Истон Б. Б.

Борьба за Рейн

Борьба за Рейн (Биби Истон)

Серия: Трилогия о Рейн #2

ГЛАВА

I

24 апреля. Рейн. 01:35

Я обнимаю Уэса за талию. Рёв двигателя мотоцикла заглушает мои мысли. Я поворачиваюсь и смотрю, как дом исчезает позади нас. Мой родной дом. Единственный, который у меня когда-либо был. Деревья и темнота целиком поглощают его, но они не могут забрать мои воспоминания о том, что в нем произошло. А я бы этого очень хотела. Жаль, что не могу вырвать эту боль из груди и кинуть в тот дом, как ручную гранату.

А еще я жалею, что надела этот чертов шлем. Уэс должен быть в нем. Он – специалист по выживанию. Мне действительно все равно, если моя голова расколется. Все, чего я хочу, это прижаться щекой к спине Уэса и позволить ветру высушить мои слезы. Кроме того, внутри шлема пахнет ореховым кофе и увлажняющим кольдкремом.

Этот запах напоминает о маме, которая сейчас погребена в неглубокой могиле на нашем заднем дворе. Рядом с мужчиной, который убил ее.

Я, может быть, пережила 23 апреля – апокалипсис, который так и не наступил, но не все части меня уцелели. Рейнбоу Уильямс – совершенство, блондинка, круглая отличница, посещающая церковь, подруга баскетбольной звезды старшей школы Франклин-Спрингс, Картера Реншоу – тоже похоронена там, рядом с родителями, которым она так старалась угодить.

Теперь от меня осталась только Рейн. Кто бы она не была.

Я вцепляюсь пальцами в синюю гавайскую рубашку Уэса и смотрю на черное шоссе, протянувшееся перед нами. Мои друзья – Квинт и Ламар едут впереди на бульдозере своего отца, расчищая дорогу, загроможденную разбитыми и брошенными машинами, которые скопились за время хаоса в преддверии 23 апреля, но сейчас так темно, что я едва могу их разглядеть. Все, что я вижу – это дорогу прямо перед нашей фарой и несколько искр вдалеке, где отвал бульдозера скребет асфальт. Все, что я могу вдыхать – это мои воспоминания. Все, что я чувствую – это теплое тело Уэса в моих объятиях и ощущение свободы в душе, растущее с каждой милей, отделяющей нас от Франклин-Спрингс.

И сейчас – это все что мне нужно.

Из-за окружающего нас гула, а также из-за моего эмоционального истощения за последние дни, очень трудно держать глаза открытыми. Я задремываю, – не знаю сколько раз, пока мы ползем за бульдозером, – и тут же просыпаюсь, вздрагивая. Уэс медленно останавливается, чтобы повернуться ко мне лицом. Прядь волос падает на одну щеку; остальные откинуты назад и спутались от ветра. Его бледно-зеленые глаза – пожалуй, единственная черта, которую я могу разглядеть в темноте. И они не выглядят очень счастливыми.

– Ты пугаешь меня до смерти. Ты должна постараться не заснуть, хорошо? – Уэс перекрикивает металлический скребущий звук впереди.

Я смотрю мимо него и вижу, что фары бульдозера освещают крышу перевернутого восемнадцатиколесника. Он блокирует все шоссе, но Квинт и Ламар стараются убрать его с нашего пути.

Я стягиваю шлем с головы и чувствую, как вместе с ним исчезает и мама. Аромат лесного ореха сменяется запахом весенней пыльцы, сосен и бензина.

– Знаю, – отвечаю я, виновато кивая. – Я стараюсь.

Вспышка искр разлетается позади Уэса, когда бульдозер дает тягачу еще один хороший толчок.

Уэс опускает подножку и слезает с байка.

– Это займет у них какое-то время. Может, тебе стоит немного пройтись, чтобы взбодриться?

Он всего лишь силуэт, подсвеченный тусклым светом фары, но все равно этот мужчина – самое прекрасное, что я когда-либо видела – высокий, сильный, умный и он… здесь, даже после всего того, что недавно увидел.

Я кладу свою ладонь в его. Крошечные оранжевые искорки света, вспыхивающие вдали, совпадают с теми, что танцуют на моей коже. Они вызывают у меня мурашки даже под толстовкой.

Я не вижу выражения его лица, но чувствую, что Уэс улыбается мне. Затем, внезапно, в нем происходит перемена. Я соскальзываю с мотоцикла. Он крепче сжимает мою руку, поднимает голову и делает такой глубокий вдох, что я слышу его даже несмотря на шум.

– Черт. – Становится виден профиль его идеального лица, когда он поворачивает голову назад. – Мне кажется, я чувствую запах…

Прежде чем Уэс успевает договорить, тягач взрывается огненным шаром. Парень бросается на меня, прижимая к земле. Яркий свет ослепляет глаза и обжигает лицо.

Я не чувствую удара. Не слышу, как вокруг нас падают обломки. Даже не слышу собственного голоса, когда выкрикиваю имена своих друзей. Все, что слышу – это мысли в моей голове, приказывающие мне подниматься, бежать и оказывать помощь.

Уэс смотрит на меня сверху вниз. Его губы шевелятся, но не могу разобрать, что он говорит. Раздается еще один взрыв, и я закрываю лицо руками. Когда убираю ладони, парня уже нет.

Я приподнимаюсь и вижу силуэт Уэса, бегущий к бульдозеру, охваченному пламенем.

– Квинт! – кричу я, бросаясь к кабине со стороны пассажирской двери, а Уэс – с водительской. – Ламар!

Я взбираюсь на гусеничную ленту, благодаря бога за то, что огонь еще не пробрался через разбитое ветровое стекло, и открываю дверь. Покрытые осколками стекла, Квинт и Ламар сидят на своих местах, повиснув на ремнях безопасности.

Уэс отстегивает ремень Квинта и резко дергает головой, когда я открываю дверь. Его темные брови сходятся вместе.

– Да бля, я же сказал тебе оставаться там!

– Я тебя не слышала! – Наклоняюсь в кабину, пытаясь сдвинуть тело Ламара, чтобы отстегнуть ремень.

– Рейн, остановись! – орёт Уэс, поднимая бессознательное тело Квинта на руки.

– Я могу помочь! – Отцепляю ремень и сильно встряхиваю не подающего признаков жизни Ламара. Когда что-то начинает шипеть и хлопать под пылающим капотом, его веки дергаются, и глаза распахиваются. – Давай, приятель. Нам нужно идти.

Ламар поворачивается на сиденье, пытаясь выбраться, но морщится и снова закрывает глаза.

– Ламар, – кричу я, дергая его за плечи, – мне нужно, чтобы ты поднялся. Прямо сейчас.

Его голова поворачивается ко мне, и свет от пламени освещает глубокую рану на лбу. Темно-красная кровь блестит на его темно-коричневой коже. Я сильнее тяну парня за руки, но он такой тяжелый.

– Ламар, проснись! Пожалуйста!

Две руки обхватывают меня за талию и вытаскивают из кабины, а затем пятно гавайской расцветки проскальзывает мимо, чтобы занять мое место.

– Уходи! – кричит Уэс, вытаскивая Ламара из бульдозера. – Сейчас же!

Я спрыгиваю с гусеничной дорожки, чтобы убраться с его пути, и бегу к мотоциклу. Приблизившись к нему, замечаю лежащее рядом на земле неподвижное тело Квинта.

Я бросаюсь к нему, а мои мысли возвращаются к тому дню, когда мы встретились. Мы учились в одном подготовительном классе, и в первый день занятий я застала Квинта в одиночестве – он спокойно ел пластилин за столом миз Гибсон. Мальчик умолял меня не выдавать его. Я, конечно, этого не сделала, даже села и поела вместе с ним, просто чтобы разобраться, из-за чего весь сыр-бор.

Годы спустя я узнала, что отец бил его всякий раз, когда он попадал в неприятности. Квинт научился не попадаться. А его младший брат Ламар, похоже, не усвоил того же урока. Его все время ловили, но Квинт всегда брал вину на себя.

Я встаю на колени рядом с моим самым первым другом и тянусь к его горлу, надеясь нащупать пульс, но мне не удается зайти так далеко. Вместо этого я обнаруживаю осколок стекла, торчащий из его шеи.

– О боже мой! – слетает с моих губ.

Я хватаю его за запястье, надавливаю и молюсь, чтобы сердце билось.

Уэс опускает Ламара рядом со мной. Тотчас еще один взрыв сотрясает землю. Я кричу и закрываю голову, когда капот бульдозера приземляется с грохотом примерно в тридцати футах (9м.) от нас.

Уэс наклоняется и кладет руки на колени, чтобы отдышаться.

– Он в порядке? – спрашивает парень, кивком головы указывая на Квинта.

– Он жив, но... – опускаю глаза на стекло, торчащее из шеи, и качаю головой. – Я не знаю, что делать.

Боже, как бы я хотела, чтобы моя мама была здесь. Она бы знала. Она была медсестрой скорой помощи. Была. Теперь она мертва. И мы тоже будем, если не уберемся отсюда к чертовой матери до того, как взорвется бензобак.

Я оглядываюсь и понимаю, что теперь, при свете огня, знаю, где мы находимся. Несмотря на то, что обочины шоссе забиты автомобилями и грузовиками, которые Квинт и Ламар убрали с нашего пути, выцветший зеленый знак съезда на краю дороги не даст ошибиться. Надпись на нем сообщает: «"Притчард Парк Молл" – следующий поворот направо».

Мои глаза встречаются с глазами Уэса, и, не говоря ни слова, мы приступаем к работе. Он прячет мотоцикл в лесу, а я подтаскиваю крышку капота бульдозера, чтобы сделать носилки для Квинта. Ламар приходит в себя от шока в достаточной мере, чтобы помочь нам нести брата через обломки.

Когда мы добираемся до съезда, торговый центр «Притчард Парк», расположившийся внизу, белеет в лунном свете и выглядит как бесполезная гора разрушающегося бетона. Он гниет с тех пор, как последний магазин закрылся около десяти лет назад, а земля оказалась не настолько ценна, чтобы кто-то потрудился его снести.

– Блять. Посмотри на это место, – стонет Уэс. Он держит импровизированные носилки с одной стороны, в то время как мы с Ламаром надрываемся с другой. – Ты в этом уверена?

– Я не знаю, куда еще пойти, – раздражаюсь, передвигая руки и хватаясь за угол желтой крышки. – Мы не можем посадить Квинта на байк, не можем оставить его здесь и не можем спать в лесу, потому что собаки унюхают еду в сумке.

Пробиваясь через шум горящего металла, до нас доносится вой, заставляя двигаться быстрее.

– Ты в порядке, парень? – спрашивает Уэс у Ламара, меняя тему разговора. Он не хочет говорить о том, что мы можем найти внутри этого места, как и я.

Ламар просто кивает, глядя прямо перед собой. Младший брат Квинта – нахал и выскочка, не сказал ни слова с тех пор, как пришел в себя, но по крайней мере он может ходить. И выполнять указания. Это на самом деле прогресс для него.

Когда мы добираемся до нижней части наклонного съезда, видим сетчатое ограждение по периметру торгового центра. Шум выстрелов, испуганные крики и рев двигателей наполняют воздух – вероятно, хулиганы Притчард Cити – судя по направлению звуков. Но, очевидно, что они не собираются грабить торговый центр.

Они достаточно умны, чтобы понимать, что грабить больше нечего.

Мы идем вдоль забора, пока не находим продавленную секцию. Затем пересекаем парковку и направляемся туда, где раньше был главный вход.

Мы проходим мимо нескольких машин с табличками: «Продается» в разбитых окнах, пинаем по пути несколько шприцов и в конце концов добираемся до ряда металлических дверей со стеклянными вставками. Одна из них уже разбита, и от этого волосы у меня на голове встают дыбом.

Мы здесь не первые.

Металлическая крышка не пролезает в дверь, поэтому мы кладем ее на асфальт и смотрим друг на друга.

– Я пойду первым, – говорит Уэс, вытаскивая оружие из кобуры.

– Я иду с тобой, – заявляю я, прежде чем взглянуть на Ламара: – Ты останешься с ним.

Но Ламар не слушает. Он смотрит на своего старшего брата так, будто тот повесил луну на небо, а потом упал с нее.

– Не смей прикасаться к этому стеклу, – добавляю я, указывая на шею Квинта. – Он истечет кровью. Ты меня слышишь?

Ламар кивает, но по-прежнему не поднимает глаз.

Когда я поворачиваюсь к Уэсу, то ожидаю, что мы снова будем спорить, но он молчит. Парень просто предлагает мне свой локоть и одаривает меня грустной, измученной, но совершенной улыбкой.

– Без борьбы? – спрашиваю я, обхватив рукой его татуированный бицепс.

Уэс целует меня в затылок.

– Без, – шепчет он. – Я не выпущу тебя из виду.

Что-то в его словах заставляет мои щеки вспыхнуть. Я должна бояться идти ночью в заброшенный торговый центр без электричества посреди фальшивого апокалипсиса, но, когда Уэс пихает меня себе за спину и открывает разбитую дверь, единственное, что я чувствую, это эйфорическое, девчачье чувство принадлежности. Я бы последовала за этим мужчиной хоть на край света, и тот факт, что он готов мне это позволить, только заставляет меня любить его еще больше.

Мы входим, и дверь закрывается с легким щелчком. На цыпочках переступаем через разбитое стекло, как профессионалы. Уэс идет впереди, держа перед собой пистолет. Запах десятилетней пыли и плесени просто невыносим. Мне приходится стиснуть зубы и прикрыть нос рукавом толстовки, чтобы не закашлять. Единственным источником света является луна, свет которой проникает сквозь грязные потолочные люки. Но поскольку я в детстве много раз приходила сюда, то могу прекрасно ориентироваться.

В конце этого холла, в центре двухэтажного атриума должен быть фонтан. Я помню, что за ним располагались эскалаторы, а по левую руку от него – красивые, стеклянные лифты. Помню, как упрашивала маму, чтобы она мне разрешила на них покататься – и каталась. Из атриума коридоры расходятся в четырех направлениях. Этот ведет к главному входу. Северный – к старому фудкорту. А два других, слева и справа, приведут к большим универмагам, в которых, как всегда говорила мама, мы не могли позволить себе делать покупки.

Несмотря на то, что я помню, как приезжала сюда ребенком, у меня нет чувства ностальгии. Нет теплого чувства. Здесь так темно и так пусто, что мне кажется, будто я иду по незнакомой планете, и мне говорят, что раньше это была Земля.

Когда в поле зрения появляется силуэт каменного фонтана с обитыми краями, звук голосов вдалеке побуждает меня остановить Уэса.

Я приподнимаюсь на цыпочки и тянусь губами к его уху:

– Ты это слышишь? – шепчу я. – Похоже...

– Стоять! – кричит кто-то, и из-за фонтана появляется фигура мужчины с винтовкой в руках.

Инстинктивно я поднимаю руки и встаю перед Уэсом.

– Не стреляйте! – кричу я в ответ. – Пожалуйста! Наши друзья снаружи ранены. Нам просто нужно место, где мы можем переночевать.

– Рейнбоу? – его голос смягчается, и я тотчас узнаю его.

Это он произносил мое имя тысячу раз и тысячью разных способов. Я не думала, что услышу его снова, и после того, как встретила Уэса – не хотела. Это голос человека, который бросил меня.

– Картер?

Я думала, что двадцать четвертое апреля станет новым началом.

Оказывается, это лишь начало конца.

ГЛАВА II

Уэс

Его имя на ее устах ударяет по моим ушам пронзительным звоном будильника, вырывая меня из самого сладкого сна в моей жизни. А все казалось таким настоящим. Я все еще чувствую тепло ее бедер вокруг моей талии и вижу слёзы, блестящие в ее больших голубых глазах, когда она сказала, что любит меня. Когда пообещала, что никогда не уйдет. А я поверил.

Гребаный идиот. Надвигающийся апокалипсис заставил людей совершать безумные поступки. Одни сжигали дотла целые города. Другие, как страдающий психопатией папаша Рейн совершили убийства-самоубийства просто, чтобы покончить со всем этим. А я? Я позволил себе поверить в безрассудные бредни потерянного, тоскующего по любви подростка. Всадники не явились, пришла реальность.

Вероятно, рост Картера около шести футов и трех дюймов (190см.).

Несмотря на то, что я чувствую будто мир переворачивается и невидимый нож прокручивается в поджелудочной железе, я сохраняю хладнокровие, когда реальная действительность бежит в припрыжку к моей девочке. Нет, не моей – его девочке.

Я проходил через это так много раз; теперь это почти вторая натура. Когда стоял в Департаменте по делам детей и семьи, пока очередной приемный родитель возвращал меня. Когда торчал у шкафчиков в своей хуйнадцатой старшей школе, ведя себя так, будто мне по хер, общаются со мной или нет. Когда выстаивал за стойкой бара на работе, наблюдая как какая-нибудь цыпочка, которую я трахал в то время, целует своего парня на прощание на парковке.

Скрести руки на груди. Прими свободную позу. Выгляди скучающим. Тебе скучно. Люди такие чертовски скучные. Зевни. Закури сигарету. Блять, сигарет нет.

Рейн не двигается, пока он приближается. Она не тянет рук для объятий, но это не останавливает четырехфутовые ручищи Леброна Джеймса*, которыми он обхватывает ее, отрывая от земли.

Я стискиваю зубы, и моя чертова кровь закипает, когда он собирается ее поцеловать, но снаружи я просто воплощение безразличия.

Делай, что хочешь. Пофиг. Тебя не заботит. Никому, блять, нет дела.

Рейн отворачивается до того, как его губы успевают коснуться ее лица и бормочет:

– Э, Картер, что ты делаешь? Опусти меня!

Он всего лишь тень, но когда бросает взгляд на меня, то белки его глаз увеличиваются и почти светятся в темноте.

Я ухмыляюсь и поднимаю бровь, но это только для вида. Наподобие представления, что сейчас устроила Рейн. Я не настолько тупой, чтобы вообразить, будто это значит, что она не собирается вернуться к нему. Я знаю, что собирается. Уже наблюдал такую сцену раньше.

– А что я делаю? – его голос дрожит, когда он ставит её на ноги. – Я чертовски скучал по тебе! Я не думал, что увижу тебя снова. Но ты здесь. Ты… жива.

Рейн отталкивает его обеими руками, и он отступает на шаг назад – больше от шока, что она отпихнула его, чем от силы толчка.

– Но не благодаря тебе, – кричит она.

Из-за громкого возгласа взлетает напуганная птица, и пыль сыплется со стропил.

Я сжимаю рукоятку пистолета и прислушиваюсь. Крик мог разбудить не только голубя.

– А что я должен был сделать? – Картер тянется к ней, но она снова отталкивает его. – Я должен был поехать со своей семьей!

Ага. Эта та часть, где она пытается вызвать у него чувство вины…

– В соседний город? Я думала, ты в Теннесси!

– Мы попали в серьезную автомобильную аварию и застряли здесь, – гигант раздражается и пробегает рукой по волосам. – Я расскажу тебе об этом утром, хорошо? Иди сюда.

– Застряли? – Рейн отбрасывает его огромные руки. – Отсюда ты мог бы вернуться во Франклин-Спрингс пешком! Это максимум двадцать миль!

– Ты знаешь, что на дорогах небезопасно! Особенно со всеми припасами, которые мы взяли с собой.

– Ты хочешь поговорить со мной о том, что небезопасно? Ты понятия не имеешь, через что я прошла, пока тебя не было!

Иии… это та часть, где она использует меня, чтобы заставить его ревновать…

– Я чуть не умерла! Уэс, сколько раз я была близка к смерти? – Она стоит ко мне спиной, когда голова Картера поворачивается в мою сторону.

Даже несмотря на то, что мое горло сдавило так, что едва могу дышать, и мне приходится засунуть руки в карманы, чтобы он не увидел, что они сжаты в кулаки, я ухитряюсь сохранить свой голос невозмутимым, когда произношу:

– Ну, не знаю. Десять? Двенадцать? Я сбился со счета.

– Кто он, черт возьми, такой? – Картер тычет большой рукой в мою сторону, а Рейн смотрит на меня.

Я встречаюсь с ней взглядом – мои чувства надежно скрыты за изрядно потрепанным костюмом безразличия, и молча задаю тот же вопрос.

Да, Рейн. Кто я? Временная подмена? Отвлечение на 23 апреля? Талон на еду? Водитель? Могильщик и личный телохранитель? Просто скажи это, чтобы я мог убраться отсюда к чертовой матери и пойти поискать, что бы можно было сломать.

Рейн глубоко вздыхает и так улыбается мне, что я начинаю верить, будто она говорит всерьез. Её фарфоровое личико светится, освещая плотный от пыли воздух вокруг нее, а сияющие, голубые кукольные глаза горят диким огнем. Я узнаю этот взгляд. Такой у нее бывает перед тем, как она делает что-нибудь глупое и импульсивное.

– Он мой жених. – Она светится от радости.

Да твою ж…

Мои плечи опускаются, и любые сомнения, которые у меня были относительно ее мотивов, уходят с горьким, резким вздохом.

– Жених? – Картер откидывает голову назад, как будто его ударили, но Рейн больше даже не смотрит на него.

Она идет ко мне, покачивая бедрами, и на ее чертовски красивом лице усмешка.

– Я уехал всего месяц назад! И кроме того, на хера тебе помолвка, ты же думала, что мы умрем?

– Я знала, что мы не умрем, – говорит Рейн, стоя рядом со мной и обнимая тонкой ручкой меня за бицепс. – Уэс – специалист по выживанию.

Картер в раздражении взмахивает свободной рукой, когда я смотрю на свою девочку. Его девочку.

Прекрасно. Я могу сыграть в эту игру, где она притворяется, что ей не все равно, а я прикидываюсь, что верю ей. Я играл в нее всю свою жизнь. По крайней мере теперь, знаю каково мое место.

Я думал, что 24 апреля станет новым началом. Оказалось, это все то же старое дерьмо, но без Wi-Fi.

– Эй, ребята? У нас проблемы! – голос Ламара, доносящийся от входа в торговый центр, прерывает наше маленькое счастливое воссоединение.

Мы поворачиваемся и бежим к нему, пока снаружи все громче становятся рев мотоциклов, выстрелы и крики людей.

– Черт! – шипит Картер. – «Бонис».

– Кто это такие? – спрашивает Рейн, но, когда Картер распахивает дверь длинной рукой, мы видим все сами.

Десятки байкеров пронеслись через продавленную секцию ограды торгового центра, делают пончики* и палят в воздух из полуавтоматического оружия на парковке. Пули вылетают оранжевыми очередями, пока мужчины воют на луну. Действия соответствуют их внешнему виду: на одежде светятся полоски люминесцентной краски оранжевого цвета, чтобы выглядеть скелетами в темноте.

– О Боже мой! Это Квинт? – Картер разворачивает винтовку так, чтобы она свисала с его спины, и наклоняется, чтобы получше рассмотреть парня, которого мы оставили снаружи.

При этом свете я вижу, что Картер – не деревенщина из Франклин-Спрингс. У парня смуглая кожа и копна вьющихся темных волос, и на нем гребаная футболка «Двадцать один пилот».

Я думаю о толстовке непомерного размера «Двадцать один пилот», которая была на Рейн, когда я впервые встретил ее, и мне приходится сопротивляться желанию выбить ему зубы.

– Мы не можем протащить крышку через двери, поэтому нам придется его поднять. – Рейн находится в режиме врача, и это практически единственный раз, когда она берет на себя инициативу. – Уэс, помоги мне держать голову и шею Квинта неподвижно, чтобы стекло не сдвинулось. Ламар и Картер, вы, ребята, каждый пусть берется за одну ногу. Давайте! Сейчас!

К счастью, дверной проём затенён навесом, так что «Бонис» нас еще не заметили. Мы делаем, как сказала Рейн, и заносим бессознательное тело Квинта внутрь. В первом пустом магазине слева металлические ворота опущены и заперты, но третий магазин открыт настежь. Мы заходим внутрь и опускаем Квинта на пол за стойку с кассой.

Официальная одежда. В «Притчард Парке». Неудивительно, черт возьми, что это место обанкротилось.

Ламар опускается на колени рядом со своим братом и держит его за руку, прощупывая пульс. От их вида у меня перехватывает дыхание. Я знаю это гребаное чувство. Знаю, каково это – потерять своего единственного сиблинга*. Найти её тихой и холодной в своей кроватке. В тот момент, когда я представляю посиневшее и пустое лицо Лили, – чувствую, будто меня душат. Нет воздуха. Не могу выбраться оттуда достаточно быстро. Бормочу что-то об охране входа и спотыкаясь выбираюсь из магазина.

Рейн кричит мне вслед, прося свою аптечку первой помощи, поэтому я срываю ее рюкзак с плеч и бросаю его на пол, убегая.

Я не останавливаюсь, пока не добираюсь до выхода. Там упираюсь плечами о металлическую дверную ручку и набираю полные легкие влажного воздуха через разбитую дверь.

Черт, ненавижу это место.

«Бонис» – или как они там называются – все еще буйствуют снаружи. Я смотрю на них с ревнивой яростью. Картер, казалось, боялся их, но если вы спросите меня, то они выглядят так, будто чертовски хорошо проводят время. Ни о чем не заботясь в…

Внезапно вся толпа устремляется к дороге перед торговым центром. Так темно, что я не могу понять, что заставило их сорваться, пока свет фар не освещает чувака с рюкзаком на велосипеде. Даже с другой стороны парковки я вижу ужас на его лице, когда они набрасываются на него, как пираньи. Его крики громче рева двигателей.

Когда они, наконец, умчались, на дороге не осталось ничего, кроме искореженного куска металла и мясного комка, где только что был живой, дышащий человек.

– О, хорошо. Они ушли, – хриплый голос Рейн подобен небесному по сравнению с теми звуками, которые я только что слышал.

Я отрываю взгляд от трупа на улице и поворачиваюсь к ней – она одна, и я чувствую облегчение. Раскрываю объятия и обнимаю ее – не знаю почему. Думаю, мне просто нужно подержать ее, пока что-то снова не попытается ее отнять.

Рейн обнимает меня в ответ, и с минуту мы так и стоим.

– Как Квинт?

Рейн вздыхает:

– Он жив, но я не знаю, как долго смогу держать его в таком состоянии. Если выну стекло, он потеряет слишком много крови, поэтому я просто промыла, где возможно, и оставила как есть. Надеюсь, что его тело само вытолкнет осколок. Я слышала, что такое бывает.

Я заставляю себя ободряюще улыбнуться и целую ее в макушку.

– Да, такое бывает.

– Ламар приглядит за ним ночью.

– Хорошо.

– А Картер вернулся на свой пост у фонтана. Он сказал, что сегодня вечером дежурит.

– Значит, он наблюдает за нами прямо сейчас.

Рейн кивает, прижавшись к моей груди:

– Возможно.

Я выпускаю ее из объятий и отступаю на шаг. Вглядываясь в её лицо, ищу признаки искренности.

– И вся эта история с нашей помолвкой…

Рейн краснеет и опускает глаза.

– Несколько ночей назад мне приснился сон, будто мы лежим на поле Олд Мэн Крокерс, и ты сделал для меня маленькое помолвочное кольцо из травинки, – Рейн поднимает левую руку и смотрит на свой пустой палец. – Это казалось таким реальным, понимаешь? Пока ты не превратился в пугало, и четыре всадника апокалипсиса не пришли и не подожгли тебя.

– Ты уверена, что не пыталась просто заставить своего парня ревновать?

Рейн опускает руку и смотрит на меня так, словно я только что плюнул ей на туфли.

– Ты сейчас серьезно?

– Как никогда.

– Я сказала это, потому что так чувствую, Уэс. Не хочу называть тебя своим парнем. У меня был парень, и я не чувствовала себя так – Рейн бросает взгляд на темный коридор, простирающийся позади нее и на незрелого мужчину в тени. – Но, глядя на то, что ты даже не боролся за меня, я полагаю, ты не испытываешь того же.

Я обхватываю лицо Рейн и тащу ее в тень дверного проема магазина рядом с нами. Мне ненавистно, как ее глаза расширяются от страха, и требуется все мое самообладание, чтобы не заорать ей в лицо прямо сейчас.

– Послушай меня, – шиплю я сквозь стиснутые зубы. – Когда я нашел тебя прошлой ночью, я думал, что ты, блять, мертва, – я выплевываю слова, вспоминая, каким тяжелым казалось ее безжизненное тело в моих руках. Как ее руки болтались по бокам, а голова запрокинулась, когда я прижал ее к груди и заплакал, уткнувшись в холодную щеку. – Впервые в своей жизни я думал о том, чтобы покончить с собой. Если бы я наконец не нащупал твой пульс, то лёг бы рядом и вышиб себе гребаные мозги, так что не говори мне, что я чувствую.

Рот Рейн открывается в моей ладони, а брови сходятся вместе от боли.

– Уэс.

– Я буду бороться за твою жизнь. Я буду сражаться, чтобы защитить тебя. Но я никогда не буду пытаться удержать тебя или кого-либо другого рядом с собой.

Капелька скатывается из уголка блестящего от слез глаза Рейн и сбегает по краю моего указательного пальца к ее приоткрытым губам. Протянув руку, она кладет маленькую ладошку мне на сердце – на то место, где тринадцать зарубок. Они говорят миру, сколько приемных семей меня выгнали, сколько раз я был недостаточно хорош, сколько раз боролся, чтобы остаться, и всё равно был выброшен.

Затем она произносит слова, после которых мне хочется ударить кулаком в стеклянную витрину магазина рядом с ее головой:

– Тебе никогда не придётся.

Я приподнимаю ее лицо и целую соленые, влажные губы, пока ее дыхание не становится прерывистым, а руки не начинают цепляться за пряжку моего ремня. Картер не может нас видеть – я позаботился об этом, когда притащил ее сюда, – так что я знаю, что это не для шоу. Рейн действительно верит в эти четыре маленьких слова, которые только что прошептала.

Если бы только они были правдой.

***

Леброн Джеймс* – американский баскетболист, является четырёхкратным чемпионом НБА.

делать пончики* – to do doughnuts – делать плотные круги, например, на машине вокруг бочки.

сиблинг* – единокровный брат или сестра, без указания пола.

ГЛАВА

III

Рейн

– Пожалуйста! – пла́чу я, дергая маму за руку и, наклонясь всем телом, тяну ее к магазину «Хелло Китти». – Обещаю, ничего не буду выпрашивать! Только посмотрю. Очень быстро! Пож-а-а-а-луйста!

– Рейнбоу, прекрати, – обрывает мама, оглядываясь на других покупателей. – Ты привлекаешь внимание.

– Но Тэмми-Линн подарили на день рождения папку «Хелло Китти»!

Мамин взгляд смягчается, и я понимаю, что у меня получилось. Она никогда мне не покупает ничего в торговом центе, кроме как на день рождения, и так уж совпало, что мне исполнится восемь ровно через три дня.

– Одну вещь, хорошо? И ты не получишь ее до своего дня рождения.

– Да, мэм!

На этот раз, когда я дергаю маму за руку, она позволяет мне затащить ее в магазин, а там, как в Cтране чудес Хелло Китти: кошелёчки, футболки, светильники, мягкие игрушки, коврики для ванной, простыни и…

– Боже мой, слэп-браслеты*! Смотри, мама! Смотри!

– Что-то одно, Рейнбоу. И поторопись. Нам всё еще нужно купить тебе новые туфли для школы. Туфли!

Я бегу к стене с обувью и начинаю пускать слюни. Множество героев Санрио* взирают на меня с кедов, сандалий и даже маленьких пушистых домашних тапочек. Но одна пара взывает ко мне. Я хватаю черные конверсы* с низким верхом и милой мордашкой пингвинёнка Бадц-Мару.

– Хочу эти, мама! Пожалуйста!

Моя мама морщится, когда забирает коробку из моих рук.

– Ворчливый пингвин? Из всего, что есть в этом магазине, ты хочешь черные кеды с ворчливым пингвином? – Я прикусываю губу и киваю, выражая полную уверенность.

Мама поворачивает коробку и читает вслух описание моего любимого персонажа «Хелло Китти».

– Бад Бадц-Мару – озорной маленький пингвин, который мечтает однажды стать королем всего. Хотя он властный, и у него есть небольшие проблемы с общением, Бадц – верный друг Пандабы и Хана-Мару. Когда он не попадает в беду, Бадц-Мару коллекционирует фотографии кинозвезд, которые играют его любимых злодеев? – в конце мамин голос повышается, как будто она задает вопрос. – Рейнбоу!

– Что, мама? Он мой любимый! Посмотри, какой он милый!

– Милый? Он хмурый!

Тогда я начинаю гладить пальчиком по его маленькому матерчатому клюву.

– Ему просто нужно, чтобы кто-то любил его. Вот и всё.

Мама вздыхает и захлопывает крышку коробки.

– Хорошо, но только потому, что у тебя день рождения.

Мы расплачиваемся, и я даже не позволяю девушке-кассиру положить мои кеды в пакет. Я просто прижимаю коробку к груди и жду, когда напечатается чек. Он выходит и выходит, и становится все длиннее и длиннее, пока не касается пола.

Я поднимаю глаза на девушку, но ее нет. Все ушли. В магазине пусто и плохо пахнет, как на чердаке. Куда бы я ни посмотрела, везде выключен свет, а полки пусты. Даже стеллаж для обуви. Прилавок, который секунду назад был блестящим и белым, – теперь покрыт таким толстым слоем пыли, что я могла бы написать пальцем на нем свое имя.

Чек всё еще печатается. Я следую за чековой лентой и выхожу в коридор. Скамейки покрылись ржавчиной. Плитка на полу вся потрескалась, а между некоторыми квадратами даже растет трава. На рекламных плакатах, которые раньше свисали с потолка, больше не написано: «Распродажа». Все они красного цвета, и на них изображены люди-демоны верхом на черных, выдыхающих дым лошадях.

Мне здесь не нравится. Я хочу домой.

Я кручусь, пытаясь найти маму, но ее тоже нет.

Здесь только я и Бад Бадц-Мару. Даже несмотря на то, что он – всего лишь изображение на кедах, я знаю, что черный пингвин защитит меня. Когда-нибудь он станет королем всего.

Я продолжаю идти за бумажной лентой и выхожу на парковку. Теперь она пуста. На фонарных столбах висят более страшные плакаты. Но я их не боюсь. Я зла на них. Из-за них всё исчезло. Они заставили Маму уйти. Поэтому я топаю к старой машине и забираюсь на нее, на самый верх. Затем хватаюсь за один из этих плакатов и дергаю его вниз.

– Вот так! – кричу я, бросая его на грязную землю. – Видишь? Не такой ты и...

Но не успеваю я договорить, как такие настоящие, очень громкие мотоциклы со всех сторон на сверхскорости окружают меня. Люди на них одеты, как скелеты, и на некоторых шлемах есть шипы.

На минуту задумываюсь – дружат ли они с демонами-всадниками.

Крепче обнимаю свою коробку, надеясь, что они не разозлятся из-за того, что я сорвала плакат их друзей, но тут они совершают кое-что похлеще, чем срывать баннеры. Скелеты начинают поджигать их!

Я приободряюсь и поднимаю кулак в воздух, как это делают в кино.

Они тоже ненавидят всадников! Может быть, они мне помогут. Может, они знают, куда все ушли и смогут отвести меня к маме.

Несколько людей-скелетов замечают меня и начинают кружить вокруг машины, на которой я стою.

Я улыбаюсь.

– Вот видишь, Бадц, – шепчу я своей обувной коробке, – всё будет хорошо. Мы нашли новых друзей.

На заднем сиденье одного из мотоциклов сидит парень и поливает чем-то всю машину из большого красного кувшина. Часть жидкости даже попадает на мою обувь.

– Эй! – кричу я, делая шаг назад.

Мне интересно, может быть, парень за рулем скажет своему другу, что бы он прекратил. Однако, тот этого не делает. Он останавливается прямо передо мной, открывает причудливую серебряную зажигалку, какую Папа использует, чтобы прикуривать сигареты, и бросает ее на капот машины.

Я просыпаюсь и делаю вдох. Мои глаза мечутся, выискивая признаки опасности. А затуманенный мозг не сразу воспринимает информацию.

Я сижу на полу внутри торгового центра. Моя спина прижата к груди Уэса. Он обнимает меня за плечи. Впереди я вижу выбитые окна центральных дверей. Должно быть, шел дождь пока мы спали. От двери в нашу сторону ползет лужа.

Один мой ботинок уже промок.

Мы укрываемся внутри того же дверного проема, где спрятались прошлой ночью.

Металлические ворота опущены и заперты, но я знаю, даже не заглядывая через ламе́ли*, что это был за магазин раньше. Я практически чувствую запах бомб для ванны «Хелло Китти» и спреев для тела, сгруппированных вокруг кассы.

Уэс крепче обнимает мое тело и скрипит зубами во сне. Я хочу побыть в его объятиях еще чуть-чуть, но знаю, что бы ему не снилось сейчас, это примерно так же весело, как быть подожженным «Бонис».

– Уэс, – я похлопываю его по бедру. Только туда я могу дотянуться в тисках его объятий. – Проснись, малыш. Уже утро.

Уэс сглатывает, зевает и, приходя в себя, поглаживает мои плечи ладонями.

– Мм?

– Уже утро. Мы живы.

Уэс смещается и садится ровнее позади меня. Затем со стоном опускает свой лоб мне на плечо.

– Ты для этого разбудила меня?

Я смеюсь.

– Думала, тебе снится кошмар. Ты видел всадников?

Он бурчит что-то в мою толстовку, похожее на «нет».

– Правда? И я тоже! Я видела плакаты, но всадники так и не появились. – Хмурюсь, думая о том, что «Бонис» собирались поджечь меня, но, по крайней мере, это было что-то новое. Проведя год, видя кошмары про всадников апокалипсиса, убивающих всех 23 апреля, быть сожженным заживо сумасшедшей бандой мотоциклистов кажется чуть менее ужасным.

– Да, я тоже видел плакаты, – Уэс зевает и поднимает голову. – Но потом все превратились в зомби и попытались съесть нас. Правда, мне пришлось зарубить твоего парня мачете, так что все было не так уж плохо.

– Уэс! – Я поворачиваюсь боком, сидя у него на коленях, и уже готова сказать ему пару ласковых за то, что он снова употребил слово на букву «П», но его вид останавливает меня.

Вокруг его светло-зеленых глаз красные круги. Челюсть покрыта щетиной. Лицо испачкано грязью и пеплом, а на воротнике рубашки – кровь Квинта. И когда я смотрю на красивое, измученное непрерывной борьбой лицо Уэса, резко приходит осознание произошедшего.

Это случилось. Всё это. Взрыв восемнадцатиколёсника. Передозировка. Пожар в доме. Перестрелка в «Факкаби Фудз». Мои родители…

Уэс расплывается, когда мои глаза наполняются слезами. Я плотно сжимаю веки, пытаясь отгородиться от образов моего папы в кресле и мамы в ее постели. Их лица... О Боже мой!

Их действительно нет! А апокалипсис так и не наступил, и – ничего не исчезло!

Я прикрываю рот рукавами толстовки и смотрю на Уэса.

– Что мы теперь будем делать? – мой голос срывается, и плотину сносит непрекращающимся потоком слёз.

Уэс прижимает меня к своей груди и обнимает, когда я тону в океане горя.

– Разве ты не помнишь, чему я тебя учил? – спрашивает он, покачивая мое дрожащее тело из стороны в сторону.

Утыкаюсь лицом в его шею и мотаю головой, захлебываясь от рыданий.

Как я могу вспомнить, что делать? Я никогда прежде не теряла всю свою семью в один день.

А Уэс терял.

– Мы говорим: «Пошли они все на хуй», и делаем всё, чтобы выжить.

– Точно, – я киваю, вспоминая его мотивирующую лекцию двухдневной давности.

– Итак, что нам нужно, чтобы выжить сегодня?

Я шмыгаю носом и поднимаю голову.

– Ты спрашиваешь у меня?

– Ага. Чтобы выполнить данную задачу, первое, что тебе необходимо – это сказать: «Пошли они все на хуй», а второе – это выяснить, в чем ты нуждаешься, чтобы выжить. Итак, подумай. Что нам нужно?

– Э-э... – Я вытираю сопли и слезы рукавом и выпрямляюсь. – Еда?

– Хорошо, – тон Уэса на удивление не саркастичен. – Она у нас есть?

– Эм... – Я оглядываюсь по сторонам, пока не замечаю свой рюкзак в противоположном углу. – Да. И вода, но не так много.

– Что еще нам нужно?

Я смотрю на лужу, медленно приближающуюся к нам.

– Место получше для сна.

– Хорошо. Что еще?

Мой взгляд падает на разорванное, окровавленное место на рукаве Уэса.

– Тебе нужно принять лекарство и еще наложить новую повязку, но мои руки недостаточно чистые для этого.

– Итак, мы добавим «найти мыло» в наш список.

Я снова киваю, удивляясь тому, какое облегчение чувствую – почти воодушевление.

– Итак, нам нужны припасы и укрытие, – заключает он. – Что еще?

– Хм... – Я свожу брови и оглядываюсь, надеясь найти какую-нибудь подсказку в сыром, пыльном, покрытом паутиной проходе.

Уэс прочищает горло и постукивает по рукоятке пистолета, торчащего из кобуры.

– Папин револьвер?

– Самозащита, – улыбается он. – Припасы. Укрытие. Самозащита. Каждый день, когда просыпаешься, я хочу, чтобы ты спрашивала себя, в чем ты нуждаешься, чтобы пережить этот день, а затем твоя работа – найти это.

– Это всё?

– Это всё.

– Ладно, – я киваю один раз, как солдат, принимающий задание. – Значит сегодня нам нужны: мыло, вода и лучшее место для сна.

Мне нравится это – снова иметь цель. И следовать указаниям. Ощущения примерно такие, как, когда мы искали бомбоубежище. Когда были только мы с Уэсом против всего мира. Было почти весело.

Уэс улыбается, но морщинки не появляются в уголках усталых зеленых глаз. Я замечаю в них печаль, которой не было. Обычно он выглядит таким решительным и целеустремленным. А сейчас он кажется... смирившимся.

– Видишь? – говорит он, сверля меня взглядом, и фальшивая улыбка сползает с его лица. – Ты справилась.

– Мы справились, – поправляю я.

– Да. – Уэс шлепает меня по заднице и ждет, пока я слезу с его колен. – Ну, нам нужно отлить, так что... пора подниматься.

Мы оба стоим, и я смотрю, как он потягивается и крутит головой из стороны в сторону. Он исчез – я это чувствую. Пламенный, страстный Уэс, с которым я только начала знакомиться, снова стал Ледяным Королем. Холодный. Сложный. Легко выскальзывает из рук.

Температура воздуха, кажется, падает на десять градусов, когда Уэс проходит мимо меня и направляется к центральному выходу. Когда он ничего не слышит снаружи, то толкает дверь, держа пистолет наготове, и исчезает в утреннем тумане.

Уэс сказал, что моя задача состоит в том, чтобы раздобыть всё необходимое для выживания.

Но я только что добровольно выпустила это через парадную дверь.

***

слэп-браслет* (от слова slap – хлопок) – браслет, внутри которого находится стальная пластина, покрытая сверху любым эластичным материалом (силикон, ПВХ, светоотражающее покрытие). В открытом виде представляет собой книжную закладку или линейку. В закрытом – скручивается «автоматически» точно по форме запястья, стоит только с небольшим усилием «хлопнуть» по руке – и браслет одет.

Санрио* – японская компания.

конверсы* – кеды американского бренда Convers.

ламе́ли* – металлические пластины, из которых состоит полотно рулонных ворот.

ГЛАВА

IV

Уэс

Я держу свой член одной рукой, а пистолет – другой, когда мочусь на мертвый куст снаружи торгового центра. Пока никаких признаков «Бонис». И у меня такое чувство, что они не ранние пташки.

Хер знает.

Застегиваю ширинку. До смерти хочется сигарету.

У папаши Рейн наверняка где-то в доме была заначка.

За парковкой и сетчатой оградой я вижу спуск с эстакады. Обломки седельного тягача примерно в ста футах (30,5м.) от выхода. Лес скрывает их от посторонних глаз. Там же спрятан отличный мотоцикл матери Рейн. Я чувствую тяжесть ключей в кармане. Они как будто зовут меня.

«Уезжай, пока тебя не бросили», – нашептывают они.

Я прикусываю нижнюю губу. Затем лезу в карман и достаю их.

Уезжай, пока тебя не бросили.

