Век Георгия Арбатова. Воспоминания

Предисловие

Дорогие читатели!

В Ваших руках книга «Век Георгия Арбатова», выход которой был приурочен к 100-летнему юбилею академика Георгия Аркадьевича Арбатова – известного ученого-американиста и  политического деятеля, выдающегося российского эксперта в области международных отношений. В ней представлены воспоминания самого Г.А. Арбатова и его современников. Издание содержит и фотографии – наглядные свидетельства событий, непосредственным участником которых был Г.А. Арбатов.

Г.А. Арбатов родился 19 мая 1923 г. в г. Херсоне. В 18-летнем возрасте пошел на фронт, был участником Великой Отечественной войны. Принимал участие в Параде на Красной площади 7 ноября 1941 г. После войны закончил Московский государственный институт международных отношений МИД СССР, затем аспирантуру, в 1958 г. защитил кандидатскую диссертацию, а в 1964 г. – докторскую.

Г.А. Арбатов работал журналистом-международником в  журналах «Вопросы философии», «Новое время», консультантом в журнале «Коммунист», обозревателем журнала «Проблемы мира и социализма». В начале 1960-х гг. в течение нескольких лет был сотрудником ИМЭМО АН СССР, затем в  качестве консультанта был привлечен к работе в аппарате ЦК КПСС.

В 1967 г. Г.А. Арбатов стал основателем и первым директором Института США (позднее переименован в Институт США и Канады АН СССР, ИСКАН). Становление и развитие Института было делом всей его жизни. Оно в значительной мере сформировало его и как личность, и как ученого с мировым именем.

В 1970 г. Г.А. Арбатов был избран членом-корреспондентом, а в 1974 г. – академиком АН СССР. Он превратил ИСКРАН в крупнейший научный центр, осуществляющий комплексные исследования политических, военных, экономических и социальных проблем США и Канады. Под руководством Арбатова и при его непосредственном участии в  стране были созданы отечественные школы американистики и канадоведения, подготовлено 36  кандидатов и 14 докторов наук.

Г.А. Арбатов принимал активное участие во всех саммитах между двумя сверхдержавами СССР и США, досконально знал все детали политического, дипломатического и  военного противостояния между ними. Он был лично знаком с шестью президентами США (от Л. Джонсона до Дж. Буша-ст.), а также с другими мировыми лидерами.

Георгий Аркадьевич – это целая эпоха в истории Института. Он был не только мужественным и смелым человеком. Он являлся одним из самых образованных людей своего времени, выдающимся мыслителем, пионером новых и неизведанных путей в политике. Обладая стратегическим мышлением, он видел дальше многих своих современников.

Своими знаниями и авторитетом Арбатов оказывал воздействие почти на все события эпохи холодной войны в области международных отношений и безопасности. Он консультировал лидеров своего государства, готовил тексты их выступлений на международных форумах и встречах на  высшем уровне, оказывал влияние на формулирование и выработку многих внешнеполитических решений.

Без Арбатова невозможно представить себе советско-американскую разрядку 1970-х гг., потепление международного климата и новое политическое мышление 1980-х, становление новых отношений между Россией и США в  1990-е  гг. Без Арбатова не было бы окончания холодной войны и  благотворного изменения мировой политики. Он был не просто активным участником всех позитивных перемен, произошедших на  планете за последние полвека. Зачастую он был их инициатором – тем человеком, который предлагал мировым лидерам новые подходы к обеспечению безопасности и сохранению мира и деятельно их отстаивал.

Академик Г.А. Арбатов был активным участником международного Пагуошского движения ученых, выступающих за мир, разоружение и международную безопасность, за предотвращение мировой термоядерной войны и научное сотрудничество. Он принимал деятельное участие и  в  Дартмутских встречах, на которых в самые непростые времена отношений между СССР и  США осуществлялись регулярные встречи и  обмен мнениями видных представителей советской и американской общественности, посвященные вопросам войны и мира, отношениям между двумя странами.

После себя Г.А. Арбатов оставил не только Институт США и Канады Российской академии наук (ИСКРАН), который в  новых обстоятельствах продолжает развивать начатое им дело, но и богатое научное наследие. Он – автор сотен статей, индивидуальных и коллективных монографий, опубликованных на 10 языках стран мира.

После ухода с поста директора Института в 1995 г. академик Г.А. Арбатов продолжил активную деятельность: был почетным директором ИСКРАНа, советником Российской академии наук, членом Российской ассоциации международных исследований. В рамках Научного совета по комплексному изучению проблем США, председателем которого являлся, руководил совместными научными проектами отечественных ученых с учеными США, Германии и других стран. Был инициатором и организатором ежегодных российско-американских встреч по проблемам развития двусторонних отношений, обеспечения международной безопасности и путей разрешения международных конфликтов.

Г.А. Арбатов награжден государственными наградами: Орденом «За заслуги перед Отечеством» III степени, двумя орденами Ленина, Орденом Октябрьской Революции, Орденом Отечественной войны I степени, Орденом Красной Звезды, двумя орденами Трудового Красного Знамени, Орденом «Знак Почета». За участие в освобождении города Черкассы в годы Великой Отечественной войны Г.А.  Арбатову было присвоено звание Почетный гражданин города Черкассы.

В 2022 г. Институту США и Канады РАН было присвоено имя его основателя – академика Г.А. Арбатова.

Часть 1

Воспоминания Г.А. Арбатова

Из книги «Человек системы. Наблюдения и размышления очевидца ее распада» [1]

Почему я взялся за перо

Вместо предисловия

Себя мое поколение хорошо, можно сказать, внятно помнит начиная с тридцатых. Помнит и многократно воспетую героику созидания тех лет – о ней я и мои сверстники знали как по газетам, книгам, фильмам, речам политиков, так и – не  в  последнюю очередь – от очевидцев, в том числе родных и их друзей. Помнит и все, что сделало тридцатые годы одним из самых мрачных десятилетий в долгой истории нашей многострадальной страны: раскулачивание и голод, начало ликвидации самого многочисленного класса страны – крестьянства. И конечно – массовые репрессии, которые так или иначе коснулись десятков миллионов. Это тоже мои ровесники видели, прочувствовали и  никогда не  забудут. Могу судить по  себе – для меня репрессии не были чем-то далеким и абстрактным. Они буквально выкосили родителей моих друзей, так же как друзей моих родителей, коснулись родственников, а затем и  моего отца. Хотя ему по тем временам невероятно повезло: он отсидел, будучи обвиненным по печально знаменитой 58-й статье Уголовного кодекса в «контрреволюционном саботаже», «только» год и был освобожден из тюрьмы, как значилось в выписке из постановления трибунала, «за отсутствием состава преступления», что, впрочем, до самой смерти Сталина не избавило его, а  в  какой-то мере и  меня от многократных проявлений политического недоверия, даже политической дискриминации.

[…] Прекрасный писатель Чингиз Айтматов поведал (а  может быть, и сочинил) легенду о манкуртах – людях, которым с младенчества туго затягивали лоскутами сыромятной кожи черепа, обрекая тем самым на недоразвитость мозга, чтобы превратить в безропотных, послушных рабов. Одно из самых опасных проявлений сталинщины как раз и состояло в упорных, последовательных, длившихся десятилетиями попытках духовно оскопить людей, при помощи безжалостных репрессий и тотальной пропаганды сделать их бездумными винтиками тоталитарной государственной машины.

Этот замысел осуществить в полной мере не удалось – иначе просто не состоялись бы ни XX съезд, ни перестройка. Но многого, очень многого Сталин, его окружение добиться смогли. И это тяжко сказалось на всех сферах духовного творчества, духовной жизни: на культуре и искусстве, на общественных, а в какой-то мере и естественных науках. И в целом – на общественном сознании.

Если нужны были тому еще какие-то символические свидетельства, то их дала сама смерть «великого вождя». Когда общество – во всяком случае, его большинство – поначалу оцепенело в глубоком вселенском горе, в совершенно иррациональном страхе перед будущим. И даже некоторые из его совестливых, думающих представителей публично (и,  я уверен, искренне) провозглашали, что главной задачей отныне становится достойно воспеть почившего вождя, в  дополнение к уже существующим тысячам памятников соорудить какой-то невообразимый, невиданный памятник на многие века в умах и душах людей. Символом этого массового помешательства (не  буду отрицать – тогда мне оно таким не представлялось, я переживал и горевал, как, за редкими исключениями, все вокруг) стали дни «прощания с вождем» – настоящая кровавая тризна, когда в Москве обезумевшей толпой, рвущейся к Дому Союзов, где лежало выставленное для прощания тело «вождя», были насмерть затоптаны многие сотни, если не тысячи людей.

Но еще тягостнее символов было реальное положение в  духовной жизни общества. Самыми серьезными последствиями для общественного сознания стали его оскудение, опасный подрыв интеллектуального потенциала общества, с особой очевидностью выразившийся в упадке общественно-политической мысли. Печальный парадокс: как раз когда Российская революция провозгласила высокие цели построения блаженствующего, свободного общества, сделав еще более острой потребность в  передовой творческой мысли, способной высветить неизведанные пути вперед, она была ценой невероятных жестокостей втиснута в прокрустово ложе сталинского догматизма. За это пришлось – и до сих пор приходится – платить дорогой ценой.

Моя семья, моя юность и моя война

[…] Отец – я это ощущал тогда, думаю так и теперь, – несмотря на отсутствие хорошего, сколь-нибудь основательного образования, был человеком больших знаний, необычного ума и завидной одаренности. Помню с детства, как, к моему удивлению, он за несколько месяцев изучил немецкий и так же быстро французский языки (мы в 1935 году четыре месяца жили в Париже), читал по-английски, занимался переводами переписки Энгельса и, что я оценил уже позже, став студентом, а затем издательским редактором и  журналистом, хорошо разбирался в политике и экономике. Ко мне он тоже относился с доверием, гордился и тем, что я участвовал в войне, и моими первыми газетными и журнальными статьями.

Но при всем этом было много тем, на которые отец категорически отказывался со мной говорить. К их числу относились, конечно, Сталин, а также внутрипартийная борьба двадцатых – тридцатых годов, массовые репрессии, коллективизация. О ком-то конкретно из своих репрессированных знакомых или друзей он мог сказать, что уверен в его невиновности. Или рассказать, что кто-то оказался доносчиком, предал своего друга. Но никаких обобщений! И никаких (кроме чисто бытовых) подробностей о собственном аресте. А тем более – ничего о «вождях». Почему?

Я не раз размышлял потом о причинах такой осторожности отца. Когда я был мальчишкой, это было понятной осмотрительностью, чтобы я не сболтнул никому из друзей, а от них не  пошло бы дальше. Ну а когда я уже стал взрослым, пришел с  войны, и он мне мог верить и верил как самому себе?

Я задал этот вопрос отцу уже после смерти Сталина и ареста Берии (как раз с обсуждения этого события начался новый, к сожалению, очень короткий период наших доверительных бесед). И он мне ответил, что ему самому, при его опыте и закалке, стоило огромного труда сохранить какую-то политическую и моральную целостность, не извериться вконец, не  стать прожженным циником, зная ту правду, которую он знал. И он боялся обременять ею меня, тем более что времена становились все более трудными и все сложнее было совместить то, что знаешь и понимаешь, не только с  верой в  какие-то идеалы, но даже и просто с нравственным, душевным равновесием. «Я боялся за тебя,  – сказал отец.  – И, конечно, за всю семью; если бы ты где-то сделал глупость, несчастье могло обрушиться на всех». И потому он предпочитал молчать, «крутил шарики», как говорила в сердцах мать (у отца была привычка крутить в пальцах шарики из того, что попадалось под руку,  – обрывков бумаги, крошек хлеба и т.д.), хотя мог быть веселым и оживленным (особенно после рюмки-другой, а этим удовольствием он не пренебрегал, хотя и не злоупотреблял). Но  и тогда о политике говорил редко.

[…] Из запомнившихся тогдашних разговоров: отец строго делил своих партийных сверстников, людей, участвовавших в  революции и в том, что за ней последовало, на четыре категории.

Первая – это фанатики. Такие, как говорил он, наверное, есть при каждой идее, каждом деле; это скорее даже не убежденность, а состояние ума и психики. Они будут верить, несмотря ни на что. Были такие и среди его друзей, некоторых и  я видел у нас в доме. Он мне рассказал, что как-то, в 1938 году, одному из них – члену коллегии Главсевморпути П.Г. Куликову, своему товарищу со времен Гражданской войны – задал вопрос: что же происходит, как это один за другим «врагами народа» оказываются люди, которые беспредельно преданы партии и стране? И  назвал несколько имен. А в ответ услышал гневную филиппику: «Аркадий, как ты, честный коммунист, можешь такое даже думать – надо полностью доверять партии, Сталину». По  иронии судьбы в ту же ночь самого П.Г. Куликова арестовали. Он каким-то чудом выжил, вернулся из лагеря уже после смерти отца, был реабилитирован, восстановлен в правах, стал уважаемым персональным пенсионером. Мы встречались, беседовали – я поддерживал с ним в память об отце добрые отношения до самой его смерти. Что поразительно: даже пережив все, что выпало на его долю, он остался если не фанатиком, то слепо верующим. И хотя теперь уже не боготворил лично Сталина, с пеной у рта защищал созданный им режим, установившиеся при нем порядки. Я как-то в сердцах после одного горячего спора ему сказал: «Таких, как вы, Петр Григорьевич, зря сажали, но зря и выпускали: дай вам волю – и вы все вернете к старым временам». Он даже не обиделся.

[…] Вторая группа – безжалостные и беспринципные карьеристы. Они могли приспособиться к любому режиму, и чем более жестоким был режим, тем больше возможностей открывалось для их карьеры. Были такие люди и в «старой гвардии», среди большевиков с большим, даже дореволюционным стажем. Отец называл некоторые фамилии, но я их не  запомнил  – речь шла о  людях не очень высокого положения, таких, как и сам отец. Ну а еще больше циничных карьеристов было среди тех, кто сформировался, занял какие-то посты позднее, уже в период массовых расправ, лжи и доносов.

Третья группа – «неподлые циники». Они просто ни во что не верили, только притворялись, что верят, ради положения и карьеры. Но при этом избегали (по возможности) подлостей, не были готовы с радостью шагать по головам других. К таким людям (их было немало среди приятелей и знакомых отца) он относился без уважения, но вполне терпимо и даже добродушно. Отвечая как-то на мой вопрос относительно конкретного его товарища, отец сказал: «Большинство – это ведь и не герои, и  не  злодеи. Они просто хотят выжить, и не надо презирать тех, кто пытается это сделать без подлостей, не губя других».

Ну и, конечно, в-четвертых, были «разумно верующие». Ради идеи они готовы были беззаветно трудиться, но они не могли предать других, делать карьеру на их костях. Не фанатики (верили они уже не всему), но и не циники. Таким был он сам.

Конечно, встречались в годы сталинщины и настоящие герои «сопротивления», хотя было их очень немного. Отвечая на мой вопрос, верили ли он и его друзья во все версии о «врагах народа», включая громкие процессы 1936–1938  годов, отец сказал, что в душе он и (он уверен) многие из друзей не верили. Но, исключая самых близких товарищей, друг с другом об этом не  говорили. Мы, заметил он, быстро поняли, что арестованных пытают, хотя не сразу могли поверить, что выбивают не  только признания, но и  ложные показания. Я как-то спросил, неужто никто никогда не протестовал – даже из старых большевиков, прошедших, казалось бы, огонь и  воду и медные трубы. Отец сказал, что таких, кто открыто выступал, было очень мало: все дело в том, что людей поначалу ловили на святой вере, затем убеждали: великое дело, мол, оправдывает любые жертвы, а  когда они спохватывались, было уже поздно протестовать. Но случалось…

И он рассказал (ругаю себя, что не записал тогда фамилии) о советском торгпреде в Японии, вернувшемся в Москву в  1937  году и сразу же попавшем на обычное для тех дней партсобрание в Наркомвнешторге, на котором исключали из партии очередных «врагов народа» и всех, кто не проявил в отношении их «бдительности», то есть не донес, не предал, не «разоблачил». Послушал этот человек, послушал, потом вышел на трибуну и  произнес гневную честную речь: «Что происходит, до какой низости и трусости все мы опустились! Ведь мы знаем этих людей как честных коммунистов и своих товарищей, но никто за них не скажет и слова. Позор нам, стыд на наши головы, так нельзя жить…» Что-то вот в таком роде, так мне, во всяком случае, запомнился рассказ отца. Торгпред в Японии закончил свою речь. И мертвая тишина взорвалась аплодисментами – это было, говорил отец, особенно поразительным в той обстановке всеобщей запуганности и психоза. Но оратора арестовали тут же, по выходе из здания Наркомата.

Такой в общем-то постыдной была тогда жизнь, несмотря на успехи индустриализации, пафос созидания, энтузиазм – хотя они были, на них и держался этот монстр кровавого самовластия.

[…] Я своими глазами увидел фашизм, увидел предметно. И  в быту – на отношениях с домохозяйкой в Берлине, вдовой, у которой мы снимали две комнаты, а точнее – на отношениях с ее сыном, несчастным, заискивающим безработным, потом штурмовиком, постепенно все более наглевшим, так что, несмотря на попытки что-то наладить очень заинтересованной в деньгах, а значит, и в жильцах госпожи Барш, нам пришлось досрочно сменить квартиру. И на настроениях и судьбах немецких знакомых отца, растущих среди них страхе, растерянности перед неминуемо надвигавшимися бедами.

И в немецкой школе, и на улицах я сталкивался с зоологической ненавистью к себе просто потому, что я советский (пару раз, когда я шел по улице с приятелем и громко разговаривал по-русски, нас обзывали последними словами, а один раз – нарвались на ватагу подростков из семей белоэмигрантов  – изрядно побили), видел озверевший милитаризм и фашистские сборища, митинги и факельные шествия сотен тысяч людей, потерявших человеческий облик, видел антисемитские бойкоты, а потом и погромы принадлежавших евреям лавок и многое другое.

[…] В наших политических дебатах сейчас нередко муссируется вопрос о различии между тоталитаризмом и авторитаризмом. Мне больше всего понравилось такое определение: авторитаризм – антипод демократии, он заставляет безусловно подчиняться воле правительства, не позволяет людям должным образом участвовать в политике, на нее влиять. А тоталитаризм, в дополнение ко всему этому, требует, чтобы каждый активно участвовал в усилиях по подавлению и оглуплению людей и  самого себя. И это, могу заверить читателя, было именно так, во многом на этом держалась вся система диктаторской власти, установленной Сталиным (и в той или иной мере пережившая его).

[…] Возвращусь, однако, к своей юности. Она кончилась внезапно, в один день – 22 июня 1941 года, когда гитлеровская армия напала на Советский Союз.

И я думаю, будет уместно здесь несколько подробнее рассказать о своей короткой, но, наверное, наложившей печать на  всю мою жизнь военной карьере. Печать в том смысле, что благодаря военной службе я быстрее стал взрослым, обрел больше независимости, самостоятельности в суждениях и  решениях. Возможно, это помогло мне стать и смелее – что в жизни меня не раз ставило под дополнительные удары: они нередко обрушивались на меня и приводили к неприятностям. Но в конечном счете пошли на пользу.

Ибо смелость – непременная предпосылка творческого склада ума, и если я чего-то достиг в жизни, то прежде всего благодаря ему. И говорю я здесь о вполне конкретных, даже житейских делах. Если бы я более скованно и ортодоксально думал, а значит, и писал, скорее всего, не обратил бы на себя внимание в журналистском мире, а позднее, что сыграло в  моей жизни немалую роль,  – внимание О.В. Куусинена, а вслед за ним других серьезных и влиятельных людей, включая некоторых лидеров страны, уже понявших необходимость перемен.

Хотя должен оговориться: смелость фронтовая не всегда адекватна гражданской. Не раз геройские перед врагами на  фронте ребята оказывались жалкими трусами и конформистами перед начальством. Помню даже анекдот: «Солдат, ты немца боишься? – Нет. – А кого боишься? – Старшину». И  не  только потому, что от него зависит твое повседневное благополучие: лишняя пайка хлеба и порция каши, новые портянки, а то, если сильно повезет, и новые сапоги. От него еще больше, чем от врага, на фронте зависят само твое существование, свобода и жизнь.

Но, оглядываясь назад, должен сказать, что самым главным было даже другое: вступать в сознательную жизнь мне пришлось в очень трудный период нашей истории, и то, что я был на войне, помогло мне сделать это с чувством выполненного долга, без комплекса неполноценности. Я был спокоен, уверен в себе, понимал цену многим вещам, поскольку уже с восемнадцати лет воочию видел и отвагу, и трусость, и смерть, и кровь, и товарищескую преданность, и предательство.

При этом хочу сразу же откровенно сказать, что мне с «моей войной» очень повезло. И не только потому, что остался жив, хотя и в моем случае это чудо, выигрыш по лотерейному билету; убить могли много раз немцы, да и  шансы погибнуть от открытой формы туберкулеза, которым я заболел на фронте, были почти девяностопроцентные.

Повезло, во-первых, потому, что риск, а также физические лишения были в ракетной артиллерии все же меньшими, чем в танковых войсках, в противотанковой или полковой артиллерии. Правда, у себя в полку я ходил в весьма смелых и рисковых: большую часть фронтовой жизни провел в артиллерийской разведке, а это значит – на передовой, часто в боевых порядках пехоты, при наступлении порой и впереди нее, пока не  наткнешься на оставленную немцами засаду. Но тем не менее в  артиллерии было менее опасно, чаще выживали, хотя и у нас многие погибли или были ранены.

Во-вторых, по-настоящему воевать мне довелось не в самое плохое (хотя и не в самое хорошее) для Советской армии время. В частности, не пришлось пережить больших отступлений, паники, окружений и сокрушающих дух поражений (у многих, чуть старше меня офицеров, с которыми я воевал, они надломили или совсем сломали психику) – позора нашей армии, государства, строя, который некоторые ревнители старого безуспешно пытаются отмыть до сих пор. Я оплакиваю вместе со всеми своими согражданами эту трагедию – она отнюдь не из тех, которые нельзя было избежать. Я разделяю боль всех и  каждого, кто попал тогда «под колеса», и сделаю все, что могу, чтобы восторжествовала справедливость и с попавшими в плен или пропавшими без вести жертвами бездарного руководства перестали обращаться как с  предателями. Но я благодарен судьбе, что она меня избавила от всех испытаний первых месяцев войны. И  в то же время, не скрою, горжусь тем, что мне не пришлось собирать одни лавры в виде множества взятых городов и освобожденных стран, а также щедрого дождя наград, посыпавшегося к концу войны. Я видел войну все-таки в ее очень тяжелых измерениях – от Москвы осени 1941-го и  очень трудного, полного риска 1942 года до 1944-го,  – когда большой, часто неоправданно большой кровью, тяжело, но все более уверенно мы начали наступать, вернее, «контpнаступать», освобождая страну – от Курской дуги до Днепра, а потом за Днепр.

[…] Почему и как я попал в армию?

Должен честно сказать, что в принципе я никогда не был «военным человеком», «военной косточкой», не мечтал о военной карьере. Но время налагало очень сильный отпечаток на каждого из моих сверстников, на каждого из нас.

Конечно, за всех говорить не возьмусь. Но что касается меня самого, то без советов и влияния семьи, друзей я уже с  осени 1940  – зимы 1941 года пришел к выводу, что дело идет к  войне и  мне надо думать о своем будущем в соответствии с этой реальностью.

С начала 1941 года – для меня это было вторым полугодием последнего класса в школе – я определился: надо идти в военное училище. Поначалу меня почему-то привлекало Ленинградское училище связи. Я даже, помнится, послал туда письмо. Но потом приехал мой дядька, брат отца,  – в 1941 году майор, начальник артиллерии танковой бригады, дислоцированной в  Брест-Литовске. Он был заочником Академии имени Фрунзе, прибыл сдавать экзамены и меня уговорил идти не в связь, а в артиллерию.

Я подал документы в 1-е Московское артиллерийское училище имени Красина и был туда принят уже 21 июня 1941  года. Вначале оно специализировалось на тяжелой артиллерии, а  затем было перепрофилировано на «гвардейские минометы», то есть на реактивную артиллерию, получившую в народе название «катюш».

Но пока мы этого не знали. Зачехленные боевые установки «катюш» мы принимали за понтоны, а занимались учебой с  122-мм пушками и 152-мм пушками-гаубицами, хотя что-то подозрительное на территории училища – оно было как раз на углу Беговой улицы и нынешнего Хорошевского шоссе – мы замечали. Уж очень много «понтонов» появлялось у нас. А потом они внезапно исчезали.

В середине октября 1941 года обстановка в Москве обострилась. Мы, отгороженные от всего мира забором училища, ощутили это не сразу, хотя к боевой обстановке были уже приучены. Приучены бомбежками Москвы, начавшимися с  июля 1941  года. Мы тушили пожары, стояли в оцеплениях, ловили «ракетчиков», якобы указывавших немецким пилотам цели (ни одного пойманного диверсанта такого рода я  не  видел), а  то и  просто спасались в траншеях. Особенно досталось в первую бомбардировку, когда рядом с училищем на рельсах Белорусской железной дороги горели и всю ночь рвались несколько эшелонов с боеприпасами.

Так вот, в один из тусклых, уже холодных октябрьских дней всю нашу батарею построили у штаба и по одному начали вызывать в кабинет командира. Там сидела комиссия – трое военных, двое штатских; с каждым из нас обстоятельно разговаривали. Дошла очередь и до меня. Спросили: «Товарищ курсант, если вам доверят секретную технику и  возникнет угроза, что она попадет к врагу, сможете ли вы ее взорвать, рискуя собственной жизнью?» Я сказал: «Конечно, смогу».

Меня отпустили. Потом из строя вместе с семью другими курсантами отвели в угол огромного двора училища, где за заборчиком стоял тот самый «понтон». И мне объявили, что я назначен командиром орудия, а остальные – мой расчет. Сняли с «понтона» чехол, под ним увидели некое подобие восьми рельсов, точнее, двутавровых балок, насаженных на конструкцию, которая двигалась на станине вверх-вниз и слева направо. Показали снаряд (или мину)  – называлось все это почему-то «гвардейским минометом», хотя речь шла о ракете. Показали, как стрелять (из кабины, опустив на лобовое стекло броневой щиток и прокручивая за ручку маховичок специального устройства). Показали и заложенные на станине два ящика тола (25  килограммов каждый), которые следовало в случае опасности взорвать. Уже потом, на фронте, я подумал: зачем при этом сидеть на них и демонстрировать героизм? Включатель электрического взрывателя можно было отвести подальше в окоп или воспользоваться бикфордовым шнуром, а вовсе не кончать с собой. Но таким уж было время, оно требовало самопожертвования, а может быть, хотели вместе с секретной техникой уничтожать и тех наших солдат, которые ее знали.

На следующий день мы отправились куда-то по Волоколамскому шоссе, а потом – в сторону. И где-то стреляли. Я так и  не понял – по врагу или это была учебно-демонстрационная стрельба (на огневой позиции присутствовала группа офицеров). Но сам залп никогда не забуду: оглушающий шум (сидишь ведь прямо под стартующими ракетами), огонь, дым, пыль. Машина содрогается при пуске каждой ракеты, а их на одной машине было шестнадцать.

А уже на следующий день нас вернули в училище, отобрали «катюши», выдали карабины, и с утра до вечера пошла строевая подготовка. «Ать-два!», «Шире шаг!», «Смирно!» и  т.д. и  т.п. Мы не могли понять, чего от нас хотят. Другие рядом, под Москвой, воюют (у нас на территории формировались «коммунистические батальоны» и  ополчение, которые уходили пешим маршем на фронт – до него было километров сорок – пятьдесят), а мы занимаемся ерундой! И никому не приходило в голову, что готовится парад.

7 ноября рано встали, пошли на завтрак – он был праздничным, дали даже белый хлеб и масло. Но не успели поднести ко рту – тревога. Построились и пошли. Прямо на  Красную площадь – училище открывало парад. Я был правофланговым где-то в середине батальона. Волновался, даже немножко сбился с шага, но быстро исправил ошибку – еще до Мавзолея.

Запомнилось: низкая облачность (потому, наверное, и решились проводить парад), снег. Мы были в касках, снег таял в местах, где ободок крепился к стали, и потом замерзал. «В белом венчике из роз…» – «Двенадцать» Блока были свежи в памяти. Подумал: праведники или мученики?

И совсем из другой области: всем участникам парада (как нам объявили – по приказу наркома, то есть Сталина) дали по  сто граммов водки – половина граненого стакана. Мне тогда казалось – очень много…

Потом был получен приказ перевезти училище в Миасс (на  Урал), и там под Новый год я закончил его лейтенантом. После этого – формирование боевой части, куда я был направлен, – вначале в Татарии, около городка Арск, потом в Москве. И наконец – эшелон на фронт. По дороге нас дважды бомбили, и именно здесь, на железнодорожных путях, мы понесли сильные потери.

А теперь я перенесусь в год 1990-й, май. Уже полгода я  веду публичную полемику (вначале – с трибуны II съезда народных депутатов СССР, затем – в печати) с некоторыми нашими адмиралами и генералами (и даже одним маршалом) о сокращении военных расходов и вооружений и военной реформе. Генералы на меня злы, как черти. Однажды вечером, 17 мая (я  сижу с  одним из своих заместителей и зашедшим гостем у себя в кабинете), звонит «вертушка» – телефон правительственной АТС. Снимаю трубку – чей-то голос: «Георгий Аркадьевич?» Отвечаю: «Да». Собеседник: «Я знаю, что у вас завтра день рождения, хотел бы поздравить, пожелать здоровья и успехов». Пауза. Я говорю: «Извините, не узнаю». Голос: «Это Дмитрий Тимофеевич Язов (то есть министр обороны.  –  Г. А . ). У меня для вас подарок. Передо мной книга, в которую Центральный архив нашего министерства собрал документы или их ксерокопии, относящиеся к вашей боевой, военной биографии и истории вашего полка. Как вам передать?» Диктую адрес, говорю, что это недалеко от Министерства обороны. Отвечает: «Ну что ж, может быть, завтра и завезу сам».

И завез рано утром, меня еще не было на работе, так что приняла подарок секретарь. Подарок для меня действительно дорогой. Хотя присутствовавшие при моей телефонной беседе с Язовым гадали: что бы значил этот жест? И более конкретный вопрос: зачем военные товарищи по моему поводу полезли в архив? Не за «компроматом» ли? Я эти догадки отмел. Думаю, есть какие-то душевные узы бывших фронтовиков. А Язов – мой ровесник и воевал примерно в тех же чинах.

Все это я рассказал, чтобы было понятно, откуда у меня документы, которые буду цитировать. Так вот, из «Журнала боевых действий» 221-го отдельного гвардейского дивизиона (в нем я начал службу начальником разведки): «13 марта 1942  г. Разъезд №  65 Калининской ж.д.  – убит машинист паровоза и  сержант Владимиров из 2 батареи, где и похоронены, ранены старшина 2 батареи Фролов и гвардеец Довголюк, которые отправлены в госпиталь в г. Осташков».

«15 марта 1942 г. в 19.00, разъезд № 84, убитых и раненых нет, разбита боемашина».

Один убитый и двое раненых в первую бомбежку попали, между прочим, в беду, делая то же, что и мы все, – сбрасывая с платформ невзорвавшиеся небольшие, чуть больше ручной гранаты, бомбочки, которыми немецкие самолеты буквально засыпали эшелон. Одна из них взорвалась у кого-то в  руках. Так что «моя война» могла закончиться уже в тот день, и я бы даже не доехал до фронта…

Ну а потом – Калининский фронт, Степной и  Воронежский, 1-й и 2-й Украинские. Началом был долгий тяжкий год оборонительных и отвлекающих наступательных боев в Смоленской области. Потом – наступление после Курской битвы до Днепра, форсирование Днепра южнее Качена, а потом, в  декабре 1943  года,  – у Черкасс (в 1945  году мне присвоили звание почетного гражданина этого города)… Там я тяжело заболел туберкулезом легких и  был отправлен в тыл. Летом 1944-го был демобилизован как инвалид Отечественной войны II группы.

Как я воевал? Как мог. Но, судя по документам, переданным мне Д.Т. Язовым, неплохо. Может, и нескромно, но о войне, мне кажется, все же можно сказать, и я приведу отрывки из боевых характеристик.

Из «боевой характеристики», представленной командованием дивизиона 25 августа 1942 года (первая такая характеристика в деле): «Батарея, которой командует т. Арбатов, за период действий по борьбе с немецкими оккупантами показала хорошие результаты. Не было случая, чтобы фашистские гады уходили из-под огня батареи. Организацию, распоряжение и  руководство при выполнении боевых задач т. Арбатов проделывает грамотно и культурно. 6  августа его батарея уничтожила свыше роты пехоты противника и одну минометную батарею. Личным примером храбрости учит подчиненных в бою».

Из «боевой характеристики» от 22 октября 1942 года: «За  время своего пребывания в дивизионе т. Арбатов проявил себя как храбрый, стойкий, дисциплинированный, подтянутый, культурный командир. В боях с немецкими захватчиками т. Арбатов показал образцы мужества, при выполнении дивизионом боевых задач по уничтожению гитлеровских бандитов лично руководил дивизионным огнем. Культурный, знающий командир-артиллерист, владеющий в  совершенстве своим делом, требовательный к себе и своим подчиненным, пользуется огромным авторитетом среди всего личного состава дивизиона. Тов. Арбатов рекомендуется на должность командира дивизиона». Это было лестное представление – в мои девятнадцать лет! Но назначения этого я тогда не получил, как узнал потом, из-за того, что в тюрьме как «враг народа» сидел мой отец. Впрочем, поскольку все это было от меня в секрете и саму характеристику-представление я впервые прочел в 1990 году, я даже не имел повода для обид и разочарований.

Из «боевой характеристики» от 14 апреля 1943 года: «С  работой справляется, при выполнении боевых заданий разведки (я  был в то время начальником разведки полка.  –  Г. А .) дает ценные данные, по которым не один раз давались залпы и уничтожена не одна сотня фашистов». И  вместе с тем: «…недостаточно дисциплинирован, мало работает над собой». Но в заключение: «Авторитетом среди подчиненных пользуется, идеологически выдержан, морально устойчив». Я усиленно старался вспомнить, почему единственный раз – попреки. И  потом, с  помощью однополчанина, вспомнил. Как-то на переформировании (получали новую технику) делать было нечего, и мы вчетвером играли в карты – в преферанс. В комнату зашел дивизионный комиссар (он и подписал характеристику)  – старый сухарь «с подпольным стажем», который долго прорабатывал нас за то, что мы – «картежники». И вот не удержался – вписал пару плохих фраз в боевую характеристику.

И последнее – на полгода позже, подписанное не комиссаром, а командиром полка,  – представление к награде, «наградной лист» от 10 сентября 1943 года: «Энергичный, смелый и  бесстрашный разведчик. За период пребывания в этой должности дал много ценных данных о противнике, по которым полк вел огонь. 4  сентября, находясь на передовом наблюдательном пункте, установил основные районы скопления противника в деревнях Гусань и Пилипенки, по которым полк произвел два залпа. После залпов наши части успешно продвинулись вперед и заняли эти пункты. 5  сентября Арбатов под сильным огнем противника, на открытой местности, презирая смерть, пренебрег опасностью, точно установил передний край обороны, после чего был дан залп. Наши части после залпа овладели высотой и  продолжали продвигаться вперед».

Потом меня ожидали болезнь, долгие месяцы госпиталя, в  июле 1944 года демобилизация. А полк, после Черкасс, уже без меня пошел на Корсунь-Шевченковскую операцию, на  Бельцы и Яссы, Бухарест и Клуж, Сегед, Будапешт, Брно. И стал он Черкасским Краснознаменным, орденов Суворова, Кутузова и  Богдана Хмельницкого 17-м гвардейским минометным полком.

Но прошу читателя извинить за невольные сантименты.

Сейчас же хотел бы сказать еще несколько слов о той роли, которую эти годы сыграли в моей последующей жизни. Конечно, они оставили эмоциональное, даже иногда сентиментальное отношение ко многому, с чем была связана военная служба в  те годы, – верности долгу, боевому товариществу, готовности бороться, пока хватает сил, – и в то же время демистифицировали армию, военную службу, да и Отечественную войну, лишили их культивировавшегося у  нас потом сверхромантического ореола. Ибо в армии я  хорошо узнал и неприглядные стороны военных порядков (хотя тогда армия была у  нас много чище, нормальнее, чем сейчас), в частности, какой простор они открывают для самодурства, унижения старшим по званию младшего, солдафонства, процветания серых, бездарных людей, протекционизма и т.д. Достоверно узнал, имея какие командные кадры (до полковника – с более высокими чинами у  меня контактов не было, хотя там дело, видимо, обстояло еще хуже) мы вели войну, какие из-за этого несли лишние потери, вообще во что нам обходились победы.

В результате этого опыта и вопреки тому, что говорили обо мне мои оппоненты из числа генералов, критиковавших мои статьи о необходимости более радикальных сокращений военных затрат, я не стал «врагом» вооруженных сил, врагом армии. Но не мог уже говорить о них с воспитывавшимся долгие годы «придыханием», а потому, когда все послевоенное развитие и его венец – кризис восьмидесятых – девяностых годов – породили в армии и руководстве ею так много негативных вещей, не мог не выступить и с критикой. Особенно после того, как – столь явно – интересы военно-промышленного комплекса начали приходить в столкновение с интересами страны, народа.

Это привело к упоминавшемуся конфликту с частью генералитета, в котором противники мои проявили крайнюю агрессивность, а некоторые действовали в классическом для сталинских времен стиле политического доносительства и  навешивания ярлыков. Я к этому был готов, когда начинал полемику, и своим решением вступить в нее тоже был вполне удовлетворен. Это помогло начать первую за многие годы публичную дискуссию по военным и военно-политическим вопросам и в то же время еще раз выявить, что и у нас находит свое проявление корыстный интерес военно-промышленного комплекса, что возможны попытки подчинить ему политику.

Сегодня я убежден, что демилитаризация нашего общества, как и демилитаризация международных отношений, является не только важнейшей предпосылкой прогресса, но и условием выживания человечества. Интерес к этим темам у меня, таким образом, давний. Собственно, первые сколь-нибудь творческие, а не описательные мои работы (статья и брошюра, написанные в 1955 году, то есть после смерти Сталина, когда уже можно было хоть о чем-то смелее говорить, но еще до XX съезда КПСС, снявшего некоторые запреты на творчество) были в  значительной мере посвящены историческим судьбам милитаризма, его обреченности с точки зрения истории и ущерба, наносимого интересам общества.

