и больше не заводились. Мама отнесла часы трём разным мастера, и никто из них не мог понять, что с ними не так.

— Это были её любимые часы, — подслушала я, как мама говорила папе, пока я пряталась наверху лестницы. — Ты должен был предупредить её.

— Она должна увидеть это сама, — сказал папа. — Она должна знать.

Теперь я прислушиваюсь к своим инстинктам и говорю:

— Сорок шесть минут?

— Сорок три минуты шестнадцать секунд, — он одаривает меня улыбкой, которая становится всё более редкой. — Но ты всё ближе и ближе.

Он подводит меня к порогу. Я знаю, что это древнеегипетский, но не знаю, что там написано. Я только что добавила к своим урокам иероглифы и иератические письмена.

— Фивы, — отвечает папа на мой незаданный вопрос. — Сорок один год до нашей эры.

Он достаёт из кармана красный фломастер и рисует большой крестик над названием.

— Что ты делаешь?

— Этот закрыт. Это помогает мне следить за ними.

Я помню, как он рассказывал мне об этом утром в день моего рождения, когда кружка клюквенного сидра согревала мне руки, но я впервые вижу это на самом деле.

— Это очень приятно — вырубить ещё один, — говорит он. — Ты так не думаешь?

— Наверное.

— Может быть, когда-нибудь они все будут вычеркнуты, и мы больше не будем здесь торчать. Мы могли бы переехать куда-нибудь в тёплое место. Может быть, Флорида или одна из Каролин. Мы могли бы жить на пляже, и каждый вечер есть свежие морепродукты. Тебе бы это понравилось, не так ли?

Я улыбаюсь, хотя мы оба знаем, что этого никогда не случится.

— Да. Звучит заманчиво, пап.

Он кладет фломастер в карман и хлопает в ладоши. Наклоняет голову набок. Прислушивается. Всегда слушает.

— У нас гости.

* * *

Воспоминание исчезает в моём сознании, как призрак. Я подхожу к порогу, провожу пальцами по крестику, который перечеркнул Лондон, 1066. Он тёмный, почти коричневый. Совсем не похоже на фломастер, которым пользовался папа.

— Овечья кровь, — говорит Генри.

— Откуда ты знаешь?

Он переминается с ноги на ногу.

— Дневники. Существует особый ритуал, который страж обязан соблюдать, когда порог закрывается навсегда. Разве твой…

— Нет, — огрызаюсь я. — Мой отец никогда не рассказывал мне. — Я качаю головой, глядя на крестик, и бормочу: — Есть много вещей, о которых он мне никогда не рассказывал.

Что сделало его таким пессимистом? Был ли дедушка таким же? Были ли другие стражи до него? Или папа стал исключением? Может быть… Нет, не думай об этом. Но уже слишком поздно; эта мысль проносится у меня в голове, обжигая, как разочарование, за которым быстро следует чувство вины.

Я не знаю наверняка, что использование красного фломастера вместо овечьей крови имело какое-то значение — в конце концов, пороги всё также закрыты, но я не могу отделаться от мысли, что, возможно, папа — причина всего этого. Может быть, если бы он делал свою работу правильно, а не всё время наполовину, мы бы не оказались в такой переделке. Может быть, Варо не счёл бы нашу защиту такой слабой.

Я ещё мгновение смотрю на порог, затем делаю шаг назад.

— Пойдём. У нас не так много времени.

Лес меняется по мере того, как мы углубляемся. Во-первых, все деревья голые. Стволы почернели от болезней, искривлены и сгорблены. А потом они покрываются тонким слоем льда, который скользит по дорожке. Лёд трескается, куда бы мы ни ступили, пока мы не пройдём дальше, и лёд не станет толще — на четверть дюйма, на полдюйма — и он больше не трескается. Мы скользим ногами вперёд, не поднимая их, чтобы сохранить сцепление, а затем проходим сквозь снежную завесу, и лёд покрывается свежим порошкообразным покрывалом. На тропинке, где мы стоим, нет ничего, кроме белизны, и темноты сразу за ней, где деревья придвинулись ближе друг к другу, прижимаясь друг к другу в поисках тепла. Их чёрные ветви создают над нами собор, закрывая солнце, но не это делает путь впереди таким тёмным.

Поляна драконьего проклятия окутывает тропу своими белыми стеблями, красными прожилками и чёрными, как смоль, цветами, простирающимися за брёвна и уходящими в деревья. Источник болезни.

Генри подходит к краю ядовитой поляны и опускается на одно колено.

— Должно быть, это то место, где они были почти…

Он проглатывает это ужасное слово.

— Куда бы они ни исчезли, — говорю я, — как ты думаешь, далеко бы они ушли?

Он качает головой.

— Я не знаю.

Звонкий смех эхом разносится по деревьям над нами.

Генри встаёт.

— Ты это слышала?

Я киваю.

Тени пульсируют между деревьями. Они быстрые, мелькают в уголке твоего глаза и исчезают раньше, чем успеваешь повернуть голову. Они наблюдают за нами, и только маленькие частички солнечного света, которым удается пробиться сквозь крону деревьев, удерживают их на расстоянии. Я могла бы почти убедить себя, что на самом деле их там нет, если бы я уже не видела их и разрушения, которые они вызывают, воочию.

— Мы должны идти, — говорю я, беря Генри за руку.

— Подожди.

Его губы потрескались и кровоточат. Его дыхание оставляет кристаллики льда на верхней кромке его пальто.

— Там что-то написано на том дереве. Ты видишь это?

Я прищуриваюсь, но слишком темно.

— Я ничего не вижу, Генри!

Он снова сходит с тропинки, и я инстинктивно вытаскиваю свой перочинный нож, не то, чтобы это помогло против теней. Он останавливается у дерева, смахивая свежий слой снега, покрывающий лёд. Он дует на лёд и вытирает кружок рукавом.

— Это похоже на код…

Тень окружает его.

— Генри, берегись!

Генри ещё мгновение смотрит на дерево. Часовой ныряет. Раздается резкий вдох, а затем Генри бежит, спотыкаясь, обратно на тропинку. На его шее виднеется полоска крови.

— Поцарапал о ветку дерева, — объясняет он, прижимая к ней руку.

— Нет, это было не так.

Порез выглядит точно так же, как и на моей руке.

— То, что ты на самом деле сделал, это чуть не убил себя.

— Может быть, — говорит он, — но мне кажется, я знаю, где мои родители.

Мои глаза расширяются.

— Где?

Где-то в стороне от тропинки хрустит ветка.

— Это был ты? — спрашиваю я Генри, хотя уже знаю ответ.

— Нет, — шепчет он.

Мы слушаем тишину, облака нашего дыхания переплетаются, а затем…

Шаги, хрустящие по снегу.

— Нам нужно уходить.

Я тянусь к руке Генри как раз в тот момент, когда крошечный кусочек солнца, который кровоточил в небе над головой, гаснет.

ГЛАВА XXXIV

— Генри!

Я тянусь к нему, пытаюсь найти его руку, но там только пустое место. Я верчусь по кругу, вытянув руки, зная, что он должен быть рядом — он стоял рядом со мной всего секунду назад…

Нет, нет, нет, ничего быть не может. Он должен быть где-то здесь.

— Винтер!

Он звучит далеко, на другой тропинке, его голос эхом отражается от деревьев. Ветер, обжигающий мои щеки, как лёд, с рёвом проносится мимо меня — свежее мясо, так приятно есть, — но Часовые не трогают меня.

Они охотятся за Генри.

Я, спотыкаясь, иду вперёд. Я понятия не имею, правильно ли я иду. Мои глаза не привыкают к темноте, потому что привыкать не к чему. Это чистое отсутствие света.

«Винтер Пэриш, — голос Варо проникает в мой мозг. Глубокий, как эхо каньона. Потрескивает, как старая смятая бумага. — Ты обдумала моё предложение?»

Где-то далеко-далеко впереди меня кричит Генри, гортанный звук, от которого у меня разрывается сердце. Я сжимаю свою монету и призываю светлячков, приказывая им перейти на его сторону. Я думаю о путешественнике без кожи. Интересно, сколько времени ему потребовалось, чтобы стать таким? Они, должно быть, не торопились, Часовые, но что, если Варо прикажет им действовать быстро?

— Держись, Генри! — кричу я в пустоту. — Помощь идёт!

Варо цыкает. «В тебе есть что-то бунтарское, Винтер Пэриш, — говорит он. — Приглашаешь путешественника переступить через свой порог. Кормишь его, даёшь ему приют. Предоставляя ему доступ к нашей истории».

Я поворачиваю голову на звук голоса Варо, хотя знаю, что он может стоять где угодно. На расстоянии футбольного поля или прямо рядом со мной.

— Откуда ты это знаешь?

Он смеётся. «Твои мысли не так защищены, как тебе хотелось бы думать».

Генри снова кричит. За этим стоит какая-то сила, как будто он сопротивляется. Или, может быть, мне это просто кажется. Надеясь — молясь — они ещё не причинили ему вреда. Мои глаза вглядываются в темноту.

Давай, Генри. Где ты?

Варо снова смеётся. «Твои друзья уже в пути, не волнуйся. Хотя, ты должна знать, что теперь я понимаю твой трюк. Я мог бы остановить их задолго до того, как они доберутся сюда, если бы захотел».

— Тогда почему ты этого не делаешь? — я выплёвываю ответ сквозь стиснутые зубы.

«Потому что это всего лишь напоминание, — отвечает он. — Придётся принять чью-то сторону, и теперь, когда я показал вам проблеск власти, которой я обладаю в этом месте, вы должны понять, что совет проиграет. Любой, кто встанет на пути, будет уничтожен, но место для стражей всё равно останется. Ваши обязанности, на самом деле, не изменятся, так какая разница, кто руководит советом?»

— Это имеет значение, если человек, управляющий делами, взрывает пространственно-временной континуум.

«Говорит девушка, которая позволила путешественнику провести последние несколько дней в будущем, — огрызается он. — Я не менял своей позиции со вчерашнего вечера. Я хочу, чтобы стражи были на моей стороне, и я считаю, что ты лучший кандидат для этой работы».

Появляется облако голубого света, прорезающее деревья в нескольких шагах от меня. Они собираются вокруг Генри так быстро, что я не вижу его, не могу сказать, ранен ли он, но высота их щита говорит мне, что он стоит, так что с ним должно быть все в порядке. Должно быть.

«У тебя мало времени, — продолжает Варо. — Не жди слишком долго, чтобы принять своё решение».

Ветви над головой скрипят и раздвигаются, снова открывая солнце. Часовые кричат и исчезают в тёмных пустотах в коре ближайшего дерева. Варо внезапно появляется передо мной, так близко, что я вижу красные вены, расходящиеся, как паутина, от его фиолетовых глаз.

— В следующий раз, — говорит он, его потрескавшиеся губы трещат, когда он говорит, — я не буду сдерживать Часовых. Запомни это.

Он закутывается в свой плащ. Он вращается, вращается, вращается, затем превращается в чёрный дым, который смешивается с моим дыханием в холодном воздухе, прежде чем исчезнуть совсем, оставив после себя едкий запах, как от табака, смешанного с серой.

Я поворачиваюсь на каблуках и бегу к Генри. Светлячки распадаются на части, чтобы охватить нас обоих, когда я подхожу ближе, и хотя они нам больше не нужны, я не могу представить, как их можно отпустить. Не тогда, когда Варо может передумать и снова прийти за нами. Я буду держать их при себе, пока мы не выберемся из леса.

Кожа Генри раскраснелась от жара светлячков, его волосы мокрые там, где растаяли кусочки льда, но, если не считать нескольких тонких царапин, похожих на когти, на тыльной стороне ладоней и за ушами, он невредим.

Я отпускаю дыхание, которое задерживала, и обнимаю его.

— Слава Богу, ты в порядке.

— А ты? — спрашивает он, крепко прижимая меня к себе одной рукой, а другой запустив пальцы в мои волосы, баюкая мою голову. — Ты ранена?

— Нет, — говорю я. — Я в порядке.

Мы стоим так ещё мгновение, выпуская наше облегчение, наш страх и другие безымянные вещи между нами, держась слишком крепко, чтобы снова потерять друг друга. Но я чувствую, что солнце садится, и нам предстоит долгая прогулка домой, поэтому я ещё раз быстро обнимаю его, а затем выхожу из круга его объятий.

— Нам нужно идти.

Он кивает, переплетая свои пальцы с моими, когда мы начинаем спускаться по тропинке. Я могу сказать, что с Генри что-то не так. Он не смотрит на меня и так сильно стискивает зубы, что у него дёргается мышца на челюсти.

Я хмурю лоб.

— Ты уверен, что с тобой всё в порядке?

Он качает головой.

— Мне не следовало приходить сюда, — бормочет он. — Моё присутствие не причинило тебе ничего, кроме огорчения.

— Эй.

Я останавливаю его. Заставляю его встретиться со мной взглядом.

— Ты не несешь ответственности за то, что здесь происходит. Я бы справилась с этим, будь ты здесь или нет, вот только я была бы совершенно потеряна. Я бы не знала, что делать, что думать. То, что ты здесь, помогаешь собрать всё это воедино… это то, что удерживает меня вместе прямо сейчас.

Он смотрит на меня в ответ, сомнение и неуверенность клубятся в его глазах, как грозовая туча.

— И ты сказал, что вероятно знаешь, где сейчас твои родители, верно? — спрашиваю я его.

— Они оставили код, — говорит Генри. — Написано на дереве. УП1675-131:2:3:7.

— Что это значит?

— Это один из дневников. Уильям Пэриш, 1675 год. Страница сто тридцать первая, абзац второй, предложение третье, седьмое слово. Это секретный язык, который мои родители использовали в течение многих лет. Нам просто нужно выяснить, что это за слово, чтобы узнать, куда они ушли, а потом… и потом я не уверен, что нам следует делать. Они могут быть где-то, за чем мы не сможем проследить.

— Тогда мы вынесем это на рассмотрение совета.

— Разве это разумно? — спрашивает он. — Мы всё ещё не знаем, кому можно доверять.

— Нет, это неразумно, — соглашаюсь я. — Но это может быть нашим единственным вариантом. Только Древние могут переступать пороги. Если мы попытаемся, то можем застрять в другом времени. Навсегда.

Он прикусывает нижнюю губу, размышляя.

— Ты права.

— Генри?

— Да?

— Мы на шаг ближе к тому, чтобы найти твоих родителей, — я улыбаюсь. — Будь счастлив. Всё почти закончилось.

— Боюсь, ты ошибаешься, — говорит он. — Боюсь, это только начало.

ГЛАВА XXXV

Когда мы возвращаемся, у мамы в духовке стоит жаркое. Генри оценивающе втягивает носом воздух. Мама обещает, что приготовит ему тарелку и украдкой принесёт её ему. Мы обе решаем, что будет лучше, если Генри не будет ужинать с нами — Мер будет серьёзно смущена, если мама позволит мальчику, который провёл предыдущую ночь в моей комнате, поужинать с нами, как будто это было совершенно нормально, и это, вероятно, приведёт к тому, что Мер задаст несколько очень неудобных вопросов позже. Впрочем, Генри не возражает. Как только он снимает обувь в прихожей, он исчезает в кабинете, чтобы найти дневник Уильяма Пэриша, а затем берёт его наверх, в мою комнату, чтобы почитать. Мама согласилась, что он может остаться там, пока Мер здесь, но сегодня он будет спать на диване.

Вскоре после этого прибывает Мер. Её глаза расширяются, когда я открываю дверь.

— Итак, ты наказана на всю оставшуюся жизнь? — шепчет она.

— Не столько наказана, сколько связана контрактом.

— Повезло. Если бы мои родители нашли мальчика в моей комнате, меня отправили бы в монастырь быстрее, чем ты успеешь произнести «пояс целомудрия».

— Пойдём, — говорю я, ведя её в гостиную. — Давай приступим к работе.

Спустя час занятий и перекрестного допроса о том, что мы с Генри делали и чего не делали прошлой ночью, мама зовёт нас в столовую на ужин. Мер набрасывается на ростбиф и дважды запечённый картофель так, словно это её последний приём пищи. Она говорит с мамой о школе, а мама говорит с ней о работе и снова пытается склонить её к изучению археологии, когда она поступит в Огайо.

— Они не собираются брать меня, — говорит Мер. — У меня слишком низкий балл, а мои оценки по практике были намного ниже среднего.

— Ну, вот почему Винтер и помогает тебе. Не так ли, Вин?