Я смотрю на брелок в своей ладони впервые с того момента, как забрал его прошлой ночью. К металлическому кольцу прикреплена потертая полоска кожи, завязанная узлами с обоих концов. На ней дюжина разнородных пластиковых бусин. Те, что посередине, складываются в: «Я ♥ Маму».

Уезжай, тупица…

– Уэс? Ты всё еще здесь?

– Да, – я поворачиваюсь, когда Рейн выглядывает из-за разбитой двери.

Eе большие, круглые, опухшие глаза пристально смотрят на меня, и широкая улыбка расплывается на ее заплаканном лице.

– Одно есть, осталось два.

Я хмурю брови, но прежде чем успеваю спросить, о чем она говорит, Рейн открывает дверь ботинком и поднимает свои сверкающие чистотой руки так, чтобы я мог их видеть.

– Я нашла мыло.

Я кладу кольцо с ключами в карман и иду за Рейн в пункт проката смокингов, где Квинт и Ламар провели ночь. Квинт по-прежнему без сознания лежит за прилавком. Его шея забинтована, а осколок стекла торчит на том же месте. Ламар сидит на полу рядом с ним, прислонившись спиной к стене, и, судя по мешкам у него под глазами, думаю, – не спал всю ночь, наблюдая за дыханием брата.

– В туалете для сотрудников все еще есть мыло в дозаторе! – щебечет Рейн, указывая на коридор в правой части магазина. – Но вода не идет. Мне пришлось использовать немного из нашего запаса. Садись. – Она жестом указывает в сторону стола.

Я прислоняюсь к нему и бросаю взгляд на Ламара:

– Ты в порядке, чувак?

Он кивает, но его глаза не отрываются от лица брата.

Я хотел бы сказать что-нибудь ободряющее, типа, я уверен, что с ним все будет в порядке, или Рейн вылечит его, но этот сукин сын не пошевелил ни единым мускулом с тех пор, как я вытащил его из бульдозера прошлой ночью. Есть вероятность того, что его мозг уже мертв.

Рейн кладет свой рюкзак на стойку рядом со мной и начинает рыться в нем. Она достает то, что осталось от антибиотиков, бутылку воды, аптечку первой помощи и несколько протеиновых батончиков. Я откручиваю крышку с оранжевой бутылочки и вытряхиваю белую таблетку в рот, пока она удаляет повязку.

Рейн выдыхает с облегчением и стягивает ее до конца.

– Рана выглядит намного лучше, Уэс.

Я смотрю на уродливую дырку в плече, оставленную пулей того ублюдка, и слышу, как Ламар цыкает зубами позади нас.

– Лучше, чем что? Черт возьми, она выглядит, как дерьмо.

С горьким смешком я выплевываю:

– Тебе стоило бы увидеть другого парня.

Я представляю, как эти двое бандитов падают на землю. Они нашпигованы пулями, как пицца оливками; с ног до головы в брызгах крови и осколках битого стекла. Затем я вспоминаю ужас, который увидел на лице Рейн в тот момент, когда она поняла, что сама спустила курок.

Сейчас у нее на лице то же самое выражение.

Дерьмо.

Сжимаю ее руку. Я забыл, что она не совсем счастлива осознавать, что стала убийцей.

Рейн делает вид, что ничего не слышит, когда накладывает новую повязку мне на плечо, прижимая края тонкими пальцами. От нежного прикосновения все больные, поломанные кусочки во мне начинают кричать и умолять ее о внимании; пустота встревоженно скулит внутри меня.

Черт возьми, это больно.

– Где твой папа, Ламар? – спрашивает Рейн, меняя тему разговора.

– Дома, – он сопровождает ответ плевком, показывая своё отношение.

– Он всё еще жив? – спрашивает Рейн, стараясь говорить легко, но я отсюда слышу, как она сглатывает комок в горле.

– Я чертовски надеюсь, что нет, – выплевывает Ламар.

Она прижимает подбородок к груди и начинает запихивать всё обратно в рюкзак, вероятно, чтобы скрыть дрожь в руках.

Ламар открывает рот, как будто собирается спросить о ее дерьмовом отце, но затем вскакивает на ноги и делает носом глубокий вдох:

– Вы все чувствуете этот запах?

– Какой за… – я вдыхаю и практически ощущаю на языке вкус яичницы. – Охереть!

– Время завтракать, сучки! – Ламар хлопает по грязной стойке и направляется к выходу.

Я думаю, единственное, что может оторвать его от старшего брата, – это обещание еды, которая не из банки. Типичный подросток.

– А как насчет Квинта? – спрашивает Рейн, переводя взгляд с открытого входа на меня.

– Он никуда не денется, – вздыхаю я, бросая протеиновые батончики обратно в рюкзак. Давай. Пойдем-ка посмотрим, что твой парень приготовил тебе на завтрак.

ГЛАВА

V

Рейн

Никто из нас не произносит ни слова, пока мы проходим через атриум, следуя за запахом еды.

Я стараюсь быть сильной, как Уэс. Выпрямляю спину, делаю большие шаги, как он. Но всё, на что я смотрю, напоминает мне о ней. Эскалаторы, на которых я раньше развлекалась, теперь превратились в металлические лестницы. Помню, как просила разрешения у мамы и каталась на них вверх-вниз снова и снова. Стеклянный лифт с большими светящимися кнопками, на которые я любила нажимать, застрял на нижнем этаже; его единственные пассажиры – несколько упаковок из «Бургер Пэлас» и пластиковый стул. Трехъярусный фонтан, в который мы с мамой бросали монетки, теперь зарос сорняками и молодыми сосенками. И вместо рождественской музыки я слышу только стук разбитой плитки под нашими ботинками и звуки голосов, доносящиеся со стороны фуд-корта.

Мне больно. Глаза жжет. Тянет в груди. Моей семьи больше нет. Мир, который я знала, исчез. И все, чего я хочу, – это свернуться калачиком на том пластиковом стуле в сломанном лифте и плакать, пока не умру.

Но я знаю, что Уэс мне не позволит, поэтому продолжаю идти и стараюсь делать вдохи. Я пытаюсь вспомнить, что было в моем списке дел по выживанию. Но в основном, пытаюсь понять, что мне сделать, чтобы вернуть Уэса. Моего Уэса. Не эту независимую крутую версию.

Когда мы минуем атриум и подходим к ресторанному дворику, я жалею, что прогулка не продлилась дольше. Я не готова к этому.

Повсюду люди. Я ожидала увидеть Картера, его семью и, может быть, еще несколько человек, попавших в аварию и лишившихся машины, но здесь по меньшей мере двадцать человек. Они разговаривают и смеются, сидя за столами, составленными небольшими группами. Справа и слева у стен находятся раздаточные прилавки ресторана. В дальней стене находится выход, который забаррикадирован столами. Карусель, что была в углу, – по-прежнему там, но она завалилась набок и покрылась паутиной. А в центре папа Картера стоит рядом с бочкой, в которой пылает огонь. Над огнем установлена металлическая решетка, и он что-то готовит на чугунной сковороде.

– Мистер Реншоу! – кричу я, бросаясь к мужчине-плюшевому мишке.

Папа Картера похож на Санта-Клауса-лесоруба – бородатый, с животом и обнимает, как никто другой.

Его лицо светлеет, когда он замечает меня. Через мгновение я уже вишу на нем и рыдаю взахлеб.

– Ну что ты, что ты… Неужели я такой страшный? – посмеивается он. Его глубокий голос вибрирует у моей щеки.

– Рейнбоу? О боже мой, дитя! – голос миссис Реншоу хриплый и теплый. Она подходит и гладит рукой мои укороченные волосы.

Она высокая и плотная, как отец Картера, но на этом их сходство заканчивается. Миссис Реншоу – серьезная чернокожая женщина, которая была помощником директора в нашей школе до того, как мир развалился. Раньше у нее была гладкая стрижка-боб до плеч, как у телерепортера, но теперь ее волосы подстрижены очень коротко – вероятно, из-за отсутствия парикмахерских в торговом центре.

– Шшш... – утешает она. – Нам следует праздновать, а не плакать. Сегодня 24 апреля. Ну, давай же. Сейчас принесем тебе что-нибудь поесть. Ты, должно быть, умираешь с голоду.

Когда мама Картера отходит, чтобы положить мне яичницу, я замечаю, что Уэс стоит в нескольких футах от меня. Он наблюдает за нами. Его взгляд напряжен, а на лице скучающее выражение. И от этого я начинаю плакать еще сильнее. Потому что, как бы сильно я ни любила родителей Картера, прямо сейчас я хочу быть в объятиях Уэса. Именно его грубые поцелуи и сильные руки уняли бы мою боль, и только его любовь заполнила бы зияющую пропасть внутри меня.

Но его тоже нет.

Точно как и в моем сне, Уэс сейчас не более чем пугало, ожидающее, пока его сожгут.

Когда я успокаиваюсь, миссис Реншоу усаживает нас за соседний столик. Его искусственное покрытие под дерево чище, чем всё, что я до сих пор видела в торговом центре; как и окружающие стол металлические стулья. Очевидно, что ими пользуются. Картер и Ламар сидят за соседним столиком вместе с Софи, десятилетней сестрой Картера. Она бросается ко мне и обнимает сзади. Ее темные вьющиеся волосы растрепаны, как и у парня, который сейчас наблюдает за мной.

Теплые карие глаза Картера сейчас холодны и вопросительно смотрят то на меня, то на Уэса.

– Нас не представили должным образом, – говорит миссис Реншоу, протягивая Уэсу руку через стол.

– Ой, простите. – Я перевожу взгляд с Картера на его мать. – Миссис Реншоу, это Уэс. Уэс, это мама и папа Картера. – Я поднимаю руку и дергаю за один из локонов, прижатых к моей щеке. – А эта маленькая проказница – Софи.

– Привет! – Софи хихикает и стискивает меня еще раз, прежде чем занять свое место рядом с братом.

– Уэс и Рейнбоу помолвлены, – язвительно объявляет Картер группе.

Взгляды всех устремляются на меня. Я же ерзаю на стуле и смотрю на свою нетронутую еду.

– Помолвлены? – повторяет мама Картера, роняя вилку.

Я даже говорить не могу. Мои щеки горят от смущения, ярости и стыда, когда люди, которые думали, что однажды я стану их невесткой, смотрят на меня так, словно у меня две головы.

– Ага, – усмехается Картер, глядя на меня, как кошка, которая только что нашла резиновую мышь. – Почему бы тебе не рассказать нам, как он сделал тебе предложение, Рейнбоу? Или это ты его сделала?

– Картер! – шипит его мать с предупреждением. – Прекрати.

Я начинаю отталкивать свой стул, намереваясь убежать и спрятаться, пока мое лицо не вернется к своему обычному цвету, но рука Уэса опускается на мои плечи, прежде чем я успеваю улизнуть. Я все еще ощущаю его хо́лодность и отстраненность, но эта ледяная аура сейчас успокаивает, как бальзам.

– Могу я рассказать историю, милая? – голос Уэса ровный и сильный, как и его пальцы, поглаживающие меня по плечу. Я киваю и прижимаюсь к его боку, желая исчезнуть совсем.

– Итак, после того, как ты бросил Рейн во Франклин-Спрингс с ее сумасшедшим отцом, он приставил дробовик к лицу ее матери, пока та спала, проделал дыру в кровати дочери, не зная, что постель была пуста, а затем обновил декор гостиной, украсив ее своими собственными мозгами.

Я вздрагиваю и закрываю лицо рукавами толстовки, когда все в ресторанном дворике ахают и замолкают.

– Я встретил ее… не знаю... это было на следующий день, детка?

Я киваю ему в грудь, слишком ошеломленная, чтобы плакать, и слишком униженная, чтобы поднять глаза.

– Когда я нашел ее, она была под кайфом. Ее мутузили посреди «Бургер Пэлас» из-за баночки с обезболивающим.

– О, Рейнбоу. Я так...

– Теперь ее зовут Рейн, и я еще не закончил, – рявкает Уэс, обрывая мать Картера. – С тех пор как вы, ребята, уехали, она потеряла родителей, в нее стреляли, она попала в ловушку в горящем доме, наглоталась таблеток и... что еще, дорогая? О да, прошлой ночью она чуть не погибла при взрыве восемнадцатиколесника. Так что, если тебя волнует помолвка, а не то, почему она плачет и выглядит так, будто прошла через зону военных действий, то ты, блять, никогда не заботился о ней.

Я жду, что мама Картера влепит ему пощечину, но все, что слышу – медленные хлопки одного человека, доносящиеся от группы столиков в задней части фуд-корта. Я открываю один глаз и вижу девушку примерно моего возраста, может быть, моложе, идущую к нам развязной походкой и с видом гангстера. Ее волосы выглядят так, будто когда-то, возможно, были зелеными, но со временем приобрели оттенок жухлых листьев и закручены беспорядочными дредами. В ее круглом носу колечко, а черная мешковатая футболка и штаны выглядят, как из секции Уолмарта для крупных мужчин.

Все в фуд-корте съеживаются, когда она проходит мимо.

– Это самое веселое, что у нас было здесь с тех пор, как отключился интернет. – Она кривит свои полные губы в ухмылке, все еще хлопая в болезненно медленном темпе.

Хватка Уэса на моих плечах ослабевает, и весь его запал улетучивается.

– Как тебя зовут, Гавайи 5-0*? – Ее глаза цвета лесного ореха. Ее взгляд быстро скользит по мне и темнеет, прежде чем устремиться обратно на мужчину рядом со мной.

– Уэс, – безразлично отвечает он.

– Что ж, Уэс, добро пожаловать в мое королевство, – она разводит руками и оглядывает ресторанный дворик. – Я Кью. Это означает – королева, потому что я здесь гребаный монарх. Я и моя команда управляем этим местом уже три года. Ты, и вы, все остальные бездомные кошки, – она щелкает ногтями в нас, сидящих за столом, – гости в моем замке. Это означает, что вам всем придется выполнять свою часть работы, иначе вас выкинут, – ее угловатые брови предупреждающе взлетают вверх, когда она указывает на забаррикадированный выход.

– Твой парень Картер здесь, – она указывает неразогнутым пальцем на моего бывшего, – на патрульной службе. Династия Уток (Duck Dynasty) охотится на птиц, оленей и убирает дерьмо с крыши. Мама-медведица, – она указывает на миссис Реншоу, – готовит всё это – и очень вкусно. А вы все... – Кью прижимает кончики пальцев к губам, пока ее взгляд блуждает от Уэса ко мне и дальше – к Ламару. Затем она щелкает пальцами, – вы все будете моими разведчиками.

– Разведчиками? – тело Уэса расслаблено, но его тон вызывающий.

– Именно так. У нас кончается дерьмо теперь, когда все вы, бездомные собрались здесь. Кто-то должен сделать кое-какие покупки.

– Я не могу уйти, – вылетает у меня. – Пожалуйста, позволь мне заняться чем-нибудь другим. У нас ранен друг, и кто-то должен остаться здесь, чтобы позаботиться о нем.

Кью смотрит на меня с подозрением:

– Ты хороша в подобном дерьме?

– В каком подобном?

– В лечении.

Я сажусь и киваю:

– Моя мама медсестра... была медсестрой скорой помощи. Она многому меня научила.

Кью снова щелкает длинным ногтем и указывает им мне прямо между глаз:

– Хорошо. Ты будешь моим медиком. Можешь начать с этого, – она переводит палец с моего лица на лицо мистера Реншоу.

Я бросаю взгляд на мистера Реншоу и вижу, как румянец исчезает с его лица.

– И постарайся не разочаровать меня, – хихикает Кью, шествуя к своему столику.

За ним сидят подростки – все немытые, с грубой внешностью и вооруженные.

– Мне бы не хотелось отдавать всех вас «Бонис».

И я понимаю, что они беглецы.

Все мы – просто бродяги и беглецы.

Повернувшись к отцу Картера, который не произнес ни слова с тех пор, как мы сели, я спрашиваю:

– Зачем вам нужен врач, мистер Реншоу?

Он печально улыбается мне:

– Сейчас это неважно. Важно то, чтобы ты знала, как мы сожалеем о твоих родных, Рейнбо… то есть Рейн. – Отец Картера, похожий на медведя гризли, смотрит на Уэса, вспоминая, что он сказал о моем имени, и с серьезностью кивает ему.

Миссис Реншоу тянется через стол и сжимает мою руку.

– Мне так жаль, малышка, – ее тёмно-карие блестящие глаза вглядываются в мои. – Я знала, что нам следовало взять вас с собой: тебя и твою маму. Я никогда не прощу себя за это, но, по крайней мере, теперь мы все вместе.

Ламар и Софи встают, чтобы обнять меня и выразить свои соболезнования, но мое внимание сосредоточено исключительно на Картере. Мальчик, с которым я выросла. Мальчик, с которым у меня все было в первый раз. Мужчина, который должен был бы утешать меня прямо сейчас. Но вместо этого он просто смотрит на меня, как будто не знает, что сказать.

– Рейнбоу... – наконец бормочет он.

– Рейн, – обрываю я.

Его глаза медового цвета наполняются раскаянием, и на секунду я жалею, что была такой резкой. Это лицо… Я была влюблена в это лицо, сколько себя помню. Я знаю каждую черточку. Все выражения лица, улыбку, ямочки. Меня убивает видеть, как ему больно. Я хочу свернуться, как котенок у него на коленях и позволить ему обнять меня своими длинными руками, как он делал раньше…

Но потом я вспоминаю, как подслушала Кимми Миддлтон, которая сказала, что целовалась с ним в выпускном классе, и внезапно я перестаю чувствовать себя так плохо.

– Эй, Картер, помнишь Кимми? – Я наблюдаю, как чувство вины появляется на его красивом лице. И это – все что мне нужно для подтверждения ее слов. – Она сожгла твой дом дотла.

– Что? – вскрикивает миссис Реншоу. – Наш дом?

Глаза Картера округляются и перебегают с меня на его родителей.

Софи начинает плакать.

Мистер Реншоу встает, с грохотом ставит свой стул и, заметно прихрамывая, уходит.

– Что с ним случилось? – спрашиваю я, отчаянно желая сменить тему после бомбы, которую только что сбросила на них. – Зачем ему нужен врач?

Миссис Реншоу качает головой и оглядывается, наблюдая, как ее муж ковыляет к атриуму.

– Мы попали в серьезную аварию по дороге из города. Как только мы выехали в Теннесси, стало очевидно, что машинами управляют нетрезвые люди. Автомобили мчались и виляли по всей дороге. Мы доехали только до «Притчард Парка», когда автомобиль впереди нас выехал перед фурой, которая согнулась пополам, как складной нож прямо посреди дороги. В итоге она перевернулась раза три и перекрыла всё шоссе. Там была куча-мала, и мы оказались прямо в ее центре.

– О Боже мой, – я прикрываю рот рукавом толстовки. – Из-за той фуры и мы здесь. Нам не удалось ее объехать, и когда мы попытались... – мой голос затихает, когда я бросаю взгляд на Ламара.

Он смотрит бессмысленным взглядом в сторону магазина смокингов, как будто отсюда может видеть своего брата.

Точно так же миссис Реншоу смотрит на своих детей:

– Софи и Картер не пострадали слава богу. Но Джимбо... – она качает головой. – Его ногу придавило, и он никому не позволяет смотреть на нее. Боюсь, что она плоха.

– Так вот почему вы не вернулись домой? – спрашиваю я. – Потому что он не мог дойти? – Миссис Реншоу кивает.

– Плюс собаки и «Бонис», – добавляет Картер, уставившись на стол, как ребенок в кабинете директора. – Мы бы не сумели это сделать.

– Поэтому мы решили остаться здесь. У нас в машине было достаточно еды и припасов, чтобы продержаться до сих пор, и Кью любезно поделилась с нами собранной дождевой водой, пригодной для питья.

Кью.

Я бросаю взгляд на столик беглецов и замечаю, что она наблюдает за нами.

Нет. Не за нами.

За Уэсом.

– Когда мы проснулись этим утром, и апокалипсиса не произошло, я подумала... – ее подбородок искривляется, – подумала, может быть, все вернется в нормальное русло. Может быть, мы можем вернуться домой.

Мама Картера пытается держать себя в руках, но при взгляде на Софи, морщится от горечи. Я никогда раньше не видела, чтобы миссис Реншоу плакала, и, зная, что это из-за моих слов, меня начинает тошнить. Я была так жестока. Не этому учила меня мама. Я намеренно пыталась навредить Картеру, и вот что вышло.

Картер, Софи и я вскакиваем одновременно, чтобы утешить ее. Софи опускается на колени рядом с ней и сжимает ее руку. А мы с Картером стоим с разных сторон от нее, обнимая за плечи и гладя по спине.

– Мне так жаль, – бормочу я, обращаясь к миссис Реншоу, но мои глаза встречаются с глазами Картера.

– Мне тоже, – его глубокий голос окутывает меня, перенося в миллион различных мест сразу.

Я знаю, как звучит его голос, когда он хочет спать, когда болен, когда лжет, когда хочет, чтобы я разделась, когда злится, когда расстроен, и когда играет роль мистера Популярность. Я помню его голос даже, когда ему было шесть лет, и он потерял сразу два передних зуба. И сейчас, он звучит потерянно.

– Вы можете занять мой дом, миссис Реншоу, – говорю я, отрывая взгляд от ее сына. – Я никогда больше туда не вернусь.

***

Гавайи 5-0* – шоу про копов 70-х гг.

ГЛАВА

VI

Уэс

– Стой, Уэс! – зовет Рейн, но я просто продолжаю идти.

Я бы предпочел удалить зубной нерв, чем еще секунду провести при этом умилительном семейном воссоединении.

– Рейнбоу! – кричит Картер ей вслед.

Я оборачиваюсь на звук его голоса только потому, что хочу посмотреть, как она выберет его. Их. Мне нужно это увидеть. Нужно почувствовать поворот ножа внутри. Только этот гребаный способ поможет мне отпустить ее.

– Прости. Я хотел сказать Рейн… – У Картера выражение лица милого мальчика и притворный, жалкий щенячий взгляд. Я хочу врезать ему по роже кулаком. – Мы можем пойти куда-нибудь и поговорить? Пожалуйста? – Он поднимает брови так высоко, что они исчезают за вьющимися темными волосами. Затем прикусывает нижнюю губу.

Ублюдок. Мне знаком этот взгляд. Это моя фишка.

– Не сейчас, Картер, – говорит Рейн, поднимая нетронутую тарелку с едой. – Я должна пойти проверить, как там Квинт.

Не сейчас? Как насчет, никогда?

Я смотрю на этот кусок дерьма в футболке «Двадцать один пилот» и чувствую, как напрягаются мои мышцы и сжимаются зубы, но к тому времени, когда его взгляд возвращается ко мне, я спокоен, как в полете боинг. Делаю круговое движение головой и засовываю руки в карманы, как будто стою в очереди в департамент транспортных средств, не думая обо всех тех способах, которыми я мог бы раскроить ему череп.

Рейн поворачивается и идет ко мне. Ее лицо краснеет, когда она понимает, что я остановился, чтобы понаблюдать за их общением, но я сохраняю позу расслабленной, и лицо не выдает мои эмоции.

Ты не злишься. Тебе скучно. Скучно, скучно, скучно.

Абсолютно ясно, цель Рейн-шоу – стать Реншоу. У нее будет счастливая маленькая семья, двое детей, которые смогут забивать с линии штрафной, и им даже не понадобится медицинская помощь. Так все и закончится.

Я жду, пока она догонит меня. Только ревнивый, озлобленный придурок повернулся бы спиной и пошел дальше прямо сейчас, а я не ревную.

Не-а. Мне просто охренеть, как скучно.

Когда Рейн подходит ближе, и я вижу ее измученное лицо, пламя внутри меня угасает. На правой щеке до сих пор видны три розовых отметины от ногтей, оставшиеся с тех пор, как на нее напали в «Бургер Пэлас». Ее губы потрескались, волосы спутаны, большие, круглые глаза сейчас похожи на высыхающие озера, а в них отчаяние и безнадега.

Ненавижу то, как сильно я хочу быть тем, кто наполнит их снова.

Не успевает Рейн приблизиться ко мне, как по всему помещению начинают раздаваться крики. Повсюду загораются цифровые мониторы и светятся красным.

Рейн подходит ко мне.

– Уэс? – шепчет она. – Что происходит?

Я вижу, как на экране мелькает темный силуэт всадника с косой.

– Ты это видел? – Я киваю.

Мелькает еще один силуэт – теперь с мечом. Затем еще один и еще. Все быстрее и быстрее их изображения появляются и исчезают, а затем на экранах устанавливается просто мерцающая черно-красная сетка.

Вопли людей не смолкают.

Софи ныряет в объятия матери.

И Рейн так сильно вцепляется в мое плечо, что ее ногти до боли впиваются в кожу.

– Может, это просто ночной кошмар, – говорю я в бестолковой попытке успокоить ее.

– Нет, Уэс. Это реально.

– Ничего из этого не реально, помнишь? Это фикция.

– Граждане, – женский голос с французским акцентом гремит из динамиков, возвращая мое внимание к мониторам.

В левой части экрана появляется женщина средних лет. У нее резкие черты лица, губы намазаны темно-красной помадой, а волосы мышиного цвета. На правой половине экрана слово «граждане» написано по меньшей мере на двенадцати разных языках.

– Меня зовут доктор Маргарита Шапель. Я являюсь директором Всемирного альянса здравоохранения. Если вы смотрите эту трансляцию, поздравляю. Теперь вы являетесь частью более сильной, здоровой и самодостаточной человеческой расы. – Мы с Рейн смотрим друг на друга, и ужас проскальзывает на ее лице, проникая в мои вены.

Камера отдаляется – и мы видим доктора Шапель, сидящей за гладким белым столом между двумя пожилыми мужчинами. За ними, на возвышении находятся по меньшей мере восемьдесят других уродов. Все в костюмах, которые, вероятно, стоят больше, чем выплаты по ипотеке за их летние дома в Малибу.

Самодовольный ублюдок в самом центре первого ряда – наш гребаный президент.

– В течение прошлого года Всемирный альянс здравоохранения работал совместно с Организацией Объединенных Наций над реализацией решения по глобальному демографическому кризису, – и она указывает на мировых лидеров, стоящих за ее спиной. – Коррекцией, если угодно. Мы называем эту коррекцию «Операция 23 апреля».

– Уэс, о чем она? – шепчет Рейн, крепче сжимая мою руку.

– Примерно три года назад наши ведущие исследователи обнаружили, что при тех темпах, с которыми растет наше население, природные и экономические ресурсы Земли будут истощены менее, чем за десятилетие. Грубо говоря, люди оказались на грани вымирания, и причина проста – наш вид отказался от закона естественного отбора.

Камера поворачивается к мужчине слева от нее – тощему мужику с прической, как у Гитлера. Строка под ним сообщает: «Доктор Генри Вайс, исследователь Всемирного альянса здравоохранения».

– Каждый вид на планете подчиняется закону ес-с-стественного отбора, – говорит он, оттягивая воротник и делая глоток воды из стакана. Его акцент похож на немецкий, и выглядит он так, будто вот-вот обосрется. – Это с-с-самые ос-с-сновы эволюции. С момента зарождения живых организмов более слабые и немощные представители вида вымирают, а с-с-самые сильные, умные, наиболее приспособленные живут дольше всех и производят больше всего потомства. Этот процесс с-с-способствует выживанию вида, гарантируя, что каждое поколение наследует только наиболее адаптивные генетические признаки и предотвращая ис-с-стощение ресурсов непродуктивными подгруппами.

Камера перемещается обратно к французской сучке.

– За прошедшее столетие люди стали первым видом, который обошел закон естественного отбора. Благодаря достижениям в области технологий и щедрым правительственным программам мы активно продлеваем жизнь нашим самым слабым, нетрудоспособным и наиболее зависимым членам общества в ущерб всему нашему виду.

Она жестом указывает на президента Ублюдка, стоящего за ее спиной.

– Американское правительство, например, ежегодно тратит более одного триллиона долларов на питание, жилье, и уход для своих недееспособных, заключенных и безработных граждан – граждан, которые ничего не дают взамен. Всемирный альянс здравоохранения в январе прошлого года подсчитал, что число неполноценных и непродуктивных представителей нашего вида впервые в истории превысило число трудоспособных и продуктивных членов. Необходимо было принять срочные меры.

Камера переключается на мужчину справа от нее, который немного похож на мистера Мияги из фильма «Парень-каратист». На экране появляется строка: «Доктор Хиро Мацуда, исследователь Всемирного альянса здравоохранения».

– Нам нужен был способ, так сказать, проредить стадо, гарантируя при этом, что выживут самые сильные, здоровые и умные представители нашего вида. Создание супервируса или разжигание мировой войны были бы... контрпродуктивными... и привели бы к потере здоровых и трудоспособных граждан. Поэтому мы с моей командой разработали план по внедрению настолько сильного глобального стрессора, который спровоцировал бы наших наименее устойчивых граждан вести себя саморазрушительно, одновременно поощряя наиболее устойчивых граждан становиться еще сильнее и увереннее в себе.

Изображения всадников появляются снова, вызывая вздохи у зрителей, но на этот раз вестники конца света показаны в виде значков в нижней части экрана.

– Четыре всадника апокалипсиса, Жнец душ, Смерть – их прообразы появлялись почти в любом обществе на протяжении всей истории. Разместив эти культовые изображения во все цифровые медиа-источники мира – связав их с датой 23 апреля – мы смогли напрямую подключиться к коллективному человеческому подсознанию и внушить идею о надвигающемся конце света.

– Боже мой, Уэс, – шепчет Рейн, глядя на меня, как ребенок, который только что узнал, что Пасхальный кролик не настоящий. – Те самые изображения, которые ты обнаружил в моем телефоне. Ты был прав.

– Послания, действующие на подсознание в мировом масштабе. – Я качаю головой.

Только это было не от рук какой-то злой корпорации или группы недовольных компьютерных хакеров, жаждущих власти, как я думал. Всё ещё хуже.

Это было наше долбаное правительство.

– Мы все в долгу перед доктором Мацудой, его командой и нашими мировыми лидерами. – французская сучка скалится. – «Операция 23 апреля» имела блестящий успех. Наши исследователи подсчитали, что население Земли сократилось на целых двадцать семь процентов, причем большая часть их них – это непродуктивные подгруппы.

– Что это вообще значит? – шепчет Рейн.

– Это означает, что большинство погибших были сумасшедшими, больными, бедными или старыми.

Я смотрю, как бледнеет лицо Рейн и желаю взять свои слова обратно.

Дерьмо.

Я притягиваю ее к своей груди и прижимаюсь губами к затылку. Не знаю, что сказать. Все, что я могу – это стоять здесь и держать ее, пока правительство рассказывает, как оно счастливо, что ее родители мертвы.

– В стремлении защитить закон естественного отбора в будущем и гарантировать, что наше население никогда больше не окажется на грани вымирания из-за безответственного распределения ресурсов самым слабым и наиболее зависимым членам общества, все социальные услуги и субсидии должны быть отменены. Системы жизнеобеспечения больше не будет. Экстренные службы, предоставляемые правительством, следует упразднить. Все заключенные члены общества будут освобождены.

Весь фуд-корт разражается возмущенными криками и приглушенным ропотом. Люди пытаются понять, что, черт возьми, только что сказала эта дама.

– Вам рекомендуется вернуться к своей повседневной жизни. Электричество, вода и сотовая связь были восстановлены, а изображения, которые вы только что видели, были удалены со всех цифровых носителей. Возвращайтесь к работе. Обеспечивайте свои семьи. Защищайте себя и свое сообщество. Ваше правительство больше не будет делать все это для вас. И если вы увидите, что человек или группа лиц нарушают законы естественного отбора, вам необходимо набрать номер: 55555 на любом мобильном устройстве, чтобы сообщить о правонарушении. Местные агенты будут немедленно направлены для задержания подозреваемого. Будущее нашего вида зависит от вашего сотрудничества. Удачи, и пусть выживут сильнейшие.

Мониторы гаснут. И мы медленно начинаем осмысливать реальность нашего положения.

Все это было чертовой мистификацией.

Они вторглись в наши сны.

Они терроризировали нас изнутри.

Они сводили нас с ума и смотрели на наше саморазрушение.

Затем они расплылись в улыбках и сказали, что это было для нашего же блага.

Хотел бы я сказать, что удивлен, но после всего через что прошел, это просто похоже на очередной вторник. Тебя валяют в дерьме, избивают, затем говорят, что это твоя вина. Затем тебя вышвыривают на обочину. И все твои пожитки умещаются в мусорном мешке у тебя на плече.

Ага, звучит правдоподобно.

Члены единственной семьи в помещении жмутся друг к другу в поисках поддержки. Внутри своего тесного кружка они утешают, убеждают, что все будет хорошо; уговаривают доверять нашим лидерам и делать то, что те говорят.

Тем временем бездомные дети в задней части дворика прыгают вверх и вниз, веселятся и размахивают оружием в воздухе, а Кью стоит на столе и кричит: «Это дикий, дикий запад, ублюдки! Так, вот так!»

По тому, как Рейн прижимается ко мне, можно определить, к какой группе она принадлежит.

Кроме того, очевидно, что мне здесь вообще не место.

ГЛАВА

VII

Рейн

– Чувак, здесь не было электричества, наверно, вечность? Как, черт возьми, они включили трансляцию? – спрашивает Ламар, сидя на прилавке, болтая ногами и каждый раз ударяя ботинком по ящикам снизу.

Уэс пожимает плечами:

– Без понятия, чувак. Может быть, они врубили электросеть на полную катушку только для трансляции?

Я лишь вполуха слушаю их разговор. Мое внимание приковано к парню, лежащему без сознания, у которого через окровавленную повязку на шее выступает кусочек стекла. Я должна ему помочь.

Я придумаю что-нибудь.

– Рейн, – зовет Уэс.

– А? – отвечаю я, не отрывая глаз от Квинта.

– Ты как? Ты не сказала ни слова после видеообращения.

– Видеообращение, – бормочу я, поворачиваясь лицом к Уэсу. – Теперь мы будем так это называть? Как все называли апокалипсис «23 апреля», потому что так лучше звучало?

Уэс покусывает нижнюю губу – так он делает, когда пытается понять.

Когда пытается понять меня.

– Я знаю, это было трудно принять. Понимаю. Но мне нужно, чтобы ты не теряла голову. Не сходи с ума.

– Я в порядке.

Уэс бросает Ламару скептический взгляд.

– Я не схожу с ума. Может быть, мне просто не хочется говорить о том факте, что правительство только что публично погладило себя по головке за то, что заставило моего отца попытаться убить всю свою семью.

Уэс тяжело вздыхает и кивает.

– Да, я понимаю.

– Я знаю, что папа был непродуктивен. Он был в депрессии... безработным, параноиком, злобным, как змея, пристрастившимся ко всему, что мог достать... но что насчет нее? – Когда покалывание на моем красном от гнева лице постепенно проходит, горло сдавливает от эмоций. – Она была потрясающая, Уэс. – Я представляю красивое, уставшее, самоотверженное лицо моей мамы, и мне хочется плакать. – Она была самым продуктивным членом общества, которого я когда-либо встречала. – Я хочу сказать так много, у меня столько чувств, которые еще не выплеснула, но все они чертовски болезненные, поэтому я прикрываю рот рукавами и останавливаю себя.

Смотрю на губы Уэса, надеясь, что его слова помогут мне отвлечься от тех, что застряли у меня в горле.

– Я знаю. Но нельзя изменить произошедшее. Все, что мы можем, это послать их в дальнее и долгое путешествие и все равно выжить, правильно? Итак, как мы будем выживать сегодня? Ты помнишь свой список?

Я проглатываю всё, что осталось невысказанным, и заставляю себя ответить ему:

– Мне… мне нужно было найти мыло, воду и убежище. – Я делаю глубокий вдох и выпрямляю спину. – Мыло уже есть, и миссис Реншоу сказала, что у Кью есть бочки с водой, так что остается только убежище.

Губы, на которые я смотрю начинают растягиваться в ослепительной улыбке. Я не часто вижу ее. Она согревает мою кожу, как солнце, проникая в поры и наполняя меня гордостью.

Я чувствую, как уголки моих губ поднимаются, повторяя за ним. Что-то я сделала правильно.

– Это моя девочка, – говорит Уэс. Но как только он произносит эти слова, улыбка сползает. Ему не понравились эти слова на вкус. Этому новому отстраненному Уэсу не нравится называть меня своей девочкой.

Моя улыбка исчезает.

Мы стоим так с минуту – я смотрю на его сжатые губы, а он – на мои, пока Уэс, наконец, не делает шаг назад и не указывает рукой на дверь:

– Пойдем, найдем тебе убежище. – «Тебе».

«Пойдем найдем "тебе" убежище».

Я хочу взять его за руку, когда подхожу ближе, но боюсь, что уколю палец о колючую проволоку, которой отгородился Уэс.

Я не знаю, что происходит с парнем, но пока мы идем по коридору, он пугающе тих. Я дергаю металлические ворота и запертые двери каждого магазина, мимо которого мы проходим, а он просто следует в четырех футах позади меня, скрестив руки на груди.

Расстояние между нами, кажется, удваивается с каждым моим шагом.

Я поворачиваю направо у фонтана и иду по коридору.

Злые слезы льются из глаз, но мгновенно останавливаются, как только я замечаю впереди старый обувной магазин с поднятыми рулонными воротами. У меня появляется надежда. Я просовываю голову внутрь и бросаю взгляд поверх пустых полок. Скамейки, покрытые винилом, которые когда-то использовались для примерки обуви, собраны в центре магазина и расставлены, как мебель в гостиной. Отец Картера сидит на одной из них, склонив голову, а мама и сестра моего бывшего стоят ко мне спиной, вероятно, рассказывая ему все о видеообращении.

– Ничего, – шепчу я, выскользнув из магазина. – Этот уже занят.

Собираюсь продолжить поиск, но останавливаюсь, замечая расслабленную фигуру Уэса. Он ждет меня, прислонившись спиной к покрытой граффити стене снаружи обувного магазина. Гавайская рубашка расстегнута: под ней видна запачканная кровью майка, и едва заметно выступает кобура пистолета. Его голова запрокинута назад, он смотрит на один из световых люков, как будто через грязное стекло действительно можно что-то увидеть; профиль Уэса – образец совершенства, и от его вида у меня перехватывает дыхание, а в груди появляется глухая боль.

Он выглядит в точности, как мужчина, в которого я влюбилась несколько дней назад. Который спас меня от разъяренной толпы, получил пулю из-за меня, вернулся в горящий дом за мной, и похоронил тела моих родителей, просто чтобы уменьшить боль. Он похож на того человека, который отказался отпустить меня, когда все остальные бросили.

Но в итоге Уэс отпустил меня. Других вариантов нет.

Потому что этот парень, черт возьми, точно не он.

– Ты даже не помогаешь мне искать, – говорю я со злостью и прохожу мимо его ледяной скульптуры не останавливаясь.

– Ты права, – говорит Уэс раздражающе спокойно, отталкиваясь от стены.

– Это что, какой-то тест? – шиплю я, громче дергая следующие ворота. – С этого момента я должна все делать сама, так?

– Нет, – говорит Уэс позади меня. – Я не помогаю, потому что не собираюсь здесь оставаться.

– Что? Почему? – Я поворачиваюсь к нему лицом, и кровь стучит у меня в ушах.

Он загибает свою чертову бровь:

– Хмм… Может быть потому, что здесь нет водопровода и электричества. А может быть, мне не хочется быть мальчиком на побегушках у группы сумасшедших бездомных и вооруженных детей. Или, ну, не знаю, может быть, я не хочу жить рядом с твоим бывшим и его маленькой семьей Нормана Роквелла.

– И что ты хочешь, чтобы я сделала, Уэс? – Я продолжаю идти.

– Уехала. Со мной. Прямо сейчас. Мы можем найти новое место. С водой и электричеством, дверями, которые запираются, и стенами, на которых не растет черная плесень.

Вздыхаю и медлю убрать руку со ржавой двери.

– Я не могу оставить Квинта здесь. И ты это знаешь.

– Ну, возьмем его с собой. Мы могли бы поехать на «ниндзя» обратно в город, заправить грузовик твоего отца, а затем вернуться и забрать твоего друга.

– А как насчет Ламара? – тональность моего голоса повышается, и меня охватывает непонятное чувство тревоги.

– Мы разместили бы их сзади на борту пикапа.

Я иду дальше, не останавливаясь у следующего входа. Ворота открыты, но очевидно, что кто-то живет там уже некоторое время. Может быть, несколько человек. Одежда, матрасы, пивные банки и не сочетающиеся друг с другом садовые стулья стоят как попало.

– А как насчет мистера Реншоу? – спрашиваю я, ускоряя шаг. – Он тоже ранен.

– Ты можешь придумывать любые оправдания, какие захочешь. Я знаю настоящую причину, по которой ты не хочешь уезжать.

– Да неужели? И почему же?

Потому что я слишком напугана и чувствую невыразимую печаль. Потому что в этом месте никто не пытается изнасиловать или ограбить меня. И здесь ничто не напоминает мне о доме.

Когда Уэс ничего не отвечает, я поворачиваюсь и вижу на его красивом, но испачканном лице маску невозмутимости.

– Ты думаешь, я хочу остаться из-за него? – бросаю я.

Уэс приподнимает одну бровь и беспечно жует уголок рта.

– О Боже! У меня здесь друзья, Уэс. У меня...

– Семья? – его тон ровный и гладкий, как лед, а взгляд жесткий и обвиняющий.

– Нет... цель. Я могу помогать людям. Здесь я чувствую себя в безопасности. Там, снаружи... – Я качаю головой, думая о том, что ждет вне стен торгового центра. – Там, снаружи нет ничего, кроме «Бонис» и ужасных воспоминаний.

Уэс открывает рот, чтобы ответить, и в этот момент я дергаю следующие металлические ворота.

Я готовлюсь услышать жестокие слова, но вместо этого мой слух поражает звук визжащих шестеренок – ворота дергаются и оживают. Ржавый металл едет вверх, скрипя и дребезжа, открывая пустое пространство старого книжного магазина «Барнc энд Нобл» (Barnes & Noble).

Мой рот открывается, когда я захожу внутрь.

– Боже мой! Раньше это было мое любимое место во всем торговом центре.

Внутри темно, но света от потолочных окон из коридора достаточно, чтобы я смогла сориентироваться. Кассы расположены слева от входа, как и помню. Кофейня, или то, что от нее осталось, находится справа. В центре магазина ряды пустых полок, а вдоль главного прохода стоят покрытые пылью столы.

– Помню, как мама приводила меня сюда на Час сказки, когда я была ребенком, – продолжаю я, разговаривая больше с собой, чем с Уэсом. – У них был поезд, установленный прямо там, и такие маленькие стулья, которые выглядели как пенёчки, и… – Я делаю вдох, когда замечаю в дальнем левом углу магазина деревянную лестницу, которая поднимается по стволу вырезанного дуба с кроной в форме облака к… – Домик на дереве!

Я несусь по центральному проходу, выискивая между стеллажами признаки того, что здесь кто-нибудь живет. Когда я не нахожу ничего, кроме мусора, луж и одной случайной забытой книги, направляюсь в детскую зону.

Пожалуйста, пусть там никого не будет! Господи, умоляю тебя! Прошу лишь об этом…

С надеждой хватаюсь за лестницу, но Уэс опережает меня. Он поднимается, пропуская по две ступени, и наверху освещает карманным фонариком деревянное укрытие. Затем, не говоря ни слова, он выключает его со щелчком и делает элегантный прыжок, аккуратно приземляясь передо мной.

– Ну?

– Что, ну? – По его лицу невозможно что-либо прочесть, но в воздухе чувствуется напряжение.

– Живут там какие-нибудь бездомные?

– Нет. – Уэс опирается локтем на лестницу и склоняется надо мной, заставляя меня загнуть шею, чтобы встретиться с ним взглядом. – Все твое.

– Хочешь сказать: наше, – шепчу я, застыв на месте под его леденящим взглядом.

Уэс медленно качает головой.

Паника охватывает меня, когда я осознаю, что он говорит.

– Не уходи. – Внезапные, неконтролируемые слезы застилают глаза, и я кручу головой. – Пожалуйста. Пожалуйста, останься здесь со мной. Я не справлюсь без тебя, Уэс.

– Справишься.

– Я не хочу.

Поднимаюсь на нижнюю ступеньку лестницы и кладу руки Уэсу на плечи. Наши глаза оказываются на одном уровне.

– Помнишь вчерашний день? Все было так же. Я стояла на лестнице домика на дереве, а ты был на земле, и солнце садилось вон там. – Я указываю рукой на размытые границы, за́литого солнцем входа. – Я сказала тебе, что люблю тебя, и ты сказал, что тоже любишь меня!