[…] Став студентом осенью 1944 года, я сделал выбор – специализироваться на изучении США. Мои американские знакомые меня потом не раз спрашивали: «Почему?» Мне кажется, это было вполне естественным. Шла война. США были нашим союзником, точнее, даже главным союзником. Отношение к США было у большинства моих соотечественников теплое, дружеское. Ну а кроме того – это понимали даже многие первокурсники, – США и СССР будут играть особую роль в послевоенном мире. Да и страна сама по себе была, бесспорно, очень интересной. Вот такие простые соображения и  подтолкнули меня к первому шагу на долгом пути к тому, чтобы сделать изучение США своей профессией (full-time job). Пути тем более долгом, что в течение первых почти двадцати лет после окончания института я занимался Америкой только «для души», в свободное от другой работы время.

Пока же предстояло учить английский язык и массу других предметов и наук.

Но при распределении на работу после института в полной мере дала себя знать бюрократическая система, в которую он был вписан. Хотя я был одним из лучших студентов на курсе  – получил диплом с отличием, за все пять лет на  экзаменах – без единого срыва – удостаивался только высшей оценки, да еще был фронтовиком, офицером, имел боевые награды,  – меня никуда на работу не направили. Председатель комиссии (это был, насколько помню, тогдашний заведующий Управлением кадров МИД СССР некто Силин) дал прямо понять, что загвоздка в том, что был арестован отец. В ответ на мое недоуменное замечание, что его ведь освободили и реабилитировали, он только пожал плечами.

Но, как потом оказалось, мне повезло. Последние полтора-два года, чтобы пополнить свой скудный бюджет, я прирабатывал рецензиями на книги, рефератами и переводами в  только что открывшемся Издательстве иностранной литературы. И,  видимо, его работникам приглянулся – они написали в институт письмо с просьбой направить меня в их распоряжение.

Вот так я туда и попал. И никогда об этом не жалел. Главной моей обязанностью было читать американскую, английскую и немецкую политическую, экономическую и  философскую литературу, чтобы отобрать наиболее интересное для перевода и реферирования в «закрытых» (предназначенных для руководства) изданиях. За всю свою остальную жизнь я не прочел столько политических книг, сколько за эти четыре года.

Пробуждение

[…] Какие есть основания считать: мотивы борьбы за власть играли большую, а может быть, и очень большую роль в решении Хрущева пойти на разоблачение того, что назвали культом личности Сталина, а на деле – его преступлений? По-моему, очень веские.

Среди них я назвал бы прежде всего очевидную непоследовательность самого Хрущева в критике сталинизма, его нескончаемые метания между разоблачениями творившихся тогда преступлений и рассуждениями о заслугах покойного «вождя». В  том числе и прежде всего о заслугах «в борьбе с  врагами партии», то есть именно в той области, где начались и  обрели чудовищный размах преступления, обратившиеся в  массовые репрессии и  террор против своей же партии и своего народа. Соответствующие похвальные формулы вошли и в спешно подготовленное уже после опубликования «секретной речи Хрущева» газетой «Нью-Йорк тайме» решение ЦК КПСС «О  культе личности Сталина и  его последствиях», на долгие годы ставшее единственным каноническим документом на эту архиважную тему.

Колебания Н.С. Хрущева по этому вопросу были совершенно очевидны. И первое, в чем они проявились,  – это в  отсутствии четкой идеологической и политической позиции даже непосредственно после XX съезда партии. Хрущев все же мог и  должен был ее сформулировать при всех противоречиях в руководстве. XX  съезд дал ему огромную силу и авторитет. Между тем уже на партийных собраниях, посвященных обсуждению решений съезда, выявилось, что после первоначальной растерянности старые руководящие кадры в партийных органах быстро пришли в себя, постарались максимально ограничить воздействие идей съезда, а тех, кто воспринял XX  съезд всерьез, хотел идти дальше,  – примерно наказать в назидание другим. Сам же Хрущев в дни, когда вся страна и вскоре весь мир бурлили в острых дискуссиях, когда задавалось множество вопросов, остававшихся без официального ответа, отмалчивался, а иногда в мимолетном обмене репликами с иностранными журналистами даже позволял себе двусмысленные высказывания.

Не хочу, чтобы эти мои оценки были поняты как попытки принизить заслуги Н.С. Хрущева, тем более – изобразить его беспринципным политиканом и интриганом. Таким он был не  в  большей мере, чем другие наши политики того нелегкого времени. Дело, скорее, в том, что во многих своих представлениях Хрущев был и не мог не быть истинным порождением сталинской эпохи. А она обязательно прививала политикам страх и заставляла их следовать определенным правилам самосохранения. Те, кто не обладал этими качествами, просто гибли уже на первых ступенях лестницы, которая вела к политической карьере.

Но я не могу не принять во внимание убежденности людей, в отличие от меня лично знавших Хрущева, что в  своей критике Сталина, неприязни к нему он был искренен. И что природный крестьянский ум Н.С. Хрущева, а еще в большей мере, наверное, политический инстинкт нередко подталкивали его к решениям, которые объективно были направлены на развал сталинской системы. Эти решения часто были импульсивны, неуклюжи, плохо продуманы, но целью их было освободить общество от того, что неизбежно вело в перспективе к его параличу. Таким решением люди, лично знавшие Хрущева, с которыми я обсуждал эту проблему, считают, например, его пусть нескладную, но очень смелую попытку создать, по существу, две партии в  нашей стране – «городскую» и «сельскую». Эта попытка могла рассматриваться не только как дилетантская импровизация, но и как вполне сознательный шаг к подрыву монополии всесильного бюрократического аппарата. Допускаю, что все так и было. Политика – это равнодействующая, которая складывается из множества приложенных сил и факторов.

И среди них я хотел бы назвать еще один.

У меня уже тогда закралось подозрение; не испугался ли и  не растерялся ли после XX съезда КПСС Хрущев, увидев, что он сделал, каких духов разбудил? Сейчас я в этом уверен и  считаю это одной из величайших ошибок Хрущева. В  партии, народе была высечена искра надежды, пробуждены вера, даже искренний энтузиазм, энергия борьбы за очищение общества, за подлинно социалистические идеалы. К тому же XX съезд на  какое-то время напугал, сковал сталинистскую бюрократию, подорвал позиции консерваторов. В этой уникальной ситуации на волне подъема наиболее активной, творческой части общества, используя пробудившуюся общественную энергию, можно было бы продвинуться далеко вперед – много дальше, чем удалось на практике. И уж во всяком случае, устранить элемент провокации: люди начали самостоятельно мыслить, говорить, писать, что думают, а  уже через несколько месяцев их снова попытались загнать в тесные рамки предписанного сверху.  А тех, кто был особенно активен, наказали, подвергли проработке. И уже к концу 1956 года все, казалось бы, вошло в старую колею.

Характерно, что Хрущев не решился (или не смог) опубликовать свои доклад на XX съезде в собственной стране  – это было сделано лишь в годы перестройки, много лет спустя после его смерти. Есть версия, что ему не позволили сделать это раньше другие члены Президиума ЦК. И потому он даже сознательно передал его подробное, почти дословное изложение для публикации на Западе через тогдашнего корреспондента агентства «Рейтер» Джона Ретти, на которого вывели человека, назвавшегося Костей Орловым, судя по  всему, работника КГБ (см. «Московские новости» от 11  июля 1990  года). Но ведь потом, скажем, после июньского (1954  г.) Пленума ЦК, изгнавшего Молотова, Маленкова, Кагановича и ряд других деятелей из руководства партии (а  затем – и из партии), Хрущев мог бы это сделать. Тогда ему уже никто не  мог помешать. Но не сделал. Не  сделал, скорее всего, потому, что боялся, не решался на этот важный шаг.

Осенью 1956 года, когда произошел откат, могло казаться, что все вернулось к старому. На деле, однако, в эту старую колею ничто по-настоящему войти не могло. Хотя сами попытки загнать только-только рождавшееся новое в жесткие рамки в  основе своей старых воззрений сбили порыв, в значительной мере погасили энергию обновления. Сложилась нелепая ситуация своего рода идейно-политического «двоевластия», когда общество, долгое время приучавшееся к единомыслию, к тому, чтобы следовать четко заданной сверху линии, запуталось, смешалось, растерялось. В  результате были потеряны и общественная энергия, и темп, и драгоценное время.

Размышляя уже потом о причинах такого поведения Хрущева, его растерянности, даже страха в момент его величайшего, по сути, исторического триумфа и невиданных возможностей, я относил их также за счет некоторых «внешних» обстоятельств. И прежде всего за счет осложнений, вызванных критикой культа личности Сталина в стране и за рубежом, накладывавшихся, судя по всему, на отсутствие четкой антисталинской позиции у самого Хрущева.

Если говорить об осложнениях в стране, то речь идет главным образом о «брожении», воспринятом в качестве оппозиционных настроений – особенно среди интеллигенции и молодежи. Хотя на деле, как правило, речь шла именно о попытках понять, осмыслить XX съезд, сделать из него должные выводы. Но Хрущева, не говоря уж о других руководителях, это, судя по  всему, серьезно напугало. Наиболее наглядное подтверждение тому – его встречи с  представителями творческой интеллигенции, многочисленные высказывания на сей счет – часто сталинистские по содержанию. И еще более разнузданные, чем у Сталина, по форме. (Я сознательно не касаюсь здесь трагедии в  Тбилиси, где было применено оружие против демонстрации студентов в защиту Сталина, – это эпизод, хотя и  очень печальный, но не укладывающийся в  ясно выраженную тенденцию.) В  целом внутри страны ничего действительно способного послужить основанием для попятного движения и колебаний руководства не произошло. Главным внутренним источником этих колебаний было, скорее, сопротивление линии XX съезда со стороны консервативных сил общества, сопротивление, впрочем, понятное, даже неизбежное, а также неясная, можно даже сказать, двусмысленная позиция самого Хрущева.

Что касается событий за рубежом, то они вскоре приняли драматический характер.

В полосу острых трудностей вступили, в частности, коммунистические партии капиталистических стран. И это тоже понятно. Объективно получилось так, что Хрущев, по сути, подтвердил многое из того, что говорили об СССР и социализме враги коммунизма, но во что коммунисты не верили и,  убежденные в своей правоте, оспаривали. В результате последовали разочарование многих коммунистов, отток из партии, отход значительной части сочувствующих, особенно из числа радикальной левой интеллигенции. В некоторых партиях усиливались немыслимая раньше тенденция критического отношения к КПСС и Советскому Союзу, стремление к идеологической, а во многом и политической самостоятельности, поиску новой тактики и т.д. В одних партиях происходили внутренние кризисы, откол каких-то фракций, в других – изменение общего их курса.

И находилось немало людей, в том числе внутри страны, которые возлагали вину за все это на Хрущева и XX съезд.

Это очень серьезные обвинения, и они стали достаточно традиционным оружием консерваторов в тех ситуациях, когда политик, политическое руководство оказываются перед необходимостью исправлять допущенные в прошлом ошибки и  тем более раскрывать преступления, что, естественно, вызывает соответствующую реакцию общественности. Вину за такую реакцию в подобных случаях пытаются возложить не на тех, кто ошибки и преступления совершал, а на тех, кто пытается сказать о них правду и их исправить. Так происходило и после XX съезда, хотя речь шла о неизбежной, рано или поздно должной наступить расплате за злодеяния Сталина и за то, что зарубежные коммунистические деятели столь упорно их не замечали, даже оправдывали или отрицали, считая (многие – искренне, кто-то – будучи обманутым), что все, в чем долгие годы обвиняли советское руководство, – пропагандистские измышления антикоммунистов.

Дело здесь осложнялось и тем, что измышления такие, действительно, фабриковались начиная с 1917 года, и это служит одним из объяснений недоверия иностранных друзей Советского Союза также и к достоверным сведениям о том, что делалось в СССР в тридцатые годы и позже, включая очевидные всем, неоспоримые факты. Ну а кроме того, у очень многих зарубежных коммунистов была святая, почти фанатичная вера в Советский Союз и в Сталина, нередко благородная по мотивам, но в принципе чуждая марксизму. («Все подвергать сомнению!» – забытый девиз Маркса.)

Она, эта вера, утвердилась в сознании тысяч и тысяч людей, в  том числе честных, умных, подчас выдающихся. На то, конечно же, были свои исторические причины. Такие как катастрофа Первой, а затем Второй мировой войны, ужасы фашизма, тяготы «великого кризиса» 1929–1932 годов. Все это порождало у левой зарубежной общественности и  в  рабочем движении страстное желание, даже жизненную потребность иметь надежду на светлое будущее. Для очень многих легче всего ее оказалось тогда обрести в лице Страны Советов, а  потом незаметно делался следующий шаг: надежда на светлое будущее связывалась с именем ее «вождя». И кстати, надежда на Советский Союз, если быть объективным, вовсе не была только иллюзией или обманом. СССР был главной антинацистской силой, он сыграл решающую роль в разгроме фашизма во Второй мировой войне, спасении Европы от нацистского рабства.

Безусловно, сегодня, много лет спустя, можно бросить зарубежным коммунистам, особенно их руководителям, упрек за слепую веру, которая дорого обошлась прежде всего самим их партиям. (Я здесь не говорю о тех зарубежных коммунистических деятелях, которые сознательно участвовали в  создании культа личности Сталина и даже в его преступлениях, – к сожалению, были и такие.) И в конечном счете вера эта не только помогала (чего тоже нельзя отрицать – вспомним движение «Руки прочь от Советской России!», ускорившее прекращение интервенции сразу после революции 1917 года), но и мешала нам, устранив из нашего политического процесса важный фактор – общественное мнение коммунистов, который в какие-то периоды, возможно, мог сдерживать Сталина.

Но не менее важно видеть и объективные причины этих заблуждений. Основная тяжесть ответственности за них не  на  зарубежных коммунистах, а на тех, кто совершал эти преступления. Огромна вина Сталина и его окружения не только перед зарубежными коммунистами, но и перед рабочим движением и левыми политическими движениями и  силами мира. Вина за то, что он творил в стране, компрометируя социализм, грубо пренебрегая международной ответственностью руководства государства, называющего себя социалистическим. И  за то, что творил в мировом коммунистическом движении при помощи репрессий (их жертвами стали многие деятели Коминтерна и даже целые партии, в  частности, польская), интриг и  оглушающей пропаганды, насаждая там сектантство, авторитарные порядки, слепое послушание и культ своей личности.

Мне довелось знать немало зарубежных коммунистов, среди них у меня есть друзья, и я хорошо понимаю те трудности и проблемы, с которыми они столкнулись после XX  съезда КПСС, а затем и в годы перестройки. Потому я остановился на них подробнее.

Но вернемся в год 1956-й. Тогда ситуация, сложившаяся внутри страны и за рубежом, оставляла, как мне кажется, перед Хрущевым два выхода. Один заключался в том, чтобы смело идти вперед,  – с одной стороны, признав полный суверенитет, дав полную самостоятельность каждой партии в поиске путей выхода из трудностей, с которыми она столкнулась, а с другой – сосредоточившись на смелых внутренних реформах, которые подняли бы авторитет КПСС и Советского Союза, умножили притягательную силу идей, на коих бы строился курс обновления социализма. Второй путь (как это и произошло внутри страны): поспешить дать отбой, ограничившись лишь немногими уступками новым реальностям мира, которые были сделаны на XX съезде КПСС (имею в виду «освящение» до тех пор крамольных идей о возможности избежать воины, о возможности мирного перехода к социализму и признании разных путей его строительства и некоторых других). Но в этом случае возникала необходимость по мере сил удерживать партии от  более глубокого переосмысления идеологических проблем, политики и тактики. И пытаться одновременно как-то вновь «организовать» международное коммунистическое движение, в  определенной мере его «дисциплинировать». К сожалению, был избран второй путь. Он не мог принести и не принес желаемого успеха. Хотя, честно говоря, я не уверен, что объективные условия и так называемые субъективные факторы, то есть личные качества Хрущева и положение в руководстве страны, открывали тогда возможность иного выбора. Конечно, даже считая этот иной выбор предпочтительным, никак нельзя сбрасывать со счетов некоторые положительные моменты первых международных совещаний коммунистических и рабочих партий (тем более что они последовали за роспуском «Коминформа» и начались как раз с 1956 года) и создания в 1958 году международного марксистского журнала «Проблемы мира и социализма». Но остается фактом, что нарастания трудностей в коммунистических партиях этими мерами остановить не удалось, как не удалось полностью преодолеть и наш великодержавный (а данном случае правильнее было бы сказать «великопартийный») подход к  другим компартиям, как и сектантство и догматизм в решении проблем, с которыми сталкивалось мировое коммунистическое движение.

Пожалуй, наиболее пагубные последствия такого выбора были связаны с тем, что трудности в коммунистическом движении помогли склонить Н.С. Хрущева к тому, чтобы замедлить, а не ускорить преодоление сталинизма, осуществление реформ, и прежде всего демократизацию политической и общественной жизни страны.

Еще более очевидной была такая реакция Хрущева, тогдашнего руководства в целом на политический кризис в ряде стран Восточной Европы, в особенности в Венгрии, а также в Польше.

Внутри СССР бурные события в этих странах отозвались в конечном счете очень болезненно, сначала, правда, оживив политическую дискуссию, но затем ускорив ее зажим, дав консерваторам, сталинистам не только одобренный сверху предлог, но действенное оружие борьбы с теми, кто действительно принял XX съезд. Ибо в свете этих событий обрели плоть призраки контрреволюции и антисоветской деятельности, которые давно уже использовались у нас для подавления не только инакомыслия, но и вообще элементарной свободы мысли.

В том, что это оружие начали тут же активно использовать, я вскоре убедился на личном опыте. В 1956 году журнал «Вопросы философии» опубликовал несколько смелых статей, в том числе в номере пятом – получившую широкий отклик статью Б.Л. Назарова и О.В. Гридиевой «К вопросу об отставании драматургии и  театра». За это сразу после событий в  Польше и  Венгрии журнал вместе с некоторыми другими органами печати был подвергнут проработке. Среди снятых с  перепугу материалов было первое в нашей стране социологическое исследование «О причинах преступности в социалистическом обществе (на материалах Горьковской области)», подготовленное мною и  Э.А.  Араб-оглы, о чем я сожалею до сих пор. А вокруг меня сложилась обстановка, вскоре вынудившая меня оставить работу в журнале. Словом, в течение ряда лет для политических и идеологических работников обвинение в том, что они-де толкают нас к «венгерским событиям» или разделяют «польские настроения», оставалось весьма опасным. Думаю – хотя не могу это документально подтвердить из-за недоступности стенограммы июньского (1957 г.) Пленума и протоколов (если они велись) предшествующих заседаний Президиума ЦК КПСС,  – что события в Венгрии и Польше использовались сталинистами для борьбы с идейными противниками не только «на низах», но и в руководстве партии и страны. В частности, едва ли без этого обошлось в предпринятой Молотовым, Маленковым и их сторонниками в июне 1957 года попытке отстранить от власти Н.С. Хрущева.

Сам факт сложной взаимосвязи событий в странах, получивших впоследствии название Социалистического содружества, и внутреннего развития СССР очевиден и во многом естественен, во всяком случае, на первых этапах. Но, к сожалению, эта взаимозависимость чаще имела для самого Советского Союза (а также, конечно, и для других стран Содружества) негативные последствия. Ниже я еще коснусь этого вопроса в связи с событиями 1968 года в Чехословакии и, конечно, в связи с развитием событий в  Китае в шестидесятых, а затем и восьмидесятых годах, хотя тут ситуация складывалась особая, заслуживающая специального рассмотрения. Почему дело, как правило, оборачивалось во вред нам, нашим реформам? Думаю, в значительной мере по нашей же вине.

Начиная со сталинских лет и до самого последнего времени, мы считали (во всяком случае, таковой была официальная точка зрения и у нас, и в других странах Социалистического содружества), что построили у себя единственно правильный социализм. Другим же странам, при скромном праве учитывать при выработке деталей экономического и политического устройства национальные особенности, оставалось наш опыт воспроизводить, копировать. А потому всякий отход от советский модели, советского образца воспринимался как ересь, как попытка создать другую всеобщую модель социализма, что бросало нам вызов. Такая универсализация своего опыта, своей модели невольно заставляла наших людей, наблюдая за тем, что происходит в других странах Содружества, примерять все на себя: лучше это, чем у нас, или хуже? В этих условиях ход событий в других странах, действительно, воздействовал на внутреннюю борьбу, способствуя поляризации мнений и  настроений, укрепляя позиции одних, ослабляя позиции других. И,  разумеется, наоборот – те или иные перемены в твоей стране вызывали острую реакцию у соседей и подчас сбрасывали их с рельсов как последний вагон длинного поезда на слишком крутом повороте.

Ситуации создавались взаимоопасные, постоянно подстегивавшие желание наших лидеров повлиять на ход событий у  соседей, а то и вмешаться в их дела. Ибо развитие там каких-то процессов могло восприниматься не только как нежелательное, но и как угрожающее нашей внутренней стабильности. В  годы перестройки, когда мы наконец перестали претендовать на монополию на истину, на «единственно настоящий социализм», отказались в принципе от вмешательства во внутренние дела своих друзей и союзников, положение радикально изменилось как для нас, так и  для них. События в другой стране перестали восприниматься как наше внутреннее дело, что устраняло и мотивы для вмешательства. А потому были предотвращены и многие внешнеполитические осложнения.

Конечно, эта перемена в нашей внешней политике имела далеко идущие последствии: руководство многих стран  – в  том числе ГДР, Румынии, Чехословакии, Болгарии  – не проявило своевременной готовности к обновлению общества, упорно, подчас демонстративно оставалось на  старых позициях, сформировавшихся в свое время пусть в  значительной мере под нашим влиянием или давлением, но сейчас сохранявшихся вопреки тем процессам, которые развернулись в СССР. В этом состоял жестокий исторический парадокс: отказавшись вмешиваться в их дела, мы отказались силой исправить и то плохое, что было им навязано силой раньше. А запаздывание привело к усилению внутренней напряженности и последовавшему за  ним взрыву. В ряде стран – с  немалыми издержками не только для наших друзей, но и для демократических сил в целом.

В свете драматических перемен, охвативших в 1989 году страны Восточной и Центральной Европы, наша новая политика в отношении их стала в Советском Союзе объектом не только дискуссии, но и острой политической борьбы. С  трибун пленумов и съездов ЦК КПСС, а затем и  в парламенте политическое руководство – в особенности М.С. Горбачев и  Э.А. Шеварднадзе – подверглось острой критике со  стороны консерваторов, сторонников имперских традиций и  амбиций. Они ставили руководству страны в вину то, что его курс привел к «развалу социалистической системы», утрате «буферной зоны», подрыву безопасности страны. Я решительно не согласен ни с одним из этих обвинений.

Социалистическая идея – а я в нее не утратил веры и  сегодня  – это часть человеческой цивилизации. Мы найдем ее истоки в  раннем христианстве, в трудах великих просветителей и лидеров демократических движений последних нескольких веков. Но  претворяться в жизнь социалистическая идея не может вопреки воле народа. Мы попытались оспорить эту истину (кстати, теоретически свойственную классическому марксизму), форсировав, навязав ряду стран Европы силой социалистические – в нашем понимании этого слова – преобразования. Как только последовал отказ от политики «социалистического принуждения», выяснилось то, чего можно было ожидать: в этих странах «социализм» нашего образца не пустил, да и не мог пустить собственных корней, не обрел жизненной силы.

Это – социальная сторона проблемы. Что касается ее внешнеполитических аспектов, то обвинения в адрес М.С.  Горбачева и Э.А. Шеварднадзе в утрате «буферной зоны» («Кто потерял Восточную Европу?») пронизаны неприемлемым имперским мышлением и просто не отвечают реалиям сегодняшнего мира. Реалиям, не оставляющим в нашу эпоху места ни для империй, ни для претензии на превращение суверенных государств в свои «буферные зоны». А представления критиков о том, что подрывает, а что укрепляет безопасность, тоже неверны, противоречат новым структурам и реальностям международных отношений.

Много позже – 15 июня 1990 года – мне довелось выступать по некоторым из этих проблем на заседании Комиссии ЦК КПСС по вопросам международной политики. Я бы хотел вкратце повторить то, что сказал там.

Наша безопасность не пострадала от того, что мы перестали рассматривать в качестве союзников людей из числа руководителей некоторых стран Восточной и Центральной Европы, продававших НАТО советскую секретную военную технику (печать сообщала, что этим систематически занимались Чаушеску и  в  прошлом ряд польских деятелей). Тем более не могут быть надежными союзниками страны и народы, которые удерживались в составе союза силой. Наоборот, наступивший наконец «момент истины», выяснение реального положения вещей только укрепили нашу безопасность.

Кроме того, чтобы поддержать существование этого псевдосоюза, нам не только приходилось дорого платить, но и  раз за разом прибегать к вооруженным вмешательству: в  ГДР в  1953  году, в Венгрии в 1956-м, в Чехословакии в 1968-м. Могли мы оказаться на грани таких действий и в отношении Польши. Каждый раз это вело к обострению напряженности, ухудшению отношений с Западом, подстегивало гонку вооружений. И покуда существовал не  подлинно добровольный, а основанный на принуждении союз, существовала и возможность новых интервенций со всеми их возможным последствиями, вплоть до крупного вооруженного конфликта в Европе. Разве это вклад в  безопасность?

[…] Ситуацию, сложившуюся после XX съезда, можно было бы охарактеризовать так: были преданы гласности ошибки и преступления в деятельности И.В. Сталина – беззакония, репрессии, злоупотребления властью, которую он сделал единоличной и абсолютной, создание безудержного культа собственной личности. И было сказано о некоторых их последствиях, например, о поражениях и неудачах на  первом этапе Великой Отечественной войны. Но при этом подразумевалось, а часто и  говорилось (несогласных подвергали суровой проработке), что сама идеология, принятая после В.И. Ленина концепция социализма и линия партии все это время были правильными. В этих условиях преодоление культа личности и его последствий имело одну цель – более успешное движение вперед на основе прежних теории, идеологии, концепций и моделей (хотя их теперь отделили от имени Сталина). Это относится как к внутренним делам, так в значительной мере и к внешним, международным, где были сохранены основные из утвердившихся ранее представлений: о расколе мира на две системы и их борьбе как главном содержании международных отношении, о все новых этапах углубления общего кризиса капитализма и обострения межимпериалистических противоречий и др. Конечно, жизнь вносила в эту ситуацию определенные коррективы, заставляла то здесь, то там идти на известные подвижки. Но  в целом картина оставалась именно такой, а в период застоя даже стала более мрачной.

Это большое противоречие политики определило своеобразие идеологического ландшафта в отдельных сферах культуры и науки в конце пятидесятых – начале шестидесятых годов. В литературе и искусстве, так же как в общественных науках, продолжали процветать и благоденствовать «герои прошлого времени», те, кто сделал карьеру на подхалимстве, угодничестве, самых отвратительных проработочных кампаниях сталинских лет. Их даже усердно защищали, прикрывали от критики, не позволяли публично напоминать о постыдных делах прошлого. Но рядом появились новые имена, новые люди, которые подчас очень непросто пробивались вперед и начинали привлекать к себе внимание общества, оказывать серьезное влияние на умы и души.

Наиболее заметно изменился общий облик литературы  – все-таки рядом со старыми «Огоньком» и «Октябрем» появились «Новый мир» и «Юность», вышел один номер «Литературной Москвы», публиковались произведения А.  Солженицына, Е.  Евтушенко и А. Вознесенского, В.  Тендрякова, В. Аксенова и  В. Некрасова, целого ряда других писателей и поэтов. В общественной науке, в общественно-политической мысли дело обстояло намного хуже. В целом они претерпели очень небольшие изменения – разве что в обращение были формально пущены некоторые новые положения и формулировки из решений последних партийных съездов и пленумов. Но общественно-политическая мысль все-таки проснулась, и пробужденная энергия искала выхода. Тем более что ее развитие – это ощущали отдельные, к сожалению, немногие, политические деятели – становилось объективной потребностью общества.

Наверное, поэтому сложилась ситуация, когда при общем застое в развитии теории, знаний об обществе и политике или, во всяком случае, крайне замедленном движении вперед то там, то здесь возникали своего рода «оазисы» свободной мысли – как правило, вокруг достаточно смелых, авторитетных лидеров, которые и сами были готовы и способны творчески мыслить.

«Оазисы» творческой мысли

Творческий коллектив О.В. Куусинена. Учебное пособие «Основы марксизма-ленинизма»

[…] В самом начале 1957 года, чтобы предотвратить надвигавшиеся неприятности, связанные с ухудшением общей обстановки, я вынужден был срочно сменить работу – из «Вопросов философии» перешел в журнал «Новое время». Там произошла знаменательная, сыгравшая в моей жизни большую роль встреча с Отто Вильгельмовичем Куусиненом, который со дня основания журнала состоял (негласно) членом его редколлегии.

Тогда этот видный политический деятель и теоретик, человек заслуженный, известный и в нашей стране, и  в  мировом рабочем и коммунистическом движении, был почти в отставке (за ним оставалась почетная должность члена Президиума Верховного Совета СССР). Но на  июньском (1957 г.) Пленуме ЦК  КПСС, где он резко и, как говорили, ярко и убедительно выступил против Молотова, Маленкова, Кагановича – всей группы, пытавшейся сместить Н.С.  Хрущева, был избран секретарем и членом Президиума ЦК КПСС.

[…] Несколько позднее я узнал, почему О.В. Куусинен остановил свое внимание именно на мне. С приходом в  «Новое время» я начал много писать, и мои статьи привлекли его внимание. Он расспросил обо мне другого члена редколлегии  – Льва Максимовича Шейдина (тот писал под псевдонимом Л. Седин), прекрасного, к сожалению, недооцененного при жизни журналиста-международника, которого Куусинен глубоко уважал, ценил, даже любил. И  которому он, зная его много лет, очень доверял. Видимо, рекомендации я получил хорошие и вскоре был приглашен в авторский коллектив, как и сам Шейдин. Нам обоим вместе с приглашенным тогда же в авторский коллектив работником аппарата ЦК КПСС Алексеем Степановичем Беляковым, потом ставшим помощником Куусинена, а  затем заместителем заведующего Международным отделом ЦК, с того момента выпала творческая удача и большая честь помогать Куусинену в его творческих делах до его последних дней. Самое последнее, что мы для него сделали, был проект некролога и речи Н.В. Подгорного на похоронах Отто Вильгельмовича  (Хрущев, относившийся к Куусинену с большим уважением, в это время был в Египте).

Среди других новых участников работы хотел бы назвать философов Ю.А. Мельвиля и А.А. Макаровского. К работе над философскими главами на отдельных этапах привлекались также профессор В.Ф. Асмус – один из самых выдающихся философов старшего поколения, увлекавшийся к тому же астрономией и приехавший в подмосковный дачный поселок ЦК, где работал творческий коллектив, с большой подзорной трубой, а также молодой в те годы, очень способный ученый Ю.Н. Семенов, написавший по просьбе Куусинена неортодоксальную для учебников того времени главу об общественном прогрессе. Для переработки экономических глав Куусинен пригласил А.Г. Милейковского (ставшего потом академиком) и профессора С.А. Выгодского. А в качестве советника, автора ряда фрагментов – одного из старейших специалистов академика С.Г. Струмилина. Как консультант плодотворно работал также профессор Мендельсон.

И наконец, был приглашен ряд авторов по другим темам, имевшим, по замыслу Куусинена, большое значение для книги. Ему больше всего хотелось обстоятельно, по-деловому, по-новому осветить главные проблемы внутренней и внешней политики партии, тактики и стратегии политической борьбы, отношение марксизма к проблемам мира, демократии, национальной независимости, а также к государству. Работа над этими проблемами была поручена А.С.  Белякову, Л.М. Шейдину и мне, а также Б.М.  Лейб-зону  – одному из очень немногих у нас тогда настоящих специалистов по  вопросам партии и  партийного строительства, обладавшему редким даром интересно писать даже на заезженные, избитые темы. К разделам о государстве был привлечен также Ф.М. Бурлацкий, в то время работавший в журнале «Коммунист».

Я не назвал всех участников работы. Были там некоторое время и люди из первоначального коллектива (от их текстов вскоре ничего, кроме названий глав, не осталось), привлекались по частным вопросам консультанты. Я перечислил тех, кто входил в основной состав, который работал именно как творческий коллектив: перекрестно редактируя друг друга, критикуя, а нередко переписывая один за другого целые куски. Затем пошла очень важная окончательная редактура, над которой непосредственно работали сам Куусинен, а также Беляков, Шейдин и я.

Должен сказать, что начать работу нам всем пришлось с  учебы, а точнее – с переучивания, отказа от въевшихся в  сознание каждого, почти что ставших его второй натурой догм. И с овладения не таким простым для нас искусством ставить под сомнение привычные представления, цитаты, расхожие истины. Сопоставлять их с реальностями жизни, пытаясь докопаться до правды. О.В. Куусинен был в этом плане прекрасным учителем. Вопреки возрасту (когда я с ним познакомился, ему было за семьдесят пять), это был человек со свежей памятью, открытым для нового умом, тогда очень непривычными для нас гибкостью мысли, готовностью к смелому поиску. Ну а кроме того, он умел думать. Честно скажу, я впервые познакомился с человеком, о котором можно было без натяжек сказать; это человек, который все время думает.

Только позже я и мои коллеги узнали, что это свойство Куусинена в свое время подметил и высоко ценил В.И.  Ленин. Через несколько месяцев после начала нашей работы был опубликован очередной «Ленинский сборник», содержавший письмо Ленина Зиновьеву. Последний пожаловался, что Отто Вильгельмович, которому было поручено написать проект резолюции Коминтерна по национальному вопросу, «как всегда», тянет. Ленин ему ответил: «Он знает и думает». А в скобках по-немецки не без иронии, скорее, с  явным намеком добавил: «…что очень редко случается среди нас, революционеров» [Цит. по: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 52. С. 272. – Примеч. ред.].

Это была точная характеристика. То, что Куусинен думал, ощущалось почти физически: ты чувствовал, что за каждым словом собеседника стоит работающая, все время проверяемая и шлифуемая мысль, что каждый твой вопрос, твою реплику человек серьезно обдумывает, взвешивает, оценивает. Тем, кто понял это, творить, работать с Отто Вильгельмовичем было поначалу хотя и интересно, но сложно, несмотря на его – тоже тогда для начальства очень непривычную – простоту, доступность, демократизм. Ибо ты всегда был в напряжении, начеку, остерегался необдуманных слов. Потом почти все мы, видимо, поняв, что лучше, чем мы есть, мы показаться «старику» (так его все называли за глаза) не сможем, начали себя вести естественно. Но при этом все становились хоть чуточку умнее – в  присутствии сильного интеллекта, взаимодействуя с ним, сам невольно мобилизуешь свои резервы и возможности. В  этом, наверное, сила хороших, состоящих из действительно умных людей творческих коллективов. Они, как правило, сильнее того, что дает сумма интеллектуальных потенциалов их участников. Когда образуется «критическая масса мозга», дает себя знать эффект не только взаимного обогащения и творческой конкуренции, но и своеобразного общего интеллектуального взрыва. И еще одно открытие, которое ожидало каждого, кто работал с Куусиненом, – новое представление о политике, новое для нас, чьи умы были замусорены и притуплены долгими годами сталинизма. В общении с этим человеком открывалось понимание политики как сложного творческого процесса, сочетающего ясное представление о цели с постоянно выверяемым поиском методов и средств, способов соединять стратегию с  тактикой, науку с искусством (поясняя последнее, Куусинен как-то поразительно точно заметил: «В политике важно не только знать, но и уметь»). Словом, то, о чем раньше мы иногда читали, но либо не воспринимали, либо воспринимали как теоретическую абстракцию, в разговорах с Отто Вильгельмовичем обретало плоть.

Куусинен был живым носителем очень хороших, но ставших для нас к тому времени ужасно далекими традиций европейского рабочего движения, ранней «левой» социал-демократии, зрелого ленинизма, лучших периодов Коминтерна, в частности, его VII конгресса. Добавьте ко всему этому высокую культуру  – помимо всего другого он писал стихи, сочинял музыку, немало времени отдавал литературоведческим изысканиям.

[…] Еще одно наблюдение – чисто личное. О.В. Куусинен отличался, притом безотносительно, даже без сравнений с  другими крупными политическими работниками того времени, особой, очень высокой интеллигентностью. И  не  только в  смысле образованности и общей культуры (и то и другое досталось ему не от семьи, а достигнуто было собственным тяжким трудом, происхождения он был самого пролетарского), но и по  отношению к людям, в том числе к тем, кто младше его по положению, к подчиненным. Один маленький штрих: два-три раза в год (обычно через неделю-две после Нового года, Майского и Ноябрьского праздников) Куусинен по воскресеньям на целый день собирал у себя на даче всех, с кем он непосредственно – либо по службе, либо творчески – работал (начиная с видных ученых, партийных работников и включая своих секретарей). Приглашал их с женами и детьми. И это были удивительно интересные и приятные дни, когда забывались и служебные, и возрастные различия.

И в заключение – более серьезный вывод. Если посмотреть на состав Политбюро (тогда – Президиума) ЦК КПСС в  послесталинские времена, видишь, что при всех многочисленных заменах одних людей другими, при множестве давно уже забытых козловых, кириченко, фурцевых, мухитдиновых и подгорных, вокруг Н.С. Хрущева было очень мало людей, которые могли быть источниками благотворного, прогрессивного влияния. В конце концов, могли бы просто честно высказать свое мнение или дать совет по сложному политическому вопросу. Я знаю только двоих таких людей. Один из них – О.В. Куусинен. И другой, как мне кажется, А.И. Микоян (с  ним я был знаком лишь формально). Я был рад, когда в начале 1989 года на международном семинаре, посвященном истории Карибского кризиса 1962 года, сын Н.С. Хрущева Сергей Никитович подтвердил это, зачитав выдержку из воспоминаний отца, где говорилось, что только эти два человека предостерегали его относительно возможных опасных последствий размещения ракет на  Кубе. Предостерегали, конечно, в крайне осторожной, соответствовавшей тогдашним нормам отношений в Политбюро, но достаточно ясной для самого Хрущева форме,  – предупредив, что будут голосовать за его предложение, но только потому, что верят Хрущеву; думают, что тот понял всю свою ответственность и необходимость хорошо взвесить возможные последствия этого шага.

Н.С. Хрущев именно так понял эти замечания.

«Его (т.е. Куусинена. – Г. А . ) ответ, – отмечал он в мемуарах, – всю ответственность возлагал на меня. Я очень уважал тов. Куусинена, знал его честность и искренность, и поэтому я по-хорошему это понял». Другим членом Политбюро, высказавшим сомнение (опять же в очень осторожной форме), был Микоян. Смысл его возражения состоял в том, что «мы решаемся на опасный шаг». Хрущев в своих воспоминаниях говорит: «Это я и сам сказал. Я даже так сказал, что, знаете, это шаг, если грубо формулировать, на грани авантюры. Авантюризм заключается в том, что мы, желая спасти Кубу, сами можем ввязаться в тяжелейшую, невиданную ракетно-ядерную войну».