— Хмм? О. Да.

Я отключилась от всего вечера, думая о лесе, о том, что случилось бы с Генри, если бы светлячки не добрались до него вовремя, или если бы Варо осуществил свою угрозу остановить их. Могу ли я вообще доверять возвращению в лес теперь, когда моего самого большого союзника — солнца — могут лишить меня в любой момент? Теперь, когда Варо дважды вторгся в мои мысли?

Я тоже думаю о папе. Я знаю, что надеяться небезопасно, но я не могу не задаваться вопросом… Узнали ли родители Генри что-нибудь новое об исчезновении отца? И если они всё ещё живы, просто в другом месте и времени, значит ли это, что есть шанс, что папа тоже всё ещё жив? Смогут ли они помочь мне найти его, если это так?

И я думаю о Джо. Неделю назад — чёрт возьми, день назад — я бы позвала его, когда Варо забрал у меня солнце. Рассказала бы ему обо всём, что произошло, и доверила бы ему справиться с этим. Но Генри прав — мы не знаем, кто на чьей стороне, и пока мы этого не узнаем, пока всё это не достигнет апогея и сторонники Варо не будут вынуждены раскрыть себя, Джо должен быть таким же подозреваемым, как и все остальные.

Я пытаюсь выбросить эти мысли из головы, зная, что вредно так долго и упорно думать о вещах, которые находятся вне моего контроля, но в итоге я просто думаю о парне в моей комнате. То, как его пальцы касались моей щеки прошлой ночью, его губы в нескольких сантиметрах от моих. То, как он смотрит на меня, как будто я сильная, умная, независимая и завораживающая. То, как он двигается, грациозно, но целеустремлённо, является сочетанием его аристократического воспитания и дней, которые он проводит, работая бок о бок с фермерами-арендаторами на своих полях.

— Мне нравится работать руками, — сказал он маме сегодня днём, пока я рылась в холодильнике в поисках масла и сыра. — Кроме того, это моя земля. Каким бы я был смотрителем, если бы просто проигнорировал это и позволил всем остальным справляться с этим?

Он потрясающий, ответственный и удивительный, и есть какая-то часть меня, глубоко внутри, которая шепчет каждый раз, когда я смотрю на него: что, если? Это опасное начало вопроса. Что, если бы всё могло быть по-другому? Что, если бы он мог — я не знаю — переехать сюда, в этот век, со своей семьёй? Если его родители действительно могут жить в любой период времени, который они выберут, то почему Генри не может? Конечно, он не Древний, и если Генри не проживёт свою жизнь в восемнадцатом веке, это может иметь серьёзные последствия, но действительно ли это должно стоять на пути настоящей любви? Если верить сказкам, у меня должен быть свой принц, и я тоже смогу удержать пространственно-временной континуум от взрыва.

«Смирись с этим, Вин, — говорю я себе. — Он уйдёт, хочешь ты этого или нет. Ты знала это с самого начала».

Но я не готова его отпустить. Боже, насколько это эгоистично? Мы выяснили то, ради чего Генри пришёл сюда. Мы отследили его родителей, и у нас есть все основания полагать, что они живы и что у них есть информация об отце. И я так счастлива этому, счастливее, чем была за последние двадцать месяцев и шесть — почти семь — дней, но представляя, что Генри больше нет здесь…

Это всё равно что представить, что ещё одна частичка меня навсегда потеряна в лесу.

* * *

— Ну что, ты влюблена в него?

— Мер!

— Она меня не слышит, — шепчет Мередит, переворачивая страницу своего учебника «Алгебра II».

Я бросаю взгляд на маму в столовой, которая оценивает доклады, сидя с красной ручкой в одной руке и массируя виски другой.

— Тебе всё равно не нужно ничего говорить, — говорит Мер, вытягивая ноги. — Это написано у тебя на лице.

Я морщусь от её всезнающего взгляда.

— Это не так.

— Пожалуйста. Итак, когда любовничек возвращается в Нью-Йорк?

Я поднимаюсь с живота и сажусь, прислоняясь спиной к дивану.

— Возможно, завтра.

— Он вернётся, чтобы навестить тебя?

У меня пересыхает в горле.

— Нет.

Она кивает.

— Тогда это объясняет ночевку.

— Мы ничего не делали. Мы просто разговаривали.

Она постукивает ручкой по глянцевой странице, оставляя синие пятна, которые, сдвинься они на дюйм влево, могли очень подпортить ответы на некоторые рабочие вопросы.

— Иногда разговоры могут быть опаснее всего остального, — бормочет она.

Я изучаю её.

— Так вот почему ты постоянно ходишь на свидания?

Она пожимает плечами.

— Если ты не узнаешь парня получше, он не сможет разбить тебе сердце. Он может задеть твою гордость, порвав с тобой, или заставить тебя почувствовать себя идиоткой, когда окажется полной задницей, но он не может заставить тебя влюбиться в него. Нет, если он всего лишь одна лягушка в длинном ряду земноводных, которых тебе нужно поцеловать, прежде чем ты найдешь своего Прекрасного принца.

— Знаешь, есть только одна маленькая проблема с твоей теорией. Тебе придётся по-настоящему познакомиться с парнем, чтобы узнать, твой ли он Прекрасный принц или нет.

— Ну, тогда, — говорит она, садясь. — Просвети меня. Как тебе всё это знакомство с Генри?

— Это отстой.

— Ну и дела, не заставляй это звучать слишком привлекательно.

Я выдыхаю.

— Это отстой, потому что он мне действительно нравится. Сильно. И он уходит. И я больше никогда его не увижу.

— И ты называешь меня драматичной. Ты же знаешь, всегда есть колледж. Ты могла бы проследить, куда он направляется, и…

— Нет.

Она закатывает глаза.

— Ты шутишь? С твоими оценками ты могла бы поступить куда угодно, и ты была бы не первой девушкой, которая гонялась за парнем в колледже.

— Просто брось это, хорошо?

— Хорошо, — она берёт свой учебник и учебник с рабочими тестами. — Мне всё равно нужно отправляться в путь. Я встречаюсь с Джонни в кино через полчаса.

— Джонни принимающий?

Она качает головой.

— Защитник. Странные поцелуи в сторону, он… Я не знаю. Милый. И он думает, что Трикси Мэлоун похожа на карпа.

Я провожаю её до двери.

— Знаешь, Мер, возможно, ты действительно захочешь попробовать познакомиться с ним поближе. Просто чтобы немного всё запутать.

— Я так и сделаю, если ты пообещаешь не отказываться от Генри так легко. Если ты думаешь, что он тот самый, у тебя всё получится. Многие пары прошли через ситуации похуже, чем отношения на расстоянии.

— Например, кто?

— Хитклифф и Кэтрин?

— Ты ещё не закончила книгу, не так ли?

Она щелкает пальцами.

— Эдвард и Вивиан.

Я моргаю.

— Ты знаешь, — говорит она, — из «Красотки»?

— Лучше, хотя я не знаю, как я отношусь к тому, что меня сравнивают с проституткой.

— Она не какая-нибудь старая проститутка. Ради бога, она же Джулия Робертс.

— Ладно, ладно. Я посмотрю, что могу сделать, — говорю я, хотя это ложь.

Я ничего не могу поделать. Типичным отношениям на расстоянии никогда не приходилось сталкиваться со всем этим он-живет-в-другом-веке, у неё-есть-волшебный-лес-который-нужно-защищать.

— Обещание Пинки?

Я обхватываю её мизинец своим.

— Да, один чёрт. А теперь иди, поговори с Джонни и посмотри, не твой ли он уже Прекрасный принц.

Она направляется к двери.

— Эй, Мер?

Она бросает на меня взгляд через плечо.

Я делаю глубокий вдох.

— Мне жаль, что в последнее время я редко бываю рядом. Я не могу толком это объяснить, но моя жизнь довольно сложна.

— Ясно. Ну, то есть, в твоей комнате ночуют великолепные британцы. Я бы убила за то, чтобы моя жизнь была такой сложной.

— Один, а не много, — поправляю я её. — В любом случае, я собираюсь попытаться исправиться.

Мер поворачивается, берёт меня за руку и слегка улыбается.

— Вин, ты не должна мне ничего объяснять или что-то обещать. Мы сёстры, и мы всегда будем сёстрами. Даже если бы мы годами не разговаривали и не виделись, это никогда бы не изменилось.

Я выгибаю бровь.

— Нам лучше не проводить годы, не делая ни того, ни другого.

Мер смеется.

— Ты знаешь, что я имею в виду. У нас всё в порядке, так что тебе не о чем беспокоиться. Хорошо?

Я сглатываю, преодолевая внезапную сухость в горле.

— Хорошо.

— А теперь я пойду и поцелую этого лягушонка и посмотрю, мой ли он принц. Пожелай мне удачи.

Я улыбаюсь.

— Удачи!

Я смотрю ей вслед, чувствуя разницу между нами острее, чем обычно. Если бы только я могла быть ею, а Генри — Джонни, и мы могли бы узнать друг друга лучше за просмотром плохих боевиков и попкорном с маслом. Он мог бы отвезти меня домой и поцеловать на ночь, а я могла бы написать его имя с маленькими сердечками в своей тетради во время урока.

Теперь это звучит как настоящее волшебство.

ГЛАВА XXXVI

После того, как она уходит, я мою посуду, ополаскивая и высушивая её как можно быстрее. Я чувствую, как время, проведённое с Генри, ускользает от меня, и я хочу провести с ним каждую секунду, пока он не уйдёт насовсем. Это странное ощущение, которого я совсем не ожидала. Всего пару дней назад я не могла дождаться, когда избавлюсь от него. А теперь…

Теперь мысль об уходе Генри причиняет мне боль в душе.

— Дверь открыта, пока вы там вместе, Винтер, — говорит мне мама, не отрываясь от работы, пока я вытираю руки кухонным полотенцем.

— Да, мэм.

Я готовлю Генри тарелку печенья «Орео» на десерт и наливаю два стакана молока, по одному для каждого из нас. Балансируя тарелкой на одном из стаканов, я направляюсь наверх.

Генри так увлечен книгой — его глаза яростно сканируют страницу, большой палец касается нижней губы, — что, кажется, он не слышит, как скрипит дверь спальни, открываясь, или мои шаги, когда я вхожу. Я осторожно ставлю тарелку и стаканы на комод и крадусь вперёд. Его челюсть отвисает от чего-то на странице, а затем…

— Бу! — кричу я.

Он вскакивает со своего места, его рука тянется к боку, как будто за оружием. Я наклоняюсь, смеясь.

Он делает глубокий вдох.

— Пугать людей — не очень подобающее качество для молодой леди.

— Неважно, — говорю я между едва сдерживаемым хихиканьем. — Ты бы видел своё лицо.

Он одаривает меня полуулыбкой.

— Я заставлю тебя заплатить за это, когда ты будешь меньше всего этого ожидать.

Я перестаю смеяться. Его улыбка слабеет. И ни один из нас не говорит этого, но мы знаем, что оба думаем об этом: у него не будет шанса отплатить мне тем же. Возможно, это наши последние часы вместе.

Я прочищаю горло.

— Ты знаешь, где твои родители?

Он закрывает книгу и кивает.

— Брюссель.

— Отлично. Это, эм, здорово.

Да, ты уже говорила это, мисс Отличница. Давай попробуй придумать какие-нибудь другие прилагательные для следующего раза, хорошо?

— Хотя я не уверен, в каком периоде времени, — признается он.

— Я думаю, что есть только один брюссельский порог, но совет будет знать наверняка. Я отведу тебя в штаб-квартиру, как только взойдёт солнце.

— Спасибо.

— Ты беспокоишься? — спрашиваю я. — О том, что совет сделает с тобой, как только ты расскажешь им, кто ты?

— Меня больше беспокоит то, что случится с моими родителями, если я не буду действовать быстро, — говорит он. — Если только я найду их живыми, то смогу выдержать любое наказание, которое может назначить мне совет. А что? Ты боишься?

Я многого боюсь. Я боюсь того, что происходит с лесом, боюсь Варо. Боюсь надежды, растущей в моей груди, когда я думаю о том факте, что родители Генри живы и что, может быть, только может быть, если они живы, то мой отец тоже может быть жив. Скрывшийся где-нибудь, например, в Брюсселе, или в средневековой Японии, или в Древней Греции. Она этого не сказала, но я знаю, что мама тоже цепляется за эту надежду, и это пугает меня ещё больше. Я не знаю, как она справится с этим, если папу уже не спасти, или, что ещё хуже, если он вообще не имел к этому никакого отношения. Если его имя на столе родителей Генри было просто совпадением. Если мы всё ещё будем гадать, что с ним случилось. Если мы навсегда застрянем в этом подвешенном состоянии, где мы никогда не сможем по-настоящему двигаться вперёд или назад, а просто будем жить в этой пустой дыре места, где ничто не кажется, что когда-нибудь снова будет правильно.

Я боюсь прощаться с Генри. Боюсь, что он может быть единственным человеком, который когда-либо по-настоящему поймёт лес и мою судьбу, и что я никогда не смогу найти другого друга, другого человека, похожего на него. Впрочем, боюсь того, что совет сделает со мной, когда узнает, что я помогла ему найти его родителей?

— Нет, — говорю я. — Я не боюсь.

Он пальцем постукивает по обложке «Повелителя мух», и он смотрит на меня из-под коротких светлых ресниц, которые ловят свет и мерцают, как тонкое золото.

— Я не знаю, что делали мои родители, чтобы остановить Варо, но уверяю тебя, они не из тех, кто просто убегает и прячется, когда знают, что что-то должно быть сделано. Я буду работать с ними, чтобы остановить его любым возможным способом. Ты не будешь, — он прочищает горло, — я не позволю тебе быть одной в этом, Винтер.

Я киваю. Я не доверяю себе, чтобы говорить, когда всё, чего я хочу, это плакать.

Он делает шаг вперёд.

— Я хочу поблагодарить тебя. За то, что помогла мне. Я бы не справился с этим без тебя. Нет, — говорит он, когда я пожимаю плечами и пытаюсь отмахнуться от его комплимента. — Это правда. Я не позволю тебе скромничать. Да, у меня был эликсир, но я бы никогда не прошёл через лес, если бы ты не направляла меня или не защищала от этих тёмных чудовищ. Получив сообщение, оставленное для меня родителями, зная, что они в безопасности — или, если не это, то, по крайней мере, зная, где их искать дальше, я не могу должным образом описать облегчение, которое приходит с этим знанием.

Я прочищаю горло.

— Ну, это моя работа, ты же знаешь. Проводник и страж. Это есть в моём руководстве.

— Возможно, но это, безусловно, не твоя работа — давать шанс такому путешественнику, как я, выслушивать его, когда он говорит, что ему нужна помощь, приютить его, накормить и одеть, или показать ему, что в этом мире есть удивительные вещи, которые он может держать в секрете в течение всей его жизни.

— Такие, как телевизор?

Он сокращает расстояние между нами, его руки робко, робко касаются моих рук.

— Как ты. В тебе есть что-то такое, Винтер, что сияет ярче пламени свечи. Ты открыла мой мир. Ты показала мне, что правильный человек может сделать такого бедного дурака, как я, счастливее, чем он когда-либо считал возможным.

Он переплетает пальцы с моими. Его глаза темнеют, а голос царапает что-то в горле.

— Честно говоря, я не знаю, что бы я без тебя делал.

Я знаю, что должна сказать. Я должна сказать, что это смешно, что мы едва знаем друг друга, и мы не могли бы почувствовать такую сильную связь всего через пару дней. Я должна сказать, что эта чушь о любви с первого взгляда придумана Голливудом и компаниями, выпускающими поздравительные открытки, чтобы заставить молодых, впечатлительных девушек хотеть посмотреть каждую романтическую комедию и умолять своих парней купить им открытки на День Святого Валентина и, когда-нибудь, спланировать идеальную свадьбу, такую, с которой сами феи из сказки не могли бы конкурировать.

Я должна сказать, что я из тех девушек, которые никогда ни во что из этого не верили. Меня воспитали прагматичной, ещё до того, как исчез папа, и я поняла, что мир — это не волшебное место, хотя магия существует, и я вижу её каждый день. Это суровый мир, где людей могут отнять у тебя в одно мгновение, и лучше держать своё сердце закрытым, просто делать свою работу, двигаться вперёд и никогда, никогда в жизни не задавать вопросов, потому что вопросы могут привести к несчастью, подозрениям, чувству вины и всем тем другим эмоциям, которые формируют слёзы на твоих глазах, когда ты не можешь заснуть по ночам.