– Ты думала, что мир погибнет. – Тон Уэса снисходительный и неуверенный, но его руки на моей талии умоляют меня заставить его поверить.

– Ты тоже.

– Я сказал правду.

– Я тоже, Уэс. Ничего не поменялось.

Проходят секунды. Слова медленно осознаются и оседают внутри. Уэс не говорит ни слова. Он не шевелит ни единым мускулом, но его сердце бьется так сильно, что я чувствую звуковую вибрацию в воздухе. Его руки сжимают меня крепче, ноздри чуть трепещут, когда он делает тихие вдохи.

Почти слышу, как трескается ледяная корка.

Я испытываю страх, но заставляю себя улыбнуться и поднимаю руку, намереваясь провести ладонью по его шершавой щеке.

– Эй... если мне не позволяется психовать, то и тебе тоже запрещается.

Уэс едва заметно кивает. Всего лишь неуловимое полудвижение, но в нем он позволяет мне увидеть его настоящего. Того, кто паникует так же сильно, как и я.

– Оглянись вокруг, малыш. Здесь по-прежнему только ты и я... и дом на дереве, – я улыбаюсь и показываю рукой вверх. – То, что Картер здесь, ничего не меняет. Я хочу остаться не из-за него. Знаю, что ты так думаешь, но ты ошибаешься. Я хочу тебя. Я люблю тебя. Неужели ты не видишь?

Уэс одним шагом преодолевает расстояние между нами и впечатывается губами мне в губы. Он толкает меня спиной к лестнице, и его язык врывается в мой рот. Чувство его облегчения омывает меня. Он закидывает мою ногу себе на бедро и начинает толкаться в меня. Рука Уэса оказывается на моем затылке и резко сжимает волосы в кулак. Я ощущаю его острую потребность во мне.

Это не прощальный поцелуй. Даже и близко.

Я поднимаю руки и хватаю воздух ртом, когда Уэс одним движением стягивает с меня толстовку и майку. Затем, не медля, снова впиваюсь в его губы. Лишь в то время, когда я целую этого мужчину, чувствую себя по-настоящему живой. Он как провод под напряжением – ровный и гладкий снаружи, а внутри скрыт электрический взрыв. Одно прикосновение – и меня приковывает к месту, я возгораюсь – и стою́, охваченная пламенем. Оно опустошает мой разум, уничтожает все страхи и оставляет меня. Я же продолжаю гудеть, вибрировать и жаждать.

Уэс сдергивает с себя рубашку, кобуру и майку. Как только его руки становятся свободными, они тянутся ко мне. Грубые ладони ласкают мою обнаженную кожу и срывают одежду, препятствующую прикосновениям. Уэс стягивает мой кружевной лифчик на талию и терзает шею жгучими поцелуями, одновременно массируя ноющую грудь. Я выгибаю спину и цепляюсь за перекладину лестницы над головой. Его мягкие, теплые губы выцеловывают мою грудь. Волна удовольствия накрывает меня, и я могу лишь держаться, пока Уэс покрывает поцелуями, сосет и натирает языком мои тугие чувствительные сосочки.

Затем он ловко расшнуровывает мои ботинки. Через несколько секунд они присоединяются к растущей куче одежды на полу, а руки Уэса оказываются на моей ширинке. Я начинаю тянуться к нему руками, но он возвращает их на деревянную ступеньку над головой.

– Не двигайся, – требует мужчина, стягивая мои джинсы и трусики с бедер. – Я хочу тебя именно так.

Как только Уэс обнажает меня полностью, то делает шаг назад и любуется мной – растянутой на лестнице, с поднятыми вверх руками и выгнутой спиной; грудь влажная и красная высоко поднимается при каждом вздохе.

Даже в темноте книжного магазина и за бахромой каштановых волос я замечаю тот момент, когда его глаза темнеют. Дрожь пробегает по моему позвоночнику, когда Уэс облизывает свою пухлую нижнюю губу и расстегивает джинсы, а затем большими пальцами оттягивает пояс, спуская штаны и боксеры ровно настолько, чтобы выпустить член. Мужчина обхватывает свой твердый ствол рукой, и я сглатываю.

Я желала заняться любовью с Уэсом.

Но, похоже, Ледяной Король только что занял его место.

Он приближается ко мне, лаская себя и не отрывая взгляда от моего нагого тела. Несмотря на то, что сердце разрывается – влага сочится между ног, и спина выгибается навстречу его копии. Я приму этого мужчину, так или иначе, даже если эта версия рядом со мной – совсем не он.

– Блять, – шипит Уэс, скользя руками по моим изгибам и сжимая полную попку.

Мужчина разводит мне ноги, притягивая к себе, и прижимает толстый член к моему скользкому горячему естеству. Уэс водит им по набухающим складочкам, размазывая соки, но не проникая; толкает меня назад и подтягивает к себе снова и снова. Его голова наклонена, и он тихо стонет, не отрывая взгляда от места нашего соприкосновения.

Уэс не собирается смотреть на меня.

Он даже не собирается смотреть на меня.

– Уэс, – кричу я. Мой голос срывается.

Его глаза встречаются с моими – в них удивление, а еще глубоко в них я улавливаю проблеск моего мужчины. Протянув руку, обхватываю его твердую челюсть, удерживая ее на месте, чтобы он не мог отвести взгляд.

– Останься со мной, – молю я, с беспокойством вглядываясь в его глаза. Надеюсь, он меня слышит. Надеюсь, весь смысл моих слов доходит до него.

Наконец, Уэс прижимает кончик члена к моему входу. Он моргает, но не отводит взгляда, медленно наполняя меня. Его бледно-зеленые глаза отрыты и честны. В них агония и экстаз, мука и наслаждение. Он здесь. Он со мной.

Я ощущаю, как напрягается челюсть Уэса, и на мгновение мы так близки, как только могут быть два человека. Его член скользит во мне. И я растворяюсь в ощущениях. Жар его дыхания, биение сердца и пульсация внутри ошеломляют.

Затем он закрывает глаза.

Он отдаляется.

И когда мужчина снова толкается в меня, то не сладко и медленно, а грубо и холодно. Пальцы Уэса почти до боли впиваются в мои бедра, удерживая на месте. Он начинает с силой вбиваться в меня, теряя темп и заталкивая член, как можно дальше. Уэс трахается так, будто вонзает нож в мою плоть и пытается избавиться от своей боли, похоронив ее во мне.

Поэтому я цепляюсь за деревянный брусок над головой и принимаю ее полностью.

Потому что лучше ощущать его боль, чем свою собственную.

Он хмурит брови и приоткрывает рот. Все, что я хочу сделать – это избавить Уэса от боли. Поэтому наклоняюсь вперед и делаю единственное, что мне остается – нежно целую его в губы.

Уэс замирает на мгновение. Затем он так крепко сжимает меня в объятиях, что я едва могу дышать, и жадно целует, забирая все, что я могу ему дать, наполняя меня до предела.

Обхватив его шею руками, вдавливаю пятку ему в ягодицу, пока он продолжает совершать фрикции. Я ошибалась – не тогда, а только сейчас мы безусловно и абсолютно близки.

Уэс больше не притворяется холодным и бесчувственным.

Он обнажает передо мной свой страх.

В тот момент, когда его член набухает и дергается внутри меня, я взрываюсь внезапно и сильно. Мои мышцы сжимаются, и я всхлипываю ему в рот, содрогаясь от удовольствия, и глотаю его тихие стоны.

Он не отстраняется и не разрывает нашу связь, продолжая обнимать и целовать меня, пока мы не начинаем все с начала.

Именно так Уэс занимался со мной любовью вчера в домике на дереве – страстно, бесконечно – как будто это была наша последняя ночь на земле.

Я не думала, что это был прощальный поцелуй, но, возможно, ошиблась.

Потому что в последний раз, когда Уэс пытался попрощаться со мной, это было точно так же.

ГЛАВА VIII

Уэс

В доме на дереве темно, как ночью, но мне не нужен свет, чтобы видеть Рейн. Она, блять, вся светится. Ровные кончики ее черных волос, прямая линия носа, изгибы тела и ру̜́ки, сложенные на груди. Я вижу каждую впадинку и излом.

Я чертовски одержим.

Вот почему мне нужно уходить прямо сейчас, черт возьми.

Я накрываю обнаженное, дремлющее тело Рейн ее одеждой, подтыкаю толстовку ей под голову и вкладываю в маленькую ладошку свой карманный нож. Она сжимает его и притягивает ближе, когда я целую ее в лоб последний раз. Позволяю своим губам задержаться, вдыхая исчезающий аромат ванили на ее коже, просто чтобы помучить себя. Затем выбираюсь из домика на дереве и ощущаю вокруг шеи петлю из эмоций.

Уезжай, пока тебя не бросили. Никогда это правило не приносило такой боли.

Мне нужно убираться отсюда, пока я не сделал что-нибудь глупое, например, не передумал. Я не смогу дышать, пока это место не станет пятном в зеркале заднего вида… вместе с девушкой, которая почти заарканила меня.

Если я облажаюсь один раз, мне простительно. Сделаю такое дерьмо еще тринадцать раз и… попробуй догадаться. Я чертовски надежен.

Быстро напяливаю одежду, проверяю ключи от «ниндзя» в кармане и оглядываюсь в поисках рюкзака.

Да чтоб вас!

Я выхожу из книжного магазина и пытаюсь сосредоточиться на том, насколько отвратительно это место, а не на растущей черной дыре в моей груди. Под ногами мусор, пыль и потрескавшаяся плитка, через которую растут сорняки. Стены покрыты граффити и халтурно нарисованными членами. И я слышу, как где-то в атриуме квакают гребаные лягушки.

Лягушки.

Я поворачиваю налево у фонтана в форме чашки Петри и направляюсь прямо в магазин смокингов.

Рюкзак Рейн лежит на прилавке, там, где она его и оставила. Так что я его расстегиваю и достаю то, что мне нужно. Я возьму только антибиотики, несколько повязок, может быть, протеиновый батончик или два и бутылку воды. Остальное смогу найти, когда вернусь в город. Кладу таблетки в карман и запихиваю в рот бежевый брусок, не беспокоясь о вкусе, пока ищу бутылки с водой. Я нахожу их, но они обе пусты.

Похер. Я просто найду дом с садовым шлангом по пу…

Стоны и кашель за прилавком сбивают меня с мысли.

Не смотри. Он не твоя проблема. Это тот самый парень, который наставил на тебя винтовку в хозяйственном магазине, помнишь? Нахер его.

И все-таки я смотрю.

Вот черт!

Темные глаза Квинта широко открыты, а грудь вздымается, как будто он только что пробежал марафон. Он пытается сесть, морщится и падает обратно, когда его рука взлетает, чтобы коснуться шеи.

– Нет! – я перепрыгиваю через прилавок и перехватываю его руку, прежде чем он нанесет себе какой-либо вред. Его брат сидит рядом с ним, прислонившись головой к шкафчикам прилавка, и он крепко спит.

Дикие глаза Квинта застывают на мне.

– Ты в порядке, мужик, – говорю я, кладя его руку ему на грудь, но вблизи вижу, что он определенно не в порядке, черт возьми.

Его кожа горячая на ощупь и покрыта капельками пота. Губы потрескавшиеся и бледные. Рубашка промокла. И струйка крови сочится через повязку после каждого толчка на яремной вене.

Квинт открывает рот в попытке сказать мне что-то, но снова морщится, когда стекло сдвигается от движения.

Я бросаю взгляд на Ламара и раздумываю, будить его или нет. Пацан сутки отдежурил и нуждается во сне.

– Не пытайся говорить, хорошо? Ты попал в аварию. Мы не смогли отвезти тебя обратно во Франклин-Спрингс, поэтому перенесли в торговый центр «Притчард Парк». Сейчас ты в бывшем магазине «Савви Формалвэа» (Savvi Formalwear – официальная одежда Савви). Круто, да?

Квинт пытается улыбнуться, но хмурится и прикусывает нижнюю губу от боли.

Дерьмо.

– Ты словил осколок стекла в шею, чувак, но Рейн тебя подлатала. Она зайдет проведать тебя через несколько минут, хорошо?

Квинт хватает меня за запястье и смотрит на меня глазами цвета моего холодного, мертвого сердца.

– Я ум... – шепчет он, прерываясь, чтобы вдохнуть – и кривится от боли.

– Черт возьми, нет, – вру я. – Даже не думай. С тобой все будет в порядке.

Квинт зажмуривает глаза, стискивает зубы и морщит лицо. Пронзительный жалобный звук доносится откуда-то изнутри его тела, и я, блять, больше не могу этого выносить.

– С тобой все будет в порядке, – говорю я твёрже, но не знаю, кого пытаюсь убедить – себя или Квинта. – Хочешь воды? Я принесу тебе.

Встаю и хватаю пустые бутылки по пути к выходу.

К черту это место.

Мне приходится сосредоточиться на том, чтобы не раздавить пластиковые бутылки в кулаках, когда я шагаю к ресторанному дворику.

К черту этих людей.

Толстозадая жаба прыгает с края фонтана в мутную, похожую на слизь воду, когда я прохожу мимо.

Припасы, укрытие, самозащита.

Пинаю битую плитку.

Я принесу этому ублюдку воды. И тогда уберусь отсюда к чертовой матери.

Когда я захожу в ресторанный дворик, сразу нацеливаюсь на сучку за дальним столиком. Кью. Она и ее прихвостни все еще празднуют конец цивилизации. Несколько татуированных неудачников с выбритыми наугад участками на голове у каждого, играют в карты и разливают по шотам дешёвую текилу из бутылки. Задохлик в джинсовой куртке с отрезанными рукавами играет на чертовом аккордеоне, в то время как толстый бородатый парень в грязном комбинезоне бренчит на банджо. Несколько неприятного вида подростков собрались вокруг мобильного телефона и толкают друг друга локтями, как если бы они смотрели порно, а Кью откинулась на спинку пластикового стула, куря косяк; она в черных мужских штанах с прорезями на коленях; ее ноги в разбитых мотоциклетных сапогах лежат на столе.

Гребаные отбросы.

– Так, так, так, – кашляет Кью, задержав дым в легких. – Не наш ли это новый сосед, Гавайи 5-0. Все поздоровайтесь с Гавайи 5-0.

– Привет, Гавайи 5-0, – протяжно произносит клан, не поднимая глаз.

– И где же луау*? – выдыхает Кью и передает косяк направо.

Мне хочется закричать, что у меня нет времени на ее чушь, но я ухмыляюсь, сдерживая ярость и поднимаю пустые бутылки из-под воды.

– Знаешь, где я могу их наполнить?

В ее глазах цвета гангрены появляется дьявольский блеск; она выпрямляется на стуле, опускает ноги на пол, широко расставляя их, как мужик.

– Вода только для работников, Серфербой.

Кью оглядывает меня с ног до головы. Ее брови и ресницы густые и темные; желто-зелено-коричневые дреды перевернуты на макушке и лежат на одном плече, заканчиваясь где-то ниже полных сисек, которые она прячет под мешковатой футболкой. Золотое кольцо в носу поблескивает на свету, когда она широко улыбается, решив, что ей нравится то, что она видит.

Меня не интересует это дерьмо.

– Знаешь что? Я найду воду где-нибудь в другом месте. Спасибо.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но звук пластикового стула, скребущего по полу, останавливает меня.

– Подожди.

Я поворачиваю голову в ее сторону с намертво приклеенным выражением на лице «не заинтересован в вашем дерьме».

– Давай совершим небольшую экскурсию. Я хочу тебе кое-что показать.

– У меня нет времени на…

– Слушай, ублюдок. Я позволила тебе остаться в моем замке прошлой ночью. Я дала тебе защиту от «Бонис». Я, блять, накормила твою задницу. Ты можешь уделить мне пять минут.

Она права. Может, мне и не нравится эта сучка, но сейчас она – лучший ресурс, который у меня есть.

– Хорошо. Пять.

– Прости, я думаю, ты хотел сказать: «Спасибо, ваше величество», – Кью встает и драматическим жестом перебрасывает свои дреды через плечо.

– Спасибо, – выдавливаю я, когда Кью отходит от стола, жестом приглашая меня следовать за ней и щелкая своими ногтищами.

– Нам нужно будет поработать над последней частью, – клохчет она.

Я чувствую на своей спине взгляды всех, кто находится в фуд-корте, пока мы идем по залу и проходим через барную дверь рядом с одним из прилавков.

– Ты когда-нибудь видел «Чарли и Шоколадная фабрика», Серфербой?

– Ээ, да. И что? – раздраженно отвечаю я, когда мы поворачиваем и проходим по узким, неосвещенным коридорам за кухонными помещениями.

Кью дергает защелку на тяжелой металлической двери и рывком открывает ее. За ней оказывается металлическая лестница.

– Я собираюсь показать тебе версию от 23 апреля, – Кью ухмыляется и жестом приглашает меня первым подниматься по лестнице.

Да пошло оно все. Теперь еще и в кроличью нору.

Ни хрена не вижу на лестничной площадке, но после того, что я нашел на верхней ступени последней темной лестницы, по которой поднялся, я почти уверен, что ничего хуже увидеть уже нельзя. Когда добираюсь до верхней площадки, вытягиваю руки перед собой и чувствую гладкую поверхность металлической двери.

– Открывай, – говорит Кью позади меня. Нахожу ручку и толкаю дверь.

Когда дверь распахивается, солнце ударяет мне в лицо так сильно, что, черт возьми, почти ослепляет меня. Я прикрываю глаза предплечьем, а Кью хихикает у меня за спиной.

– Иди.

Я выхожу на крышу, и первое, что замечаю, – это птичье кудахтанье, – за миг до того, как что-то огромное пролетает мимо моего лица.

– Да чтоб вас, – я опускаю руку и, прищурившись, смотрю в ту сторону, куда оно полетело – и вижу гребаную летучую курицу, приземляющуюся на крышу пластикового игрового домика, окруженного проволочной сеткой.

По меньшей мере еще шесть толстожопых курочек находятся внутри креативного курятника, и все они таращатся на меня своими беспокойными янтарными глазками.

– Вот это, Стерва, – кивком указывает Кью в сторону шара из перьев, что чуть не снес мне голову. – Мы выпускаем ее днем, потому что… ну, она превращается в адскую тварь, если этого не сделать.

Я с неверием оглядываюсь по сторонам. Кью была права. Это место – что-то безумное. Много рядов синих пластиковых бочек для сбора дождевой воды; десятки емкостей – все, от старых стиральных машин до шин заполнены самыми большими фруктовыми и овощными горшочными растениями, которые я когда-либо видел. А за садовой свалкой находится огромный надувной бассейн, окруженный мебелью из разных гарнитуров для патио.

– Ты все это сделала? – спрашиваю я, стараясь игнорировать ту тварь, наблюдающую за мной.

– Ща-аз, – фыркает Кью, морща нос. – Я же сказала тебе, что я здесь королева. Я ни хрена не делаю. Всё это сделали мои люди, – Кью обводит рукой свои владения, поворачивается и идет по дорожке, отделяющей зону сбора воды от сада.

– Где вы, ребята, взяли всё это барахло? – спрашиваю я, следуя за ней в нескольких футах.

Кью пожимает плечами:

– В Уолмарте.

Я фыркаю от смеха, когда она останавливается рядом с пропановой походной плиткой, у бочек с водой.

– Лизол пробирался туда с болторезом каждые несколько дней, чтобы украсть разное дерьмо из садовой секции. Опи воровал цыплят, инструменты и всякую хрень с фермы где-то неподалеку. Прыщавый спёр этот бассейн у какого-то ребенка прямо с заднего двора.

– Это твои «разведчики»?

– Были. Пока не появились «Бонис». – Что-то отражается на лице Кью, прежде чем она щелкает пальцами по чайнику, стоящему на одноконфорочной плитке.

– Ты должен вскипятить ее, прежде чем пить…

– Я думал, ты сказала, что вода для работников.

– Вот почему я привела тебя сюда, Серфербой, – Кью указывает рукой вдаль. – Видишь ту аптеку, примерно в двух кварталах отсюда? Так вот, «Бонис» уже вломились туда, но я знаю, что там должно остаться хорошее дерьмо. Ты выяснишь это для меня, а я дам тебе столько воды, сколько ты сможешь выпить. Принеси мне тампоны и туалетную бумагу... – кошачьи глаза Кью устремляются на юг, а уголок одной изогнутой брови ползет на север, – и я буду твоим лучшим сраным другом.

Я открываю рот, чтобы сказать ей, что не останусь, но кое-что из сказанного заставляет меня прикусить язык.

Там есть аптека.

Через гребаную улицу.

Я вздыхаю и провожу рукой по лицу.

– Хорошо. Но сначала мне нужна вода.

***

луау* – гавайская вечеринка или праздник

ГЛАВА

IX

Уэс

Два квартала.

Я вешаю пустой рюкзак Рейн на свое здоровое плечо и открываю дверь. Может я и ублюдок, но даже я не могу позволить умереть парню на полу в заброшенном торговом центре, не проверив сначала, нет ли лекарств в аптеке неподалеку.

Боже, лучше, чтобы ты это видел. За это мне полагается много, очень много баллов.

Солнце уже начинает опускаться за сосны, которые сразу за рампой, поэтому я ускоряю шаг, пересекая парковку. Напрягаю слух, пытаясь уловить звуки опасности, но вокруг пугающе тихо. На дороге перед торговым центром стоит несколько машин, но они неподвижны и беззвучны. Вместо урчания двигателей и автомобильных гудков я слышу только звуки птиц и хруст битого стекла под ногами.

Будто в заброшенном городе. А звуки – как в про́клятом заповеднике. И на мгновение мне кажется, что я действительно последний придурок на земле.

Именно так я представлял себе 24 апреля. Никаких людей. Никакой арендной платы. Никаких споров о том, покидать кого-либо или нет. Только я и неисчерпаемые ресурсы земли.

Только в моей голове это выглядело намного лучше.

Я переступаю через поврежденную секцию ограды из металлической сетки и внимательно изучаю улицу в обоих направлениях. Аптека находится так близко, что я мог бы быть там примерно через две минуты, если бы шел вдоль дороги, но, учитывая, что последний ублюдок, которого я видел идущим по ней, все еще лежит на асфальте примерно в пятидесяти ярдах (45м.) от меня, – решаю перебежать улицу и пройти за стрип центром*.

Достаю пистолет и двигаюсь вдоль стены кирпичного здания, стараясь, чтобы гравий не слишком громко скрипел под моими ботинками. Чем дальше удаляюсь от дороги, тем хуже запах. Я игнорирую его, как вонь из очередного переполненного мусорного контейнера, пока не узнаю.

Так же пахло в доме Рейн, когда я нашел ее родителей.

Мой желудок скручивает, а сердце колотится, когда делаю вдох и заглядываю за угол.

Ага.

Там действительно лежит мертвое тело.

Мертвое тело, которое грызет свора гребаных собак.

Я подавляю рвотный позыв, но звук не остается незамеченным. Одна голова поднимается и поворачивается в мою сторону. Затем другая. И еще одна. К тому времени, когда начинает раздаваться лай, я уже пролетел половину расстояния до мусорного контейнера за зданием. Хватаюсь за верх и запрыгиваю в тот момент, когда на меня налетает дюжина паршивых собак. Спасибо, блять, крышка была закрыта. Собаки лают, рычат и скребут когтями по стенкам металлического ящика, на котором я стою. Пока перевожу дыхание, стараюсь не смотреть на труп, валяющийся на земле в нескольких футах от меня.

Думай, ублюдок.

Бросаю взгляд направо. Аптека находится рядом с торговым центром. Они разделены парковкой, но это слишком далеко, чтобы успеть добежать до нее. У меня нет еды – я освободил рюкзак перед уходом, чтобы в него поместилось больше припасов и… я не стреляю в золотистых ретриверов и лабрадуделей.

Одна из собак взвизгивает и сбрасывает со спины собаку меньшего размера.

Черт, они теперь пытаются взобраться друг на друга.

Взобраться…

Я задерживаю дыхание, пока изучаю здание. Затем – выдыхаю, когда замечаю то, что ищу.

Пожарная лестница.

Однако лестница примерно в сорока футах (12м.) отсюда.

Внизу раздается еще больше повизгиваний и рычания, пока я пытаюсь понять, как отвлечь этих ребят на достаточно долгое время, чтобы успеть пересечь тротуар. Половина из них все еще в ошейниках, так что я знаю, что они недолго пробыли на улице. Уверен, если бы у меня был теннисный мяч, большинство из них по привычке погналось бы за ним.

Они не хищники, они просто дико голодны.

За торговым центром дует легкий ветерок, усиливая запахи смерти и того, что разлагается в мусорном контейнере. Я натягиваю рубашку на нос и рот, изо всех сил стараясь сдержать рвоту, когда мой взгляд падает на табличку рядом с одной из металлических задних дверей.

«Пекарня Парксайд».

Пекарня.

Еда!

Так и не закончив составлять свой план, я встаю на колени, запускаю руку в ожерелье из собак подо мной, хватаюсь за ручку сдвижной боковой дверцы мусорного контейнера и подвигаю эту хреновину.

Начинается какое-то безумие – эти сволочи царапаются, прыгают и перелезают друг через друга, пытаясь проникнуть внутрь. Я отдергиваю руку как раз в тот момент, когда джек-рассел-терьер с оскалившейся пастью забирается на самый верх собачьей кучи. Он вгрызается в бумажный пакет, вытащив его из квадратного отверстия и разрывает его, яростно мотая головой. Я даже не смотрю, что оттуда выпадет. Что бы это ни было, этого достаточно для отвлечения. Я спрыгиваю на землю и бросаюсь к лестнице.

Стискиваю зубы и стараюсь не смотреть на растерзанное тело на земле, когда пробегаю мимо него, но замечаю периферийным зрением фиолетовые дреды, и они мне говорят больше, чем я хотел бы знать.

Я не первый скаут, которого Кью послала на это задание.

Желчь подступает к горлу, но я сдерживаю ее и бегу быстрее. Когда добираюсь до лестницы без преследования, то решаю не останавливаться и даже не смотрю по сторонам, прежде чем преодолеть расстояние между торговым центром и аптекой, и не притормаживаю. Мне надоело быть осторожным. Пора покончить со всем этим. Я просто хочу войти, выйти и убраться нахуй из «Притчард Парка» навсегда.

Достаю пистолет и проскальзываю через разбитую раздвижную стеклянную дверь. В прошлом я старался ходить бесшумно из осторожности, но сейчас, честно говоря, я надеюсь, что внутри кто-нибудь есть. Во мне растет ярость, которую я был бы не прочь выплеснуть на мото-уродов.

Нахер Квинта за то, что он умудрился получить смертельно-опасное ранение.

Нахер Картера за то, что у него есть пульс.

Нахер мудаков Всемирного здравоохранения за их делишки.

Нахер Кью за то, что послала меня на миссию для смертников.

Нахер Рейн за то, что заставляет меня хотеть верить в дерьмо, которого, как доказала история, у меня никогда не будет.

– Если здесь кто-нибудь есть, выходи на хрен! – рычу я, озираясь по сторонам.

Тишина.

– У тебя три секунды, чтобы выйти, или я пристрелю твою задницу на месте!

Никаких звуков чьего-либо присутствия. Лишь только шум в ушах после бега и от моего нерастраченного гнева. Я быстро осматриваю то, что осталось в магазине. Кассовая стойка разграблена. На полках не осталось ни одной пачки сигарет, ни одного шоколадного батончика или пакета чипсов, но остальная часть магазина выглядит почти без изменений.

Думаю, косметика и поздравительные открытки не то чтобы в приоритете, когда ты думаешь, что мир рушится.

Аптека находится в дальнем углу, за всей этой хренью круглосуточного магазина, поэтому я расстегиваю рюкзак и иду по проходам, забрасывая в него разное дерьмо по пути. Тампоны, зубная паста, шампунь, дезинфицирующее средство для рук, протеиновые батончики, арахисовое масло… Я не могу поверить, что вся эта фигня до сих пор здесь. Если бы это место находилось во Франклин-Спрингс, то было бы захвачено бандитами несколько недель назад.

Вот дерьмо.

Осознав это, я останавливаюсь и бегу прямо за аптечный прилавок.

Парни «Бонис», вероятно, дежурили здесь 24/7... вплоть до вчерашнего дня. Они, как и все остальные, думали, что миру придет конец, поэтому шлялись по улице, надирались и убивали пешеходов ради забавы. Я видел их. Но когда они наконец избавятся от похмелья и поймут, что конец света не наступил, и все это было просто обманом…

Гул двигателей мотоциклов вдалеке подгоняет меня, когда я просматриваю названия, напечатанные непонятным латинским языком на одинаковых белых пузырьках, стоящих рядами.

Чтоб их черти драли!

Я не могу прочесть ни одну. Никто никогда не водил меня к врачу, когда я был ребенком. Мне знакомы только те препараты, которые имеют ценность на улицах, и, конечно, их уже давно нет.

Рейн знала бы, что искать.

Рейн.

Я расстегиваю внешнюю сумочку-карман на ее рюкзаке и читаю этикетку на таблетках, которые она стащила из дома Картера для меня: «Кефлекс (цефалексин) в капсулах, 250 мг».

Целу́ю этикетку и бросаю почти пустую бутылочку обратно в рюкзак. Рев двигателей становится громче, когда я просматриваю полки в поисках чего-либо, начинающегося на букву «К».

Забудь о лекарствах! Беги, придурок!

«Эпинефрин»… «Флуразепам»... Давай! Сейчас же!

«Глюкофаж»… «Гидралазин»…

Что ты делаешь? Как ты думаешь, этот мальчишка Квинт был бы сейчас здесь и искал бы для тебя лекарства? Беги, мать твою!

«Кеппра» – нет. Дерьмо. Слишком... «Кефлекс»!

В тот момент, когда мои пальцы касаются бутылочки с антибиотиками на пятьсот миллиграммов, хруст битого стекла под каблуками пригвождает меня к месту.

Я слышу ругань, как раз перед тем, как звук чего-то разбитого эхом отражается от высокого потолка.

– Они забрали все чертовы сигареты! – произносит чей-то низкий голос.

Я присаживаюсь на корточки между двумя аптечными полками, когда вторая пара ног с хрустом входит в магазин.

– Вот блин, – говорит более молодой голос так тихо, что я едва слышу его. – Они забрали все шоколадные батончики «Мистер Гудбар».

– К черту батончики! – орет старший мудила, и слышится звук падающих на пол пустых коробок. – Если ты не найдешь мне сигарету, чашку кофе и что-нибудь от этой чертовой мигрени в ближайшие пять минут, я надеру тебе задницу, малец.

– Я…

– Четыре минуты!

– Ладно, хорошо.

Я расстегиваю молнию рюкзака медленно, сантиметр за сантиметром, и, как можно тише засовываю туда пузырек с «Кефлексом».

– Я проверю, нет ли кофейника в комнате отдыха, – недовольно бормочет старший урод. – Если кто-нибудь попытается войти в эту дверь… пристрели их.

Дерьмо.

Я оглядываюсь вокруг, отчаянно пытаясь найти лучшее место, чтобы спрятаться. Полки с лекарствами расположены перпендикулярно аптечному прилавку, так что, даже сидя на корточках, я буду заметен. Единственное безопасное место было бы под прилавком, но со всем дерьмом в этом рюкзаке я никак не смог бы добраться туда без шума.

Поэтому, я делаю единственное, что могу – обхватываю обеими руками гладкую деревянную рукоятку Магнума 44-го калибра, принадлежавшего отцу Рейн, и молча молюсь своему новому другу, Богу.

– Эй, Вайп, я нашел коробку Вирджинии Слимс! (Virginia Slims)

– Я не курю вагинальную слизь (Vagina Slimes)! – голос мудака звучит намного громче, чем раньше.

Ближе.

Каждый мускул в моем теле напрягается, как и палец на спусковом крючке, когда старая мразь появляется в поле зрения. Его редеющие седые волосы собраны сзади в низкий хвост. На огрубевшей, загорелой коже заметны следы от оспин. Его пивной живот выступает перед ним на целый фут. На черной байкерской куртке заметны, нанесенные краской из баллончика, неоново-оранжевые полоски, похожие на кости скелета.

Он останавливается прямо перед прилавком, и мой палец сжимает спусковой крючок. Но он меня не видит. Вместо этого урод поворачивается спиной и достает бутылку «Экседрина» с полки напротив кассы.

– Может, пока я здесь, стоит прихватить немного Вагисила для твоей киски? – он закашливается от смеха и прислоняет кулак ко рту, пока я смотрю на ствол своего пистолета, целясь прямо в его лысину.

Мое сердце колотится так сильно, что я чувствую, как пульсирует и набухает каждая вена, как кровь нагнетается в мышцы. Мне знакомо это чувство. Именно так я чувствовал себя каждую ночь, лежа в незнакомой постели, сжимая в руках какое-нибудь оружие, которое я прятал под подушкой, и ожидая, что какой-нибудь другой лысеющий кусок дерьма c пивным животом придет ко мне.

Этот пузатый бони открывает крышку бутылочки «Экседрина» и бросает несколько таблеток в рот, прежде чем повернуть голову куда-то вне моего поля зрения.

– Что ты делаешь, пацан?

– Я просто хочу взять лекарства от аллергии. Эта пыльца убивает меня.

– Пыльца убивает тебя?

Старый хрен качает головой, и я знаю, что будет дальше еще до того, как это происходит. Он обзовет пацана маленькой сучкой и швырнет в него бутылочку «Экседрина».

Ублюдок поворачивает голову в сторону, поэтому я целюсь ему в висок.

– Пыльца убивает тебя? – он повышает голос, делает замах и пускает в полет обезболивающие.

Я слышу, как они отскакивают от чего-то, перед тем как с грохотом упасть на пол.

– Как, черт возьми, вместо сына у меня оказалась киска? Я должен был положить подушку тебе на лицо в тот день, когда твоя мать высрала тебя!

Мои пальцы сжимают пистолет. Я бы хотел попасть в шею этому ублюдку.

– Извините, сэр, – бормочет мальчишка.

– Убирайся нахуй с глаз моих! – кричит придурок, махнув рукой в сторону аптеки.

Дерьмо.

Между дверью аптеки и мной примерно три прохода с лекарствами, но стеллажи открытого типа, поэтому я могу видеть всё. Дверная ручка медленно поворачивается вниз. Дверь со скрипом распахивается. Вижу рваные джинсы и оранжево-черный худи, с изображенным на нем скелетом; взлохмаченные волосы – ребенку не может быть больше четырнадцати.

Он весь сгорбился, будто хочет стать меньше и сжиматься до тех пор, пока не исчезнет, и мальчик слишком занят рассматриванием пола, чтобы заметить мужчину, прячущегося на виду, в десяти футах (3м.) от него.

Что-то на полке перед ним привлекает его внимание, и он наклоняется ниже, чтобы взять маленькую фиолетовую коробочку.

«Зиртек». Спасибо, черт возьми.

Возьми это и уходи. Возьми это... и…

Глаза парня внезапно поднимаются, как будто я произнес это вслух, и останавливаются прямо на мне.

Ну, один из них.

Другой – распух, закрылся и почернел.

Его здоровый глаз увеличивается, когда он замечает мой пистолет, поэтому я быстро опускаю ствол и подношу палец к губам.

Пожалуйста, не заставляй меня стрелять в тебя, малыш. Ради всего святого…

Мальчик напрягается, но не из-за меня. Из-за звука шагов в проходе позади него.

– Эй, ты, маленький членосос... – В проходе появляется Дражайший Папочка, и я даже отсюда ощущаю запах перегара. – Найдешь кофейник на…

Его налитые кровью глаза-бусинки перемещаются по направлению взгляда сына и в ту секунду, когда они останавливаются на мне, я поднимаюсь.

С рюкзаком в одной руке и пистолетом – в другой, я бегу к прилавку, надеясь перелететь через него до того, как ублюдок успеет прицелиться, но звук удара по человеческому телу останавливает меня.

Мужчина выкрикивает несколько отборных ругательств в адрес ребенка, но я не слушаю. Всё, что слышу – удар. Я и на своей челюсти ощущаю его, точно так же, как в первый раз, когда меня ударили по рту. Резкая боль, а за ней чувство унижения.

Фразы подобные «Пристрели его, тупица» и «Дай мне этот гребаный пистолет. Я сделаю это сам» – скатываются с моей спины и опускаются на пол бессмысленной грудой слогов, когда я поворачиваюсь и смотрю в лицо каждому ублюдку, который когда-либо поднимал на меня руку.

Ярость, которая копилась во мне весь день, теперь похожа на крошечную спичку… которую только что бросили в канистру с бензином.

Я перестаю контролировать свое тело – делаю это добровольно – и наблюдаю, подобно зрителю, как сам бросаюсь прямо на этот кусок дерьма.

Крысиные глазки расширяются от шока как раз перед тем, как мое плечо врезается в его раздутый живот, заставляя эту мразь отшатнуться назад и упереться в стену.

Сначала до моего мозга доходят звуки: что-то пластиковое с грохотом падает на пол, ботинки шаркают по грязному полу. Затем слышу, как костяшки пальцев врезаются в зубы, а потом мелодичный звон этих зубов, падающих на плитку. А дальше начинают проявляться физические ощущения: прилив адреналина в крови, резкая боль в правой руке каждый раз, когда кулак соприкасается с его лицом, восхитительное напряжение мышц в левой руке, пока я удерживаю подонка в вертикальном положении у стены. Смутно отмечаю размахивающие руки и грязные пальцы, которыми он пытается дотянуться до меня, но ублюдок не может причинить мне боль.

Никто не может.

Больше нет.

Кровь стучит в ушах, но до меня доходит новый звук и возвращает к реальности, подобно ведру холодной воды.

Это тихий, дрожащий голос, неуверенно требующий, чтобы я отошел. Черт. Ребенок.

Я отпускаю его старика и отступаю с поднятыми руками, и обмякшее тело ублюдка сползает по стене.

– Назад, – снова говорит он, наставив дрожащими руками на меня 32 калибр.

Я делаю, как он сказал. Костяшки пальцев кричат от боли, а грудь высоко поднимается при каждом вздохе.

– Самое время, ты, кусок дерьма, – выплевывает старик сквозь разбитые в лохмотья губы.

Его глаза сильно опухли. Из сломанного носа кровь течет рекой по рту и подбородку. Он поворачивает голову к пацану и бормочет:

– Пристрели его, тупо... – Но он не получает возможности закончить приказ.

Пуля над правым глазом заставляет его замолчать навсегда.

Вздрагиваю, когда звук выстрела эхом разлетается по помещению. Поворачиваюсь, все еще держа руки поднятыми, и смотрю в лицо виновнику выстрела. Мальчишка стал выше ростом, его лицо выражает решимость, здоровый глаз прищурен.

Он не смотрит на меня, когда опускает пистолет, и обращается не ко мне, заявляя:

– Я не тупой.

Ярость и напряжение уходят – атмосфера становится тяжелой, удушающей.

Это мир, в котором мы теперь живем.

Никакие социальные работники не пришли на помощь этому ребенку.

Никакое Управление по делам семьи и детства.

Ни копы, ни судьи, ни семейные адвокаты не собирались бороться за него.

Так же никто не станет изучать это место преступления.

Это новая система правосудия.

И прямо сейчас я боюсь спросить себя, какая из них лучше.

Пацан наконец смотрит на меня – шок сменяется стыдом, пока он ждет слов от меня, но мне нечего ему сказать.

Вместо этого я хватаю свой рюкзак – боль пронзает почти каждую мышцу, сустав и ребро в моем теле – и направляюсь к мальчишке по дороге к выходу.

Я останавливаюсь перед ним, прежде чем уйти, нерешительно кладя руку на дрожащее плечо ребенка.

– Пусть идут нахер, – выплевываю я, не сводя глаз с пустого прохода за дверью и представляя пустую жизнь, ожидающую меня за ней. – Скажи: «Пошли они все…» и продолжай жить.

***

стрип центр* или стрип молл (strip shopping center or strip mall ) – небольшой торговый центр, где магазины расположены в ряд; с отдельной парковкой.

ГЛАВА

X

25 апреля. Рейн

Я просыпаюсь от сна без сновидений только для того, чтобы обнаружить, что лежу в непроглядной кошмарной тьме.

Когда сажусь и моргаю в темноте, майка спадает с обнаженной груди на колени. Правое бедро чертовски болит от лежания на фанерном полу. Рассеянно потираю его, ожидая, пока мои глаза привыкнут к темноте. Должно быть, я проспала весь остаток дня и пол ночи. Из коридора больше не проникает ни крупинки дневного света.

Но мне не нужен свет, чтобы знать, что Уэса нет.

Я чувствую это.

Его тепло, запах, его скрытая внутренняя энергия – этого больше нет. Единственное доказательство того, что он вообще был здесь, – одежда, накинутая на мое обнаженное тело, и карманный нож, вложенный в руку.

Он мог заодно вонзить его мне в сердце.

Я сжимаю шероховатую рукоятку так сильно, как только могу. Сдавливаю до тех пор, пока мои ногти не вонзаются в ладонь, а бицепсы не начинают дрожать. И даже сильнее, чем зажимаю глаза, изо всех сил стараясь сдержать слезы.

Припасы. Укрытие. Самозащита.

Уэс оставил мне последнюю, недостающую для выживания, по его мнению, вещь и ушел.

Его нет.

Прекрати. Может быть, ему просто нужно было в туалет. Может быть, он пошел искать воду.

Я натягиваю толстовку через голову и пытаюсь нащупать свои джинсы.

О Боже. Может быть, у него неприятности.

Мое отчаяние поглощается беспокойством и заставляет меня карабкаться вниз по лестнице домика на дереве. Я спотыкаюсь о свои ботинки внизу и задерживаюсь ровно настолько, чтобы сунуть в них ноги.

Мое зрение приспосабливается к темноте, позволяя не задевать края и углы книжных полок, пока я пробираюсь мимо. Шаги звучат глухо и тяжело, как будто горе, которое несу, имеет реальный вес.

Пожалуйста, пусть с ним всё будет в порядке. Пожалуйста, Боже. Я сделаю все что угодно.

В коридоре тихо, если не считать одиноких сверчка или лягушку. Но я нарушаю эту тишину: шлепая по лужам, в которые случайно попадаю, и задевая разбитую плитку, которая потом разлетается по грязному полу.

Мой мозг обманывает меня: я вижу гавайские принты и незабываемые глаза в каждом отражении и тени, пока иду. Наконец, замечаю фонтан и ахаю, когда рядом с ним вырастает силуэт мужчины. Надежда наполняет мое сердце и затем вырывается со свежей слезинкой, когда фигура вскидывает винтовку к плечу.

– Не стреляй. – Я поднимаю руки вверх. – Это Рейн.

– Черт возьми, Рейн! Ты еще здесь? – Голос Картера эхом разносится по атриуму, когда он опускает оружие и бежит ко мне.

Мой бывший парень притягивает меня к своей груди длинными руками, и я переживаю уже второе déjà vu с прошлой ночи. Картер обнимал меня вот так, прежде чем узнал, что мы с Уэсом вместе. Когда он все еще думал, что я принадлежу ему.

Единственная причина, по которой Картер обнял бы меня так сейчас, это если…

– Он ушел, да?

Тело Картера напрягается. Затем он кивает, опуская подбородок мне на макушку.

– Никто не видел его со вчерашнего дня. Или тебя. – Картер опускает руки и делает шаг назад, чтобы посмотреть мне в лицо. – Но ты здесь.

Я не вижу его лица, но по тону голоса знаю, что он улыбается.

Уэса нет, и Картер улыбается.

Я тоже делаю шаг назад.

– Кто-нибудь знает, куда он пошел? Мы должны найти его, Картер. Что, если Уэс ранен?

– Он, блять, не ранен, – бросает Картер, направляясь к фонтану.

Парень наклоняется и поднимает что-то с земли. Это размером и формой примерно с небольшой валун.

– Я нашел это сегодня вечером, когда делал обход. – Он указывает пальцем на южный коридор. – Сразу перед дверями внутри главного входа.

Картер протягивает большой сверток. Он тяжелый, и ткань грубая на ощупь, но не осязание подсказывает мне, что я держу свой собственный рюкзак, а запах. Тонкий аромат папиных сигарет и маминого кофе с фундуком, который обычно задерживался на всем, до чего только мог дотянуться. Он поражает ошеломляющим ударом, от которого у меня перехватывает дыхание и начинают гореть глаза.

– Там полно припасов, – тон Картера самодовольный и обвиняющий. – Я понял, что это твое, из-за брелока, висящего на молнии. Сначала подумал, что ты, должно быть, оставила его для Квинта перед отъездом, но раз ты все еще здесь...