Со своей стороны, мог бы добавить, что это был бы не  только авантюризм, но и тягчайшее преступление. Я лично считаю, что ввоз ракет на Кубу – опаснейший просчет Н.С. Хрущева, а Карибский кризис – следствие грубейших ошибок в политике со стороны как СССР, так и США. Но, возвращаясь к  Куусинену, хотел бы сказать, что эпизод этот весьма показателен. Он говорит, о политической прозорливости Куусинена, уловившего опасность предполагаемого шага. И  о  его принципиальности – в тогдашней сложной обстановке, когда просто не полагалось возражать лидеру, он нашел возможность довести свою тревогу до сознания Хрущева.

Институт мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО)

[…] Мне кажется, судя по осторожности, которую проявлял Сталин, давая в конце войны совет П. Тольятти и М. Торезу воздержаться от революционных выступлений, несмотря на  то что ситуация в Италии и во Франции выглядела как революционная, согласившись на урегулирование в иранском Азербайджане, проявив готовность к компромиссам в ряде других мест (включая перемирие в Корее в 1951 году и  попытки привлечь симпатии западной интеллигенции, используя ее антиядерные настроения), он отнюдь не был уверен, что капитализм при смерти и что приближается «последний и решительный бой». Вместе с тем в его политике, политических заявлениях не проявлялось и реальной воли к нахождению взаимоприемлемых решений (в годы войны он все же умел их искать), не выдвигалось реалистических предложений и инициатив. Пропаганда же становилась все более воинственной и  непримиримой, а  в  том, что касается капитализма, – все более далекой от правды.

Чудовищные нелепости городили не только заурядные журналисты и штатные пропагандисты, но и руководители партии и государства, включая самого Сталина. Ведь это он в  своей последней теоретической работе «Экономические проблемы социализма в СССР» писал, что «неизбежность войны между капиталистическими государствами остается в  силе» (и  это в  условиях сложившийся после войны расстановки сил в капиталистическом мире и холодной войны со странами социализма!). А касаясь перспектив экономического развития США, Англии, Франции, Сталин категорически утверждал, что «рост производства в этих странах будет происходить на суженной базе, ибо объем производства в  этих странах будет сокращаться)». Напомню, что написано это было в 1952 году, как раз к началу двадцатилетия самого быстрого развития экономики капитализма за всю его историю.

В отношении капитализма у Сталина в этот период, скорее всего, были при всем недоверии и вражде две линии (что само по себе – плохая политика); с одной стороны, довольно пассивная, осторожная и, в общем-то, не имеющая реальной цели, а потому безвыигрышная политическая практика и, с другой – крикливая, хвастливая, очень воинственная пропаганда (верил ей сам Сталин или нет – вопрос особый, у меня на него ответа нет). Имея в виду как раз пропаганду, во многом, видимо, заменившую Сталину политику, стоит достаточно серьезно отнестись к мнению профессора Я.А. Певзнера о подлинных причинах закрытия ИМХиМП (Институт мирового хозяйства и мировой политики. – Ред.).

Я подробно остановился на этой истории, чтобы дать читателю представление о еще одном аспекте глубокого падения нашей общественно-политической мысли в последние годы жизни Сталина, в частности, о господстве самых примитивных представлений об окружающем мире и мировой экономике, о  капитализме, о международных отношениях, сводившихся к  конфронтации двух систем. И от этих представлений в течение многих лет не хотели отказываться, мало того – их вдалбливали в умы целого поколения специалистов в качестве незыблемых догм.

Именно на фоне этой картины, мне кажется, становятся ясными как значение создания Института мировой экономики и международных отношений, так и связанные с этим событием трудности.

[…] А.А. Арзуманян действительно сыграл очень большую роль не только в создании ИМЭМО и превращении его в  серьезный научный центр, но и в становлении новых по  типу научных исследований экономики капитализма и международных отношений. Далось это, конечно, не легко. И эту роль лично Арзуманян (равно как, я уверен, поддерживавшего его, придававшего ему этой поддержкой силу и смелость Микояна) трудно переоценить.

Прежде всего директору нового института надо было преодолеть несколько фундаментальных препятствий.

Одно из них – крайне догматический, пропагандистский характер представлений большинства наших специалистов по  экономике капитализма и столь же отсталые представления в этом вопросе многих руководящих политических и идеологических работников, задававших тон в науке. Некоторые из них сами не совсем верили описаниям крайних трудностей, в которых барахтается, почти тонет капитализм, но тем не менее считали нормальным и необходимым, чтобы широкой публике продолжали преподносить эту версию. Вся абсурдность, а если говорить о науке, то и трагизм ситуации состояли в том, что такая позиция даже не отражала желания сознательно обманывать людей. Просто общественная наука, и в этом одно из тяжелых порождений сталинизма, часть его наследия, которое до конца не преодолено и сейчас, не мыслилась вне рамок общих пропагандистских установок. Ей отводилась незавидная роль прислужницы политики, способной «с марксистских позиций» обосновать каждый очередной политический финт руководства, даже если он ничего общего с марксизмом не имеет.

XX съезд изменил положение с точки зрения потребностей тех, кто делает политику. Они уже нуждались в  правде, хотя бы в знании объективной картины мира (в руководстве это едва ли понимали многие, но наверняка ощущали О.В.  Куусинен и  А.И.  Микоян и, можно думать, Д.Т. Шепилов). Но стандарты, которые допускались в печати и даже научных изданиях, оставались в основном прежними, и на их страже стояло еще множество бдительных «охранителей основ», политических ортодоксов, которым, кстати, и  начальство никогда не препятствовало, если те брались в  пух и прах разносить любую свежую, нестандартную, содержавшую новые мысли работу, тем более если ее автор покушался на «священные» догмы.

[…] А все это вместе взятое пусть было еще очень далеко от нового политического мышления, тем более – нового мышления в современном смысле этого слова, но все-таки помогало размораживать общественную и политическую мысль. Как тем, что отвергались догмы (о стагнации экономики капитализма, об абсолютном обнищании рабочего класса на Западе и др.), так и тем, что утверждались, пускались в  политический оборот новые представления (например, о  реальности западноевропейской интеграции, многообразии путей развития стран «третьего мира» и т.д.). Понемногу рождались и новая методология научных исследовании, и более объективные подходы к  статистике и буржуазным экономическим теориям. Именно тогда был выдвинут тезис о  двойной функции этих теорий – идеологической и критической, и под его прикрытием, пусть не без труда, была выпущена очень важная для развития нашей экономической науки книга известного американского ученого Самуэльсона «Экономика» с большой вступительной статьей Арзуманяна.

[…] Конечно, были в работе Института и серьезные просчеты. Арзуманян и, насколько я знаю, часть его сотрудников тоже поддались эйфории второй половины пятидесятых годов и  не  только не попытались вернуть руководство на  землю, но поддерживали его иллюзии насчет того, что СССР быстро догонит и перегонит США в экономике, а затем построит коммунизм, – те иллюзии, которые вошли потом в Программу КПСС и стали со временем объектом острой критики и даже, к сожалению, едких насмешек. Я  считаю, что в этой эйфории наряду с известным опьянением (не  хочу употреблять скомпрометированное слово «головокружение») от первых успехов новой политики – они действительно были – сказались и тяжкие пережитки сталинских времен: с одной стороны, очень низкий уровень не только экономических знаний о себе и о капитализме, слабейшее понимание своего общества и масштабов реальных проблем, а с другой – боязнь спорить с начальством и  даже огорчать его, почти неодолимое желание ему поддакнуть, сделать и сказать что-то приятное. Эти недостатки, увы, не были чужды не только Арзуманяну и его коллегам – в более ярко выраженных формах им отдавали дань люди куда более влиятельные, занимавшие более высокое положение.

Но это не меняет главного: недостатки более чем компенсировались тем вкладом, который внесли Институт и его первый руководитель в пробуждение от долгой спячки, от догматического оцепенения общественной мысли, некоторых важных отраслей общественной науки. В этом плане очень важным было то, что ИМЭМО стал как бы «инкубатором» нового поколения экономистов-международников и  (хотя в меньшей мере) специалистов по внешней политике. Люди, прошедшие через школу Института, заняли со временем важные места в нашей науке, а отчасти и в политике. Мало того, ИМЭМО стал как бы корнем, от которого со временем пошла в рост целая группа Институтов Академии наук  – Международного рабочего движения, Африки, Латинской Америки, США и Канады, Европы.

Все это в целом означало крупный шаг вперед на одном из важных участков развития пашей общественно-политической мысли. Если, конечно, подходить с меркой не сегодняшнего дня, а учитывать реальности исторического и политического процесса.

Институт США и Канады АН СССР, или как мы «открывали» Америку

[…] Решение о создании Института (сначала – только США, Канада добавилась в 1975 году) было принято в мае 1967 года. А  в  декабре я стал директором Института, которого еще не было. Не было ничего: ни людей, ни помещения, ни стола, ни стула. Две недели я и был «институтом». Потом начали приходить люди, постепенно складывался коллектив, мы получили помещение (пусть временное и в немыслимо запущенном состоянии), понемногу обставлялись, обживались, трудились (здесь я настаивал, чтобы в полную силу, представляя себе, что безделье любой коллектив разлагает).

Это была первая моя работа такого рода, и опыт соответственно был нулевой. Но определенные идеи, представление о  том, что надо попытаться сделать, у меня, конечно, были. Я долгое время, будучи журналистом, а потом сотрудником аппарата ЦК КПСС, систематически «потреблял» продукцию наших общественных наук, особенно ту, что была близка к  внешней политике, международным отношениям, мировой экономике, знал и сильные, и слабые стороны этой продукции. Тем более что мог сравнивать, с конца сороковых годов систематически читая как текущую периодику, так и серьезную политическую литературу на английском и немецком языках. А готовясь стать директором (у меня с полгода было на размышления), прочел, что мог, о зарубежных исследовательских центрах, занимающихся политикой. К тому же в начале шестидесятых годов в  течение двух лет работал в ИМЭМО. Помогло в формулировании задач и выработке концепции института также то, что несколько лет я работал в аппарате ЦК КПСС, знал элементарные правила как процесса выработки политики, так и аппаратной работы. А также был лично знаком – лучше или хуже – со  многими ответственными деятелями и руководителями. Последнее тоже оказалось достаточно важным. Не раз, занимаясь Институтом, вспоминал прочитанное в молодости – в мемуарах одного английского дипломата (к сожалению, фамилию автора забыл, а название книги было “Lying in State”, что в переводе означает что-то вроде «Прощаясь с миром») – сравнение бюрократических методов принятия решения с любовью слонов. Все реально имеющие значение действия, писал он, должны совершаться на самом высоком уровне, каждое даже небольшое достижение сопровождается оглушающим трубным гласом, а результаты, если они и  будут, появляются на свет полтора года спустя (кажется, полтора, полагаюсь на память, мне просто не удалось точнее выяснить продолжительность беременности у слонов).

[…] Первая аналитическая записка была подготовлена Институтом в апреле 1968 года – в период драматичных политических потрясений в Америке, которые президент Р.  Никсон охарактеризовал как самый острый кризис со  времен Гражданской войны. Это был год президентских выборов, и наша задача состояла в том, чтобы исследовать чрезвычайно сложную ситуацию, сложившуюся в США, и попытаться сделать прогноз насчет ее последствий для советско-американских отношений.

Перечитывая из любопытства эту записку много лет спустя, вместе с удовлетворением по поводу того, что ее главные выводы и прогноз оправдались, я удивлялся и смелости, известной отчаянности, проявленным мною и моими коллегами. Ибо мы высказывали довольно решительные суждения в самом начале исследовательской деятельности, буквально через пару месяцев после того, как сели за свои рабочие столы. Но это было реализацией того, что каждый привнес в Институт, его наблюдений и суждений.

Главный вывод записки состоял в том, что, независимо от  того, кто победит на выборах, в США назревают предпосылки для перемен во внешней политике, которые могут объективно отвечать интересам СССР.

«Впервые сложилась ситуация,  – писали мы в этом документе, посланном руководству,  – при которой правительство США, проводя свою «глобальную» политику, столкнулось с  серьезным противодействием не только на международной арене, но и в своей собственной стране. Впервые над Соединенными Штатами нависла опасность крупных внутренних потрясений, причем в значительной мере вследствие обострения проблем (рост налогов, инфляция, бедственное положение меньшинств, кризис городов), требующих для своего решения значительного усиления внимания правительства и концентрации ресурсов на внутренних делах». А это, как считали мы, будет стимулировать конструктивные начала во внешней политике США.

Мы сделали также вывод о том, что СССР может оказать некоторое воздействие на эти процессы. Особенно большое значение могла бы иметь в сложившейся обстановке активизация нашей внешней политики, в том числе путем выдвижения широкой конструктивной программы борьбы против угрозы войны, за укрепление мира.

Тогда, в начале 1968 года, такие выводы и рекомендации были не совеем обычными. Представляя их в ЦК  КПСС и МИД СССР, мы хорошо понимали, что они могут вызвать  недовольство и раздражение, ибо тенденция к прекращению холодной войны пробивала себе дорогу с трудом. Инерция сталинистского мышления, тем более после попыток его новой реставрации вслед за смещением Хрущева, была еще очень сильной. В оценках американской политики, перспектив наших отношений с Америкой преобладали формулы непримиримого противоборства – «либо мы, либо они», хотя они и сопровождались, как правило, риторическими призывами к мирному сосуществованию.

«Дворцовый переворот» 1964 года. «Борьба за душу» Л.И. Брежнева

[…] Хочу обратить внимание на то, что мы имели уже после смерти Сталина один «дворцовый переворот», и многие несовершенства политического механизма, делающие возможным такие перевороты, пока еще сохраняются. В рамках осуществляемой политической реформы положение надо непременно изменить; разумеется, при этом должны быть предусмотрены и конституционные формы смены руководителей. И второй. Смещение Хрущева не было вызвано принципиальными причинами. Организаторы заговора не были объединены какими-то общими целями большой политики, единой политической платформой. Руководствовались они, скорее, корыстными соображениями, прежде всего стремлением получить или сохранить власть.

Все это, конечно, не значит, что смещение Н.С. Хрущева не попытались оправдать интересами социализма, интересами государства, партии и народа. Наоборот, именно об этом говорилось на заседании Президиума и последовавшем за ним Пленуме ЦК КПСС. И при этом отнюдь не исключается, что те или иные инициаторы этой акции сами верили, что делают важное для страны и народа дело, – человеческие разум и  совесть очень часто в таких случаях ищут и находят весьма удобную нравственную позицию, отождествляя свой интерес со всеобщим. В случае с Хрущевым, учитывая обстоятельства, о которых шла речь выше, это было к тому же не так уж трудно.

Сменили лидера. Но какая идеология и какая политика должны были сопутствовать этой смене, какие теперь утвердятся политические идеи? Эти вопросы остались без ответов. Ибо, как отмечалось, к власти пришли люди, не имевшие единой, сколько-нибудь определенной идейно-политической программы.

Не все, в том числе не все информированные, разбирающиеся в обстановке люди сразу это поняли. Помню, в первое же утро после октябрьского Пленума Ю.В. Андропов собрал (почему-то в кабинете своего первого заместителя Л.Н. Толкунова, вскоре назначенного главным редактором «Известий») руководящий состав Отдела, включая нескольких консультантов, чтобы как-то сориентировать их в ситуации. Рассказав о  Пленуме, он заключил выступление следующими словами, запавшими мне в  память: «Хрущева сняли не за критику культа личности Сталина и политику мирного сосуществования, а  потому, что он был непоследователен в этой критике и в этой политике».

Увы, вскоре начало выясняться, что Андропов глубоко заблуждался (я просто не могу представить себе причин, по  которым, зная истинное положение дел, он бы сознательно нас дезинформировал).

[…] На фоне столь слабых соперников, в таком окружении приобретали значение все те не столь уж многочисленные достоинства, которыми Брежнев действительно либо согласно сложившемуся мнению обладал. Одно из них видели в том, что это не злой, не жестокий человек. И если сравнивать со Сталиным – а в некоторых ситуациях и с Хрущевым, – так оно и  было. Ссылка в послы или персональная пенсия – это не расстрел, не  тюрьма и пытки, даже не исключение из партии и публичная проработка. Другой вопрос, что в этом вполне свою роль могло играть и общее «смягчение нравов», а не только личные качества.

Правда и то, что это был человек в обращении простой, демократичный. Во всяком случае, в первые годы власти, когда он еще не разучился слушать людей, говорить спасибо за помощь, даже публично признавать, что многих вещей не  знает. Не вызывает сомнений и то, что он обладал здравым смыслом, не был склонен к крайностям, скороспелым решениям, хотя потом это превратилось в свою противоположность – в нерешительность и бездеятельность.

Перед некоторыми нашими политиками, выросшими в  недрах аппарата, у него было и то преимущество, что он все же имел не только аппаратный опыт. Что ни говори – фронт, потом участие в восстановлении разрушенного войной Запорожья, целина, работа в Молдавии и Казахстане, в  качестве второго секретаря ЦК руководство оборонной промышленностью, вообще связь как с промышленностью, так и  с  сельским хозяйством, Верховный Совет. Хотя почти везде, как тогда водилось, руководство директивно-командное, во многом формальное, сводившееся к передаче указаний сверху вниз, и типичное для партийных кадров тех времен «давай-давай». Самостоятельность, инициатива были не только необязательны, но и нежелательны, для карьеры опасны.

Но вполне очевидными были с самого начала и многие недостатки Л.И. Брежнева. Он имел заслуженную репутацию человека малообразованного и недалекого (хотя в этом плане Брежнев, опять же, был не хуже, а может, лучше многих других представителей руководства, таких как Кириленко, Подгорный, Полянский). Те, кто изображает его глупцом, не  правы. Он был по-своему очень неглуп. И я имею в виду не только хитрость, аппаратную ловкость, без которых он бы просто пропал, не выжил в тогдашней системе политических координат. Нет, речь именно о том, что Брежнев мог проявлять политическую сообразительность, ум и даже политическую умелость. Например, сразу после октябрьского Пленума ЦК он избрал, как мне кажется, очень правильную, выгодную, выигрышную линию поведения.

Во-первых, он, так сказать, «работал» на контрасте с Н.С. Хрущевым. Того в последние годы на все лады превозносили. Брежнева по первости – нет. Тот был очень «видимым», все время мелькал в печати и кино, на телеэкране. Этот (опять же по первости)  – нет. Поначалу Брежнев не строил из себя «великого человека». Своим помощникам говорил: «Пишите проще, не делайте из меня теоретика, иначе ведь все равно никто не поверит, что это мое, будут смеяться». И сложные, затейливые места – вычеркивал (бывало, даже просил вычеркнуть цитаты из классиков, поясняя: «Ну кто же поверит, что Лёня Брежнев читал Маркса?»)

В отличие от Хрущева, он не высказывал по каждому вопросу свои мнения – первые годы выжидал, прислушивался и присматривался, словом, вел себя осмотрительно, даже с  известной скромностью и достоинством (во все это трудно поверить, вспоминая «позднего» Брежнева). А уж если с чем-то выступал, то по возможности наверняка. Это относится, в частности, к майскому (1965 г.) Пленуму ЦК КПСС, на котором он предложил важные, выношенные им самим изменения экономической политики в сельском хозяйстве, на некоторое время обеспечившие заметный его подъем.

Конечно, при всем том едва ли у кого-то были сомнения, что человек этот, даже в пору его, так сказать, «расцвета», когда он еще был здоров и относительно молод, не испорчен абсолютной властью, все же не обладал качествами настоящего руководителя, тем более руководителя великой державы, да еще в столь сложный момент. Да еще державы, пережившей сталинщину и  нуждавшейся в обновлении. Несоответствие это непрерывно возрастало. Но, во-первых, наши люди были очень терпеливы. А во-вторых, лучшей альтернативы тогда просто не  было или, во всяком случае, ее никто не видел…

Я не согласен с упрошенной, имеющей хождение в быту периодизацией нашей послереволюционной истории, когда ее определяют по тем главным бедам, с которыми ассоциировались отдельные руководители: культ личности Сталина, потом период волюнтаризма (Хрущев), потом застоя (Брежнев). Не  было этих «потом». Одним из самых тягостных последствий культа личности Сталина, а если называть вещи своими именами – его безжалостной тирании, диктатуры, произвола, было как раз то, что он поставил под угрозу будущее страны, обрек ее, помимо прочего, на целые поколения слабого руководства. Когда представляешь себе, что только случай спас нас от Берии или Молотова, Шелепина или Подгорного, приходишь к выводу – я повторюсь, – что нам еще, может быть, везло.

И здесь – ответ на вопрос, который, наверное, каждый из нас себе не раз задавал: почему и Хрущева, и особенно Брежнева не остановили, когда они совершали ошибки, почему, в конце концов, их вовремя, не путем заговора, а «цивилизованно», как полагается в современном порядочном государстве, не сменили? Причина, конечно, не  одна. Но наряду с крайним несовершенством или же отсутствием демократических институтов я бы еще раз указал на то, что руководство в основном состояло из слабых, подчас очень слабых людей. Механизмы культа личности вели к  такой ситуации неодолимо. И естественно, что в таких условиях негодному или исчерпавшему себя лидеру часто просто не  было приемлемых альтернатив – даже еще до того, как успела сложиться новая, более или менее авторитарная власть, опрокинуть которую можно либо силой, либо при помощи «дворцовых» интриг.

С глубоким сожалением приходится признать, что мы будем, как и любая другая страна, прошедшая в своей недавней истории через подобные трагедии, обречены на такое положение вещей, пока не создадим новые политические механизмы, новый политический режим. Механизмы и  режим, которые, во-первых, обеспечат приток в руководство сильных людей (не  только благодаря «его величеству» случаю, как это произошло с М.С. Горбачевым да, пожалуй, в какой-то мере и  с  Ю.В.  Андроповым). А кроме того и – это не менее важно,  – развитие демократических институтов откроет возможность поправлять и даже предотвращать неправильные решения, а  в  случае необходимости – их менять. Или даже менять самих лидеров. Историческое значение начатой в нашей стране политической реформы как раз в этом и состоит: она должна создать такие механизмы, режим, институты. Успех реформы не только позволит решить важные текущие задачи. Он, по существу, будет означать рубеж в политической истории нашей страны, когда мы действительно не только оставим позади тиранию Сталина, но и распрощаемся с ее тягостными последствиями.

[…] Завершающим ударом по Шелепину стало – об этом я уже говорил – смещение в мае 1967 года Семичастного с  должности председателя КГБ. Его преемником стал, как известно, Андропов, для которого, судя по его словам, это назначение было полной неожиданностью. Помню, на следующее утро после решения Политбюро он заехал в ЦК и  собрал нас, консультантов, чтобы попрощаться. И, смеясь, рассказал, как сразу с заседания, где решился вопрос, Суслов и Пельше повезли его для представления руководству Комитета в дом на Лубянке, который он раньше старался «обходить за три квартала», как он потом остался там один и, думая о том, что в прошлом происходило в этих стенах, поеживался, чувствуя себя с непривычки довольно неуютно.

[…] Как принималось роковое решение о вводе войск, я не  знаю. По свидетельству людей, которым верю, Брежнев очень долго его оттягивал, колебался, просто боялся применения военной силы. Что касается других советских руководителей, то об их позициях можно лишь догадываться. Наверное, сейчас появятся более достоверные сведения, исходящие от самих руководителей «Пражской весны»,  – они могли составить себе весьма определенное мнение на основании впечатлений от шедших почти непрерывно в течение нескольких месяцев переговоров.

[…] Среди тех, кто активно выступал за военное решение, автор называет П.Е. Шелеста, А.Я. Пельше, Н.В. Подгорного, П.М. Машерова и П.Н. Демичева. Позиция А.Н. Кириленко, А.Н. Шелепина, П.И. Воронова, К.Т. Мазурова, отмечает он, осталась ему неизвестной, так как эти люди не принимали участия в переговорах. Очень активную линию на  военное вмешательство вели также В.  Ульбрихт и В.  Гомулка (Я. Кадар, наоборот, старался избежать интервенций).

На основании того, что я слышал, могу также сказать, что среди сторонников «решительных мер», к сожалению, был и Андропов, у которого после событий в Венгрии в 1956 году сложился определенный синдром нетерпимости, может быть, связанный с убежденностью в том, что нерешительность, затяжки ведут к более серьезному кровопролитию. Был среди них, как я слышал, также Д.Ф. Устинов. Но самое тягостное – ведь ни один из членов руководства не возразил. Это я знаю точно.

Не раз потом я думал, почему так получилось. И пришел к выводу, что при решении политических вопросов в группе людей (коллективно) легче, проще занять «решительную» позицию и уж, конечно, проявить в отношении такой позиции конформизм. (Меня поразило, что то же самое происходило и  в  руководстве США в дни Карибского кризиса 1962  года.) А  вот чтобы призвать к умеренности, терпению и терпимости, нужно большое политическое мужество. Потому в критических ситуациях особенно велика роль первого человека в стране, того, кто берет на себя ответственность. К сожалению, Брежнев предпочел в данном случае спрятаться за спины других.

Помимо дезинформированности, ложной картины происходящего большую роль в такого рода роковых решениях играют и другие факторы. Один из них – пережитки имперского мышления. Оно оправдывает, «освящает» такого рода действия в регионе, который ты относишь к  своей «сфере жизненных интересов» (пусть называемой «Социалистическим содружеством»). И укоренившиеся идеологические стереотипы, согласно которым любой отход от твоих собственных представлений о том, что подобает социализму, а  что – нет, становится равнозначным предательству, преступлению. Думаю, Брежнев разделял эти стереотипы, дал себя убедить, что предаст дело социализма и, уж во всяком случае, подорвет свои позиции как лидера КПСС и  СССР, если не вмещается в ход событий. Мне рассказывал наш тогдашний посол в Чехословакии С.В.  Червоненко, что где-то в июле 1968 года, соглашаясь с  необходимостью все же продолжать поиск политического решения, использовать любую возможность уйти от применения военной силы или хотя бы его оттянуть, Брежнев сказал: если в  Чехословакии победят «ревизионистские» тенденции, он будет вынужден уйти в отставку с поста Генерального секретаря ЦК КПСС («ведь получится, что я потерял Чехословакию»).

«Ползучая ресталинизация» (1968–1974)

[…] Но один вопрос – его мне ставили в ходе избирательных кампаний – я бы все-таки хотел упомянуть. Он был задан в лоб: «И по публикациям, и по тому, что вы говорили, можно сказать, что вы не были сторонником сталинизма и  реакции, даже выступали за прогрессивную политику. Но ведь другие  – Солженицын, Сахаров, генерал Григоренко и т.д. – вели намного более решительную, мужественную борьбу. Почему вы не были в их рядах?»

Отвечая, я сказал, что, во-первых, в годы застоя против тогдашней политики и из числа так называемых диссидентов выступали разные по своим взглядам люди. Даже уважая их право на свое мнение, я, марксист, член партии, далеко не  со всеми из них могу согласиться. И, во-вторых, если иметь в виду то, что таких, как я, со многими из этих людей (особенно с А.Д. Сахаровым) объединяло, я бы не противопоставлял усилия тех, кто бросил открытый вызов системе и порвал с ней, тем, кто старался изменить ее изнутри.

И не только потому, что здесь при сходстве некоторых основных политических позиций тоже могли сказываться различия во взглядах. Мне кажется, что с точки зрения ровного воздействия на политику важно было сочетание усилий ее критиков, вышедших или вытолкнутых из системы, с усилиями тех, кто пытался воздействовать на нее, оставаясь внутри.

Я при этом отдаю должное мужеству, бесстрашию тех, кто, как академик Сахаров, занимал бескомпромиссную позицию, за это шел на риск и страдания. Это герои, это даже мученики. И без того, что они сделали, процесс обновления в нашей стране едва ли мог бы развиваться столь быстро и глубоко. Но если бы не было многих сотен и тысяч тех, кто в повседневной работе и повседневных, очень будничных схватках не пытался остановить натиск реакции, сталинистского консерватизма, отстоять и продвинуть идеи демократии, мирного сосуществования и экономической реформы, едва ли возможен был бы процесс обновления как эволюционный процесс.

А я чем дальше, тем больше верю именно в эволюции. Радикальные перевороты, революции, начинаясь с «праведного насилия», как правило, перерастали в насилие ради насилия, потом становились легкой добычей диктаторов и  тиранов. Конечно, и такие люди, как Сахаров, выступали за ненасильственные перемены. Но, чтобы их обеспечить в  качестве органичной части этого процесса, нужны были усилия также и изнутри системы.

Сказанное не значит, что я не вижу ошибок и недостатков в том, что делал и о чем писал. Ошибки конечно же были. Оглядываясь назад, я не могу не признать, в частности, того, что, видя опасность пути, по которому шла страна, недооценивал ее глубину. Так же, как недооценивал масштабов необходимых перемен. Не то чтобы это как-то сказалось на  реальной политике – понимай я все правильно, положение дел едва ли изменилось бы. Но не признать этого не могу – не хотел бы оставить впечатление, что задним числом пытаюсь выглядеть умнее, прозорливее, принципиальнее, чем был на самом деле.

Из этой ошибки вытекали и другие, в частности недостаточная настойчивость в борьбе против неверных решений, излишняя готовность промолчать, потерпеть и недостаточная решительность в отстаивании своих взглядов. Свою роль, конечно, играл и конформизм, которым было, пусть в меньшей мере, чем старшие мои товарищи, заражено и мое поколение. Может быть, этот конформизм и подсказывал, подсовывал спасительные иллюзии, что ты делаешь что-то важное, эффективное, помогал жить в мире со своей совестью, уходя в «малые» дела (в частности, помощь несправедливо обиженным или оказывавшимся под ударом людям, «просвещение» начальства и т.д.).

Но, с другой стороны, что действительно эффективное могли сделать люди моего положения? И так ли уж несущественны в  своей сумме эти «малые» дела? Особенно если к этому добавить постоянную творческую работу – как личную, так и связанную с созданием и развитием Института США и Канады АН СССР. Эта работа – разумеется, не только моя, но многих десятков, а может быть, и сотен людей – и  готовила в недрах застойных времен идейное и политическое пробуждение, новое мышление.

В конце концов, не извне, а изнутри общества после очень тяжелого периода его истории пришли и М.С. Горбачев, и его соратники, начавшие перестройку. Но ее готовили и  в  ней участвовали и многие другие.

Говорю об этом не для того, чтобы хоть в малейшей степени приписать себе гражданский подвиг и мужество тех, кто бросил открытый вызов злу, боролся с ним, как на войне. Но общественное развитие все же сложнее войны и требует сочетания разных форм воздействия и усилий. Главное, надо было эффективно противостоять реставрации сталинизма в период его контрнаступления и готовить последующее обновление общества.

Важно также иметь в виду, что наступление сталинизма, начавшееся во второй половине шестидесятых годов, велось не  только против людей, но и против идеи, против исторической правды и новых представлений о социализме, о мире, о  политике. Возможности такого наступления у консервативных сил имелись немалые.

Короткая жизнь разрядки

[…] Мессианство, рожденное Октябрем, не было националистическим, поднимавшим одну нацию над другими. Нет, оно было сугубо интернационалистским, проникнутым готовностью отдать, принести в жертву все, чтобы только открыть путь к свободе и счастью изнемогающему под игом капитала человечеству.

Эти мессианские настроения, вера в высокий смысл происходящего, рождавшаяся отсюда готовность к самопожертвованию, несомненно, помогали выносить неимоверные лишения, пережить самые тяжкие испытания. Мало того, они способствовали завоеванию Советским Союзом высокого авторитета у левых сил, левой интеллигенции Запада, хотя, к сожалению, присущее нам тогда сектантство не позволило этому в должной мере реализоваться. И в то же время усиливало враждебность правящих кругов и недоверие обывателя западных стран. Здесь плюсы и минусы, так сказать, уравновешивались. Но был еще один большой, поистине роковой минус, который компенсировать нельзя было ничем: такие настроения облегчали Сталину манипуляцию советскими людьми, делали их беззащитной, легкой добычей коварного, безжалостного и своекорыстного лидера. Даже интернационализм, как оказалось, можно было поставить на службу национализму, великодержавным устремлениям. Очень наглядное проявление – ставшее привычным понятие «воины-интернационалисты» в применении к нашим солдатам и офицерам, честно, нередко доблестно служившим в  Афганистане, но только в войне бессмысленной, заслужившей всеобщее осуждение и отнюдь не бывшей проявлением интернационализма.

Во внешней политике Сталина эта великодержавность получила достаточно яркое воплощение, начиная как минимум с протоколов к советско-германскому договору от 23 августа 1939 года. До каких глубин падения он при этом был готов дойти, свидетельствует дальнейшее развитие отношений Сталина с Гитлером. Во время визита Молотова в Германию Советскому Союзу предложили присоединиться к «антикоминтерновскому пакту», правда, спешно переименованному его участниками (Германия, Италия, Япония) в  «пакт трех». И вскоре в Берлин было направлено согласие  – при условии, что Гитлер не будет возражать против нашей экспансии на юг, к Черноморским проливам и к теплому Аравийскому морю и Персидскому заливу. Вот во что выродилось наивное, по своей природе бескорыстное мессианство, рожденное романтическим периодом революции.

Великодержавные настроения и амбиции пережили Сталина, я имею в виду прежде всего настроения, политическое мышление руководства. Но в какой-то мере они проникли сверху вниз, отравили сознание части общественности. На преемниках Сталина тяжелыми гирями висели эти пережитки прошлого в их собственном сознании и в мышлении части советских людей, мешая вырваться из конструкций сложившейся после войны (разумеется, не без нашего участия) системы международных отношений, не позволяя эффективно бороться с  холодной войной, гонкой вооружений и политикой силовых конфронтаций, даже когда для этого начали возникать благоприятные условия.

[…] Наша слабая готовность (а в каких-то вопросах – просто полное отсутствие таковой) к серьезному разговору, а затем и серьезным делам в области ограничения и сокращения вооружений. Ибо к тому времени в международных отношениях без этого уже был невозможен настоящий прорыв.

Собственно, удивительного в том, что мы к этим разговорам и делам были слабо подготовлены, ничего не было. Перед Министерством обороны и оборонной промышленностью никто раньше не ставил таких задач, их заботой было догонять американцев в вооружениях, а не обдумывать возможные варианты их ограничения. К тому же работники Министерства обороны и военно-промышленного комплекса (точно так же, честно говоря, как большинство работников Министерства иностранных дел и специалистов из числа научных работников) были интеллектуально не подготовлены к диалогу с американцами и к серьезным, выходящим за рамки общих политических деклараций переговорам. Не подготовлены настолько, что вначале не могли даже как следует усвоить американские концепции и терминологию, относящиеся к стратегическим и разоруженческим вопросам. Это я хорошо помню по своим беседам с членами нашей делегации перед началом переговоров по ограничению стратегических вооружений. Не говоря уж об отсутствии готовности и способности овладеть инициативой, внести свои обоснованные, могущие привлечь интерес другой стороны, а также мировой общественности предложения. А тем более выдвинуть новые идеи.

Да и откуда этому было взяться? Военное и военно-промышленное ведомства были государством в государстве. Все здесь было (в значительной мере и остается) окруженным глубокой тайной. Сфера этих ведомств была совершенно неприкасаема – Л.И. Брежнев, видимо, немалым был обязан поддержке военных, а кроме того, сам себе больше всего нравился как генерал, «герой войны». Оказывало влияние и то, что в течение ряда лет он был главным партийным куратором оборонной промышленности и привык генералам и  генеральным конструкторам практически ни в чем не отказывать. Мало того – всячески их ублажал.

Нужны были какие-то особые обстоятельства, чтобы эти преграды преодолеть. И набраться духу не для того, чтобы потихоньку, не выходя за рамки привычного в традиционной дипломатии, несколько улучшить отношения с той или другой страной, а замахнуться на сами основы холодной войны, попытаться заменить ее другой, менее опасной международной системой.

[…] И в то же время надо признать, что Пленум не пошел достаточно далеко вперед, чтобы использовать открывающиеся возможности, сбросить с внешней политики оковы старых догм. Чтобы свести концы с концами, перебросить мостик от старой, к тому же не всегда правильно понимаемой теории и  идеологии к новой политике, нашли другой ход: новые объективные возможности политики мира и оздоровления международных отношений объяснили изменившимся соотношением сил между социализмом и капитализмом (подразумевалось также между СССР и США).

В каком-то смысле это было правильно, особенно если сравнивать ситуацию с той, что существовала в конце сороковых  – начале пятидесятых годов. Должен признаться, я этот довод тоже нередко использовал – особенно в дискуссиях с нашими отечественными блюстителями идеологической девственности и чистоты. Хотя с самого начала у меня было одно сомнение – изменением соотношения сил мы в прошлом доказывали прямо противоположное: чем слабее классовый враг и чем слабее империализм, тем ожесточеннее они сопротивляются и тем решительнее мы должны с  ними бороться. А значит, тем острее становятся напряженность, угроза конфронтации. Таким образом, приводилась одна причина для двух разных, даже противоположных международных ситуаций и политических курсов.

Со временем я начал испытывать и другие, более основательные сомнения в аргументации насчет изменения в соотношении сил. Во-первых, потому, что такие наши доводы укрепляли в США позиции сторонников дальнейшего наращивания американского военного потенциала. Это стало особенно очевидным уже при Рейгане, когда консерваторы со ссылками на наши же документы и заявления все действительные и мнимые политические поражения США объясняли тем, что военное соотношение сил изменилось в пользу СССР. И во-вторых, как-то не гармонировало это «силовое» объяснение причин позитивных перемен с новыми реальностями эпохи, тем более что, как правило, оно понималось упрощенно, действительно сводилось к ситуации в военной сфере.

Дальше этих доводов о соотношении сил мы тогда все же не пошли. В том числе и по вопросам, которые должны были быть совершенно очевидными. Скажем, по вопросу о невозможности победы в ядерной войне да и о том, что в нашу эпоху войну уже нельзя считать продолжением политики другими средствами. («Красная звезда» сурово критиковала советских журналистов и ученых, оспаривавших эту формулу Клаузевица, вплоть до начала, если не середины восьмидесятых годов.) Фактически не до конца было понято и то, что период «биполярного мира» кончился и сейчас наряду с  США и СССР появились другие, новые центры силы. И это, кстати, стало одной из причин излишней зацикленности нашей политики на американском направлении, известного пренебрежения другими. Наконец, излишний упор на  изменившееся соотношение сил оставлял в  тени важнейший вопрос о растущей роли, в том числе для безопасности, новых факторов силы – невоенных. Все это начало пониматься и признаваться много позже.