Но я больше не та девушка. Генри показал мне, что в мелочах есть что-то волшебное — электрический разряд, который пробегает по моей спине, когда кожа соприкасается с кожей; неописуемая связь, которую я почувствовала с ним в ту секунду, когда его глаза встретились с моими в тот день в лесу, ещё до того, как я узнала, кто он, чего он хочет или что я единственный человек в мире, который мог бы дать ему это; то, как сильно я хочу, чтобы он поцеловал меня, что это причиняет боль, боль так глубоко внутри, что я наклоняюсь вперёд на цыпочках, мои пальцы сжимают его, мои губы в маленьком вдохе от его губ, а затем…

А затем он целует меня. Его нижняя губа танцует на моей, и это как стакан чая со льдом в самый жаркий летний день. Мои мышцы расслабляются, разум проясняется, и вот что происходит: Генри сжимает руки вокруг меня, его губы мягкие, как лепестки розы, его тело твёрдое и сильное прижимается к моему. Он мог бы укутать меня, как в одеяло, и заставить исчезнуть, и это был бы лучший подарок, который кто-либо когда-либо мне дарил. Иметь своего собственного стража.

Желание, потребность так велики, что душат меня.

Я отталкиваюсь от него.

— Остановись. Я не могу этого сделать.

Он прикладывает руку к сердцу.

— Прости меня. Я думал…

— Ты думал неправильно. Я… я не хочу этого.

Мой голос срывается на словах, но я резко вдыхаю и представляю, что воздух в моих лёгких — чистая сталь.

— Ты мой друг, Генри. Это всё. Что бы ты ни думал, что чувствуешь между нами, я не чувствую того же самого.

Он делает шаг назад, и внезапно в комнате становится слишком холодно. Он опускает взгляд на ковёр под нашими ногами, его волосы закрывают от меня его лицо. Мои руки тянутся к нему, но я отдёргиваю их. Так и должно быть. Чего добьешься, если сказать ему правду?

Будет только больнее прощаться, зная, что то, что у нас было, было больше, чем работа, больше, чем дружба, больше, чем подростковые гормоны, или любое другое объяснение, которое наука могла бы придумать, чтобы объяснить, почему я никогда ничего так сильно не хотела, как хочу, чтобы он был здесь, рядом со мной.

— Прости меня, — снова говорит он.

— Ты хороший парень, Генри…

— Я должен спуститься вниз, — говорит он. — Твоя мать скоро придёт за мной, если я этого не сделаю.

Он направляется к двери. Я хватаю его за руку, останавливая его.

— Не надо, — говорю я, и слова застревают у меня в горле, скользят по языку «я хочу, чтобы ты остался, я тоже что-то чувствую, пожалуйста, не оставляй меня завтра», но вместо этого я говорю: — Не злись. Я не хочу ссориться в нашу последнюю ночь вместе.

Он сдувается.

— Я не сержусь, Винтер, — говорит он, — но я не могу с чистой совестью сказать, что я не разочарован. Но это не твоя вина. Я неправильно истолковал ситуацию.

Я указываю на тарелку с «Орео».

— Я принесла тебе десерт.

— Я обнаружил, что не очень голоден.

Я киваю, боль в груди слишком острая, слишком тяжелая, слишком невыносимая, чтобы дышать или думать.

— Ладно. Спокойной ночи, Генри.

Он кланяется.

— Спокойной ночи, мисс Пэриш.

Он выскальзывает за дверь, а я падаю на кровать, тихо плача, чтобы никто не услышал.

* * *

Я не могу уснуть. Я крадусь вниз и заглядываю в гостиную. Генри лежит на диване, закинув руку за голову, его губы слегка приоткрыты. Его глаза закрыты, а дыхание ровное. Я беру стакан воды с кухни и несу его в кабинет.

Я сижу за столом моего отца, мои руки скользят по тёмному дубу и кожаному пресс-папье, и я задаюсь вопросом, скольким он пожертвовал ради леса, прежде чем тот окончательно лишил его жизни. Они с мамой познакомились, когда она училась в колледже, и из всех их рассказов выходило, что он никогда никого не любил до неё, но что, если? Что, если бы он влюбился в кого-то, кто никогда не понял бы его судьбу, кто никогда не поверил бы ему, если бы он рассказал ей, что он на самом деле делал день за днём, кто отправил бы его в психиатрическую лечебницу за то, что он даже подумал, что такое возможно? Знал ли он, каково это, отказаться от счастья в обмен на долг? Я закрываю глаза и пытаюсь представить, что бы он мне сказал, но вместо этого слышу голос Генри.

Я не нашёл дневник твоего отца.

Я встаю со стула и подхожу к книжным шкафам. Всего было сохранено и восстановлено сорок шесть дневников, датируемых началом 1200-х годов, а также несколько книг и трактатов о лесе и работе совета. Я вытаскиваю их, одну за другой, и складываю на полу. Я не знаю, что я ожидаю найти на этот раз такого, чего не находила раньше. Папин дневник, который я ни разу в жизни не видела, спрятанный за другой книгой?

Но там ничего нет. Книжные шкафы пусты, а полки ровные. Ни защелок, ни дверей, ни пустых пространств. Я прислоняюсь к камину, холодный камень впитывает тепло моей кожи, и смотрю на беспорядок вокруг, который я напрасно устроила.

Всё это было напрасно.

Я смотрю в потолок, стукаясь затылком о каминную полку.

— Где он, папа? А? Разве ты не думал, что обязан посвятить меня в свои секреты? Разве ты не?..

Мой локоть царапается об острый выступ в центре камина. Я делаю глубокий вдох. Это неглубокий порез, из тех, что приводят в возбуждение миллионы нервных окончаний. Тонкая линия красных пузырьков на поверхности. Я тру пальцами об острый камень — кто-то должен отшлифовать его — как вдруг камень сдвигается.

Он движется. Просто немного правее. Я погружаю кончики пальцев в углубления и двигаю его вперёд. Камень в половину длины моего предплечья, и требуется большая сила, чтобы оторвать его от окружающих камней. Он врезается мне в живот, выталкивая воздух из лёгких. Я осторожно кладу камень на ковёр и заглядываю в дыру, которую он оставил после себя. Мои пальцы дрожат.

Дневник. Толстый, пыльный дневник в кожаном переплете.

Я вытаскиваю его, и прямо там, на лицевой стороне, стоят инициалы отца: Д.П., 1989 год —

Я беру его на стол, открываю на первой странице и начинаю читать.

* * *

Июнь 10, 1989.

8:35 утра.

Вот он, выпускной день. Все остальные, кого я знаю, испытывают смесь эмоций: волнение перед летними каникулами, беспокойство по поводу переезда и всех решений, которые придут с поступлением в колледж осенью. На чём они будут специализироваться, где будут жить? Понравятся ли им их соседи по комнате, понравятся ли им их профессора? Действительно ли колледж будет чем-то отличаться от средней школы? Будут ли те, кто смог преуспеть в своих классах, по-настоящему прилагать усилия для получения выбранных ими степеней? Как наша выпускница, которая сказала всем, кто был готов слушать, что на следующей неделе она начинает летние занятия в Йельском университете, справится ли она с переходом от маленького пруда к большому? Останется ли она по-прежнему крупной рыбой или сведёт себя с ума, пытаясь конкурировать с тысячами других таких же учеников, как она?

Но выпускной день — это не первый шаг к моему будущему. Это последний шаг в моём прошлом. Папа сегодня официально уходит на пенсию. Пока я пишу это, он в своём последнем патруле, и сегодня днём, сразу после церемонии вручения дипломов, я сам проведу дневной патруль.

Папа говорит мне, чтобы я не волновался, что он облегчит мне роль главного стража, и даже тогда я не буду один. Его тело не позволит ему полностью игнорировать лес, пока он не умрёт и не будет похоронен. И, конечно же, есть Джо — мой постоянный связной с советом. Тем не менее, это одинокое чувство, знать, что это всё, чем когда-либо будет моя жизнь.

Мечтать о чём-то другом бессмысленно.

Июнь 10, 1989.

9:05 вечера.

Отправил двух путешественников обратно сегодня днём. Парень из Чикаго 1964 года и женщина из Лондона 1602 года.

Теперь, когда солнце, наконец, зашло, мы собираемся поужинать, чтобы «отпраздновать».

Какая ирония.

Июнь 17, 1989

10:45 вечера.

Джо взял меня на мою первую встречу в качестве основного стража. Это единственное, чему, по словам папы, он больше всего рад, что ему больше никогда не придётся посещать их штаб-квартиру. До этого я был только на одном собрании, когда мне было десять лет, и папа должен был соблюдать какой-то архаичный ритуал, в ходе которого совет признал, что я начну своё обучение в качестве стража. Тогда это было намного интереснее, прежде чем я понял, что это за судьба на самом деле.

Тюремное заключение.

Сегодня трое путешественников. Сан-Франциско, 1911 год.

Йоханнесбург, 2026. Теночтитлан, 1456 год.

Хотя по этим первым записям это звучит не так, я знаю, что папа и дядя Джо очень скоро стали лучшими друзьями, и к тому времени, когда папа женился, а мама была беременна мной, они с Джо уже были как братья. Были альбомы с фотографиями, где они втроём сидели перед рождественскими ёлками или за кухонным столом, водили меня в зоопарк, когда я была маленькой, или провожали в первый день в школу. Куда бы ни пошли папа и мама, дядя Джо следовал за ними.

Оказывается, отношения отца с лесом всегда были противоречивыми, но записи в дневнике становятся менее враждебными, чем старше он становится. Хотя он прямо этого не говорит, я думаю, что причиной этого является мама.

События снова начинают меняться в ночь перед моим десятым днём рождения. Папа пишет о том, как он собирается рассказать мне о лесе утром, направляя меня на путь, который формировался веками, но он сомневается в этом. «Как я могу, с чистой совестью, — пишет он, — подвергнуть свою дочь той же участи, которая привязала меня к этому месту все эти годы? Как я могу отнять у неё мечту о том, что она сможет стать кем захочет, когда вырастет? Как я могу приковать её к этому месту на всю оставшуюся жизнь?»

Но у него нет выбора. Я была закована в кандалы с самого рождения, как и все Пэриши до меня.

Уже четыре утра, когда я бегло просматриваю записи и добираюсь до папиного прошлого года. Эти записи труднее читать. Штрихи пера темнее, как будто он пытался пробить чернилами бумагу, а на полях сбоку нацарапаны заметки, похожие на запоздалые мысли: В чём смысл? Неужели это действительно всё, что есть? Всё, что когда-либо будет?

Его гнев ощутим на каждой странице — по отношению к лесу, путешественникам, совету, даже солнцу, за то, что оно встаёт каждое утро, — и я перелистываю записи назад, придумывая дурацкую игру, чтобы выяснить, когда именно этот гнев превратился в ненависть. Когда именно он начал слишком много пить. Когда именно он начал исчезать от нас. Задаваясь вопросом, действительно ли он исчез, потому что сошёл с пути, или потому, что внутри него просто не осталось достаточно воли, чтобы существовать.

Я перестаю искать — по правде говоря, откладываю — и, наконец, перехожу к последним страницам. Первая запись в этом разделе датирована неделей до его исчезновения.

Похоже, моё разочарование в лесе начало сказываться на Джо, больше, чем на остальных людях. Он продолжает отпускать странные комментарии, которые, как он хочет, чтобы я думал, экспромт, но Джо слишком обдуман, чтобы его слова были чем-то иным, кроме расчетливости. Всё началось с простого соглашения со мной однажды, когда я пьяно задался вопросом вслух, в чём смысл всего этого, почему мою дочь должна была постигнуть та же участь, что и остальных заключенных Пэришей? Почему она не могла получить больше? И теперь дело дошло до того, что Джо открыто поставил под сомнение совет, заявив, что, по его мнению, пришло время перемен.

У него что-то припрятано в рукаве. Я не уверен, что это такое, но я собираюсь выяснить.

Мой взгляд перемещается на последнюю запись, которую когда-либо писал мой отец, и внезапно я не хочу её читать. Я хочу удержать этот момент, когда часть его всё ещё жива. Я хочу провести пальцами по его почерку и представить, что он спит наверху, а я прокралась сюда, чтобы прочитать его тайные, самые сокровенные мысли, и он убьёт меня утром, если узнает, но я буду улыбаться, когда он это сделает, потому что он будет жив.

Мои глаза горят, и я думаю: хватит.

Я прочитываю последнюю запись моего отца.

Джо говорит как сумасшедший. Он хочет свергнуть совет, начать войну — и всё это ради какого-то нового мирового порядка. Он говорит, что искал старых сторонников Варо, и теперь он хочет привлечь стражей на свою сторону. Он хочет, чтобы я был его правой рукой в этом деле, но о чём он говорит… Я ненавижу этот лес всеми фибрами своего существа. Я ненавижу то, что он сделал с моей семьёй. Я ненавижу то, что никогда не узнаю, каково это — путешествовать, иметь нормальную работу, быть хозяином своей собственной жизни, и я ненавижу то, что обрёк свою дочь на ту же участь.

Но то, что предлагает Джо, это анархия, и она приведёт к концу света, каким мы его знаем.

Я должен остановить его.

ГЛАВА XXXVII

— Вставай.

Генри смотрит на меня затуманенным взглядом, его глаза полузакрыты, на губах струйка слюны. Его глаза расширяются, и он проводит рукой по рту.

— Что? Что случилось?

— Всё в порядке, — говорю я ровным голосом. — Солнце встаёт. Пора идти.

— Это всё, что ты хочешь мне сказать?

Я киваю.

— Одевайся и прими свой эликсир.

Я поворачиваюсь к двери, но он встает с дивана рукой обхватывает мою руку.

— Подожди. Что случилось?

— Я же сказала тебе. Ничего не случилось.

— Ты сама на себя не похожа. Ты выглядишь как…

— Привидение?

— Я собирался сказать, как одержимая женщина, но привидение тоже подходит. Ты выглядишь опустошенной, Винтер.

— Может быть, потому что я такая.

— Расскажи мне, что случилось. Доверься мне, хоть раз…

— Мне не нужно никому доверять. Мне никто не нужен. Я…

Я собираюсь сказать, что могу справиться с этим сама, но это было бы слишком большой потерей, и мне нужно держать всё взаперти, плотно закупоренным.

— Ты можешь одеться в моей комнате. Встретимся здесь через пять минут.

Он на кухне уже через две минуты. Мы натягиваем ботинки в прихожей, засохшая грязь отслаивается от подошв. Я засовываю фонарик в карман пальто и открываю дверь на заднее крыльцо.

— После тебя.

Он смотрит на меня слишком долго, но я держу глаза закрытыми, моё лицо пустое. Я робот, бесчувственный, безжалостный.

Он прочищает горло и делает шаг на улицу. Я следую за ним на крыльцо, солнечный свет только что пробился над горизонтом, окрашивая тёмно-синее небо в розовый цвет вдоль восточного края, и резко останавливаюсь.

Все листья чёрные. Даже Генри, который не должен был видеть сквозь чары, которые делают лес похожим на все обычные деревья, окружающие его, втягивает воздух. А это значит, что чары исчезают. Любой, кто пройдёт мимо по улице 315, увидит мёртвые, засохшие ветви, сочащийся чёрный гной.

Но это ещё не самое худшее. Болезнь распространяется за пределы леса. Деревья вдоль нашей подъездной дорожки заражены, чёрная смола скатывается с кончиков нижних листьев, капли с шипением падают на тротуар.

Отравляя наш мир.

— Давай, — говорю я, делая шаг вперед. — Мы должны остановить это, пока не стало слишком поздно.

Генри переплетает свои пальцы с моими, останавливая меня.

— Сначала расскажи мне, что происходит, — говорит он. — Я не уйду, пока ты этого не сделаешь.

Я указываю на листья и рявкаю:

— У нас нет на это времени.

Он садится на ступеньки крыльца.

— Тогда у нас тоже нет времени на мои посиделки здесь и любования восходом солнца, но хотя, ты могла бы посмотреть на это? Похоже, именно это я и делаю.

— Генри.

— Винтер.

— Отлично. Ты победил, — я широко раскидываю руки. — Джо — причина всего этого.

У Генри отвисает челюсть.

— Что? Откуда ты это знаешь?

— Я нашла папин дневник, — говорю я, слёзы жгут мне глаза.