– Он оставил это для меня.

У Картера хватает порядочности закрыть рот, когда я прижимаю плотно набитую сумку к груди.

Такой размер как раз то, что нужно. Будто все, что я потеряла, втиснули внутрь.

Родителей, дом, мою прежнюю жизнь.

Моего Уэса.

Я чувствую их запах на холщовой ткани, чувствую их вес в своих руках.

Но они не здесь.

Они ушли и никогда не вернутся обратно.

Дохожу до фонтана, прежде чем мои колени подгибаются. Обвив своим телом рюкзак и держась за него изо всех сил, я соскальзываю на пол и раскачиваюсь вперед и назад.

Мои глаза устремлены в пустоту, и это именно то, что я чувствую.

Пустоту.

Она глубокая, широкая, темная и влажная.

Она имеет застаревший запах сигарет и утреннего кофе.

Она клубится вокруг меня, как кладбищенский туман. Застилает мое зрение. Замораживает мою боль.

«Все это неважно», – шепчет она. Пустота всегда знает, что сказать.

Но потом я чувствую, как что-то еще оборачивается вокруг меня. Что-то теплое, надежное и чудесное.

Тяжелое, как рюкзак, но стоит на земле.

И тоже пахнет домом, по-своему.

Он реален, и он здесь, и когда я замечаю нежность и обеспокоенность в его глазах, туман рассеивается.

И появляется боль. Она пронзает меня, как ржавое мачете, и я зарываюсь лицом в футболку Картера. В этот момент мои эмоции решают найти выход и полагают, что это вполне подходящее и безопасное место для них.

Я плачу и скорблю, и сжимаю в кулаках мягкий хлопок, пока Картер успокаивает меня и притягивает ближе.

Что только заставляет меня плакать еще сильнее.

Не из-за всего того, что потеряла.

А из-за того, что одно получила обратно.

Моего лучшего друга.

– Картер? – доносится дрожащий голос из конца коридора, ведущего к главному входу.

– Да? – отвечает он в темноту, прочищая горло.

– Я не знаю, что делать, чувак. Ему… ему становится все хуже.

– Ламар? – Я вытираю глаза и сажусь.

– Рейнбоу? – Радость в голосе Ламара удивляет меня. – Рейнбоу! Ты все еще здесь!

Звук кроссовок, дробящих плитку, эхом разносится по коридору. Он достигает меня раньше, чем становится различима фигура Ламара.

– Ты должна прийти. Прямо сейчас. Он… Я не могу… Я не… ты должна помочь ему, Рейнбоу. Пожалуйста! – голос Ламара срывается, напоминая мне насколько он юн.

Четырнадцать? Может быть, пятнадцать?

Я была так поглощена своим собственным дерьмом, что ни разу не подумала, как все это должно быть тяжело для него. Под всеми этими понтами он все еще просто ребенок.

Я вытягиваю руки и позволяю ему поднять меня на ноги, жалея, что тепло руки Картера оставляет меня. Мне не нужно оборачиваться – знаю, что мой друг принесет рюкзак.

Картер всегда носил его в школе.

Когда Ламар тянет меня к магазину смокингов, я замечаю первые рассветные лучи, проникающие через разбитые окна в дверях главного входа. Они освещают дверной проем магазина «Хелло Китти», где Уэс сказал мне, что никогда не будет пытаться удержать меня.

Если бы только я лучше старалась убедить его остаться.

«Или, может быть, мне следовало согласиться уйти с ним, как он хотел», – думаю я, следуя за Ламаром в магазин смокингов, но когда обхожу прилавок и вижу тело Квинта, дергающееся в конвульсиях на полу, то знаю, что это неправда.

Именно здесь я должна быть.

На самом деле, это единственное место, где я хочу быть.

Никаких запахов. Никаких триггеров. Никаких разъяренных групп людей. Никаких трупов.

Здесь у меня есть цель. Здесь у меня есть друзья. Там снаружи…

Мысленно я вновь открываю крепость под названием «Дерьмо, о котором я больше никогда не буду думать, потому что все это не имеет значения, и мы все умрем», собираю все, что находится снаружи: мой старый дом, тела, погребенные в свежей земле, красивый парень в гавайской рубашке, который спас мне жизнь и разбил мое сердце, мотоциклы, бродячие собаки, дома на деревьях, горящие здания – и запихиваю всё это внутрь.

Затем я расстегиваю рюкзак, который Картер водрузил на прилавок, и принимаюсь за работу.

ГЛАВА

XI

1 мая (неделю спустя). Рейн

– Ты съел свой завтрак! – веселый голос Картера нарушает тишину в магазине смокингов, когда его шесть футов и три дюйма заполняют дверной проем.

– Да… – Квинт прочищает горло. – В этот раз снова смог его удержать.

Светлое лицо Картера темнеет, когда он быстро переводит взгляд с меня на парня, сидящего рядом со мной за прилавком.

– Это здорово, мужик, – отвечает он с улыбкой, и только я знаю, что она фальшивая.

Мне знакомы все его улыбки.

– Твоя медсестра ела что-нибудь сегодня? – Взгляд Картера скользит по мне.

Квинт пожимает плечами, а я опускаю глаза и натягиваю рукава своей толстовки на ладони.

Картер сжимает свои полные губы в тонкую линию и слегка кивает.

Благодаря антибиотикам, дезинфицирующему средству для рук и марле, которые я нашла в рюкзаке, мне удалось справиться с инфекций, удалить стекло из шеи и каким-то чудом не дать Квинту истечь кровью во время перевязки. Но понимание того, что именно Уэс доставил эти средства, увеличило рану в моем сердце.

– Рейн… могу я поговорить с тобой снаружи?

Я сжимаю рукава толстовки в кулаках и качаю головой.

– Не снаружи на улице, только… в коридоре.

Квинт подталкивает меня локтем:

– Иди, девочка. Ты уже несколько дней не выходила из этой комнаты. Я буду в порядке.

Пыхтя от недовольства, заставляю себя встать. Каждая мышца в моем теле радуется тому, что наконец-то задействована, когда следую за Картером к двери. Оказавшись в коридоре, прислоняюсь к стене магазина смокингов и смотрю прямо перед собой.

– Ты даже не взглянешь на меня?

– Ну, почему же… если ты встанешь здесь, – я указываю на стену напротив себя кулаком в рукаве, а затем прижимаю костяшки пальцев к губам.

Черный хлопок больше не пахнет домом.

Благодарю тебя, господи.

– Э-э… ладно. – Картер появляется в поле зрения. Брови вопросительно изогнуты, руки в карманах. – Так лучше? – Я киваю.

– Думаю, это ответ на мой вопрос.

– Какой вопрос? – бормочу я в рукав толстовки.

– Мне дали одно поручение. Я подумал, было бы весело, если бы ты пошла со мной, но, видя, что ты даже не смотришь на выход, предполагаю, что это – «нет».

– Да, это значит «нет». Мы закончили? – я закрываю глаза и поворачиваюсь, направляясь в магазин, не желая случайно увидеть то, что находится снаружи тех дверей. В моем сознании все это исчезло. И я хочу, чтобы именно так и оставалось.

– Рейн…

Длинные пальцы Картера обхватывают мой бицепс, и я слабею, позволяя ему прижать меня к своей груди без малейшего протеста. Мне ненавистно, как сильно я нуждаюсь в его объятиях. Хоть чьих-то объятиях.

– Ты ничего не ела несколько дней. Не выходила из торгового центра с тех пор, как приехала сюда. Черт возьми, ты с трудом вышла из магазина смокингов. Только носишься с Квинтом и Ламаром. Я понимаю твое желание помочь и все такое, но тебе нужно сделать перерыв и подышать свежим воздухом, пока не свихнулась.

– Этот воздух неплох.

– Может быть, мы могли бы прогуляться здесь, а потом… пойти поздороваться с моими родителями? Они спрашивали о тебе.

– Ну, ты можешь сказать им, что я здесь, – я распрямляю позвоночник и отстраняюсь от него.

Картер раздраженно проводит рукой по своим распущенным кудрям. Затем его глаза расширяются, а губы изгибаются, позволяя понять, что он, вероятно, задумал что-то плохое.

– Знаешь что? Я так и сделаю. Сейчас вернусь.

Я смотрю, как он уходит длинными, решительными шагами, а затем плетусь обратно в безопасность магазина «Савви Формалвэа». Квинт одаривает меня ухмылкой. Я обмотала его шею таким количеством марли, что повязка похожа на подгузник. У него запавшие глаза и пересохшие губы. Но тот факт, что он находится в вертикальном положении и улыбается, представляется мне горстью блесток, посыпанных сверху отстойника с черной жижей, которой является моя жизнь.

Особенно когда Квинт проводит рукой перед марлевым колье и хрипло произносит:

– Я вижу, ты пялишься на мой жемчуг.

– Поймал, – фыркаю я.

– Мучитель, – Квинт морщится и сдерживает смех, когда я присоединяюсь к нему за стойкой. – Итак, ты собираешься мне рассказать в чем дело?

Я закатываю глаза и опускаюсь на участок пола размером три на восемь футов, который теперь называю домом.

– Не-а.

Звук покашливания заставляет нас обоих резко повернуть головы в сторону дверного проема. Я приподнимаюсь на коленях ровно настолько, чтобы увидеть, как Картер входит в магазин, а за ним следует несчастный на вид мужчина, похожий на медведя гризли, с очень выраженной хромотой.

– Поскольку ты не покидаешь свой пост, я решил привести тебе нового пациента на лечение, – улыбается Картер.

– Так вот почему ты привел меня сюда? Паршивец! – мистер Реншоу поворачивается, чтобы уйти, но его ведет в сторону, и он вынужден схватить руку Картера для устойчивости.

– Мистер Реншоу! Оставайтесь там! – Я бегу в заднюю часть помещения.

Хватаю стул на колесиках из того места, что использовалось как офис, и выкатываю его в центр магазина, где стоит отец Картера, тяжело дыша и вытирая лоб тыльной стороной ладони. Он улыбается мне страдальческой улыбкой из-под густой, заросшей седой бороды, а затем с ворчанием плюхается на заплесневелое виниловое сиденье.

– Ё-мое. Я уже сказал вам всем, я в порядке, – тяжело дыша возмущается мистер Реншоу.

– Ой, да хватит, батя. Рейн нужен новый пациент. Тот, что у нее – зануда.

Картер указывает подбородком в сторону Квинта, затем наклоняется и шепчет на ухо своему отцу, достаточно громко, чтобы все слышали:

– И от него начинает вонять.

Картер внезапно пригибается, когда моток медицинского пластыря со свистом проносится рядом с его головой.

– Я услышал, мудак, – кашляя, говорит Квинт, со своего места.

Они все взрываются хохотом, когда Картер встает и посылает Квинтону другую улыбку, которую я слишком хорошо знаю. Так он улыбался Софи после того, как дразнил ее до такой степени, что она нападала на него с кулаками.

Выражение братской любви.

– Рад, что ты чувствуешь себя лучше, чувак, – говорит Картер более серьезно, подходя к стойке и тянет руку к Квинту для чего-то вроде рукопожатия или брофиста*.

Мы трое учились в одном классе во Франклин-Спрингс, и, хотя Картер и Квинт не так уж много общались, они знают друг друга с детства.

– Я тоже, – слова Квинта звучат сдавленно от боли, но его голос становится крепче с каждым днем.

– Не мог бы ты убраться отсюда? – недовольно говорю я. – Ты расстраиваешь моих пациентов.

Картер усмехается, направляясь к двери. Я закрываю глаза, когда он проходит мимо, улавливая его тонкий мужской аромат.

– Эй, Картер? – выпаливаю я как раз перед тем, как он уходит.

Он оборачивается и посылает мне голливудскую улыбку, направляя на меня воображаемый пистолет.

– Я так и знал. Знал, что ты предпочтешь тусоваться со мной, а не оставаться здесь с калекой и злобным стариком.

Я слабо улыбаюсь – впервые за несколько дней. Не знаю, как у него это получается, но Картеру всегда удавалось рассмешить меня, как бы сильно я этого не хотела.

– Оу, нет, – я закатываю глаза. – Мне просто интересно, куда ты направляешься.

– Расслабься, Рейнбоу Брайт*, – ослепительно улыбается Картер.

И мое сердце опускается, как «Титаник». Эту улыбку тоже знаю. Её я видела все чаще к концу наших отношений.

У Картера есть секрет.

– Ты даже не успеешь… сильно соскучиться по мне, – подмигнув, он исчезает в коридоре, а я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на своего нового пациента.

– Знаете, он унаследовал это от вас.

Мистер Реншоу посмеивается и вытирает несколько капель пота со лба. Должно быть, прогулка действительно отняла у него все силы. Как только смех затихает, я почти чувствую, как его настороженность возрастает.

– Не волнуйтесь, – говорю я, присаживаясь на край стола в нескольких футах от него. – Я не собираюсь заставлять вас показывать мне ногу.

Мистер Реншоу расслабляется в кресле.

– Нет?

– Я уже знаю, что она сломана.

Его ноздри раздуваются.

– Почему ты так считаешь?

– Из-за вашей хромоты. Та автомобильная авария произошла больше месяца назад. Если вы все еще так сильно хромаете, это означает, что что-то сломано, и оно не заживет, пока вам не вправят кость, и вы не перестанете ходить, травмируя поврежденную ногу.

Розовые щеки мистера Реншоу бледнеют, подтверждая мои подозрения.

Дерьмо. Она действительно сломана.

– Я… я не думал, что это имеет значение, учитывая грядущий конец света и все прочее, – бормочет мистер Реншоу из-под жесткой седой бороды. Его некогда яркие глаза потухли, сузились в уголках от боли и покраснели после бесчисленных бессонных ночей.

– Вот почему вы никому не позволяли взглянуть на ногу?

Он пожимает плечами и неловко ерзает на стуле.

– Не хотел беспокоить их еще больше.

Мы с Квинтом обмениваемся быстрыми сочувствующими взглядами, прежде чем я спрыгиваю с прилавка и прохожу по помещению.

Положив руку на плечо мистера Реншоу, я говорю:

– Ну, мир все же не подходит к концу, так что вы скажете, если мы вас приведем в порядок?

Он качает головой, пряча больную ногу чуть дальше под стул.

– Нет?

– Я ценю, что ты пытаешься заботиться обо мне, Рейнбоу. Ценю. Но думаю, что лучше просто оставить всё как есть.

– Почему бы вам не позволить мне самой судить об этом?

Не то чтобы я имела представление о том, что делаю.

Я смотрю вниз на его ногу и даже не прикасаюсь к ней. А нервный старый осел поворачивается на стуле спиной ко мне с громким:

– Нет! – опускает глаза и смущенно посмеивается. – Я хочу сказать… Я в порядке. В любом случае, спасибо, юная леди.

Я выдыхаю достаточно шумно, чтобы он меня слышал.

Мама часто говорила, что самые здоровенные мужики всегда были самыми большими детьми, когда дело доходило до бо-бо.

Мама.

В ту секунду, когда на ум приходит ее красивое, усталое, напряженное лицо, я отчаянно хватаюсь за пустоту, натягивая ее, как защитный костюм, до того, как печаль накроет меня с головой.

Как только оказываюсь в безопасности пустотного тумана, снова смотрю на мистера Реншоу. Его лицо такое же настороженное, как и мое.

– Думаю, тогда мы здесь закончили, да?

Его кустистые брови удивленно приподнимаются.

– Ты не собираешься спорить со мной?

Я качаю головой и поворачиваю его кресло к двери. Используя стул как инвалидное кресло, выкатываю мужчину в коридор.

– Я знаю, что лучше не спорить с Реншоу. Вы все почти так же упрямы, как и самоуверенны.

– Эй, – рявкает мистер Реншоу, – если бы бог не хотел, чтобы я хвастался, ему не следовало создавать меня таким чертовски красивым.

Я качаю головой, пока везу старика домой.

Когда мы добираемся до обувного магазина, меня встречают сносящие с места, восторженные объятия Софи. А после сочувствующий взгляд и объятия миссис Реншоу, говорящие «сожалею о твоих родителях». И после обоих мне хочется плакать.

Это также напоминает мне, почему уходить из магазина смокингов – столь плохая идея.

Чтобы растянуть губы в улыбке, мне требуются все мои силы. Я не могу вспомнить, когда в последний раз ела… или даже стояла так долго. Пятна начинают танцевать перед глазами.

– Он весь ваш, – говорю я, пятясь из магазина, когда помещение начинает крениться. – Я, э-э… Я должна вернуться к Квинту. Увидимся…

Как только оказываюсь в коридоре, отвожу взгляд от их разочарованных лиц и возвращаюсь в «Савви» так быстро, что практически бегу. Не отрываю взгляда от пола и считаю шаги по пути, чтобы мои глаза и разум не блуждали в опасных местах.

Девяносто один, девяносто два, девяносто…

Лишь переступив через порог своего нового дома, наконец поднимаю глаза.

И обнаруживаю, что Кью смотрит на меня.

Она облокотилась на стойку, скрестив руки на груди, и выражение ее лица говорит о том, что она пришла не поздороваться.

– Как оно, док? – невозмутимо спрашивает она.

– Привет, Кью, как дела? – я морщусь от фальшивой жизнерадостности в своем голосе.

Как будто снова в старшей школе, включаю свой южный акцент и пытаюсь быть милой со злыми девчонками, которые только и ждут, чтобы украсть моего парня или отхватить пряди с моего хвостика, когда я не вижу. Что ж, увы для Кью: парня и волос больше нет.

Как и всего остального.

– Просто пришла проверить, как там мой будущий скаут, – Кью перебрасывает свои дреды через плечо, устремляя взор через прилавок в сторону Квинта. – Похоже, ты отрабатываешь свое содержание, леди-сестричка, – ее ядовитые глаза, цвета отходов возвращаются ко мне. – Особенно, раз ты даже не брала свою долю.

Обвинение в ее тоне говорит мне, что я сделала что-то не так, но я, черт возьми, понятия не имею, что именно.

– Прости, долю чего? – спрашиваю я, как можно ласковее.

– Не нужно мне всё это дерьмо типа я-просто-южная-красотка. Я говорю о еде. Знаешь, это такая штука, которая нужна, чтобы остаться в живых? У тебя здесь есть запасы, о которых ты мне не рассказываешь?

Когда я не отвечаю, ее скользкий взгляд пробегает по остальной части магазина. Обыскивая.

– Ты хочешь жить в моем королевстве, Белоснежка? Тогда ты должна делиться своей добычей, уяснила?

Я киваю, с трудом сглатывая, когда Кью проходит около стенда с манекенами, под которым спрятан мой, набитый доверху, рюкзак. Как раз перед тем, как пройти мимо меня, она останавливается так близко, что я чувствую запах травки на ее волосах, и проводит длинным ногтем по моей челюсти.

– Кстати, ты выглядишь дерьмово, – ее губы кривятся, когда она вонзает свой острый, как бритва коготь мне в подбородок.

Сжимаю челюсть и выдерживаю ее пристальный взгляд. Не собираюсь доставлять этой сучке удовольствие видеть мою боль, но я и не настолько глупа, чтобы отбросить ее руку.

Я слишком нуждаюсь в этом месте.

Кью, наконец, с хихиканьем опускает руку и вальсирует мимо меня к двери.

– Спорю, именно поэтому твой парень ушел.

***

брофист* – приветствие, при котором собеседники соприкасаются кулаками

Рейнбоу Брайт*– персонаж серии мультфильмов, представленный компанией Hallmark

ГЛАВА

XII

Рейн

В торговом центре тихо. Квинт отдыхает. Это был его лучший день с тех пор, как мы приехали сюда. Судя по звуку, Ламар крепко спит, положив голову мне на плечо. Я должна быть счастлива. Или по крайней мере довольна. Но я ничего не чувствую.

И надеюсь, что это не изменится.

В коридоре слышны приближающиеся шаги, но мне не страшно. Здесь, внутри этого здания, за этим прилавком – я в безопасности. Никто не пытался нападать, стрелять в меня или насиловать с тех пор, как я приехала.

Именно поэтому, ни за что не уйду отсюда.

Когда звук тяжелых шагов слышен уже в магазине смокингов, ожидаю увидеть копну темных кудрей Картера над прилавком – он любит заглядывать, когда совершает ночной обход – но личность, которую я вижу, когда поднимаю глаза, хватает рукоятку ножа, торчащую из моего сердца, и крутит ее невидимыми руками. Боль острая и удушающая прорывается через, окружающий меня покров пустоты, но я не показываю этого. Если вздрогну, если моргну, он может снова исчезнуть навсегда.

Уэс смотрит на меня с ужасающе пустым выражением лица. Тем, которое он надевает, когда думает.

Он всегда думает.

Я прекрасно вижу его даже в темноте. Блестящие каштановые волосы, закругляющиеся снизу, из-за того, что были заткнуты за уши. Ласковые зеленые глаза, нависающие над ними строгие темные брови. Он побрился, пока его не было. И постирал свою одежду. Я знаю, потому что гибискус на плече его синей гавайской рубашки больше не кроваво-красный. Когда мой взгляд скользит по его широкой груди, понимаю, что все цветы теперь другие. На самом деле, это вовсе не цветы.

Это фигуры в капюшонах верхом на лошадях.

Желтые, оранжевые и насыщенного темно-розового цвета.

Я вздыхаю и в первый раз с того момента, как он пришел, позволяю себе закрыть глаза.

– Ты на самом деле не здесь, не так ли?

Он не отвечает, и я знаю, что когда открою глаза, его уже не будет. Исчезнет, как призрак в ночи. Со вздохом поднимаю глаза и вижу Уэссона Патрика Паркера, стоящего на коленях прямо передо мной.

Боже, он такой красивый.

Задерживаю дыхание, боясь, что он может разлететься, как одуванчик, если я не буду осторожна, но… я не осторожна. Импульсивно протягиваю пальцы и заправляю волосы ему за ухо. Когда он не исчезает, выдыхаю, позволяя руке задержаться на его щеке.

– Почему ты ушел?

Уэс тянется навстречу моему прикосновению и закрывает глаза.

– Самозащита.

Конечно. Правила Уэса для выживания. Припасы, укрытие и самозащита.

– От чего ты защищаешься, Уэс? Здесь тебе ничто не причинит вреда.

Его глаза распахиваются, и я чувствую, как он сжимает зубы.

– То единственное, что причинит мне вред, находится именно здесь, – выдавливает Уэс. И его взгляд тверд, как полированный нефрит.

– Если ты говоришь о Картере...

– Я говорю о тебе.

– Обо мне, – я качаю головой и издаю разочарованный смешок. — Причинить тебе вред? Ты сейчас серьезно? Ты бросил меня, Уэс. Ты разбил мне сердце. Хочешь поговорить о выживании? Я не смогу выжить без своего сердца.

– Чушь, – резко отвечает Уэс. – Я делаю это с той секунды, как вышел за эти двери.

Я не отвожу взгляда от его глаз и задерживаю дыхание, пока мои глаза не наполняются слезами, а легкие не начинают гореть.

Затем мы бросаемся друг к другу, как будто у нас обоих одновременно закончились терпение и кислород. Он пропускает мои волосы через пальцы. Мои руки сжимают его затылок. Мы с яростным отчаянием сокращаем дистанцию, и как раз перед тем, как наши губы встречаются, Уэс шепчет мое имя.

– Рейн… проснись.

Мои глаза распахиваются, и я вижу совсем другого мужчину. Он смотрит на меня с беспокойством и моргает. У этого мужчины глаза, как теплое теннессийское виски, в противоположность холодным камням, покрытым зеленым мхом. Они дружелюбны, а не недоверчивы, и не пялятся бессмысленно в одну точку. Картер просто внимательно смотрит на меня.

– Привет, соня, – шепчет он с улыбкой; его идеальные зубы почти светятся в темноте.

– Привет, – говорю я хрипло и протираю глаза.

– Ты помнишь план?

– Мммм, – я собираюсь потянуться, но останавливаюсь, когда чувствую, что голова Ламара лежит у меня на плече. – Ты можешь… – я указываю на мешок с костями, навалившийся на меня сверху, и с облегчением поворачиваю шею, когда Картер осторожно сдвигает Ламара так, чтобы его голова переместилась на бедро Квинта.

– Картер? – шепчу я, когда он помогает мне подняться на ноги. – Тебе все еще снятся всадники?

Он делает паузу, поднимая глаза вверх и влево, пытаясь вспомнить.

– Черт. Знаешь что? Я не думаю. А что? Тебе все еще снятся кошмары?

Я качаю головой, когда мы выходим в коридор:

– Нет. Я все еще вижу всадников, но они больше не страшные… Думаю, что демоны исчезают.

– Это хорошо. Теперь ты можешь снова грезить обо мне.

Картер поигрывает бровями, а я пихаю его локтем в ребра.

– Ты такой же дурной, как твой отец.

– Говоря о старике, ты точно знаешь, что делаешь?

Я сглатываю.

– Нет, но то, как выглядит его нога, как будто она выдвинута немного в неправильном направлении, и тот факт, что он вообще может ходить, убеждает меня в том, что это может быть просто перелом по типу зеленой веточки.

– И ты можешь это исправить?

Я съеживаюсь и смотрю на Картера.

– Наверное? Я видела, как ветеринар проводил такое лечение для нашей собаки Сэйди, когда ее однажды сбила машина.

– Это было в восьмом классе!

– У тебя есть идеи лучше? – раздраженно говорю я.

Картер пожимает плечами:

– Ты уверена, что это не заживёт, типа, само по себе?

Я пристально смотрю на него:

– Прошел месяц, Картер. Похоже, что это заживает само по себе?

Он поднимает руки в знак капитуляции:

– Ладно. Черт.

– Извини, – бормочу я, затягивая рукава толстовки в кулаки. – Я просто нервничаю.

Картер обнимает меня длинной рукой за плечи и дергает к себе.

– Ты справишься, – говорит он, быстро целуя меня в темечко. – Если ты думаешь, что сможешь это исправить, ты сможешь.

Я немного расслабляюсь, впитывая его тепло и поддержку, как сухая губка. Но это длится так недолго. И вот, мы уже оказываемся в обувном магазине. Картер входит первым, ведя меня за руку через лабиринт старых стеллажей для обуви.

– Девочки спят здесь, – шепчет он и, протянув руку над полкой, указывает на освобожденное место в центре магазина.

Я смотрю в их сторону, но это бессмысленно. Слишком темно, чтобы видеть что-то дальше, чем на фут перед собой.

– Мы положили старика в дальнем помещении сегодня вечером. Он храпит, как чертов товарняк, когда напьется.

– Напьется?

Ярко-белые зубы сверкают в темноте перед моим лицом. Картер замедляет шаг и наклоняется, чтобы прошептать мне на ухо:

– Возможно, я купил этим вечером бутылку самой дешевой текилы. Подумал, что она могла бы помочь справиться с болью.

Чувствую его теплое дыхание на моей шее, пальцы переплетены с моими, и, хотя я не хочу, чтобы он был так близко… Мне нужен кто-то так же близко. Кто-нибудь.

Картер толкает маятниковую металлическую дверь, и если бы я не знала, что это не так, то поклялась бы, что за ней на бетонном полу расположилась строительная бригада с отбойными молотками в руках.

– Иисусе Христе. Сколько он выпил?

– Давай просто скажем, что это первый раз, когда он спит ночью, с тех пор как мы приехали сюда.

Картер достает из кармана маленький фонарик, чтобы осветить дорогу. Мы минуем несколько металлических стеллажей высотой от пола до потолка и затем обнаруживаем мистера Реншоу в бессознательно состоянии, развалившегося по диагонали на удивительно удобном на вид спальном мешке.

– Че за нахрен? У вас у всех есть спальные мешки? – я шлепаю Картера по руке.

Он хихикает:

– Парочка. Мы упаковали их для нашей поездки в Теннесси. Поскольку все наши родственники направлялись в дом моей бабушки, мы подумали, велика вероятность, что в конечном итоге придется спать на полу до тех пор, пока… ты знаешь.

– 23 апреля? – я закатываю глаза.

– Ага.

Атмосфера портится, когда я начинаю думать о том дне, когда он уехал. Ворота крепости «Дерьмо, о котором я никогда не буду думать, потому что все это не имеет значения, и мы все умрем» скрипят, но держатся крепко. Это воспоминание за-пределами-торгового-центра. Мы не выпускаем их больше.

– Давай, – шепчу я в перерывах между храпами. – Давай покончим с этим.

Мы с Картером следуем за лучом фонарика к полностью бессознательному Джеймсу «Джимбо» Реншоу. Опустившись на колени у его ног, одетых в носки – здесь никто не ходит босиком, – я делаю глубокий вдох и задираю его левую штанину до колена.

– Блять, – вырывается у Картера.

Луч фонаря прыгает по полу и вверх по стене, когда парень дергается назад, увидев искалеченную голень своего отца.

– Нет, нет. Все нормально. Смотри, – я жестом прошу Картера посветить фонариком. – Видишь, как его нога согнута прямо здесь?

– Да, я, блять, вижу это. И никогда не смогу забыть.

– Я думаю, что кость просто надломлена, вот так:

Я поднимаю один прямой палец, а затем немного сгибаю его посередине.

– Это не повредило кожу, кровоподтеков не так много, и он все еще может немного надавить на нее, так что... – Я сглатываю, во рту внезапно пересыхает. – Так что, думаю, нужно просто исправить положение кости.

– Что, типа, мы можем просто поставить ее на место?

– Ну, прошло несколько недель, так что, вероятно, там уже прилично наросла ткань…

– О боже.

Картер садится рядом со мной и кладет локти на колени. Лучик света падает на стену из шлакоблока примерно в пятнадцати футах от нас (4,5м.).

– Ты пытаешься сказать, что нам придется снова сломать его гребаную ногу?

Едва заметно улыбаюсь, но кажется, будто я морщусь.

– Совсем немного.

Я считаю храпы мистера Реншоу, пока Картер наконец не отзывается.

Пять… шесть… семь…

– К черту, – он взмахивает руками вверх. – Лучше не станет, если мы ничего не будем делать, верно?

Киваю, изо всех сил стараясь казаться уверенной, хотя на самом деле от мысли о том, что мне предстоит, меня мутит.

– Нам нужно сделать шину, чтобы держать его ногу прямо, пока все не срастется.

Картер водит фонариком по пустому складу.

– Здесь нет ничего, кроме полок и… – Луч падает на беспорядочную груду дощатых штуковин, сваленных в дальнем углу. – Поддоны!

Он вскакивает и исчезает в темноте. Я наблюдаю, как кружок света прыгает по складу, пока не достигает кучи деревянного мусора. Секунду спустя нога Картера врезается в него, как граната, посылая в полет, расколовшиеся кусочки.

Мой взгляд быстро устремляется к мистеру Реншоу, но он даже не вздрагивает от шума.

Достав из кармана знакомый черный нож, я действую.

Не сейчас, черт возьми. Не будем думать о нем сейчас... или когда-нибудь.

Я срезаю кончик носка мистера Реншоу и натягиваю носок выше, чтобы прикрыть икру, и как раз в этот момент возвращается Картер с досками в руках.

Он опускает тесаные дощечки и делает шаг назад с поднятыми вверх руками.

– Я не могу этого сделать. Я, блять, не могу этого сделать, Рейн. Ты должна сделать это.

– Одна? Я не знаю, хватит ли у меня сил. Там может быть большое количество наросшей ткани, через которую нужно будет пройти.

– О боже, – Картер крепко зажмуривает глаза.

– Прекрати, – кричу я шёпотом.

– Это мой папа, Рейн. Что, если бы это был твой отец? – он зажимает рот рукой в ту же секунду, как эти слова вырываются. – Черт. Мне жаль. Мне так жаль. Я не хотел… дерьмо.

Но я больше не смотрю на Картера. Я смотрю на пьяного бородатого храпящего мужчину средних лет, лежащего на полу передо мной, и внезапно этим воспоминаниям за-пределами-торгового-центра становится очень трудно оставаться взаперти.

Что, если бы это был мой отец?

Что, если бы это был тот же безработный, потакающий своим желаниям, угрюмый, злой ублюдок, который обращался с моей мамой, как с боксерской грушей, пока не убил ее?

Что, если бы?

Не раздумывая больше, я хватаю одну из деревянных дощечек, кладу ее на согнутую часть внутреннего угла поврежденной берцовой кости мистера Реншоу и удерживаю ее на месте обеими руками. Затем, стиснув зубы и чувствуя, как жидкий огонь разливается по венам, я прижимаю ногу к выступающей части с противоположной стороны и сильно надавливаю.

– Оооох!

Я удерживаю доску изо всех сил, когда мистер Реншоу садится и пытается отдернуть от меня ногу. Картер вцепляется ему в бедро, сохраняя его в неподвижном положении, пока мистер Реншоу истошно кричит, коверкая слова:

– Медведь схватил меня, Агнес! Хватай мое ружьё!

Затем его глаза закатываются, и он снова теряет сознание также быстро, как и пришел в себя, резко падая на бетонный пол.

– Блять! – Картер отпускает бедро и ловит голову своего отца вытянутыми руками, как звезда спорта, которой он был рожден стать.

Мы оба смотрим друг на друга широко раскрытыми глазами – он держит голову, я держу ногу – пока храп не возобновляется. Затем, после нескольких глубоких вдохов, мы приступаем к работе с импровизированной шиной мистера Реншоу.

Картер скрепляет выправленную кость четырьмя сломанными досками поверх носка, чтобы его отец не занозился, а я осторожно вытягиваю ремень мистера Реншоу, чтобы стянуть их посередине. Снимаю с него второй носок, обвязываю им верхнюю часть и закрепляю шину снизу шнурком от спального мешка.

– Думаешь, удержится? – шепчет он между храпами.

– Если он не испортит. – Я делаю глубокий вдох и выдыхаю, упираясь руками в бедра. – Эй, Картер?

– Да, Док?

– У тебя есть еще та текила?

– Полегче, тигр, – Картер выхватывает бутылку у меня из рук, когда я делаю третий глоток того, что вполне могло бы быть бензином.

Вытираю рот тыльной стороной ладони, пытаясь скрыть гримасу, когда текила обжигает всё внутри – от горла до пустого желудка.

– Боже, эти лягушки почти такие же громкие, как твой папа.

Картер закашливается от смеха и отрывает бутылку ото рта, чтобы не захлебнуться.

– Действительно!

Он поворачивается и пристально смотрит внутрь чаши фонтана, на котором мы сидим, и подносит палец к губам, призывая дикую природу к тишине.

У меня вырывается смешок через нос.

– Эй, Рейн?

– Что?

Картер ставит бутылку на пол и поворачивается ко мне – черты его лица серьезны в серебристом свете потолочных окон.

Затем, внезапно, он хватает меня за бицепс и кричит шёпотом:

– Медведь схватил меня, Агнес! Хватай мое ружьё!

Я хохочу, согнувшись пополам и зажимая рот руками, стараясь не быть такой чертовски громкой.

Конечно, от этого становится только хуже.

– Еще очень рано! – я икаю и машу рукой сдаваясь. – Еще рано!

– Прости!

У Картера самый заразительный и неудержимый смех – ребяческий и милый. Мальчишеское лицо. Это так не сочетается с телосложением мужчины ростом шесть футов и три дюйма.

– Хотя на самом деле это было чертовски круто. Спасибо тебе, – он хлопает меня по плечу.

Мой смех затихает.

– Не благодари меня пока. Я могла и навредить.

Картер медленно качает головой из стороны в сторону. Его глаза опускаются – им сложно оставаться открытыми.

– Не-а. Ты преображаешь всё, Рейнбоу Брайт.

– Пфф. Ты пьян.

– У меня есть кое-что для тебя.

– О, неужели? Кстати, куда ты ходил? Ты так и не сказал мне.

– Каждые несколько дней Кью заставляет меня брать все телефоны, всякое дерьмо и идти в машину моих родителей, чтобы зарядить их.

– Я думала, ваша машина сломалась.

– Так и есть. Она в смятку, в центре кучи, но в баке остался бензин, и двигатель все еще заводится, так что… – Картер достает из кармана баскетбольных шортов блестящее черное устройство. – Я зарядил твой телефон.

– О боже мой, – я открываю рот от изумления и тянусь к девайсу, вертя его в руках, как какой-то артефакт из прошлой цивилизации. – Где ты это нашел?

– Он был в твоем рюкзаке в ту ночь, когда я его нашел.

Мое настроение портится при упоминании о той ночи, но Картер быстро меняет тему:

– Проверь его!

Он касается пальцем стекла, и экран загорается.

В качестве обоев раньше была наша фотография, но после того, как он уехал, я больше не могла смотреть на него, поэтому вернула картинку по умолчанию. Теперь это просто глупые синие цифровые завитки.

– Сервис снова доступен.

Смотрю на телефон в своей руке, ломая голову, кому позвонить, но… все, с кем я могла бы поговорить, либо уехали из города до 23 апреля, либо… Экран снова темнеет.

– Эй… ты в порядке? – Картер слегка сжимает мое плечо.

Киваю, уставившись на пустой экран. Но это ложь, и Картер это знает.

Я вздыхаю, качая головой:

– Мне некому звонить.

– Сколько тебе, сорок? Телефон нужен не для того, чтобы звонить людям, глупышка.

Картер выхватывает телефон у меня из руки, и я наблюдаю, как на его лице отражается синий огонек, и парень снова и снова тыкает пальцем по экрану. Секундой позже нежная мелодия укулеле* смешивается с лягушачьим кваканьем, и Тайлер Джозеф поет о доме, сделанном из золота.

– Он нужен, чтобы слушать свою любимую группу. Не знала? Ну, конечно, кто тебя еще просветит?

Я смотрю на его сияющее от гордости и самодовольства лицо и вежливо улыбаюсь ему. Картер так старается подбодрить меня. Сейчас, наверное, не время говорить ему, что группа «Двадцать один пилот» никогда не была моей любимой.

Это была его любимая группа.

– Спасибо, Картер. – Я беру у него телефон и кладу рядом с собой, оставляя музыку включенной. – Это было действительно мило.

Он кивает, и его улыбка медленно гаснет. Мы смотрим вокруг, пока слушаем музыку. Он заталкивает отвалившуюся плитку обратно на место кроссовком. Я тереблю рукава толстовки. Картер придвигается на несколько дюймов ближе ко мне. Я задерживаю дыхание, пока сердце не начинает колотиться в горле.

– Твои волосы стали короче, – голос Картера звучит у меня в ухе, когда он протягивает руку и скользит двумя пальцами по черным прядям неаккуратной стрижки.

Я вздрагиваю и слегка отстраняюсь, заправляя эту сторону за ухо.

– Ага. А твои длиннее.

Начинается электронный бит «Автомобильного радио», подражающий моему беспорядочному пульсу, и Тайлер читает рэп о том, что не может отвлечься от своих мрачных мыслей.

Может быть, «Двадцать один пилот» все же моя любимая группа.

– Я не могу поверить, что ты здесь, – шепчет Картер, заполоняя собой мое пространство.

Чувствую запах текилы в его жарком дыхании, и под моей толстовкой внезапно становится как в сауне.

– Я думал о тебе каждый день, Рейнбоу, – бормочет он, наклоняясь, чтобы прижаться своим лбом ко мне сбоку. – Каждую секунду.

Кладу руку на выступ фонтана, чтобы выдержать его вес.

– Я так сильно хотел вернуться домой, чтобы увидеть тебя, но мне была невыносима мысль, что придется снова прощаться. Это почти убило меня в первый раз.

Картер скользит рукой вверх по внешней стороне моего бедра, и я слышу только как кровь стучит у меня в ушах.

– Я так скучал по тебе, де…

В ту секунду, когда я чувствую, как его губы задевают уголок моего рта, я хватаю свой телефон и вскакиваю.

– Я… э-э… пойду проверю Квинта, – мямлю я, пятясь назад. – Спокойной ночи, Картер!

Поворачиваюсь и бегу к магазину, а голос, доносящийся из моей руки, поет о том, что он (певец) уже не тот, каким его знали.

Я выключаю телефон и сую его в карман.

Ты и я, мы оба, Тайлер. Ты и я, мы оба.

***

укулеле* – гавайская четырёхструнная разновидность гитары, используемая для аккордового сопровождения песен и игры соло.

ГЛАВА

XIII

2 Мая. Рейн

– Тук-тук, – я выглядываю, приподняв голову над пустыми полками и выдыхаю с облегчением, не видя Картера. – Есть кто дома?

– Рейнбоу! – Софи визжит, и машет мне рукой, сидя на черной виниловой скамейке для примерки.

Лицо миссис Реншоу озаряется, но ее муж даже не смотрит на меня. Он лежит на скамье лицом вверх, положив ногу в шине на пустую полку. Прикрывает глаза локтем и ворчит что-то неразборчиво себе в бороду.

– Вот мой герой! – женщина встает и раскрывает объятия в ожидании, пока я пробираюсь через лабиринт шкафов.

Оказавшись в ее руках, стискиваю зубы и отстраняюсь раньше, чем обычно. Моя реакция удивляет меня. Я люблю миссис Реншоу.

Но она не моя мать.

У меня больше нет таковой, и ее объятия только напоминают мне об этом факте.

Я быстро добавляю миссис Реншоу в свой мысленный список инициирующих факторов, которые следует избегать любой ценой.

– Я не знаю, как тебя благодарить за заботу о моем большом упрямом ребенке, – говорит миссис Реншоу, бросая косой взгляд на своего брюзжащего мужа. – Мы так, так счастливы, что господь вернул тебя в нашу жизнь.

– Э-э… не стоит?.. – я чувствую, как пламенеют мои щеки, когда следом за ней перевожу взгляд на свою последнюю жертву. – Не уверена, что он бы согласился в этом с вами.

– Знаете, я всех вас слышу, – ворчит мистер Реншоу.

Я улыбаюсь и подхожу к нему.

– Как поживает мой самый любимый пациент?

– Не приближайся ко мне, дьяволица.

– Я принесла адвил.

Мистер Реншоу приподнимается на локтях:

– Чертовски вовремя.

Я бросаю взгляд на его ногу в шине, пока достаю пузырек с обезболивающими из кармана, и улыбаюсь, когда вижу, что нога не слишком распухла.

– Это скорее для вашей головы, а не для ноги, – поддразниваю я, бросая две маленькие коричневые таблетки ему в ладонь.

– От этой чертовой текилы мне так плохо каждый раз. Теперь я знаю, почему ее называют местью Монтесумы.

Я смеюсь, нервно оглядываясь вокруг, пока мистер Реншоу глотает таблетки.

– Так вы, типа, отправили Картера в его комнату в качестве наказания или что-то в этом роде?

Миссис Реншоу фыркает:

– Он где-то здесь.

– Он пошел искать тебя-ааа, – добавляет Софи нараспев, хлопая ресницами.

Тьфу ты. Черт.

– Итак... – я возвращаюсь к основной теме нашей беседы, а именно – бородатому слону, находящемуся в комнате, – мистер Реншоу…

– Ой, зови меня просто Джимбо, черт возьми. Сейчас не до формальностей.

Ой, какие мы ворчливые.

– Ладно, Джимбо. Я думаю, что выправила вашу берцовую кость, так что пока держите ногу в шине и не давите на нее в течение нескольких недель. Она должна срастаться правильно.

Или по крайней мере лучше, чем раньше.

Возможно.

Я надеюсь.

– Несколько недель! – мистер Реншоу откидывается на спину и закрывает лицо мясистой рукой.

– Да, Папа, – вмешивается Софи.

– Я серьезно, мистер э-э, Джимбо. Не ходить и не вставать на нее. По крайней мере… восемь недель.

Я даже не знаю, верно ли это. Просто полагаю, что если скажу ему восемь, он, вероятно, вытерпит четыре или пять.

– Я нигде не могу ее найти, мам. Не знаю, куда еще…

Все головы поворачиваются ко входу, когда Картер, топая, входит в магазин. Его разочарованный взгляд останавливается на мне. Я вижу проблеск смущения в глазах парня, прежде чем он успевает замаскировать его яркой, дерзкой улыбкой.

– Он всё еще дышит? – спрашивает Картер, глядя сверху вниз на своего старика.

– Да, но не думаю, что он этого хочет, – подшучиваю я, благодарная за то, что парень ведет себя легко и дружелюбно.

– Щенок, тебе повезло, что я не могу ходить, иначе уже сейчас надрал бы тебе зад.

У Картера вырывается смешок. Создается впечатление, что он весь – это сплошь длинные ресницы и свободно лежащие темные кудри. Смотрю на него, и у меня возникает ощущение, что кто-то еще наблюдает за мной. Оглядываюсь, думая, что я просто параноик, но взгляд миссис Реншоу прикован к моему лицу. Она быстро переводит его на своего сына, и клянусь, если бы ее радужки не были такими темными, я бы смогла увидеть большие красные сердца, плавающие в них.