Застой в апогее (1975–1982)

От разрядки ко второй холодной войне

[…] Хотя США отреагировали на посылку кубинских войск в  Анголу резко негативно из-за того, что еще свежим в  памяти был Вьетнам, а сами они были поглощены внутренними делами – разбирались с последствиями уотергейтского скандала, вступали в полосу острой предвыборной борьбы, – эта реакция была скорее латентной, заложенной вглубь, не имевшей видимых прямых последствий. Ведь снижение уровня доверия не так легко сразу заметить. Что касается самой Анголы, то поначалу могло показаться, что цели достигнуты – к власти пришла МПЛА, у страны вроде бы появилось стабильное правительство, был открыт путь к  самостоятельному развитию. Казалось также, что кубинские войска недолго там пробудут  – едва ли можно было тогда предположить, что им придется оставаться в стране, вести бои, нести потери еще на протяжении пятнадцати лет.

У меня уже тогда зародилось беспокойство, что успех и  кажущаяся его легкость, отсутствие серьезных международных осложнений будут восприняты как единственный урок из этих событий, как подтверждение некоторых посылок, лежавших в основе акции в Анголе. К сожалению, эти опасения оправдались.

В свете такого, как казалось, убедительного опыта стало трудно воздерживаться от соблазнов, чрезмерных обязательств, втягивания в сложные внутренние дела других стран, столь сложные, что мы их подчас просто не понимали. А в конце концов и прямого военного вмешательства. После Анголы мы смело зашагали по этому казавшемуся уже накатанным пути, на  деле же – по ступеням интервенционистской эскалации. Эти ступени – Эфиопия, Йемен, ряд африканских стран (ближневосточной проблемы не хочу касаться – она столь сложна, что должна рассматриваться специалистом), и в завершение – Афганистан.

Не вызывает сомнения, что каждая из этих ситуаций имела свою специфику. Но кое-что во всех них все же было общим, их роднило. Я думаю, это прежде всего – примитивно понимаемый интернациональный долг, стремление участвовать в антиимпериалистической борьбе. Я об этом вновь и  вновь говорю, поскольку эти успокаивающие совесть и даже притупляющие бдительность, элементарную осторожность мотивы помогали игнорировать несомненные факты, включая и тот, что часто речь шла уже не о национально-освободительном движении, а  о вмешательстве во внутренние дела в связи с борьбой различных политических сил за власть, даже в территориальные и племенные раздоры.

Ну а к тому же высокие идейные побуждения помогали прикрыть – часто даже от самих себя – имперские притязания и  амбиции. Очень разные, иногда связанные просто с  удовлетворением, что вот, мол, и мы стали «сверхдержавой», можем даже поспорить и с самой Америкой. А чаще с желанием несколько подправить свои стратегические позиции, усилить политическое влияние в том или ином регионе.

[…] А я невольно подумал о Сомали. Неужто наше присутствие там, публично объяснявшееся желанием оказать бескорыстную помощь освободившейся от колониализма очень бедной стране, действительно имело целью создание военно-морской базы или хотя бы стоянки для ВМФ в порту Бербера? Нас в этом все громче обвиняли американцы. И  только революция в Эфиопии и попытки Сомали использовать последовавшие за ней бурные события в этой стране, чтобы отхватить ее кусок – провинцию Огаден, спутали карты. Мы горой встали за новый режим в Эфиопии и потому должны были уйти из Сомали, вернувшейся в сферу влияния Запада.

Вот в какие мы пустились игры…

[…] Подводя итог, скажу: своей политикой военных вмешательств и «полувмешательств» в дела целого ряда стран мы во второй половине семидесятых годов помогли сложиться впечатлению о своей стране как об экспансионистской державе, сплотили против себя большое число государств и  нанесли серьезный удар по разрядке. Фактически мы подыграли крайне правым в США.

Тем более что одновременно беспрецедентными темпами у  нас развертывалось осуществление многих военных программ. Мы в эти годы с полной силой, азартно, мало думая как об экономических, так и политических последствиях такого поведения, бросились в омут гонки вооружений. Включились в  нее так, что мне не раз приходило в голову: не руководствуемся ли мы старым сталинским лозунгом: «Догнать и перегнать»?

Почему так произошло, тем более в условиях разрядки, когда начинали приносить первые плоды переговоры об ограничении вооружений, да еще перед лицом растущих экономических трудностей? Я считаю, что логическому объяснению это не поддается.

У меня только один ответ на этот вопрос: возросшая бесконтрольность военно-промышленного комплекса, набравшего силу и влияние и ловко пользующегося покровительством Брежнева, его слабостями и тем, что он не очень хорошо понимал суть проблем.

Он по-особому относился к тем годам своей жизни, которые провел на военной службе, очень ими гордился, считал себя чуть ли не профессионалом, «военной косточкой». Не говоря уж о том, что придавал огромное значение всевозможной мишуре – я имею в виду и серьезно подорвавшую его репутацию страсть к воинским званиям и орденам, особенно военным.

Под стать Брежневу вел себя Устинов, особенно став министром обороны. Он как бы пытался доказать, что штатский министр сможет добиться для военного ведомства даже большего, чем профессиональный военный (до этого, работая в  ЦК, Устинов в какой-то мере проверял оборонный комплекс, случалось, спорил с А.А. Гречко, в том числе по вопросам переговоров с США, – это я знаю достоверно). Остальные члены политбюро просто не решались вмешиваться в военные дела (включая Громыко и, насколько я знаю, Андропова).

Из книги «моя эпоха в лицах и событиях. Автобиография на фоне исторических событий» [2]

Кремлевские вожди

Юрий Владимирович Андропов. Несбывшиеся надежды

О многих его качествах часто говорилось в последние годы – о незаурядном уме и политической одаренности, необычной для руководителей той поры интеллигентности.

Хотя она не основывалась на солидном формальном образовании (в значительной мере его интеллект развивался на  основе самообразования, которое, естественно, не могло гарантировать от известных пробелов в знаниях). Андропов выделялся среди тогдашних руководящих деятелей, в том числе «оснащенных» вузовскими дипломами и даже научными титулами, как весьма яркая фигура. Что, замечу, не всегда было для него, для его карьеры полезно. То ли понимая это, то ли в силу присущей ему природной скромности, он всего этого стеснялся, пытался прятать. Выделялся Андропов на фоне тогдашних лидеров и  в  смысле нравственных качеств: был известен личным бескорыстием, доходившим даже до аскетизма. Правда, эти качества, проявлявшиеся в личной жизни, уживались, когда речь шла о  политике, с весьма гибкими представлениями о  дозволенном моралью, с неизменно негативным, но подчас примиренческим отношением к тем неприглядным, во многом отталкивающим «правилам игры» и нормам взаимоотношений, которые за долгие годы утвердились в обществе и особенно в его верхах.

Ну а теперь о своих впечатлениях об этом человеке.

Повторю: в личном плане это был человек почти безупречный. Он выделялся среди тогдашних руководителей равнодушием к житейским благам, а также тем, что в этом плане держал в «черном теле» свою семью. Его сын работал несколько лет в Институте США и Канады на самой рядовой должности с окладом 120 рублей, но, когда в разговоре заходила речь о  нем, Андропов просил об одном: «Загружай его побольше работой». Как-то с возмущением сказал, что сын совсем зарвался – попросил сменить двухкомнатную квартиру на трехкомнатную, хотя вся-то семья – он, жена и ребенок. (От себя замечу, что дети других членов Политбюро с  такой семьей имели и трех-, и четырехкомнатные квартиры.)

Помню и такой эпизод: я ему рассказал как-то, что какой-то подхалим выписал партию автомашин «Мерседес» и «Вольво» и по дешевке продал детям руководителей, а те на них красуются, вызывая только еще большее раздражение и возмущение людей. Андропов покраснел, вспыхнул и сказал: «Если в  твоих словах содержится намек, знай: у меня для всей семьи есть только “Волга”, купленная за наличные восемь лет назад». А через несколько минут, когда отошел, сказал, что действительно это безобразие и разврат само по себе, а ко всему прочему – политическая бестактность. «Но  ты сам понимаешь, что жаловаться мне на это некому, едва ли есть смысл в еще одном поводе для ссоры чуть ли не со всеми руководителями».

О семейных, личных делах Андропов говорил крайне редко. Помню, один раз рассказал – видно, тяжко было на душе – о  болезни жены, начавшейся осенью 1956 года в  Будапеште, во время осады восставшими советского посольства, и связанной с пережитым шоком. Сам он был лишен житейских недостатков, во всяком случае, видимых – был приветлив и тактичен, почти не пил, не курил. Но не рассматривал все это как добродетель, не ханжествовал, не ставил подобные житейские прегрешения в вину другим.

Иногда отшучивался: я, мол, свою «норму грехов» выполнил в более молодые годы.

Андропов умел расположить к себе собеседника. И это, наверное, не было просто игрой, а отражало привлекательные стороны его натуры. Я не знаю случаев, когда бы он сознательно сделал подлость.

Но оставить в беде, не заступиться за человека, даже того, к кому хорошо относился, Андропов мог. И здесь я хотел бы сказать о его негативных чертах. Одна из них – это нерешительность, даже страх, нередко проявлявшиеся не только в  политических делах, но и когда надо было отстаивать людей, тем более идеи. Не думаю, что это был «врожденный», генетически заложенный в его натуре недостаток. Мне кажется, как и большинство его сверстников, не только живших при Сталине, но и  пришедших в политику, он был глубоко морально травмирован. Собственно, этого и добивался Сталин своей политикой физического и духовного террора – сломить психологический и  нравственный хребет людей, лишить их решительности, смелости, самостоятельности в суждениях и действиях. Травма эта у Андропова была, однако он, возможно, сильнее и лучше противостоял этому недугу, чем другие политики его поколения. Тем более что он был умен, хотел и был способен самостоятельно мыслить, но слабость эта вела к готовности слишком легко идти на серьезные компромиссы.

Мне кажется, Юрий Владимирович в глубине души это сознавал и пытался найти себе какое-то оправдание. Такие компромиссы, уступки, уход от борьбы он прежде всего оправдывал соображениями «тактической необходимости». О них он охотно рассуждал вслух. И, в частности, нередко корил меня: вот, мол, цели ты видишь правильно, стратег ты неплохой, а  тактик – дерьмовый (он употреблял и более сильные выражения). Иногда я с этой критикой соглашался, иногда нет. А один раз не выдержал и сказал ему, что, если поступать так, как он все время предлагает (речь шла о внутренних делах), можно получить «короткое замыкание» в бесконечной тактике и напрочь потерять стратегию. Андропов обиделся, и на некоторое время наши отношения даже охладились, но ненадолго.

Другой слабостью Андропова было неумение правильно оценивать некоторых людей. В этом плане он был внутренне предельно противоречивым человеком. Отчасти это были просто ошибки, и только они. В других случаях – чрезмерное увлечение тактикой, а иногда и следствие определенной противоречивости его политических взглядов.

Всю ту часть жизни Андропова, которой я был свидетелем, ему были свойственны как кадровые удачи, даже находки, так и серьезные просчеты. Например, работая в ЦК КПСС, он, с одной стороны, собрал очень сильную группу консультантов, а с другой – выдвинул своим преемником мелкого, неумного и лишенного принципов К.В. Русакова, не раз брал заместителями слабых, вредивших делу людей.

И терпел не только бездельников и бездарных людей, но и  таких, которые наносили немалый политический вред, чего он не мог не понимать.

Его кадровую политику в КГБ оставляю за скобками  – слишком уж это закрытая сфера, но, если попытаться оценить все, что он сделал в плане отбора и выдвижения людей, находясь в составе политического руководства партии и  страны, опять сталкиваешься с труднообъяснимой противоречивостью.

С одной стороны, он был первым или одним из первых, кто оценил такого незаурядного политического деятеля, как М.С. Горбачев. Знаю это достоверно. Впервые эту фамилию услышал именно от Андропова в 1977 году, весной.

Дату помню, поскольку начался разговор с обсуждения итогов визита С. Вэнса, потом – перешел на болезнь Брежнева.

И я здесь довольно резко сказал, что идем мы к большим неприятностям, так как, судя по всему, на подходе слабые, да  и  по политическим взглядам часто вызывающие сомнения кадры. Андропова это разозлило (может быть, потому, что он в глубине души сам с такой оценкой был согласен), и он начал резко возражать: ты, мол, вот говоришь, а ведь людей сам не знаешь, просто готов все на свете критиковать.

– Слышал ли ты, например, такую фамилию – Горбачев?

– Нет, – отвечаю.

– Ну вот видишь. А подросли ведь люди совершенно новые, с которыми действительно можно связать надежды на будущее.

[…] В течение многих лет своей работы в КГБ Андропов входил одновременно в высшее политическое руководство страны  – был кандидатом в члены, а затем членом Политбюро, притом одним из самых влиятельных. В этом плане он, конечно, не может не нести ответственности за положение дел в стране, ее усиливавшийся упадок. Зная, однако, и политические механизмы, и нравы того времени, я бы не стал упирать на  такие общие оценки – в существовавшей в руководстве обстановке не было принято вмешиваться в  дела, тебе непосредственно неподведомственные, а тем более спорить с Генеральным секретарем. Так что, давая оценки, надо быть конкретным. Действительно большой грех на душе Андропова, если говорить о политике страны в  тот период, – это Афганистан. Но об этом уже немало говорилось.

Короткий период в деятельности Андропова между его возвращением в ЦК КПСС в мае 1982 года и до смерти Брежнева, наверное, заслуживает позитивной оценки.

Став, по существу, вторым человеком в партии, да еще в  условиях тяжкой болезни первого, он, я думаю, больше, чем когда-либо раньше, ощутил ответственность уже не за ограниченный участок работы, а за общее положение дел в партии и в стране.

Тем более что тяготы, проблемы и негативные стороны ситуации он знал лучше других из информации, которую много лет постоянно получал, возглавляя КГБ.

Вернувшись в ЦК, Андропов сразу же взялся за дело, не стал выжидать. Как я себе представляю, одной из проблем, которая его тогда больше всего волновала, была коррупция, разложение, глубоко проникшее почти во все ткани нашего общества. И  прежде всего коррупция среди руководителей разного уровня. О семье Брежнева я от Андропова в связи с этим никогда ничего не слышал, хотя на Западе об этом писали. Не исключаю, что он просто не считал возможным со мною об этом тогда говорить. Но из тогдашних разговоров помню, что особенно беспокоили его фигуры Медунова и Щелокова – людей, наглядно символизировавших растленность, безнаказанность и вседозволенность руководителей. Ну а кроме того, близких к Брежневу, бросавших на него тень.

В идеологической сфере, включая общественные науки, Андропов тоже проявлял известную активность, с чем были связаны и мои довольно частые встречи с ним в те месяцы. Он не планировал, во всяком случае тогда, каких бы то ни было драматических перемен, но явно хотел остановить наступление активизировавшихся консервативных, неосталинистских сил.

Во внешней политике с переходом Андропова на новую работу ситуация едва ли изменилась. Он не стал здесь более влиятельным, как и раньше, входил в «тройку», которая готовила, а нередко и решала вопросы. В последней, помимо него, состояли также Громыко и Устинов.

Многого Андропов за это время, конечно, сделать не  мог  – с момента перехода на новую работу и до смерти Брежнева прошло менее полугода. Но все же обстановка в ЦК начала меняться. Это ощущали многие люди и я в том числе. Те, кто видел перемены, начали с несколько большей надеждой смотреть в будущее. Потому, прежде всего, что впервые появилась реальная альтернатива «черненкам», «гришиным», «тихоновым». Это, по существу, было главным – Андропов явно стал первым и основным кандидатом в преемники Брежнева. Наверное, он в это время шире, уже в масштабах государства, начал думать о тех проблемах, которые стоят перед страной. Это, возможно, помогло ему несколько лучше подготовиться к ожидавшей его роли политического лидера державы.

[…] Пребывание Ю.В. Андропова на посту Генерального секретаря ЦК КПСС оказалось, как известно, очень коротким  – четырнадцать месяцев, а если вычесть время тяжкой болезни, наверное, не более полугода. При всей скромности масштабов того, что было реально сделано, это были важные месяцы – они как бы ознаменовали собой перерыв дурной постоянности, движения по наклонной плоскости – движения, которому, как начинало порой казаться, просто нет конца.

Страна увидела, во-первых, что ею может руководить нормальный, внушающий доверие, даже не лишенный обаяния человек. Это само по себе давало немалые надежды. Во-вторых, Андропов уже в первых своих выступлениях пообещал перемены – борьбу с коррупцией, всеобщей безалаберностью, поставил цель подъема страны, преодоления трудностей и решения проблем (о тех и других он начал говорить с откровенностью, от которой мы отвыкли).

В-третьих, люди увидели и реальные дела: они были восприняты как предвестники более значительных перемен.

Были сняты с работы особенно одиозные фигуры, в  том числе упоминавшиеся Медунов и Щелоков, усилилась борьба со взяточниками и казнокрадами, начали что-то делать для борьбы с коррупцией, наведения порядка, укрепления дисциплины (хотя иногда, скорее всего, по инициативе местных властей, действовали нелепыми методами, вроде «облав» с проверкой документов в ресторанах и кинотеатрах в рабочее время).

Все это с первых месяцев и даже недель обеспечило Андропову огромную популярность. От него многого ждали все слои общества: и рабочие, и колхозники, и интеллигенция (в ее среде он был весьма популярен, несмотря на подозрительность, которую традиционно интеллигенты питали к КГБ). У людей родилась надежда и даже вера, что мы не  обречены на вечное жалкое политическое прозябание, что мы можем добиться чего-то лучшего. Можно ли сегодня ответить на вопрос, насколько обоснованными были эти надежды, и что было бы, если бы Андропов прожил дольше, и куда он повел и привел бы страну? Это непростой вопрос.

Тем более что даже опытные, уже сложившиеся, сформировавшиеся политики, став лидерами государства, нередко меняются, развиваются в ту или иную сторону, растут, достигают вершин, которые могли еще вчера казаться для них недоступными, или, наоборот, обманывают ожидания и оказываются несостоятельными.

Но я все-таки рискну если не ответить на этот вопрос, то, во всяком случае, изложить некоторые свои соображения. О том, в частности, к чему Андропов, согласно моим впечатлениям, тогда стремился, что он планировал в первые недели и месяцы своего пребывания на высшем в партии и государстве посту.

Я уже говорил, что Андропов яснее других лидеров видел наши назревшие и перезревшие проблемы, болячки и язвы (это не значит, что даже он видел их все и в их подлинных размерах). Для первого периода у него, конечно, были и какие-то свои, родившиеся еще до смерти Брежнева планы. И они, конечно, шли дальше наведения элементарного порядка и дисциплины, наказания особенно обнаглевших казнокрадов.

Судя по некоторым разговорам, он понимал, что общество, еще не оправившееся от сталинизма и натерпевшееся разочарований и унижений в годы, которые мы называем застойными, нуждается в серьезных реформах и обновлении. Но Андропов  – этому его научила жизнь – был осторожным политиком и, как мне кажется, чрезмерно остерегался быстрых и крутых перемен. В том числе и в кадровых вопросах: необходимо было избавить партию и страну от некомпетентных, часто глупых, серых, к тому же очень старых, не имеющих сил работать людей.

Как-то, в первые дни после избрания Андропова Генеральным секретарем, мы с ним на эту тему поспорили.

Я сказал, что без радикальных кадровых перемен ему ничего сделать не удастся. А он, согласившись, что множество работников, занимающих ответственные посты, несостоятельны, ответил, что пока их менять не будет. Ибо не хочет иметь враждебный к себе Центральный Комитет. А нарушать Устав преждевременно, за три года до срока, собирая съезд или пачками исключая этих людей из Центрального Комитета на пленуме, как однажды сделал Брежнев, тоже не  считает возможным. Веря, что Андропов не хотел нарушать Устав партии, я все-таки не убежден в том, что дело было только в его щепетильности. У  меня сложилось впечатление, что Андропов просто не знал и  не видел людей, которые могли бы заменить тех, кто достался ему по наследству. А многие из них при очевидной и для него слабости были ему не только понятны, но и чем-то близки. Кадровая политика, я думаю, как была раньше, так и осталась одним из его главных слабых мест. Андропов, хотя сам был другим, десятилетия жил и рос среди типичной для тех лет номенклатуры и просто не представлял себе ее массовой замены.

Как и раньше, он, скорее, рассчитывал на то, что, повысив и приблизив к себе несколько человек, сможет компенсировать слабости остальных и решит проблему. Хотя в масштабах страны, а не ведомства, да еще если он хотел провести серьезные реформы, такая линия никогда не принесла бы успеха. Ну а  к этому добавлялись и прямые ошибки, такие как с Романовым или Алиевым. Впрочем, не могу исключать, что через какое-то время он занял бы в этих вопросах другую позицию – просто заставила бы жизнь.

Но кадры все-таки инструмент, средство, пусть очень важное, такое, от которого зависит успех задуманного.

А какие цели ставил перед собой Андропов? Уверен, он видел, что состояние, в котором страна была не только при Сталине, но и при Брежневе, не нормально, что нужно многое менять, начиная с экономики. Но здесь скрывалась другая слабость Андропова, которая, я думаю, со временем дала бы себя знать. К экономическим проблемам он интереса никогда не проявлял, образа мыслей в этой сфере придерживался довольно традиционного, не выходя далеко за пределы представлений о необходимости навести порядок, укрепить дисциплину, ну еще повысить роль материальных и моральных стимулов. Конечно, если бы судьба, жизнь дали ему побольше времени, его взгляды могли бы измениться и в этих вопросах. Но, к сожалению, и здесь я говорю не только о здоровье, но и  о  положении в стране, такого большого времени история на просвещение наших лидеров не отпустила.

Наверняка была у нового Генерального секретаря своя программа в области внешней политики – здесь он был профессионалом (хотя профессионализм, бывает, сковывает новаторство). У него – это я знаю достоверно – не было сомнений относительно того, что жизненные национальные интересы страны требуют мира, ослабления напряженности, развития взаимовыгодных связей. Хотя Андропов не  всегда видел пути к  этим целям, в том числе и потому, что не отдавал себе до конца отчета в том, насколько многое в  сложившейся тяжелой международной ситуации надо отнести на счет нашей собственной политики.

Лучше всего он понимал, даже ощущал вопросы наших отношений со странами социалистического содружества.

И здесь в его сознании, насколько я могу судить, созрел важный перелом – возможно, под влиянием наших неудач в Афганистане, за которые он вместе с Громыко и Устиновым нес особую ответственность, а также событий в Польше.

Я склонен очень серьезно отнестись к выдвинутому (по  нашей инициативе, конечно, – тогда иначе не могло быть) Организацией Варшавского договора предложению заключить с НАТО договор о неприменении военной силы. По этому договору, что специально оговаривалось, стороны брали на себя обязательства: во-первых, (подчеркиваю, во-первых), не применять силу в отношении любой страны, принадлежащей к ее собственному блоку, во-вторых, к противоположному блоку и, в-третьих, в отношении любой третьей страны. Я думаю, это предложение отражало новые представления, созревшие в сознании Андропова и означавшие преодоление «венгерского синдрома», которым он долгое время страдал. Оно давало возможность нормализации наших международных отношений. И  Андропов сделал по этому поводу заявление в одной из своих первых в качестве Генерального секретаря речей.

Что касается США, Запада в целом, то он, конечно, был сторонником разрядки, улучшения отношений. Но у Андропова были глубокие сомнения, что при администрации Рейгана на  этом фланге удастся что-то сделать. После бурной антисоветской реакции администрации США на трагический инцидент с южнокорейским самолетом КАЛ-007 эти сомнения превратились в уверенность.

[…] Что касается внутренних дел, то Андропов, как мне кажется, имел все же намерение добиваться решения ряда серьезных проблем в социально-политической сфере. Здесь он чувствовал себя увереннее, чем в экономике. Судя по беседам, а потом появились на этот счет и другие доказательства, он, в  частности, считал необходимым развивать демократию (по  тогдашним временам идеи, которые он высказывал, были смелыми, хотя сейчас показались бы очень скромными). Беспокоило его и состояние межнациональных отношений в  стране – видимо, еще работая в КГБ, он лучше других знал, насколько оно опасно. Важной задачей Андропов также считал улучшение отношений руководства с интеллигенцией, восстановление доверия и налаживание взаимоуважительного сотрудничества. Эти планы, однако, только еще вынашивались. И шел этот процесс медленно, так как его отвлекала и чисто аппаратная «кухня», на него давили со всех сторон (и прежде всего справа), и он не всегда этому давлению мог, а может быть, и хотел противостоять.

[…] О плюсах и минусах, хорошем и плохом, белом и черном я уже говорил. Но как можно определить общий итог? Я думаю, он был все же положительным. Это – как бы пролог, увертюра к перестройке. И не только потому, что Андропов, возможно, сыграл роль в продвижении наверх – к позиции, которая открывала путь к политическому руководству страной,  – М.С.  Горбачева. Мне кажется, важным было и то, что именно когда к руководству пришел Андропов, страна начала просыпаться, выходить из состояния политического анабиоза, в который ее ввергли годы застоя. […]

Михаил Сергеевич Горбачев. На переломе

Избрание М.С. Горбачева Генеральным секретарем ожидалось с известным нетерпением и широко (хотя отнюдь не  всеми) приветствовалось. С первых дней пребывания на  этом посту он имел многочисленных сторонников, готовых ему помогать, с ним работать, а если понадобится, и вместе с ним бороться. В  этом смысле Горбачев был в гораздо более предпочтительном положении, чем, пожалуй, любой его предшественник, может быть, за исключением Ленина, но обстановку в стране, настроения политической элиты и  руководства партии того времени я знаю лишь по книгам и поэтому от категорических суждений воздержусь.

Мне хотелось найти какую-то краткую, но емкую характеристику М.С. Горбачева. Не знаю, удалось ли, но я рискну изложить свой вариант.

Мечтой, заветной целью Михаила Сергеевича было придать социализму «человеческое лицо», преобразовать социальный строй и режим. Это удалось лишь отчасти, пожалуй, и времени на это требовалось больше, и политическая программа должна была быть основательнее, точнее. Но что ему действительно удалось, так это то, что советский народ впервые за свою историю увидел во главе страны лидера с «человеческим лицом». Не божество и не тирана, не великого гения, но и не подпаска, а современного человека, с серьезным образованием, нормальной речью, цивилизованным поведением. Это заслоняло и ставшие вскоре очевидными недостатки  – такие как многословие, склонность к повторениям и  т.д. Другие качества нового лидера  – смелость, решительность (порой, правда, и ее нехватка), способность глубоко прорабатывать сложные вопросы экономики и политики – становились очевидными со временем, в течение следующих лет.

И уже очень скоро стало ясно, что очень многие (особенно среди более молодой части населения) восприняли перемены в высшем руководстве не только с удовлетворением, но в значительной мере даже с оптимизмом, обрели уверенность, что страна, наконец, выходит на верный курс.

Меня где-то с конца восьмидесятых – начала девяностых годов интересовал вопрос: имелся у М.С. Горбачева заранее продуманный, так сказать, «генеральный» план радикальных перемен, или его политика была в основном импровизацией, и  он действовал по известному рецепту Наполеона Бонапарта  – ввязаться в драку в надежде, что ход событий сам подскажет, как действовать дальше? Уже после того, как Михаил Сергеевич отошел от руководства страной, я решился задать ему этот вопрос. Он ответил так: над несколькими важнейшими проблемами я думал давно и имел какой-то общий план, а во многом действительно ход событий подсказывал, что делать дальше.

[…] Прежде всего, я уверен, что Горбачев отвергал практику сталинского тоталитаризма, и полагаю: он ясно понимал – Н.С.  Хрущев только начал, я бы даже сказал, обозначил борьбу с ним, но и сам был непоследователен и тем более не обеспечил преемственности линии ХХ съезда, не создал гарантий против попыток повернуть страну вспять.

Горбачев, судя по тому, что я понял в его политических намерениях (притом изначальных, тех, с которыми он пришел на высокий пост), ставил своей целью продолжить и  закрепить линию, начатую ХХ съездом КПСС. На  практике это означало демократизацию порядков в  стране, создание более надежных гарантий прав партийных и беспартийных граждан, включая право больше знать о политике и положении в обществе и более эффективно на эту политику влиять.

Вторая линия, я знал это с самого начала деятельности Горбачева на новом посту, относится к внешней политике – добиться серьезных и необратимых сдвигов, которые бы как минимум радикально ослабили накал холодной войны, а по возможности и положили ей конец.

Третья кардинальная задача политики – и ее тоже не мог не видеть, не понимать Горбачев – была реформа экономики, ее оздоровление, выход из состояния хронической слабости и отставания.

В решении первой из перечисленных задач Горбачев добился очень многого. И что бы ни говорили его противники и недоброжелатели, страна за шесть лет преобразилась. И  если до сих пор у нас сохраняются в каком-то виде демократические порядки и институты, выборность, гласность, зачатки правового государства, то благодарить за это приходится не  «либеральную» экономику, связанную с «шоковой терапией» Гайдара, не президентскую деятельность Ельцина. Это то, что осталось от «горбачевской эры», что не сумели до конца выполоть и вытоптать его преемники.

Что касается второй коренной задачи, связанной с внешней политикой, то здесь успехи были особенно велики. Горбачев завершил, хотя, может быть, несколько позже, чем это было необходимо и возможно, трагическую и бесславную войну в Афганистане и не начал ни одной новой войны, не спровоцировал ни одного международного кризиса. С  холодной войной было покончено – и не из-за твердости и усилившегося нажима Рейгана, а благодаря недюжинной мудрости и гибкости Горбачева и его политики.

И, вопреки утверждениям его недоброжелателей, это было достигнуто отнюдь не за счет односторонних уступок и ослабления страны. Нет, Советский Союз тогда продолжал существовать как единое и могучее государство (никто не  оспаривал его статуса «сверхдержавы»), безусловно, сохранялся стратегический паритет, а затея со «звездными войнами» была похоронена. Международный авторитет Союза был высок как никогда.

Что касается третьей кардинальной задачи – подъема и  оздоровления экономики, – то здесь Горбачеву радикальных сдвигов добиться не удалось. Хотя он не вверг страну (в  отличие от его преемника) в жесточайший экономический кризис, добился известных подвижек в создании зачатков рыночных механизмов и высвобождении инициативы отдельных граждан и целых хозяйственных коллективов.

К самому концу восьмидесятых – началу девяностых годов экономические трудности становились все более значительными. Нельзя сказать, что Горбачев этого не видел.

Одно за другим он проводил совещания по экономическим вопросам, внимательно слушал выступавших – в речах некоторых содержалось немало дельных предложений, но в  хозяйственной практике никаких достаточно серьезных шагов не  предпринимал. Мало того, руководство экономикой страны оставалось в руках людей слабых, а нередко и готовых к совершенно негодным действиям (я имею в виду, в частности, премьер-министра Н.И. Рыжкова и вскоре сменившего его министра финансов В.С. Павлова, настаивавшего на значительном повышении цен).

Вскоре почти отчаянное положение экономики стало столь очевидным и не соответствующим быстрым и конструктивным сдвигам в политической и внешнеполитической областях, что это противоречие создало серьезную угрозу дестабилизации всей новой, возникавшей при М.С. Горбачеве системы.

Справедливость требует тем не менее сказать, что в сравнении с тем, что происходило после отставки М.С. Горбачева с поста Президента СССР, шесть лет его «эры» можно считать поразительно успешными. Хотя, конечно, были и  ошибки, были и неудачи. Но в целом, мне кажется, баланс таков: не  было после 1917 года более плодотворных и благополучных лет в жизни нашего общества.

Это, на мой взгляд, делает М.С. Горбачева самым выдающимся советским (и российским) государственным деятелем второй половины XX века.

[…] В связи с этим возникает вопрос: почему в таком случае массовая поддержка Горбачева, правда, начавшая заметно ослабевать к концу периода пребывания его руководителем страны, сменилась негативным отношением к нему довольно широкой общественности, столь разительно контрастирующим с его сохранявшейся, если не усиливавшейся популярностью на Западе?

[…] Мне рассказывали, что как-то в 1998-м или 1999 году в узкой дружеской компании у Михаила Сергеевича спросили:

– А почему вы потеряли власть?

И тот, подумав, ответил:

– Из-за излишней самоуверенности и самонадеянности.

Я не знаю, что именно имел при этом в виду Горбачев, но я бы расшифровал это так: он был чрезмерно убежден во всеобщих к нему любви и уважении, чтобы допустить мысль о том, что кто-то попытается отстранить его от власти. Но,  во  всяком случае, ответ был откровенным, и это делает честь М.С. Горбачеву.

Конец холодной войны дал повод для оживленной дискуссии: а кто же, собственно, выиграл эту «войну», кто стал ее победителем? Запад поспешил присвоить лавры себе, к  моему удивлению, и у нас нашлось немало сторонников такой точки зрения. На мой взгляд, неверна сама постановка вопроса: холодная война, в отличие от любой другой, не имеет победителя. Строго говоря, большой урон в ней понесли – и в этом смысле ее проиграли – обе стороны.

Это не исключает того, что, будучи экономически более слабыми, Советский Союз и его союзники, втянувшись в  ожесточенное военное и политическое соперничество с  Западом, были обречены на более болезненное ощущение этих потерь. Но ни распад Советского Союза, ни распад советской политической системы нельзя относить за счет холодной войны и  навязанного СССР бремени расходов на вооружение и другие затраты, связанные с холодной войной.

Я далек и от того, чтобы считать беды, приключившиеся с  Советским Союзом, случайностями. Хотя многое из того, что делалось, включая, скажем, Беловежскую Пущу или неожиданный взлет Гайдара и его команды, не было исторически запрограммировано и в немалой степени порождено ошибками, бездумьем руководителей и случайностями.

Другой вопрос, что в самой советской системе, как она сложилась при Сталине, были заложены семена самораспада, саморазложения, начиная с того, что она могла не то что действовать (эффективность она теряла сразу по окончании любого острого кризиса, в том числе, например, войны), но и сохраняться – и как система власти, и как своего рода империя – лишь при  условии очень жесткой диктатуры, строжайшего полицейского режима, в свою очередь, требовавшего для своего обоснования острого кризиса, а по возможности и явной внешней угрозы. Без этого силы саморазложения начинали работать, что вело сначала к ликвидации режима, а затем и «империи».

Если говорить об этих силах саморазложения чуть подробнее, равно как о причинах того, что система как-то еще работала в периоды кризисов, но начинала буксовать в нормальных условиях существования, то я бы указал на следующие из них.

Прежде всего, тоталитарная диктатура подавляла, деформировала, губила интеллектуальный потенциал – в  нашу эпоху главный источник роста, развития и процветания любого общества. И это – самая тяжкая часть наследия, оставленного сталинщиной, большевистским образом мысли и действий.

Другая часть действующих внутри общества разрушительных сил состояла в том (это уже упоминалось), что вся система и ее институты, эффективные в чрезвычайных условиях войны и острых кризисов, начинали работать вхолостую и, в конечном счете, себя разрушать в нормальных условиях. Эти тягостные компоненты системы также замедлили и сделали трудным и противоречивым процесс возрождения страны в послесталинский период. Боюсь, что они еще долго будут давать о себе знать, мешая нашему полному и подлинному возрождению.

Подводя итог, можно сказать, что система – и в территориальном смысле, как союз ряда весьма разнящихся друг от друга республик, и в смысле внутриполитическом, как определенный режим, структуры и органы власти, государственного управления, наличия гражданских свобод и особенно их ограничений  – была изначально обречена. Что неудивительно и  с  точки зрения философской – в основе ее лежала утопия или даже система утопий, не способных выдержать столкновение с реальной жизнью. И дав толчок этому самораспаду, было крайне трудно его замедлить или упорядочить. Огромная по своим масштабам и силовой мощи государственная машина к  этому просто не  была готова, а, может быть, и пригодна.

В одной из предшествующих своих работ я касался милитаризма, избыточной военной мощи (не всегда эффективной). Не  помогла она и в данном случае. Машина эта и не думала о сохранении и защите системы. Она, скорее, ей противостояла, особенно, когда начала меняться политика и возникла угроза для всевластия прежней военно-полицейской диктатуры.

[…] Когда в 1956 году страна узнала о ХХ съезде, никто даже не догадывался, насколько сложная, острая и долгая борьба потребуется, чтобы покончить с тем, что было тогда названо культом личности Сталина. Когда начиналась перестройка, ее поначалу восприняли лишь как борьбу против так называемого застоя, то есть мертвящей, болотной неподвижности, а  на  деле – упадка во всех сферах общественной жизни, ставшего особенно очевидным в последние годы жизни Брежнева. И далеко не все сразу поняли, что это в то же время борьба против последствий сталинщины, и она либо снова захлебнется, как в свое время курс ХХ съезда, либо перерастет в борьбу против всей извращенной модели общества, так долго преподносившейся нам и воспринимавшейся нами как «настоящий» и даже единственно возможный социализм.

Потому неизбежно и в годы перестройки на смену первоначальному, подчас даже эйфорическому единению (кому действительно по душе застой?) вскоре пришло размежевание. А на XXVII съезде КПСС в ряде выступлений уже прозвучала ностальгическая тоска не то что по первым шагам перестройки, а по 1983 году (андроповскому) как самому лучшему, самому настоящему году перестройки.

Отдавая должное Андропову (хотя и теневые его стороны, как заметил читатель, мне очевидны), я все-таки хотел бы призвать поклонников 1983 года к разуму.

Андропов ничего, кроме снятия с работы нескольких нечестных руководителей, а также считаных чисто административных мероприятий по укреплению дисциплины, сделать просто не успел. Напомню, при нем и, конечно, по  его инициативе были выдвинуты на самые высокие посты Алиев и Романов. Председателем Совета Министров остался Тихонов, в Политбюро и Секретариате оставались Гришин, Соломенцев, Демичев, Зимянин. И хотя родились надежды на перемены, ничто реально не успело измениться – ни в экономике, ни в  социальной сфере, ни в культуре, ни во внешней политике. Да и по-настоящему рабочего времени у Андропова в 1983 году было всего несколько месяцев (хотя и тогда его не отпускала болезнь). Не говоря уж о том, что о более далеко идущих планах этого политического деятеля остается только гадать. Я, как уже говорилось, допускаю, что он предложил бы некоторые серьезные перемены, хотя они все равно не дотянули бы до того, в чем, как мы узнали за эти годы, нуждалось общество.

Думаю, если начнут создавать миф о 1983 годе, то, скорее всего, ради борьбы против перестройки. И для того, чтобы укрыться от того реального вызова, который был брошен после смерти Брежнева руководству партии и страны самой нашей жизнью, нашей деятельностью со всеми ее проблемами, накапливавшимися не только в предшествовавшие годы, но и десятилетиями.

Предстояла не бодрящая прогулка, даже не легкая встряска, а мучительная переоценка ценностей, переделка себя, переделка общества и партии, политических структур и экономики, общественного сознания. Мы все, включая и инициатора перестройки, тогда еще не сознавали до конца ни трудностей предстоящих дел, ни их масштабов. Начинался новый период нашей истории и кончался предшествующий. […]

Борис Николаевич Ельцин. Крушение

Нельзя сказать, что приход к руководству Ельцина был воспринят обществом недоброжелательно, как грозящий ухудшениями и бедами. Ельцин – в основном благодаря своим собственным заслугам, в частности во время августовского путча 1991  года, а  отчасти благодаря, как уже отмечалось, ненамеренной помощи М.С. Горбачева, проще говоря ошибок последнего, – был встречен как продолжатель демократических перемен и реформатор. Но вскоре выяснилось, что смена лидера в данном случае сопровождалась сменой не только политического стиля, но и многих основ политики.