Но я отказываюсь плакать. Я могу сломаться, когда всё это закончится, но не сейчас. Не тогда, когда в моей голове всё ещё крутится так много вопросов, и только один человек может на них ответить.

— Последнее, что написал папа, было то, что он должен был остановить Джо, и я думаю… Я думаю, что Джо, возможно, заставил папу исчезнуть.

Я не знаю, как я не понимала этого раньше. Джо был тем, кто сказал нам, что он ушёл, и мы не задавали вопросов. Мы спросили, как это произошло, но мы поверили ему, когда он сказал, что папа сошёл с пути, хотя ни один страж никогда раньше такого не делал. Даже несмотря на то, что я никогда не смогла бы сделать это сама.

Голос Генри низкий и слишком сдержанный.

— Ты собираешься противостоять Джо в одиночку, не так ли?

Я смотрю в землю.

— Винтер.

Я вздыхаю.

— Таков был план.

Он встаёт, всё его тело трепещет, как стрела, слишком туго натянутая на лук.

— И, умоляю, скажи мне, ты в своём уме или просто склонна к самоубийству?

— Он убил моего отца, Генри.

У меня сводит живот, когда я вспоминаю, как дядя Джо стоял на кухне и говорил, что папа сошёл с тропы. Теперь я знаю, что это было неправдой. Его столкнули — это единственное, что имеет смысл. Ни один страж не мог сойти с тропы самостоятельно, но их можно было заставить сойти. Джо, должно быть, узнал, что папа слишком много знает, и Джо заставил его замолчать за это.

— Это не значит, что ты должна встретиться с ним один на один, — Генри берет мои руки в свои. — Пожалуйста, позволь мне помочь тебе. Позволь моим родителям помочь тебе. Позволь совету. Вместе мы могли бы остановить его. Но ты, в одиночку… у тебя нет ни единого шанса.

— Я рада, что ты так сильно веришь в меня.

— Это серьёзно, Винтер. Этот человек ненормальный, и он не позволит тебе встать у него на пути…

— Ты думаешь, я этого не знаю?

— Винтер, пожалуйста. Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь.

— Как? Как ты можешь понять? Твой отец был убит?

Его губы кривятся в сардонической улыбке.

— Насколько я знаю, нет, но, когда мои родители исчезли, я боялся худшего. Я напился виски и отправился к ближайшему порогу, будь прокляты последствия. Только когда я стоял у входа в лес, я понял, что не смогу им помочь, если меня убьют, и я вернулся домой, чтобы придумать лучший план. Теперь я говорю тебе то же самое. У тебя должна быть ясная голова на этот счёт. Ты не сможешь отомстить за своего отца, если будешь мертва.

В том, что он говорит, есть логика, но я не могу её принять. Мне нужно найти Джо. Мне нужно точно знать, что случилось с моим отцом, и заставить Джо заплатить за это, и я не могу позволить Генри помешать этому.

Я проглатываю комок в горле.

— Ты прав. Я знаю, что ты прав. Ты… ты действительно думаешь, что совет поможет нам?

Он выдыхает.

— Это всё, что у нас есть.

Я киваю.

— Ладно. Пошли.

Мы переступаем порог, когда первые лучи чистого, золотого солнечного света раскалывают небо, но его тепло не просачивается сквозь деревья, а его свет приглушается чёрными, искривленными деревьями, окружающими нас. Наше дыхание превращается в белые облачка в холодном воздухе, наши выдохи и наши шаги — единственный звук в этом холодном, затхлом мавзолее.

Генри крепче сжимает мою руку.

— Если я правильно помню из карт моих родителей, порог в палаты совета должен быть на…

— Я знаю, где это.

— Хорошо, — говорит Генри, его щёки краснеют. — Конечно, ты знаешь.

Ветер шепчет в кронах деревьев, принося с собой голоса, которые слышу только я.

Помоги нам, Винтер. Спаси нас.

Я не знаю, то ли это лес, то ли дядя Джо морочит мне голову, то ли что-то совсем другое. У меня всё ещё так много вопросов, и всё это из-за Джо. Он забрал моего отца. Он должен мне ответы, которые мой отец больше не может дать.

Я поворачиваюсь к Генри, слёзы застилают мне зрение, когда я прячу монету в ладони.

— Я хочу, чтобы ты знал, что я солгала. Я действительно чувствую, что между нами что-то есть. Я бы хотела, чтобы мы жили в то время, когда это не означало бы разбитое сердце и необходимость прощаться, но это не так. Я — страж леса. У меня есть долг здесь, и у тебя есть долг прожить свою жизнь так, как ты должен был прожить её, в своё время.

Я отпускаю его руку, и к тому времени, как на его лице появляется понимание, я уже вызвала светлячков.

— Мне жаль.

— Винтер, нет!

Он бросается вперед, но маленькие синие жучки уже там, окружают его, отбрасывают назад.

— Не делай этого!

— Отведите его к порогу совета, — говорю я.

— Нет!

Он снова бросается на них, колотя по ним кулаками. Запах палёных волос обжигает мне ноздри.

— Я не позволю тебе сделать это.

— У тебя нет выбора.

— Винтер!

— Когда ты доберешься туда, обязательно расскажи им всё. Не пытайся защитить меня. Они могут тебе не поверить, если ты не расскажешь им всего.

— Винтер, — кричит он. — Не делай этого!

Его кожа покраснела, покрылась волдырями, а светлячки отталкивают его назад, но он не прекращает попыток прорваться сквозь них. Я поворачиваюсь к нему спиной и начинаю спускаться по тропинке, не в силах больше выносить это зрелище, но я всё ещё слышу, как его плоть шипит, как яичница на сковороде, когда он врезается в жуков. Он выкрикивает моё имя снова и снова, каждый раз немного дальше, когда они толкают его к порогу совета, пока его слова не заглушаются шепотом деревьев и где-то слева от меня звуком потрескивания пламени.

Мой разум — не что иное, как статика, моё сердце — мёртвая штука, которая годами не качала кровь. Я бесчувственная, роботизированная, холодная, точно такая же, как человек, сидящий на скамейке передо мной, газовая лампа справа от него, каменная яма для костра перед ним, пламя отбрасывает тени на плоскости его лица.

— Привет, дядя Джо.

ГЛАВА XXXVIII

Джо медленно наклоняет голову, глядя на меня, как будто у него есть всё время в мире.

— Винтер. Что ты здесь делаешь?

Я ожидаю, что он будет звучать так же по-другому, как выглядит для меня сейчас, но его голос тот же, и я хочу верить, что это неправда. На короткую, мучимую чувством вины секунду мне хочется сделать вид, что я ничего не знаю. Я хочу сидеть рядом с ним, смотреть на огонь и вернуться в то место, где дядя Джо — это безопасность, защита, руководство. Я уже потеряла одного отца, и какая-то часть меня — избалованная, наивная часть — не хочет терять другого.

«Но ты уже потеряла», — напоминаю я себе.

— Первый патруль, — говорю я. — Уже рассвело.

Джо смотрит на розово-оранжевое небо и вздыхает.

— Так оно и есть.

— Я нашла дневник моего отца.

Он колеблется.

— Я не знал, что он всё ещё хранит такое старьё.

— Но ты же знал, что он у него был, — говорю я. — Почему ты никогда не говорил мне тоже завести дневник?

Он отмахивается от моего вопроса.

— На самом деле это не так уж важно, скорее традиция, чем обязанность. Пока ты каждую неделю отчитываешься перед советом, есть записи о каждом путешественнике, с которым ты когда-либо имела дело, и, учитывая, что ты никогда не пропускала ни одной встречи…

— Но это гарантирует только запись в архивах совета, — говорю я. — Что должны были изучать стражи Пэриш, которые пришли после меня? Был бы целый пробел в информации.

Он щурит глаза.

— Почему ты вдруг так заинтересовалась последующим поколением?

Я смотрю на него в ответ, не дрогнув.

— Папин дневник оказался интересным чтением. Особенно последняя запись, — я стискиваю зубы. — Ты был с ним в то утро, когда он исчез?

— Нет. Почему ты так говоришь?

В его голосе есть все нужные нотки удивления, недоверия и беспокойства, всё то, что заставляло меня верить во всё, во что он хотел, чтобы я верила в прошлом. Но я чувствую их сейчас, скрытую ложь, манипуляции, которые текут из него, как из реки Олентанги. Я разрываю ложь на части, как свободную нить, разматывая её, пока его слова не звенят гулко в моих ушах. Если бы только я могла сделать это раньше, все те разы, когда я должна была расспрашивать его о лесе, о моём отце, слова срывались с кончика моего языка, и всё потому, что я доверяла ему. Потому что я не думала, что кто-то, кто якобы так сильно меня любил, мог когда-нибудь причинить мне боль.

— Папа, похоже, думал, что ты стоишь за заговором с целью свержения совета, — говорю я. — Ты случайно не знаешь, почему он так подумал?

Выражение лица Джо теперь усталое, как будто он очень занятой человек, у которого нет времени на мои глупые подростковые размышления. Это тот же взгляд, который он носил годами, и только сейчас я вижу в нём трещины, вспышку гнева в его глазах, лёгкий изгиб его губ.

— Винтер, ты в шоке. Ты не знаешь, что говоришь…

— Браво. Правда, дядя, тебе следовало пойти в актеры.

Он напрягается.

— Винтер, послушай меня. Ты совершаешь ошибку…

— Нет, это ты послушай меня. Я знаю, хорошо? Я знаю всё. Я читала папин дневник. Я знаю, что ты тот, кто вернул Варо.

Он встаёт, хрустя костяшками пальцев о ладони.

— Вообще-то я этого не делал, — говорит он. — Варо был должным образом изгнан почти пятьсот лет назад. У него не было возможности вернуться. Но я смог использовать его идеологию, чтобы начать вербовать его старых последователей, и когда твой отец обнаружил, чем я занимаюсь, я знал, что пройдёт совсем немного времени, и другие тоже это заметят. Мне нужен был псевдоним, кто-то, кем бы я мог притвориться, чтобы отвлечь внимание от себя. Варо казался идеальной маскировкой, а чары — это такая лёгкая магия, когда у тебя есть сила леса, подчиняющаяся твоему контролю.

Моё сердце колотится. Я пытаюсь вникнуть в его слова, но это всё равно, что пытаться дышать под водой.

Всё это время Джо был Варо. Каждый раз, когда Джо говорил мне держаться подальше от этого, это было просто потому, что он не хотел, чтобы я раскрыла его секрет. Не потому, что он беспокоился обо мне.

— Ты убил папу, — говорю я тихим голосом. — Не так ли?

Он вытягивает шею и опускает плечи, и когда он снова смотрит на меня, в его взгляде смесь грусти и вызова.

— Я не хотел, — говорит он. — Твой отец не оставил мне выбора.

От его слов у меня выбивает воздух из лёгких. Я отшатываюсь назад, моё сердце стучит в ушах.

— Почему?

Это единственное слово снова и снова проносится у меня в голове. Почему, почему, почему?

— Зачем тебе понадобилось втягивать нас в это? Почему ты не мог просто оставить нас в покое?

— Я не предвидел, что всё так закончится. Я очень заботился о твоём отце…

— Лжец.

— Пожалуйста, не смотри на меня так, — говорит он. — Твой отец стал жертвой войны, которая назревала сотни лет.

Слёзы затуманивают моё зрение. Я мотаю головой, чтобы прояснить её, но всё, что я вижу, это папа, готовящий мой любимый клюквенный сидр на мой день рождения. Показывающий мне, как скатать идеальный снежок на заднем дворе. Читающий молитвы, прежде чем уложить меня спать.

А потом воспоминания превращаются в будущие моменты, которые мы никогда не разделим. Я спускаюсь по лестнице в своём выпускном платье, а папа постоянно ослепляет меня вспышкой своего фотоаппарата. Папа наблюдает, как я оканчиваю среднюю школу, и, возможно, с нашими обязанностями по патрулированию, колледж. Папа ведёт меня к алтарю в день моей свадьбы. Встречается со своими внуками, готовит им клюквенный сидр и учит их катать идеальный снежок.

Джо забрал у меня всё, что осталось от моего отца.

Я думаю о нашей с Генри встрече прошлой ночью. Я думала, что Варо был предупрежден о нашем присутствии парнем-торчком, но если это был Джо, если это был Джо всё это время, он знал, что это я, потому что услышал моё сообщение. Он послал своих последователей за нами, хотя мы могли пострадать. А вчера, в лесу, он разлучил меня с Генри. Угрожал мне.

— Почему ты послал своих последователей за мной? Собирался убить и меня тоже? — спрашиваю я, хотя помню, как он говорил, что хочет, чтобы нас взяли живыми.

Он качает головой, как будто я веду себя нелепо.

— Конечно же, я не пытался убить тебя. Я пытался спасти тебя.

— Я тебе не верю.

— Я просто хотел напугать тебя, чтобы ты держалась подальше от этого, — говорит он. — Я тоже пытался спасти твоего отца. Я пытался вразумить его. Я не хотел, чтобы ему причинили какой-либо вред.

— Прекрати врать!

— Я не вру.

Мои глаза сужаются.

— Ты пытался спасти его?

— Да.

— Расскажи мне точно, как ты пытался спасти моего отца. Скажи мне, что ты сделал, что ты сказал, что должно было удержать его здесь, со мной. Потому что, как я понимаю, ты не очень старался.

— Пожалуйста, сядь, и я всё объясню.

— Я лучше постою.

— Очень хорошо, — он делает глубокий вдох. — Ты знаешь историю Варо, но ты не знаешь моих намерений. Ты думаешь обо мне самое худшее, как и твой отец, но, пожалуйста, ради себя и ради меня, постарайся понять.

Слушать его — это и последнее, и единственное, что я хочу делать. Я хочу понять, но ничто из того, что он может сказать, никогда не заставит меня понять. Я хочу стоять здесь, неподвижно, неизменно, вечно. Я хочу быть где угодно, только не здесь.

Я скрещиваю руки на груди и киваю. Я не сажусь и не отвожу от него взгляда. Я хочу, чтобы он знал, что в любую секунду я могу решить, что с меня хватит. Что в любую секунду я могу вонзить свой нож ему в сердце, и хотя я знаю, что это его не убьёт, мне всё равно будет приятно это сделать.

Джо прочищает горло.

— Я был молод, когда Варо пришёл к власти. Впечатлительный. Я согласился с изгнанием его советом, подумал, что он сумасшедший, раз даже предположил, что мы можем использовать пороги для изменения времени. Но чем старше я становился, тем больше я понимал, что сила леса игнорируется, а не используется, и я начал задаваться вопросом, должны ли мои люди — Древние — использовать пороги нашего мира, чтобы изменить события в человеческом мире. Я начал задаваться вопросом: что, если бы я мог помешать каждому путешественнику когда-либо войти в наш лес, чтобы наш образ жизни никогда не подвергался угрозе? Или что, если бы я мог вернуться в прошлое и остановить бесчисленные войны, в результате которых миллионы людей погибли из-за своих собственных разрушительных тенденций? Если бы я мог привнести современную медицину в борьбу с чумой или остановить геноцид в концентрационных лагерях — ты не можешь сказать мне, что это неправильно.

Это правда. Он мог бы сделать много хорошего для мира, но никто не знает, каковы были бы последствия, и, как бы ужасно это ни звучало, такова жизнь. Мы не можем изменить прошлое — ни один человек не должен обладать такой властью. Я говорю ему об этом, но он смеется.

— Ты этому свято веришь, малышка. Это просто предлог, который придумал совет, чтобы сохранить лес в секрете. Они не хотели делиться этим ни с кем другим. Они были эгоистичны, потому что не видели в лесе того чуда, которым он был. Но Варо видел это. Его сторонники видели это. У них было видение. И когда я, наконец, тоже увидел это, я не мог перестать думать о возможностях. Если бы я вернулся в нужный исторический момент, я мог бы остановить каждую войну, каждый голод, каждую вспышку болезни. Не должно было бы быть никаких страданий ни в нашем мире, ни в вашем. Ты не можешь сказать мне, что это не благородное дело.

— А как насчет нас? — спрашиваю я. — А как насчёт страданий, которым ты подверг мою семью, когда убил моего отца?

— Как я уже сказал, он стал несчастной жертвой. У меня есть все намерения вернуть его обратно.

Я замираю.

— Что ты только что сказал?

— Как только я свергну совет, я вернусь в прошлое и спасу его, если смогу.

— Что ты имеешь в виду, если сможешь?

Он пожимает плечами.