О нет. Нет, нет, нет.

– Ну ладно. Возвращайтесь к своим делам. И просто дайте знать, если вам будет что-то нужно, – говорю я с улыбкой, устремляясь к двери и лавируя между хаотично расставленными полками.

Мои глаза встречаются с глазами Картера, когда прохожу мимо него. Я уже думаю, что он позволит мне уйти, не создавая неловкости, но мой бывший разворачивается на пятках и идет за мной к выходу.

– Рейн, подожди.

Не хочу говорить об этом. Не хочу говорить об этом. Не хочу…

Я оборачиваюсь и заставляю себя улыбнуться.

– В чем дело?

– Ну, насчет прошлой ночи…

Твою ж.

– Картер, ты не должен…

– Ты помнишь, что я сделал со своим фонариком? Нигде не могу его найти, и всё как в тумане после того, как ты включила Парня-каратиста, исправляя кость, – он морщится и трет лоб. – Я почти уверен, что текила была просто крысиным ядом с плавающим в нем червем.

Картер засовывает руки в карманы своих спортивных шорт. На его лице легкая, робкая улыбка и, конечно, эту улыбку я знаю тоже.

Картер предлагает мне выход из создавшейся ситуации.

С радостью подхватываю. Склонив голову набок, я бросаю на него хмурый взгляд:

– Ты имеешь в виду, что не помнишь, как бегал по коридорам и светил фонариком, заглядывая во все комнаты прошлой ночью? И как кричал что-то вроде (я подношу кулак ко рту и понижаю голос) «ФБР! Отдавайте всю вашу марихуану, и никто не пострадает!»?

Картер смеется и обнимает меня за плечи, направляя в противоположную сторону от атриума.

– Черт, я превращаюсь в настоящего гения, когда напьюсь.

Ты действительно превращаешься кое во что.

– Куда мы идем?

– Немного развлечься.

Мои ноги застывают на месте, и второй раз за эти дни я чувствую желание убежать от Картера Реншоу.

Не знаю, что со мной не так. Люди не убегают от Картера – они бегут к нему. Буквально. Они даже ничего не могут с этим поделать. Настолько он притягателен. Его улыбка, глаза, высокий рост, идеально высеченное тело, его дерзкая развязность. Я была такой же фанаткой, как и любая другая девушка и… некоторые парни в старшей школе Франклин-Спрингс. Единственным моим преимуществом было то, что я встретила его первой.

Я влюбилась в соседского мальчика еще до того, как он стал большим человеком в кампусе*, но как только он стал большим человеком, у меня появилось отчетливое ощущение, что мальчик перерос соседскую девочку. Я видела, как Картер поглядывал на других девушек, как позволял чирлидершам щупать его в коридоре. Знала, что он не всегда говорил правду о том, где был или как часто ходил на тренировки. И подслушанный разговор Кимми о том, что они целовались в выпускном классе, только подтвердил мои подозрения.

Должно быть, с этим связано отсутствие чувств. Всё дело в том, что Картер обманул мое доверие и оставил меня. Определенно это не имеет отношения к зеленоглазому одиночке в гавайской рубашке, который где-то там, с моим сердцем в кармане.

Не-а. Вообще нет. Я вычеркнула его.

– Что? Не любишь веселиться? – спрашивает Картер, лениво улыбаясь мне.

– Что за развлеченье?

– Увидишь. – Он снова начинает идти, все еще обнимая меня за плечи, очевидно, ожидая, что мои ноги просто волшебным образом сделают то, что он хочет, как и все остальное.

Когда они этого не делают, Картер в шоке смотрит на меня сверху вниз. Никто не говорит ему «нет». Особенно его милая, стремящаяся угодить, маленькая подружка Рейнбоу Уильямс.

Но та девушка Рейнбоу… она лгала ему так же много, как и он лгал ей. О музыке, которая ей нравилась, о ее любимых фильмах, о том, как сильно она любила смотреть спорт и сосать его член. Рейнбоу пыталась быть всем, что Картер когда-либо хотел, и он все равно бросил ее.

Что ж, теперь все, что он получит, – это Рейн.

И Нет – второе имя этой сучки.

– Скажи мне сейчас, или я не пойду.

Темные брови Картера сходятся вместе.

– Серьезно?

Отвечаю решительным взглядом.

– Слушай, я не знаю, что не так со всем этим твоим… отношением, но… это довольно сексуально, – ухмыляется он.

– Фу! – я сбрасываю его руку, поворачиваюсь и топаю прочь в ту сторону, откуда мы шли.

Я делаю всего два шага, прежде чем его рука хватает меня за плечо и мальчишеский смех разлетается эхом по коридору.

– Остынь, Рейнбоу Брайт.

– Не называй меня так, – кричу я, пытаясь вывернуться из его хватки, но рука Картера такая большая, что его пальцы практически дважды обхватывают мою руку. – Отпусти меня!

– Если я отпущу, ты выслушаешь меня?

Ворчу и прекращаю бороться, скрещивая руки на груди в ту секунду, когда он отпускает меня. Я все еще стою к нему спиной, поэтому Картер обходит вокруг и встает передо мной. Он смотрит на меня так, как смотрит на Софи, когда она шалит.

– Мы с ребятами собираемся поиграть в хоккей в бывшем магазине «Поттери Барн» (Pottery Barn), довольна? – он указывает направление рукой, но я не смотрю. – Я подумал, что ты, возможно, захочешь пойти со мной. Раньше тебе всегда нравилось приходить на мои игры. Можешь быть моей болельщицей.

Он ухмыляется, а мне хочется стереть с его лица эту ухмылку.

Быть его болельщицей. Я вас умоляю…

– Я пойду, но только если смогу сама поиграть.

В ту секунду, когда эти слова вырываются у меня, я очень, очень сожалею о них. Я ни черта не смыслю в хоккее и, вероятно, выставлю себя полной дурой, подверну лодыжку и…

А, неважно. Все это не имеет значения, и мы все умрем. Верно?

– Ты хочешь сыграть в хоккей? – усмехается он.

– Ты слышал меня, – я вытягиваю шею, чтобы посмотреть ему в глаза.

Пока Картер изучает меня, я решаю, что этот озадаченный взгляд на его хорошеньком личике стоит любого растяжения связок.

Наконец, он пожимает плечами:

– Хорошо, но они не станут делать тебе поблажки.

Боже, если ты слышишь, пожалуйста, сделай так, чтобы они были помягче со мной.

Мы заходим внутрь того места, что раньше было «Поттери Барн», и я осознаю, что нахожусь здесь впервые. Когда была ребенком, то часто глазела на эти великолепные витрины. Все выглядело таким блестящим, дорогим и стильным. Конечно, мама никогда не пустила бы меня внутрь, потому что знала, что я, вероятно, разобью лампу за четыреста долларов в течение пяти секунд, но это только усилило мое желание. Я сказала себе, что в тот день, когда стану достаточно взрослой, приду сюда и куплю первую попавшуюся мне на глаза вещь, даже не взглянув на ценник.

Ну вот я и здесь, хоть и опоздала с покупками на десять лет, но все еще чувствую дух каждой блестящей рамки для фотографий и запах каждой ароматической свечи, что раньше стояли на этих полках. Паркетные полы и белые полки, сделанные на заказ и стоящие вдоль стен, по-прежнему кажутся такими же роскошными, как и в детстве, несмотря на то, что сейчас они покрыты пылью и пятнами от воды. К счастью для меня, все в магазине теперь совершенно бесплатно… если, конечно, вас интересуют заплесневелые картонные коробки, ящики с разбитой посудой или треснувшее сиденье для унитаза.

Группа беглецов из четырех человек собралась в центре магазина. Они болтают. Я узнаю всех этих парней – это они сидели за столиком Кью – аккордеонист в джинсовой куртке с нашивками, тощие, длинные подростки в рваных узких джинсах с похожими ремнями-патронташами и плотный бородатый банджоист, который носит подтяжки.

– Да это же «Люминиры»*, – дразнит Картер, когда мы приближаемся к группе.

Все четыре пары глаз останавливаются на мне, но вместо того, чтобы расшириться с вожделением, как было во Франклин-Спрингс, они сужаются от отвращения. Эти парни смотрят на меня так, как смотрит их королева: будто я угроза, лгунья, чужачка, от которой нужно избавиться, как только она перестанет быть полезной. С одной стороны, это немного встряхивает, когда мужчина видит во мне что-то другое, а не свою следующую жертву. Но, с другой стороны, я собираюсь жить здесь, так что, возможно, мне пора нацепить дежурную улыбку члена ученического совета и завести новых друзей.

Фуууу.

Тяжело вздохнув, я тянусь глубоко внутрь своей омертвевшей души и нахожу крошечный проблеск девушки, которой когда-то была. Та девушка могла притворятся такой, какой нужно и когда ей было нужно. Обычно Рейнбоу становилась милым маленьким трофеем Картера в школе или образцовой дочерью мамы в церкви, или тихим голосом разума для папы дома. Но прямо здесь, прямо сейчас, все что мне нужно, – это стать одной из них.

Я разглядываю их одежду, обувь и татуировки на открытых местах. Есть ли у меня хоть что-то общее с ними? Ни черта не могу найти. У меня нет дредов. Я не узнаю ни одного логотипа группы на их футболках или нашивках. Даже не могу разобрать их ужасные татуировки. На ногах у них потрепанные старые черные конверсы и армейские ботинки. Я опускаю взгляд на свои джеггинсы, коричневые туристические ботинки и толстовку Франклин-Спрингс и вздыхаю.

– Чё как, чувак? – спрашивает игрок на банджо Картера, не сводя с меня глаз. – Мне неприятно тебя огорчать, но привлечение твоей личной чирлидерши не поможет тебе победить.

Еще шутки про болельщиц. Потрясающе.

– Оу, это не моя болельщица, – Картер смотрит на меня сверху вниз с ухмылкой. – Это медсестра. Я привел ее, чтобы она могла тебя подлатать, как только я надеру тебе задницу.

Все парни смеются, похлопывают друг друга по спине, ударяются ладошками.

Ладно, я этого не понимаю. Картер одет как типичный спортсмен в своих баскетбольных шортах, кроссовках за триста долларов, выпущенных ограниченным тиражом, и футболке Nike с галочкой, в то время как эти парни выглядят как нечто, выползшее из туристического автобуса панк-рок-группы после того, как он скатился с горы.

И все же, вот они, смеются, несут всякую чушь, как старые друзья.

А, правильно. Спорт. Общее у них – это спорт. И пенисы.

Я закатываю глаза и вздыхаю еще тяжелее. Мне следует просто уйти.

Мне здесь некомфортно и, очевидно, я не могу проявить должного энтузиазма или индивидуальных качеств, необходимых для того, чтобы завести новых друзей прямо сейчас.

Или, возможно, когда-нибудь снова.

– Ребята, это Рейн, – Картер показывает рукой на меня и подмигивает. – Она безумно влюблена в меня.

Его улыбка дружелюбна, но эти слова обрушиваются на меня, как пианино. Я действительно была влюблена в него всю свою жизнь – и теперь те чувства: всего лишь самая смешная часть очередной его глупой, дерзкой шутки.

Я пристально смотрю на него, чувствуя обиду и смущение. Мне хочется развернуться и отступить в свою милую, безопасную пещеру и никогда оттуда не выходить. Но потом я вглядываюсь в лица четырех незнакомцев, уставившихся на меня, и кое-что понимаю. Он и над ними смеялся, но они не убежали, как маленькие сучки. Они тут же ответили ему. Может быть, так здесь ведут себя друзья. Может быть, Картер просто пытается вести себя как друг.

Возможно, я все-таки смогу сыграть в эту игру…

– Картер, – невозмутимо говорю я, – единственный человек, который тебя здесь любит: это ты сам, – я наклоняю голову и смотрю на бородатого музыканта, – ну, и, возможно, тот парень.

Близнецы в ремнях-патронташах смотрят друг на друга, а затем воют в унисон, хлопая себя по узловатым коленям, выступающим через дыры обтягивающих джинсов. Аккордеонист хихикает себе под нос, лицо банджоиста на секунду бледнеет, а затем его губы растягиваются в широкой ухмылке.

Склонив голову набок, он приподнимает мохнатую бровь и смотрит на Картера.

– Сладенький, – шепчет он, кладя пухлую руку на плечо Картера, – я думал, мы решили никому не говорить.

Я хмыкаю, пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица, а вся группа разражается смехом.

Картер сбрасывает мясистую руку банджоиста и знакомит меня с лучшей в мире бездомной командой хоккеистов:

– Рейн, это Горластый…

Аккордеонист в джинсовой жилетке опускает глаза и приподнимает козырек своей кепки газетчика.

– Бранджелина*…

Близнецы в пулевых поясах подмигивают мне и посылают воздушный поцелуй.

– И мой тайный любовник, Крошка Тим (Tiny Tim*).

Игрок на банджо выпячивает свой живот и засовывает большие пальцы под подтяжки.

– Так… – я переключаю свое внимание на тощих гаттер-панков* в центре, – кто из вас Анджелина?

– Оох! Я! – кричат оба в один голос, поднимая руки.

– Чувак, тебя по-настоящему зовут Брэд, – орет тот, что слева, на того, что справа.

– Это просто семантика. Из меня Анджелина лучше. Просто посмотри на эту ямочку на подбородке, – он поворачивает лицо к свету, льющемуся из коридора.

– Какую ямочку? – парень справа прищуривается и наклоняется ближе. – Ах, эту маленькую штучку? Вот, позволь мне увеличить ее для тебя.

В мгновение ока Не Брэд отводит кулак назад и наносит удар прямо в центр подбородка Брэда. Голова Брэда откидывается назад, но он быстро приходит в себя, берет голову Не Брэда в захват и наносит ему апперкот в селезенку.

– Это деликатная тема, – шепчет Картер мне на ухо, пока двое парней борются на полу.

Поднимаю глаза и вижу его в нескольких дюймах от себя. На губах Картера ухмылка, а глаза медового цвета сияют гордостью. Это еще одна улыбка, которую я знаю.

Она означает, что я молодец.

Когда-то давным-давно этот взгляд был всем, чего когда-либо желала будущая миссис Рейнбоу Реншоу. Я была готова сделать все возможное, чтобы заслужить одобрение Картера. И когда у меня получалось, такой взгляд был моей наградой. Я бы постаралась запомнить, как нужно действовать, чтобы угодить ему и снова заслужить улыбку.

Теперь единственное выражение, которое я хочу увидеть на лице Картера, – это как он откроет рот, когда я надеру ему задницу в игре.

Хлопаю в ладоши, привлекая внимание группы:

– Как капитан команды, я выбираю Бранджелину.

Оказывается, хоккей – это просто футбол с клюшками, а я играла в футбол в церковной лиге до средней школы, а затем поняла, что церковная лига – это не круто. Конечно, тогда мы использовали настоящий мяч и ворота с сетками, а не кусок битой плитки с зазубринами и клюшки, сделанные из деревянных досок расколоченного поддона, но в остальном – не так уж сильно отличается. Плюс, мы с Бранджелиной – вроде как, идеальная команда. Я держусь сзади и играю за вратаря, пока они бегают вокруг Картера, как торнадо с СДВГ*. Бедняга, по большому счету, сам по себе. Подход Крошки Тима к вратарству состоит в том, чтобы говорить всякую чушь, двигаясь как можно меньше, а главный приоритет Горластого – исключительно оборона. В смысле, всеми средствами защищать себя от взаимодействия с шайбой.

Картер делает свое фирменное баскетбольное вращение, уклоняясь от Не Брэда, и уходит в отрыв, но я отбиваю удар боковой частью ноги. Мне приходится использовать ногу, потому что моя палка – это всего лишь два куска доски, скрепленные вместе, и она не остановила бы шайбу. Хоть никто меня и не просит, я поднимаю свою жалкую клюшку в воздух в триумфе.

– Бум! – кричу я Картеру, но мое злорадство обрывается, когда верхняя половина моей самодельной клюшки опускается и почти отрубает мне пальцы. – Ай! – я бросаю клюшку, хватаю свою руку и держу ее, подпрыгивая нам месте. Шиплю, сжав зубы.

– Нарушение! – кричит Крошка Тим, указывая на меня, как на подозреваемого на полицейском опознании. – Игра высоко поднятой клюшкой!

– Что это значит, черт возьми?

– Игра высоко поднятой клюшкой – это когда игрок получает удар клюшкой, поднятой выше уровня талии, – тихо проговаривает Горластый, уставившись в пол.

– Но я нанесла повреждение себе.

Картер ухмыляется:

– Прости, детка. Правила есть правила. Ты должна отправиться на скамью штрафников.

– Скамью штрафников? – я мотаю головой. – Где она?

Крошка Тим указывает на заплесневелую картонную коробку, которую я заметила, когда мы только вошли, и ухмыляется в свою грязную бороду.

– Да ты издеваешься надо мной.

– Давай, принцесса, – хихикает он, выгоняя меня взмахом руки. – Две минуты за это нарушение. Отбывай свое время как мужчина.

Я показываю ему язык и топаю к влажной картонной коробке. Горластый следует за мной, опустив голову, и как только я сажусь на коробку, подтянув колени к груди, он добавляет последнюю деталь.

Горластый поднимает сиденье для унитаза, лежащее рядом, и как раз перед тем, как он вешает мне на шею этот оригинальный аксессуар, я замечаю, что кто-то написал на нем слово «ПИНАЛТИ» черным перманентным маркером.

Я гневно смотрю на аккордиониста, но его глаза приклеены к полу, и он уже на полпути к своему безопасному маленькому уголку магазина.

Парни завывают от смеха, а я удерживаю свою физиономию недовольной целых пять секунд, прежде чем начинаю хохотать вместе с ними.

– Что такого смешного? – мурлычет голос со стороны входа.

Моя голова поворачивается влево, где Кью прислоняется к стене, выглядя чертовски круто с львиной гривой дредов и в своей расслабленной позе. Но она не одурачит меня. Настороженность в ее глазах и напряженность в мышцах говорят мне, что Кью готова наброситься на первую же газель, попавшуюся на пути.

И уже едва сдерживается.

– Док получила штраф за то, что ударила сама себя! – Крошка хихикает, вытирая слезу с глаза.

Повернувшись в мою сторону и увидев, что я сижу на картонной коробке, с сиденьем для унитаза на шее, Кью приподнимает бровь, а затем ее взгляд возвращается к группе.

– Похоже, вам не помешал бы третий.

– Но… они должны быть без игрока в течение двух минут, – хнычет Крошка.

– Две минуты истекли, – заявляет Кью в ответ, скользя по гладкому полу, чтобы забрать мою клюшку.

Она больше не смотрит на меня, но я понимаю послание.

Я выхожу из игры, раз она решает, что меня нет.

И не только из игры.

Я наблюдаю со скамьи позора, как Брэд и Картер вбрасывают шайбу в центре магазина. Присутствие Кью, похоже, напугало всех. Парни кажутся такими тихими и рассеянными. Поборовшись клюшками с Брэдом, Картер легко обходит его, посылая керамический осколок прямо к нашим воротам. Но прямо перед тем, как шайба войдет, Кью швыряет свою палку – мою палку – в ту сторону, блокируя ворота целиком и торжествующе улыбается. Осколок плитки отскакивает, а Картер вжимает уши в плечи.

Я знаю, если бы она была кем-то другим, он бы обвинил ее в жульничестве, но поскольку на данный момент Кью является его единственным источником пищи, воды и крова, он прикусывает язык и вместо этого пристально смотрит на меня.

Я знаю, большой парень. Я знаю.

Горластый бросается за осколком плитки и устанавливает его снова в центре магазина.

– Я буду разыгрывать, – объявляет Кью, покидая свой пост вратаря, чтобы занять место Не Брэда напротив Картера.

Не Брэд отступает в сторону, когда она приближается, а Картер остается на месте.

Мой бывший опускает свою самодельную клюшку, поставив грубый крюк рядом с шайбой, и выжидающе смотрит на Кью. Он не позволит ей просто так завладеть осколком. В нем сильно развит дух конкуренции и, каким бы глупым это сейчас не казалось, – я понимаю.

В этом новом мире пост-23 апреля, вы можете сберечь только те вещи, которые не позволяете отнять у себя.

Картер стучит клюшкой по полу и поднимает ее на несколько дюймов вверх, ожидая, когда Кью ударит по ней концом своей палки, что будет сигналом для начала действий, но как обычно, Кью играет по своим правилам. Как только он отрывает клюшку от пола, она со всей силы бьет по керамической шайбе, посылая осколок прямо в толстый живот Крошки. Тишина в помещении становится оглушительной, когда парень с гортанным воплем хватается за живот, а шайба падает на пол со звуком, от которого леденеет кровь.

Кью проводит длинным ногтем по своему языку и затем пишет цифру один в воздухе, устраивая из этого шоу. Затем поворачивается ко мне: победа сияет в ее глазах цвета рвоты. Она перебрасывает через плечо свои дреды длиной почти до талии.

– Позаботься об этом, – рявкает она, щелкая пальцами, украшенными кольцами, в направлении своей последней жертвы. – И эй, когда я сказала на днях, что ты выглядишь дерьмово… – уголки ее полных губ злобно кривятся, когда она надвигается на меня. При ее приближении я стараюсь сохранять нейтральное выражение лица, но, когда она протягивает руку, чтобы провести одним из когтей по краю сиденья вокруг моей шеи, вздрагиваю, – … я была неправа, – мурлычет Кью, зажимая ободок между большим и указательным пальцами. Проблеск злобы появляется на ее лице в тот момент, когда она наклоняется вперед, приближается губами к моему уху и шепчет слово: – Слив, – до того, как я успеваю среагировать, она дергает рукой влево, заставляя сиденье унитаза вращаться вокруг моей шеи. Кью запрокидывает голову и хихикает, а мое лицо и глаза будто охватывает пламенем. – Вот теперь ты выглядишь дерьмово!

Она поворачивается и дефилирует к двери, все еще посмеиваясь себе под нос, а Бранджелина расступаются перед ней, как Чермное море. Я тихонько снимаю с себя сиденье унитаза и прижимаю его к груди, как плюшевого мишку. Картер сжимает плечо Крошки Тима, не сводя с меня своих разъяренных глаз. Горластый, как будто, раскачивается, сидя в углу.

И в тишине мы слышим это…

Стук.

Кью останавливается на секунду, прислушиваясь, как и все мы, а когда она поворачивается, кажется, что на ее месте совершенно другой человек. Лицо этой драной кошки озаряется, рот расплывается в маниакальной ухмылке. Широко раскрытые глаза перебегают с человека на человека, считывая наши выражения лиц в поисках признаков, подтверждающих, что мы тоже это слышим.

Полностью игнорируя тот факт, что мы все смотрим на нее так, как будто она только что зарезала нашу собаку, Кью щелкает пальцами и кричит:

– Оооооо, чеоорт! Вы все знаете, который час?

Крошка Тим кивает, забывая про обиду.

Горластый, кажется, краснеет.

Бранджелина ухмыляются и дают друг другу пять в драматическом прыжке.

А долгий взгляд Картера обжигает мою кожу.

– Время купаться, ублюдки!

***

кампус* – (здесь) территория школы.

«Люминиры»*( The Lumineers) – американская рок-группа, играющая в стилях фолк-рок, инди-рок и американа.

Бранджелина* – слово, составленное из двух имен: Брэд Питт и Анджелина Джоли.

Крошка Тим* (Tiny Tim) – американский музыкант, певец, композитор, музыкальный архивариус, игравший преимущественно на укулеле.

гаттер-панки* – представители субкультуры панка; отличие гаттер-панков от других в том, что эти живут на улицах, носят одну и ту же одежду изо дня в день, не моются, не бреются… имеют страсть к перемене мест. Еще их называют путешественниками. Любят пиво, свободу, и их мало что заботит. Основной способ передвижения трейнхоппинг (в буквальном смысле «запрыгивание на товарные поезда»). Несовершеннолетние часто пользуются льготной возможностью передвижения на автобусах «Грейхаунд Лайнз» для сбежавших детей, желающих вернуться домой. Только едут они обычно не домой. Часто объединяются в группы. Дреды, пирсинг, ирокезы, татуировки являются частыми, но не обязательными атрибутами.

СДВГ* – синдром гиперактивности с нарушением концентрации внимания.

ГЛАВА

XIV

Рейн

Хрипловатый голос Кью отдаляется, когда она уносится по коридору, крича во всю глотку:

– Время купаться, сучки!

Бранджелина и Горластый послушно идут за ней, и даже Крошка Тим, застонав и скривившись, направляется следом.

– Эй, Крошка? – зову я, покидая скамью штрафников.

Он останавливается у входа в магазин и поворачивается ко мне. Грустные карие глаза, обрамленные дредами длиной до плеч и густой каштановой бородой, смотрят в ответ.

– Загляни ко мне в магазин смокингов позже, и я позабочусь об этом, – я сочувственно улыбаюсь ему и смотрю на рану, которую он прикрывает большой ладонью.

Крошка салютует мне двумя пальцами и плетется в том же направлении, куда ушли его друзья.

Внезапно остаемся только мы с Картером, и звук дождя, барабанящий по крыше. Его глаза светятся, как расплавленное золото в огне невыраженной ярости. Они устремлены на меня, как будто я – пустота, в которую он хочет её выплеснуть.

– Ты в порядке? – спрашивает он, направляясь ко мне.

– В порядке, – резко отвечаю я, отряхивая грязь сзади. – Она всегда такая су?..

Прежде чем я успеваю закончить оскорбление, Картер останавливается в футе передо мной и закрывает мне рот огромной ладонью.

Он осматривает комнату широко раскрытыми глазами, а затем шепчет:

– На случай, если не заметила, ты здесь единственная девушка ее возраста. Кью не любит конкуренцию, поэтому я советую тебе держать рот на замке и не высовываться, если хочешь остаться здесь.

– Ах, значит я просто должна терпеть ее издевательства? – я отстраняюсь от него и скрещиваю руки на груди.

Челюсть Картера сжимается, а ноздри раздуваются.

– Слушай, мне это тоже не нравится, ясно? Ты думаешь, мне легко просто смотреть, как кто-то вот так унижает моих друзей? Блять, нет. Но нам больше некуда идти, не так ли? Если только…

– Нет, – обрываю я его, прежде чем он успевает сказать еще хоть слово о местах, которые больше не существуют.

Картер закрывает рот и кивает. Я не заметила, что в его глазах загорелся огонек надежды, пока он не погас.

– Ну ладно. Значит, торговый центр теперь – наш милый дом. Давай.

Он протягивает мне руку, но я просто смотрю на нее.

– Куда мы идем?

– Принять душ.

– Душ?

Картер закатывает глаза:

– Когда идет дождь, все бегут на крышу мыться. У Кью там есть запас мыла, шампунь и всё остальное. Это весело, – он беззаботно пожимает плечами.

– Кью, – я выплевываю ее имя, как будто это кровавый, расколовшийся зуб – и тут до меня доходит. – Подожди. Значит, все там наверху… голые?

Картер усмехается и берет меня за руку, хотя я ему ее не предлагала.

– Сказал же тебе, это весело.

– А… твои родители? И Софи?

Он начинает двигаться спиной к двери, дергая меня за руку, с игривой, самоуверенной ухмылкой на лице.

– На самом деле это не их тема. Они выскакивают через заднюю дверь обувного магазина и моются, прячась за кустами. – Он тянет меня за руку. – Давай, Рейнбоу Брайт… возможно я даже позволю тебе потереть мне спинку.

Внезапно моя рука уже свободна, ноги бегут, а лицо горит, и я слышу насмешливый голос Картера позади, уверяющий, что он просто пошутил.

Но я не останавливаюсь. Меня не волнует его глупая шутка. Сейчас есть дело поважнее.

🌧 🌧 🌧

Они смотрят так, будто у меня две головы, но я не могу обуздать свою панику. Кажется, что стены надвигаются. Мне нужно, чтобы они убрались, пока у меня не случился сильный эмоциональный срыв.

– Идите! – кричу я, тыча пальцем в сторону двери.

Квинт наконец-то достаточно здоров, чтобы подняться по лестнице.

Может быть.

Я надеюсь.

– Только не трогай его повязку!

– Да, мамочка. Иисус, – Ламар поднимает руки вверх, прежде чем помочь своему старшему брату подняться с пола.

Мне так сильно хочется броситься за ними, помочь Ламару вымыть его, но… я просто… я просто не могу.

Как только они выходят за дверь, я поднимаю белый куб в центре магазина, который когда-то служил пьедесталом для манекена, рекламирующего платья на выпускной бал, и вытаскиваю свои припасы из-под него. Опускаюсь на пол и роюсь в рюкзаке, чувствуя, как с каждой секундой мою грудь сдавливает все сильнее. От раската грома дрожат стены. Это заставляет меня ускориться.

…три… два… глубокий вдох… один.

Сжимая в руках бутылочки с шампунем и кондиционером, я концентрируюсь на том, что меня окружает, и начинаю идти задом к выходу из магазина. Подпрыгиваю, когда раздается еще один удар грома, но поворачиваю в направлении центрального выхода и продолжаю двигаться дальше спиной вперед.

Я могу это сделать.

Шаг.

Мне не нужно ни на что смотреть.

Шаг.

Не то чтобы там что-то было.

Шаг.

Не-а.

Шаг.

Совсем ничего.

Я чувствую дождинки, попадающие мне на щеку через разбитые стекла, перед тем как ударяюсь спиной о гладкую металлическую ручку одной из входных дверей.

Каждый удар сердца, каждый толчок отдается во всем теле.

Коридор, простирающийся передо мной, пуст, и, хотя еще только начало дня, в торговом центре так темно, что я даже не могу разглядеть фонтан отсюда.

Хорошо.

Темнота помогает мне успокоить нервы. Она дает возможность отрешиться и притвориться.

Я просто выйду из этой двери и попаду в другую... более влажную... часть торгового центра. Вот и все. Я не собираюсь выходить на улицу. Снаружи ничего нет. Это… душевая комната в торговом центре. Точно.

Я ставлю бутылки на пол и как можно быстрее снимаю одежду. Бросаю ее подальше от входа, чтобы она не упала в одну из луж, собирающихся возле дверей. Затем я снова прижимаюсь обнаженной спиной к двери, впитывая прохладу металла разгоряченной кожей.

Я в торговом центре. И когда переступлю через порог, я все еще буду в нем. Ничего страшного.

Запоминаю, какая бутылка в какой руке: шампунь – справа, кондиционер – слева. А затем, глубоко вдохнув и крепко зажмурив глаза, толкаю дверь всем телом. Порыв ветра разбрасывает мои волосы и швыряет их мне в лицо, но дождь не льется на меня. Только брызги сбоку становятся сильнее.

Навес. Чтоб его…

Сердцебиение резко учащается, когда я понимаю, что придется пройти дальше. Вместо того, чтобы продвигаться таким же образом к парковке и выйти из-под навеса, я решаю держаться ближе к зданию. Мне нужно что-то для устойчивости. Держа в руках пластиковые бутылки, прижимаю костяшки пальцев к кирпичной стене и двигаюсь боком в направлении брызг. С каждым слепым шагом капли становятся все крупнее, и когда, наконец, волосы намокают, и вода начинает холодить кожу, я останавливаюсь. Не могу вспомнить, в какой бутылочке шампунь, а в какой кондиционер, и я слишком напугана, чтобы открыть глаза и проверить. Поэтому выбираю вслепую. Выдавливаю содержимое на руку и начинаю яростно тереть все свое тело.

Я слышу шипение в воздухе перед следующим раскатом грома. Он ударяет так близко, что земля дрожит под ногами. А люди на крыше возбужденно кричат и нервно смеются.

Люди на крыше!

– Нет! – кричу, возможно, вслух, обуздывая страх и пытаясь убедить себя, что я не снаружи.

Мир с его страданиями больше не существует. Я покинула его. Здесь нет триггера, который мог бы навредить мне. Но есть я… и триггер срабатывает – когда делаю еще один шаг из-под навеса и чувствую, что мои ноги погружаются во что-то рыхлое и мягкое, такое же знакомое, как охота за пасхальными яйцами босиком и летние игры в пятнашки, – я обнаруживаю его.

Гремит гром, и боль пронзает меня, как электрический разряд, идущий от земли. Трава под моими ногами ранит больнее, чем что-либо, с чем я могла здесь столкнуться, но я так истосковалась по ней, что не могу заставить себя переместиться.

Я чертовски сильно скучаю по всему этому.

Шампунь, стекающий по моему лицу, пахнет летними каникулами, и я не могу совладать с нахлынувшими воспоминаниями и сдержать слезы. Я вспоминаю, как мой папа брал меня в океан на такую глубину, что я едва могла коснуться дна, и показывал мне, как находить морских звезд пальцами ног. И то горе на его лице, когда мама сказала, что мы должны выбросить их всех обратно. И звезду, которую он спрятал в своем чемодане, а после вся машина месяцами воняла дохлой рыбой.

Воспоминания несутся все быстрее и быстрее, обрушиваясь на меня со всех сторон. И вот, – я уже на коленях, и трава смята под моими ногами. Прохладная грязь хлюпает между пальцами. Я зарываю их в мягкую землю, отчаянно нуждаясь в чем-то, за что можно было бы ухватиться, но травмирующие воспоминания не дают мне этого сделать.

Фейерверки четвертого июля.

Сморы* возле бочки, в которой сжигают все собранные осенние листья.

Рождественские фильмы. Я лежу, свернувшись калачиком возле мамы на диване. Носочки для подарков. Сильно подгоревшее печенье для Санты. Застаю своего отца в три часа ночи, заворачивающего подарки с сигаретой во рту.

А потом я вижу Уэса… красивого, осторожного, раненого Уэса, спящего в моей ванне после того, как похоронил их обоих.

Пробую пошевелить ногами. Я должна уползти от этого кошмара. Мне нужно вернуться внутрь. Мне необходимо избавиться от запахов, текстур и звуков этого несуществующего мира. На дрожащих конечностях я ползу обратно к двери и не останавливаюсь, пока она плотно не закрывается за мной.

Снова прижимаюсь спиной к прохладному металлу. Делаю глубокие вдохи, ощущая сильный запах плесени. Продолжаю до тех пор, пока пульс не начинает приходить в норму.

Когда открываю глаза, ожидаю почувствовать облегчение. Я вернулась в свой безопасный новый мир. И мне никогда не придется открывать эту дверь снова.

Но в ту секунду, когда мой взгляд падает на вход магазина «Хелло Китти», именно это я и делаю.

Я поворачиваюсь, широко распахиваю эту гадину, и меня выворачивает.

***

сморы* – американский десерт, состоящий из двух крекеров «грэм», между которыми кладут поджаренный на костре зефир маршмэллоу и кусочек шоколада. Традиционно лакомятся сморами во время посиделок у костра в летнем лагере. («s’mores» происходит от «some more»)

ГЛАВА

XV

3 мая. Рейн

Стук в дверь заставляет меня подпрыгнуть, и от этого захрустели хрупкие страницы древнего каталога смокингов, на котором я сижу.

– Входи, – кричу, но мой голос подводит меня после часов, что я провела рыдая. На этом самом месте. Со вчерашнего дня.

Я прокашливаюсь, чтобы попробовать снова, но решаю не отзываться. Меня не волнует, кто там. Я не хочу, чтобы они входили.

Дверь в офис «Савви Формалвеа» все равно открывается, впуская полоску света из коридора. Она разрастается на полу и замирает в нескольких дюймах от меня.

– Йоу, босс…

Ламар останавливается в дверном проходе. Короткие, беспорядочно торчащие дреды подпрыгивают, когда парень крутит головой, пытаясь понять, есть ли я внутри. Затем он фыркает от смеха:

– А чё ты тут сидишь?

Я вглядываюсь в него, будто из глубины могилы. Как будто жизнь живых людей находится за пределами моего понимания. И то, что они говорят, и то, что чувствуют. Плевать. Я помню, что тоже жила и делала это. Просто не помню как.

– Ты сидишь под столом, потому что мистер Реншоу забрал кресло на колесиках? – смеется Ламар. – Или было предупреждение о торнадо, а я не знаю?

Я смотрю на него и жду, что слова появятся, – но их нет.

Мне жаль. Рейн здесь больше нет. Она покинула тело вместе со слезами. Это всего лишь ее обертка, брошенная под стол.

Улыбка Ламара исчезает, когда его глаза привыкают к темноте и ему, наконец, удается меня рассмотреть.

– Эй… ты в порядке?

Накинув капюшон на голову, я отворачиваюсь к стене.

– Ну, э-э... Квинт чувствует себя немного лучше после того, как помылся вчера. Я думаю сводить его позавтракать. Хочешь пойти? – в его голосе под конец появляется нотка надежды. – Я слышал, они жарят яи-и-чницу. – Я не отвечаю.

Слышу, как воздух покидает его легкие – Ламар в растерянности.

– Давай, Дождливая Леди, – хнычет он. – Прошлым вечером мне пришлось самому помогать ему мыться и кормить его.

Если бы в этой оболочке осталась хоть капля чувств, тот факт, что Ламар больше озабочен тем, чтобы ему помогли ухаживать за братом, а не тем, почему я провела всю ночь, свернувшись клубочком под столом в темной комнате, мог бы ранить. Но не ранит. Больше ничто не может ранить меня.

Я даже не здесь.

– Отлично. Я сделаю это сам. Снова!

Звук хлопнувшей двери эхом отдается в моих ушах еще несколько минут после того, как он уходит. А возможно, часов. Я уже не знаю. Чувствую себя так, словно плаваю в первичном бульоне*, потеряв связь со временем и реальностью, лишенная мыслей и чувств.

Единственное, что я ощущаю, – это свое тело, и чем дольше сижу здесь, тем больше оно дает о себе знать. Мой надутый мочевой пузырь, урчащий желудок, ноющие ноги и спина – их голоса объединяются в хор, и я вынуждена двигаться.

Поскольку все еще завтракают – в магазине тихо. Иду по коридору на ватных ногах. Я наблюдаю, как они поднимаются и опускаются, но мой мозг не сообщает о соприкосновении с твердой поверхностью. Как будто я в очках виртуальной реальности.

Может быть, я схожу с ума.

Я захожу в туалет для сотрудников и подпираю дверь, оставив ее приоткрытой, чтобы видеть, что делаю. Стягиваю джинсы и сажусь на край раковины.

Закончив, продолжаю сидеть там, уставившись на кружевную паутину, покрывающую бесполезное вентиляционное отверстие кондиционера, любуясь темно-серой пустотой, клубящейся внутри меня. Теперь, когда мой мочевой пузырь освободился, – внутри меня ничего нет.

Абсолютно.

Застегиваю джинсы онемевшими, непослушными пальцами и возвращаюсь в свою пещеру. На этот раз я передвигаюсь, прижавшись плечом к стене. Не отрываю взгляда от входа в магазин. Смотреть на ноги – слишком дезориентирует. Но прежде, чем я успеваю вернуться в офис, демон с глазами цвета слизи и гривой из змей встает у меня на пути. Ее цепкий взгляд останавливается на мне – или на том, что от меня осталось; ухмылка растягивается от уха до уха.

Я знаю, что должна ее бояться, но этого чувства тоже нет. Всё, что могу – это смотреть прямо в лицо и ждать, когда она нападет.

– Вот ты где, Смывайка.

Она приближается ко мне с видом гангстера. И даже мешковатые черные мужские брюки, с разрезами на коленях, мотоциклетные сапоги и черная футболка, на три размера больше, чем нужно, не разрушают этого впечатления. Она не останавливается, пока не оказывается прямо передо мной. Кью сдергивает капюшон с моей головы, хватает меня за волосы и дергает к себе. Я не чувствую боли. Лишь слышу, как она делает долгий, глубокий вдох, поднеся прядь волос к носу.

– Пахнешь свежестью, как гребаная маргаритка, – Кью отталкивает мою голову, и ее глаза сверкают. – Разгадай-ка мне загадку, сучка. Как так выходит, что ты появляешься ни с чем, кроме одежды, что на тебе… Ты не ела мою еду, не пользовалась моим шампунем, и все же ты здесь, живая и благоухающая, как чертов розовый куст?

Я смотрю на нее из безопасного места под названием «Забвение» и моргаю.

– Где… твое… дерьмо? – произнося каждое слово, она втыкает два пальца мне в грудь. Ее лицо всего в нескольких дюймах от моего.

– Извини, – говорю я, и звук моего голоса удивляет меня. – Рейн сейчас нет дома.

Лицо Кью темнеет, она наматывает мои локоны на руку и тянет за них. Моя голова склоняется набок.

– У Рейн нет дома, сучка. Это мой дом, и я здесь, чтобы забрать свою долбаную арендную плату. – Ее хватка на моих волосах усиливается, и я, наконец, ощущаю боль и почти испытываю облегчение от этого. – У тебя есть две секунды до того, как я выставлю тебя и твоих маленьких дружков вон, если ты не скажешь мне, где, блять, твоя заначка.

Я указываю глазами на белый гипсовый манекен в центре магазина. Кью поворачивает голову в ту же сторону. Затем она отшвыривает меня и идет в том направлении.

Я лежу на полу в коридоре и наблюдаю сбоку, как манекен падает, точно подрубленное дерево. За звуком удара быстро следует звук расстегивающейся молнии и безумный клохчущий смех, но все, на чем я могу сфокусироваться, – это бессмысленный взгляд гипсового человека, лежащего в той же позе, что и я. Неподвижный. Безразличный. Невозмутимый.

Это то, чем я стала?

Кью тащит меня за волосы по коридору к фуд-корту, несет какую-то чушь о том, что Рождество наступит раньше, но я все равно ничего не чувствую. Ни когда мы заходим туда, и в зале воцаряется тишина. Ни когда Картер швыряет свою тарелку, а глаза его горят злобой. Ни когда мистер Реншоу пытается сделать то же самое, но морщится и оседает обратно на своем кресле на колесиках, недовольно ворча. Миссис Реншоу закрывает Софи глаза. Ламар и Квинт просто беспомощно наблюдают. Крошка Тим, Горластый и Бранджелина тихо посмеиваются, наблюдая за тем, как Кью подталкивает меня к их столу, а я по-прежнему смотрю на все будто со стороны и думаю почему-то только о ране Крошки и о том, что он так и не заглянул ко мне прошлым вечером.

– С этого момента мы будем называть эту сучку гребаным Санта-Клаусом! – объявляет Кью, расстегивая молнию на моем рюкзаке и вываливая содержимое на середину стола.

Беглецы ахают, радостно кричат и кидаются к куче, но Кью шлепает их по рукам и представляет каждый предмет.

– Батончики мюсли! – она показывает коробку восторженной толпе оборванцев. – Колбаски Слим Джим!

– Круто! – толпа радостно вопит.

– Что, черт возьми, это такое? «Гоугоу» – яблочное пюре? – она читает этикетку.

– Черт возьми, да!

– Пластыри, аспирин, антигиста-там-что-то. – Она не глядя швыряет каждый предмет через плечо, забрасывая меня медицинскими предметами, а потом замирает. – О, черт возьми, нет.

Кью смотрит на меня убийственным взглядом, прежде чем поднять коробку Котекс с тампонами различной степени впитывания.

– Сука, у тебя все это время были гребаные тампоны!

Я успеваю заметить быстрое движение и закрываю глаза как раз перед тем, как она рассекает мне щеку своими массивными серебряными кольцами.

Время останавливается, когда скулу пронзает боль.

Я чувствую себя так, словно нахожусь в ситкоме, где один из героев сходит с ума, а другой дает ему пощечину и кричит: «Приди в себя!»

Что ж, удар Кью приводит меня в чувство. Только на заднем плане никто не смеется. Нет рекламной паузы. И нет симпатичного соседа, готового произнести смешную заключительную реплику. Это просто боль. И унижение. И слезы. И поражение. Все чувства, заключенные под спудом, вырываются наружу.

Как только время снова приходит в движение, я осознаю, что весь ресторан безумствует. Все на ногах. Все кричат. Картер хватает одного из беглецов за разорванную футболку и кричит ему в лицо. Брэд и Не Брэд поднимают меня на ноги, поздравляя с получением «одного ошеломляющего удара». Кью стоит на столе и разбрасывает вокруг крекеры в виде сэндвичей с арахисовым маслом, как долларовые купюры. А Ламар снует вокруг, собирая медицинские средства, которыми Кью закидала меня.

Затем, так же внезапно, как началось, всё прекращается.

И все поворачиваются лицом к загоревшимся телевизионным мониторам за прилавками.