[…] К концу лета 1991 года Б.Н. Ельцин не только выдвинулся в число лидеров, но своим смелым поведением во время августовского путча завоевал место в истории страны, помог избежать еще одного постыдного и губительного поворота, пусть даже и кратковременного. Я себе просто не представляю, кто, кроме него, мог бы в тот момент сыграть роль смелого и  твердого руководителя политических сил, противостоящих путчистам, лишить их решимости пустить в ход военную силу.

Собственно, путчисты, ненавидя Горбачева, едва ли относились лучше к Ельцину. Но объективно они сыграли ему на  руку, расчистили дорогу к власти, подорвав авторитет Горбачева, убрав главное препятствие, преграждавшее Ельцину путь наверх. Наверное, было здесь и немало византийских, дворцовых интриг. Я, например, просто не понимал причин поспешной амнистии путчистов, кроме той, что Ельцин и пришедшие с ним к власти люди не хотели настоящего расследования антигорбачевского заговора. Меж тем не исключаю и того, что при этом могли раскрыться вещи, отнюдь не выгодные Б.Н. Ельцину.

Но, как бы то ни было, в дни путча страна, народ увидели в  Ельцине человека, не дрогнувшего перед наводнившими улицы Москвы танками, бронетранспортерами и солдатами, равно как и перед угрозами штурмовать или бомбить Белый дом. Однако очень скоро все кончилось, путчисты позорно провалились и были препровождены в тюрьму.

Горбачев вернулся в Москву.

Знал ли Ельцин, что делать дальше, думал ли он вообще об этом, исключая его несомненное желание отстранить от власти Горбачева? На сей счет у меня были и остаются серьезные сомнения. Я помню первую встречу с ним после путча, когда я решился сказать, что, надеюсь, он понимает, насколько радикально изменилась обстановка. И сейчас пора «слезать с  танка», с которого он в разгар путча произнес смелую и важную речь. Пришло время вернуться в кабинет, сесть за письменный стол и заняться делами, может быть, более скучными, но в данный момент крайне важными. И, что особенно существенно, – окружить себя людьми, которые могут помочь в решении этих будничных дел, настоящими специалистами, хотя, может быть, они и не мастера говорить зажигательные речи на массовых митингах на площадях.

Ельцин не возражал, только спросил: а не предадут ли его эти люди, как предали Горбачева некоторые в прошлом близкие ему деятели? Я ответил: в том-то и дело, что личные привязанности в политике не играют такой уж большой роли, и путч это еще раз показал, продемонстрировав измену ряда людей, не только всем Горбачеву обязанных, но и слывших его личными друзьями.

Со сколько-нибудь ясной программой Ельцин так тогда и  не выступил. Единственный лейтмотив его речей был – борьба против привилегий. Лозунг неплохой, хотя он так и  остался лозунгом. Даже когда Борис Николаевич попытался сдобрить его кое-какими другими популистскими предложениями, а в период своей опалы и продемонстрировал серьезность своих намерений посещением районной поликлиники вместо «Кремлевки», использованием в качестве средства транспорта скромного «Москвича» вместо ставшего для него уже привычным «членовоза».

Вряд ли на первых порах это ставилось ему в вину – и другие лидеры не баловали нас внятными, умными и привлекательными программами. Да и образование, и прошлый опыт жизни и работы не давали общественности повода ждать от Ельцина в этом плане очень многого. Это, естественно, огорчало, но не могло слишком уж сильно разочаровать.

Сужу по себе, первые серьезные разочарования принесли не  ельцинские планы на будущее и программы, вернее, их отсутствие, а реальные действия Ельцина, его политика.

Едва ли кто-нибудь ожидал, что он сделает что-то важное сам. Но надеялись на то, что он окружит себя толковыми честными советниками и консультантами, вообще попытается возместить какие-то из собственных слабостей профессиональным и интеллектуальным качеством своего окружения.

Можно полагать, что необходимость в этом ощущал и  сам Ельцин. Так, он создал при себе Высший консультативный и  координационный совет – название несколько высокопарное и не совсем понятное, но стало ясно, что он просто хотел иметь около себя группу толковых советников, а это было уже хорошо. В Совет поначалу вошли академики Заславская, Богомолов, Рыжов, Емельянов, автор этих строк, писатель Данин, режиссер Захаров, мэры Москвы и  Санкт-Петербурга Попов и Собчак, профессор Левада и ряд других уважаемых людей, несомненно, способных принести пользу руководству, если бы оно пожелало их слушать.

Впрочем, не прошло и года, как состав Совета радикально изменился – из него были удалены наиболее известные, самостоятельно мыслящие и смелые люди. Зато начался приток и  выдвижение людей совсем другого сорта – людей, в большинстве даже без биографии, неизвестно откуда взявшихся и по какому принципу подобранных.

Вначале главным фаворитом и временщиком стал Геннадий Бурбулис – в прошлом преподаватель «научного коммунизма» на заочном отделении одного из малоизвестных свердловских институтов. Для него даже изобрели особую должность  – «статс-секретарь». Но под его начало помимо многих обязанностей «наперсника» главы государства попали иностранные дела (и курирование МИДа), кадры (в том числе военные) и  многие другие важные вопросы. С его подачи «экономическими царями» стали Егор Гайдар и его команда, правда, на время короткое, но достаточное, чтобы, пользуясь экономическим невежеством президента, протолкнуть программу «шоковой терапии» – экстремистско-либеральной экономической реформы, нанесшей за пару лет народному хозяйству России больше ущерба, чем десятилетия разорительной гонки вооружений и холодной войны.

Эта реформа была не только подсказана, но в известной мере и навязана, в частности, обещаниями щедрой экономической помощи Западом и его главными финансовыми организациями – Всемирным банком [Международным банком… – Примеч. ред.] реконструкции и развития и  Международным валютным фондом. Москву наводнили западные финансовые и экономические советники.

Наиболее громогласными и беззастенчивыми из них были американец Джеффри Сакс и швед Андерс Ослунд. Они быстро состыковались и работали в постоянном тандеме, при этом ни  для кого не было секретом, что наши либералы, как только над кем-то из них сгущались тучи, бежали за помощью к американцам, и те не стеснялись, давая понять, что размеры финансовой помощи будут зависеть и от того, останутся ли угодные им люди на ключевых экономических постах.

Зато с нашими экономистами, а в это время среди них уже выросла группа знающих, умных и безупречно честных специалистов, таких как Шаталин, Петраков, Абалкин, Заславская, Явлинский, Богомолов, Львов, Шмелев и другие, не посчитали нужным посоветоваться, так же как с общественностью. Вообще готовилась реформа – и планы ее осуществления  – в  глубокой тайне. Что касается упомянутых специалистов, в  основном работавших в Академии наук СССР, то их гайдаровская группа постаралась загодя опорочить, изображая оторванными от жизни догматиками и недоумками.

Пустили в ход еще одну версию – будто «шоковой терапии» Гайдара и его команды нет приемлемых альтернатив. Это чистая выдумка. Они были уже тогда, начиная от программы «500 дней» Явлинского.

Экономические итоги «реформы» оказались плачевными – объем производства снизился больше чем наполовину, инфляция измерялась тысячами процентов. Сельское хозяйство, по существу, приказало долго жить.

[…] Невиданных размеров достигла поляризация общества  – разница между наиболее богатыми, составляющими десять процентов населения, и наиболее бедными выросла до десяти, а по некоторым подсчетам – до двадцати с лишним раз. В условиях, когда большая часть населения была отброшена за черту бедности, Москва оказалась первой среди столиц по числу шестисотых «мерседесов» и казино.

Непрерывно росли отток капиталов на Запад, объемы недвижимости и накоплений на счетах «новых русских» за рубежом. Все это усиливало социальную напряженность.

Ощущая это, авторы реформы выдвинули требование  – призвать на помощь диктатора – особенно популярным среди них был в то время Пиночет.

Одновременно невиданных масштабов достигла коррупция. Большая часть богатств, доставшихся стране от природы и созданных напряженным трудом нескольких поколений россиян, была бессовестно расхищена коррумпированными чиновниками, бесчестными коммерсантами и криминальными элементами.

Воровство и коррупция стали в глазах широкой общественности одной из острейших, если не самой острой, из проблем страны, тем более что господствовала почти полная безнаказанность, убеждавшая, что эти социальные пороки уходят очень высоко, если не на самый верх общества. Как бы подтверждая это мнение, Ельцин трижды накладывал вето на подготовленный Думой закон о борьбе с коррупцией. Но это улика косвенная.

Никто, правда, не мог с фактами в руках обвинить в подобной практике самого Ельцина. Но количество косвенных улик непрерывно множилось. Начиная с того, что на верхушке власти сформировалось нечто вроде царского двора, получившее почти официальное наименование «семьи». В  нее входили не только «сам» с супругой и дочками (одна из них была даже им официально назначена его советником), но и руководитель президентской администрации и наиболее доверенные ее члены, а  также самые близкие из олигархов: Борис Березовский, а затем и Роман Абрамович. Они активно участвовали в политике и своей деятельностью давали основания подозревать в коррупции самого президента.

Все шире распространялись слухи о приобретении в собственность олигархами недвижимости для Ельцина (виллы на Лазурном Берегу Средиземного моря и строившейся, как говорили, для него и дочки на знаменитом зимнем курорте Гармиш-Партенкирхене то ли большой виллы, то ли маленького дворца). Уверенность в том, что и он пользовался своим положением в  корыстных целях, выросла, когда начался процесс отбора преемника. Ибо быстро выяснилось, что главный критерий – это не способность руководить страной, а надежность в плане преданности «семье», и прежде всего готовности отстаивать ее пожизненный иммунитет от любых расследований и обвинений в преступлениях. Если такой приоритет дает возможность скрывать происходившее, значит, есть что скрывать.

Все это имело и внешнеполитические последствия – роль Запада в «шоковой терапии» была настолько очевидна, что подорвала доверие общественного мнения России к намерениям Запада. В ход была даже пущена версия, что все это был сознательный заговор, имеющий целью подрыв экономической мощи, политического влияния и международного авторитета России.

Как определил известный американский исследователь Советского Союза Стивен Коэн, это был запланированный и  осуществленный Западом «крестовый поход» против Советского Союза (России).

В этих условиях, естественно, урезались и раньше-то довольно скудные ассигнования на образование, здравоохранение, науку, культуру и социальные нужды. Под угрозой оказались и социальные достижения, которыми по праву гордился Советский Союз и которые нашли признание практически во  всем мире, – общедоступные образование и здравоохранение. Параллельно с социальной напряженностью, а отчасти и  в  связи с нею, обострились межнациональные отношения в  Российской Федерации, временами достигая интенсивности конфликтов, а в случае с Чечней – и кровопролитных войн.

Инфляции подверглись не только деньги, но и моральные, нравственные ценности. За реформой стояла ясная цель  – вернуть страну в лоно капитализма. И это было сделано. Но здесь возникает важный вопрос: какого капитализма? По многим параметрам – изначального, дикого, времен Адама Смита, весьма красноречиво описанного Чарльзом Диккенсом. Капитализма, который не мог не породить рабочего движения и  революционеров и в полном соответствии с предсказаниями марксистов рано или поздно должен был рухнуть. Спасли его от гибели, заставили пойти на серьезные реформы, как ни странно это может звучать, именно внутренние кризисы и, как ни парадоксально, реальный социализм, хотя и далеко не такой, каким его видели основоположники революционной теории.

Капитализм, осознав угрозу революции, довольно рано уяснил необходимость реформ. И тот капитализм, который существует сегодня, так же сильно отличается от капитализма XVIII–XIX веков, как «военный коммунизм» от советской власти времен нэпа или перестройки. Если бы не кризис, с  одной стороны, и страх перед большевизмом и революцией – с другой, консервативный Конгресс США сорвал бы планы перехода к «новому курсу» Рузвельта, который не только помог США выйти из кризиса, но и стал огромным шагом вперед в стабилизации экономического и социального развития этой страны.

То же самое происходило в Европе благодаря усилиям социал-демократии, а после войны – опять-таки из-за страха правящих кругов перед революцией. Известно, что революционная ситуация сложилась в те годы во Франции и в Италии, и лидеры коммунистов обеих стран, Морис Торез и Пальмиро Тольятти, даже спрашивали у  Сталина совета – не следует ли им воспользоваться этой ситуацией для революции. На что Сталин ответил решительным «нет», поскольку понимал, что остальной капиталистический мир, и прежде всего США, не  остановится ни перед чем, дабы не  допустить перемен, которые привели бы к  радикальному изменению социальных и политических сил в  мире в пользу коммунистов, социализма, Советского Союза.

Как бы то ни было, мы благодаря экономическому невежеству ельцинского руководства, самоуверенности и нахальной нахрапистости Е. Гайдара и его команды хотя и пошли в том направлении, которое избрали архитекторы «шоковой терапии», но привели страну не туда, куда планировалось. Как в  некоторых фантастических романах о «машине времени», мы высадились на век-полтора, если не миллион веков, раньше и попали в окружение динозавров, а говоря конкретно, в окружение реликтовых неработающих устоев архаического капитализма и исчезающего типа капиталистов.

Пожалуй, за всю новую и новейшую историю, исключая разве что периоды Гражданской и Отечественной войн, наша страна не несла таких потерь, не переживала такого регресса, как за декаду девяностых годов. Вдобавок к экономическим, политическим и нравственным потерям обострились демографические проблемы из-за роста смертности и  сокращения рождаемости, численность населения стала сокращаться на полмиллиона человек в год.

[…] Провальная экономическая реформа была лишь первым из шагов Ельцина, имевших для страны катастрофические последствия. Вторым стала ликвидация Советского Союза как союзного государства.

В конце 1991 года волею трех лидеров славянских республик, входивших в Советский Союз (России, Украины и Белоруссии), Союз был распущен и заменен аморфным, до  сих пор неработающим и неизвестно, способным ли вообще работать образованием – Содружеством Независимых Государств (СНГ). Одним махом были разорваны налаживавшиеся десятилетиями экономические, культурные, оборонные и демографические связи, тоже «по-большевистски».

Вслед за этим последовала кровавая схватка президента Ельцина с парламентом (где, говоря по правде, тоже хватало негативно настроенных людей), создавшая дурной прецедент и означавшая чувствительный удар по неокрепшим еще институтам демократии.

[…] Малопросвещенное и сумбурное управление страной в период президентства Ельцина имело и негативные внешнеполитические последствия. Не только в том смысле, что ввергнутая в глубочайший кризис, подтачиваемая изнутри безудержной коррупцией и преступностью Россия заметно утратила международный авторитет.

Как отмечалось, Запад и его финансовые организации очень активно вмешались в осуществление реформ в России, а потому, естественно, в глазах российского общественного мнения несли и немалую ответственность за их результаты. А  поскольку они оказались плачевными, родились и серьезные сомнения в истинных намерениях Запада – действительно ли он хочет помочь России или ведет другие, настораживающие политические игры. Более дальновидные американские специалисты по советским делам давно уже предвидели эти опасности. Например, Джордж Ф. Кеннан еще в 1951 году, имея в виду близящийся, как он считал, закат советского коммунизма, предостерегал своих соотечественников: «Давайте не будем судорожно искать решения за тех людей, которые придут позднее, не будем поминутно вытаскивать лакмусовую бумажку, решая, соответствует ли их политическая физиономия нашим представлениям о  “демократии”. Давайте дадим им время, дадим им быть русскими, дадим возможность решать их внутренние проблемы по их собственному усмотрению и выбору… То, как та или иная страна устанавливает у себя достойное и просвещенное правление, относится к самым глубоким и интимным процессам народной жизни. Нет ничего более трудного для иностранца, чем понять это, и ни в какой другой области иностранное вмешательство не принесло бы меньше пользы, чем здесь» (Kennan G.F. American Diplomacy. N.Y., 1952. P. 192) .

[…] Как правило, Ельцин не мог долго терпеть на высших постах и в своем окружении умных и самостоятельно мыслящих людей и безо всяких объяснений их увольнял. Зато поразительную терпимость он проявлял к людям не только неумелым и бездарным, но и нечистым на руку.

У старой («советской») системы принятия решений было много недостатков, но при Ельцине никакой системы просто не существовало. Решения принимались, скорее всего, по  его прихоти, без основательной проработки и даже обсуждения. Не  была отменена «номенклатура» – просто одна была заменена другой. То же самое относится к системе привилегий многократно выросшего в числе начальства.

Большим заблуждением было и распространенное на  Западе мнение о Ельцине как стороннике демократии. Наоборот, это была авторитарная личность, нагребающая себе все больше прав и не желающая ни за что нести ответственность.

Словом, и в силу старых традиций, и в силу особенностей политики и личности Ельцин оставил своим преемникам страну в значительно большем беспорядке, чем она была, когда он пришел к власти.

Часть 2

Современники о Г.А. Арбатове

Академик Арбатов: вехи биографии [3]

В.А. Кременюк, В.И. Зволинский

Георгий Аркадьевич Арбатов – выдающийся российский ученый и организатор науки, общественный деятель, политик, основатель и создатель Института США и  Канады Российской aкадемии наук. Ко времени своего назначения на  пост директора Института 44-летний Г.А.  Арбатов уже прошел суровую жизненную школу. В 1941 г., окончив среднюю школу в  возрасте 18 лет, он подал документы в  1-е  Московское артиллерийское училище имени Красина и был принят 21 июня 1941 г., в самый канун войны. Училище, специализировавшееся ранее на тяжелой артиллерии, уже в ходе войны было перепрофилировано на гвардейские минометы, реактивную артиллерию, получившую в  народе название «катюша».

Утром 7 ноября 1941 г. курсант Г.А. Арбатов участвовал в  знаменитом военном параде на Красной площади, по его воспоминаниям, в качестве «правофлангового где-то в середине батальона». Затем фронты – Калининский, Степной, Воронежский, 1-й и 2-й Украинский. Служба в 17-м гвардейском минометном полку в должности начальника разведки дивизиона. Первую боевую награду – орден Красной Звезды – Г.А. Арбатов получил в 1943 г. Затем ранение, тяжелая болезнь и увольнение в запас в июле 1944 г.

В том же году он поступает на первый курс факультета международных отношений МГУ, в октябре 1944 г. преобразованного в Московский государственный институт международных отношений (МГИМО), который окончил с красным дипломом в 1949 г. После окончания МГИМО работал в издательстве «Иностранная литература», журналах «Вопросы философии», «Новое время» и «Коммунист», в международном журнале «Проблемы мира и социализма» в Праге. Около двух лет заведовал сектором идеологических проблем ИМЭМО АН СССР.

Заметной кузницей кадров, людей, способных обеспечить связь между наукой, общественно-политической мыслью и  практической политикой, стали созданные на рубеже 1960-х  гг. группы консультантов ЦК КПСС, «разрушителей тоталитарного догматизма», как назовут их позже. Группа консультантов под руководством Ю.В. Андропова была, по  мнению Г.А. Арбатова, одним из самых интересных «оазисов творческой мысли» того времени. Членами «интеллектуальной команды» ЦК были О.Т. Богомолов, А.Е. Бовин, Ф.М. Бурлацкий, Л.П. Делюсин, Г.Х. Шахназаров и др. В мае 1964  г. Г.А. Арбатов был приглашен консультантом, а затем стал и руководителем группы консультантов Международного отдела ЦК КПСС, где проработал до конца 1967 г.

В 1967 г. Г.А. Арбатов был рекомендован на должность директора созданного по решению партии и правительства академического Института США (с 1973 г. – и  Канады). Решение о его создании было принято в мае 1967 г. Предполагалось под эгидой АН СССР создать центр по изучению Соединенных Штатов, их внешней и военной политики, экономики, внутренних процессов, культуры и  идеологии, который не ограничивался бы публикацией академических книг и статей. Его целью было доводить результаты этих исследований до практических выводов и рекомендаций, прежде всего в области советско-американских отношений.

Ко времени назначения директором Г.А. Арбатов защитил в 1956 г. диссертацию на степень кандидата юридических наук, а в 1966 г. ему была присуждена ученая степень доктора исторических наук. Задача глубокого и систематического изучения Соединенных Штатов Америки, как вспоминал впоследствии Г.А. Арбатов, должна была:

• положить начало настоящим, а не пропагандистским исследованиям международных проблем, которые проводились бы не в идеологическом ракурсе, а как исследования живой политики с учетом военных, экономических и даже психологических факторов;

• способствовать изучению военно-политических аспектов внешней политики, ликвидировав монополию военных институтов на изучение военной стратегии проблем разоружения;

• создать источник экспертных знаний, в чем-то даже «возмутитель спокойствия» в сфере экономических представлений, прежде всего в понимании роли научно-технического прогресса;

• отделить в меру представлявшихся в то время возможностей политику от идеологии и науку – от пропаганды, изучать США не через искажающую призму догм, а такими, какие они есть в действительности.

Фактически создавалась новая отрасль общественных наук, занимавшаяся изучением международных отношений, внешней политики и страноведением, включая экономические, военные, политико-пропагандистские и иные аспекты. Это был шаг к реальности, в направлении более глубокого понимания политики, ликвидации монополии на трактовку политики узкими группами бюрократии. Чтобы эффективно бороться с холодной войной, развивать настоящий диалог с  Западом, надо было менять механизм принятия решений. Значительная часть этой работы ложилась на академическую среду, которую довольно долго держали в изоляции от этого процесса.

Обширные знания, богатый жизненный опыт и организаторские способности позволили Г.А. Арбатову за короткий срок, в 3–5 лет, создать в Институте главные научные подразделения, привлечь к их работе перспективных специалистов, подготовить первые аналитические доклады и монографии. Институт приступил к изучению механизма разработки и  принятия президентских решений в США, законодательных актов Конгресса, официальных документов исполнительного механизма. Поставленная перед Институтом руководством страны задача «изучать новые явления в политике США», «информировать руководство», «рекомендовать позитивный опыт США» и т.п. требовала усидчивости и  дотошности, но не какого-то особого новаторства.

Вместе с тем вопросы, возникавшие в связи с созданием специального Института по США, затрагивали в первую очередь целый комплекс сложнейших проблем, порожденных холодной войной. А здесь требовалось не только новаторство, но и в полном смысле научная смелость. К чему ведет холодная война? Если к новому конфликту, то в чем его смысл с  точки зрения Советского Союза, если таковой вообще имелся в эпоху оружия массового поражения? Если конфликт невозможен, если он приведет к  взаимному уничтожению противников, зачем тратить огромные средства на вооружения, если вопрос о войне вызывает по обе стороны конфликта весьма скептические мысли? Не лучше ли предпринять шаги по прекращению холодной войны и  использовать потенциал противостоящих блоков для строительства иного мирового порядка, более мирного и менее опасного? И  наконец, более глубокий и почти философский вопрос: а так ли уж неизбежен конфликт между капитализмом и социализмом, если даже классики марксизма-ленинизма не исключали возможности длительного периода мирного сосуществования?

Разумеется, все эти вопросы конкретно не вписывались в  программу исследований Института США. Его непосредственной задачей было создать шаткий баланс между наукой и  политикой в области внешнеполитических решений в СССР и сделать определенный вклад в более реалистичное формирование советской политики в отношении США. Институт, по сути дела, должен был сосредоточить свои силы на выработке альтернативной, более взвешенной линии поведения. При этом даже решения самых высоких инстанций не спасали Институт, и лично Г.А. Арбатова, от нападок оголтелых антиамериканистов в СССР. Враждебность в  отношении США, всего американского, любой инициативы со стороны Вашингтона была тогда широко распространенной линией поведения. И  в  этих условиях от Г.А. Арбатова требовалось проявить твердость и принципиальность в отстаивании стратегии выхода СССР и  США из состояния холодной войны.

Понимая, что с самого начала было бы в высшей степени преждевременно ставить вопрос о нецелесообразности конфликтного поведения в отношениях с США, Г.А.  Арбатов построил стратегию Института следующим образом. Не  нарушая сложившихся в тот период в науке о международных отношениях традиций, информировать руководство страны, советскую общественность более реалистично, без пропагандистских клише. В рамках этой деятельности Г.А.  Арбатов и  сотрудники Института подготовили и выпустили в издательстве «Наука» несколько десятков работ под логотипом «США», в которых с  научной основательностью и достоверностью исследовались различные стороны политики и экономики США, проблемы, решавшиеся американскими органами власти, ожидаемые и реальные результаты.

Важным направлением работы Института стала подготовка и публикация «Бюллетеня США» (под грифом «Для служебного пользования»), содержавшего ряд статей, в которых анализировались работы в области внешней, военной и  внутренней политики, освещались проблемы эффективности управления и сельского хозяйства, а также различные аспекты производственной и общественной жизни в США. Новые знания о Соединенных Штатах, в том числе и в высшей степени полезные для применения на практике в СССР, например новые материалы, производственные процессы и технологии, методы управления. В них утверждалось, что США могли бы стать потенциально полезным партнером в решении «вечных проблем» Советского Союза, в первую очередь в области обеспечения населения продовольствием и промышленными товарами. «Бюллетень» выходил раз в два месяца и рассылался тиражом в 1,5 тыс. экземпляров заинтересованным государственным ведомствам и академическим институтам.

Важной областью деятельности Института была подготовка аналитических материалов – записок и докладов – для государственных органов. Эти материалы затрагивали наиболее актуальные темы, связанные с внешней политикой, военной стратегией, политикой в отдельных районах мира, необходимостью реакции на те или иные события со стороны СССР. В личных докладах и аналитических записках руководителям государства Г.А. Арбатов утверждал, что в целом ряде случаев интересы СССР и США в отдельных регионах не противоречат друг другу.

Подвергалась обоснованной критике генеральская бравада, обещавшая победу в будущих конфликтах и сыгравшая заметную роль в развязывании войны СССР в Афганистане. Привлекалось внимание к существованию значительной оппозиции в  американских научных и политических кругах официальному курсу правительства США, что наглядно показали Дартмутские встречи представителей советской и американской общественности, в которых активно участвовал Г.А. Арбатов. В целом ряде работ Георгий Аркадьевич утверждал, что раздуваемый пропагандой антиамериканизм должен смениться на более взвешенный подход, отражающий ситуацию взаимного гарантированного уничтожения в стратегической области.

Наряду с политикой и идеологией у Института были и другие важные направления работы. В начале 1970-х гг. становились все более очевидными застойные тенденции в  хозяйственном развитии СССР. Импульс, который дала экономике реформа 1965  г., исчерпал себя из-за непоследовательности ее инициаторов и сопротивления бюрократии. И это в то время, когда в мире развертывалась научно-техническая революция и  стала реальной угроза общего отставания Советского Союза. В сентябре 1968 г. Институт направил в ЦК КПСС и Совет Министров СССР первую информационно-аналитическую записку «О влиянии научно-технической революции на внешнеполитическую стратегию США». Записка обсуждалась и сыграла определенную роль в пробуждении внимания к этому вопросу, но тем не менее не имела должных практических последствий. Замысел провести специальный Пленум ЦК КПСС по научно-техническому прогрессу все-таки не реализовался.

По записке о передаче научно-технических открытий и достижений в военной области в гражданские отрасли хозяйства, направленной политическому руководству страны в апреле 1969 г., также не последовало практических результатов, хотя и была даже создана специальная комиссия, принимавшая какие-то решения. В начале 1980-х гг. Институт одним из первых среди подразделений Академии наук СССР стал привлекать внимание политического руководства к проблеме экономического отставания советского Дальнего Востока и растущего значения для нашей страны Азиатско-Тихоокеанского региона. Предложения Института, с одной стороны, были направлены на ускорение развития наших восточных регионов, а с другой – призывали активно включиться в формирующееся «Тихоокеанское сообщество». Большое внимание уделялось использованию опыта США в сельском хозяйстве и производстве продовольствия. В  1973–1977 гг. для изучения этого опыта в Институте сначала был создан специальный сектор, преобразованный затем в отдел изучения сельского хозяйства США. Институт направлял политическому руководству записки и материалы о проблеме производства белка, развития бройлерных производств, создания новых отраслей пищевой промышленности, улучшения хранения и перевозки зерна и  овощей, новых тенденций в развитии технической базы сельского хозяйства и т.д.

Институт одним из первых в СССР занялся разработкой принципов совместных производств с западными компаниями. В 1976 г. были подготовлены предложения о совместном производстве автомобильных свечей с американской компанией «Бендикс». На этом примере были разработаны концепция и типовая модель новой формы экономического сотрудничества. Предложения Института дважды рассматривались на  комиссии Совета Министров СССР, выносились положительные решения, но практического воплощения это предложение не нашло.

Важным направлением экономических исследований было изучение зарубежного опыта управления, попытки приспособить его к практике Советского Союза. Например, проект управления программой развития Нечерноземной зоны РСФСР, предложенный Институтом, рассматривался в  Совете Министров РСФСР, но принят не был. Из-за серьезных пороков административно-командной системы новаторские и практичные предложения не нашли воплощения в  конкретных государственных решениях. Необходимо отметить, что Институт вызывал недоверие и подозрительность у определенной консервативной части нашего общества не только содержанием своих новаторских предложений. Критике подвергалась и в известной степени интеллектуальная и духовная свобода, сложившаяся в коллективе, хотя она была необходимым условием эффективной научной работы. В записках, исследованиях и практических предложениях Г.А. Арбатова содержалось комплексное объяснение выгод и положительных сторон развития советско-американских торговых, экономических, научно-технических связей. К концу 1970-х – началу 1980-х гг. становилось ясно, что Соединенные Штаты уходили далеко вперед в развитии научно-технического потенциала, что оказывало существенное влияние на общественное и экономическое развитие. В так и не прозвучавшем на Пленуме ЦК КПСС совместном докладе академиков Г.А. Арбатова и Н.Н. Иноземцева о перспективах научно-технической революции в СССР большое внимание уделялось:

• возможности не повторять уже пройденный Америкой путь;

• использовать американский опыт и отношения с США как средство, способное облегчить доступ СССР к плодам научно-технического прогресса.

Деятельность Г.А. Арбатова как ученого, политика и  общественного деятеля широко известна в России и за рубежом. Библиография его научных и публицистических работ насчитывает более 280 наименований. Вышедшие из-под пера Г.А.  Арбатова и переводившиеся также на иностранные языки книги, главы в коллективных монографиях, исследовательские работы, брошюры, статьи в  журналах и  газетах, рецензии, обзоры, заметки были посвящены различным аспектам, по существу, одной темы. Это были отношения между нашей страной и США, их воздействие на  военно-политическую и  общественную ситуацию в мире.

Признанием научных заслуг ученого стало его избрание в 1970 г. членом-корреспондентом, а в 1974 г. – академиком АН  СССР. Более 27 лет он бессменно возглавлял коллектив Института США и Канады АН СССР, а затем и Российской академии наук. Научная, политическая и общественная деятельность академика Г.А. Арбатова получила также и международное признание. Его приглашали выступать на многочисленных международных конференциях и форумах, читать лекции в университетах Великобритании, США, Швеции, Японии и  других стран. Многие годы академик Арбатов был активным участником Пагуошского движения ученых, известных представителей науки из более чем 40  стран, за мир, разоружение и  международную безопасность. Он принимал деятельное участие в Дартмутских встречах, на которых в самые трудные времена отношений между СССР и США осуществлялись регулярные встречи и обмен мнениями видных представителей советской и американской общественности, посвященные вопросам войны и мира, отношений между двумя странами.

Начиная с сентября 1980 г. в течение трех лет Г.А. Арбатов участвовал в работе Международной независимой Комиссии по вопросам разоружения и безопасности под председательством лидера шведской Социал-демократической партии Улофа Пальме (Комиссия Пальме). В состав Комиссии входили не как официальные представители правительств, а  в  «личном качестве» известные общественные, политические и государственные деятели из 17 стран Европы, Америки, Африки и Азии. Советский Союз представлял Г.А. Арбатов, а США – Сайрус Вэнс. Комиссия подготовила доклад «Безопасность для всех: программа разоружения», в котором указала на растущую угрозу войны, высказалась за осуществление ряда конкретных мер, направленных на  ограничение гонки вооружений и разоружение. Выводы и рекомендации Комиссии были переданы в  апреле 1983  г. на рассмотрение Комиссии ООН по разоружению. Ученый с огромным творческим потенциалом, широчайшим кругозором и редкой научной интуицией, он вызывал уважение как своими научными трудами, политической и общественной деятельностью, так и своей незаурядной личностью. Он был награжден многими высокими государственными наградами, в  том числе дважды орденом Ленина (1975 и  1985  гг.), орденом Трудового Красного Знамени (1967 и 1973  гг.), орденом Красной Звезды (1943 г.), орденом Октябрьской Революции (1971  г.), орденом «За заслуги перед Отечеством» III  степени (2003 г.). Избирался членом Ревизионной комиссии ЦК  КПСС и членом ЦК, депутатом Верховного Совета СССР, делегатом партийных съездов, участником Съезда народных депутатов в конце 1980-х и начале 1990-х гг.

Необходимо особо подчеркнуть, что вся научная, политическая и общественная деятельность академика Арбатова была посвящена решению сложной и неординарной задачи завершения холодной войны между СССР и США и их выхода на  отношения сотрудничества и, возможно, даже союзничества. Масштаб этой задачи, ее значение для судеб всего человечества не просто были огромны, а сверхогромны и сверхважны как для обеих держав, так и для всего мира. Научное обоснование этой задачи требовало глубокой переоценки имевшихся в СССР на период холодной войны опыта и сложившихся представлений об отношениях между двумя странами, как в Советском Союзе, так и в США, и  способствовали их коренному пересмотру в направлении сотрудничества, взаимопомощи и содействия всеобщему миру и прогрессу.

Говоря о научных подходах Г.А. Арбатова и к его деятельности на посту директора Института, необходимо подчеркнуть его способность видеть политические процессы в целом и,  в  частности, его знание, как готовятся и принимаются решения на уровне государственных органов. Признавая безусловный приоритет таких решений в формировании политического курса, академик Г.А. Арбатов считал, что имеется целый ряд этапов развития этого процесса, которые не могут и не должны решаться без участия науки. Его убежденность в  этом была настолько сильной, что в  начале 1990-х гг. он пошел на риск вызвать недовольство президента Б.Н.  Ельцина, когда увидел, что принимаются важные государственные решения, игнорирующие позиции компетентных и опытных экспертов, к  числу которых относился и он сам. Г.А. Арбатов утверждал, что осуществляемая Е. Гайдаром и его командой «экстремистско-либеральная» экономическая программа была не только «подсказана, но и в известной мере навязана, в частности, обещаниями щедрой экономической помощи Запада и его главными финансовыми организациями»  – МВФ и Всемирным банком. По его мнению, она «нанесла народному хозяйству России больше ущерба, чем десятилетия разорительной гонки вооружений и холодной войны.

Его отставка из президентского Высшего консультативного и координационного совета в 1994 г. была предсказуема, но он пошел на нее, отстаивая свои принципы. Г.А. Арбатов не был оптимистом, рассматривавшим весь спектр отношений между Россией и США сквозь «розовые очки». Он понимал, что между обеими странами могут быть добрые отношения, но путь к ним будет чрезвычайно труден. Прошло уже более двух десятилетий после окончания холодной войны. Все эти годы Россия и США стремились, с разной степенью интереса и добросовестности, построить новые отношения, в которых были бы задействованы механизмы разрешения противоречий, формирование общих взглядов на происходящее в международных отношениях и отдельных странах. В каких-то случаях это получалось, в  каких-то – нет. В  целом, надо признать, что определенную формулу отношений, которая устраивала бы обе стороны и  отвечала бы их целям и интересам, создать так и не удалось. Отношения между Россией и США неровные, поддаются влиянию конъюнктурных факторов. Ясно, что в политике обеих сторон по отношению друг к другу имеются существенные недостатки, не дающие возможности расширить сферу конструктивного сотрудничества. Тем не менее Г.А. Арбатов считал, что положительные итоги в том, что «закончилось изнурительное, опасное и бессмысленное глобальное геополитическое и геостратегическое соперничество двух сверхдержав СССР и  США с огромными коалициями их союзников и  сателлитов. В локальных конфликтах бывшие противники стали нередко сотрудничать, а не противостоять друг другу, как раньше. Была несколько свернута расточительная гонка вооружений, сократились потенциалы ядерного оружия и обычных вооружений и вооруженных сил.

На передний план вышло взаимодействие великих держав по нераспространению ядерного оружия. Однако, несмотря на эти первоначальные успехи, не удалось добиться коренного перелома в построении нового миропорядка на основе многостороннего сотрудничества, главенства дипломатии в  разрешении межгосударственных споров, верховенства международного права и его институтов во главе с ООН, радикального разоружения и использования оставшихся военных потенциалов для совместного миротворчества и  общей обороны. А  раз такие основы не были закреплены, в текущем десятилетии принципы сотрудничества стали все более размываться международными противоречиями, новыми линиями противостояния, недоверием и враждебностью, что даже позволило некоторым политикам всерьез обсуждать возможность возобновления новой холодной войны.

Но так ли неизбежна новая холодная война в многополярном и глобализирующемся более сложном и динамичном мире? Вместо одной главной угрозы возникло множество новых и разноплановых опасностей, начиная от распространения ракетного и ядерного оружия, от рвущегося к средствам массового уничтожения международного терроризма и кончая этническими религиозным экстремизмом, незаконной миграцией, гигантской контрабандой наркотиков и оружия, работорговлей, массовым голодом и эпидемиями, нехваткой энергии и  пресной воды, вероятностью экологических катастроф и т.д.

Чтобы внедрить бóльшую предсказуемость, управляемость и порядок в этот новый многополярный и взаимозависимый, насыщенный конфликтами мир, требуется беспрецедентный уровень сотрудничества и взаимного доверия великих держав, всех цивилизованных стран мира. «Что касается США и союзных им стран, – полагал Г.А. Арбатов, – то их руководителям для выработки правильного курса в  отношении России и  на  мировой арене, в  целом, в  ближайшем будущем надо проделать самую большую “работу над ошибками” последних двух десятилетий». В то же время он был уверен, что «России на обозримый период следует научиться не впадать в крайности или пресмыкательства перед Западом, или вражды к нему, и вместо этого выработать долгосрочную и последовательную стратегию решения в первую очередь наших громадных оставшихся от советской власти внутренних проблем и ошибок последующего периода».