— Твой отец не должен был умирать. Если бы он просто послушал меня, если бы он просто увидел причину, он мог бы присоединиться ко мне. Мы могли бы сделать это вместе. Есть шанс, что я смогу вернуться и спасти его, не меняя своего будущего.

— Это неправда. Ты же знаешь, что это неправда!

— Есть шанс, Винтер…

— Прекрати это! — я прижимаю ладони к ушам. — Прекрати болтать!

Это неправда — ничего из этого. Он психопат, если думает, что может вернуться в прошлое и изменить что-либо в истории, не подвергая опасности своё собственное будущее. Время не предназначено для того, чтобы с ним возились. Каждый раз, когда бы он что-то менял, он рисковал изменить свой собственный путь. Изменение любого момента в истории, даже крошечного, кажущегося незначительным, может затем изменить жизни людей, вовлеченных в этот момент, и выбор, который они делают, что, в конечном итоге, может повлиять на Джо таким образом, что он никогда не будет выдавать себя за Варо в первую очередь. Возможно, это может даже изменить его настолько, что его никогда не назначат посредником для моей семьи, и он никогда не убьёт папу…

И тогда я понимаю это. Это так заманчиво, так заманчиво позволить Джо делать то, что он хочет. Воспользоваться этим шансом и надеяться, что эти события в истории не изменят мою семью, что они изменят Джо только настолько, что он оставит мою семью в покое.

Но я знаю, что это так не работает. Время — это эффект домино, и точно так же, как это изменило бы жизнь любого другого человека, который когда-либо жил, это изменило бы и мою. Возможно, мой отец никогда не встретил мою мать. Возможно, я никогда и не родилась. Возможно, ни один из них никогда не родился. Я могла бы исчезнуть, и было бы так, как будто меня вообще никогда не существовало.

Вот почему совет необходим. Вот почему страж так важен.

Я достаю из заднего кармана папин швейцарский армейский нож и щелчком открываю его. Солнечный свет танцует на лезвии.

— Мы можем сделать это лёгким путем или трудным путем, — говорю я ему сквозь стиснутые зубы.

Он усмехается.

— Я не какой-то путешественник, которому ты можешь приказать вернуться к порогу.

Я хватаюсь за свою монету, кожаные ремни натягиваются на моей коже. Символы монеты светятся белым огнём.

— Хочешь поспорить?

— Ты не хочешь этого делать, Винтер.

— Дело в том, что я действительно хочу.

— Ты не понимаешь. Ты опоздала. Атака на совет уже реализована.

Генри.

Я делаю шаг назад.

— Нет.

Я должна добраться до него. Я должна убедиться, что с ним всё в порядке. Я поворачиваюсь, чтобы бежать к порогу совета, но передо мной появляется дядя Джо.

— Боюсь, я не могу позволить тебе сделать это, — говорит он.

— Отпусти меня.

Я поднимаю нож, провоцируя его отказать мне.

Он вздыхает.

— Значит, это тот путь, который ты выбрала? Я не могу переубедить тебя?

Моя монета горит, когда безумный голос Албана эхом отдаётся в моей голове. «Совет подвергается нападению. Все стражи и посредники — явитесь немедленно». На заднем плане раздаётся крик — мужской или женский? — а затем голос Албана обрывается. Моя монета снова становится холодной.

— Почему я должна следовать за тобой? — бормочу я, впиваясь взглядом в Джо, и наконец-то видя его истинную сущность после многих лет, когда я думала, что знаю, кто этот человек.

Я думала, что могу ему доверять. Оказывается, я его совсем не знала.

— Ты чудовище.

В его взгляде мелькает разочарование.

— Очень хорошо. Я не хотел этого делать, но ты не оставила мне выбора.

Он хлопает в ладоши, и навес над головой сгущается, закрывая солнце. Тени скользят из-за деревьев, кружа вокруг нас.

— Я постараюсь спасти тебя, когда всё это закончится. Я обещаю, — он грустно улыбается мне. — Увидимся в другой жизни, Винни-детка.

ГЛАВА XXXIX

Я сжимаю пальцы вокруг монеты.

— Сахабриэль, — кричу я, когда тени бросаются на меня.

Их щупальца цепляются за мои волосы, когти впиваются в кожу головы. Это холод, обжигающий холод зимы, вдох, который ты делаешь, ощущается как огонь в твоих лёгких и оставляет кристаллики льда на твоём шарфе. Мои мышцы сжимаются, а сердце бьётся быстрее, быстрее, пытаясь доставить кровь к тем частям моего тела, которые уже отключаются, дробя холод. Я делаю выпад с ножом, но тени рассеиваются, как дым. Я отдёргиваю руку, а они снова формируются.

Их шепот забивает мне уши.

«Свежее мясо так приятно есть. Кожа, как мёд, кожа, как вино, кожа на моём языке такая прекрасная, прекрасная, прекрасная».

Я кричу, когда они разрывают моё пальто и отрывают кусок кожи с моей руки, размахивая им в воздухе, как куском бекона. Некоторые из них дерутся из-за этого, отходя достаточно далеко, чтобы я могла видеть дядю Джо, его лицо ничего не выражает, глаза мертвы как угли.

— Ещё не передумала, Винтер?

— Иди к чёрту, — плюю я, запуская руку в карман пальто и вытаскивая спрятанный там фонарик.

Луч не очень широкий, но он яркий. Я вращаю его вокруг себя кругами. Я недостаточно быстра, чтобы удержать все тени, но это замедляет их продвижение.

Ещё один длинный палец дыма вырезает тонкий треугольник на моём бицепсе, пока остальные окружают меня, пытаясь найти путь внутрь. Это торнадо из шепчущих голосов и арктического воздуха. Дым просачивается в линии пореза на моей коже и тянет. Я направляю фонарик на Часового, но он уже исчез. Ещё две тени ускользают от меня, сражаясь за этот кусок, и где-то рациональная часть моего мозга думает, что они все могли бы просто забить меня до смерти и получить свою справедливую долю, что нет смысла бороться за каждый маленький кусочек, но, возможно, в этом и смысл. Может быть, всё это часть веселья, а пока я остаюсь в живых. Остаюсь свежей.

Шар голубого света обжигает краешек моего зрения. Я заглядываю в дыру, оставленную суетящимися тенями. Мои светлячки приближаются. Они спасут меня. Слёзы наворачиваются на мои глаза, когда я смотрю на них. Такие быстрые, такие верные, такие…

— Балак'ахмейр, — шипит Джо, вскидывая руку.

Мои светлячки падают на землю, как крупные капли дождя, их огни погашены, их крошечные тела неподвижны.

— НЕТ!

Я бегу к ним, не задумываясь, и тени используют свой шанс. Они окружают меня, сбивают с ног. Я пытаюсь прикрыться фонариком, но теперь, когда я в горизонтальном положении, я не могу покрыть лучом света всё моё тело.

Щека горит там, где срезана ещё одна полоска кожи. Их губы чмокают мне на ухо, они жуют. Мои пальцы немеют от холода, и я отстранено осознаю, что моего фонарика больше нет в руке. Но это не может быть правдой… Свет всё ещё витает надо мной. Я просто больше не чувствую рукоятку в своей руке.

Винтер?

Папа?

Держись.

Это больно.

Я знаю. Просто продержись ещё немного, детка. Ты моя сильная девочка, помнишь?

«Сильная», — думаю я про себя. Я сильная. Но я не чувствую в себе сил, и мои глаза закрываются, и я больше не чувствую ног. Здесь слишком холодно. Было бы так хорошо просто закрыть глаза на минутку. Когда я открою их, я буду готова к бою, но сейчас веки такие тяжелые, и я просто… не могу…

Джо рукой обхватывает моё запястье, вытаскивая меня из тени. Воротник моей рубашки врезается в трахею, душит меня, когда он рукой нащупывает ткань у меня за шеей. Он опускает меня на землю. Моё тело напрягается, чтобы убежать, но он снова хватает меня за запястье.

— Не надо, — говорит он. — Они не тронут тебя, пока ты остаешься здесь, рядом со мной.

Мои глаза расширяются. Каким чудовищем он должен быть, чтобы наводить ужас на саму тьму?

— Я собираюсь спросить тебя снова, — говорит он мягким голосом, — теперь, когда ты увидела всю степень моей силы. Ты передумала?

Я пытаюсь заговорить, но не могу дышать. Мои лёгкие замёрзли в груди. И вот, наконец, в них проникает небольшой глоток воздуха. Я пытаюсь снова, дыша всё глубже и глубже. Кровь сочится из пореза на моей щеке, капает в рот.

— Нет, — отвечаю я, и слово липнет к моему оттаивающему языку, как ил. — Я не передумала.

— Ты совершаешь ошибку.

— Ты уже это говорил, но я скорее умру, чем присоединюсь к убийце моего отца.

Он хватает меня за обе руки, его пальцы оставляют синяки.

— Прекрати называть меня так, — кричит он. — Я собираюсь вернуть его обратно!

— Отпусти меня!

— Пожалуйста, Винтер, — его глаза дикие, безумные. — Ты должна мне поверить.

— Я сказала, отпусти!

Я ударяю ножом по его предплечью. Лезвие рассекает его куртку, царапая кожу, но крови нет. Рана закрывается слишком быстро. Тем не менее, мой выпад застаёт его врасплох, и я вырываюсь из его ослабевшей хватки.

Тени набрасываются на меня почти сразу, но на этот раз я не пытаюсь бороться с ними. Я просто бегу. Мои суставы затекли от холода, и я чувствую себя Железным Дровосеком, отчаянно нуждающимся в масле, но адреналин толкает меня вперёд. Горит в моих венах, как аккумуляторная кислота. Это некрасиво, и каждая хромота, каждое спотыкание приближают ко мне Часовых и дядю Джо, но я не могу сдаться.

Я не сдамся.

Я держу фонарик под углом позади себя. Свет дико раскачивается при каждом движении моих рук, и некоторые Часовые умудряются запутаться пальцами в моём пальто, в моих волосах. Но я продолжаю двигаться, упираясь ногами в землю. Быстрее, быстрее, быстрее.

— Ты не сможешь убежать от меня, Винтер, — говорит дядя Джо.

Он появляется на тропинке передо мной, преграждая мне путь к отступлению.

— Я и есть лес.

Я резко останавливаюсь и сдаю назад. Несколько теней скользят по мне, но моя кожа слишком холодная, чтобы почувствовать, как её отрывают. Я сворачиваю на ближайшую тропинку, но Джо уже там.

— Брось это, — говорит он, и в его голосе слышится лёгкий смешок, как будто он наслаждается собой. Как будто мы просто играли в игру. — Сражаться бессмысленно.

Он прав. Я не могу победить — только не так. Он слишком силён, слишком быстр. Он повсюду. Интересно, он тоже так играл с папой? А вдруг я просто повторяю один и тот же шаблон. Вдруг Джо пойдет к моей маме сегодня вечером и скажет ей, что он сделал всё, что мог, чтобы спасти меня.

Прости, мама.

Я замедляю шаг. Смотрю на тени позади себя. Крупица идеи прорастает в моём сознании, вырастает в молодое деревце, а затем становится выше, шире, разветвляясь в поток мыслей. Это безумие и, скорее всего, невозможно. Но мне нечего терять.

Я останавливаюсь, монета застряла в моей ладони. Я держу фонарик, направляя его на себя, но мои ноги в темноте, и тени начинают нападать на мои ботинки и джинсы, как голодные пираньи. Их холод проникает в мои кости, так что я почти не чувствую их, и это позволяет мне полностью очистить свой разум, как учил меня папа. Я сосредотачиваюсь на единственном, что имеет значение: Контроль над Часовыми.

Я не знаю, можно ли это сделать, но в моём намерении не может быть никаких сомнений, иначе это не сработает. Вместо этого я думаю о светлячках, о том дне, когда я впервые позвала их к себе. В тот день, когда они трепетали у меня на щеках, и папа сказал мне, что, похоже, я им понравилась. Я хотела увидеть их с того самого момента, как вошла в лес. Я так сосредоточилась на этом, что одно слово всплыло у меня в голове, как будто оно всегда было там, хотя я никогда раньше этого слова не слышала.

Сахабриэль.

Я прошептала его себе под нос, пробуя на язык, и тут появились светлячки. Они были единственными существами, на которых я когда-либо пробовала это, в основном потому, что они были единственными существами в лесу, кроме путешественников, которых я когда-либо видела. Но если я могла контролировать их, почему я не могла контролировать других существ в лесу? Конечно, я никогда не читала ничего подобного в дневниках, но это не значит, что это невозможно сделать. Может быть, просто ни один другой страж из рода Пэришей не пытался.

И на этот раз я не жду, пока до меня дойдёт слово. Я помню слово, которым Варо — дядя Джо — позвал Часовых в тот первый день, когда я увидела его в лесу.

Я сосредотачиваюсь на тенях, на их длинных, бесформенных телах и на том, как они высасывают из воздуха всё до последней капли тепла, пока сама земля под моими ногами не превращается в ледяной покров. Я сосредотачиваюсь на всём, что знаю о них: от того, как они пахнут, от резкого и пронзительного отсутствия жизни, как ветер в самый холодный день зимы, до того, как их смех звенит в воздухе. И потом, я говорю на языке Древних:

— Тирл'ази.

Тени останавливаются. Губы дяди Джо приоткрываются от удивления.

Я встречаюсь с ним взглядом, а затем отдаю одну команду.

— Атакуйте его.

Тени не колеблются.

Джо пытается отозвать их, но они целеустремленны. Тем не менее, я уверена, что пройдёт совсем немного времени, прежде чем он восстановит контроль, поэтому я поворачиваюсь и убегаю раньше, чем он набросится на меня. Крики Джо эхом отражаются от деревьев, но мне не особо повезло — это были не крики боли. Только крики разочарования.

«Ещё немного, — говорю я себе. — Почти на месте».

Он всё ещё кричит, когда я переваливаюсь через порог и выскакиваю с другой стороны, мои ботинки шлепают по влажному каменному полу штаб-квартиры совета.

ГЛАВА XL

В штаб-квартире царит полный бедлам. Сторонники Джо (одетые в чёрные плащи, на этот раз с откинутыми капюшонами, открывая лица) размахивают мешаниной кинжалов, сабель и коротких мечей; Древние и стражи отбиваются тяжёлыми палашами, которые всегда стояли вдоль стен.

Я нигде не вижу Генри.

Я сжимаю нож в ладони и ввязываюсь в драку, взглядом сканируя каждое лицо в поисках Генри. Несколько тел неподвижно лежат на полу. У одного длинные седые волосы — член совета. Другой в современной одежде. Либо страж, либо посредник, но нет времени рассматривать. Всё, что я знаю, это то, что это не Генри, поэтому я продолжаю двигаться.

Клинки лязгают передо мной. Страж Бэллинджер морщится, когда он всем своим весом давит на свой меч, отказываясь позволить фигуре в плаще перед ним одержать верх.

— Нужна помощь? — спрашиваю я.

— Если… ты… не… возражаешь, — сквозь зубы цедит Бэллинджер.

Я направляю свой нож вперёд, к лицу парня в плаще, заставляя его разорвать контакт. Наши глаза встречаются.

Септимус.

Он легко отбивает мой нож, поднимая свой меч…

Бэллинджер вонзает клинок в живот Септимуса. Как и в случае с дядей Джо, рана заживает так же быстро, как и появляется, но это достаточно шокирует Септимуса, давая нам с Бэллинджером шанс уйти невредимыми.

— Я не знаю, как долго мы ещё сможем продолжать в том же духе, — кричит Бэллинджер, перекрывая лязг металла и удары магии, взрывающейся вокруг нас.

— Древние могут продолжать вечно, — отвечаю я. — Только мы, смертные, находимся в опасности.

Бэллинджер мрачно качает головой.

— Разве ты не видела Тиберия на полу? Их клинки покрыты проклятием дракона.

О, Боже. Это будет настоящая бойня.

Всё замедляется. Стражи размахивают своим оружием в воздухе, ярость, гордость и усталость — всё это борется за первенство на их лицах. Древние колеблются под натиском своих братьев, ставших врагами. Стены и потолок рушатся вокруг нас, выпуская потоки озерной воды на пол. И тут я вижу его.

Генри, орудующий одним из палашей, как мстительный ангел, отталкивает сторонников Джо от стражей и Древних, прежде чем их клинки с ядовитыми лезвиями смогут найти свои цели. Пот выступает у него на лбу, но сила, с которой он владеет своим оружием, и решимость в его взгляде заставляют меня думать, что он мог бы орудовать ещё час, по крайней мере.