***

первичный бульон* – термин, введенный Опариным, объясняющий возникновение жизни на земле.

ГЛАВА

XVI

В то же время…

Уэс

Топ… топ… бах… скрип.

Черт.

Я слышу звук спотыкающихся шагов. Это приятель моей приемной матери поднимается по лестнице. Мое сердце начинает колотиться.

Топ… топ-топ… Бам.

Тонкие стены содрогаются, когда он врезается в них, как трехсотфунтовый мяч для ракетбола.

– Да пошел ты, – разговаривает он с кем-то невидимым. И я сжимаю нож под подушкой.

Мисс Кэмпбелл легла спать несколько часов назад, а это значит, что у Слизняка не вышло подраться с ней сегодня вечером. Она так и приспособилась делать – ложилась спать всё раньше и раньше; принимала снотворное в количестве, достаточном, чтобы усыпить лошадь; и к тому времени, когда он надирался, она уже крепко спала.

И это работало… для нее.

Бух! Моя дверь распахивается с такой силой, что дверной набалдашник пробивает дыру в стене из гипсокартона.

Я стараюсь не шелохнуться, но у меня не получается.

Надеюсь, он не заметил.

– Просыпайся, ты, никчемный мешок с дерьмом.

Я крепче сжимаю рукоять своего складного ножа и приоткрываю один глаз, чтобы взглянуть на ублюдка. Он расстегивает ремень и, с трудом переставляя ноги, приближается к моему матрасу.

На коридоре горит свет, и я замечаю, что облезшие обои за дверью уже не блекло-желтые с голубыми васильками, а кроваво-красные, с черными всадниками в капюшонах. Каждый из них в атакующем движении поднимает над головой свое оружие – меч, косу, факел, булаву. Но они меня больше не пугают.

И этот урод тоже.

Потому что сейчас я знаю – это всего лишь сон.

– Вставай, мелкий гаденыш! – вопит отвратительный, потный боров. Шатаясь, он идет ко мне и вытаскивает ремень. Натянув его, начинает щелкать им.

Я закрываю глаза.

Это просто сон.

У меня все под контролем.

Он больше не может причинить мне вред.

Я задерживаю дыхание и снимаю указательный палец с рукояти ножа. Улыбаюсь, обнаруживая, что под ним, волшебным образом, оказывается гладкий металлический спусковой крючок.

– Аааа! – я сажусь и выставляю пистолет перед собой, готовый отстрелить морду этому потному ничтожному куску дерьма.

Но никого нет.

Я больше не в приемной семье мисс Кэмпбелл.

Я один. Лежу на диване. Солнце палит нещадно, проникая через грязные пластиковые жалюзи.

– Черт, – стону я, плюхаясь обратно и заслоняя от солнца глаза предплечьем.

Несмотря на то, что я проснулся до того, как этот ублюдок успел выбить из меня дерьмо, такое чувство, что кто-то всё же навалял мне.

Голова трещит так, словно по ней несколько раз ударили дверцей машины. А еще мне кажется, будто я на шлюпке, которая попала в центр урагана. И я почти уверен, что всё в моем теле отравлено.

Черт, как и всё в моей поганой жизни.

Снова открываю глаза. Не уверен, какой сегодня день или как долго я пробыл здесь. Но по слабеющему запаху смерти точно знаю, где нахожусь.

Я стону и тру свои опухшие глаза.

Продолжая лежать, смотрю сбоку на свой жалкий вид в отражении бутылки Грей Гуз.

Я зажмуриваю глаза и зажимаю переносицу. Смутно припоминаю, как шатался по развалинам сгоревшего дома Картера и вытаскивал всё, что можно было ещё спасти из морозилки.

В том числе бутылку водки.

Мой план состоял в том, чтобы найти новое место для ночлега. Какую-нибудь годную пустующую холостяцкую берлогу с полным холодильником пива и бассейном. Однако шоссе было расчищено только на один-два квартала от дома Рейн. И поскольку беспорядки во Франклин-Спрингс всё не утихали, не было смысла рисковать. Спустить шину только для того, чтобы какой-нибудь обдолбыш, не спавший три дня, наставил на меня еще одну пушку...

И я пришел в единственное место, в котором точно больше никто не жил.

Это не было связано с тем фактом, что здесь жила одна девчонка, выглядевшая, как тряпичная кукла, которая разрушила все шаблоны и снесла границы.

Мне просто были необходимы припасы и укрытие.

И много водки.

Звук двигателя автомобиля заставляет меня снова резко сесть. Я не слышал, чтобы проехала хотя бы одна машина с того момента как добрался сюда. Я склоняюсь влево, чтобы было видно шоссе в зазор между жалюзи и оконной рамой. Трасса освобождена только отсюда до выезда из «Притчард Парка», так что, кто бы это ни были, они, возможно, оттуда.

Солнце светит в глаза, и от этого сильнее стучит в висках. Я задерживаю дыхание и через боль, прищурившись, смотрю в окно. Когда автомобиль, наконец, появляется в поле зрения, воздух у меня вырывается вместе с фырканьем. Перед домом Рейн замедляет движение гребаный почтальон. Чувак даже не останавливается. Он просто бросает пачку конвертов к почтовому ящику, лежащему на боку на подъездной дорожке, и отъезжает.

Глазам не верю.

Так вот, как выглядит «вам рекомендуется вернуться к своей обычной жизни». Похороните своих мертвецов. Забаррикадируйте парадные двери. Копайтесь в мусоре в поисках еды. Но эй, мы снова запустили коммунальные службы! Ваш счет уже в почтовом ящике!

Провожу рукой по лицу – под ладонью ощущается по меньшей мере недельная щетина. Решаю воспользоваться коммунальными услугами, пока округ снова не отключил их, узнав, что владельцы этого дома покоятся под двумя футами (61см.) красной земли на заднем дворе.

Встаю и жду секунду, пока комната перестанет кружиться, и направлюсь к лестнице.

Я провел худшую ночь в своей жизни на втором этаже этого дома. Дверь справа – это то место, где я нашел миссис Уильямс – или то, что от нее осталось после того, как ее муж разнес ей лицо. Дверь слева – это, где я нашел безжизненное тело Рейн после того, как она приняла горсть обезболивающих. Она лежала на матрасе, в котором тоже была дыра от дробовика. И эта ванная…

Щелкаю выключателем и вздрагиваю, когда флуоресцентная лампа освещает то, что кажется сценой из другой жизни.

Подушка Рейн все еще лежит на полу возле унитаза, где я провел большую часть ночи, засовывая пальцы ей в горло. Ее длинная, толстая черная коса так же лежит на мусорном ведре в углу. И все плоские поверхности в ванной комнате заставлены свечами с ароматом ванили. Я принес их из спальни Рейн той ночью, чтобы уменьшить зловоние, распространившееся по дому. Но сейчас я предпочел бы этой сладкой ванили, кровь и мозги.

Потому что этот запах напоминает мне о ней.

Когда мы впервые встретились, Рейн пахла сахарным печеньем, праздничным тортом, ванильной глазурью с радужной посыпкой. Всем тем, чего я желал в детстве. Мечтал, чтобы моя мама испекла для меня. Но такие ароматы были только в других домах. Только там я пробовал всё это – в гостях у детей, чьи родители помнили об их днях рождениях – у детей, которых любили.

Вот как пахла для меня Рейн – той любовью, о которой я всегда мечтал, но никогда не имел.

Но через несколько дней она уже не пахла ванилью.

Она пахла мной.

Я взял всё ароматное, сладкое и вкусное, что было в Рейн, разжевал и проглотил.

Я стал причиной, по которой она приняла таблетки той ночью.

Я – причина, по которой она чуть не присоединилась к своим родителям на заднем дворе.

И из-за меня она, вероятно, прямо сейчас лежит обнаженная в объятиях Картера.

Именно поэтому ни в одном доме, где я жил, никогда не пахло ванилью.

Потому что любви не существует в моем мире.

Я переступаю через подушку и поворачиваю ручку душа до упора. Трубы стонут и дребезжат в знак протеста, но секунду спустя из лейки брызгает вода. Я вздыхаю и кладу пистолет на стол, отодвигая несколько свечей в сторону, чтобы освободить место. Снимаю рубашку и кладу ее на закрытую крышку унитаза. Затем я поворачиваюсь боком, чтобы посмотреть на свою рану в зеркале. Она почти зажила.

Закрываю глаза и вспоминаю, как это было, когда Рейн в первый раз накладывала мне повязку. Ее прикосновение было таким нежным, но боль, которую оно причиняло, была мучительной. Я всю свою жизнь хотел, чтобы женщина вот так прикасалась ко мне. И когда это случилось, я понял, что уйти от неё будет для меня больнее выстрела в руку.

Ненавижу, когда прав.

Из груди вырывается прерывистый вздох. Я собираюсь снять остальную одежду, и в этот момент слышу звук голосов. Сразу тянусь за револьвером.

Встаю между раковиной и открытой дверью ванной. Прижимаюсь спиной к стене и прислушиваюсь. Не могу разобрать, что говорят из-за шума душа, но я определенно слышу кого-то внизу.

Миллион различных сценариев проносится у меня в голове, но единственный, который имеет смысл, – что мародеры ищут, чем бы поживиться. Они мало что найдут внизу, если только не проверят морозильник или не стащат ключи от мотоцикла или грузовика. Но тот факт, что они разговаривают в полный голос, несмотря на звук включенного душа, говорит мне, что они чертовски смелые и, вероятно, хорошо вооружены.

Я крадусь по коридору с пистолетом наготове. С каждым шагом, приближающим меня к гостиной, голоса становятся все отчетливее. Тот, кто сейчас говорит, точно мужчина, и это хорошо. Застрелить мужика не станет для меня проблемой. И, сделав еще несколько шагов, я могу сказать, что он определенно из «славных парней*». Это не бандит из продуктового магазина. Этот – из местных, деревенских… с винтовками и на грузовиках, которые пытались напасть на меня в городе.

Спускаюсь по лестнице как можно тише, прижимаясь спиной к стене. На третьей ступеньке я начинаю различать некоторые слова – такие, как «нарушение» и «сознательное неповиновение». На пятой я обнаруживаю источник – светящийся экран телевизора, отражающийся в рамке над диваном.

Я выдыхаю и спускаюсь в гостиную уже не так бесшумно, но держу пистолет перед собой на всякий случай.

– Губернатор Стил, – говорит женщина-корреспондент по телевизору. На ней очень много косметики, и я подозреваю, что у нее такое же похмелье, как у меня. – Вы хотите сказать, что то, чему мы станем свидетелями, является своего рода публичным судебным процессом?

– Нет, мэм, – отвечает обрюзгший старый ублюдок, выхватывая микрофон у нее из руки. Поворачиваясь лицом к камере, губернатор Стил выпячивает грудь. Его толстые, в следах от оспин, щеки растягиваются, и злая улыбка появляется на лице. – То, что вы все сейчас увидите, ха... это публичная казнь.

Я падаю на диван и кладу пистолет на кофейный столик.

– Извините, – говорит журналистка, наклоняясь к микрофону, который губернатор Гондон вырвал у нее. – Вы сказали... казнь?

– Совершенно верно, юная леди. События 23 апреля подарили человеческой расе второй шанс на жизнь, и мы должны защитить его любой ценой. Мы столкнулись с угрозой вымирания из-за нашего сострадания, и единственный способ предотвратить подобное развитие событий, – это защищать закон естественного отбора зубами и ногтями – этот ублюдок ударяет своей пухлой ладонью по рукоятке микрофона. – По словам покойного великого доктора Мартина Лютера Кинга младшего «Отчаянные времена требуют отчаянных мер».

– Губернатор, сэр, я полагаю, что это Гиппократ сказал...

Он отдергивает микрофон еще дальше от наклонившегося репортера.

– Мы больше не являемся разделенными на страны! Мы – одна человеческая раса и наш непримиримый враг – любой, кто осмелится снова пренебрегать законом естественного отбора! Будущее нашего вида зависит от быстрого… – Его обвисшие щеки болтаются, когда он потрясает кулаком в воздухе.

– Но господин губернатор…

Лысеющий кусок дерьма фактически отталкивает репортера плечом и делает шаг к камере.

– Сегодня вы все увидите, на что готово пойти ваше правительство, чтобы защитить вас и предотвратить гибель человечества. Мы очень серьезно относимся к этой обязанности, поэтому любой подозреваемый в деятельности, которая спасает или поддерживает жизнь человека недееспособного, со смертельным ранением или болезнью, будет судим в течение сорока восьми часов и, в случае признания его виновным, приговорен к смертной казни.

Камера двигается вправо, захватывая в объектив потрясенного репортера и здание Капитолия штата Джорджия с золотым куполом, и поворачивается к зеленой лужайке, окруженной людьми.

– С этого момента, – продолжает губернатор, появляясь на экране, – Плаза-парк станет местом последнего упокоения тех, кто решит бросить вызов закону естественного отбора в великом штате Джорджия!

Из толпы доносятся одобрительные возгласы.

Они, блять, действительно радуются.

– Поскольку эти преступники предпочли нарушить законы природы, их тела будут возвращены природе, как искупление.

По жесту губернатора камера наклоняется вниз, показывая выкопанную в земле яму размером четыре на четыре фута и рядом с ней молодое деревце, корни которого завернуты в мешковину.

– Южный виргинский дуб, величественный символ штата Джорджия будет стоять там, где падут эти предатели, как напоминание о том, что Мать Природа теперь является истинным законотворцем, и, если мы снова ослушаемся ее, она поглотит всех нас.

Он делает паузу для драматического эффекта, а затем рявкает:

– Пристав, выведите обвиняемого (the accused).

Высокий худой мужик в форме полицейского раздвигает толпу, таща за собой пожилого седовласого мужчину. Он одет в тюремную робу, которая выглядит так, словно сделана из той же мешковины, в которую завернуты корни саженца. Его руки связаны за спиной, на глазах повязка, а рот заткнут кляпом. Он несколько раз оступается, пока они плетутся по плохо выровненному участку газона, но, похоже, идет добровольно.

Меня мутит, когда я смотрю, как судебный пристав ставит его прямо перед ямой, лицом к губернатору.

Нет. Нет, нет, нет, нет…

– Доктор Макэвой, вы были арестованы 29 апреля в Мемориальной больнице Грейди за то, что, предположительно, продолжали проводить мероприятия по реанимации после того, как ваше начальство приказало прекратить работу отделению интенсивной терапии. В ходе судебного разбирательства, 30 апреля вы были признаны виновным в этом преступлении, вследствие чего были приговорены к смерти. Если вы желаете произнести последнее слово, вы можете сделать это сейчас или навеки сохранить молчание.

Помощник вынимает тряпку изо рта доктора Макэвоя.

Тот сглатывает. Его губы дрожат. И слабым голосом он говорит:

– Элизабет Энн, я... я буду любить тебя вечно. Позаботься о девочках. Скажи им, чтобы они не грустили. Скажи им... – он шмыгает носом. – Скажи им, что всякий раз, когда дует ветер, это я обнимаю их.

К тому времени, как раздается выстрел, я уже на полпути вверх по лестнице.

***

славные парни* – типичные белые мужчины из маленьких городов или сельских районов Южных штатов США

ГЛАВА

XVII

Рейн

Я успеваю плотно закрыть глаза и заткнуть уши. Но все равно слышу выстрел и звук, с которым тело падает в яму. Образ мужчины в комбинезоне из холстины все еще стоит перед глазами. Только теперь это двое мужчин. Они оба в красных банданах и направляют пистолеты на Уэса возле «Хаккаби Фудз». Я смотрю, как пули прошивают их тела. Снова слышу хрипы и судорожные вдохи, когда они падают на ложе из битого стекла. Я ощущаю тяжесть оружия в руке и груз вины на своей совести. Внезапно начинаю сомневаться, кого жалеть больше, – казненного или палача.

Когда наконец открываю глаза и убираю руки от ушей – ямы нет. На том месте уже растет молодой дуб, который даже выше человека, стоявшего там до него. И рядом с ним губернатор Стил позирует с золотой лопатой в руках, блестящей поверхности которой никогда не касалась грязь. С каждой вспышкой камеры его оскал становится шире, а поза все более героической и величественной. Камера поворачивается к репортеру для заключительного комментария, но ей нечего сказать. Она просто смотрит в объектив, и пустое выражение ее лица является отражением моего собственного. Я не отвожу глаз от экрана, пока он не становится черным.

Стою с отвисшей челюстью и молчу, осмысливая весь ужас произошедшего. Но, кажется, я одна переживаю потрясение. Через несколько секунд в ресторане снова поднимается шум. Они продолжают с того момента, на котором прервались, воспринимая трансляцию так, как будто это было просто очередное паршивое реалити-шоу, шокирующее в момент показа, но забытое, как только закончилось.

Кью продолжает бросать в толпу съестные припасы из моего рюкзака, доводя людей до безумия в подражание губернатору Стилу.

– Я верну вас природе, грязные преступники! Бах! Ты дерево! Пиу, пиу! Теперь ты тоже дерево! Эй! Прекрати двигаться, ублюдок! Я сказала, ты дерево!

Спотыкаясь, бреду назад через мош-пит*, в котором беснуются беглецы, пока не натыкаюсь на бочку, в которой пылает огонь. Вынужденно разворачиваюсь и направляюсь прямо в коридор. Я прохожу мимо семьи Картера. Четыре человека сидят за столиком и жмутся друг к другу. Они зовут меня, но я не останавливаюсь. Не хочу останавливаться. Только сейчас я наконец понимаю, что, должно быть, Уэс чувствовал тогда.

И мне тоже хочется уйти. Впервые с тех пор.

Я пытаюсь набраться смелости, чтобы поднять голову и посмотреть в разбитые окна. Но продолжаю глядеть на свои ноги и наблюдаю, как они поворачиваются и заходят в магазин смокингов.

Потому что я совсем не такая, как Уэс Паркер. Как бы сильно мне этого не хотелось.

Я не храбрая.

Я не сильная.

Я слабая, напуганная и, возможно, схожу с ума.

Наверное, поэтому он и ушел. Потому что Уэс носит свое прошлое, как броню, в то время как я ношу свое, как цепи.

Я поднимаю манекен и ставлю его обратно на белый куб в центре магазина. Затем закрываю дверцы шкафа и задвигаю ящики кассы, устраняя беспорядок, устроенный Кью. Я даже на идеально ровном расстоянии, симметрично устанавливаю манекены на подставке по обеим сторонам помещения. И продолжаю прибираться, пока не чувствую, что мое давление возвращается к норме, а желание кричать и рвать на себе волосы проходит, и пока не возвращается ощущение, что у меня есть хоть капля контроля в этом гребаном новом мире.

Когда парни возвращаются, наше жилище выглядит, как конфетка. Квинт тоже… ну почти.

Я забираюсь на стойку, и Ламар вываливает повязки, таблетки и мази на чистую поверхность рядом со мной.

– Ну и ну, вы поглядите, мой больной встал и ходит. Ты съел что-нибудь?

– Съел ли я что-нибудь? – Квинт морщится от боли и касается кончиками пальцев своей повязки.

– Тебя только что оттаскала за волосы Королева Песцов, – заканчивает за него Ламар. – И ты хочешь знать, ел ли он?

Я закрываю Ламару рот ладонями, заставляя его замолчать, и пытаюсь устрашить взглядом.

Квинт ищет глазами скрытые устройства наблюдения.

– Хренасе, вы чё, серьезно? – возмущается Ламар, прежде чем оттолкнуть мои руки. – Я даже не могу назвать ее...

– Тсссс! – мы с Квинтом реагируем одновременно и машем руками у него перед лицом.

Но уже слишком поздно. Оскорбление Ламара, должно быть, имело силу вызвать сатану собственной персоной, потому что в тот же момент на пороге возникает Кью.

Я соскальзываю со стойки, и мы с Квинтом встаем по обе стороны от Ламара, как будто в самом деле способны его защитить.

Ее змеиные глазки пробегают по нам. Затем останавливаются на мальчике посередине.

– Видела, как ты и твой братец лопали завтрак этим утром. Короче, я была очень терпелива с вами всеми, но теперь, когда знаю, что ваша сестричка скрывала от меня, ну… – она широко разводит руки, а затем делает громкий хлопок, – моё терпение нахер лопнуло.

– Нет! – меня охватывает паника, и желчь подступает к горлу. – Пожалуйста, не выгоняй нас. Пожалуйста. Я… я не могу вернуться обратно. Я… мы… – мои глаза перебегают с Квинта на Ламара. – Нам больше некуда идти!

– Оу… разве не сучка виновата? Может быть следовало подумать об этом прежде, чем пытаться наебать своего домовладельца? – выражение лица Кью становится кровожадным. – Убирайтесь к чертовой матери.

– Пожалуйста! – кричу я, делая шаг вперед, чтобы ухватить ее за руку.

Кью выдергивает свою руку и вцепляется мне в лицо, растопырив пальцы. Ноготь ее большого пальца впивается в мою челюсть, а ногти двух первых вонзаются в мешки под глазами, оттягивая нижние веки вниз. Сучка оценивает меня, как кошка, которая размышляет, хочется ли ей поиграть со мной перед тем, как она меня съест.

– Дотронься до меня еще раз, и я вырву твои глазные яблоки и сделаю из них себе сережки, сука.

Я пытаюсь сомкнуть веки и шепчу ей в ладонь:

– Прости.

Кью вздыхает и отталкивает мое лицо.

– Я позволю вам всем остаться при одном условии, – она переключает внимание на парней справа от меня и усмехается: – Эти два ленивых мудака отправятся на охоту... сейчас.

– Нет, – умоляю я и качаю головой. – Пожалуйста. Они не могут. У Квинта всё еще открытая рана, а Ламар... – я поворачиваюсь и смотрю на умника, стоящего рядом со мной. – Он всего лишь ребенок.

– Хнык-хнык, сучка, – Кью делает такое движение, будто смахивает слезу прямо на меня. – Отправляйтесь за покупками или убирайтесь к чертовой матери.

Мой разум лихорадочно перебирает все возможные варианты. И хотя при одной лишь мысли выйти на улицу, комната начинает вращаться, а стены надвигаются на меня, я не могу допустить, чтобы нас выгнали или рисковать потерей своих единственных друзей.

Становится трудно дышать. Руки вспотели. Открываю рот, чтобы предложить себя, но голос, который слышу, – не мой. Он низкий, холодный, резкий и электризует каждую клеточку моего тела.

– Я сделаю это.

Четыре головы поворачиваются ко входу, обнаруживая присутствие того, кого я никогда не думала увидеть снова. Его каштановые волосы темные и мокрые. Светло-зеленые глаза серьезны и печальны. Одежда чистая, ботинки в грязи. Даже с расстояния десяти футов (3м.) я могу чувствовать его. Он опустошен. Внешне спокоен и безразличен, а внутри исполнен холодной ярости. Упрямый, несговорчивый и все же… он здесь.

Он вернулся.

Меня начинает затягивать в омут его зеленых газ.

– Ты всё еще хочешь остаться здесь? – тихие слова предназначаются только мне.

Киваю, хотя это ложь. Я ни на секунду не хочу оставаться здесь, но кивнуть легче, чем признать, в каком нахожусь состоянии. Что не способна даже выглянуть наружу, не спровоцировав этим новый приступ.

Его взгляд становится жестким, когда останавливается на Кью.

– Тогда я сделаю это.

Она хлопает в ладоши и неторопливо приближается к Уэсу, покачивая бедрами, и кажется, будто помахивая невидимым хвостом.

– Я знала, что ты вернешься, Серфербой, – мурлычет она, протягивая руку, чтобы погладить его по щеке.

Уэс отводит свой идеально-высеченный подбородок, и она начинает хохотать.

– Ой, я забыла. Ты хочешь держать это в секрете, – она бросает мне злую ухмылку и направляется к выходу.

Перед тем, как уйти, Кью снова поворачивается к Уэсу.

– У тебя есть время до завтра, чтобы принести мне средство для мытья посуды, жидкость для розжига, зубные щетки, дезодорант, батарейки D* и печенье с шоколадной крошкой. Серфербой, я не играю в игры.

Уэс приподнимает бровь, но ничего не отвечает. Она разворачивается и уходит. Затем его взгляд возвращается ко мне, такой же холодный и настороженный, как в день нашей встречи. Я перестаю дышать.

– Ты ранена, – Уэс стискивает зубы, и слова получаются резкими и скрипучими.

Я даже не знаю, что на это сказать.

Конечно, я, блять, ранена. Ты бросил меня. Я нуждалась в тебе, а ты бросил меня.

Но когда Уэс протягивает руку и проводит большим пальцем по моей рассеченной щеке, я вздрагиваю и до меня доходит, что он имел в виду.

– Хмх, – я отворачиваю голову и шиплю: – Какая тебе разница?

– Ну, э-э… – Ламар мямлит, когда они с Квинтом пытаются проскользнуть мимо. – Если мы вам понадобимся, мы собираемся... свалить как можно быстрее. Черт.

Он показывает знак мира по пути к выходу, и остаюсь только я.

И Уэс.

Который всё еще пялится на мою щеку.

– Кто сделал это с тобой?

– Это не имеет значения.

– Черт возьми, скажи мне, Рейн.

– Прекрасно! Ты сделал это со мной, ясно? Ты. Если бы ты был здесь, ничего этого бы не случилось!

Уэс опускает глаза.

Замечаю, какие у него красные веки.

Вточь, как у меня.

– Прости, – говорит он мягко. В его голосе слышна искренность, и мне хочется начать делать глупые вещи, например, поцеловать его воспаленные глаза. Поэтому я поворачиваюсь и иду к кассовой стойке, чтобы увеличить расстояние между нами.

Сажусь на темно-серую поверхность рядом с медицинскими изделиями. Здесь лучше. Я чувствую, что теперь почти в состоянии соображать. Почти.

– Я никогда не сожалел ни о чем, что сделал раньше… но я сожалею об этом, – Уэс поднимает глаза, и раскаяние, которое я вижу в них, – это всё извинение, которое мне требуется.

Я хочу подбежать к нему и поцелуями заставить боль исчезнуть с его лица, но не могу. Я парализована его присутствием. Все, что могу сделать, это замереть и смотреть, как он двигается по помещению, словно призрак.

– Я не ожидаю, что ты поймешь, что значит бояться чего-то иррационального и бессмысленного. – Уэс делает шаг ко мне. Затем еще один. – Но это… — он водит пальцем между нами, — это пугает меня до усрачки.

Шаг.

– Я пытался защитить себя.

Шаг.

– Но когда посмотрел сегодняшнюю трансляцию… – Уэс качает головой, и его лицо бледнеет. – Понял, что есть кое-что, что я хочу защитить даже больше, чем себя. – Уэс преодолевает разделяющее нас расстояние одним шагом.

Он встает у меня между коленями. Ладони пристраиваются на дрожащих бедрах.

– Я знаю, ты думаешь, что находишься в безопасности здесь, но это не так. Ты заботишься о Квинте… и все эти свидетели...

Уэс обхватывает мое лицо ладонью чуть ниже раны. Я закрываю глаза и тянусь навстречу его прикосновению, хотя от этого моя боль становится сильнее.

– Разозли не того человека, и он может заставить тебя исчезнуть одним телефонным звонком, Рейн.

Я плотнее сжимаю веки и мотаю головой. Уэс не отрывает руки́.

Никто здесь не поступил бы так. Правда же?

– Послушай, мне все равно, ненавидишь ты меня или нет. И не имеет значения, как больно мне видеть тебя с кем-то другим. И даже неважно, заговоришь ли ты со мной снова. Я вытерплю это всё и даже больше, чтобы убедиться, что они не заберут тебя.

Голова Уэса медленно приближается ко мне, но его губы не касаются моего рта. Поцелуи, легкие как перышко, ложатся на мой выпуклый рубец. Этот жест такой нежный, такой милый, что сердце разрывается. Помню, как Уэс морщился и стискивал зубы, когда я обрабатывала его пулевое ранение. Вот как я себя сейчас чувствую. Осознаю, как сильно нуждаюсь в этой нежности, и от этого мне больно.

Мои глаза распахиваются, когда накрывает странное чувство déjà vu.

Боль сменяется паникой, и я нервно ищу характерные силуэты всадников на рубашке Уэса.

– Ты настоящий? – шепчу я, прикасаясь кончиками пальцев к оранжевому гибискусу над сердцем.

Уэс прижимается своим лбом к моему и проводит рукой по моим волосам в районе затылка.

– А ты?

Я тянусь обеими руками к его поразительно красивому лицу, желая поцеловать, прикоснуться, убедиться, что это не очередной жестокий сон, но звук покашливания разрушает момент.

Голова Уэса резко поворачивается в сторону двери. Затем его ладонь превращается в кулак, когда он видит, кто наш нежданный гость.

Челюсть Картера напрягается, а ноздри раздуваются. Он стоит в дверях, держа в руках букет из полевых цветов и одуванчиков, головки которых торчат во все стороны.

– Я пришел узнать, как ты, но… – он с отвращением оглядывает Уэса. Затем с разочарованным видом поворачивается ко мне, – похоже, у тебя компания.

Что-то меняется в его поведении, и внезапно он превращается в Засранца Картера из старшей школы. Мой бывший направляется ко мне с такой ухмылкой, как будто только что бросил победный трехочковый.

Уэс разжимает кулак, облокачивается на прилавок и медленно поглаживает мою шею.

Картер останавливается прямо передо мной и смотрит на располосованную щеку. С этого расстояния вижу, что одна сторона его челюсти распухла. Должно быть, он тоже получил довольно сильный удар во время драки. За маской притворства в глазах вспыхивает гнев, но он пришел сюда поговорить не о том, что беглецы разукрасили наши лица.

– Я просто хотел первым поздравить тебя с днем рождения! – он протягивает мне букет, уже поставленный в бутылку, и гордо улыбается. А затем с торжествующей улыбкой смотрит на Уэса.

Я машинально принимаю букет и смотрю в недоумении на цветы.

– Сейчас май? – спрашиваю я тихо, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Ага. 3 мая, – Картер выгибает грудь.

– Я... – мои глаза смотрят сквозь цветы и останавливаются на одной точке на полу, – я не думала, что у меня будет еще один день рождения.

Моргнув, поднимаю глаза и вижу, что Картер смотрит на Уэса с мстительным удовлетворением, а Уэс наблюдает за мной с плохо скрываемым беспокойством на лице.

– Спасибо, Картер, – шепчу я, обнимая его одной рукой, в то время как другой держу Уэса за плечо. – Увидимся позже, хорошо?

Уверена, что Картер и Уэс за моей спиной обмениваются оскорбительными взглядами, но Уэс не поведется и не покажет, что ему не все равно.

– Хорошо, Рейнбоу Брайт, – говорит он. Затем выстреливает в меня из воображаемого пистолета и подмигивает, направляясь к выходу. – Приходи попозже. Мои родные тоже хотят поздравить тебя с днем рождения.

Я не отвечаю, но в ту секунду, когда шесть футов три дюйма Картера исчезают из виду, чувствую, как все тело Уэса рядом со мной напрягается.

Я ставлю цветы на пол и поворачиваюсь к нему.

– Пожалуйста, не психуй. Картер и я просто др…

– Сегодня твой день рождения? – брови Уэса приподнимаются и сходятся вместе.

– А... эм… да. Наверное, да, – улыбаюсь, все еще пытаясь осознать тот факт, что я все-таки дожила до двадцати.

– Черт, – он заправляет влажные волосы за ухо и смотрит в пустой коридор, – я не знал.

Я смеюсь:

– Если тебе от этого станет легче, я тоже не знала.

– Это неважно, – серьезно отвечает Уэс.

Затем, без предупреждения, он наклоняется и прижимается своими губами к моим. Сердце начинает колотиться. Мысли разбегаются. Перед глазами разлетаются сверкающие искорки. И перколятор в моем мозгу, который когда-то экстрагировал радость, постанывает и поскрипывает, пока, наконец, не избавляется от всей ржавчины и паутины и снова не начинает выпускать светящиеся частички в мой кровоток.

Я касаюсь его плеч, лица, волос – всего, до чего могу дотронуться. Мне нужно убедиться, что он действительно здесь.

Он действительно здесь.

Уэс углубляет поцелуй, напирая на меня со страстью, которой я не ощущала с тех пор, как... Нет. Нет, нет, нет.

Перколятор снова отключается.

Искорки гаснут.

Сердце падает, утягивая за собой мои мысли.

Уэс разрывает наш поцелуй, и отстранившись на четверть дюйма от моих губ, говорит мне то, о чем я уже знаю.

– Мне нужно идти.

– Но… ты только что пришел, – шепчу я, чувствуя, как длинные пальцы отчаяния начинают сжиматься вокруг моего горла.

– Я сейчас вернусь. Обещаю, – Уэс смотрит на меня с решительностью в глазах и последний раз целует в губы, но я слишком ошарашена, чтобы ответить на поцелуй. – Если я хочу достать то, что заказала Кью засветло, мне нужно идти сейчас.

Еще до того, как я успеваю кивнуть, лучший подарок на день рождения, который я когда-либо получала, сбегает от меня.

***

мош-пит* – место, где устраивают мош. Обычно это круг, который толпа зрителей освобождает для любителей моша. Мош или мошинг (moshing) синоним слова «слэм». Слэм и мош – несколько разные вещи. Мош жестче, он больше похож на танец, включающий удары руками и ногами. Слэм или слем – действие на концертах, где поклонники специально толкаются и прыгают у сцены, бурно выражая восторг. Место, где происходит слэм, называют слэмпитом («ямой для слэма»).

батарейки D* – наиболее крупноформатный типоразмер, применяемый в элементах питания потребительского уровня.

ГЛАВА

XVIII

Уэс

– Конечно, это ее гребаный день рождения. Почему бы в тот день, когда я появлюсь с пустыми руками, да ещё и после недельного запоя, не быть ее гребаному дню рождению? Боже, я такой придурок.

Я шагаю по безлюдной парковке, разговаривая вслух сам с собой и размахивая пистолетом, наплевав на то, что меня могут увидеть. Теперь по улицам ходят только «Бонис» и люди, которые слишком глупы или безрассудны, чтобы тех бояться.

Похоже, я только что присоединился ко второй категории.

Земля влажная после вчерашней грозы с дождем, и небо всё еще затянуто облаками. Я приближаюсь к перекрестку перед торговым центром, а ветер раздувает мою расстегнутую рубашку, как плащ, и мне это нравится. Нравится электрический заряд в воздухе. Такое чувство, что может случиться все, что угодно. Кажется, что я могу, черт возьми, промаршировать по этой улице прямо в аптеку и справиться с кем-угодно или с чем угодно, что встанет у меня на пути.

Ощущения такие, будто я только что зацеловал Рейнбоу Уильямс до потери чувств.

Я поворачиваюсь и иду по тротуару вместо того, чтобы пройти за торговым центром, потому что прямо сейчас я чертовски непобедим. Рейн всё еще здесь. Никто еще не сообщил копам, что она спасла Квинта. И Рейн не трахается с Картером. Я понял это в ту секунду, когда этот мелкий сучок прокашлялся. Если бы они переспали, он бы не просто злобно пялился и пытался умничать, а наставил бы на меня винтовку своего папаши.

Незаметно для самого себя я оказываюсь стоящим прямо перед разбитой дверью CVS*. Никаких диких собак. Никаких раздутых трупов с дредами. Никаких маньяков-убийц на мотоциклах.

Думаю, бог любит меня, когда я стараюсь не быть придурком.

Знаю, есть шанс, что какой-нибудь укуренный бони снесет мне голову, как только я загляну внутрь, но также есть вероятность, что этот магазин снова функционирует. Почта вроде как заработала. Электричество снова есть. «Бургер Пэлас» вообще, блять, не закрывался.

– Вы открыты? – кричу я и стою, прижавшись спиной к кирпичной стене.

– Зависит от того, чем платишь, – отвечает равнодушный голос подростка.

Открываю дверь и замечаю парнишку-бони, который сохранил мне жизнь, когда я был здесь в прошлый раз. Он сидит за кассой и читает журнал «Гирхед» (Gearhead Magazine*). На нем черная толстовка с капюшоном. И на той баллончиком нарисованы кости скелета неоново-оранжевого цвета. Но теперь он не тонет в ней, как неделю назад. Каким-то образом она смотрится на нем намного лучше, а фиолетовый синяк вокруг глаза стал желтовато-зеленым и едва заметен. Я останавливаюсь в дверях, замечая, что пистолет 32-го калибра, из которого он застрелил своего старика, лежит на стойке, направленный в мою сторону.

Он бросает на меня короткий взгляд, и тут же снова возвращается глазами ко мне. Парнишка узнает меня, и выражение безразличия исчезает.

– Здарова, пацан! – я дергаю подбородком.

– Здарова, – его тон и выражение лица настороженные, но он еще не выстрелил в меня, и это хорошо.

– Тебя заставили управлять этим местом в одиночку? – парень легкомысленно дергает плечом.

Он один. Хорошо.

– Послушай… – я делаю несколько шагов вперед, – мне нужно несколько вещей. Я надеюсь, мы сможем договориться.

Подросток приподнимает свою здоровую бровь.

– У тебя есть травка?

Блять. Конечно, четырнадцатилетний ребенок захочет травки.

– Нет, но я думаю, что могу достать патроны 32-го калибра.

Я почти уверен, что у отца Рейн был небольшой запас боеприпасов, которые он запрятал по разным углам. Мне просто нужно поискать получше.

Его бровь опускается, и он возвращается к чтению журнала.

– Нет. У меня полная обойма... ну, кроме одной…

Он косится на меня, и я замечаю в его глазах ненависть. Уверен, что знаю, куда попала та пуля.

– У меня есть кое-что еще, что может тебя заинтересовать, – приближаюсь на шаг. – Обычно я бы не стал предлагать это подростку, но ты кажешься разумным парнем.

Вытаскиваю из кармана бутылочку гидрокодона и встряхиваю ее. Я нашел таблетки, когда опустошал карманы отца Рейн перед тем, как похоронить его. Предполагал, что ублюдок имел при себе что-то, имеющее ценность на улицах.

Глаза парня загораются при виде этой маленькой оранжевой бутылочки, и я знаю, что попал в точку.

– Это дерьмо лучше, чем наличные. Ты можешь купить всё что захочешь, с помощью этого. Если сам не заточишь.

Сопляк закатывает глаза и достает полиэтиленовый пакет из-под прилавка.

– За три таблетки можешь наполнить пакет. Пять – и я добавлю упаковку воды.

Я смеюсь и качаю головой.

– Чувак, думаю, мы с тобой станем хорошими друзьями.

***

CVS* или CVS/pharmacy – CVS Corporation – крупнейшая сеть аптек в США.

Gearhead Magazine* – журнал, посвященный кастом-культуре. Кастом-культура – термин, используемый для описания автомобилей, которые являются произведениями искусства. Также мотоциклов, рисунков, причесок, татуировок и тех, кто создает предметы по индивидуальным проектам, но соблюдая определенный стиль. Сама культура появилась из хот-род культуры Южной Калифорнии в 1960-х.

ГЛАВА

XIX

Рейн

Не могу поверить, что мне двадцать.

Не могу поверить, что Уэс вернулся!

Не могу поверить, что он снова ушел.

Я надеюсь, что с ним всё в порядке.

С ним всё будет в порядке. Это меня избили, и я осталась здесь.

Кью. Ну и сука.

По крайней мере, она разрешила нам остаться.

Но она превратит мою жизнь в ад.

Хотя я уже и так жила в аду.

Но теперь Уэс вернулся!

Но что будет, когда он вспомнит, как сильно ненавидит это место?

Он снова уйдет, и что тогда?

Я умру. Я, блять, умру.

Или я могла бы пойти с ним.

Нет, я не могу сделать это. Не могу даже выглянуть в окно.

Дерьмо. Он снова уйдет, и, если мне к тому времени не станет лучше, я застряну здесь с Кью навсегда.

Мысли в голове напоминают пинг-понг, тело – испуганную рыбку, которая мечется по залу вперед и назад. Кажется, я так метаюсь уже несколько часов. Свет в коридоре начинает приобретать такой желто-оранжевый оттенок, который подсказывает мне о приближении ночи. Я не могу находиться здесь одна в темноте. Я свихнусь окончательно.

В том же перевозбужденном состоянии выбегаю в коридор.

Может быть, пойти посмотреть, не осталось ли чего-нибудь поесть в ресторанном дворике. Это осчастливит Кью. Она всегда бесится, когда я не ем ее драгоценную еду.

Подойдя к атриуму, слышу ее громкий смех, доносящийся с противоположного конца коридора. Выглянув из-за фонтана, вижу как Кью покидает фуд-корт. Она хихикает и толкается плечами с другими беглецами. Я не готова снова встретиться с ней лицом к лицу. Только не в одиночку и не на публике.

Она становится еще хуже, когда у нее есть зрители.

Поэтому я поворачиваю и бегу по коридору, который справа. Мне все равно, куда: главное, – добраться туда до того, как Кью заметит меня.

Узнаю впереди обувной магазин и вспоминаю о приглашении Картера. Голоса Королевы Песцов и ее армии дредированных гаттер-панков эхом отражаются от стен атриума позади меня, поэтому я забегаю в то место, где не хочу находиться.

– Тук, тук… – говорю я, натягивая улыбку, и быстро иду в центр обувного магазина.

Софи вскакивает и подбегает ко мне. Она тянет меня за руку в импровизированную гостиную.

– Рейн! Ты пришла! Иди сюда! Иди! Мы кое-что приготовили для тебя!

Ее мать, должно быть, заплела ей волосы после мытья под природным душем. Прическа выглядит идеально, и, вероятно, это заняло очень много времени. Интересно то, что миссис Реншоу срезала себе волосы, но находит время, чтобы делать прически дочке. Сердце щемит, но я все равно улыбаюсь и позволяю хохотливой десятилетке затащить меня внутрь.

– О, Рейнбоу! – ахает миссис Реншоу, тут же вскакивает и начинает исполнять версию «С днем рождения», напоминающую энергичные, жизнерадостные религиозные песни в стиле «госпел».

Картер и его отец кладут свои игральные карты лицевой стороной вниз на лавочку между ними и присоединяются к пению, но с меньшим рвением, а Софи поет громче всех.

Оттого что все в магазине стоят и поют для меня, мои щеки начинают гореть.

Когда песня заканчивается, Картер подходит ко мне с самодовольным видом, пряча руки за спиной.

– Та-да! – Картер протягивает мне Твинки в упаковке.

Тянусь к воздушному золотому батончику и начинаю смеяться.

– Боже мой, где вы это нашли?

– Так, захватили кое-что, когда уезжали из дома. Хватит на всю оставшуюся жизнь.

Картер вытягивает другую руку, в которой держит маленький карманный фонарик прямо над Твинки и направляет его на потолок.

– Загадай желание, – он улыбается.

Закрываю глаза и представляю непроницаемое выражение на красивом лице, твердые линии, как будто высеченные изо льда. Глаза цвета мятного мороженого. Затем я дую.

Слышу тихий щелчок, затем радостные возгласы и, открыв глаза, вижу, что лучик исчез, как если бы я его задула.

– А ты жутко умный?! – раскрываю Твинки, чтобы не смотреть на его нахальную физиономию.

– Так меня зовут – Умный Картер.

– Угу, – усмехаюсь я. Откусываю первый кусочек, и когда вкус кремового пирожного заполняет рот, не сдерживаю стона удовольствия.

– Боже мой, пофему это так фкуфно? – говорю я, наслаждаясь восхитительным угощением.

– У меня тоже есть кое-что для тебя! – щебечет Софи, подскакивая ко мне с картонкой в руках. Стянув фонарик у своего старшего брата, Софи включает его и освещает внутреннюю сторону крышки от обувной коробки. Там изображен рисунок единорога Пегаса, окруженного большими пушистыми облаками и парящими в небе цветами.

– Он что, какает радугой? – спрашивает Картер, толкая Софи локтем.

– Э-э, нет! Это его хвост, дурак! Радуга вон там!

– Ребята, прекратите! – говорит миссис Реншоу.

– Мне нравится, – улыбаясь, я беру картонку и прижимаю ее к груди. – Спасибо тебе, Софи.

Софи улыбается и показывает язык брату.

– У меня тоже есть кое-что для тебя, милая, – мягко говорит миссис Реншоу, и опускает руку в карман платья.

Жестом она предлагает мне протянуть руку и бросает предмет в мою ладонь, а Софи тут же светит на него фонариком.

Рот открывается от удивления.

– Миссис Реншоу…

– Тихо, тихо. Не пытайся сказать мне «нет», детка. Я хочу, чтобы оно было у тебя.