Г.А. Арбатов всей своей деятельностью утверждал, что Россия – это великая нация и великая держава. Но этот «статус не есть нечто безусловное, как аристократический титул. От рождения и навечно. Статус великой державы в  современном мире должен постоянно подтверждаться, как титул чемпиона, и обеспечиваться благосостоянием и свободами граждан, прочностью внутренней и внешней безопасности прежде всего перед лицом новых вызовов и угроз XXI в.». Г.А.  Арбатов был уверен, что Россия, пройдя через испытания XX в., может этого добиться на путях строительства экономики, высоких технологий и демократического, социально ответственного государства, последовательно развивая взаимовыгодное сотрудничество со всеми демократическими союзниками мира.

Краткая библиография трудов Г.А. Арбатова

Идеологическая борьба в современных международных отношениях. М.: Госполитиздат, 1970.

Советско-американские отношения на современном этапе. М.: Общественные науки, 1974.

Вступая в 80-е. Книга-интервью об актуальных вопросах современных международных отношений. М.: Агентство печати «Новости», 1983.

Человек системы. Наблюдения и размышления очевидца ее распада. М.: Вагриус, 2002.

Детство. Отрочество. Война: Автобиография на фоне исторических событий. М.: Собрание, 2007.

Моя эпоха в лицах и событиях. Автобиография на фоне исторических событий. М.: Собрание, 2008.

Жизнь. События. Люди. Автобиография на фоне исторических событий. М.: Любимая Россия, 2008.

Ястребы и голуби холодной войны. М.: Алгоритм; Эксмо, 2009.

Уроки Арбатова

С.М. Рогов

Георгий Аркадьевич Арбатов был выдающимся ученым и  политическим деятелем, на протяжении нескольких десятилетий игравшим важную роль в процессах обсуждения и выработки внешнеполитического курса страны. Он стал создателем отечественной научной американистики (и канадоведения) в условиях, когда в Советском Союзе господствовала идеологическая догма. Это заложило основы политологии в нашей стране, пришедшей на место примитивного использования набора пропагандистских штампов. Он сыграл важнейшую роль в исследовании современной рыночной экономики США и других развитых государств. Наконец, Арбатов стал одним из первопроходцев в разработке теории контроля над вооружениями.

При этом Георгий Аркадьевич избегал заумной фразеологии, псевдонаучных формулировок. Он обладал удивительной способностью четко и ясно излагать свои мысли так, чтобы они были понятны и высшим руководителям, и широким слоям общественности.

Конечно, все это Арбатов делал не в одиночку, а возглавляя уникальную научную школу, которую он создал в нашем Институте. Собранная им команда была сообществом энтузиастов-единомышленников. Впрочем, по некоторым вопросам наши взгляды не совпадали, что порождало горячие споры. Благодаря отцам-основателям в Институте царил дух доброжелательности и товарищества, и это очень помогало научной работе. Особенно важен был такой настрой для людей молодого поколения, которые росли в этой атмосфере, способствовавшей не только научному росту, но и человеческим отношениям без склок и кляуз в коллективе.

Георгий Аркадьевич Арбатов был незаурядным человеком с огромным кругозором.

Арбатов родился в Херсоне. В 30-е гг. его отец, который занимался внешней торговлей, работал в Германии в  Гамбурге. Еще подростком Георгий Аркадьевич увидел воочию нацистов, фашистов, Гитлера, что, конечно, наложило отпечаток на все его мировоззрение.

В 1941 г. он ушел в Красную армию и служил в дивизионе ракетных установок «катюша». 7 ноября 1941 г. в составе своего подразделения он принимал участие в знаменитом параде на  Красной площади, оттуда войска направлялись прямо на  передовую, чтобы остановить наступавших на  Москву фашистов. Он провел на фронте почти три года. При форсировании Днепра очень серьезно заболел – у него была тяжелейшая форма туберкулеза, его комиссовали и отправили домой. Он был на грани смерти, но мать выходила сына, и он выздоровел. Потом Георгий Арбатов поступил в МГУ на только что созданный факультет международных отношений, который вскоре был преобразован в Московский государственный институт международных отношений. Именно здесь тогда обучалось первое поколение советских международников.

До этого в международной сфере в Советском Союзе действовали сначала старые большевики с дореволюционным стажем, а после того, как они подверглись репрессиям, им на  смену пришло новое поколение советских чиновников, таких как А.А. Громыко, который, вообще-то, конечно, был не  вполне готов к подобной роли, как и другие деятели той поры. Вспомним в этом ряду А.Я. Вышинского, который в качестве обвинителя вел знаменитые процессы 1937 г., а потом переквалифицировался в заместителя наркома иностранных дел.

Арбатов принадлежал к самому первому поколению мгимошников второй половины 40-х гг., из которого вышел целый ряд известных персонажей.

После окончания МГИМО Георгий Аркадьевич занялся журналистикой. Через некоторое время он стал консультантом Центрального Комитета партии. В ЦК КПСС существовала группа политических консультантов, которую вначале курировал секретарь ЦК О.В. Куусинен, а  затем Ю.В.  Андропов, ставший секретарем ЦК по работе с социалистическими странами. Эта группа экспертов-консультантов сыграла довольно заметную роль в идеологической модернизации постсталинского Советского Союза. Арбатов был первым руководителем группы, потом в этом качестве его сменили Федор Михайлович Бурлацкий, Олег Тимофеевич Богомолов, Александр Евгеньевич Бовин, Николай Владимирович Шишлин. Консультанты готовили материалы для высшего руководства страны, переправляя их через Ю.В. Андропова, и при Л.И. Брежневе эта деятельность получила очень серьезное развитие.

Должен сказать, что группа консультантов явилась инициатором пересмотра целого ряда идеологических догм сталинского периода. В качестве примера назову обоснование возможности мирного сосуществования и отсутствия неизбежности третьей мировой войны. Концепция диктатуры пролетариата была заменена концепцией общенародного государства в СССР. Как можно судить по этим двум примерам, речь шла о реформах как во внешней, так и во внутренней политике, но их содержание и конечная цель не были ясны. Внутри высшего эшелона партийного аппарата шло противоборство между догматиками-сталинистами и сторонниками реформ.

Позднее Арбатов работал в Праге в журнале «Проблемы мира и социализма». Это был очень интересный журнал; я, например, как студент с большим интересом его читал, поскольку там высказывались явно неортодоксальные мысли, прежде всего представителями западноевропейских компартий. Тогда становились популярны идеи «еврокоммунизма», это было очень интересно.

В 1967 г. Георгий Аркадьевич Арбатов, который уже пользовался достаточно серьезным авторитетом, добился принятия решения в Политбюро о создании Института США и Канады АН СССР. Целью создания такого Института было, с одной стороны, изучение современной Америки, а  с другой – поиск путей договоренностей, компромиссов с Соединенными Штатами.

Решение о создании Института было принято ЦК в 1967  г., когда уже существовали ИМЭМО, Институт Латинской Америки. Поэтому нашему Институту, если считать от 1967 г., когда подписали решение, в 2022-м исполнилось 55 лет. Но фактически Арбатов подписал первый приказ в феврале 1968 г., так что Институт как таковой начал работать с февраля 1968-го.

Конечно, мы должны помнить о том, какую роль сыграл Георгий Аркадьевич Арбатов и созданный им Институт в прекращении первой холодной войны.

В тот период, во второй половине 60-х гг., и у нас, и в Штатах сохранялась память о Второй мировой войне, когда СССР и  США были союзниками, и было широко распространено мнение, что, если бы президентом был не Трумэн, а Франклин Рузвельт остался бы в живых, то и  холодной войны не было бы. Конечно, это не так, но многие так считали.

Холодная война определялась, в первую очередь, идеологическими противоречиями, идеологической несовместимостью Советского Союза и США. То есть идеологический фактор играл очень важную роль, при этом геополитическое и военное противостояние двух сверхдержав, оснащенных ракетно-ядерным оружием, конечно, придавало их противоборству глобальный характер.

Институт был создан через 20 лет после начала первой холодной войны, а еще примерно через четверть века она закончилась. Работа Георгия Аркадьевича и той команды, которую он собрал, конечно, отличалась, с одной стороны, очень четкой защитой интересов нашей страны, нашего народа, а с другой – пониманием необходимости принципиальной трансформации международных отношений, но также и осознанием необходимости изменений во внутренней политике нашей страны.

Именно в этой связи хочу напомнить, что, говоря о заслугах Георгия Аркадьевича в сфере международных отношений, нельзя не напомнить, что он был одним из глашатаев необходимости экономических и политических реформ в нашей стране.

Когда создавался Институт, на календаре был 1967 г., в разгаре была война во Вьетнаме, произошла Шестидневная война, когда мы привели свои ядерные силы в состояние боевой готовности, угрожая Израилю, чтобы Израиль остановил свое наступление. Затем – события в Чехословакии, а на советско-китайской границе – вооруженные столкновения.

Это был очень тяжелый период для советско-американских отношений. Казалось, что нет никаких перспектив их улучшения. Победа на выборах в 1968 г. Ричарда Никсона, которого считали ярым антисоветчиком, особенно вызвала крайне пессимистические и тревожные настроения.

Тем не менее Арбатов и его единомышленники помогли повернуть эту тенденцию вспять. Уже через несколько лет, в  1972 г. началась разрядка напряженности. Несмотря на  то что Соединенные Штаты начали бомбить Ханой, визит Ричарда Никсона в Москву не был отменен, и были подписаны Соглашение ОСВ-1 и Договор по ПРО, возникло ощущение, что холодная война может закончиться.

Уже тогда Институт и его эксперты начали играть важную роль. Созданный Арбатовым Институт, делая первые шаги, внес очень большой вклад в подготовку к разрядке международных отношений начала 70-х гг.

Первое поколение искановцев, конечно, было представлено такой яркой и важной фигурой, как Георгий Аркадьевич Арбатов, который не стал комплектовать Институт за счет старых советских идеологических работников, а формировал его за счет практиков, которые имели более реалистические представления о том, что происходит за рубежом, и даже в Соединенных Штатах. Двумя его самыми важными замами стали Виталий Владимирович Журкин, в январе 2023 г. отметивший свое 95-летие, и Евгений Сергеевич Шершнев, который отвечал за экономические исследования.

В Институте начали формироваться мощные направления исследований по внутренней политике. Отдел внутренней политики США курировал Валентин Сергеевич Зорин. Этот знаменитый советский тележурналист внес очень интересные коррективы в зарубежные репортажи, особенно из  Штатов. В  его телевизионных репортажах, конечно, присутствовал пропагандистский элемент, но, в отличие от стандартных подходов советской пропаганды, в целом он показывал в своих передачах многие реальные картинки американской жизни, которые не соответствовали пропагандистским стереотипам.

Валентин Сергеевич Зорин, регулярно ездивший в Штаты, часто выступал у нас на Ученом совете, и почти каждое свое выступление он начинал заявлением: «Все, что мы с вами думали о США, все оказалось неправильным».

По внутренней политике наиболее интересными экспертами были Игорь Александрович Геевский, занимавшийся расовыми проблемами Соединенных Штатов, и  Эдуард Александрович Иванян, позднее ставший автором «Энциклопедии российско-американских отношений XVIII—XX веков».

Идеологический сектор возглавлял замечательный философ Юрий Александрович Замошкин, который внес большой вклад в формирование социологической науки в нашей стране. В своих работах он исследовал роль либерализма и  консерватизма в американском обществе и опровергал пропагандистские клише об отсутствии разницы между двумя главными политическими партиями в США.

Исследования по внешней политике, так же, как и по  внутренней, в качестве замдиректора курировал Журкин. Отдел внешней политики возглавлял Генрих Александрович Трофименко, очень интересный человек. Он первым у  нас в  стране начал анализировать военную политику США, не с точки зрения «шарик налево – шарик направо», не как рассказ об агрессивных действиях США, а исследовал ее с применением политологических методов. В этом отделе наиболее интересными были три направления. Прежде всего назову сектор Ближнего Востока, который возглавлял Александр Константинович Кислов, куда я как раз и попал, поступив в аспирантуру. Кислов стал моим научным руководителем, причем совершенно блестящим – он муштровал меня с диссертацией, вычитывал буквально каждое слово и все подвергал критическому осмыслению.

Еще один сектор занимался Европой. Им руководил Юрий Павлович Давыдов. И, наконец, еще один сектор – Дальний Восток, Китай. Его возглавил Владимир Петрович Лукин. Вообще, Лукин находился в положении полудиссидента, он прежде работал в журнале «Проблемы мира и  социализма», где выступил с критикой братской помощи и ввода советских войск в Чехословакию и оказался на грани исключения из партии. Потом, уже в нашем Институте, он партбилет просто потерял, и его опять чуть не исключили. Именно он стал активно разрабатывать концепцию «треугольника» СССР–США–Китай.

Среди экономистов надо отметить специалиста по торговле Юрия Бобракова. В Институте был и сейчас остается отдел сельскохозяйственных исследований, этот отдел возглавлял Виктор Федорович Лищенко, отличавшийся ярым лоббизмом производства сои в Советском Союзе, а затем Борис Абрамович Черняков.

Был создан также отдел управления, который разрабатывал внедрение в советскую практику американских методов менеджмента, его возглавлял Борис Захарович Мильнер, а потом Леонид Иванович Евенко. Этот отдел сыграл очень большую роль в реализации проекта строительства «КАМАЗа», автомобильного завода грузовиков, который создавался вместе с «Фордом».

Канадское направление возглавляли Сергей Федорович Молочков и Леон Александрович Баграмов. Благодаря их активности в 1973 г. Институт США был переименован в Институт США и Канады. Дело в том, что канадцы обижались, что единственная в Советском Союзе исследовательская группа по Канаде находится в рамках Института США, а, как всем известно, они очень не любят быть «младшими братьями».

Отдел военно-политических исследований долгое время возглавлял генерал-лейтенант Михаил Абрамович Мильштейн, человек с очень специфической судьбой. Он был беспризорником, детдомовцем. В 30-е гг. стал резидентом ГРУ в Америке, работал и в Нью-Йорке, и в Калифорнии. Потом он вернулся в  Советский Союз, не был расстрелян, как очень многие зарубежные агенты НКВД и ГРУ, продолжал работать, и, когда фашисты напали на СССР, полковник Мильштейн стал начальником разведки Западного фронта, которым командовал Жуков. Он рассказывал, что каждый раз, когда ходил к  Жукову для доклада обстановки, гадал – расстреляет его Жуков или нет. Потом он опять вернулся в ГРУ, и об этом периоде его работы в оккупированной Европе он сам мало что рассказывал. Он работал с «Красной капеллой», составившей известную часть советской  разведывательной сети в Швейцарии, Германии и во Франции.

После войны Мильштейн заведовал кафедрой стратегической разведки Академии Генштаба. Вообще, немало из тех, кто пришел в Институт, имели в прошлом связи с внешней разведкой, КГБ или ГРУ.

Главным редактором нашего журнала «США & Канада: экономика, политика, идеология» был Валентин Михайлович Бережков, весьма известная личность. Во время войны Бережков был личным переводчиком И.В. Сталина, а также В.М. Молотова во время его поездки в конце 1940 г. в Берлин, а потом переводил и на трехстороннем саммите в 1943 г. в Тегеране. Потом В.М. Бережков ушел работать в МИД, а  когда был создан наш Институт, он стал главным редактором нашего журнала «США и Канада: экономика, политика, идеология», который был очень популярен и подписаться на него было трудно, поскольку многих в Советском Союзе интересовало, что же реально происходит в США. Наш журнал, где пропагандистские клише, хотя и присутствовали, но не определяли содержание статей, шел буквально нарасхват. Очень большой интерес вызывала и серия монографий, которые выпускал наш Институт.

Потом В.М. Бережков стал представителем Института в Посольстве СССР в США. Я сменил его на этой должности в 1984 г.

Надо сказать, что вплоть до развала СССР почти все связи с  США шли через наш Институт. Помимо официального уровня – все то, что называется second track: разнообразные визиты экспертов, сенаторов. Все шло через наш Институт, мы были как «бутылочное горлышко».

Например, Георгий Аркадьевич Арбатов добился выдачи визы находившемуся в «черном списке» Джорджу Кеннану, автору доктрины сдерживания СССР. Я был назначен его сопровождающим, ездил вместе с ним в Ленинград, где он интересовался в Пушкинском доме документами российской внешней политики XIX в. Кеннан меня поразил своими глубочайшими знаниями о России. Кроме того, он утверждал, что его идея политического сдерживания (containment) была искажена и  подменена милитаристской доктриной ядерного сдерживания (deterrence).

В 70-е гг. я по поручению Арбатова занимался какое-то время нашими космонавтами и американскими астронавтами. Это происходило как раз тогда, когда начинали готовить проект «Союз-Аполлон». Осталось много хороших воспоминаний о Германе Титове, Алексее Леонове, Виталии Севастьянове, Валерии Рюмине. В том числе я и с астронавтами поддерживал отношения – с Майком Коллинзом и Юджином Олдричем.

В 1982 г. знаменитый протестантский проповедник Билли Грэм приехал по приглашению Арбатова в Советский Союз. У  нас не было специалиста по религиозным вопросам, но Георгий Аркадьевич меня сделал сопровождающим, хоть я и атеист в третьем поколении. В результате я приобрел интересный опыт, хотя, конечно, были неожиданные эпизоды. Тогда главным собором РПЦ являлась Елоховская церковь. Как раз дело было на Пасху или незадолго до нее. В общем, Патриарх пригласил Билли Грэма на торжественный обед, куда и я попал в качестве переводчика. Но кроме Билли Грэма там присутствовали еще шесть православных патриархов (константинопольский, антиохийский, греческий, иерусалимский, александрийский, сербский), т.е. был у  меня уникальный опыт, когда я ел и пил с семью патриархами Православной церкви, а также с Билли Грэмом. Поскольку был пост, ничего жирного есть нельзя было, поэтому патриарх сам взялся показывать, что черную икру надо намазывать на огурец.

Должен сказать, что в разные периоды по-разному развивались отношения Георгия Аркадьевича и нашего Института с властью.

Хочу напомнить, что влияние Арбатова в значительной степени объяснялось тем, что он немало проработал в аппарате ЦК  КПСС, в так называемой группе политических консультантов, он был самым первым руководителем этой группы. Туда входил целый ряд людей, которые отличались критическим отношением к тому догматическому наследию, которое сохранялось в нашей стране в постсталинский период. Особо я бы отметил роль Георгия Аркадьевича в продвижении идей контроля над вооружениями, в результате чего разоруженческий лозунг превратился из лозунга в  реальные практические договоренности, которые привели к очень существенному сокращению ядерных сил, по существу – к завершению гонки ядерных вооружений. Но и  в  сфере обычных вооружений тоже произошли очень серьезные изменения.

Естественно, эта работа наталкивалась на ожесточенное сопротивление со стороны бюрократии, прикрывавшейся марксистско-ленинскими догмами. Его чуть ли ни открыто обвиняли в том, что он является агентом ЦРУ и «Моссада». Но  Арбатов великолепно владел политическими приемами, позволявшими ему в условиях командно-административной системы парировать нападки и отстаивать свои позиции. Естественно, успехи Арбатова перемежались с неудачами. Тем  не менее он настойчиво стремился проводить свои линию и  никогда не разворачивался на 180 градусов, хотя и шел иногда на какие-то компромиссы.

С этой точки зрения, Арбатов был в какой-то мере «шестидесятником», который в 70–80-е гг. смог получить возможность хотя бы частично осуществить свои идеи.

Георгий Аркадьевич никогда не был диссидентом-антикоммунистом. Как мне кажется, он всегда придерживался полученных им в молодости взглядов, оставался человеком советской системы, однако отвергал сталинизм и массовые репрессии. Он жил по правилам, установленным системой, прекрасно знал, за какие рамки нельзя заходить публично. Но внутри этих рамок он выделялся больше, чем кто-либо другой. Он избирался членом ЦК КПСС, депутатом Верховного Совета СССР, стал член-корреспондентом, а затем академиком.

Свою роль сыграло и то обстоятельство, что Георгий Аркадьевич целый ряд лет проработал в ЦК КПСС у  Ю.В.  Андропова и пользовался его доверием и поддержкой. Личные связи с Андроповым и Л.И. Брежневым, несомненно, играли свою роль в карьере Арбатова. Это давало ему возможность хотя бы частично делать в своем Институте то, что в  Советском Союзе можно было делать только «на грани фола».

У Арбатова были очень тесные связи с помощниками Генерального секретаря ЦК КПСС – с А.М. Александровым-Агентовым при Л.И. Брежневе и с А.С. Черняевым при М.С.  Горбачеве. Брежнев время от времени собирал людей типа Арбатова, Федора Бурлацкого, Александра Бовина (он  тоже был членом группы политических консультантов) и  слушал. Это качество Брежнева следует отметить, поскольку мало кто знал, что он умеет и слушать, и слышать, и воспринимать, конечно, далеко не все, но какие-то вещи он «проглатывал» и брал потом на вооружение.

Что же касается отношений Л.И. Брежнева с Г.А. Арбатовым, то в директорском кабинете Института до сих пор стоит большой стол из кабинета Брежнева. Когда-то Институт начинался на пустом месте, в необжитом и необорудованном здании, куда явились первые сотрудники, и  Брежнев отдал свой старый длинный стол из собственного кабинета Арбатову.

Влияние Института было серьезным, но возникали проблемы. И в первую очередь, когда в 70-е гг. советское руководство истолковало американское поражение во Вьетнаме как окончательную победу мирового революционного процесса, и  начались «приключения» в Анголе, Мозамбике, Йемене, и кончилось это дело Афганистаном. Институт и Арбатов, конечно, выступали против авантюристских действий. Когда было принято решение о вводе войск в  Афганистан, Арбатов после инфаркта лежал в больнице. Но, даже если бы он не был в больнице, ему вряд ли удалось бы остановить Брежнева.

Георгий Аркадьевич Арбатов договорился с А.А. Громыко о  предоставлении нашим молодым сотрудникам двух мест стажеров в Посольстве СССР в Вашингтоне и двух мест в советской миссии при ООН в Нью-Йорке. Я поступил в  аспирантуру в 1971 г., а в 1973-м, уже окончив первый год аспирантуры, уехал на год в Нью-Йорк.

У Арбатова имелась также договоренность, что в  Посольстве СССР будет постоянный представитель Института, который имел бы дипломатический паспорт и  занимал  бы должность первого секретаря. Не самая высокая, но и не низкая должность. Я стал первым из молодого поколения институтских сотрудников, кто туда приехал в качестве представителя в  1984 г., в очень напряженный момент в советско-американских отношениях.

В Вашингтоне я работал на Институт, на Арбатова, организовывал его приезды. Моей задачей было поддержание контактов с научно-политическим сообществом США.

Арбатов сумел наладить уникальные связи с ключевыми деятелями этой элиты США. Иногда эти контакты поощрялись американскими властями, но были и случаи недовольства. В начале 80-х гг. администрация Рональда Рейгана отказала Георгию Аркадьевичу в выдаче визы.

Весной 1985 г. американцы наконец-то дали визу Арбатову. Я договорился о встрече Арбатова с Джорджем Бушем-старшим, вице-президентом у Рейгана. Тут произошла забавная история. Нас запускают в кабинет, а на столе у Буша-старшего огромная стопка карикатур на Рейгана из советских газет. Арбатов начал говорить, что Горбачев хочет нормализации советско-американских отношений. А  Буш в ответ берет вырезку с карикатурой и начинает ругать карикатуристов. Потом берет следующую карикатуру, потом еще. И так продолжалось минут тридцать; Буш показывает карикатуры и жалуется. Только когда карикатуры кончились, начался серьезный разговор. При этом вице-президент все время доставал из большой плошки мармеладки «джели-бинс», которые были любимым лакомством Рейгана, и кормил ими Арбатова и меня.

Вдруг без стука открывается дверь и входит лохматый молодой человек в дырявых джинсах. «А это мой младший сын-футболист». Так мы познакомились с Джорджем Бушем-младшим, который как раз купил футбольную команду в  Техасе. Кто бы мог подумать, что через 15 лет он станет президентом США…

В начале 80-х гг. работала комиссия Улофа Пальме, и в ней очень активную роль играли Арбатов и Мильштейн. Тогда возникли идеи common security – «общей безопасности», которые разрабатывала комиссия Пальме, они потом сыграли очень важную роль во внешней политике Горбачева и возникновении концепции так называемого «нового мышления».

После того как к власти пришел М.С. Горбачев, активизировались регулярные встречи Пагуошской конференции, Дартмутской конференции, СИСАК и целого ряда других форумов. Я участвовал во всем этом как организатор, ну и потихоньку стал выступать в качестве эксперта, поскольку, общаясь с  людьми такого уровня, слушая их, я, так сказать «наматывал на ус» и со временем понял, что «не боги горшки обжигают», и что я могу тоже высказать свое мнение.

С американской стороны в диалоге по «второму треку» участвовали ведущие политические эксперты и ученые: Генри Киссинджер, Брент Скоукрофт, Уильям Перри, Маршалл Шульман, Грэм Эллисон, Роберт Легвольд, Лесли Гелб, Мадлен Олбрайт, Карл Саган, Ричард Гарвин, Фрэнк фон Хиппель. Конгресс был представлен сенаторами: демократами Тедом Кеннеди, Сэмом Нанном, Альбертом Гором, республиканцами Марком Хэтфилдом и Ричардом Лугаром. Участвовал также председатель Комитета по делам вооруженных сил Палаты представителей Лес Эспин. Были и  «молодые звезды»: Кондолиза Райс, Эштон Картер, Роза Готемёллер, Сьюзан Эйзенхауэр.

С нашей стороны в этих встречах участвовали Георгий Аркадьевич Арбатов (председатель), Евгений Максимович Примаков, Виталий Владимирович Журкин, Евгений Павлович Велихов, Роальд Зианурович Сагдеев, Андрей Афанасьевич Кокошин, Анатолий Андреевич Громыко, Михаил Абрамович Мильштейн и другие выдающиеся эксперты.

Помимо Академии наук СССР в диалог был вовлечен созданный в 1983 г. Комитет советских ученых в защиту мира, против ядерной угрозы. С американской стороны это были СИСАК, Ассоциация контроля над вооружениями, Институт Брукингса, Фонд Карнеги, Федерация американских ученых, Ассоциация озабоченных ученых, Гарвардский и Колумбийский университеты. Этот опыт было бы полезно учесть теперь, когда режим контроля над вооружениями оказался на грани полного развала.

Надо напомнить, что Советский Союз предпринимал не  только военные контрмеры по преодолению ПРО (ассиметричный ответ), но и вел активный научно-политический диалог по «второму треку». Существовало и массовое антиядерное движение в США и Европе, распространился страх по поводу «ядерной зимы»

«Второй трек» позволил провести подготовку возобновления прерванных по вине администрации Рейгана официальных переговоров по контролю над вооружениями. Контакты экспертов позволили достичь договоренности о «трех корзинах» в переговорах – стратегических наступательных вооружениях, ракетах средней дальности и противоракетной обороне.

И при активном участии нашего Института в 1987 г. был заключен Договор по ракетам средней и меньшей дальности, который действовал до 2019 г. Затем были подписаны Договор СНВ-1 (1991), Договор СНВ-2 (1992) и Договор СНВ-3 (2012). Договор по ПРО удалось сохранить до 2002 г., мы выиграли 25 лет.

Поэтому так важны научно-политические контакты.

Я назвал имена отцов-основателей Института, и именно эта команда, которую создал Арбатов, сыграла очень большую роль в подготовке первой разрядки 1972 г.

Поколение американистов, к которому я принадлежу, были людьми, поступившими в аспирантуру, образованную очень быстро после создания Института. И здесь надо упомянуть целый ряд ярких имен, таких как Андрей Кокошин, который стал аспирантом первого набора, Анатолий Уткин, Юрий Мамедов, Виктор Супян, Сергей Плеханов, Владимир Печатнов, Василий Соколов, Александр Коновалов, Сергей Ознобищев, Михаил Герасев, Валерий Мазинг. Я тоже относился к этой группе.

Это молодое поколение росло в условиях очень интересных дружеских дискуссий, которые у нас проходили в Институте. Вот этим Институт сразу отличался от всех других советских учреждений, а, может, даже от ИМЭМО, поскольку у нас постоянно шли споры по самым разным вопросам, по которым вроде существовала пропагандистская установка, но ее отнюдь не всегда принимали к исполнению, спорили о том, правильно это или неправильно.

И были две формальных и неформальных площадки для этих споров. Одной был институтский буфет, где постоянно шли многочасовые споры по самым разным вопросам, – просто обед не был обедом, если о чем-нибудь не начинали спорить. Например, после поражения США во Вьетнаме появились так называемые boat peоple, это те люди из Южного Вьетнама, кто работали с американцами и бежали на лодках, и  в Южно-Китайском море их американцы подбирали и потом везли в Штаты. И вот шли споры: надо этих boat peоple клеймить как наймитов американских или надо признать, что не от хорошей жизни они вынуждены бежать из свой страны, спасаясь от репрессий.

Второй площадкой была стандартная в советские времена форма политпросвета, когда на партийных собраниях шли острейшие дискуссии, и не только члены партии участвовали в них, но и молодые ребята вроде меня, которые были просто комсомольцами и беспартийными. И эта была колоссальнейшая школа.

В 1987 г. ситуация с развитием перестройки обострялась, и это касалось не только внутренней политики, где началось острое противостояние между сторонниками реформ и их противниками.

Наш Институт играл важную роль в продвижении идей реформ, особенный вес имели выступления Георгия Аркадьевича Арбатова и Николая Петровича Шмелева, очень крупного экономиста, который в нашем Институте был заведующим отделом. Он позднее ушел в Институт Европы. В 1989 г. было принято решение о создании этого Института, который возглавил Журкин, бывший первым замом у нас в Институте, и следом туда же ушел Шмелев в качестве заместителя директора, где потом стал директором.

Острой была борьба в сфере внешней политики. Ключевой проблемой являлась война в Афганистане и вывод наших войск, с чем Горбачев был согласен, но столкнулся с  очень большим сопротивлением в политической элите. И война затянулась еще на несколько лет.

Однако главным приоритетом все-таки было предотвращение ядерной войны, проблемы контроля над вооружениями. Центральную роль играли переговоры по договору СНВ-1. Я к этому времени после возращения из Вашингтона был назначен заведующим отделом военно-политических исследований, который раньше возглавлял Мильштейн, потом Алексей Михайлович Васильев. В этот период, в  конце 80-х гг., несколько сотрудников Института были переведены в МИД, в том числе В.П. Лукин, А.М. Васильев, Г.Э. Мамедов, А.Н.  Дарчиев. А.А.  Кокошин в начале 1992 г. был назначен первым заместителем министра обороны, а он тогда считался среди гражданских самым большим специалистом по военным делам.

Лукин очень быстро стал председателем Комитета по международным делам Верховного Совета РСФСР. Потом Ельцин вдруг назначил Лукина послом России в Вашингтоне.

До этого у нас часто на полставки работали сотрудники МИДа, здесь дипломаты защищали свои диссертации. Например, Владимир Федорович Петровский, представитель в ООН, а до этого – советник-посланник у Анатолия Федоровича Добрынина в Вашингтоне.

К сожалению, начался почти открытый конфликт между Арбатовым и Министерством обороны. До этого, в общем-то, отношения были вполне приличные, не всегда, естественно, любое бюрократическое ведомство не любит, когда кто-то еще дает советы, тем более, если они расходятся с мнением этого самого ведомства. Д.Т. Язов, который был министром обороны, относился к Арбатову с почтением как к фронтовику, и  перед тем как Язов поехал в Штаты, что было беспрецедентным шагом, он приходил в Институт посоветоваться с Арбатовым, а я как завотделом его встречал, но при разговоре тет-а-тет не присутствовал.

Но Арбатов стал публично критиковать Минобороны за явное преувеличение военной угрозы со стороны США и  НАТО. Здесь произошел эпизод с авианосцем. Обычно по  такого рода вопросам я писал для Арбатова «болванку», но он сам опытной рукой ее редактировал и препарировал, и  выступал на основе такого рода заготовок. Он заявил, что у  США только 13 авианосцев, а Минобороны считало, что их 20 с лишним, поскольку к этой категории приплюсовывали и вертолетоносцы. На самом деле у американцев было не 13, а 14 авианосцев, и на Арбатова обрушился шквал критики и  обвинений, и это стало таким поворотным пунктом. Я  тогда ему рассказал, что на самом деле у Штатов 14 авианосцев, но один постоянно проходит текущий ремонт, поэтому на активной службе находятся только 13.

И второй момент, связанный с грядущим распадом Советского Союза. Развал СССР мог сопровождаться гражданской войной, учитывая наличие разного рода споров между союзными республиками и автономными республиками, так что не  только союзными. Я понимал, что не  в  моих силах повлиять на ход истории и предотвратить распад Советского Союза, но надо было предотвратить ядерную гражданскую войну. Необходимо было сделать так, чтобы ядерное оружие СССР осталось бы только в России, чтобы предотвратить ядерный вариант конфликта между Россией и Украиной, между Арменией и Азербайджаном, которые к этому времени уже практически вели военные действия в Нагорном Карабахе.

На Украине тогда было 176 МБР с 10 РГЧ, и это означало, что на Украине больше ядерных стратегических вооружений, чем сегодня у России и у США по нынешнему Договору СНВ. Плюс еще несколько тысяч тактических ядерных зарядов. То есть, если бы Украина сохранила это ядерное оружие, то она мгновенно становилась бы третьей ядерной державой мира, хотя в это время вызванные Чернобыльским синдромом антиядерные эмоции на Украине были очень сильны.

Позднее все это выразилось в подписании договоров СНВ-1 и СНВ-2, которые позволили лишить Украину МБР с РГЧ, и в знаменитую речь Джорджа Буша в Киеве, в которой он прямо осудил украинский сепаратизм. Тогда руководители США выступали против раздела ядерного арсенала СССР между республиками.

Сейчас об этом забыли, но США в то время хотели, чтобы Россия была единственным наследником ядерного арсенала СССР, и способствовали вывозу его из Украины. Происходило противоположное тому, что существует сегодня.

Кокошин, конечно, очень себя активно вел. И он одно время претендовал на роль будущего министра обороны России. Но министром стал генерал Грачев, а Кокошин был у него первым замом, а позднее стал секретарем Совета Безопасности.

Осенью 1991 г. Арбатов назначил меня заместителем директора вместо Кокошина. После этого я погряз в  административно-хозяйственной деятельности. Арбатов к  тому времени стал конфликтовать с ельцинским окружением и, в первую очередь, критиковать экономические реформы Гайдара и Чубайса с его ваучером.

В начале 90-х гг. как официальные, так и неофициальные российско-американские контакты все больше и  больше пошли мимо Института, особенно по линии российского бизнеса. Это касается не только нас, но и ИМЭМО в очень большой степени. Понятно, что такую роль, которую Институт играл в советские времена, роль «бутылочного горлышка», уже играть было нельзя. Каждый считает себя экспертом по футболу, а теперь каждый стал считать себя еще и экспертом по Америке.

Георгий Аркадьевич критиковал многие аспекты постсоветской внутренней и внешней политики. Это касалось и  реформ Е.Т. Гайдара, А.Б. Чубайса, и политики А.  Козырева, но голос его не был услышан. В общем-то, тенденция, которая наблюдается за последние тридцать лет, показывает значительное уменьшение влияния экспертного сообщества на принятие решений. В советские времена те записки, которые писали Георгий Аркадьевич и сотрудники нашего Института, через помощников Генерального секретаря ЦК КПСС – Александрова-Агентова и Черняева  – поступали к главным руководителям нашей страны  – Брежневу и Горбачеву, а сегодня складывается такое впечатление, что «пирамида» где-то обрывается на пути от экспертного анализа и на самый верх. Анализ, который проводится экспертами, не доходит до верха, и те предложения, которые делаются, не доходят.

В 1995 г. истек четвертый срок директорства Арбатова. Но бюрократические правила сделали невозможными перевыборы Арбатова на очередной срок, которые он, как и прежде, без труда бы выиграл.

Георгий Аркадьевич чувствовал, что он сделал не все, что мог. Он не хотел уходить с должности директора ИСКРАН, чувствуя себя вполне способным продолжать полноценную работу.

Но он не стал обычным пенсионером. Научившись работать на компьютере, что было непросто, он написал несколько книг мемуаров, выступал со статьями, давал интервью. Георгий Аркадьевич жестко критиковал псевдо-профессионалов в СМИ и во власти, осуществлявших контрпродуктивные реформы в экономике и внешней политике. К сожалению, его голос не был услышан. Эта невостребованность со стороны новых властей была для него тяжелой болью на протяжении всех оставшихся 15 лет жизни.

Тридцать с лишним лет назад Арбатов заявил американцам: «Мы лишили вас врага». И, действительно, согласно опросам Гэллапа, в 1990 г. более 60 процентов американцев считали Россию дружественной страной. Сегодня этого мнения придерживаются менее 10 процентов. Схожий процесс произошел и у нас. Видимо, потребуется немало лет, чтобы эта ситуация изменилась.

Новая холодная война началась в 2014 г., шла она по нарастающей, и «специальная военная операция» придала новой холодной войне особые качества. Не видно никаких перспектив прекращения этой новой холодной войны. В таких условиях, на мой взгляд, научному сообществу стоит очень серьезно задуматься: как не допустить дальнейшего обострения отношений, которое может обернуться «горячей» войной, а «горячая» война между Россией и США – это ядерная война, и это на  самом деле Третья мировая – ограниченной ядерной войны не будет. Задача заключается в  том, чтобы стабилизировать политические и экономические отношения и остановить гонку вооружений.

Надо помнить уроки Арбатова и его сподвижников.

Лучший отец и друг

А.Г. Арбатов

Наверное, писать о Георгии Аркадьевиче Арбатове мне труднее всех именно потому, что он мой отец. Вполне понятно, что я не могу быть объективным в своих воспоминаниях и оценках. Естественно, для многих собственный отец – самый лучший. Но, глядя вокруг, я не могу найти примеров таких близких отношений отцов и детей, как у нас. Наши судьбы были неразрывно связаны, можно сказать, это была единая судьба. Мы были не  просто ближайшими родственниками, но и верными друзьями, взаимными советчиками по самым деликатным вопросам, а в течение нескольких десятилетий – профессиональными коллегами и политическими соратниками.

Он был невероятно многогранной натурой, и все стороны его жизни и деятельности просто невозможно раскрыть в одной статье. Поэтому о его политической роли и научных достижениях, о его качествах создателя Института, начальника, коллеги и товарища, наверное, лучше скажут другие люди. По той же причине я не вспоминаю в этой статье многих коллег отца по  Институту США и Канады, которые сыграли большую роль в его жизни, а некоторые стали и моими друзьями. Я очень благодарен им за память об отце и надеюсь, что они простят меня за это упущение.

Мои воспоминания – это не всеобъемлющая биографическая повесть, а лишь несколько штрихов к портрету очень близкого мне человека, так сказать, с семейного угла зрения.