Я бегу к нему, уворачиваясь от клинков и кулаков. Генри парирует выпад чёрного плаща и пинает его прямо в живот, отчего тот отлетает к стене.

— Генри, — говорю я, кладя руку ему на плечо.

Он обращает на меня свои дикие глаза, на мгновение усомнившись, друг я или враг. Затем он выдыхает огромный глоток воздуха, как будто он не дышал с тех пор, как я оставила его в лесу. Он обхватывает свободной рукой мой череп и притягивает меня к себе, прижимаясь губами к моему лбу.

— Слава Богу, с тобой всё в порядке, — говорит он.

— Нам нужно убираться отсюда. В этой битве нет победы.

— Нет, пока мы не вытащим всех остальных тоже.

Я оглядываюсь по сторонам. Сравнивая нашу численность с их. Девять стражей, три посредника и шесть Древних против четырёх чёрных плащей. На нашей стороне численный перевес, но, если наши Древние погибнут от проклятия дракона, у остальных из нас не будет ни единого шанса.

— Хорошо, — говорю я, подумав. — Ладно. Нам придётся попытаться собрать их всех в круг и пробиться к порогу. Тогда, может быть, мы сможем…

Моя монета раскаляется добела на моей коже. Я делаю глубокий вдох.

— Винтер, что это? — спрашивает Генри.

Все замирают от внезапного ощущения жжения в своих монетах. Даже чёрные плащи. Голос Джо эхом разносится по комнате:

— Я дам вам последний шанс, — говорит он. — Если вы присоединитесь ко мне сейчас, мирно, я могу пообещать всем вам безопасность и место силы в этом, нашем новом мировом порядке. Если вы этого не сделаете … — он делает паузу. — Любая пролитая сейчас кровь будет на ваших руках.

— Мы никогда не присоединимся к вам! Мы все клялись защитить пороги от любой угрозы, в том числе изнутри, — кричит ему в ответ страж Камали Окори. Кожа вокруг её левого глаза фиолетовая и опухшая, и она сплёвывает на пол каплю тёмной крови. — Мы не нарушим это обещание.

— Я бы сейчас был очень осторожен, занимая такую позицию, — отвечает Джо. — Это выбор, от которого вы не сможете отказаться, как только он будет сделан. Если вы не решите присоединиться к нам, значит, вы наши враги, и с вами будут обращаться как с таковыми.

Его сторонники вскидывают свои плащи и кружатся, распадаясь на чёрную пыль, которая исчезает в воздухе.

— Я даю вам час на принятие решения.

Моя монета сразу же остывает. Генри вопросительно смотрит на меня. Он не мог слышать слов Джо.

Валентин, страж-стажёр из Румынии, оседает на пол.

— Мы облажались, не так ли?

ГЛАВА XLI

Мёртвые лежат на скамьях, их тела окутаны белыми простынями, тонкими, как фата невесты. Раненых отводят на помост, где Сирел ухаживает за ними, используя ковши с водой и банки с дурно пахнущей мазью. Никто не говорит громче шепота. Все слишком потрясены, слишком погружены в свои мысли. Слишком сломлены.

Есть кое-что, что я должна сказать. Кое-что, что я должна сообщить совету. Но я не могу перестать пялиться на тела: два члена совета, Бриэль и Тибериус, которых я видела раз в неделю в течение последних двадцати месяцев; и хотя они никогда не разговаривали много, я не могу представить, что, взглянув на помост, не увижу их там; посредница Бэллинджера, Терция, которая была с семьей Бэллинджера сотни лет, и Бэллинджер, стоящий на коленях у её изголовья, что-то шепчет ей, а по его щеке катится слеза; и страж Аная Капур, девушка из Бангалора, которая всегда улыбалась мне. Есть ли у неё семья, которая ждёт её дома? Друзья? Целая жизнь, оборванная во вспышке клинка.

Генри переплетает со мной пальцы, его ладонь скользит по моей ладони, его губы прижимаются к моему виску. Я закрываю глаза, но всё равно вижу их. Жизни, которые забрал Джо. Жизни, которые он заберёт, если мы не дадим ему то, что он хочет.

Голос Сирел бормочет сквозь помехи, эхом отдающиеся в моих ушах:

— Если бы только Селия была здесь.

И тут я вспоминаю, что должна была сказать.

Мои глаза распахиваются, и я поворачиваюсь к Сирел. Наблюдая, как она качает головой, нанося мазь на плечо Валентина.

— Я знаю, где Селия, — говорю я.

Албан переключает своё внимание на меня.

— Что? Где?

— Брюссель. Джо пытался отравить её и её мужа проклятием дракона. Мы считаем, что они смогли сбежать через брюссельский порог.

— Откуда ты это знаешь? — спрашивает он. — И кто это «мы»?

Он переводит взгляд на Генри, прищурив глаза.

— Я тебя не знаю.

Я встаю перед Генри, заслоняя его.

— Я расскажу тебе всё, но нам нужно послать за Агустусом и Селией.

Он колеблется, втягивая воздух — вероятно, из-за моей дерзкой попытки приказывать ему, — но затем кивает. Я жду, пока он пошлёт посредника Камали, Древнего по имени Леок, на поиски родителей Генри, а потом начинаю свой рассказ. Стражи и члены совета внимательно слушают. Генри заполняет пробелы, описывая своё воспитание и то, как много он знает о лесе. Они в ужасе, когда я рассказываю им о Часовых, но не в таком ужасе, как когда я рассказываю им о том, как я пропустила Генри в современный мир.

— Он остался с тобой? — кричит один из стражей.

— На три дня? — присоединяется другой.

— Дайте ей выговориться! — Камали рычит на них в ответ.

— Вы должны понять, — говорю я, — я бы сделала всё, что угодно, даже за малейший шанс узнать, что случилось с моим отцом, и когда Генри сказал, что, по его мнению, исчезновение Агустуса и Селии связано с исчезновением моего отца и этим заговором с целью свержения совета, у меня была причина воспринимать его всерьёз. И хорошо, что я это сделала, потому что он оказался прав. Мой отец не сошёл с пути, как заставили нас поверить Джо и его сторонники, которые, как я предполагаю, возглавили нелепое расследование исчезновения моего отца.

Я умолкаю, моё дыхание застревает в горле.

— Что с ним случилось? — тихо спрашивает Бэллинджер.

Я выдавливаю из себя слова.

— Джо столкнул его с тропинки, — говорю я. — За то, что он слишком много узнал.

На мгновение никто не произносит ни слова. Затем…

— Что, если мы дадим ему то, что он хочет? — спрашивает Валентин. — Это действительно будет так плохо?

Его мать, Реми, даёт ему подзатыльник.

— Конечно, это будет плохо, — говорит она. — Это именно то, чего мы поклялись не допустить. Никто не должен иметь возможности использовать пороги для личной выгоды, и никто не должен пытаться изменить прошлое. Это слишком опасно.

— Если это так опасно… не бей меня, я просто спрашиваю, — говорит Валентин, — тогда почему Джосайя думает, что ему это сойдёт с рук?

— Если он хоть в чём-то похож на Варо, который когда-то был, он думает, что его могущество сильнее леса, — голос Албана тихий, покорный. — Он считает себя несокрушимым, непогрешимым, что является величайшей ошибкой, которую кто-либо может совершить.

— Итак, что нам делать? — спрашивает Сирел, закрывая крышку своей баночки с мазью.

Глаза Камали вспыхивают.

— Разве это не очевидно? Мы сражаемся.

Сирел встает.

— На их стороне единственный известный яд, который убивает нас. Скорее всего, мы проиграем.

— Ну, мы не можем ничего не делать, — рычит Камали. — А какой у нас есть другой выбор?

Генри садится в угол, прислоняясь спиной к стене. Он лениво ковыряет заусенец на большом пальце, уставившись в никуда. Я оставляю остальных бороться с этим, пересекаю комнату и прижимаюсь спиной к влажному камню, сползая на пол рядом с ним.

— Леок найдёт твоих родителей. Камали не пригласила бы его добровольно, если бы не доверяла ему.

Он прислоняет голову к стене и закрывает глаза.

— Я знаю.

Теперь, когда я ближе к нему и не отвлекаюсь на угрозу смерти, я вижу ожоги на его лице, шее и руках. Красные рубцы описывают опухшие белые волдыри. Я протягиваю руку, но прикосновение причинит ему ещё большую боль.

— Мне жаль. Я не хотела видеть, как ты пострадаешь…

— У тебя забавный способ показать это, — говорит он.

— Я не могла рисковать потерять и тебя тоже.

Он не смотрит на меня.

— Генри.

Я выдыхаю его имя. Моя рука зависает в пространстве между нами, а затем, медленно, осторожно, я переплетаю свои пальцы с его. Он морщится, но его пальцы сжимаются вокруг моих, и он дышит немного глубже.

— Прости.

Он вздыхает, наклоняя голову вперёд так, что волосы падают ему на глаза.

— Тебе не за что извиняться. Я бы сделал то же самое в твоей ситуации. Только…

— Только?

Его глаза скользят по моим.

— Только я думал, что никогда больше тебя не увижу, и я…

— И?

Он качает головой.

— Я не хотел, чтобы наш последний разговор прошёл сгоряча. Я не смог бы жить с самим собой.

Он не смотрит на меня, когда говорит это, и у меня такое чувство, что это не вся правда. Я хочу надавить на него, но я тоже не совсем была откровенна. Я сказала ему, что испытываю к нему какие-то чувства, но это такое недостойное выражение, которое может охватывать так много разных вещей: недолгую влюбленность, мимолетное влечение, признательность, которая, на самом деле, не меняет тебя ни на каком значительном уровне.

Но Генри изменил меня, заставил меня хотеть невозможного. Впервые с тех пор, как исчез папа, он заставил меня почувствовать себя в безопасности. Цельной. Живой. Но как ты кому-то это скажешь? С чего начать?

Я делаю глубокий вдох.

— Генри, мне нужно кое-что сказать…

— Генри? — тихо, с надеждой шепчет женский голос.

Генри поднимает глаза.

— Мама! Отец!

Он отталкивается от стены и бежит через комнату. Я провожаю его взглядом. Он обнимает маленькую, коренастую женщину с серебристыми волосами, убранными назад с лица, и большими янтарными глазами, а затем высокого, стройного мужчину с белоснежными волосами и носом, который очаровывал меня в детстве своей крючковатостью, как клюв ястреба.

Агустус и Селия.

Они цепляются друг за друга. Плечи Агустуса трясутся. Селия проводит руками по волосам Генри, что-то шепча ему на ухо.

Албан ударяет молотком по столу, и они расходятся, Селия всё ещё сжимает руку Генри.

— Похоже, у нас возникли небольшие проблемы, — говорит Албан. — Вы двое ничего об этом не знаете, не так ли?

ГЛАВА XLII

У меня скручивает живот, когда Агустус и Селия подробно рассказывают о том, как они подслушали разговор, в ходе которого выяснили, что Джо стоял за заговором с целью свержения совета. Они знали, что не могут предъявить такое утверждение совету без веских доказательств, иначе Джо смог бы с помощью своих сторонников отговориться от этого, поэтому они начали искать конкретные доказательства того, что они подслушали.

Но у Джо оказалось больше глаз и ушей, чем они предполагали. Он рассказал им об этом в лесу чуть больше недели назад.

— Он был неузнаваем, — говорит Селия. — Его глаза были совершенно чёрными, бездушными, как будто в нём не осталось добра. Он сказал нам, что мы стоим у него на пути, и что если мы откажемся присоединиться к нему в его стремлении к прогрессу нашего народа, то нас нужно будет заставить замолчать.

— Тогда он призвал на нас Часовых, — продолжает Агустус, — и в суматохе порезал нам обоим руки своим кинжалом. Сначала мы не поняли, почему он не попытался ранить нас сильнее, но потом он объяснил, что лезвие кинжала было с проклятием дракона.

Он оставил их умирать там, в лесу, но Селия использовала свои целебные способности и вывела яд из их тел. Он просачивался в землю вокруг них, заражая лес. Они пытались добраться до штаб-квартиры совета, но были слишком слабы, поэтому провалились в ближайший портал, который смогли найти. Но сначала они оставили своему сыну подсказку о том, куда они ушли, зная, что он, вероятно, будет искать их, если они не смогут вернуться к нему в ближайшее время.

— Порог закрылся за нами, и наши силы были слишком ослаблены, чтобы заставить его открыться снова, — говорит Селия. — Мы разбили лагерь за порогом, ожидая, когда он откроется. Мы знали, что нам понадобятся наши силы не только для того, чтобы открыть порог, но и для того, чтобы снова противостоять Джосайе, если он или один из его сторонников найдут нас до того, как мы доберемся сюда.

— Там я их и нашёл, — объясняет Леок. — Прямо за порогом, пытающихся пройти.

Албан вздыхает.

— В вашей истории есть многое, что я хотел бы обсудить с вами обоими, — говорит он. — Главным образом тот факт, что вы усыновили человеческого сына и рассказали ему всё о нас и лесе, поступив вопреки нашим законам. Однако с этим допросом придётся подождать, пока мы не разберемся с Джосайей.

— Да, ну, мы не просто валяли дурака в Брюсселе, ожидая, когда откроется порог, — говорит Агустус. — У нас есть план.

Глаза Албана расширяются.

— Во что бы то ни стало, давайте послушаем это.

Я слушаю с холодным оцепенением. Они хотят убить Джо тем самым проклятием дракона, которым он пытался убить их, выщелачивая его из земли и превращая в оружие. Проблема будет в том, чтобы подобраться к нему достаточно близко.

— Я могу это сделать.

Все поворачиваются ко мне.

— Я могу подойти достаточно близко, — говорю я.

Генри качает головой.

— Нет.

— Это не обсуждается.

— Чёрт возьми, это не так, — говорит Генри.

Я выгибаю бровь, глядя на него. Генри с вызовом смотрит на меня в ответ.

— Он больше никого не подпускает близко, — говорю я. — У него нет причин доверять кому-либо из вас, но он… он питает слабость ко мне. Если я смогу убедить его, что решила присоединиться к нему, он позволит мне подойти достаточно близко, и тогда, если я смогу застать его врасплох, если он сможет отвлечься хотя бы на секунду, я могу… — я закрываю глаза. — Я могу убить его.

В комнате тихо.

Албан прочищает горло.

— Ты уверена, что способна на такое?

— Он убил моего отца.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Да, — говорю я, мой голос звучит жестко, мёртво. — Уверена.

Албан изучает меня. Затем он кивает, ударяет молотком и говорит:

— Очень хорошо. Все поддерживают этот план?

Все, кроме Генри, поднимают руки.

— Кто против?

Генри поднимает руку.

Албан говорит:

— Решение принято единогласно. Итак, страж Пэриш, что именно у тебя на уме?

ГЛАВА XLIII

Мы с Селией переходим в лес, в то время как остальные ждут ещё несколько минут, прежде чем занимают свои позиции. Я протягиваю Селии нож моего отца. Она держит его в одной руке, а другой прикасается к чёрному, зараженному стволу дерева. Я с изумлением наблюдаю, как болезнь медленно вытекает из дерева, окрашивая лезвие моего ножа в чёрный цвет, подобно полированному обсидиану.

— Вот, — говорит Селия, возвращая нож. — Этого должно быть более чем достаточно.

Этот процесс уже обсуждался в штаб-квартире. Сначала Селия хотела как можно быстрее полностью избавить лес от болезни, но я высказала мнение, что Джо заподозрит неладное, если лес вдруг снова станет здоровым на сто процентов, и поэтому с лечением леса придётся подождать. «Кроме того, в том, чтобы подержать лес немного дольше в таком состоянии, есть свои преимущества», — думаю я, держа в ладони монету.

Селия прячется в тени, шепча:

— Помни, дорогая, мы будем прямо за тобой.

Я знаю, что должна думать о миллионе вещей, пока иду по лесу, мои ботинки увязают в песчаной грязи, которая когда-то была сухой тропинкой. Я знаю, что должна бороться сама с собой за то, что я собираюсь сделать, за то, как это безвозвратно изменит меня — разве не так должно быть, убивая кого-то? Разве я не должна что-то чувствовать? — но всё, о чём я могу думать, это о маме.