Золотое колье в моей руке сверкает на свету, отбрасывая желтые блики на кончики пальцев, как крошечный диско-шар.

– Я унаследовала это несколько лет назад от моей тети Розалин. Считается, что это подкова на удачу, но мне всегда казалось, что она больше похожа на радугу, – миссис Реншоу улыбается, и ее щеки раздуваются от гордости, но я понятия не имею, что сделала, чтобы заслужить его.

– Большое вам спасибо. Правда. Но я не могу принять это.

– Хмх. Можешь и примешь. Мне не нужна эта старая вещь. У меня здесь есть всё, что мне необходимо. Миссис Реншоу переводит взгляд с меня на своих детей, а затем на мужа, который все еще стоит. Он опирается на витрину, и большая часть его веса приходится на здоровую ногу, но все равно.

– Джимбо, – кричу я, щелкая пальцами отцу Картера, – вам лучше прямо сейчас сесть.

Мистер Реншоу посмеивается и неохотно садится.

– Зачем вы дарите ей все эти подарки, когда она так груба со мной?

– Мы дарим ей все эти подарки, как раз потому что она грубо обращается с тобой, Джимбо. Черт возьми, еще несколько недель рядом с ней, и ты, возможно, даже начнешь убирать за собой. Миссис Реншоу грозит пальцем своему мужу.

Картер протягивает руку и берет колье из моей ладони, и я задерживаю дыхание, когда он расстегивает его пальцами, слишком большими для этой задачи.

– Женщина, я здесь много чем занимаюсь...

Реншоу затевают очередную притворную огненную ссору, а Софи довольно хихикает.

Никто не смотрит, как Картер соединяет концы колье на моей шее. Никто не видит моего дискомфорта, когда его пальцы скользят по моей коже и исчезают под темными волосами.

Тем временем миссис Реншоу берет фонарик из рук дочери и светит им мужу в лицо. И снова никто не замечает, как я сжимаюсь и отступаю назад, когда Картер наклоняется вперед и шепчет:

– С днем рождения, Рейнбоу Брайт. Мы любим тебя. Я...

– Что, черт возьми, ты делаешь, женщина?

– Я просто подумала, что ты, возможно, захочешь специальное освещение для той речи, которую ты заготовил!

Картер выжидающе смотрит на меня, его руки лежат на моих плечах, и в этот момент что-то почти незаметное в коридоре привлекает внимание. Я слегка поворачиваю голову, вглядываясь в темноту дальней части магазина, и напрягаю слух, пытаясь уловить звуки шагов или голоса́. Вместо этого я слышу что-то, что находит отклик глубоко в моей душе. Знакомый звук, низкий и устойчивый. Затем еще один, чуть выше. Затем другой, постоянно меняющийся, подобно набегающей волне.

– Мне… мне нужно идти, – говорю я, и спотыкаясь иду на звуки, вырвавшись из рук Картера. – Спасибо тебе за праздник.

Картер кричит мне вслед, но я полностью сосредоточена на поиске источника звуков. Бегу по темному коридору, оглядываясь по сторонам, пока не определяю, что звук точно доносится из атриума.

Воздух заполняется нотами. Я едва слышу их отсюда, но они рождают во мне одновременно и страх, и надежду.

Бау, бау, бау, бамммммм.

Подхожу ближе к атриуму и вижу, что весь фонтан в дымке желтого света, а в воздухе витает до боли знакомый аромат.

Ведь я сама его выбирала.

Свечи с ароматом Warm Vanilla Sugar от Bath & Body Works.

ГЛАВА

XX

Рейн

Я пытаюсь сохранить контроль, когда мои чувства атакуются запахами и звуками моего родного дома.

Не делай этого. Не сейчас. Не здесь.

Давит в груди. Я делаю глубокие вдохи, но воздух не поступает.

Не паникуй. Это просто аромат. Аромат не может причинить вреда.

Но причиняет. Он ранит, потому что я ужасно скучаю по нему.

Я заставляю себя обогнуть фонтан и встречаюсь лицом к лицу с единственным человеком, которого желаю видеть... в окружении всего того, что меня пугает.

Уэс сидит на краю фонтана, настраивая гитару, которая выглядит точно так же, как та, на которой играл мой отец, когда я была ребенком. Моя розовая спортивная сумка – та, которую мама купила мне перед первой поездкой в лагерь, – лежит на полу рядом с ним. Она широко раскрыта. И куда ни глянь – повсюду расставлены свечи: на полу и по фонтану.

– Уэс? – мой голос звучит так визгливо, что можно было бы подумать, будто парень упражняется с живыми кобрами, а не лениво настраивает гитару при свете свечей.

Уэссон Патрик Паркер поднимает голову, и на миг я зависаю в пространстве, когда во мне сталкиваются страх и здравый смысл. На тот краткий момент просветления, когда вам не лгут ваши эмоции и не манипулируют вашим логическим мышлением. На долю секунды, когда всё движется с замедленной скоростью, и вы способны видеть вещи такими, какими они являются на самом деле.

И вот, я вижу Уэса, который смотрит на меня одним ярким, сияющим глазом. Блестящие каштановые пряди упали на другой глаз. Они слегка завиваются внизу, потому что лежали за ухом. Губы приоткрыты в улыбке. Гитара, которую он держит, – это просто гитара. Она не может навредить мне. Свечи, которые он зажег, аромат, который чувствую, – тоже не могут причинить мне вреда. Этот прекрасный человек побеспокоился принести эти вещи из моего дома, и на мгновение я польщена, смущена и сражена чувством огромной благодарности.

Но затем Уэс указывает на маленький бежевый плед, расстеленный на полу в нескольких футах от нас, – тот, под которым мы с мамой обычно уютно устраивались, когда смотрели фильмы в ее выходные от работы в больнице дни. И при виде этой картины аромат сигарет и кофе с лесным орехом врезается в меня с сокрушительной силой.

Просветление закончилось. Чувство благодарности испарилось.

Я есть страх, душевная боль, переживания и, и…

– Я не могу, – бормочу я, крутя головой; вдохи учащаются. Ноги кричат мне бежать, но мне удается удержать их на месте – моя потребность оставаться рядом с Уэсом каким-то образом пересиливает страх.

– Не можешь что? Рейн, ты в порядке? Почему ты не садишься? – он снова указывает на одеяло.

– Я не могу! – я выдавливаю слова сквозь стиснутые зубы. Хватаюсь за волосы и сильно дергаю, пытаясь отвлечься на другую боль.

– Ты не можешь сесть? – в его тихом, успокаивающем голосе чувствуется беспокойство.

Я мотаю головой, продолжая дергать себя за волосы и бороться за контроль над своим телом с каким-то неизвестным демоном.

– Ладно…

Слышу, как бренькнула гитара, отложенная в сторону, и чувствую, как сильные руки обхватывают меня за талию. Он ведет меня на себя, мягко тянет вниз, и мое тело следует его безмолвной команде. Я усаживаюсь к нему на колени боком и сразу же утыкаюсь лицом в теплую шею.

– А так можешь сидеть? – спрашивает он, обнимая мое тело, пока я продолжаю делать частые вдохи.

Киваю. Его сила, которую я ощущаю, успокаивает меня. Кажется, будто я завернута в тяжелое одеяло. Запах Уэса напоминает мне о настоящем, а не о прошлом. Его личное поле притяжения поглощает мою панику.

Я делаю глубокий вдох и изумляюсь тому, что мои легкие действительно наполняются. Затем я выдыхаю так сильно, что кружится голова.

Уэс тоже выдыхает, но не от облегчения. Это звук поражения.

Он проводит рукой по волосам:

– Я просто продолжаю все портить.

Качаю головой, желая возразить, но слова еще не вернулись.

– Я хотел найти тебе что-нибудь на день рождения, но потом понял, что тебе ничего не нужно. Тебя не интересуют вещи. По правде говоря, ты была больше всего счастлива, когда забиралась на заднее сиденье мотоцикла, готовая оставить все, что у тебя было. Даже не зная, куда мы направлялись.

Уэс снова обнимает меня двумя руками, и я понимаю, что больше не задыхаюсь. Я вообще не нахожусь в своем теле. Растворяюсь в его словах, грубом тембре глубокого, успокаивающего голоса.

– Поэтому я спросил себя, что бы я сделал на твой день рождения, если бы 23 апреля не случилось. Если бы всё было нормально, понимаешь? Не думаю, что стал бы дарить тебе какую-то вещь. Скорее всего посадил бы на самолет и отвез в Коачеллу.

– Коачеллу? – выскакивает у меня, и тут же появляется любопытная улыбка.

– Мммм. Это грандиозный музыкальный фестиваль в Калифорнии. Его проводят каждый год весной. Или… проводили. – Уэс замолкает.

– Я слышала о нем. Там весело?

Он пожимает плечами:

– Не было шанса побывать. Представлялось веселым. Все бы нажрались и танцевали с цветами в волосах. – Уэс тянется за чем-то и достает маленькую желтую ромашку, которую он, вероятно, стянул из букета Картера.

Представив, как он это делает, я улыбаюсь.

– Хочу, чтобы ты выглядела вот так, – говорит он, втыкая ромашку мне за ухо.

– Что? Хочешь увидеть хиппи (hippie)? – дразню я. Кончики его пальцев скользят по моим волосам, и щеки покалывает.

– Нет… хочу видеть тебя счастливой (happy).

Счастливой.

Я думаю об этом слове... и что Уэс хочет, чтобы я отождествляла себя с этим словом. О том, что он вообще здесь со мной. И тогда до меня доходит.

– Я счастлива.

Он с сомнением смотрит на меня.

– Теперь ты рядом.

– Так что всё это значило? – он указывает на то место, где я стояла несколько минут назад.

– Не могу… – я мотаю головой и пытаюсь начать снова: – Не могу видеть вещи… или чувствовать запахи… – мой подбородок начинает дрожать, и слезы скапливаются в глазах, но я продолжаю прикладывать усилия. Не хочу признаваться в этом вслух. Это звучит так глупо, стыдно и нелепо, но за этими словами заперта свобода, которая выталкивает их, умоляет выпустить ее. – Я даже не могу прикоснуться к вещам, которые напоминают мне о доме... без того...

– Без того, чтобы случился приступ?

Я опускаю глаза и киваю.

– А я заявился с сумкой, полной всякого дерьма из твоего дома, – Уэс зажимает переносицу и качает головой. – Мне так жаль, детка. Я избавлюсь от этого. Всего этого.

– Нет, – говорю я резко. – Оставь это. Мне нужно... – я делаю глубокий вдох.

Мне нужно привыкнуть к этому.

Мне нужно справиться с этим.

Мне нужно прийти в норму, чтобы в следующий раз, когда ты уйдешь, я могла уйти с тобой.

– Ты уверена?

Киваю, не поднимая глаз.

– Ну, я не могу притворяться, что мы в Коачелле, раз ты сидишь у меня на коленях, – Уэс ухмыляется. – Вот, – он передвигает несколько свечей и приглашает меня сесть рядом с ним на край фонтана.

Он снова берет гитару и спрашивает, есть ли у меня какие-нибудь пожелания.

– Я не знаю, что ты можешь.

– Я играл на улицах Рима целыми днями, ежедневно в течение двух лет. Если я этого не знаю, сымпровизирую. – Он начинает рассеянно перебирать струны. – Какая твоя любимая песня?

– Э-э… – я напрягаю мозги, чтобы назвать что-то оригинальное. Что-то, что близко мне. Но вспоминаются только любимые песни Картера.

– «Двадцать один пилот»? – спрашивает Уэс.

– Нет, – выкрикиваю я. Распахиваю глаза и недовольно смотрю на Уэса.

– Ладно, – усмехается он и поднимает одну руку вверх, а другой крепко держит гриф гитары, лежащей у него на коленях. – Итак, ты не знаешь, какая у тебя любимая песня? – Я качаю головой.

– Вызов принят, – Уэс ухмыляется и, даже не глядя, выдает метал-рифф, который застает меня врасплох и заставляет рассмеяться.

– Ладно, значит, не дэт-метал. Как насчет... – Он играет другую мелодию, что-то помедленнее. Его опытные пальцы перебирают струны, пока те не начинают плакать.

Я наклоняю голову, пытаясь понять, где я слышала это раньше.

– Если ты не узнаешь Гарта, то ты определенно не фанат кантри. Ладно, как насчет…

– Да-на-на, чика-чика, да на-на…

Первые ноты «Smells Like Teen Spirit» группы Nirvana заставляют меня заулыбаться и сразу же задвигать головой.

– Вообще-то, от этого мало толку. Все любят «Нирвану», – Уэс улыбается.

– Что люди заказывали больше всего? – спрашиваю я, желая хоть немного узнать о жизни Уэса до того, как мир развалился на части.

Хочу притвориться, что я красивая студентка, обучающаяся за границей, а он красивый уличный музыкант, играющий у фонтана перед Пантеоном.

– Не знаю. Всё, что было популярно. Я даже не могу тебе сказать, сколько раз мне приходилось играть «Call Me Maybe», – Уэс улыбается. – Но это был классический рок, когда все начинали петь – и, что более важно, давать чаевые. Не имело значения, были ли они молоды, стары, богаты, бедны или даже говорили ли они по-английски. Если я играл: The Beatles, The Stones, Journey, The Eagles… у меня всегда был хороший улов, и все отходили от моего фонтана счастливыми.

«Счастливыми». Опять это слово.

– Сыграешь мне одну из них?

Уэс изучает меня взглядом, перебирая в музыкальном каталоге у себя в голове песни, пока не находит нужную. Затем с ухмылкой он говорит:

– Есть. Чика да на-на на-на, да на-на…

Мои глаза загораются, и сердце отзывается, когда он играет простую песню об американской девушке. О том, что ее представления о мире разрушились, столкнувшись с реальностью. И как она пытается найти место в этом огромном, беспощадном мире, где можно было бы спрятаться от боли.

– Мне это нравится, – я улыбаюсь, сглатывая комок в горле.

– Том Петти, – он качает головой. – Чертов гений.

Подняв глаза, Уэс указывает подбородком на что-то у меня за плечом.

– Как жизнь?

Мое сердце замирает, но когда я оборачиваюсь, – это не Кью и ее команда; это Квинт и Ламар тихонько подбираются к нам, выйдя из ресторанного дворика.

– Думаю, теперь безопасно возвращаться в «Савви», – шутит Ламар.

– Вы можете потусоваться здесь, если хотите, – Уэс указывает на одеяло на полу, на которое я избегаю смотреть. – Мы просто пытаемся понять, какая любимая песня у Рейн.

Происходит безмолвное братское общение между Квинтом и Ламаром.

Затем Ламар говорит:

– Ааа... к черту. В магазине нечего делать, кроме как пялиться на этого угрюмого ублюдка всю ночь. Мы поотрываемся вместе с вами.

Квинт пожимает плечами, и Ламар ведет его к пледу. Придерживая сзади, Ламар помогает Квинту опуститься и сесть так, чтобы не потревожить шею. Мое сердце сжимается, когда вижу Ламара, помогающего своему брату, и я даже не осознаю, что смотрю на одеяло, пока они оба садятся на него.

Мои глаза увеличиваются, и я быстро перевожу взгляд обратно на самодовольное лицо Уэса.

О, думаешь, такооой умный.

Уэс слегка сжимает мое бедро. Затем снова направляет свое внимание на братьев Джонс.

– Вы, ребята, знаете, что любит слушать Рейн?

– Free Birrrrrrd! – кричит кто-то сверху.

Я резко поднимаю голову и вижу Бранджелину, стоящих на верхней части сломанного эскалатора с поднятыми вверх кулаками. Они спускаются по металлической лестнице до середины и садятся на ступеньки.

– Нет, нет, нет! – кричит Не Брэд. – Я хочу услышать... – Он переходит на хип-хоп: – «Мне нужен был только перепихон»*.

– Что? – встревает Брэд.

– «The Nookie»!

– Что?

Они поют припев снова и снова, а Уэс наклоняется и шепчет мне на ухо:

– Я, блять, не играю Limp Bizit.

Я хихикаю, когда Крошка Тим, шаркая ногами, выходит из темного магазина на втором этаже, держа свое банджо над головой:

– Кто-то сказал «перепихон»?

– Уэс пытается понять, какая у меня любимая песня, – кричу я им.

– По-моему, она похожа на фанатку Тейлор Свифт, – дразнит Крошка, занимая место на несколько ступеней выше Бранджелины.

Уэс снова смотрит на меня и поднимает бровь.

– Ты свифти*?

Я пожимаю плечами, но прежде чем успеваю ответить, замечаю знакомый s-образный силуэт, окутанный облаком дыма и приближающийся к атриуму из коридора слева, – того, по которому я никогда не хожу.

– Давай, Серфербой, – кричит Кью невнятно, растягивая слова, и щелкает пальцами в нашем направлении. – Сыграй мне что-нибудь Т. Свифт.

Взгляд Уэса становится жестоким и опускается на меня. Резкая линия его челюсти напрягается в свете свечей.

– Ты хочешь, чтобы я вел себя хорошо? – шепчет он. Смысл его слов ясен.

Ты хочешь продолжать жить здесь, или я могу побыть придурком?

– Нет, – говорю я, и у меня появляется злая идея. – Я хочу, чтобы ты сыграл «Mean»*.

Уэс усмехается:

– Песня? – Я киваю. – Ты уверена? – Я снова киваю.

– Хорошо, но ты должна это спеть.

– Что? Нет. Уэс…

– Да, – он проводит большим пальцам под порезом на моей щеке, давая мне понять, что он точно знает, кто его оставил. – Ты поёшь.

– Но… что, если я не знаю слов?

– Их все знают.

Прежде чем успеваю продолжить спор, пальцы Уэса ложатся на струны, как будто он играл эту песню сто раз, и поезд под названием «Mean» отчаливает. Грудь сжимается при взгляде на Кью, которая сейчас сидит на нижней ступеньке эскалатора и пристально смотрит на меня.

Когда приходит время мне петь первую строчку, голос сдавливает, но Уэс просто снова играет мелодию, на этот раз тихо напевая слова. Я почти решаюсь, но только с третьей попытки слова действительно слетают с моих губ.

Сначала они тихие, когда я говорю Кью, что она любит издеваться на теми, кто слабее.

Чуть громче, когда рассказываю, что ее голос напоминает скрип ногтя по стеклу.

И к тому времени, как мы доходим до припева, я заявляю – не ей, а себе, – что однажды я уйду отсюда, а она навсегда останется злобным ничтожеством.

– Йи-хо! – кричит Крошка, присоединяясь на банджо. Он спускается по лестнице эскалатора и проходит прямо мимо Кью, которая делает затяжку из своей трубки и пытается изображать непонимание.

Бранджелина встают, держась за руки, и раскачиваются назад и вперед, помогая мне петь второй куплет о том, как я иду, опустив голову, потому что она всегда указывает на мои недостатки.

Но только когда Горластый появляется из ниоткуда и начинает играть на своем аккордеоне так, будто это электрогитара вишневого цвета с изображенным на ней пламенем, я наконец чувствую себя достаточно уверенно, чтобы петь в полный голос. Это не красиво. Это не идеально. Это, уж точно, не достаточно хорошо для хора Первой баптистской церкви Франклин-Спрингс. Но когда я смотрю Кью в глаза и говорю ей, что она жалкая лгунья, которая умрет в одиночестве, для меня это звучит чертовски хорошо.

Софи подбегает ко мне и начинает танцевать и петь во весь голос, и к последнему припеву даже Уэс и Ламар, который считает себя очень крутым, подпевают.

Когда песня заканчивается, Крошка Тим затягивает концовку еще на две минуты, исполняя худшее, но самое страстное соло на банджо в мире. Мы все хохочем, когда он поднимает инструмент над головой, как будто только что сыграл нечто невероятное.

Но звук выстрелов очень быстро заставляет нас замолчать.

Когда эхо разносится по торговому центру, мое сердце останавливается, а руки тянутся к Уэсу; корпус банджо взрывается, осыпая Крошку осколками дерева.

Кью поднимается и стоит пошатываясь. Теперь в тишине атриума слышен лишь один голос – хихиканье укуренной сучки.

– Вы, ублюдки, кучка... комиков, да? – Она размахивает маленьким черным пистолетом, крутя расслабленным запястьем и указывая на всех нас стволом. – Вы теперь кучка рок-звезд?

Она спотыкается, делая несколько шагов вперед, с самодовольной ухмылкой на сонном лице.

– Ну хорошо. Вы знаете, что едят рок-звезды? – слышим ее медленный злой смех. Она улыбается. – Они не едят дерьмовую еду.

Ее глаза с отяжелевшими веками останавливаются на Крошке, который держит в руках то, что осталось от его уничтоженного банджо, и выглядит так, словно собирается заплакать. Подойдя к нему, она тычет в его толстый живот стволом пистолета и усмехается:

– Так что завтра вы все не будете есть дерьмовую еду.

Никто не двигается, пока Кью возвращается туда, откуда пришла. После этого жуткого смеха тишина производит особенно гнетущее впечатление.

И наша радость находит вечное упокоение в этой мертвой тишине.

***

«Мне нужен был только перепихон»* – «I did it all for the nookie » из песни « Nookie » рок-группы Limp Bizkit .

свифти* – фанат Тейлор Свифт.

«Mean»* – музыкальная композиция Тейлор Свифт (mean – жалкий, посредственный, злобный).

ГЛАВА

XXI

Уэс

Едва только Кью уходит, я понимаю, как сильно мы только что сглупили.

Мало того, что мы теперь в черном списке этой пизды, так еще и у беглецов из-за нас неприятности.

Один телефонный звонок. Это все что нужно для того, чтобы Рейн получила пулю между глаз в прямом эфире, а мы только что обзавелись новыми врагами.

Все разбегаются по торговому центру, направляясь каждый в свой угол, ворча и бросая на нас обвиняющие взгляды, в то время как Рейн сидит, прикрыв рот рукавами толстовки и уставившись на темный коридор, в котором только что скрылась Кью.

– Соф! Что, черт возьми, это было? Вернись сюда! – низкий голос эхом доносится из коридора позади нас. Мне не нужно оборачиваться. Я и так знаю, что голос принадлежит этому самодовольному маленькому засранцу Картеру.

– Иду, – кричит Софи. Затем она поворачивается и смотрит на Рейн большими печальными глазами. – Мне нужно идти. Картер не хотел, чтобы я приходила сюда. Но все равно, с днем рождения!

– Спасибо, взрослая девочка, – Рейн натянуто улыбается и раскрывает руки для объятий. – Иди и скажи своему брату, что он тебе не начальник, – ее голос звучит совсем по-другому, когда она разговаривает с детьми. Он сильнее. В нем больше уверенности. Она разговаривает, как мама.

Хорошая мама, а не та, которая, по несчастью, досталась мне.

Как только девочка уходит, Рейн никнет, как ромашка, украшающая ее волосы.

– Кью только что выстрелила из пистолета примерно в двадцати футах (6м.) от нее, – она качает головой.

– С ней всё в порядке.

– Она останется завтра голодной. Из-за меня.

– Нет, не останется. – Я обхватываю подбородок Рейн и поворачиваю ее несчастное, но прекрасное лицо к себе. – У всех здесь есть припрятанная еда. Никто не будет голодать, ясно?

Глаза Рейн опускаются к полу.

– Это не конец, Уэс. Кью сделает что-нибудь еще. Она попытается мне отомстить за это.

– Нет, если ты уйдешь.

Дерьмо.

Рейн начинает дышать чаще. Ее грудь поднимается и опускается, и я понимаю, что заговорил об этом слишком рано.

– Я… – Она смотрит вокруг: на одеяло, свечи, гитару в моих руках, и я готовлюсь услышать очередное «не могу».

Но вместо этого Рейн говорит:

– Я не готова.

«Я не готова».

А все не так уж плохо.

Улыбаюсь и, ткнув костяшками пальцев под подбородком, пытаюсь подбодрить. Я ощущаю такую связь через это полудюймовое прикосновение, какой никогда не испытывал с другим человеком за всё время своей бессмысленной жизни. Я чувствую ее внутреннюю борьбу, как если бы она была моей собственной. И, думаю, в каком-то смысле так и есть. Единственная разница между нами в том, что она прячется от своей боли.

А я спасаюсь бегством.

Рейн поднимает веки, опушенные густыми черными ресницами, и смотрит на меня с безмолвной мольбой.

– Но будешь готова, – отвечаю я с большей убежденностью в голосе, чем на самом деле чувствую.

Это приносит мне слабую улыбку.

– К тому же, мы не можем уехать прямо сейчас. Я еще не узнал, какая у тебя любимая песня.

Этим зарабатываю улыбку чуть больше.

– У тебя это действительно хреново получается, – улыбается она.

– Черт возьми, женщина. Дай мне шанс.

Рейн хихикает, когда я встаю и поднимаю ее на ноги. Хватаю спортивную сумку и гитару, но оставляю свечи.

Может быть, мне повезет, и мы сожжем это место дотла.

Я уже хочу идти, но Рейн не двигается. Ее глаза приклеены к этому чертовому одеялу, и прежде чем я успеваю остановить ее, она направляется к нему.

Ёпт. Опять двадцать пять.

Я жду, пока она поднимает плед с пола. Обхватив одеяло, Рейн прижимает ткань из толстой пряжи к груди, как плюшевого мишку, и я готовлюсь к прорыву гидранта. Закинув гитару на спину, собираюсь бросить сумку на пол, чтобы не дать упасть Рейн, когда у нее подогнутся колени, и она снова начнет драть на себе волосы. Она морщит лицо и зарывается носом в этого ворсистого зверя. Слеза скатывается по ее раненой щеке.

Но моя девочка справляется.

Делая глубокие, равномерные вдохи, Рейн поднимает голову, смотрит на меня глазами, полными печали и говорит:

– Нам нужно что-то, на чем можно спать.

Мой маленький борец.

Делаем выбор в пользу нужной вещи.

Не показываю вида, но внутри сжимаю кулак с чувством удовлетворения, как один из тех придурков из реалити-сериала «Побережье Джерси». Я увезу эту девочку отсюда к концу недели. Я знаю это.

Мы направляемся к книжному магазину – нашему книжному магазину. Чтобы нарушить тишину, возвращаю гитару в нормальное положение и говорю:

– Теперь тест…

Я играю гитарную партию «Hey Ya!» группы OutKast и смеюсь, когда она пихает плед под мышку и исполняет ту часть с хлопками.

– Мило. Не ожидал, что ты фанат хип-хопа.

– Что? – она пожимает плечами. – Все знают OutKast. Они из Джорджии.

– Верно. Как насчет этого?

Я играю вступление к «Call Me Maybe» и счастливо вздыхаю, когда она морщит нос и склоняет голову набок.

– Нет? А как насчет этого?

Я беру первые несколько нот «Sugar, We’re Goin Down», когда мы входим в книжный магазин, где практически полная тьма, и Рейн дает ответ еще до того, как я добираюсь до припева.

– О! Fall Out Boy! Я люблю их.

Я рад, что она сейчас не может видеть моего лица, потому что у меня улыбка как у чеширского кота.

– Я прошла? – спрашивает Рейн, когда я останавливаюсь внизу у лестницы, ведущей в домик на дереве, чтобы помочь ей подняться.

– Думаю, это я его прошел. – Я шлепаю ее по заднице, пока она поднимается, и смеюсь, когда Рейн вскрикивает от удивления. – Я знаю твою песню.

– О, правда?

Когда я забираюсь следом, Рейн уже сидит лицом ко мне, скрестив руки на груди.

Для парня, которому нечего доказывать, мне чертовски нравится проявлять себя перед этой девушкой.

Я сижу, прислонившись спиной к стене, и тихонько наигрываю, пока продумываю стратегию.

– Ага. Тебе нравится альтернативная музыка… – Я играю грязный рок-н-ролльный рифф и делаю секундную паузу, когда понимаю, что это тот самый, который я написал много лет назад после того, как нашел старую акустическую Gibson в подвале Приемной Мамы Номер Девять. Я никогда раньше ни для кого не играл эту песню.

Я гоню от себя эту важную мысль и продолжаю приводить аргументы:

– Но тебе также нравятся гимны женской силе...

Гитарные звуки переходят в пение: «Воу, о, о, о, о-о» из песни «Single Ladies» Бейонсе.

Рейн смеется и делает небольшое движение рукой, как на видео, и это только подпитывает мое эго, пока я определяюсь с новой мелодией. Она нежнее, медленнее и безусловно печальнее. Боюсь, что это может быть слишком, учитывая то, что с Рейн сегодня было. Но пошло оно… Это – правда, и прямо сейчас, правда – это все, что у меня есть. Ну, и гитара.

– Думаю, ты можешь быть поклонницей Paramore*.

Я говорю богу, что было бы лучше ему подстраховать меня в этом деле. Между тем бренчание становится все громче. Мое собственное кровоточащее сердце начинает биться в такт с простой, проникновенной мелодией. Я открываю рот и пою первую строчку.

О девочке, которая смотрела, как ее папа плачет.

Рейн прижимает одеяло к груди и слушает. А я рассказываю ей историю женщины, которая боится, что ей причинят боль, потому что видела, как ее родители разбили сердца друг другу. Она пытается защитить себя, избежать боли от предательства. Но когда наконец влюбляется, то понимает, что это стоит риска.

Надеюсь, что она права.

Не могу толком разглядеть выражение лица Рейн в темноте, но, когда последняя нота замолкает, я знаю, что найду слезы на ее лице.

– Как ты это сделал? – она шмыгает носом и тянется навстречу моему прикосновению, и я понимаю, что у меня получилось.

Я пожимаю плечами:

– Когда ты в системе, то учишься разбираться в людях. Быстро.

А когда ты вынужден жить среди одних и тех же людей, точнее кучки придурков, думаю, ты преуспеваешь в умении прятаться. Пример этому – Рейн.

Она глубоко вздыхает.

– Итак, как же называется моя новая любимая песня?

Я ставлю гитару в угол и подползаю к Рейн. Кладу ее на спину, и забрав скомканное одеяло, запихиваю его ей под голову, как подушку.

– «The Only Exception*».

Глядя на нее, понимаю: это именно то, чем она является для меня. Единственное исключение из всех моих правил.

Не привязывайся.

Уходи до того, как тебя бросят.

Припасы. Укрытие. Самозащита.

Выживание превыше всего.

Теперь все они были перечеркнуты гигантским Х, а рядом с ними кровавыми печатными буквами написаны слова: «Защити Рейнбоу Уильямс». Это все, что меня сейчас, блять, волнует. Позаботиться о ее безопасности. Уберечь ее. Точка.

Я боялся, что она заставит меня страдать, но за то время, пока отсутствовал, понял: она – единственный человек в моей жизни, который не причиняет боли.

– Уэс? – спрашивает она тихим, дрожащим голосом, запуская пальцы в мои волосы и убирая их с лица. – Ты все еще будешь здесь, когда я проснусь?

Чувство вины охватывает сердце и сжимает его в своем гребаном кулаке. Опираясь на предплечья, опускаюсь на мягкое, теплое тело и прижимаюсь губами к ее губам. От прикосновения кровь вскипает в моих венах, но я не двигаюсь. Я продолжаю поцелуй до тех пор, пока не чувствую, что она расслабляется подо мной. И пока не уверяюсь в том, что она поверит мне. И тогда наконец обещаю:

– Всегда.

Удовлетворившись ответом, Рейн снова притягивает мое лицо к своему и целует меня как будто «всегда» может существовать на самом деле. Медленно. Сладко. Адские всадники в капюшонах теперь не дышат нам в спину, и стрелка часов не приближает нас к апокалипсису. На наших руках нет крови и нет пепла на волосах. Мы не задаемся вопросами и не тревожимся о том, чем это закончится. Потому что мы встретились в сложное время, когда все катилось к черту.

А сейчас мы начинаем сначала.

Я углубляю поцелуй и пытаюсь не улыбнуться, когда чувствую, как бедра Рейн приподнимаются в ответ. Возможно, нам принадлежит вечность, но я задолжал этой женщине неделю удовольствия и думаю, что она ждала уже достаточно долго.

Обхватив ее бедро правой рукой, прижимаюсь к ней. Ощущаю вибрацию в ее груди, когда она издает стон.

– Я скучала по тебе, – шепчет она, глубже зарываясь пальцами в мои волосы.

–Я… – Я зажмуриваю глаза и заставляю себя говорить через подступивший к горлу комок раскаяния: – Я не думал, что ты станешь скучать. Никто никогда не скучал и… Прости. Мне так чертовски жаль, Рейн. Если я тебе нужен, я твой.

– Навсегда, – добавляет она.

В ее устах мое обещание звучит больше как молитва, поэтому я опускаю голову ниже и запечатываю ее поцелуем. Наши тела двигаются инстинктивно. Я пою ей песню любви – целу́ю глубоко и неспешно – изливаю свое сердце.

И каким-то образом Рейн понимает все слова.

Ее тело извивается подо мной, когда наши языки переплетаются, а дыхание становится тяжелым. Я трусь об ее бедра интенсивнее, желая заставить ее кончить вот так – просто от поцелуя и обещания.

– Уэс, – говорит она хриплым голосом, откидывая голову назад.

– Мммм… – отзываюсь я, посасывая ее полную нижнюю губу.

– Уэс… – голос Рейн звучит более отчаянно, но ее бедра продолжают двигаться в одном темпе с моими. – Это мои единственные трусики!

Я смеюсь ей в губы.

– Уже нет. Я захватил тебе кое-какую дополнительную одежду из дома.

После этих слов Рейн обхватывает мою голову и прижимает свой рот к моему.

То, что она легко простила меня и то, как выгибается подо мной сейчас; ее глубокий, наполненный желанием стон, когда она кончает; то, как держит мое лицо прямо сейчас, будто я бесценное сокровище – ошеломляет меня, и внезапно Рейн не единственная, кто может кончить от одного поцелуя.

Я отстраняюсь и стою на коленях между ее ног, в попытке восстановить контроль, но вид Рейн, пребывающей в состоянии послеоргазменной неги, не помогает ослабить пульсацию в члене.

Открыв глаза, Рейн бросает один взгляд на мое лицо, а затем скользит глазами по моему полностью одетому телу вниз к большой выпуклости прямо перед ней. На ее припухших губах играет ухмылка, когда она протягивает руку и расстегивает мой ремень.

Я хватаю ее за запястье в предупреждении.

– Позволь мне сначала доставить тебе удовольствие еще несколько раз. Мне нужно многое компенсировать.

– Сегодня мой день рождения, – говорит она с дьявольской ухмылкой. – Мне можно делать всё, что я хочу.

Не могу поспорить с такой логикой.

Я отпускаю ее запястье и смотрю, как Рейн медленно расстегивает мои джинсы и разводит края ширинки в стороны. Ее пальцы скользят вверх по моему набухшему члену, лаская его через ткань, и он дергается под поясом боксеров.

Фаааак, эта девочка убивает меня.

Лежа на спине, Рейн стягивает штаны и боксеры с моей задницы, выпуская член, и облизывает губы.

– Иди сюда, – говорит она, и ее голос пронизан желанием.

Я не понимаю, что она имеет в виду, пока Рейн не хватает меня за бедра и не тянет вперед.

Вот дерьмо.

– Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя в рот?

Даже в темноте я вижу, как лицо Рейн вспыхивает от моих слов. Она опускает глаза и кивает с напряженной улыбкой.

Мои яйца напрягаются, и я делаю, как она сказала. Расставив колени по обеим сторонам от ее талии и опираясь на руки, я подаюсь вперед.

Опускаю голову и смотрю, как ее припухшие от поцелуев губы приоткрываются, и ее маленький розовый язычок скользит по головке моего члена.

– Блять, – шиплю я, пытаясь удержаться на месте, когда она обхватывает член своим теплым ртом и втягивает до конца.

– Рейн, ты не должна... – начинаю я, но не могу закончить предложение, потому что если она не продолжит делать то, что делает прямо сейчас, я, блять, умру.

Я замираю, опасаясь, что если сделаю хоть малейшее движение, то причиню ей вред. Но как только Рейн находит ритм, действуя ртом и руками, я больше не способен сопротивляться. Она берет меня глубже, и мои бедра дергаются. Ее движения ускоряются. Она сосет сильнее. Пот катится по моей шее. Изо всех сил пытаюсь сохранить контроль, но, когда Рейн издает гортанный, хрипловатый стон, и я слышу, как сильно она возбуждена, я больше не владею собой.

Все мое тело напрягается, и я изливаюсь в горячий, ласковый ротик Рейн. Волны удовольствия прокатываются по моему позвоночнику, когда ее язык проходит по моей длине, собирая и проглатывая всё до капли, пока я не исчерпываюсь до конца, и не ощущаю себя пустым и наполненным одновременно.

Рейн смотрит на меня с ухмылкой на пухлых губах и самодовольством в прекрасных голубых глазах.

– Ты запорола мою попытку принести извинения, – ухмыляюсь я в ответ.

Рот Рейн растягивается в широкой улыбке:

– Мне жаль.

– Врунишка. – Я отодвигаюсь назад, пока не оказываюсь верхом на ее бедрах. – Теперь мне придется начинать всё сначала.

Рейн хихикает, когда я стаскиваю с нее толстовку и майку через голову, и этот звук – музыка для моих ушей. Она выгибает спину, чтобы я мог расстегнуть ее лифчик, и ее мягкие округлости – это песня сирены, которую я не могу проигнорировать. Мои ладони гладят ее полную грудь, сжимая и перекатывая между пальцами упругие розовые соски, пока ее бедра не поднимаются, показывая, насколько сильно она нуждается.

Черт.

Даже в темноте Рейнбоу Уильямс сексуальнее, чем всё, что я когда-либо видел при свете.

Она тянется к моей расстегнутой рубашке, пытаясь откинуть ее мне за плечи, поэтому я снимаю рубашку вместе с кобурой. Когда стаскиваю свою майку через голову, чувствую, как ее нежная ручка опускается вниз и обхватывает мой уже твердый член.

– Не-а (Uh-uh), – смеюсь я, хватая руку Рейн и прижимая к ее голове. – Пока нет.

Ротик Рейн кривится, и мой член дергается в ответ, вспоминая, как чертовски хорошо было находиться в нем.

– Ты можешь ухватиться вот здесь. – Я кладу ее руку ей на грудь и слегка сжимаю ее, вызывая хихиканье. – Можешь здесь. – Я кладу руку себе на голову, и она дергает меня за волосы. –Или прижать сюда. – Я переплетаю свои пальцы с ее и чувствую внезапный электрический разряд, соединяющий нас вместе в тот момент, когда наши ладони встречаются. – Ясно?

Рейн кивает, но веселья больше нет на ее лице. Доверчивые глаза смотрят на меня с нежностью и любовью. Она подносит наши соединенные руки к губам и целует мои, покрытые шрамами, побитые костяшки.

Что-то щелкает в моем сердце. Это ощущается так, будто новую батарейку вставляют в гнездо, и я наконец осознаю, что не из-за зияющей дыры в моей груди, с которой я прожил всю свою гребаную жизнь, я ощущал пустоту.

Дыра была для того, чтобы Рейн могла просунуть в нее руку и оживить мое сердце.

Прижимаю наши соединенные руки к фанере над ее головой и снова целую. И на этот раз все кусочки меня на месте. Эта женщина нашла мое сердце расколотым на части и собрала его – и мгновенно я обретаю решимость сделать то же самое для нее. Я вытащу ее отсюда. Подарю ей счастливую жизнь, даже в этом дерьмовом, беззаконном мире, представляющем собой горящую свалку, и отныне буду любить ее так же, как она любит меня.

Как будто вечность действительно существует.

Осыпая поцелуями ее подбородок и шею, я не спешу, наслаждаясь вкусом соли на ее коже, и тем как кровь приливает и пульсирует под ней. Когда добираюсь до соска, медленно терзаю его языком, губами и зубами. Подстраиваюсь под движение ее идеальной груди. Но когда пытаюсь убрать руку, чтобы расстегнуть ее джинсы, Рейн отказывается отпускать. Я улыбаюсь, не отрывая губ от ее разгоряченной кожи, и тяну наши переплетенные руки вниз. Кое-как расстегиваю джинсы и пытаюсь справиться со шнурками на ботинках одной рукой.

Но я не возражаю. Если Рейн захочет держать мою руку до конца своей жизни, я, блять, отрублю ее и отдам ей.

Как только снимаю с нее джинсы и испорченные трусики, Рейн раздвигает для меня ноги, и мне кажется, что я возвращаюсь домой.

Наши руки все еще соединены. Я прохожу дорожкой поцелуев по внутренней стороне ноги от лодыжки до колена, что, должно быть, щекотно, потому что ножка дергается и мне попадает по губам, отчего Рейн снова хихикает. Затем спускаюсь ниже – к нежному, нуждающемуся, блестящему местечку, которое я планирую ублажать следующие несколько часов.

Когда провожу языком по ее складочкам и вокруг клитора, я делаю это только потому, что хочу доставить ей удовольствие. Без притворства и торопливой прелюдии, чтобы получить свое и отправиться на боковую. Я не начинаю с тех точек, которые, как знаю, заставят ее бедра дрожать, а спину выгибаться. Не хочу просто ускорять процесс. Устраиваюсь поудобнее и позволяю ее телу говорить мне, чего оно хочет. Длинные дорожки, которые я провожу языком, вызывают приглушенные стоны и медленное вращение бедер. На круговые движения Рейн реагирует короткими всхлипами. Когда дразню ее пальцем, она прижимается бедрами к моему лицу, а когда я погружаю в нее два пальца, она запрокидывает голову и собирает мои волосы в кулак. Я как сёрфер на волне ее тела, поднимаюсь вверх и опускаюсь вниз, сделав поворот своим языком и пальцами, снова вверх и снова поворот, подчиняясь частоте ее дыхания. Но я все ещё жду. Дарю ей блаженство так долго, как могу, пока она не сжимает мои волосы сильнее, и ее бедра не сдавливают мои уши, и пока не ощущаю пальцами первые волны оргазма.

И тогда я засасываю.

Она всем телом сжимается вокруг меня, извивается, делая судорожные вдохи, и рычит – и это самые сексуальные звуки, которые я когда-либо слышал. Вытаскиваю пальцы и заменяю их языком, желая забрать всё до последней капли так же, как сделала она.

– Черт, Уэс, – хрипло выкрикивает Рейн, притягивая мое лицо к себе свободной рукой.

Другая ее рука все еще сжимает мою, и от вида наших переплетенных пальцев начинает сбоить недавно отремонтированное сердце. Оно пропускает несколько ударов, когда я поднимаюсь вверх по ее ослабшему, изнуренному телу и прижимаюсь поцелуем к обожаемым губам.

– Я еще не закончил, – говорю я, проводя своим возбужденным членом по скользким, распухшим складочкам.

Рейн запускает пальчики ног под пояс моих джинсов и стягивает их вниз по ногам как можно дальше.

– Я собираюсь заставить тебя кончить по одному разу за каждую ночь, что я отсутствовал.

Рейн драматически ударяется затылком о деревяшку, продолжая поднимать бедра мне навстречу.

Я бы посмеялся над ее противоречивыми сигналами, но это чертовски приятно. Я прижимаюсь лбом к ее лбу; мы двигаемся вместе и в противоположном направлении. Наши рты сталкиваются, когда темп ускоряется, и я больше не могу этого выносить. Моя потребность быть внутри Рейнбоу Уильямс сильнее, чем потребность в следующем вдохе.

Подтянув ее колено к своим ребрам, я делаю резкое движение вперед, полностью заполняя ее.

И моя девочка кончает.

Ногти впиваются мне в спину, стоны отдаются в моем горле, когда ее мышцы сжимаются, и она выгибается.

Рейн светится в моих объятиях.

И, следуя за ней, я вхожу в этот свет.

Мои глаза закрыты. Но вместо темноты я вижу свечение, когда прижимаю ее сотрясающееся тело к своему, когда наполняю ее всем, что у меня есть. Всем, чем я являюсь. Всем, чем хочу быть для нее. Я мог бы остаться здесь вот так навсегда, купаясь в тихом свете моей огненной девочки.

Но я не могу.

Потому что пообещал Рейн еще шесть оргазмов.

А теперь я человек слова.

***

Paramore* – примечательно то, что эта музыкальная группа родилась в г. Франклин, Теннесси, и вокалистку зовут Хейли Уильямс.

«The Only Exception»* – переводится как «единственное исключение».

ГЛАВА

XXII

4 мая. Рейн

Проснувшись, чувствую себя так, будто меня вывернули наизнанку. Я привыкла ощущать эмоциональную боль, но сейчас чувствую лишь ломоту в спине после ночи на фанерном полу. Мои мышцы, которые уставали от целодневного лежания, сейчас восхитительно ноют. И сердце, которое еще вчера представлялось мне гниющим, почерневшим и выделяющим яд в мою кровь органом, теперь кажется здоровым и красным с той стороны, которая соприкасается с Уэсом.