Заветы по умолчанию

Нам с отцом очень повезло. Он прожил большую и относительно долгую жизнь (умер на 88-м году), и на протяжении наибольшей ее части (а точнее – 59 лет) мы были вместе, даже находясь на большом расстоянии по служебной надобности. Несомненно, он больше всех повлиял на мой характер, взгляды и ценности, хотя никогда не делал это напрямую. Может быть, он даже и не ставил перед собой такой задачи, а просто жил, работал и строил отношения с другими людьми, организациями и государствами и тем самым ненавязчиво подавал мне пример.

Это, конечно, не значит, что я стал его копией. Мы были очень разными по характеру, привычкам и, разумеется, по жизненному опыту, политической и научной роли в своей стране и за рубежом, иногда расходились во мнениях и нередко спорили.

Наверное, главная нравственная норма, которую он в меня вкладывал с детства, причем не прямо, а косвенно – в ходе разговоров, оценки других людей и событий, – состоит в том, что человек ценится не тем, кто его родители и каков его должностной и имущественный статус, а тем, что он сам непосредственно из себя представляет. Хорошо, когда родители поддерживают, но каждый должен сам доказать свою ценность в профессиональном и человеческом отношениях. Отец, конечно, очень мне помогал, гордился моими успехами и огорчался неудачам, но всегда исходил из того, что я сам должен доказать, чего я стою. Так же нужно относиться к другим: не по социальному происхождению, национальности или месту рождения и жительства, а исключительно по личным достоинствам.

Сколько я его помню, отец всегда был перегружен делами, и я понял, что для того, чтобы чего-то добиться в жизни, нужно очень много работать и лучше всего – последовательно. В этом смысле мне повезло. У меня всю жизнь в  основном был один и тот же жанр – научные исследования в сфере международной безопасности, гонки вооружений и их ограничения. Своей теме я посвятил почти полвека: от первых курсовых работ и  до избрания академиком Общим собранием Академии наук в  2011  г. по тематике «Международная безопасность и стратегическая стабильность». Когда огласили итоги голосования, моя первая мысль была: «Как жаль, что отец всего год не дожил до этого, вот бы он гордился…» И дома, отмечая это событие, первый тост подняли за него.

Еще своим примером он учил меня выстраивать общественную линию жизни: не «лезть на рожон», но хранить верность своим политическим, профессиональным и нравственным принципам, а в критических ситуациях не «прогибаться», невзирая на риск и ущерб. Он не раз говорил, что репутация – это самое важное в научной и политической биографии, ее приходится строить всю жизнь, но можно потерять за один день.

Политика

Если говорить о политических воззрениях, то в советские времена Георгий Аркадьевич не был диссидентом, хотя с уважением относился к мужеству тех, кто открыто бросал вызов системе. Но сам он был «человеком системы», и именно так называлась одна из самых известных его книг. Он стремился использовать сложившиеся правила игры, чтобы изнутри сделать эту систему лучше, чтобы реально, а  не  на словах повернуть ее к нуждам людей и цивилизованным нравственным и политическим нормам.

При этом с ходом времени взгляды отца претерпевали постепенную и болезненную трансформацию. Он начинал свою взрослую жизнь как искренне верящий коммунист (в партию вступил на фронте). Однако то, чему он еще раньше стал свидетелем как школьник в 1937-м и в другие страшные годы, арест и тюремное заключение его отца, увиденное им на войне, подлые и жестокие массовые репрессии после Победы – все это посеяло в его душе первые глубокие сомнения в совместимости коммунистической идеологии и практики с человеческой моралью.

Первое разрешение этих противоречий дал XX съезд КПСС, состоявшийся в 1956 г. Идея состояла в том, что Ленин начал все правильно, но Сталин отошел от верного курса и извратил теорию и практику истинного марксизма. Георгий Аркадьевич со всей душой в своей профессиональной деятельности влился в ряды «шестидесятников», т.е. коммунистов-идеалистов, отстаивавших то, что потом Михаил Горбачев назовет «социализмом с человеческим лицом».

Поднимаясь все выше по научной и политической лестнице, он искренне верил, что коммунизм в своем практическом воплощении не должен преступать общечеловеческие нравственные нормы и что такое разграничение можно претворить в жизнь. (Недаром Юрий Андропов, к которому он долго был очень близок, как-то сказал: «Юра Арбатов, конечно, коммунист, но все-таки не большевик».)

Тяжелый удар по философии Арбатова нанесло подавление «Пражской весны» 1968 г., а окончательно ее добило вторжение СССР в Афганистан десятилетие спустя. Коммунистические идеалы оказались фиговым листком для прикрытия подавления свободы в своей стране и империалистического управления подчиненными государствами, осуществления геополитической военной экспансии вовне. В конечном итоге этот курс подорвал силы советской империи и привел ее к развалу, как до нее – царскую Россию и десятки других империй на  протяжении известных нам тысяч лет. Скорее всего, эта парадигма сохранится и в будущем.

Под воздействием своего политического опыта и широких контактов, знаний об окружающем мире Георгий Аркадьевич сначала проникся идеологией еврокоммунизма, а потом стал стопроцентным социал-демократом. После провала путча в 1991 г. он как убежденный социал-демократ перешел в жесткую оппозицию разрушительным реформам Бориса Ельцина. По поводу их огромных экономических и  политических издержек он с сарказмом говорил: «До чего дожили – коммунисты говорят правду!»

Так же тяжело отец переживал распад СССР, хотя не  думал, что это была самая большая трагедия XX в., по  сравнению с  двумя мировыми войнами, революцией и  Гражданской войной в России, массовыми жертвами сталинизма и фашизма. К  тому же Георгию Аркадьевичу было очевидно, что советская оторванная от реальности идеология и основанные на ней экономика, политический строй, имперская система себя изжили и были исторически обречены. Но он считал, что если бы не  путч 1991 г. и если бы вокруг Ельцина были другие люди, то децентрализацию унитарного государства и экономические реформы можно было бы провести гораздо более продуманно, поэтапно и с меньшими потерями для народа. Их последствия в виде лавины идейно-политического отката мы видим в настоящее время.

Контакты с властью

Отношения Георгия Аркадьевича с начальством, когда он в 1960-е гг. поднялся близко к уровню государственных руководителей, складывались негладко. С каждым из них эти отношения прошли один и тот же цикл. Начиная с Леонида Брежнева и заканчивая Борисом Ельциным, поначалу лидеры активно привлекали отца в качестве советника, а подчас и посланника по особым поручениям, когда этого требовала международная обстановка. Приходя к власти, каждый лидер был заинтересован в более или менее трезвой оценке внутренней и внешней обстановки и нетривиальных предложениях по расчистке завалов, доставшихся ему от предшественника. На этот счет у отца всегда имелись продуманные идеи, выношенные им самим и вместе с соратниками.

Но спустя несколько лет, по мере накопления ошибок и издержек политики очередного лидера, тому становилось неприятно получать критические оценки теперь уже своих собственных решений. К тому же в условиях авторитарной системы власти руководитель неизбежно обрастал угодливыми царедворцами, которые делали свою карьеру на подхалимаже и тем самым внушали начальнику представление о его выдающихся способностях и достижениях, постепенно изолируя его от несогласных, объявляя последних врагами и погружая начальство в виртуальный мир, альтернативный реальности. Тогда Арбатов становился не ко двору, и его отстраняли – когда «тихой сапой» (при Брежневе, Горбачеве, Ельцине), а иногда и с резкой отповедью (при Андропове).

Когда такой момент подходит, перед прогрессивными советниками лидера встает судьбоносная дилемма: «гнуть свою линию» с риском попасть в опалу – или смолчать и  приспособиться, сохранив статус близости к олимпу. Мой отец раз за разом, при всех руководителях, выбирал первое и  попадал в немилость. Многие его коллеги, друзья и ученики выбирали второе, оправдывая себя тем, что, сохранив свое положение, они будут иметь возможность и дальше оказывать на власть позитивное влияние. Но это зачастую было самообманом: как говорится, коготок увяз – всей птичке пропасть. После перехода определенной черты в таких отношениях цели и средства меняются местами. Близость к власти становится самоцелью, а взаимодействие с ней – средством, и тогда возможность позитивного влияния сходит на нет.

Для него правило отношений с великими мира сего состояло в том, что, если начальство проявляло интерес к  его знаниям и  предложениям, он никогда не отказывался. Как бы негативно отец ни относился к политике руководства, он использовал любую возможность, чтобы сделать ее лучше. Но когда его идеи были не нужны, он никогда не  напрашивался со своими услугами и, тем более, не приспосабливался к порочному курсу ради того, чтобы его поманили пальцем. Он знал немало тех, кто так делали, теряли свое достоинство и разрушали репутацию, их не уважали ни бывшие соратники, ни противники, ни  власть, даже если жаловала показными почестями. Они на деле не были способны принести хоть какую-то пользу и перечеркивали даже прежние заслуги, если таковые имели место.

Больше всего отец ненавидел не тех, кто изначально были его политическими врагами – убежденными сталинистами, националистами или милитаристами. Он сильнее всего презирал как маститых, так и молодых «перевертышей», которые при Горбачеве были сподвижниками «перестройки», «гласности» и «нового политического мышления». При Ельцине они стали суперлибералами и ударниками «великой стройки капитализма» по рецептам Запада (недостатки и пороки которого отец знал не понаслышке). А при Путине сделались воинствующими державниками и радетелями традиционных скреп (типа «самодержавие – православие –народность» заодно с крепостным правом). Георгий Аркадьевич никогда не понимал загадочной философии особого «евразийского пути» России, считая, что она подменяет географической картой для средней школы (Россия в центре Евразии и всего мира) понимание глубинных экономических, идеологических и  военно-политических движущих сил мировой политики. По этому поводу он шутил: «Под заумными геополитическими теориями кроется простая суть: постсоветская номенклатура хочет жить, как в Европе, а управлять, как в Азии».

Когда президентом был выбран Владимир Путин, отец уже фактически отошел от дел, был почетным директором Института США и Канады и не принимал активного участия в политике, чего и здоровье не позволяло. Прямой контакт с высшим руководством произошел лишь однажды, когда в 2003 г. по случаю 80-летия ему был вручен орден «За заслуги перед Отечеством» III степени. Отец тогда шутил: «То ли мои заслуги третьей степени, то ли Отечество третьей степени?» Он со школьной парты в 18 лет ушел на фронт, всю дальнейшую жизнь посвятил безопасности и процветанию своей Родины. Но он всегда с юмором относился к проявлениям «ярмарки тщеславия» и  говорил, что о заслугах человека, особенно в нашей стране, судят не по государственным наградам, а по его делам.

Сейчас я задаюсь вопросом: как бы отец воспринял конфликт на Украине и вокруг нее. Думаю, в самом страшном сне отец не мог бы представить себе всего случившегося за последний год. Он начал взрослую жизнь на фронтах войны с фашизмом, после этого посвятил свою деятельность борьбе против наследия сталинизма и милитаризма, за предотвращение ядерной катастрофы, прекращение холодной войны и гонки вооружений. Происходящее сейчас он воспринял бы как крушение дела всей своей жизни. Несомненно, украинская эпопея стала бы для него и тяжелой трагедией личного характера. Он сам родом из Херсона, там жили все родственники по линии его матери, и теперь этот цветущий и уютный город подвергся грабежам и артобстрелам. В 1943 г. он в звании артиллерийского капитана с передовыми частями Красной армии освобождал Левобережную Украину и увидел ее маленькие городки, прославленные гоголевской классикой. Ныне эта область снова стала ареной жестоких боев и массовых человеческих жертв. В ноябре 1943 г. перед штурмом Киева он с разведчиками дважды форсировал Днепр  – южнее города Канев, а потом под Черкассами – с задачей выбора плацдарма для батарей своих «катюш». Потом он ездил на встречи с однополчанами в Черкассы и получил звание почетного гражданина города. Сейчас названия этих населенных пунктов прозвучали в сводках специальной военной операции, а реактивная и ствольная артиллерия опять дает залпы в обе стороны над рекой.

Война

Значение войны в жизни Георгия Аркадьевича было поистине огромным. Фронтовой опыт наложил отпечаток на всю его последующую жизнь. Он рано повзрослел и был не по годам мудр и опытен, имел уверенность в себе, не страдал ни от каких комплексов (в отличие от некоторых ровесников, оставшихся в  тылу), умел руководить людьми, завоевывать авторитет у подчиненных и строить разумные отношения с  командирами, жизненные невзгоды воспринимал в адекватном масштабе, соразмерном пережитому на фронте.

Как и все фронтовики, хлебнувшие горя на переднем крае, он никогда сам не рассказывал о войне. Конечно, мальчишкой я нередко приставал к нему с просьбами поделиться героическими воспоминаниями, но он всегда отнекивался. Причины такого отношения я понял много позже, когда сам в качестве депутата, представленного в Комитете по обороне Госдумы, стал регулярно выезжать в зоны боевых действий. За  шестнадцать командировок мне пришлось кое-что испытать (включая ранение на  Кавказе, по удивительному совпадению в ту же ногу, в которую был ранен отец в 1942 г.). Но,  конечно, мой эпизодический военный опыт абсолютно несопоставим с тем, что пережили служившие в  «горячих точках», и, тем более, с тем, что выпало на  долю отца и  других ветеранов за долгие фронтовые годы. И, главное, Вторая мировая война – самая страшная всемирная бойня в истории человечества – была совершенно другой, нежели конфликты в  Чечне, Дагестане, Ингушетии, Таджикистане или Косово, очевидцем которых мне довелось стать.

Я увидел лишь крошечные фрагменты войны, но и их было достаточно, чтобы убедиться – никакой романтики на войне нет и наверняка никогда не было. Смерть на войне не бывает красивой и благородной – она всегда бессмысленна, внезапна и безобразна, а обыденность соседствует с трагедией. На свете не бывает ничего страшнее войны, но рассказывать об этом у меня нет ни желания, ни способности. Наверное, так же к этому относился отец и многие другие люди, пережившие неизмеримо больше моего.

Сейчас нередко приходится видеть в телешоу или на разных конференциях борзых журналистов и псевдоэкспертов, ни разу в жизни побывавших под огнем, но в патриотическом кураже грозящих всем военной силой и даже ядерным оружием. Я бы дорого дал, чтобы ткнуть этих «храбрецов» носом в грязь, вонь и кровь не кинематографической, а  реальной войны, ибо в  этом ее истинное лицо. Мой отец таким же образом относился к подобным паркетным воякам и не стеснял себя в использовании в их адрес ненормативной лексики.

Та война оставалась с ним в мыслях до самого конца. После инсульта и незадолго до смерти, когда большую часть дня он проводил в постели и часто дремал, я спросил его, что ему снится. Он ответил: «Первый и последний залпы моих “катюш”». Первый был под Москвой на Волоколамском шоссе в октябре 1941-го, а последний – на Днепре под Черкассами в  ноябре 1943-го. Между этими двумя эпизодами прошли два года войны. Но подробнее об этом времени я узнал лишь под конец его жизни, когда помогал ему работать над одной из его последних книг под названием «Детство. Отрочество. Война».

После окончания школы Юра (так его всегда звали в  семье) подал документы в артиллерийское училище, а на следующий день после зачисления началась война. Ускоренные офицерские курсы, участие в параде на Красной площади 7 ноября 1941-го, выдвижение дивизиона на передовой рубеж обороны Москвы. (Странно и постыдно, что, когда начали отмечать годовщины того легендарного парада, отца ни разу не пригласили на кремлевский банкет. Видимо, это была мелочная месть каких-то зловредных начальников.) К слову сказать, десятилетия спустя, когда мы ездили на дачу в поселок Опалиха, отец показывал мне, где передний край пересекал Волоколамское шоссе: там стояла полуразрушенная церковная колокольня, на которой был их наблюдательный пункт и которую немецкая артиллерия пыталась снести, но не смогла.

А потом, после завершения боевой подготовки в Миассе, был эшелон, следовавший под бомбежками на Калининский фронт, служба в качестве начальника разведки дивизиона, а затем командира батареи реактивной артиллерии. Там ему нередко приходилось корректировать залпы своих «катюш», находясь в боевых порядках пехоты, а подчас и впереди них, и там же он получил ранение в ногу от пули немецкого снайпера, переходя на наблюдательный пункт. Казенный язык боевых сводок подчас красноречивее любой батальной лирики: «5 сентября Арбатов под сильным огнем противника на открытой местности… точно установил передний край обороны, после чего был дан залп. Наши части после залпа овладели высотой и продолжали продвигаться вперед»[4].

После в должности помначштаба полка по разведке он воевал в составе Степного фронта на Курской дуге, освобождал Левобережную Украину и участвовал в подготовке освобождения Киева. При осенних переправах через холодные реки получил воспаление легких, которое перешло в  туберкулез. Был комиссован «вчистую» и как бесчисленное множество таких же молодых офицеров и солдат отправлен в  тыл – умирать. Затем медсанбаты, санитарные поезда и долгое лечение в госпитале, где он выжил благодаря чудесному везению и  заботе врача – матери его одноклассника, который тоже был на фронте. А потом семья откармливала его, отрывая от себя лучшее из того, что могла достать в голодное военное время.

Семья

Сказать о Георгии Аркадьевиче, что он был хороший семьянин, это значит ничего не сказать. Семья для него была тем, что называется святая святых, хотя он всю жизнь был с головой погружен в работу и имел очень мало свободного времени.

Его отец, Аркадий Михайлович, воевал на Гражданской войне, потом работал на разных административных постах и  в  торгпредстве в Германии, в 1941 г. по статье «контрреволюционный саботаж» получил 8 лет тюрьмы, но через год был реабилитирован и вернулся к деятельности в народном хозяйстве. Умер внезапно от инфаркта в 53 года (в 1954 г.). Тогда моему отцу пришлось в тридцать лет стать главой всей семьи. Он нежно любил и почитал своего отца, человека доброго и мягкого, и  боготворил мать – Анну Васильевну, волевую и властную женщину, о которой трогательно заботился до самого ее конца. К младшему брату Саше он относился как к сыну, тем более что разница в возрасте была большая (15 лет). Отец опекал брата и помогал ему до тех пор, пока тот не встал на ноги, обзавелся своей семьей и домом, завоевал в стране и за рубежом репутацию крупного ученого в области рационального использования природных ресурсов. Прискорбно, что он умер в 2008 г., за два года до смерти старшего брата, прожив на 17 лет меньше него.

Другая главная женщина в жизни отца – это его жена и  моя мать Светлана Павловна. Он любил ее беззаветно, баловал, как только мог, был невероятно великодушен, прощал все капризы и первым мирился после размолвок. Он вообще не переносил в семье никаких ссор и всегда брал на себя инициативу, чтобы их уладить – даже со мной, мальчишкой. Он был настолько сильным и уверенным в себе человеком, что никогда не боялся показаться мягкотелым или слабовольным.

Пожалуй, самое замечательное для нашей семьи время пришлось на его командировку в Чехословакию в начале 1960-х  гг. В  Москве мы еще жили очень бедно, незадолго до отъезда в  Прагу переехали в первую маленькую отдельную квартиру, покинув большой коммунальный «клоповник» с одной кухней и одним «санузлом» на всех (13 семей – 34 человека). Конечно, сама Чехословакия, Прага, большая квартира в буржуазном доме на красивой площади, хорошие условия жизни, теплая компания коллег отца по журналу «Проблемы мира и социализма» показались нам настоящим раем.

Мы все время гуляли по прекрасной Праге, часто ездили по стране, проводили много времени всей семьей. Тогда отец мог посвятить изрядное время моему просвещению и культурному воспитанию, что делал с удовольствием и  искренним интересом. Впоследствии мама нередко говорила, что это были самые счастливые годы ее жизни. Она и сама была в то время в расцвете своей необыкновенной красоты (трогательно, что моя жена носит в паспорте фотографию Светланы Павловны тех лет). Уже взрослым я стал регулярно приезжать в Прагу с  женой, иногда с нашей дочерью или с  друзьями, и там в моей памяти всплывают чудесные ощущения, эпизоды и запахи детства. Мы всегда приходим навестить дом и двор, где прошли три года необычайного счастья нашей семьи.

Для отца было главным, чтобы в семье царил мир, чтобы все были здоровы и довольны, и он делал для этого все возможное, заботясь обо всех родственниках – далеких и близких. Особенно он любил мамину сестру, известного скульптора Галину Чечулину и ее семью. Мы с ней и сейчас поддерживаем самый теплый родственный контакт.

После моей женитьбы это отношение каким-то естественным образом (что бывает не у всех) распространилось на мою жену Надю, к которой он стал относиться как к родной дочери, помогал ей и радовался ее успехам. Он уважал ее за научные достижения и ценил творческий дар, отдавал должное ее уму и красоте. Периодически отец с удовольствием приглашал ее с собой на приемы и званые спектакли (куда мама не любила ходить) и немало забавлялся тому, как его друзья-ровесники вели с ней безобидный флирт. Он также почитал Надежду за хозяйственность и кулинарное искусство, приходить к  нам в  гости на изобильные ужины было для него настоящим праздником.

Добрые родственные отношения сложились у моих родителей с ее родителями, замечательными людьми – Маргаритой Александровной и Константином Кузьмичом. Как выяснилось, с моим тестем (ныне, к сожалению, покойным) отец воевал на одном фронте – на Курской дуге, но они, конечно, там не встретились, в ту страшную мясорубку были вовлечены миллионы людей. В это трудно поверить, но за тридцать с лишним лет общения между нашими родителями, а также между моей матерью и женой не произошло ни одной ссоры (которые зачастую случаются между свекровью и невесткой).

О нашей дочери Кате, его внучке, разговор особый. По  семейной легенде, он вынес ее младенцем на руках из родильного дома, смотрел ей в глаза и чувствовал, что она хотела сказать ему что-то самое сокровенное, известное лишь только что родившимся людям, а потом забываемое. Отец не просто любил ее – он ее обожал. Многие американские коллеги позже со смехом и умилением рассказывали, что долгое время после ее рождения, приезжая в командировки, после бесед о сложных политических делах он неизменно начинал рассказывать про свою маленькую внучку и  всегда завершал словами: «А Катя – само совершенство (and Katia is perfect)».

Когда она немного подросла, он все свободное время с  наслаждением проводил с ней: учил ее различать и собирать грибы, ловить рыбу, брал во многие путешествия за рубеж и  по  стране, рассказывал про природу, которую знал и любил. Приезжая из-за границы, он заваливал ее подарками, а потом забывал о них и попрекал за броские наряды, и тогда Катя ему с  удовольствием напоминала об их происхождении. Ему никогда не было с ней скучно, отец с мамой ревновали ее друг к  другу и соперничали за ее внимание, а  она, конечно, по-детски этим пользовалась. Мы с женой старались умерить этот поток обожания, чтобы не избаловать ребенка, и на такой почве у нас случались размолвки со старшим поколением.

Потом Катя выросла, и отец принимал самое живое участие в ее жизни, радовался успехам и болезненно переживал ее неудачи и трудности. На эту беззаветную любовь она отвечала взаимностью и доверием. На его 80-летний юбилей Катя, в  качестве молодого продюсера, сделала самый дорогой подарок – вполне профессиональный короткометражный документальный фильм о жизни и деятельности своего дедушки, в котором сквозили ее нежность и восхищение.

К сожалению, мои родители не дожили до рождения Катиного сына, нашего внука – Пети. Но я ничуть не сомневаюсь, что в ином случае весь водопад их любви обрушился бы и  на  него. Родителям моей жены повезло больше: они в здравом уме и твердой памяти увидели своего правнука.

Что касается отношений со мной, то все понятно: я был единственным ребенком у родителей, и они меня, конечно, безмерно любили, хотя не баловали и воспитывали в разумной строгости. В юности я доставил им немало тревог, стремясь утвердить свою самостоятельность. Я отправлялся рабочим в  археологические и геологические экспедиции, потом в студенческие годы – в стройотряд в Туву и в путешествия на Ямал, Сахалин и Курилы. После некоторых небезопасных приключений другие родители заперли бы ребенка на три замка, но они так не сделали. Только когда я сам стал отцом, я понял, чего им все это стоило и как трудно им было выпускать единственного сына из-под своего крыла, чтобы не мешать его становлению в качестве взрослого мужчины.

После смерти отца, разбирая его вещи, я нашел пакет со  всеми моими письмами из разных дальних поездок. Он не  отличался педантичностью в быту, в его кабинете всегда царил невообразимый творческий беспорядок, и он часто что-то не мог найти. Но мои письма он бережно сохранил, причем, наверное, даже мама не знала о существовании этого пакета. При всей внешней сдержанности отца, его нежность и  заботу я чувствовал всю жизнь и каким-то фантомным образом ощущаю и сейчас, хотя прошли годы после того, как его не стало.

Еще отец доброжелательно и очень демократично относился к моим друзьям и помогал некоторым из них в трудных ситуациях. Особенно он выделял моего друга раннего детства Алешу Семенова, с большой теплотой относился и  к  другим моим товарищам и их семьям: Сереже Ознобищеву, Владимиру Дворкину, Валере Бочарникову, Володе Барановскому, Жене Головко. Отец уважал и любил некоторых моих коллег по политической деятельности и работе в Государственной думе, прежде всего Григория Явлинского и Владимира Лукина.

Кстати, была и обратная связь – многие друзья Георгия Аркадьевича стали моими старшими товарищами. Это такие люди, как Валентин Зорин, Томас Колесниченко, Григорий Морозов, Александр Берков. Все из них, кто к тому моменту были живы, проводили отца в последний путь. А после уже я хоронил их одного за другим, и последним был замечательный человек – Анатолий Черняев, тоже фронтовик (как Берков) и соратник отца на протяжении всей жизни, который ушел в марте 2017 г.

Вкусы и привычки

Георгий Аркадьевич имел на редкость уравновешенный и  цельный характер, но при этом, как ни странно, в нем было много парадоксального. Пережив, как многие его ровесники, трудные годы в молодости, он как никто ценил ставшие позднее доступными большие и маленькие радости жизни. Но при этом он всегда оставался простым и совершенно неприхотливым в быту человеком.

Объехав весь мир (часто вместе с моей мамой) и побывав в самых роскошных дворцах и гостиницах, он больше всего любил отдыхать на своей скромной даче, точнее, в маленькой квартирке в писательском кооперативе на Истре (ни  загородной усадьбы, ни простой дачи он так и не заимел даже в периоды близости к высшей власти). Поплавав в самых экзотических морях, он с наслаждением купался в  этой маленькой речке, а зимой до пожилого возраста потихоньку ходил вместе со мной по лесу на лыжах. Спортом он никогда особенно не увлекался, но в более молодом возрасте по-любительски играл в волейбол и до самой старости подолгу плавал, даже в холодной воде.

Отведав всех вообразимых изысканных блюд в разных странах, он отдавал предпочтение самой простой домашней еде. Когда речь заходила о диетах, он говорил: «Никто никогда меня не убедит, что мясо с жареной картошкой вредно для здоровья». Он вообще очень любил хорошо поесть, а его редкое добровольное воспоминание о войне – это постоянное чувство голода. Отец обожал застолье с друзьями и родственниками, мог под хорошую закуску прилично выпить и любил произносить глубокомысленные и длинные тосты.

Георгий Аркадьевич был знаком со многими известными людьми своего времени, встречался, а иногда и дружил с  государственными лидерами, политиками, деятелями науки и  искусства в своей стране и за рубежом. А на поселковом рынке рядом с дачей, куда я возил его покупать продукты, он бывал очень доволен, что его узнавали продавцы. Я тогда смеялся над ним: «Папа, тебя знает почти весь мир, а ты гордишься знакомством с мясником».

Он всегда был необычайно общительным, простым и  дружелюбным человеком в быту, семье и по работе, умел слушать других и в каждом человеке мог найти что-то для себя интересное. И сам был потрясающим рассказчиком, за какую бы тему ни брался. Отец редко повышал на кого-либо голос, обладал молниеносным чувством юмора, был обычно сдержан и спокоен, хотя в узком кругу мог подчас выразиться с использованием «окопного» словаря. Он любил открывать для себя неизведанные впечатления и новую информацию, жизнь ему никогда не надоедала. Он не знал, что такое депрессия, и не бывал в  плохом настроении, если для этого не имелось веских причин.

Отец вообще был неравнодушным человеком, все происходящее вокруг принимал близко к сердцу, хотя и с философским стоицизмом. Он был реалистом, но цинизм был ему глубоко чужд. Он не раз цитировал польско-русского писателя Бруно Ясенского, известного своим высказыванием: «Не бойся врагов – в худшем случае они могут тебя убить. Не бойся друзей  – в  худшем случае они могут тебя предать. Бойся равнодушных  – они не убивают и не предают, но только с их молчаливого согласия существует на земле предательство и ложь». Отец всю жизнь руководствовался этой мудростью.

Георгий Аркадьевич до самого конца живо интересовался всем происходящим внутри и вовне страны и, когда я его навещал, всегда встречал меня вопросом: «Ну, Алешенька, что делается?» И я начинал ему рассказывать, хотя после инсульта он плохо слышал и вводить его в курс политических проблем было нелегко. Иногда я не мог скрыть раздражения, за что теперь себя ругаю – ведь он так хотел не отставать от времени, несмотря на тяжелую болезнь и поневоле замкнутый образ жизни двух последних лет. Единственное мое утешение в том, что я был рядом в самые последние его минуты, и он, надеюсь, это чувствовал.

Мне часто как наяву слышатся слова, которые он не раз повторял: «Когда уходят родители, всегда чувствуешь свою вину за то, что не уделял им больше времени и внимания, чего-то для них не сделал, чем-то обидел, что-то важное им не сказал или сказал не так». Я тогда думал: «Мне себя будет не в чем винить, я для моих делаю все, что возможно». Но и тут отец, как обычно, оказался прав…

Арбатов – человек и время

В.П. Лукин

С Георгием Аркадьевичем Арбатовым я познакомился в  начале 60-х гг. в Институте мировой экономики и международных отношений Академии наук СССР, куда я поступил в аспирантуру в 1961 г. Это было время «хрущевской оттепели»: в воздухе веяли ветры перемен, люди стали громче говорить, и появилась возможность непредвзято и критично взглянуть на историю своей страны, на ее недавнее прошлое и настоящее, на реальные перспективы и задачи, на ее судьбу. Одним из «мозговых трестов» в это время стал Институт мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) АН СССР, который был наследником Института мирового хозяйства и мировой политики, созданного под эгидой Коминтерна до войны для того, чтобы анализировать мировые тенденции экономики и политики. Руководителем того коминтерновского «мозгового треста» (сам Коминтерн был распущен в 1943 г., а Институт просуществовал до 1947  г.) был известный советско-венгерский ученый академик Е.С. Варга.

Арбатов пришел в воссозданный в 1956 г. Институт из журнала «Проблемы мира и социализма», издававшегося в Праге и тоже являвшегося частью своего рода наследия Коминтерна, потому что его редколлегия состояла из представителей многих коммунистических и рабочих партий. Георгий Аркадьевич стал заведующим сектором в отделе Международного рабочего движения ИМЭМО, где я был аспирантом. Уже с момента его прихода было очевидно, что он работает у нас во врéменном переходном режиме, потому что ходили слухи о том, что Арбатов вот-вот перейдет на очень ответственную работу в ЦК КПСС, где станет одним из консультантов вновь создававшегося отдела по  социалистическим странам. Георгий Аркадьевич сразу расположил к себе гибким нестандартным умом и подходом к проблемам, своими необычными и новаторскими размышлениями о вещах, которые позднее стали для многих самоочевидными, а в те времена – да еще и в его ярком и очень емком исполнении – они воспринимались как глубокие и серьезные проблемы, которые необходимо обдумать, осмыслить и  решать. Было заметно, что ему понравилась атмосфера, созданная тогда в Институте, и особенно в  нашем отделе. Здесь царил дух непринужденности, свободы мнений, принципиальности и  вместе с тем такого корпоративного товарищества, я бы сказал, зрелого студенчества в хорошем смысле этого слова. Я помню, на каком-то из праздников мы пели новые, только что ставшие популярными песни молодых советских бардов. И поскольку одним из них был мой товарищ по пединституту Юлий Ким, его песни я хорошо знал и оказался не  последним солистом нашей научно-товарищеской компании. Хорошо помню, какое приятное и, я бы сказал, подбадривающее выражение лица эти песни и шутки молодежной части нашего коллектива было у Георгия Аркадьевича, когда мы собирались вместе по праздничным датам. Это было интересное, яркое и светлое время. Вскоре Георгий Аркадьевич действительно нас покинул и перешел на  работу в ЦК, где стал консультантом андроповского отдела. Вторая важная для меня встреча с  Георгием Аркадьевичем произошла уже в журнале «Проблемы мира социализма», куда я на этот раз уехал на  работу сразу после защиты диссертации в 1965 г. Новая встреча произошла в 1967 г. во время Конференции европейских коммунистических и рабочих партий по вопросам безопасности в  Европе в Карловых Варах. Арбатов был в  составе нашей делегации. Приехав в Прагу, он пришел в  мой кабинет в журнале и без особых обиняков сказал: «Я тебя знаю по Институту, поэтому я думаю, что ты будешь полезен в  группе консультантов, которую теперь я возглавляю. Так что я тебя приглашаю туда, и это можно будет реализовать примерно месяца через три-четыре». Следует напомнить, что тогда в Праге начинались процессы, которые потом вошли в историю под названием «Бархатная революция», и я, конечно, самым внимательным и  причастным образом смотрел на то, как формировалась и  реализовывалась Дубчеком и его ближайшими коллегами концепция «социализма с человеческим лицом». Я хорошо понимал, что мне посчастливилось посетить «сей мир в его минуты роковые», и этот мир мне покидать, конечно же, не хотелось. Поэтому я сказал Георгию Аркадьевичу, что жалко будет уезжать в столь интересное время. «Подумай, – сказал на это Арбатов, – но время не ждет». Я стал тянуть с этим приглашением, а тем временем ситуация в ЧССР обострилась, и  в  августе 1968 г. произошли известные события – ввод в Чехословакию войск пяти стран Варшавского договора. Поскольку я выразил несогласие с этой акцией, меня отправили в Москву и сняли с работы. Когда я нанес прощальный визит в ЦК, то обнаружил, что в комнате, где обычно сидел Арбатов, находился другой человек. Это был Георгий Хосроевич Шахназаров  – отец нынешнего известного кинорежиссера. На мой вопрос, где Арбатов, он ответил, что тот здесь больше не работает. Шахназаров сказал, что он назначен директором вновь созданного Института США и  Канады Академии наук и, насколько я помню, дал мне его новый телефон. Я позвонил и услышал голос Георгия Аркадьевича. В трубке помимо этого слышался веселый, непринужденный, приятно знакомый, характерный шум веселого застолья. «Володя,  – сказал он – хорошо, что ты позвонил. Как раз вовремя. Мы тут празднуем новоселье. Нам дали во владение здание на  Арбате в Хлебном переулке. Приходи и  поговорим». Потом я узнал, что по моей кандидатуре в качестве сотрудника Института у Георгия Аркадьевича состоялся серьезный разговор с Андроповым. Тот без энтузиазма дал согласие на мой приход в Институт «под ответственность» директора. «Ответственность» по тогдашним канонам означала, что со мной будет все более-менее в порядке, как пелось в песне «по части политической, по части боевой». То есть именно Арбатов отвечает за то, чтобы я не  оказывал «негативного влияния» на коллектив, скажем так. Позднее эту ситуацию в присущей для него грубой, остроумной, и весьма циничный форме охарактеризовал близкий друг Арбатова, (который стал и моим другом через некоторое время). Я имею в виду знаменитого политического обозревателя Александра Бовина. До того как стать обозревателем, он был консультантом того же андроповского отдела ЦК. Встретив меня в  Домжуре, он изрек: «Ну  что, профессор?  – (он называл меня профессором). – Юра Арбатов по-прежнему оберегает тебя от советской власти?» Надо признать, что в  этом заявлении была доля истины, и довольно серьезная. Потому что далеко не только меня, но и многих других он защищал в то время. Тех, у кого были проблемы с  тогдашними властями. Под крылом Георгия Аркадьевича, я работал так долго, как не работал нигде, а именно 19 лет. Это было замечательное время. Именно там и тогда я профессионально стал заниматься изучением Соединенных Штатов. Моим «узким профилем» стало отслеживание и анализ обстановки на стыках – Америка и Дальний Восток, Америка и Китай. И докторскую диссертацию я написал на  тему о выходе на  арену глобальной политики «треугольника» СССР–США–Китая в конце 60-х  – начале 70-х  гг. Я,  как и мои коллеги по Институту, в тесном общении друг с другом, становились американистами, отметая привычные идеологизированные штампы. Обстановка, которая сложилась в Институте под умелой режиссерской рукой директора, была поистине уникальна для того времени. Это была обстановка полной свободы мысли, всестороннего и объективного обсуждения всех острых проблем. Георгий Аркадьевич упор делал на то, чтобы не только понять, что действительно представляет собой такое сложное противоречивое многослойное общество, каковым является Америка, что такое американская экономика, американская культура, американская политика. Его особо волновала прикладная «консультантская» сторона дела. Он толкал нас в направлении «конкретных рекомендаций», каким образом можно использовать реальные тенденции, которые существует внутри Соединенных Штатов, для того, чтобы обеспечить политическую и экономическую выгоду для Советского Союза. А время в нашей стране было тяжелое и очень непростое. Время, когда все отчетливее всплывали на поверхность нарастающее проблемы, которые привели в скором времени к  крушению огромной и сложной страны. Арбатов ясно ощущал все это и считал одной из главных своих задач помочь разрулить этот зловещий тренд. Мы это чувствовали и ставили те же задачи перед собой. Я бы сформулировал две главные задачи, которые Георгий Аркадьевич ставил перед коллективом Института:

Во-первых, максимально возможное использование американского научно-технического лидерства для экономического развития нашей страны, преодоления «комплексного застоя».

Во-вторых, достижение прочной и необратимой разрядки международной напряженности, деэскалация ядерной угрозы. Будучи фронтовиком, Георгий Аркадьевич яснее других понимал, что приоритетом приоритетов было предотвращение военного конфликта с США, ибо это самое ужасное, что может случиться. Однажды Георгий Аркадьевич так сформулировал эту позицию, когда в очередной раз он упрекнул меня за слишком тесные и близкие дружеские отношения с некоторыми известными диссидентами. Он сказал мне с наигранно-серьезным дружелюбием: «Ты чего занимаешься внутренними делами? Тебе что, не  нравится то, что мы предлагаем, что мы стараемся сделать во внешней политике?» Я ответил: «Конечно, мне это нравится, я с удовольствием работаю в этой области». «Вот и занимайся внешней политикой», – назидательно проворчал Георгий Аркадьевич. Только позднее я узнал, что он многое сделал для того, чтобы я смог остаться в Институте.