Теперь я жалею, что не сказала ей, что я делаю. Конечно, она бы не позволила мне выйти из дома, и мы бы сильно поссорились; и я бы всё равно выбежала, и она, вероятно, последовала бы за мной, что привело бы к ещё большему замешательству и подвергло её жизнь опасности; но эгоистично, по-детски, я хочу в этот момент, чтобы мама знала, где я, что делаю. Знала, что я люблю её и что не хочу оставлять её.

Это мой самый большой страх, когда я иду к месту, где, как мне подсказывает инстинкт, Джо ждёт меня. Я боюсь, что умру здесь, как и папа, и Джо скажет моей маме, что я сошла с тропинки, как и папа. Что она никогда не узнает, что на самом деле случилось со мной. Что она сведёт себя с ума от незнания.

Может быть, именно поэтому я так оцепенела, потому что на самом деле у меня нет выбора. Эта судьба была уготована мне, и единственный способ добраться домой до единственного человека в мире, который нуждается во мне больше всего на свете, это не потерять самообладания.

Джо стоит на той же поляне, на которой я стояла всего несколько дней назад, когда пыталась сойти с тропинки. Его сторонники выстроились позади него, их клинки сверкают в лучах полуденного солнца.

Джо выгибает бровь.

— Где все?

«Дыши, — говорю я себе. — Верь всему, что ты собираешься сказать, чтобы он тоже в это поверил».

— В штаб-квартире совета, — отвечаю я. — Я оставила их позади.

— Пришла сразиться со мной в одиночку, Винни-детка?

Я стискиваю зубы.

— Ты был серьёзен насчёт того, что сказал? Ты действительно можешь спасти его?

Джо изучает меня.

— Да, — говорит он. — Я верю, что смогу.

— Поклянись мне в этом, — говорю я. — Поклянись мне, что спасёшь отца, и тогда я присоединюсь к тебе.

Он улыбается.

— Теперь я не такой уж и монстр, не так ли?

— Я бы так не сказала, но я знаю, что ты любил моего отца. Я знаю, ты бы не сделал того, что сделал, если бы он… — я выдавливаю слова, — если бы он просто послушал тебя. И я знаю, что ты всё равно спасешь его, хотя он и не верил в тебя. Моё горе помешало мне увидеть это, но теперь я понимаю, и, если это означает вернуть отца, я хочу помочь тебе.

Он колеблется.

Слёзы наворачиваются на мои глаза, и мне не нужно убеждать себя поверить в то, что я собираюсь сказать. Это было в моём сердце двадцать месяцев и семь дней, стуча кулаками по моим клапанам, всегда делая так, что чертовски трудно дышать.

— Я не могу продолжать без него, дядя Джо. Я понемногу умираю каждый день, когда его нет, и я боюсь, что, если это продлится ещё немного, от меня ничего не останется. Мне нужно, чтобы он вернулся домой. Я сделаю всё, что угодно. Пожалуйста, просто… помоги мне.

Взгляд Джо смягчается.

— Очень хорошо, — говорит он успокаивающим голосом, как в тот раз, когда я упала с велосипеда и ободрала колено о тротуар.

Джо в тот день отнёс меня на кухню и говорил со мной тем же приглушенным тоном, пока очищал ссадину и прикрывал её тремя пластырями с рисунками Улицы Сезам. Мама и папа сказали бы мне, что со мной всё в порядке, что порез был не так уж плох, но Джо отнёсся ко всему этому серьёзно, и я любила его за это.

— Но я хочу, чтобы ты стояла позади нас, подальше от опасности. Понимаешь?

— Да, сэр, — говорю я, двигаясь, чтобы встать позади него, моё горло сжимается от воспоминаний.

Нам не нужно долго ждать прибытия остальных. Я взглядом сразу же нахожу Генри. Его родители продолжают пытаться оттолкнуть его от себя, но он отказывается. Вместо этого он стоит рядом с ними, и когда он видит меня, он больше ни на что не смотрит.

Албан ведет их, и когда Джо спрашивает, пришли ли они к здравомыслию, Албан отвечает:

— Мы пришли спросить то же самое у тебя, Джосайя. Мы готовы дать вам этот последний шанс прекратить эту чушь.

Джо смеётся.

— Ты даёшь мне последний шанс? Ты всё ещё не понимаешь этого, не так ли? Я уже выиграл.

Он хлопает в ладоши и создаёт тот же чёрный дым, который заслонил солнце в первый день, когда я увидела его в роли Варо.

— Я не желаю большего кровопролития, но это не значит, что я не готов сделать всё возможное, чтобы воплотить моё видение в реальность. Просто помните, наблюдая, как ваши друзья и семья умирают вокруг вас, что вы сами выбрали это, и ради чего? Из-за какой-то нелепой идеи, что наши люди не могут использовать пороги, из которых состоит наш мир? Что это каким-то образом разрушит саму ткань времени? Мы отрицаем наше наследие уже более тысячи лет. Всё, хватит. Это закончится сегодня.

Сторонники Джо достают оружие.

— Так не должно было быть, — кричит ему в ответ Албан.

— Ты прав, — говорит Джо. — Так не должно было быть.

Он выпускает чёрный дым в небо, превращая день в ночь. Лес немедленно меняется, монстры просачиваются из-за деревьев, чтобы присоединиться к драке, когда сторонники Джо бросаются на Древних, обнажив оружие.

— Держись поближе ко мне, Винтер, — говорит Джо, оглядываясь на меня.

Я делаю шаг ближе к нему. Я ничего не вижу из-за Джо, слышу только крики Древних и стражей, когда Часовые и другие чудовищные ночные существа обрушиваются на них.

— Генри! — кричит Селия.

Моё сердце подпрыгивает к горлу. Моё тело напрягается, каждая клеточка моего существа побуждает меня бежать к Генри, найти его, но я не могу оставить Джо, не предав свою истинную преданность. «Пожалуйста, пусть с ним всё будет в порядке», — молюсь я и вглядываюсь в темноту, но ничего не замечаю.

Но потом — вот так! Искра света. Албан, древнейший Древний в совете, должно быть, знает хотя бы некоторые трюки Джо, потому что он держит свет в своей ладони. Тот превращается в щит, отбрасывая дугу света, которая парит над членами совета, сдерживая Часовых. Я вижу Генри, неподвижно лежащего на земле у ног своих родителей.

Я думаю «с ним всё в порядке. С ним всё в порядке, с ним всё в порядке».

Я сжимаю монету между большим и указательным пальцами и шепчу: «Тирл'ази». Часовые немедленно меняют курс, вместо этого нападая на сторонников Джо. К счастью, Джо предполагает, что они нападают на его людей, чтобы избежать света Албана. Он не понимает, что я их контролирую.

Но Часовые — не единственное, что сейчас нападает на сторонников Джо. Лес ожил, тропинки превратились в закрученные водовороты, становясь всё больше и набирая скорость. Деревья пытаются схватить как сторонников Джо, так и людей Албана, но их стволы слишком гнилые, и они переламываются пополам, падая на землю. Один из сторонников Джо кричит, когда упавшее дерево раздавливает его ногу.

Чёрный плащ входит в круг света Албана. Камали бросается к нему, спотыкаясь, отступая в темноту. Её нога попадает в водоворот тропинки, выбивающий ноги из-под неё. Она кричит. Бэллинджер пытается помочь ей, но на них идёт ещё один чёрный плащ.

«Я должна покончить с этим. Пока ещё кто-нибудь не пострадал».

Я сжимаю нож в ладони, поднимаю его высоко над головой. Джо этого не замечает; он слишком занят, наблюдая за разворачивающейся битвой. Я могла бы сделать это сейчас — я должна сделать это сейчас — и он бы этого не заметил. Но я колеблюсь, и за долю секунды между тем, как я закрываю глаза и снова открываю их, он поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. Время замедляется, когда его брови сходятся вместе. Его губы сжались, челюсть предательски напряглась. Я опускаю нож, но он быстрее меня. Одна рука сжимает моё запястье, а другая обхватывает моё горло. Мрачная улыбка прорезает его губы.

— Я хотел для тебя гораздо большего, чем это.

Он направляет нож в мою сторону.

— Ты понимаешь, — говорит он так тихо, что я едва слышу его из-за раздирающих воздух криков, — я мог бы заставить твою руку вырезать твоё собственное сердце из груди? Вот с чем ты столкнулась.

— Ты забываешь… У меня есть кое-что… чего нет у тебя, — говорю я между судорожными вдохами.

— Что это?

Генри появляется позади Джо.

— Друзья, — произносит он.

Хватка Джо на мне ослабевает, и он поворачивается к Генри, но на этот раз я не даю ему шанса взять верх. Всё, что мне нужно сделать, это поцарапать его. Я рассекаю воздух чёрным кинжалом. Он оставляет тонкую линию на его шее, едва заметная царапина, но когда я убираю клинок, тот снова становится серебряным. Вены на шее Джо чернеют, яд проходит через его тело.

Джо набрасывается на Генри, отталкивая его назад. Генри летит по воздуху и ударяется головой об одно из брёвен, выстилающих тропинку.

— ГЕНРИ.

Я начинаю бежать к нему, но Джо хватает меня и оттаскивает назад. Я пытаюсь отбиться от него, но он обхватывает моё лицо руками и заставляет меня встретиться с ним взглядом. Я не могу отвести взгляд. Он держит меня в плену своим пристальным взглядом, а вены в его глазах становятся чёрными.

Образы вихрем проносятся в моём сознании. Варо — настоящий Варо — предстаёт перед судом совета, всё ещё пытаясь убедить их изменить своё мнение, даже когда они отдают приказ об его изгнании. Джо, сидевший сзади, кивал вместе с остальными, полагая, что это справедливое наказание за преступление Варо. В его волосах нет седины, а в глазах невинность, как будто ему ещё много лет до того, чтобы стать человеком, который убьёт моего отца.

Образ меняется. Джо, одетый в твидовый эдвардианский костюм, прогуливается мимо Ортон-холла в кампусе штата Огайо. Посещал ли он там занятия? Нет, он за кем-то следит. Проходит несколько шагов, затем неожиданно останавливается, переводя взгляд на скамейку или дерево, как будто это самая интересная скамейка или дерево, которые он когда-либо видел. Когда он снова начинает идти, мне требуется мгновение, чтобы понять, за кем он следует, но потом я вижу её. Женщина в белом платье с персиковым поясом, который сочетается с лентой на её зонтике, её золотистые волосы собраны в сложный узел под красивой соломенной шляпкой. Она замечает Джо и одаривает его лёгкой, застенчивой улыбкой.

Воспоминания пролетают мимо. Джо и эта женщина проводят больше времени вместе. Прогулки на каноэ по Олентанги, пикники в парке, украденные поцелуи в тёмных аллеях и частных садах.

Женщина кашляет кровью в свой носовой платок. Выглядит бледной и напоминает скелет в большой, пушистой кровати. Джо спорит с доктором, говорит ему, что должно быть что-то, что он может сделать. Доктор качает головой и шепчет эти ужасные, неадекватные слова: — Мне жаль.

Гроб, увенчанный лилиями. Скорбящие, одетые в чёрное, окружают надгробие, а Джо, наблюдающий за ними издалека, сжимает в кулаке забрызганный кровью носовой платок. Подходит к надгробию только тогда, когда все остальные ушли. Проводит кончиками пальцев по её имени — Элизабет.

Джо противостоит Албану и другим членам совета. Умоляя их сделать что-нибудь для неё. Она не должна была умирать, пока нет. Ещё нет. У них почти не было времени вместе. Это несправедливо. Но они просто напоминают ему, что именно поэтому они не поощряют отношения со смертными. Это никогда не заканчивается хорошо.

В своём горе и отчаянии Джо хватает гроссбух Сирел и швыряет его через всю комнату.

Проходят годы. Джо погружается в свою работу, в лес, пытаясь забыть её. Это работает достаточно хорошо при дневном свете. Но он держит её фотографию у своей кровати. Смотрит на неё каждую ночь перед сном.

А потом появляется папа, первый настоящий друг Джо. Я хочу возненавидеть эти мелькающие воспоминания о Джо и папе, которые шутили в лесу, ходили по ночам в бары, вместе смотрели футбольные матчи. Но я чувствую это, это семя надежды, любви, которое Джо испытывает к нему. Неоспоримое в своей чистоте. Это семя прорастает, когда папа встречает маму, и у них с Джо завязывается братская дружба, а затем снова прорастает, когда появляюсь я.

Любовь, которую он испытывает ко мне, когда впервые держит меня на руках в больнице, неописуема. Я бы подумала, что нет большей любви, если бы не чувствовала той любви, которую он питал к Элизабет.

— Прекрати, — говорю я ему. — Я не хочу этого видеть.

Но это продолжается. Сторонник Варо, встречает Джо в лесу и говорит ему, что ему не нужен совет, чтобы вернуть её. Джо тайно изучает данные о Варо в папином кабинете и библиотеке совета. Кто-то невидимый подсовывает в руки Джо манифест Варо с подробным изложением его убеждений. И постепенно, в течение слишком долгих ночей и слишком коротких дней, Джо становится одержим идеей, что пороги могут быть использованы — нет, должны быть использованы — Древними, если они того пожелают. Это их право по рождению. Совет не может удержать их от этого.

Джо не чувствует, как тьма проникает в его сердце, когда в его голове формируется план — это происходит слишком медленно, — но я чувствую. Праведный гнев и всепоглощающее горе смешиваются с тёмной магией, которую он начал творить в лесу, чтобы усилить свою собственную магию и дать себе всю силу, необходимую для свержения совета. Очерняя его душу на самую малую степень. Меняя его изнутри. Ведя его к…

— Нет! — кричу я. — Я не хочу этого видеть!

Но уже слишком поздно. Папа противостоит ему. Джо пытается повлиять на папу, как он пытался повлиять на меня. Отец направляется в штаб-квартиру совета, намереваясь сдать Джо. Джо в отчаянии сталкивает папу с тропинки.

На краткий, мимолётный миг Джо чувствует это. Тьма внутри него. То, как это изменило его. Неправильность этого. Но затем появляются оправдания — он должен был выслушать меня; он должен был присоединиться ко мне — и извращенная вера в то, что он может исправить ущерб. Я могу спасти его, я могу спасти его… Всё это будет стоить того… Придерживайся плана…

— Винтер, — Джо выдыхает моё имя, а затем, как будто кто-то щёлкнул выключателем в моём мозгу, всё становится чёрным.

ГЛАВА XLIV

Когда я прихожу в себя, я лежу на спине, солнце греет моё лицо. Труп Джо лежит рядом со мной, сплошь кожа да кости и паутина чёрных вен. Его глаза стеклянные, невидящие, а язык свисает изо рта, чёрный и раздутый. Я отползаю от него, яростно вытирая слёзы со своих щёк.

«Нет, — думаю я, подтягивая колени к груди и прижимая лицо к скрещенным рукам. — Я не буду плакать из-за него. Он этого не заслуживает».

Я беру все воспоминания, наводняющие мой мозг — Джо сажает меня на плечи в зоопарке, чтобы я могла лучше видеть животных; танцует со мной, мамой и папой в гостиной; играет со мной в Candy Land 7за обеденным столом — и загоняю их обратно в тёмный уголок моего сознания. Всё это не имеет значения. Счастливые воспоминания, которые у меня были с ним, не компенсируют того, что он сделал со мной, с моей семьёй. Он был чудовищем и заслуживал чудовищной смерти.

Я повторяю это себе снова и снова, надеясь, что это заставит меня поверить в это.

Когда я, наконец, поднимаю глаза, я вижу ещё одно тело. Тело Генри. Сначала я думаю, что он всё ещё притворяется, как мы и планировали для него ранее, чтобы он мог проскользнуть среди деревьев и обойти поле боя, чтобы добраться до Джо, но это не может быть правдой… Джо мёртв, а это значит, что Генри уже сделал это, и сейчас он лежит на земле, потому что… потому что …

Потому что Джо толкнул его. Потому что он ударился головой.

Генри.

Я отталкиваюсь от земли и бегу к нему. Его глаза закрыты, а дыхание поверхностное.

— Генри, очнись, — говорю я, присаживаясь рядом с ним.

Я провожу тыльной стороной ладони по его лицу, как он делал со мной так много раз. Он холодный — должен ли он быть таким холодным?

Я снимаю куртку и кладу её ему на грудь.

— Генри, ну давай же. Очнись.

Я отдаленно чувствую магию Селии, исцеляющей павших стражей, в то время как Древние заковывают сторонников Джо в кандалы.

— Селия, — кричу я. — Селия, тут Генри!