Оно счастливо. Я счастлива.

Прячу улыбку, прижимаясь губами к его обнаженной груди и крепче обнимаю. Его присутствие ощущается как чудо. Как подарок от бога. Некоторые люди получают новую обувь или дорогой автомобиль, или последнюю модель iPhone на свои дни рождения. Мне же достался целый человек. Мой любимый человек.

А еще дюжина оргазмов.

Уэс потягивается и поворачивается в моих руках, прижимая свое бодрое приветствие к моему бедру и притягивая меня ближе.

– Прошлой ночью всадников не было, – сонно бормочет он, целуя меня в лоб.

– Совсем?

– У-у, – он мотает головой, не отрывая губ от моего лица. – А у тебя?

Я пытаюсь вспомнить, что снилось, и улыбаюсь, когда наконец мне удается.

– У меня тоже. Мне снилось, что я нахожусь в космосе и застряла на такой крошечной планете или, может быть, это был всего лишь астероид. Не знаю, как туда попала, но у меня не получалось вернуться домой. Я видела Землю, но каждый раз, когда прыгала со скалы и пыталась плыть домой, мне удавалось продвинуться лишь на некоторое расстояние, и затем сила гравитации маленькой планеты тянула меня обратно. Я была очень расстроена и начала паниковать.

Уэс притягивает меня ближе и прижимает подбородок к моей голове.

– Затем, совершенно внезапно, так-а-я ракета со свистом пронеслась по воздуху. Она была похожа на Петляющий звездолет (Looping Starship) в Six Flags*. Крыши не было, и все кричали и смеялись; их руки болтались в воздухе. Я помахала, прося помощи, но они крикнули мне, что места нет. Они просто собирались оставить меня там, но в последний момент, когда ракета пролетала мимо меня, ты высунулся насколько было возможно, и втянул меня внутрь. Посадил к себе на колени, потому что все места были заняты, и обнял, чтобы не дать мне выпасть.

Я целу́ю горячую грудь Уэса и чувствую, как по мне пробегает миллион мурашек.

– Это был лучший сон, который я видела за долгое, долгое время.

Кое-что, прижатое к моему бедру увеличивается, но Уэс игнорирует это и проводит рукой по моим волосам.

– За тобой я отправился бы и в открытый космос.

Я улыбаюсь.

– Но я бы ни за что не позволил этим ублюдкам кататься на моем космическом корабле. Пусть горят в аду.

Все моё тело трясется от смеха. Я хохочу до тех пор, пока не чувствую, что сейчас описаюсь.

– Уэс, мне нужно идти, – говорю я, толкая его в грудь.

– Ну нееет, – стонет он, притягивая меня ближе.

– Нет, Уэс. Мне срочно нужно в одно место.

Поняв, что я имею в виду, он со смешком отпускает меня и садится.

– Я выйду с тобой на улицу.

– Нет, всё в порядке. Я сейчас вернусь, – бормочу я, пытаясь как можно быстрее натянуть толстовку и джинсы.

Уэс надевает кобуру, набрасывает поверх нее гавайскую рубашку, оставляя ее расстегнутой, так что его грудь остается полностью открыта, и натягивает боксеры на свой всё еще твердый член.

– Нет, я уже готов. Пошли.

– В таком виде? – хихикаю я, направляя взгляд вниз.

– Что? – Он смотрит туда же, куда и я, и видит головку члена, устремленную прямо на него. – Он успокоится на холодном воздухе. – Уэс пожимает плечами.

– Уэс, – я колеблюсь. – Я больше… не хожу туда.

– О, ты нашла новое место? – говорит он, застегивая рубашку, чтобы прикрыть проблему. – Умно. Этот главный вход слишком открытый.

– Нет... – вздыхаю я, уже слыша, как дрожь возвращается в мой голос.

Уэс резко поднимает голову, и внезапно он снова становится Ледяным Королем. Холодным. Настороженным. Напряженным. В нем начинают подниматься ледяные волны ярости.

– Что случилось? – сердито спрашивает он.

– Ничего. Я просто…

– Херня. Что произошло?

– Фу! Я не могу думать, когда ты так себя ведешь!

– Тебе не нужно думать. Ты должна рассказать мне, что, черт возьми, произошло.

– У меня была паническая атака, ясно? – кричу я. – Я коснулась травы, и я просто… У меня всё повернулось в голове. Я не могу видеть деревья, потому что они напоминают мне о доме. Я не могу смотреть на шоссе, потому что оно напоминает мне о доме. Я не могу покинуть это чертово здание, потому что всё, что снаружи, вызывает воспоминания, а воспоминания вызывают боль, а боль вызывает панику, и потому что, если у меня не получится немедленно остановить это… оно такое большое и страшное, что я думаю, может убить меня, ясно?

Я делаю глубокий вдох и выдыхаю через рот, пока Уэс с невозмутимым видом изучает меня.

– Нет, – наконец говорит он, и его рот сжат в жесткую линию.

– Нет?

Уэс качает головой.

– Нет. Никаких, блять, ясно. Надевай свои ботинки. Мы идем на улицу.

– Смотри под ноги.

Я крепче сжимаю бицепс Уэса, когда ступаю вниз с поребрика на дорогу.

По крайней мере, я предполагаю, что это дорога.

– Как ты? – спрашивает он.

– Я... эм… – Я прислушиваюсь к себе и понимаю, что на самом деле со мной все в порядке.

Майка Уэса повязана вокруг моей головы, и я ничего не вижу. Я слышу только его голос. Чувствую только его тело, соприкасающееся с моим. И в ботинках, чувствую только асфальт под ногами.

Бесит, когда он прав.

– Я... в порядке, наверное.

Уэс хмыкает:

– Хорошо, что здесь никого нет, потому что выглядишь ты не очень. Ты выглядишь так, будто тебя похитили.

– Это не первый раз, когда ты меня похищаешь, – шучу я. – Кроме того, ты слишком красивый, чтобы быть похитителем. Если девушки идут с тобой добровольно, то похищение не происходит.

– Подожди, – говорит Уэс, останавливаясь, чтобы наклониться и что-то поднять.

Я слышу знакомый металлический звук, но не могу понять, что это такое.

– Значит, ты считаешь меня красавчиком, да? – спрашивает Уэс, когда мы снова начинаем идти. Я слышу усмешку в его голосе.

– Приятель, ты знаешь, что ты симпатичный. Не напрашивайся на комплименты.

– Нет, – фыркает Уэс. – Я завернутый в красивую упаковку урод. А вот ты… – его голос становится хриплым, и от этого дрожь пробегает по позвоночнику, когда Уэс наклоняется и прижимается губами к моему виску. – Ты прекрасней всего, что я когда-либо видел. – Я чувствую, как кончик его пальца скользит вниз по переносице, по моему рту и подбородку, как будто он восхищается моим профилем. Затем он опускается ниже, останавливаясь прямо в центре груди. – Даже здесь.

Я краснею и радуюсь повязке. Благодаря ей мне не нужно смущенно опускать глаза.

– Сделай шаг вперед.

Делаю, как он сказал, и чувствую, что асфальт превращается в мягкую землю под моими ногами. Через несколько футов он останавливает меня и поворачивает так, чтобы я оказалась лицом к чему-то, что закрывает солнце.

– Мы пришли. Можешь снять повязку с глаз, но смотри только прямо перед собой, хорошо?

– Уэс, я… Мне страшно.

– Я рядом. Ты хочешь когда-нибудь снова спать на кровати? Ты хочешь принимать горячий душ и есть еду, которая не была приготовлена на металлической бочке?

Я киваю, чувствуя, как ускоряется мое сердцебиение.

– Ну, это первый шаг, детка. Сними повязку с глаз.

Делаю глубокий вдох, черпая в нем силы. Я потеряла своих маму и папу. Уэс потерял маму и сестру. Меня бросил парень. Уэса отвергли тринадцать разных приемных семей. Мне приходилось иметь дело со злобными девицами в школе. Уэс был новичком в полудюжине школ. Если он может стоять здесь и быть готовым ко всему, что произойдет дальше, то, возможно, я тоже смогу.

Стянув с головы майку в рубчик, подношу ее к носу и вдыхаю.

Запах Уэса подавляет все остальные чувства, наполняя меня счастьем.

Придает мне храбрости.

Я приоткрываю веки, позволяя себе увидеть крошечный кусочек окружающего пространства, прежде чем открыть их полностью от изумления. Мы стоим в двух футах перед выцветшим зеленым знаком съезда: «"Притчард Парк Молл"» рядом с шоссе.

Уэс крепко обхватывает мою челюсть, удерживая ее прямо.

– Смотри только сюда, хорошо?

– Хорошо, – отвечаю я, испытывая любопытство, а не страх.

Я снова слышу металлический стук и улыбаюсь, когда он становится громче и быстрее.

– На днях я заметил этот баллончик с краской на земле и вспомнил о тебе, – смеется Уэс, встряхивая баллончик.

– Почему? – улыбаюсь я.

– Ой, ну я даже не знаю. Может быть, из-за приветственного знака: «Добро пожаловать в Гребаные Источники» перед твоим домом?

Я широко улыбаюсь:

– Шатвелл-парк – мое лучшее творение.

– Значит, ты признаешь, что ты вандал?

– Предпочитаю термин «художник слова». – Я улыбаюсь, принимая баллончик неоново-оранжевой краски из протянутой руки.

– Смотри, вот возьмём этот знак. – Привычным движением большого пальца я удаляю колпачок. – Вандал просто нарисовал бы на нем пару членов и пошел бы дальше. – Я вычеркиваю букву «Р» в Pritchard и легко превращаю букву «R» в букву «B».

Чувствую, что Уэс ухмыляется, но я слишком нервничаю, чтобы посмотреть на него. Вместо этого фокусирую все свое внимание на бело-зеленом, а теперь и неоново-оранжевом знаке передо мной.

– Но не я. – Я встряхиваю краску еще несколько раз и заменяю «RD» двумя большими жирными буквами «S».

– Bitchass Park Mall, – с гордостью читает Уэс вслух. – Мне даже не приходило в голову добавить двойное «S» в конце. Изысканно.

Я поворачиваюсь и делаю небольшой реверанс, но, когда открываю глаза, вижу не только Уэса; я вижу кучу искореженного металла позади него.

Бульдозер папаши Квинта и Ламара превратился в обгоревший кусок металла. Асфальт вокруг него обгорел и почернел. Тягач с прицепом, лежащий на боку выглядит так, как будто Тирекс откусил от него кусок, а вокруг, прижатые к обочинам, стоят не подлежащие ремонту и брошенные машины. Их убрал с центра дороги Квинт, пытаясь расчистить нам путь через завал. Я представляю своего друга лежащим на дороге с осколком стекла, торчащим из шеи. Представляю Ламара, оглушенного и шокированного, и кровь, текущую по глазу из поврежденной брови. Я вспоминаю звук взрыва и то, как покореженный металл и битое стекло сыпались на нас дождем.

И потом я вспоминаю аромат, который ощущала внутри маминого шлема.

Кофе с фундуком.

Её аромат.

Всё расплывается у меня перед глазами, когда воспоминания выстраиваются на границе моего разума, готовые маршировать одно за другим, чтобы уничтожить меня. Первое бросается вперед, и это что-то безумное.

Рождественское утро.

В последнее Рождество перед 23 апреля я спустилась вниз и обнаружила папу спящим рядом с лужей собственной рвоты на полу перед рождественской елкой. Мы с мамой оставили его там, пока открывали подарки. В то утро она сварила свой особо крепкий кофе. Сделала и мне немного. Я не знаю, что еще она добавила, но от этого мне стало тепло и хорошо. Мы легли рядышком под пледом на диване и смотрели «Рождественские каникулы» снова и снова, пока папа не пришел в себя. После этого было уже не так весело.

– Эй, – говорит Уэс, закрывая мое лицо ладонями, как шорами. – Оставайся со мной.

Я моргаю и вырываюсь из своих мыслей; перед глазами вижу его красивое лицо.

– Ты сделала это, – улыбается он и от гордости, которую я вижу в его глазах, у меня появляются слезы. – Ты снаружи, портишь имущество, как маленький преступник.

Уэс указывает большим пальцем в направлении знака. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на указатель, и два теплых ручейка сбегают по моим щекам. Не от страха.

А потому что я так невероятно счастлива быть здесь.

– Я люблю тебя, – шепчу я, переводя взгляд обратно на мужчину, которого, как я вчера еще думала, никогда больше не увижу. – Я так люблю тебя…

Прежде чем успеваю закончить свое признание, Уэс заставляет меня замолчать своим ртом. Обхватив мое лицо руками и закрыв мои уши, крепко целует, отгораживая меня от мира. Он прогоняет воспоминания прочь своим языком, губами, бедрами и запахом. И я снова оказываюсь в своем любимом месте.

Там, где мы с Уэсом наедине.

Автомобильный гудок вторгается в сознание, заставляя меня напрячься в объятиях Уэса. Я не поворачиваюсь, боясь того, что могу увидеть, но Уэс смотрит, и то, что он видит, вызывает у него улыбку, которую я чувствую на своих губах. Он отпускает меня, чтобы махнуть чему-то за моей спиной, и я поддаюсь своему любопытству и оглядываюсь.

– Маленький белый почтовый грузовичок медленно подъезжает к нам, и Эдди, который работает у нас почтальоном с тех пор, как я была еще ребенком, слегка машет нам рукой, прежде чем сделать разворот и направиться обратно по шоссе в сторону Франклин-Спрингс.

– Почта работает? – спрашиваю я в шоке.

– Вроде того, – Уэс посмеивается, поднимая свою майку, чтобы снова прикрыть мне глаза. – Давай. Пошли обратно. Я очень голодный.

– Но Кью не кормит нас сегодня, – напоминаю я ему, когда он завязывает белую хлопковую ткань узлом у меня на затылке, радуясь тому, что мой похититель не собирается заставлять меня идти весь обратный путь без повязки.

– Я же сказал тебе, у меня много еды. – Уэс внезапно прижимается поцелуем к моим губам, и я ахаю, когда его рука проскальзывает у меня между ног. – И голоден я по иному.

На обратном пути я чувствую себя намного лучше. Смелее. Храбрее. Я переплетаю свои пальцы с пальцами Уэса и размахиваю нашими руками назад и вперед, пока мы спускаемся по съезду. Яркое майское солнце согревает макушку, и внезапно у меня возникает желание, чтобы оно коснулось моих щек и плеч. Я жажду этого, как кислорода.

Когда мы оказываемся у подножия рампы, я останавливаю Уэса рядом с сетчатым забором, окружающим торговый центр, и стаскиваю толстовку через голову. Его импровизированная повязка на глазах снимается в процессе, и я замираю оттого, что внезапно ощущаю восхитительное тепло на своей коже, а также из-за того, что в моей голове происходит мысленная война.

– Рейн?

Я думаю, что могу это сделать. Думаю, что могу открыть глаза и со мной всё будет в порядке. Когда Уэс рядом, а солнышко ласкает лицо, у меня такое чувство, что я могла бы взять и взлететь, если бы захотела.

Прислушиваюсь, нет ли звуков, которые… не знаю… могут вызвать реакцию, но всё, что слышу, – это слабый рокот двигателя вдали.

Нет, нескольких двигателей.

– Черт, – выплевывает Уэс, крепче сжимая мою руку.

– Уэс?

– «Бонис».

Мои глаза резко открываются и устремляются на дыру в заборе, а затем обратно – на металлический съезд, по которому мы спустились.

– Мы должны бежать отсюда, – резко говорит Уэс.

– Слишком далеко!

– Сейчас же, Рейн!

– Нет! Просто… просто … просто надень это! – Я беру баллончик с краской из его руки и отдаю ему свою большую толстовку с названием моей школы.

Уэс бросает взгляд в сторону, откуда раздается гул, но не спорит. Он натягивает толстовку через голову за то время, которое нужно, чтобы сделать еще один успокаивающий вдох. Она идеально подходит ему, облегая его широкую грудь и плечи, и я принимаюсь за работу, рисуя неоново-оранжевые ребра спереди и сзади. Уэс набрасывает капюшон на голову и низко натягивает его, чтобы прикрыть глаза.

Перебросив пустой баллончик через колючую проволоку, я встаю спиной к ограде и выставляю Уэса перед собой так, чтобы меня не было видно.

– Поцелуй меня! – умоляю я, когда пять блестящих мотоциклов появляются на холме в конце улицы. – Так, будто я этого не хочу!

Уэс, не колеблясь, хватает меня за горло, а его бедро оказывается у меня между ног. Он поворачивается спиной к надвигающейся угрозе, засовывая свой язык мне в рот, и как бы мне ни хотелось прислониться к забору и впустить его, я должна создавать видимость борьбы.

Я не утруждаю себя криком. Они не услышат меня из-за рева двигателей. Делаю вид, что ударяю его в грудь и пытаюсь оттолкнуться ногой от ограды, в то время, как он удерживает меня на месте.

Уэс разрывает спереди мой топ наполовину и хватает меня за грудь, когда первый мотоцикл проезжает мимо.

И, вопреки здравому смыслу, я смотрю на «Бонис».

Шайка сумасшедших, кажется, движется с замедленной скоростью, наблюдая за шоу. Их некогда хромированные чопперы и блестящие черные мотоциклы покрыты неоново-оранжевыми черепами, костями и окровавленными, горящими частями тел, как и их куртки и толстовки. На каждом следующем уроде шлем или маска еще более устрашающая, чем на предыдущем. Черепа с ирокезами в брызгах люминесцентной крови оглядывают нас, проезжая мимо. Они держат наготове мачете, бейсбольные биты, усеянными гвоздями и обрезы.

Они глумятся надо мной, когда я кричу – на этот раз по-настоящему. Отталкиваю Уэса, вырываюсь и бросаюсь бежать.

Удовлетворенные нашим выступлением, «Бонис» движутся дальше по шоссе, а Уэс гонится за мной, хватает меня за запястье, разворачивает и прижимает к себе.

Он целует меня так же яростно, как в тот день, когда я вытащила его из горящего дома Реншоу.

Может, я и знаю все улыбки Картера, но быстро изучаю все поцелуи Уэса.

Это его поцелуй после опыта близкого к смерти.

Ненавижу такой поцелуй.

Ненавижу «Бонис».

Ненавижу этот новый мир.

Но больше всего ненавижу то, как приятно солнце согревает кожу прямо сейчас, потому что, когда мы вернемся внутрь, я почти уверена, мне не доведется ощутить это вновь.

***

Six Flags* – в переводе означает «Шесть Флагов». Это американская корпорация парков развлечений.

ГЛАВА

XXIII

5 мая. Уэс

– Пристав, выведите обвиняемых (the accused)!

Губернатор Гондон с каждым новым включением всё больше походит на ведущего телеигры. Он взмахивает своей свиной рулькой, называемой рукой, и указывает на пятерых осужденных, которых выводят из здания Капитолия – все связаны, с кляпами во рту и запакованы в одинаковые комбинезоны из мешковины; он напоминает Ванну Уайт, открывающую главный приз дня на «Колесе фортуны».

Захватив вилкой яичницу, отправляю ее в рот и запиваю прокипяченной дождевой водой. В то же время наблюдаю, как виновных проводят мимо уже посаженных кровопьющих саженцев. Должно быть, вчера, пока нас не было, произошла еще одна казнь, потому что теперь в Плаза-парке растут три молодых дубка.

Через несколько минут их станет восемь.

Рейн гоняет еду по тарелке, стоящей рядом со мной, пока зачитывают преступления, совершенные обвиняемыми. Это еще несколько работников больницы, которые отказались отключить аппарат жизнеобеспечения; женщина, которая продолжала кормить своего мужа-инвалида через трубку; и мать, которая спасла жизнь своего ребенка с помощью эпипена после того, как у него произошла аллергическая реакция на укус пчелы.

Сейчас это считается тяжким преступлением, а убийство и изнасилование узаконены.

Охренеть.

Как раз перед тем, как первый из обвиняемых произносит свои последние слова, я закрываю уши Рейн руками. Она не смотрит трансляцию – ее взгляд приклеен к нетронутому завтраку с того момента, как включился телевизор, но я знаю, что она слушает.

Рейн поднимает большие голубые глаза, и на мгновение мне кажется, что нас только двое в зале.

Бах!

Звук от падения тела на дно ямы отдается в сердце, но я заставляю себя выдавить улыбку.

Бах!

Я провожу большими пальцами по ее щекам, очень осторожно касаясь правой стороны, где теперь красуется приличный фиолетово-зеленый синяк.

Бах!

Третий заключенный получает пулю между глаз, а меня затягивает в ее глаза. Уголки ее полных розовых губ подергиваются, как будто она хочет улыбнуться в ответ, но вместо этого они опускаются, как и ее взгляд.

Бах!

И я не могу упрекнуть ее. Я, наверное, один такой ублюдок, который может улыбаться, когда людей казнят в прямом эфире.

Бах!

Потому что я единственный ублюдок, который видит ее лицо, пока это происходит.

Квинт, сидящий напротив нас, с отвращением отодвигает свою тарелку и прикрывает рот ладонью, в то время как Ламар тупо пялится на экран, как будто он просто смотрит очередной дешевый фильм ужасов.

Я прижимаю голову Рейн к груди, радуясь тому, что она не сходит с ума и, что она здесь со мной, а не лежит на дне ямы в Плаза-парке. А еще у меня начинает возникать ощущение, что казни – не единственное, на что глазеет народ в ресторане.

Я поднимаю глаза и вижу, что родители Картера, сидящие через несколько столиков от нас, смотрят в нашу сторону. Его сестра в накладных наушниках играет на чьем-то телефоне – без сомнения, это всё для того, чтобы уберечь ее от происходящего на экране. Ее родители выглядят не очень-то счастливыми. У миссис Реншоу хватает южного чувства приличия, чтобы отвернуться, но отец Картера выдерживает мой взгляд, кажется, несколько часов. В его опухших, налитых кровью глазах нет вызова – старый ублюдок едва может ходить; в них только глубокая печаль.

Мне знакомо это чувство. Я уже терял её.

Картер не пришел с ними завтракать, и, честно говоря, я его не виню. Одной мысли о том, чтобы увидеть Рейн с кем-то другим, было достаточно, чтобы я собрал свои вещи и уехал. Мне хочется посочувствовать этому парню, и я бы посочувствовал, если бы он этого заслуживал. Но я знаю таких придурков, как он. Популярный. Привлекательный. Заносчивый. Такие парни, как он, плохо воспринимают отказ. Они закатывают истерики, как дети, когда не получают того, что хотят. И где бы Картер сейчас ни был, я предполагаю, что он обдумывает свой следующий шаг, а не зализывает раны.

Я оглядываю зал, мысленно подсчитывая количество людей, и неприятное чувство проскальзывает внутри.

Все беглецы сидят за столом Кью – пялятся в телефоны, курят травку и целятся друг другу в головы из винтовок, копируя губернатора. Квинт, который теперь ограничивается большим пластырем и парой таблеток аспирина в день, горячо спорит с Ламаром о том, украсть ли им джип и найти местечко в горах или украсть кабриолет и попытаться подыскать пляжный домик, чтобы незаконно заселиться в него. А Реншоу, как обычно, сбились в кучу, все, кроме Картера.

Его одного недостает.

До того момента, пока этот ублюдок не входит в фуд-корт с моей спортивной сумкой.

Картер бросает на меня взляд, полный злорадства, направляясь прямо к столику Кью, и я смеюсь – по-настоящему смеюсь, и качаю головой.

Так предсказуемо.

Хотя Рейн не считает это смешным. Она застывает в моих объятиях, как только видит его.

Я хочу заверить ее, что все будет хорошо. И что бы ни случилось, я не позволю этим примам драматического театра, этим маленьким сучкам причинить ей боль. Но не могу.

Это мир пост-23 апреля.

Как будет развиваться ситуация, предсказать невозможно.

Картер останавливается прямо перед Кью, привлекая внимание всех в фуд-корте. Расстегивает молнию на моей спортивной сумке и вываливает всё на стол. Запасная одежда для Рейн, бутылки с водой, тропическая смесь, консервы с тушеным мясом, сухофрукты, вяленая говядина – всё, что я привез из дома Рейн, плюс все продукты долгосрочного хранения, которые я накопил после вылазок в CVS. Они выпадают из сумки, как бомбы. Банки громко ударяются о стол и скатываются на пол; все задерживают дыхание и ждут, когда Кью сбросит свою собственную бомбу.

Ее улыбочка смещается в одну сторону, пока она любуется трофеями и шоу.

– Так, так, так… что нам добыл охранник торгового центра? Пытаешься купить место за столом босса?

– Это сумка Уэса! – заявляет Картер прекрасно изображая голос Капитана Америки. Требовательность в его тоне заставляет меня закатить глаза.

Из этого ублюдка вышел бы отличный охранник торгового центра.

– Он прятал еду, припасы, даже пули! – Картер поворачивается и обвиняюще указывает пальцем прямо на меня. – Выкини его вон.

Это выступление достойно Оскара. Отдаю должное.

Кью хихикает. И начинается это где-то глубоко в ее горле, а затем перерастает во что-то громкое и психотическое. Внезапно еда и одежда разлетаются в стороны – она кидается вперед и прямо через стол обхватывает лицо Картера и крепко целует его. Он отталкивает ее и отступает назад, а она поднимается на ноги и встает на середину стола, возвышаясь над ним.

– Ты хочешь вести себя как маленькая сучка? Я буду обращаться с тобой как с маленькой сучкой.

– Какого хрена? – вопит Картер.

Его мама ахает и закрывает Софи уши, хотя та сильно увлечена происходящим.

– Ты думаешь, только потому, что я катаюсь на твоем члене, когда хочу, ты можешь указывать, что, черт возьми, мне делать в моем гребаном замке? – Кью спрыгивает со стола, встает прямо перед Картером и тыкает острым ногтем его в грудь. – Ни хрена, охранник. Если мне и следует кого-то вышвырнуть, так это твою задницу. А Этот ублюдок – лучший разведчик, который у меня когда-либо был... – Кью смотрит прямо на меня – ее бедра покачиваются, а губы кривятся в усмешке. – И он выглядит так, как будто мог бы поглотить какую-нибудь киску.

Слово «киска» – это та спичка, из-за которой взрывается пороховая бочка. Громкий металлический скрежет раздается вокруг, когда одновременно отодвигается дюжина стульев. Родители Картера поднимаются с возмущением. Беглецы вскакивают на ноги, чтобы поддержать это безумие. И я выпрыгиваю из-за стола, потому что Картер приближается ко мне, сжав руки в кулаки. Хочу сказать Рейн, чтобы она убиралась отсюда к чертовой матери, но не успеваю. Я слишком занят, готовясь встретить Картера своим ударом.

Поэтому она остается в поле его досягаемости.

Картер обхватывает своими длинными пальцами ее плечи и наклоняется так, чтобы они смотрели друг другу в глаза.

– Рейнбоу, пожалуйста. Просто позволь мне объяснить. Это ничего не значило, клянусь!

Рейн издает непонятный звук и пытается вырваться, но Картер не отпускает ее. Он трясет ее. Он, блять, трясет ее, и широко раскрытые глаза, просящие меня о помощи, – последнее, что я вижу, прежде чем мир вокруг исчезает.

Звук крика Рейн – это первое, что просачивается в мое сознание. Я моргаю: раз, два, три – и понимаю, что стою на коленях. Гора окровавленной плоти задыхается подо мной, выплевывая кровь и зубы, как человек-вулкан. Я отпрыгиваю от него и пытаюсь разжать пальцы, чтобы дотянуться до Рейн, но мои кулаки, кажется, пропустили через мясорубку. Снова раздаются крики – миссис Реншоу и Софи падают на колени рядом с искалеченным мужчиной на полу.

Я наблюдаю, как медленно по их лицам катятся слезы, задаваясь вопросом, не из-за моих ли действий они плачут.

И тут же слышу вопль Рейн:

– Неееет!

Моя голова быстро поворачивается на ее голос за долю секунды до того, как маленькая фигурка налетает на меня, и мы оба оказываемся лежащими на полу. Сотрясающий стены звук выстрела из охотничьей винтовки в помещении, заставляет меня вскочить на ноги. Я хватаю Рейн за руку и бросаюсь бежать, таща ее за собой. Мне не нужно оглядываться назад, чтобы узнать, кто выстрелил.

Если бы кто-нибудь жестоко избил моего ребенка, я бы тоже попытался убить его.

Мы пробегаем мимо фонтана и приближаемся к главному входу. Выстрелов не слышно. Но Рейн вдруг так резко тормозит, будто мы на краю обрыва.

– Уэс, что ты делаешь? – ее голос резок и полон ужаса, и я понимаю, что сражение еще не закончено.

Я оборачиваюсь и смотрю на нее воинственным взглядом. Мои глаза каждую секунду перебегают с нее на фонтан и обратно.

– Мы должны уйти. Сейчас.

– Мы не можем.

– Проклятье, Рейн! Либо ты побежишь, либо я, блять, понесу тебя, но мы должны уйти прямо сейчас!

Мы оба поворачиваем головы, когда слышим: тяжелый шаг, волочение, тяжелый шаг, волочение. Мистер Реншоу, хромая идет по коридору.

– Бог мне свидетель, парень, если еще раз замечу тебя здесь, я повешу твою голову на стене, как охотничий трофей.

Металлический щелчок взводимого курка снова заставляет нас двигаться. Я толкаю тяжелую дверь и вытаскиваю свою девочку на солнечный свет. Вместо того, чтобы бежать прямо через парковку, направляюсь к ближайшей припаркованной машине, используя ее как защитный барьер. Хочу убедиться, что опасности нет. Рейн тяжело дышит рядом со мной, и я не могу сказать, от бега это или из-за паники, но я не останавливаюсь, чтобы выяснить это.

Я делаю то, что у меня получается лучше всего.

Уношу ноги.

ГЛАВА

XXIV

Рейн

Лицо Картера. Я не могу выбросить из головы изуродованное лицо Картера. В последний раз, когда я видела такое окровавленное лицо…

Я захлебываюсь рыданиями, когда в сознание с силой полузащитника врезается образ моей матери, лежащей в постели. Матери, которая больше так никогда и не проснулась. Он не мелькает и не вспыхивает. Он как приклеенная к глазам ужасающая наклейка для бампера, которая не дает мне видеть всё то время, пока Уэс тащит меня вверх по съезду и в лес. Я мысленно считаю в обратном порядке. Мотаю головой из стороны в сторону. Дергаю себя за волосы, но ничего не помогает.

Мы перестаем бежать. Уэс разговаривает со мной, но я его не слышу. Я поглощена тем, что пытаюсь придумать что-нибудь еще. Что угодно. Я открываю глаза как можно шире, оглядываясь вокруг в поисках отвлечения, но всё напоминает мне о ней. Лес, ее мотоцикл, воздух, который вдыхаю. Все это напоминает мне, что я жива, а она – нет. Уэс забирается на мотоцикл, его губы шевелятся, как будто он дает мне инструкции, но я просто растерянно таращусь на него. У Картера тоже было идеальное лицо, но Уэс разбил его. Он уничтожил его, точно так же, как мой отец уничтожил лицо моей матери. Превратил его в кровавое месиво и покончил со всем.

Уэс помогает мне сесть на мотоцикл. Я передвигаюсь, как тряпичная кукла, управляемая Уэсом.

Это то, о чем пела девушка из Paramore? Смотреть, как твои родители уничтожают друг друга только для того, чтобы влюбиться и совершить ту же ошибку? Сделает ли Уэс однажды со мной то же самое?

Я смотрю, как он берет мамин шлем, заправляет растрепанные волосы за ухо; веер черных ресниц трепещет над высокими скулами – и я понимаю, что она права. Мне суждено совершить ту же ошибку. Потому что я, как и моя мама, безумно влюбилась в человека, который способен совершать ужасные вещи из лучших намерений.

Бледно-зеленые глаза Уэса встречаются с моими – они полны раскаяния и страха, и я теряюсь в них и не осознаю, что происходит, пока меня не заключают в темную, пахнущую лесными орехами тюрьму.

Уэс заводит мотоцикл, и я держусь изо всех сил, но горе обвивает меня своими мощными щупальцами. Я больше не могу прятаться от него. Не могу бороться с ним. Не могу отбросить мысли. Нет никакого выхода. Только я, и этот запах, и эта потеря, и эта боль, и эта дорога, возвращающая меня в мой личный ад.

Я зажмуриваюсь, прижимаюсь лбом к спине Уэса и сдавленно кричу в шлем. Это продолжительный, громкий, дикий и запоздалый крик.

Я не хочу туда возвращаться. Я не хочу туда возвращаться. Я не хочу туда возвращаться. Пожалуйста, Боже. Пожалуйста, не позволяй ему отвезти меня туда.

Я раскачиваюсь на сиденье и повторяю свою мантру, находя некоторое облегчение в бессмысленном повторении, но, когда байк наконец начинает замедляться, меня окатывает новая волна страха.

Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет.

Я боюсь поднять глаза. Боюсь дать свободу. Боюсь увидеть место, с которым связаны все мои лучшие и худшие воспоминания. Я не готова. Еще слишком рано.

Когда мотоцикл останавливается, Уэс поворачивается и снимает шлем с моей головы. Я делаю вдох, и не ощутив аромата кофе с орехом, громко выдыхаю.

– Черт, Рейн… – шепчет Уэс, убирая спутанные черные пряди с моих опухших, мокрых щек.

Я держу глаза закрытыми, согласная сидеть здесь и позволять ему прикасаться ко мне, чтобы только не заходить внутрь.

– Я не готова, – бормочу я. Это единственное объяснение, которое я даю, прежде чем мое лицо снова искажает гримаса страдания.

– Я знаю. Я хотел дать тебе больше времени, но… время никогда не было нашим другом, верно?

Я качаю головой, мои глаза все еще закрыты.

– Как ты думаешь, ты смогла бы присесть на крыльцо?

Я киваю, но не потому, что так считаю, а потому, что хочу верить в это.

Уэс помогает мне слезть с мотоцикла и ведет по дорожке к крыльцу. Мой пульс учащается с каждым шагом, приближающим нас к моему собственному живому кошмару, но я заставляю себя идти дальше.

Это всего лишь крыльцо. Все в порядке. Это всего лишь крыльцо.

Уэс помогает мне сесть на верхнюю ступеньку, а затем садится позади меня, так что всё мое дрожащее тело оказывается в его объятиях.

– Хочешь расскажу о том, как я привез вещи из твоего дома?

Я киваю и слушаю, желая, чтобы он продолжал говорить. Голос Уэса – мой любимый звук. Он низкий и грубый, но в то же время спокойный и тихий. Спиной, прижатой к его груди, я ощущаю вибрацию голоса, и это тоже помогает мне чувствовать себя спокойнее.

Всё то время, что меня не было, я жил здесь. Не помню, говорил ли тебе это. В основном я просто напивался, жалел себя и спал. Но когда не пил – понемногу приводил дом в порядок.

– Подожди. Что ты делал? – Не раздумывая, я поворачиваюсь в его объятиях и открываю глаза.

Губы Уэса растягиваются в милой мальчишеской улыбке, и он пожимает плечами.

– Я знал, что ты рано или поздно вернешься домой, и не хотел, чтобы ты увидела… всё это… снова. Я нашел краску в гараже. Избавился от… эм... испорченной мебели. Убрал ковер. Ты знала, что у вас пол из твердой древесины?

Я качаю головой и хохочу, а на моем лице то начинает проявляться улыбка, то горестная гримаса, как у сумасшедшей.

Я не борюсь с этим. Я смеюсь и плачу и смотрю в глаза человеку, который разрушает красивые вещи… но также и возвращает красоту испорченным вещам. Ради меня.

Затем замечаю кое-что у него за плечом.

– Уэс... это новая входная дверь?

Его улыбка становится шире, он оборачивается назад и смотрит на голубую, в деревенском стиле, массивную деревянную дверь с большим медным кольцом.

– Выглядит знакомо?

– Да, действительно знакомо. Но я не… о Боже мой.

Уэс посмеивается и поворачивается ко мне лицом.

– Передняя половина дома Картера пострадала только от дыма, так что я смог спасти некоторые вещи. Она не совсем сочетается с остальной частью дома, но, по крайней мере, в ней не выбито окно.

Уэс смещается на бок и вытаскивает что-то из кармана.

Он берет мою руку и кладет мне в ладонь один ключ.

– Нашел это под ковриком Картера. Добро пожаловать домой, Рейн.

Я смотрю на потускневший металл, который внезапно тяжелеет и начинает весить, как целый дом.

Нет, не просто дом, а свой дом.

– Послушай, ты не обязана возвращаться туда, если ты этого не хочешь. Мы можем жить в гребаном домике на дереве…

Мое сердце разрывается – я бросаюсь к нему, прижимаясь губами к его совершенным губам. Неважно, готова ли я. Неважно, что он облажался. Плевать, что нам суждено разбить сердца друг другу. Никто никогда не любил меня так, и Paramore была права.

Это стоит риска.

Я отстраняюсь и сжимаю в руке ключ, ещё хранящий тепло Уэса, как одинокую розу.

– Я хочу увидеть.

Глаза Уэса расширяются, и его зрачки мечутся, пока он смотрит на меня.

– Ты уверена?

Я киваю, хоть и совсем не уверена, но желаю быть... ради него. И ради себя.

– Давай, – говорю я, опираясь на его широкие плечи, чтобы подняться, – покажи мне, что ты сделал с этим местом.

– Рейн, ты не обязана этого делать.

Я мотаю головой и пытаюсь выглядеть уверенно.

– Я хочу.

Кивнув один раз, Уэс делает шаг назад, пропуская меня к двери.

Но кажется, что это не дверь. Такое чувство, что я стою перед поднятым тяжелым деревянным подъемным мостом, а внутри всё, что я пыталась держать взаперти в своем сознании, стучит и гремит тяжелыми цепями. Каждая травма. Каждый страх. Каждое горько-сладкое, постепенно угасающее воспоминание. Я боялась, что если выпущу их, они растопчут меня, но когда дрожащими пальцами вставляю ключ в замок, грохот затихает. Поворачиваю ручку и толкаю – дверь открывается без скрипа. И когда Уэс протягивает руку и щелкает выключателем возле двери, оказывается, что всех тех ужасных тварей, которых я ожидала увидеть, уже заменили сверкающими золотистыми бабочками.

Гостиная просторна и наполнена светом. Вместо грязного, свалявшегося ковра перед нами блестящий пол из древесины цвета кока-колы. Вся мебель в комнате: диван, двухместный диванчик, журнальный столик и подставка для телевизора. Стены освежили, и теперь вместо табачно-желтых они стали светло-бежевыми. И когда я вдыхаю, чувствую запах свежей краски вместо сигарет и кофе.

– Уэс... я...

– Вот черт. Подожди... – Уэс проскальзывает мимо и хватает пустую бутылку из-под ликера с кофейного столика. Держа ее за спиной, он поворачивается ко мне, и на его красивом лице читается смесь гордости и стыда.

– Ты сделал всё это за неделю?

– Да... – Уэс оглядывается в поисках места, куда бы спрятать бутылку. Он ставит ее рядом с подставкой для телевизора, где я не могу ее видеть. – Оказывается, сдирать ковер намного приятнее, чем пробивать стену кулаком.

Он начинает приближаться ко мне, но я не даю ему сделать и двух шагов. Подбегаю, прыгаю в его объятия и начинаю покрывать лицо любимого поцелуями.

Когда я обхватываю ладонями небритое лицо Уэса, целую усталые веки, решительные брови, прямой нос и гладкий лоб, он смеется – и это тот звук, который, как я думала, никогда снова не раздастся в этом доме.

– Я люблю тебя, – сообщаю я между поцелуями.

– А я люблю сильнее, – говорит Уэс, прежде чем поймать мои губы своими.

В тот момент, когда наши губы соприкасаются, я чувствую себя так, словно меня ударило молнией. Прямо в объятиях Уэса, на весу, меня приковывает к земле светящийся и жужжащий поток электричества, идущий через его сильное тело. Я крепче сжимаю его лицо, пока ток проходит через нас – слепящий, опустошающий, обжигающий и исцеляющий. Уэс наклоняет голову, чтобы углубить поцелуй, используя мой рот как сосуд для всего, что осталось невысказанным.

Он целует меня отчаянно, нетерпеливо. Как будто у него больше любви, чем времени.

И тогда мысль ударяет меня.

Я знаю этот поцелуй.

Я слишком хорошо знаю этот поцелуй.

ГЛАВА

XXV

Уэс

С того момента, как я впервые увидел Рейнбоу Уильямс, я знал, что в конечном счете умру за нее. Я не хотел в это верить, не знал, как и почему, но, когда Рейн понадобилась помощь, Бог дал мне пистолет с одной пулей в барабане, замызганный мотоцикл и предоставил свободное от машин шоссе до Франклин-Спрингс. Из всех неудачников для этой работенки он выбрал меня, и за это я буду ему вечно благодарен.

Я просто хотел бы, чтобы он дал мне больше времени с ней. Но ему всегда было наплевать на то, чего я хотел. Почему сейчас должно быть по-другому.

Когда до меня доносятся первые звуки рокота вдали, я замедляю наш поцелуй, сильнее притягивая ее мягкое тело к себе. Запоминаю каждый изгиб, каждый вздох и улыбаюсь.

– Я нашел заначку наличных в коробке для снастей в стенном шкафу твоих родителей, – шепчу я ей в губы. – Этого должно быть достаточно, чтобы платить за свет и воду, пока ты не найдешь работу.

– Уэс?

– И в ящике для носков у твоего отца припрятаны запасные патроны. – Удерживая ее одной рукой, другую я просовываю между нами и вытаскиваю револьвер из кобуры. – Держи это при себе все время. Держи его под подушкой, когда спишь, поняла?

Я запихиваю револьвер за пояс ее джинсов со спины и натягиваю маечку на него.

– Уэс, ты пугаешь меня.

Глухой удар и хруст шин по гравию сигнализируют о том, что наше время истекло. Хлопают две дверцы машины, затем – третья.

Ярко-голубые глаза Рейн увеличиваются, и мне невыносимо видеть в них панику.

– Эй. – Я беру ее лицо в ладони, как делал сегодня во время казни, заставляя ее смотреть на меня. – Все в порядке. С тобой все будет хорошо.

– Что будет хорошо? Что происходит, Уэс? – истеричный голос Рейн едва слышно из-за требовательного стука в дверь.

– Полиция штата Джорджия. Открывайте!

Рейн пронзительно кричит и закрывает рот руками.

– Дом окружен! Открывайте!

– Боже мой, Уэс! Я должна спрятаться! – шепчет она под звуки новых ударов, а ее глаза мечутся по комнате.

– Нет, детка, – успокаиваю я ее и снова обхватываю лицо руками. – Они не за тобой. Ты не сделала ничего плохого. Просто пообещай мне, что ты не вернешься в этом Сучий торговый центр, хорошо? – натягиваю фальшивую улыбку. – Оставайся здесь. Здесь ты в безопасности.

– Что происходит, Уэс?

Удары становятся такими сильными, что я опасаюсь, как бы они не выломали новую дверь.

– Открыто! – кричу я, не отрывая от нее взгляд как можно дольше.

Дверь позади нее распахивается, и входит здоровенный полицейский, за которым бежит сука, которая сделала звонок.

– Это он, – заявляет она, указывая пальцем на меня. – Это тот мужчина, который добыл антибиотики.

Рейн оборачивается, услышав ее голос: шок и предательство искажают ее прекрасные черты.

– Миссис Реншоу! Что вы делаете?

Рейн поворачивается к сотруднику полиции и широко разводит руки, как будто она может в одиночку защитить меня от закона.

– Это была я! – кричит она. – Заберите меня! Я дала ему антибиотики! Не Уэс!

Полицейский бросает на мать Картера вопросительный взгляд, когда я обхожу заграждающие меня руки Рейн и опускаюсь перед ней на колени. Ее полные слез глаза опускаются на меня. Ее пальцы забираются мне в волосы. Она крутит головой из стороны в сторону.

– Нет…

– Это был я. Я спас жизнь Квинтону Джонсу, – мои слова адресованы полицейскому, но глаза не отрываются от взгляда, убитой горем Рейн. – И даже если бы это было не так, вы не можете казнить ее…

Я прижимаюсь поцелуем к животу Рейн и улыбаюсь, зная, что часть меня будет жить с ней.

– Она беременна.

Конец второй книги.

Перевод завершен: май, 2022г. ✨

Content

Истон Б. Б. Борьба за Рейн