Её глаза встречаются с моими, и затем она видит Генри, лежащего на земле. Она подхватывает юбки и бежит к нам.

— Прости, что солгала тебе, — шепчу я ему, убирая волосы с его лба. — Я думала, что так будет проще. Ты уходил, несмотря ни на что — ты всё равно уходишь — и я подумала, что, если я буду вести себя так, как будто никогда ничего к тебе не чувствовала, это будет лучше для нас обоих. Но правда в том, что я никогда ни к кому не испытывала таких чувств, поэтому мне нужно, чтобы ты очнулся, сейчас же, хорошо? Мне нужно, чтобы ты очнулся и дал понять, что у тебя нет внутреннего кровотечения, потому что сейчас не твоё время, ты меня слышишь?

Селия присаживается на корточки с другой стороны от него и кладёт на него руки.

— С ним всё в порядке, дорогая. Всего лишь сотрясение мозга.

Она делает глубокий вдох, и под её руками появляется ярко-зелёное свечение, напоминающее мне глаза Генри.

— Meдикор'ae.

Цвет возвращается к его лицу, и ожоги от моих светлячков исчезают, превращаясь в маленькие мерцающие шрамы, как будто их никогда и не было. Его глаза закатываются под веками.

— Что ж, — говорю я, смех поднимается над моими словами, я вытираю слёзы, прилипшие к ресницам, — это удобно.

Селия тянется ко мне.

— Можно мне?

Я смотрю на свои руки, где грязь прилипла к кусочкам кожи, оторванным Часовыми. Рана на моём лице саднит, засохшая кровь трескается, отслаивается и снова кровоточит.

Я киваю.

Она кладёт одну руку мне на плечо, другую — на область сердца и что-то напевает себе под нос. Я смотрю на свои руки, как порезы медленно исчезают, новая кожа пузырится в трещинах. Это напоминает мне о затирке, которую мама использовала, когда меняла плитку в ванной.

Я провожу рукой по новой коже, по перламутровым шрамам.

— Спасибо.

Она улыбается

Ресницы Генри трепещут.

— Винтер.

Селия смотрит на меня.

— Похоже, ты ему понравилась, моя дорогая.

Мои щёки горят.

Генри делает глубокий вдох, его глаза сияют.

— Что случилось?

— Мы сделали это, — говорю я. — Джо мёртв.

Это слово — мёртв — эхом отдается в моей голове. Мёртв, то есть я никогда его больше не увижу. Мёртв, и его бессмертная жизнь, которая была такой неизменной всего двадцать четыре часа назад, была безвозвратно уничтожена.

Он сам себя подвёл к этому. Он это заслужил. Не имеет значения, что он кого-то потерял, что у него были на то свои причины. У каждого есть свои причины совершать ужасные поступки, если они только думают о них достаточно долго.

Не. Плакать.

— С тобой всё в порядке? — спрашивает Генри.

Он протягивает руку и убирает прядь волос с моего лица, в его глазах столько беспокойства, что я чувствую, как что-то обрывается внутри.

— Да, — говорю я. — Я в порядке.

— Албан созвал экстренное заседание на завтрашнее утро, чтобы обсудить приговоры заключенным и дальнейшие шаги совета, но сейчас он хочет, чтобы стражи вернулись домой и отдохнули, — говорит Селия. — Сегодня ты больше ничего не можешь сделать. Однако члены совета — это совсем другая история, — она бросает взгляд на Генри. — Они хотят, чтобы мы вернулись в штаб-квартиру для допроса.

— Какого рода допрос? — спрашиваю я.

Селия поджимает губы.

— О Генри, о том, что мы усыновили его и научили его относительно леса.

— Но…

Деревья передо мной расплываются. Я качаю головой, пытаясь осмыслить то, что она говорит.

— Но с ним всё будет в порядке, не так ли? Я имею в виду, совет не сделает ничего, чтобы… навредить ему, не так ли?

— Конечно, нет, — говорит Селия, — но на нас могут наложить ограничения, и, ну, Генри, скорее всего, запретят когда-либо снова ступать в лес.

Я знала, что это произойдёт, независимо от того, был ли это указ совета или нет. Он должен жить в своё время — он должен — вот и всё. Конец истории. Так почему же это кажется таким шоком?

Селия встает.

— Я дам вам двоим минутку, чтобы попрощаться.

— Попрощаться? Но я не…

— Что, ты не, Пэриш? — спрашивает Генри, приподнимаясь на локтях.

Селия бросает на нас понимающий взгляд, исчезая в толпе стражей и членов совета, разговаривающих вполголоса.

Я сглатываю.

— Я не готова попрощаться с тобой.

Он ухмыляется.

— Ты, наконец, готова признать, что будешь скучать по мне?

Мои глаза горят. Я крепко сжимаю их, но это не помогает.

— Да, — говорю я. — Я буду скучать по тебе.

Он улыбается, но это грустная улыбка. Прощальная улыбка.

— Ты замечательная женщина, Винтер Пэриш, и ещё более замечательный страж. Я никогда не встречал никого, кто мог бы сделать то, что ты сделала сегодня. Неважно, что уготовила нам судьба, знай, я никогда тебя не забуду.

Он прижимается своими губами к моим. Поцелуй солёный от моих слёз, а его челюсть твёрдая, как будто он тоже пытается не заплакать, и это худший поцелуй, который у меня когда-либо был за всю мою жизнь, потому что в нём таится всё, что я чувствую к нему, и этого недостаточно, чтобы заставить его остаться.

Он прерывает поцелуй и сжимает мою руку.

— Пойдем, — говорит он, вставая. — Мы проводим тебя домой, прежде чем уйдём.

Я вытираю глаза тыльной стороной ладони.

— Разве твоим родителям не нужно, чтобы я проводила их в штаб-квартиру?

— Они родились здесь, помнишь? Я полагаю, они знают дорогу лучше, чем ты.

— Ой. Правильно.

Генри подзывает своих родителей, и мы вместе идём через лес к моему порогу. Слишком скоро я вижу кухонные окна сквозь деревья. Я поворачиваюсь обратно к Генри и его родителям.

— Пожалуйста, прежде чем вы уйдёте, просто скажите мне, — я делаю глубокий вдох, собираясь с духом, — что именно случилось с моим отцом? Когда его столкнули с тропинки?

Хмурые морщины Агустуса становятся глубже.

— Лес не предназначен для смертных. Ты знаешь это так же хорошо, как и все остальные.

— Так он… я имею в виду, он…

Я не могу произнести это слово. Это слишком окончательно.

Агустус, кажется, всё равно это слышит.

— Смерть, возможно, не совсем подходящее слово для того, кем он стал. Лес примет его в свои объятия. Его жизненная сила просочится в лес, став его частью. Теперь он и есть лес. Он повсюду вокруг тебя, когда ты здесь, просто не такой, каким ты его помнишь. Но он никогда не сможет вернуться к тебе. Он ушёл, моя дорогая.

Я делаю вдох, и мне кажется, что это первый по-настоящему глубокий вдох за последние двадцать месяцев. Это не тот ответ, на который я надеялась, и я знаю, что часть меня всегда будет выглядывать через кухонные окна в ожидании, когда папа появится за нашим порогом, но уже не нужно было всё время задаваться вопросом о том, что с ним случилось, где он, если я ему нужна и надо найти его, и это освобождает по-своему ужасным способом.

— Спасибо, — говорю я. — Я знаю, что не могу вернуть его, но… это помогает. Знать, что он всё ещё где-то здесь, в некотором роде. Может быть, даже присматривает за мной.

Агустус сжимает моё плечо.

— Так и есть, я это гарантирую.

Генри заключает меня в свои объятия. Шепчет:

— Я хотел найти его для тебя.

— Я знаю.

Я стою там ещё мгновение, вдыхая его, запоминая его запах, ощущение его рубашки на моей щеке. Затем я заставляю себя сделать шаг назад, потому что, если я не сделаю этого сейчас, я, возможно, никогда не смогу.

— Береги себя, хорошо?

— И ты тоже.

Я киваю. Я начинаю отворачиваться от него, но он заключает моё лицо в свои руки и целует меня. Это нежный поцелуй, и я хочу раствориться в нём, удержать его здесь, но его отец покашливает, и Генри отстраняется от меня. Мы смотрим друг на друга ещё мгновение, надеясь, что это мгновение продлится всю нашу жизнь.

Отвернуться от него — это самое трудное, что я когда-либо делала. Уйти от него было бы ещё хуже, если бы я не увидела маму на заднем крыльце. Она даёт мне силы сделать шаг вперёд.

Мои пальцы ног колеблются на краю порога. Я оглядываюсь.

— Ты уверен, что у тебя получится…

Но они уже ушли, и теперь, когда Древние снова работают над избавлением леса от проклятия дракона, я должна верить, что они будут в безопасности от всего, что всё ещё скрывается во тьме. И всё же…

«Папа?»

Глубоко в моём сердце я слышу, как он говорит: «Да, крошка?»

И я не знаю, реально ли это, но я хочу верить, что это так.

«Присматривай за ними, — думаю я. — Обеспечь им безопасность».

ГЛАВА XLV

Я всё рассказываю маме, не то чтобы она оставила мне большой выбор. Я рассказываю ей о Генри и его родителях, и что, по-моему, я слышала голос отца, который говорил мне держаться, пока Часовые пытались убить меня. Но рассказать ей о Джо — это самое сложное. Как сказать кому-то, что человек, который был ей как брат, несёт ответственность за убийство её мужа и чуть не убил её дочь? Как ты можешь уменьшить боль от этого? Предательство?

Хотела бы я знать ответы на эти вопросы. Хотела бы я облегчить ей это, чтобы она не чувствовала полного опустошения и безнадежности, душащих моё сердце. Но, в конце концов, всё, что я могу сделать, это рассказать ей всю правду до последней капли. Что человек, которого, как мы думали, мы знали, изменился прямо на наших глазах, и мы слишком доверяли ему, чтобы увидеть это. Что он сделал нас, нашу семью, сопутствующим ущербом в своей нисходящей спирали.

Я не сомневаюсь, что дядя Джо любил нас. Я почувствовала эту любовь в его последние, предсмертные мгновения. Но он выбрал тьму, позволил ей растлевать его душу, пока всё остальное перестало иметь значение. Не мы, семья, о которой он когда-то так заботился. Не судьба мира. Ничего, кроме его собственного эгоизма, эгоизма и тёмного чувства собственного достоинства.

Хотела бы я сказать, что тот факт, что он начал с добрых намерений, каким-то образом делает его лучше, но это не так. Джо разрушил всё до последнего кусочка моей жизни. Ничто и никогда не будет прежним из-за него.

И всё, что я чувствую к нему сейчас, это ненависть.

Я ожидаю, что у мамы случится срыв, она скажет мне, что я больше никогда не пойду в лес, и на этот раз она говорит серьёзно. Я ожидаю, что она накажет меня за то, что я сама пошла за Джо.

Вместо этого она очень тихая. Пламя потрескивает в камине, и она так долго держит свою чашку кофе, не делая ни глотка, что он должно быть уже ледяной.

Когда я больше не могу этого выносить, я выпаливаю:

— Мама, скажи что-нибудь. Пожалуйста.

— Он действительно ушёл, — бормочет мама. — Этот человек, отец Генри…

— Агустус?

Она кивает.

— Он подтвердил это.

Она прерывисто втягивает воздух.

— Всё это время я думала, что, может быть, он всё ещё где-то там. Может быть, однажды ты найдёшь его, и вы оба появитесь на тропинке рядом с этим камнем. Это глупо, но…

Теперь слёзы текут быстро. Она давится ими.

— Это всё равно, что терять его снова и снова.

Я обнимаю её, и мы остаемся так, запутавшись в нашей утрате, в течение нескольких часов.

* * *

На следующее утро я просыпаюсь на диване, солнечный свет струится по моему лицу и играет на блестящих нитях одного из бабушкиных вязаных одеял. Весь дом пахнет беконом, топлёным маслом и печеньем, выпекаемым в духовке.

Я сажусь, протираю глаза, прогоняя сон. Мама приносит кувшин с апельсиновым соком и ставит его на обеденный стол.

— Доброе утро, — говорит она.

— Доброе утро, — хриплю я.

— Завтрак будет через десять минут, если ты хочешь собраться в школу.

Я пристально смотрю на неё. Мне требуется мгновение, чтобы вспомнить, что сегодня понедельник. Снова в школу. Вернёмся к обычным делам. Как будто вся моя жизнь не изменилась за один выходной.

— Эм, да, — говорю я. — Конечно.

Я направляюсь наверх. Чищу зубы и переодеваюсь в футболку с длинным рукавом и джинсы. Хватаю свой рюкзак с пола и тянусь к книгам на моём столе.

Я замираю.

Чёрная тетрадь по композиции, взятая из стопки в моём шкафу — одна из примерно дюжины, которые мама купила во время распродажи, посвященной возвращению в школу, — лежит поверх других моих книг. Поперёк пробела каллиграфическим почерком написано моё имя. У меня перехватывает дыхание от письма красоты, от нежных завитков и завихрений. Комок размером с бейсбольный мяч встает у меня в горле, когда я вскрываю корешок.

Лучший страж заслуживает лучшего дневника. К сожалению, это было жалкое оправдание всему, что я смог найти, и поэтому он даётся в надежде, что ты когда-нибудь заменишь его на гораздо более совершенный. А до тех пор я молюсь, чтобы ты сочла этот дневник полезным. Навеки Твой, Генри.

Должно быть, он сделал это в ту ночь, когда я помогала Мередит учиться. До нашего первого поцелуя. Перед нашей битвой. Перед прощанием. Я провожу пальцами по его имени, улыбаясь, даже когда слёзы щиплют мои глаза. Я прижимаю тетрадь к груди, затем засовываю её в рюкзак вместе с остальными моими книгами. Позже я поставлю её в кабинет, где буду сидеть ночь за ночью, записывая события дня, но прямо сейчас, когда призрак прощания Генри всё ещё на моих губах, я не могу заставить себя оставить это позади.

Я спускаюсь вниз, направляясь прямиком на кухню, и резко останавливаюсь.

Обеденный стол накрыт на двоих.

Это разбивает мне сердце и каким-то образом тут же восстанавливает его, и всё это на одном дыхании. Я помогаю маме поставить посуду на стол — достаточно бекона на двоих, пара кусочков колбасы, небольшой фруктовый салат. Мама кладёт по два яйца на каждую тарелку и ставит их на стол.

Мы садимся и смотрим на стул, который раньше принадлежал папе. А потом мама сжимает мою руку и спрашивает:

— Что-нибудь особенное планируется в школе на этой неделе?

И даже притом, что я не знаю, что произойдёт теперь, когда совет знает, что я приютила путешественника в современном мире, и даже притом, что я не знаю, вернётся ли лес когда-нибудь к нормальной жизни, всё это не кажется таким важным прямо сейчас. Потому что у нас есть это.

Мы есть друг у друга, и впервые за долгое время мне кажется, что этого достаточно.

— КОНЕЦ -

Переведено для группы https://vk.com/booksource.translations

Заметки

[

←1

]

Ранний средний японский — это японский язык между 794 и 1185 годами, который известен как Период Хэйан.

[

←2

]

«The Way You Look Tonight» — песня Фрэнка Синатры «То, как ты выглядишь сегодня»

[

←3

]

Ред Ровер (red rover) (или форсирование городских врат) — это игра, в которую играют в основном дети на игровых площадках. Эта игра — аналог наших «цепей кованых». Играют обычно на открытой площадке. Игроки становятся в две шеренги друг напротив друга, на расстоянии 5–7 метров, можно больше. В каждой шеренге игроки держатся за руки. Далее одна из команд произносит следующую фразу: Red rover, red rover, we call (имя игрока) right over. Человек, имя которого назвали, должен выйти из своей шеренги и бежать на шеренгу противника. Цель — разбить одно из «звеньев» цепи другой команды

[

←4

]

The Brat Pack — это прозвище, данное группе молодых актеров, которые часто появлялись вместе в подростковых фильмах о совершеннолетии в 1980-х годах

[

←5

]

Ричард Йейтс, Ральф Уолдо Эмерсон, Фрэнсис Скотт Фицджеральд — американские писатели

[

←6

]

«Спасённые звонком» — американский подростковый ситком, транслировавшийся на телеканале NBC с 20 августа 1989 по 22 мая 1993 года.

[

←7

]

Candy Land — Страна конфет — настольная игра, гонялки

Content

Бобульски Челси Лес