Я чувствую неловкость, поскольку довольно много говорю о себе, а не о Георгии Аркадьевиче. Проблема в том, что мне хочется включить в рассказ об Арбатове то время, в которое ему пришлось работать и без которого непросто понять и  оценить его как личность. Это был человек незаурядного ума и уникального жизненного опыта. Что касается ума, то я бы характеризовал его интеллект как ум человека очень гибкого и очень глубокого одновременно. Он был достаточно гибок, чтобы понимать и тонко чувствовать возможности и  пределы конструктивных и  позитивных действий и вполне на уровне той глубины, которая позволяет соизмерять потребности повседневности с более глубинными и  долговременными процессами в развитии мира и  страны. Он не любил абстрактных рассуждений. B какой-то мере был стихийным материалистом и, по-марксистски, критерием истины считал прежде всего практику. Но при этом он, несомненно, имел твердые базовые нравственные императивы, которыми он не мог и не хотел поступаться. Именно этими императивами были продиктованы его жизнь, его судьба.

Его личное восприятие мира во многом было связано с  тем, через что он прошел. Георгий Аркадьевич был человеком, в  семье которого были репрессированные люди. Он хорошо знал, что это значит. Он знал не понаслышке, что такое варварские методы решения политических проблем, всеми силами их ненавидел и понимал, что с таким варварством надо бороться и  не допустить повторения в  нашей стране ничего подобного. Его молодые годы пришлись на  страшное время первых лет Великой Отечественной войны, он провел большую часть войны на фронте. Арбатов – человек того же поколения, что и замечательный поэт-фронтовик Давид Самойлов, который создал поистине бессмертные строки:

Перебирая наши даты,

Я обращаюсь к тем ребятам,

Что в сорок первом шли в солдаты

И в гуманисты в сорок пятом.

Георгию Аркадьевичу было суждено стать частицей и воплощением нашей военной легенды. Ведь он был участником парада на Красной площади в ноябре 41-го, а не парада в победном 45-м, что само по себе исключительно почетно, но все-таки в 41-м до Победы было еще очень далеко… Он был одним из первых командиров батарей знаменитых «катюш». Его военная судьба сыграла ключевую роль в формировании в нем, в его душе уникального сочетания, я бы сказал, неразрывной связки между чувством патриотизма, сопричастности с жизненными интересами своей страны и,  одновременно, стремлением любой ценой и невзирая ни на какие усилия, а иногда и на прямой риск, отстаивать приоритет мирного курса, мирной ориентации в выборе альтернатив для обеспечения безопасности своей страны.

Георгий Аркадьевич прекрасно понимал, что настоящая, прочная безопасность страны и мира немыслимы без каких-то базовых предпосылок, которые надо создавать, и в этом смысле внешняя и внутренняя политика теснейшим образом связаны. Он был убежден, что необходимо добиться серьезных конкретных результатов упрочения международной безопасности, как ядерной, так и в более широком аспекте. Поэтому он всячески поощрял расширение сфер исследовательской тематики Института, включая в  нее и  важнейшие аспекты европейской безопасности, и (что особенно было близко исследовательским интересам) отношения в глобальном «треугольнике» СССР–США–КНР.

Разумеется, эта тематика была объективно увязана с базовыми проблемами разумных рациональных изменений как внутри нашей страны, так и вокруг нее. Роль Арбатова во внутренних дебатах, приведших к сдвигу нашей страны в сторону разрядки международной напряженности, его неоценимые усилия в пользу того, чтобы на Европейском театре снизилась острота противостояния двух блоков и в более широком плане – уменьшилась острота стратегического противостояния ракетно-ядерных сил, а также чтобы были выработаны прямые, конкретные и поддающиеся проверке результаты, – давно стали частью нашей и всемирной истории. Недаром академик А.Д. Сахаров в это же время выдвинул тезис о том, что контролируемый прогресс и устойчивый ядерный паритет являются двумя совершенно необходимыми условиями существования человечества в нынешнюю эпоху.

Но все это с неизбежностью предполагало создание и непрерывное совершенствование взаимоприемлемой системы контроля за прогрессом вообще и ракетно-ядерным паритетом в  частности. Таким образом, стратегический паритет и три знаменитые «корзины» Хельсинского акта 1975 г. объективно увязывались в единое целое, и основатель нашего Института был самым тесным и активным образом причастен к созданию этой структуры «единства и  многообразия». Как любил говорить, артистично коверкая произношение русской фразы, американский президент Р. Рейган: «Доверяй, но проверяй!», и эта фраза предполагала создание такого механизма взаимного контроля, контроля без дураков, без мелких обманов, который содействует росту доверия и формирует позитивную, морально нравственную среду не  только в этих, но и  во многих других, более широких сферах.

Иногда говорят, что конфронтационные отношения  – болезнь заразная, и ее бациллы отравляют многие поколения людей и целые наций.

Однако это спорное мнение. В начале 70-х гг. многим казалось удивительным, что после событий 1968-го в  Чехословакии, когда уровень конфронтации между блоками достиг, казалось бы, предела и всерьез заговорили о  возможности ядерной войны, уже в 1972 г. президент Никсон приехал в Россию и  начался процесс строительства системы контроля над вооружениями, а в 1975 г. был подписан Хельсинский акт о создании СБСЕ, а затем и ОБСЕ. И это в условиях, когда стабильно существовал и не подавал никаких сигналов о скором конце коммунистический режим. Следует подчеркнуть, что этот удивительный прогресс был отнюдь не безлик. Он, как и  все исторические периоды, имел своих ангелов и демонов. Он происходил в  условиях очень серьезной, упорной борьбы сил движения вперед с  силами консервации, как внутри США, так  и  внутри самого Советского Союза. Я много позднее узнал то, о чем тогда лишь догадывался, что, когда периодически наши военные жаловались верховной власти на Арбатова, который мешал им втягивать страну в очередной этап изнурительной гонки вооружений, никто иной, как Л.И. Брежнев прикрывал его, произнося одну лишь фразу: «Не трогайте Юру – он  фронтовик». И это верно. Арбатов оставался фронтовиком и тогда, когда он защищал страну на поле боя, и тогда, когда работал в Институте. И делал все, что мог для победы на этих фронтах. В трудное постсоветское время Институт выжил и сыграл свою положительную роль в формировании российской внешней политики. В этом большая заслуга его второго директора Сергея Михайловича Рогова.

При этом имя основателя Института академика Арбатова теперь уже навсегда и совершенно заслуженно стало визитной карточкой ИСКРАНа.

Авторитет директора был неподдельным

В.О. Печатнов

Я поступил в ИСКАН (так он тогда назывался) в сентябре 1972 г. после службы в армии в качестве военного переводчика в Египте. Тогда я и познакомился с Георгием Аркадьевичем, который пригласил меня – старшего научно-технического работника, а проще говоря, лаборанта, – чтобы расспросить о ситуации в Египте и заодно посмотреть на нового сотрудника. Вряд ли его заинтересовала моя скромная информация, но меня он сразу подкупил своим демократизмом и  спокойной деловитостью. Последующие несколько лет я  работал в  удалении от руководства Института и узнал нашего директора поближе только в конце 1970-х гг., когда он стал привлекать меня к  выполнению специальных заданий. Запомнилась, в  частности, вспомогательная работа вместе с С.М. Плехановым над его книгой-интервью голландскому журналисту Виллему Олтмансу «Вступая в 1980-е», санкционированной, как потом стало известно из архивных документов, специальным решением ЦК КПСС. Появилась возможность чаще бывать в  научных командировках в США, где я пристрастился к работе в  американских архивах, собирая материал для докторской диссертации. Эти годы постоянного общения с Георгием Аркадьевичем и  нахождения в гуще институтской жизни стали для меня хорошей школой в профессиональном и человеческом плане. Конец 1970-х  – первая половина 1980-х, вообще, были «золотым» периодом в жизни ИСКАНа. Первоклассные кадры специалистов самых разных областей объединяли общий предмет изучения, ощущение престижного статуса своей профессии американиста, причастности к проблемам страны и востребованности своего труда. Кипела научная и общественная жизнь: на заседаниях Ученого совета, защитах диссертаций и даже на партийных собраниях шли оживленные дискуссии, сталкивались разные точки зрения. Г.А. Трофименко, Б.С. Никифоров, Ю.А. Замошкин, Э.Я. Баталов, В.П. Лукин, Г.Е. Скоров, Н.П. Шмелев, В.В. Журкин, М.А. Мильштейн – таким созвездием ярких имен мог похвастаться не каждый академический институт. Особенно интересными были так называемые директорские семинары, на которых выступали приглашенные Георгием Аркадьевичем светила нашей науки и культуры. Новогодние праздники часто встречали всем коллективом с веселыми капустниками и остроумной стенной газетой. И все это – под руководством Георгия Аркадьевича, который задавал тон, поощрял свободомыслие и притягивал к себе крупные личности. Авторитет директора был неподдельным и непререкаемым, основанным на глубоком уважении к его знаниям, опыту и высоким нравственным качествам, которые он, впрочем, никогда не выставлял напоказ.

Для меня Георгий Аркадьевич всегда был и остается прекрасным представителем поколения фронтовиков, хорошо знакомым мне по моим родителям и их кругу. Война закалила этих людей, но не сломала; они прошли через тяжелейшие испытания, сохранив чувства товарищества, собственного достоинства, верности долгу и радения за благо своей страны, которую они не только защитили, но и восстановили после войны. Таким был и мой отец – почти ровесник Георгия Аркадьевича (родился в тот же день двумя годами раньше), тоже капитан-артиллерист, командир батареи 176-мм пушек, провоевавший на фронте три года.

Особенно хорошо я узнал Георгия Аркадьевича во время своей работы представителем ИСКАНа в Вашингтоне, куда он часто приезжал в служебные командировки. Тогда я целыми днями был неотлучно при нем, занимаясь организацией его программы, сопровождая в поездках, встречах и  выступлениях, помогая с записями бесед и телеграммами в «Центр». Это была очень напряженная, порой даже изнурительная работа. Георгий Аркадьевич в поездках сам трудился с особой отдачей и требовал того же от своих помощников. Это не мешало ему проявлять к ним заботу и внимание. Как-то раз в Нью-Йорке у него отменилась вечерняя встреча и, хотя моей вины в том не  было, я расстроился, зная, как директор не любит простаивать. Заметив мое состояние, он сказал: «Ты не переживай. Смотри, какой чудный вечер; мы в Нью-Йорке (Георгий Аркадьевич любил этот город.  – Примеч. авт.), пойдем прогуляемся, зайдем в  корейскую лавку тут за углом, купим ребрышек в соусе, виски у нас есть. Посидим спокойно, поговорим». Так мы и сделали, и  я до сих пор помню этот по-особому теплый нью-йоркский вечер в нашей миссии при ООН на 67-й улице. Однако спокойные моменты выдавались редко.

Но это была и очень интересная работа, благодаря которой я узнал об Америке много нового. Встречи директора в Белом доме, на Капитолийском холме и Уолл-стрит, беседы с ведущими американскими журналистами и экспертами-международниками открывали для меня мир большой политики и большого бизнеса, куда посторонним вход закрыт. По-новому открывался в  этом общении и сам Георгий Аркадьевич.

Он всегда оставался настоящим патриотом своей страны, остро переживавшим ее беды, прекрасно сознающим ее достоинства и изьяны и всегда стремящимся в меру своих сил сделать ее лучше. В нем не было академической отстраненности от советской/российской политики и реальности; для нейтрального наблюдателя он слишком близко к сердцу принимал все происходящее дома и не мог остаться в стороне от активного участия в нем. Это делалось, во-первых, через научную «продукцию» Института и закрытые служебные записки, направлявшиеся в ЦК КПСС и другие вышестоящие органы. Георгий Аркадьевич не просто «подмахивал» эти записки, а тщательно их редактировал, прежде чем отправлять адресату (сказывался его опыт редакторской работы после окончания МГИМО). В  этих материалах, как правило, внимание руководства обращалось на полезные стороны американского опыта, новые явления во внутренней и внешней политике США, предлагались конкретные рекомендации. В условиях советской политкорректности некоторые выводы подавались иносказательно, как например, в целой серии открытых и закрытых материалов о негативных последствиях милитаризации экономики на примере США. Думаю, что, когда будущие исследователи поднимут этот сохранившийся в архивах аналитический пласт, они смогут по достоинству оценить объем и качество работы, проделанной Институтом и его директором. Во-вторых, сам Арбатов, многие годы входивший в группу консультантов Международного отдела ЦК и имевший доступ к высшему партийному руководству страны, доносил свои взгляды напрямую, о чем он пишет в своих мемуарах.

В годы перестройки он вынес эту борьбу в публичную сферу, начав серьезную полемику с военными по вопросам бюджетных приоритетов и гонки вооружений. Георгий Аркадьевич всегда был противником милитаризации экономики, политики и образа политического мышления, последовательно выступая за сокращение вооружений и поиск альтернативных путей обеспечения безопасности, в том числе  – за счет международного сотрудничества. Помню, с  каким увлечением он работал в авторитетной Международной комиссии У. Пальме, разрабатывавшей концепцию общей безопасности. Другой его тревогой в те годы была угроза рецидива сталинизма и оживления «красно-коричневых», способных сорвать продвижение страны к  демократии. В то же время он никогда не был ярым западником, выступая резко против рыночного фундаментализма и его адептов в России. Его острая публичная полемика с поклонниками «шокотерапии», в которых он видел «большевиков навыворот», создала ему немало врагов – и не только в  России. Помню, как весной 1992 г. буквально в аэропорту Кеннеди в Нью-Йорке он дописывал статью «Необольшевики из МВФ», опубликованную через несколько дней в «Нью-Йорк таймс».

Георгий Аркадьевич, вообще, был смелым человеком, не боявшимся говорить горькую правду даже первым лицам в  руководстве страны, которым это, естественно, не  нравилось. Характерна траектория его отношений с  М.С.  Горбачевым. Начиналась она, как и для многих из нас, с больших надежд и даже очарования новым, необычным лидером. Георгий Аркадьевич тогда много сделал для успешного дебюта Горбачева на международной арене, начиная с его встречи с Рейганом в Женеве в 1985 г. и первых шагов генсека в мировой политике. «Я уже и не надеялся, что доживу до времени, когда нашим лидером можно будет гордиться»,  – писал он Горбачеву в конце 1986  г. Однако постепенно, по мере нарастания трудностей и  необходимости принятия тяжелых решений, росло недовольство нерешительностью и непоследовательностью действий генсека, отсутствием у того твердой стратегической линии в проведении реформ, его шатаниями между консерваторами и демократами. Я хорошо помню эту растущую тревогу Георгия Аркадьевича по личному общению с ним на рубеже 1990-х  гг. Но, оказывается, он не боялся говорить об этом и  самому Горбачеву, как видно из его сохранившихся записок  – иногда написанных от руки только в один адрес. Сначала это были тактичные советы и предложения (кстати, в этой переписке я обнаружил и несколько своих материалов, который Георгий Аркадьевич переправлял генсеку, неизменно ссылаясь на их авторство). Потом в них начала сквозить критика, причем все более нелицеприятная. Признаюсь, что, даже хорошо зная Георгия Аркадьевича, я не ожидал такой откровенности и  смелости, какими пронизаны его письма Горбачеву на  закате перестройки. Они написаны с  чувством большой боли за происходящее. В  начале 1990 г., говоря о  нарастании призывов к  «спасению государства», к которым присоединился и сам Горбачев, он писал: «Мне понятно, почему на  государственную педаль так жмут правые, сторонники реставрации доперестроечных порядков. Но когда к этому хору присоединились Вы, то Вы фактически изменили себе и  своему делу. Смысл лозунга “Спасай государство!” в данный момент, в данной ситуации не может быть иным, чем “Долой демократию!”». А  в  конце того же года Георгий Аркадьевич пророчески предупреждал президента СССР об угрозе правого переворота, включавшего в себя «экстремистско-фашистский, националистический» компонент, и прямо называл опасных людей в  окружении президента. «Коль скоро стратегический курс взят на гуманный социализм, на демократию, на очеловечивание нашей несчастной страны и несчастного общества, поправения допускать никак нельзя  – ни в руководстве, ни в обществе, – писал он. – Тем более что регулировать сдвиг вправо, коль скоро он уж наберет силу (и  это показывает кое-какой исторический опыт), не удастся – этот оползень сметет всех, включая Вас (неужто эти люди Вас когда-нибудь не  то  что полюбят, но хотя бы простят?). Не говоря о том, что для действительно правой политики они легко найдут более подходящих людей». В результате в отношениях Георгия Аркадьевича с Горбачевым наступило резкое охлаждение, к  чему приложили руку и недоброжелатели Арбатова в окружении Горбачева.

Потом та же история повторилась с Б.Н. Ельциным. Поначалу Георгий Аркадьевич, разочаровавшись в Горбачеве, видел в Ельцине более перспективного лидера, который не побоится пойти на решительные реформы для продвижения демократии и рыночной экономики. Во время первой неофициальной поездки Ельцина в США осенью 1989 г. Георгий Аркадьевич попросил меня оказать ему посильную помощь, если потребуется. Для Горбачева Ельцин тогда был политическим противником, и советское посольство держалось в стороне от его приезда. Но наш посол Ю.В. Дубинин с  пониманием отнесся к поручению Георгия Аркадьевича и разрешил мне контакт с Борисом Николаевичем в сугубо личном качестве. Я встретился с Ельциным во время посещения им Конгресса США: его переполняли впечатления от только что состоявшихся встреч в Белом доме. Во время его запланированной встречи с советником Дж. Буша по национальной безопасности Б. Скоукрофтом на нее заглянули пожать гостю руку сам Буш и вице-президент Д. Куэйл. «Понимаешь, вице-президент, потом президент!» – возбужденно рассказывал мне Борис Николаевич, пока мы добирались до Сената. Я предложил ему свои услуги, которые в итоге не понадобились.

В 1990-м – начале 1991-го Георгий Аркадьевич пытался склонить его и Горбачева к примирению, считая их конфликт очень опасным для страны. Но из этого, к сожалению, ничего не  вышло. После августовского путча и избрания Ельцина президентом Российской Федерации Георгий Аркадьевич продолжал давать ему советы, которые все чаще расходились с настроем нового президента и его окружения. Во время первого официального визита Ельцина в США (июнь 1992 г.) он попросил меня передать тому свое личное письмо, с которым дал мне ознакомиться. В письме были две основные темы: проблема кадров президентской команды и  угроза коррупции. Ельцину предстояло важное выступление на совместном заседании обеих палат Конгресса, и Георгий Аркадьевич хотел, чтобы в  нем был взят верный тон. Он советовал Ельцину выступить в роли объединителя страны, не перечеркивающего все ее прошлое и протягивающего руку примирения своим политическим оппонентам. А это значит – не бояться привлекать на руководящие посты опытных работников советского времени (включая коммунистов), ибо других квалифицированных и проверенных кадров в стране просто-напросто нет. Надо менять и свое окружение, писал он, поскольку «у Вас есть команда для захвата власти, а не для управления страной». Это поможет предотвратить и  расползание коррупции, которая при попустительстве грозит превратиться в настоящую гангрену власти. Очень важно, подчеркивалось в письме, искоренить ее в самом начале, пока она не приобрела системного характера. Борис Николаевич сунул письмо в карман, и эти разумные советы остались втуне. Вместо этого в своей речи в  Конгрессе он обрушился на коммунизм и  все советское прошлое, обещая похоронить его раз и навсегда. Зато эта поза могильщика «империи зла» очень понравилась американской публике.

В дальнейшем Георгий Аркадьевич упорно боролся с  политикой «шокотерапии» – как в записках Ельцину, так и публично. Он видел, что она ведет к обнищанию десятков миллионов людей, чревата социальным взрывом и стихийным массовым протестом, который могут оседлать правые силы. Ему претили доктринерство доморощенных «рыночных фундаменталистов», их равнодушие к нуждам простых людей. Но  эти опасения были не ко двору ни в Кремле, ни в Белом доме. Отношения с Ельциным вскоре сошли на нет.

Все это показывает, что для Георгия Аркадьевича интересы дела были важнее сохранения расположения начальства – редкое качество в любые времена. Власти к нему мало прислушивались, а жаль! «Хороший человек в часто плохой системе»,  – так написал о нем в своей рецензии на  английское издание книги Георгий Аркадьевича «Система» известный американский советолог Стивен Коэн. Кто знает, как сложилась бы судьба этой системы, если бы в ней было больше людей, подобных Георгию Аркадьевичу Арбатову.

Георгий Арбатов – человек эпохи

Л.И. Евенко

Георгий Аркадьевич Арбатов был одним из самых значительных и ярких лидеров «брежневской эпохи». Я был принят в  Институт США в ноябре 1968 г. переводом из МИНХ им.  Плеханова. Несмотря на мой молодой возраст (27 лет), меня не побоялись взять на должность старшего научного сотрудника, что для «Большой академии» совершенно нетипично. Но Г.А. Арбатов формировал команду из людей, выделяющихся из средней массы, преимущественно молодых. Эта команда была «арбатоцентричной», где Георгий Аркадьевич был естественным и непререкаемым лидером, обладающим не только авторитетом, но и необыкновенной харизмой. Он не был многословным, но каждое его слово подкупало своей глубиной, точностью, необыкновенной честностью и  убедительностью. Мы верили Арбатову и  в  Арбатова. Я пришел в Институт совсем не из сообщества международников, а с кафедры экономической кибернетики – сферы приложения математических методов в экономике, а в 60-е гг. явно противостоящей догматической советской экономической науке и практике.

Однако первый мой урок от Арбатова состоял во фразе «Мы не Институт США, мы Институт СССР». В этом был его главный секрет, подтвержденный всей его жизнью, биографией. Все его окружение состояло из исконно русских (независимо от национальности) людей, патриотов в высшем смысле этого слова, толерантных, открытых миру, чувствовавших себя естественно на  любых широтах. Мы в достаточной степени понимали, уважали и по-своему любили Америку, сознавая и ее величие, и ее недостатки, прежде всего на политическом и идеологическом уровнях, в меньшей степени на уровне человеческих отношений. Американцы, приезжавшие к нам и встречавшие нас у себя, не становились в позу нападающих или обороняющихся, понимая, что в  атмосфере арбатовского Института это просто неуместно.

Осознавая большие достижения и преимущества американской цивилизации, Г.А. Арбатов продолжил российскую традицию брать из нее все лучшее, полезное для развития нашей страны. Он создал в его структуре нехарактерные для гуманитарного академического института два «прикладных» отдела: проблем управления во главе с блестящим профессором Б.З.  Мильнером, у которого я был «правой рукой», а  с  1976 по 1990 г. уже руководителем этого направления, а  также отдел продовольственных и сельскохозяйственных проблем, возглавляемый В.Ф. Лищенко. Георгий Аркадьевич с большим интересом относился к конкретным проектам, реализуемым этими «прикладными» подразделениями, всячески поддерживал их. Однако на рынке научной литературы по менеджменту отдел проблем управления ИСКРАН долгое время был несомненным лидером.

Высочайший авторитет и статус Г.А. Арбатова, конечно, зависел от его роли в узкой группе экспертов, советников при Генеральном секретаре ЦК КПСС. Вместе с директором ИМЭМО академиком Н.И. Иноземцевым и другими он реально влиял на международную, да и на внутреннюю политику государства. В этот период мы все были энтузиастами «разрядки», «общего европейского дома» без признаков какого-либо «преклонения» перед Западом и утраты своей национальной и советской идентификации. Во второй половине 80-х гг. и  особенно в начале 90-х влияние Г.А.  Арбатова ослабло. Он так и не нашел общего языка с  М.С. Горбачевым, а тем более с Б.Н.  Ельциным, а точнее, с их окружением, поскольку видел серьезные просчеты в их внешней и внутренней политике.

К 10-летию Института в 1978 г. я с нашими выдающимися гуманитариями В. Орловым (бывшим директором библиотеки ООН), С. Плехановым (заведующим отделом социальных и идеологических проблем), Л. Немовой («золотым голосом» Института) и другими блестящими мужчинами и женщинами, недостатка в которых не было, поставили мюзикл об истории Института, который прогремел на  всю Москву. Арбатов был в  восторге. К тому времени прекрасный журналист А. Кислов, возглавлявший парторганизацию Института, отдавал свои бразды правления, и вдруг Арбатов сказал: «А что, давайте Лёню сделаем секретарем партбюро – в своем спектакле он про всех написал и никого не обидел». Я в то время уже был доктором наук, возглавлял хорошо укомплектованный, преимущественно моими бывшими учениками, отдел и согласился на эту общественную нагрузку. Понимая, что сторонники «руководящей роли КПСС» могут вмешиваться в жизнь Института, Арбатов сразу сказал, что «нами руководит секретариат ЦК» и я должен быть настоящим дипломатом в новой роли. Несмотря на  наличие настоящих недоброжелателей, почти врагов Арбатова, соваться к нам никто не смел. Однажды некто Маслов, который нас проверял по линии Московского горкома КПСС, написал в своем заключении, что «в аспирантуре Института США и Канады нет рабочих и крестьян» («А что, одни дворяне?» – потешались мы.) За шесть лет моего секретарства в партбюро не было практически ни одного «персонального дела». Правда, красавчик Игорь Кокорев, зять композитора Тихона Хренникова, вляпался-таки в историю. Он вел «кружок политпросвещения» для жен ответственных работников Москвы ни много ни мало в Большом театре и умудрился там прочесть и прокомментировать «Охоту на волков» В.  Высоцкого. Супруга заведующего Идеологическим отделом ЦК КПСС Е.М. Тяжельникова не  преминула на него «стукнуть», и парторганы потребовали принять соответствующие меры. «Вы что, – возмутился Арбатов, – представляете, что будет за рубежом, если узнают, что я покарал сотрудника Института за стихи В. Высоцкого?»

По итогам беседы в Краснопресненском райкоме И.  Кокорев, близкий к миру музыки, мне говорил: «Ты мне постоянно давил на ногу, как на педаль фортепиано, когда меня начинало заносить». Дело кончилось тем, что Тихон Хренников пошел в  ЦК КПСС и сказал: «Я знаю, что зять у меня дерьмо, но другого у меня нет». Сработала вертикаль партийной власти, и наши недруги промямлили, что «Кокорев – человек не  для вашего Института». На это не прореагировали. Уже в  наше время Кокорев шлет мне поздравления с Новым годом из Лос-Анджелеса.

В 1988 г. мы с несколькими другими сотрудниками Института образовали кооператив «АМСКОРТ» (American-Soviet Consulting, Research and Training), использующий научный и  образовательный потенциал Института, а в 1990  г. я принял предложение (с подачи Николая Шмелева) занять должность ректора первой официально созданной в СССР школы бизнеса в нынешнем РАНХиГС. В начале 1991 г. мы вместе с несколькими лидерами народившегося в России образования для менеджеров бизнес-предприятий основали Российскую ассоциацию бизнес-образования (РАБО), президентом которой я избирался в 1996–2010 гг. Меня называли «крестным отцом» учебных программ МВА (Master of  Business Administration), всемирно известного образовательного продукта, изобретения американской управленческой мысли. Сейчас эти программы успешно реализуются в десятках учебных заведений  – членов РАБО. Успеху этих начинаний немало способствовал мой опыт работы в ИСКРАНе, в котором за 22 года работы я успел поработать по полгода Университете Сан-Франциско (США), в Университете Саппоро (Япония), а также наездами в  Международном институте прикладного системного анализа (Вена, Австрия). В итоге я стал своим человеком в  большинстве ведущих школ Америки, Европы и азиатских стран.

Успеху этого крупномасштабного «проекта МВА» немало способствовало то, что за мной стоял бренд Института США и  Канады, и это было прямым наследием политики Г.А.  Арбатова, полагавшего, что академический институт должен приносить стране пользу в разных, в том числе вполне прагматических сферах.

Жизнь удивительна, и сейчас, оценивая роль и величие Г.А.  Арбатова, настоящего человека своей страны и своей эпохи, задумываешься, а в чем было его главное достижение. Конечно, он создал полноценный, высокопрофессиональный Институт, повлиял на многие важные события в нашей стране, но главное – воспитал, прежде всего своим примером, особую касту людей, принадлежащих России и миру, составляющих ее «золотой фонд».

Я был счастлив жить и работать рядом с В. Лукиным, А.  Кокошиным, С. Карагановым и другими, быть соратником такого необыкновенного, великого человека, как Георгий Аркадьевич Арбатов.

Воспоминания о Г.А. Арбатове

Н.А. Шведова

Незаменимых людей – нет, широко распространенное представление, как приговор, вызывает у меня категорическое несогласие, потому что они есть. Разве можно заменить тех, кто излучает собственный неповторимый свет и дарят тепло другим? Неправда также, что время лечит: оно загоняет вглубь, а не затягивает трепещущую и ноющую рану потерь. А суждение или расхожая «мудрость»: большое видится на расстоянии – верно отчасти, потому что «великое» можно разглядеть и вблизи. Казалось, сопричастность к «значительному и некоему серьезному» чувствовала вся небольшая группа молодого пополнения Института. Самое начало: первое появление в Институте США Академии наук СССР относится к 1969 г., когда студентов кафедры Новой и новейшей истории исторического факультета Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова, тех «птенцов» профессоров И.С.  Галкина, Н.В. Сивачева и  Е.Ф.  Язькова, кто выбрал себе специализацию по Соединенным Штатам Америки, направили на практику в пахнувший свежей краской, недавно родившийся новый Институт в рамках Академии наук СССР.

Через год, защитив диплом у профессора Е.Ф. Язькова на  тему «Г.Л. Менкен как социальный критик», с направлением и с красным дипломом в кармане, с трудом сдерживая волнение, спешу из метро «Арбатская» мимо скорбящего Н.В.  Гоголя в Хлебный переулок к знакомому особняку Института. Как в  детстве в канун Нового года, трепещет в  сладостном ожидании сердце, замирая время от времени: как все сложится, получится ли вписаться в такой коллектив, который состоит из высокого класса профессионалов, удастся ли соответствовать задачам и поискам Института? Первая встреча с руководством, среди которых знакомое доброжелательное, сдержанно улыбающееся лицо очень моложавого 48-летнего Георгия Аркадьевича Арбатова. Минута-две, шутка, смех – атмосфера, как на лекции любимого профессора в Университете. Узнаем о  разнообразной и объемной исследовательской и просветительской деятельности Института с первых его шагов.

Память выбрасывает «на-гора» детали, красноречиво говорящие сами за себя. А точнее, в данном случае, раскрывающие душу, как мне представляется, Георгия Аркадьевича. Идет заседание Ученого совета. Выступает академик Г.А.  Арбатов, но вдруг прерывает основную нить повествования и говорит о  том, что он только что встречался с Л.И.  Брежневым, которого он посетил в больнице («Кремлевка» в Кунцево). Брежнев, лежа на больничной койке, сказал ему, что не может «забыть голодный взгляд людей в ватниках вдоль железнодорожных путей и станций, когда он ехал сразу после войны сквозь разрушенные города». Мне показалось, что в этот момент Г.А. Арбатову, всегда сдержанному и собранному, самому с трудом давалось скрыть горечь по поводу несчастий, причиненных людям войной. Его это мучило, иначе зачем об этом надо было говорить?

Вторая история связана с визитом американского ученого Северина Бялера (Sewer yn Bialer) – профессора политологии Колумбийского университета; директора Научно-исследовательского института международных изменений, Исследовательского Центра Школы международных отношений Колумбийского университета и  члена Исполнительного комитета Российского института Колумбийского университета. Он – автор ряда монографий.

С профессором С. Бялером работала его помощник-секретарь Эллин Збиновски, американка по рождению, недавняя выпускница Колумбийского университета, блестяще владеющая несколькими языками, в том числе и русским. Она так же, как и Кондолиза Райс (будущая 66-й государственный секретарь США, сменившая на этом посту Колина Пауэлла), станет первой чернокожей и второй женщиной, после Мадлен Олбрайт, на  этом посту) любит классическую музыку и сама мастерски играет на фортепиано. Наверное, С. Бялер взял ее в помощницы еще и потому, что ее отец имел польские корни, о чем я узнала позже.

В очередной раз приехав в Москву, Северин Бялер попросил Георгия Аркадьевича посодействовать и помочь сделать операцию на глазах Эллин Збиновски, близорукость которой была угрожающей (минус 8, если мне не изменяет память). Времени было немного, да и к всемирно известному Святославу Николаевичу Федорову – советскому офтальмологу, глазному микрохирургу, одному из участников внедрения радиальной кератотомии, профессору, а позже академику РАМН (1995) – было не так легко попасть. Г.А. Арбатов (с С.Н. Федоровым у  него были дружеские отношения) тут же откликнулся – и так было всегда. Сам С.Н. Федоров делал ей операцию, приговаривая, что у Эллин такая же близорукость, какая была у В.И. Ленина. В приемной, кроме Эллин и еще других людей, присутствовал и Уильям Каштан – Генеральный секретарь Коммунистической партии Канады.

Если нужна была помощь, особенно медицинская, редкие жизненно критические лекарства, – шли к Г.А. Арбатову. Он «доставал» необходимое, разыскивая всюду, в том числе за рубежом. Мне неоднократно приходилось быть свидетельницей подобных случаев в 1984 г. и даже технически поучаствовать в них, когда лекарство приходило вовремя и  буквально спасало жизнь не одному человеку. Разве такое забудешь?

Г.А. Арбатов сам звонил, его только надо было соединять по телефону, просил, уговаривал и добывал помощь. Все это на  фоне чрезвычайной загруженности по работе: туда-сюда приезжала курьерская служба, включая фельдъегерскую, с важными документами, содержание которых трудно, вероятно, переоценить. Вера Романова – незаменимый помощник, секретарь – немыслимым образом умела держать все нити под контролем, будучи справедливым камертоном Института.

Не надо забывать, что это было время, когда народ в обеих странах оказался и заложником, и жертвой социального эксперимента под названием «холодная война», аббревиатура которой «ХВ» по странному стечению обстоятельств совпадает с аббревиатурой двух заглавных букв христианской привычной максимы «ХВ – Христос Воскрес!» Приходит на ум, что, возможно, и это совпадение облегчало появление временного «умственного помешательства».

Между учеными Института и исследователями в США и  Канаде с первых дней существования стали развиваться научные связи, личные контакты, проводились совместные конференции, семинары, симпозиумы.

Сотрудники Института становились стипендиатами программ научного обмена (например, IREX), Программы Фулбрайт и других престижных международных научных программ. Они прочитали десятки лекций и докладов по приглашению различных научных и общественных сообществ в  США, приняли участие во многих международных конференциях, симпозиумах и семинарах. Их работа в  США как глубоко квалифицированных и доброжелательных посланцев мира и  российского научно-образовательного сообщества снискала высокую оценку и благодарность с американской стороны, что нашло отражение как в публикациях, так и в письмах-благодарностях, направленных, например, в адрес Программы Фулбрайт в Вашингтоне.

А в письме на имя директора Института США и Канады РАН директором программы Фулбрайт в РФ отмечалось: «Выбор сотрудницы Вашего института (Н.А. Шведовой) является признанием высокого международного авторитета вверенного Вам академического учреждения». Программа Фулбрайт, начав свое существование в 1946 г. с целью улучшения и углубления взаимопонимания между народами США и других стран, охватывает более 150 стран мира, включая Российскую Федерацию, и пользуется высоким признанным авторитетом в мире.

Надо заметить, что руководство Института охотно поддерживало, помогало своим сотрудникам посетить страну – объект исследования. Послать всех «в поле», на стажировку, было невозможно по разным обстоятельствам, в том числе по  ограниченным материальным. Ясно, что почувствовать «запах» страны, «пощупать собственными руками», а не только изучать на расстоянии через печатные источники, имело большое значение и  придавало уверенности исследователям и  качественной убедительности, достоверности исследованиям. Имеется письмо Г.А. Арбатова (чудом сохранившееся, потому что оказалось в  другом месте и  не  сгорело при пожаре), которое, как мне кажется, хорошо иллюстрирует вышесказанное. Письмо  – на  имя Посла России в  США господина Ю.М.  Воронцова от 21 октября 1994 г. В нем Георгий Аркадьевич Арбатов пишет о  том, что дирекция ИСКРАНа просит содействия Посла в предоставления временного жилья (сроком на 6 месяцев) члену Комитета по женским проблемам Российской комиссии ЮНЕСКО, старшему научному сотруднику Н.А. Шведовой, которая «впервые в  истории российско-американских отношений участвует в программе “Женщины – стажеры Конгресса”». В письме говорится о том, что Н.А. Шведова известна как ученый-американист и  автор научных работ, что она активно участвует в политической жизни страны, и что ее кандидатура выдвигается в члены Государственной думы от «Женской Лиги». Письмо заключает фраза: «Содействуя Н.А. Шведовой, Вы не только поможете ученому-американисту, но и Российскому женскому движению, испытывающему острую нехватку в  деятелях, обладающих глубоким профессиональным и  политическим опытом, а также делу углубления взаимопонимания между Россией и  США». Письмо было поддержано В.Н. Орловым, замечательным человеком, международником, сотрудником Института, пребывающим в Вашингтоне. Господин Посол оказал содействие.

Контакты на уровне «народной дипломатии» создают необходимые предпосылки, благоприятный климат для международных отношений, отношений между странами, взаимно обогащая опытом, образуя потенциал новых идей. Целям народной дипломатии служили и внутриинститутские проекты под условным названием «Познаем мир».

Численность сотрудников Института в начальный период существования составляла 300 человек, а средний возраст колебался между 28–32 годами. Институт фонтанировал идеями и инициативами, чувство одной большой семьи укреплялось, все знали, что Г.А. Арбатов всегда поддержит, спокойно и рассудительно.

Институт жил активной творческой жизнью во всех отношениях: строились семьи, рождались дети, которые быстро подрастали. Профсоюзная работа кипела: пришлось учреждать новое подразделение – детский сектор – в рамках институтского профкома. В своих рядах воспитали Снегурочку (Н.А. Шведова – бессменная Снегурочка в течение нескольких десятков лет, а  также руководитель «детского сектора» профкома Института), а Деды Морозы менялись. Детские пионерские лагеря, новогодние елки в Институте, подарки, детские утренники («Неделя книги», знаменитая «Радио-няня», кукольные спектакли), Дед  Мороз и Снегурочка поздравляют на дому, культпоходы в  театры (Кукольный им. Образцова, «Современник», МХАТ, им. Станиславского и  Немировича-Данченко, им. В.  Маяковского, им.  Моссовета, им. Ермоловой, им.  Пушкина, Таганка, Театр Советской Армии, им. Ленинского комсомола, Малый и даже Большой театры, Кремлевский дворец, Дворец спорта «Лужники» и др.) и в Консерваторию (абонементы), Зал им.  П.И.  Чайковского, Театр оперетты. Музеи также были охвачены. Порой дети страдали от натиска «родительской любовной заботы по  культурному воспитанию». Зато отцов набиралось заметно больше, чем матерей. Было замечено: не  каждый «передовик на производстве» всегда охотно проводил время с чадом! Но большинство любило.

Когда дети сотрудников подросли, был реализован проект визита в США, а затем проект встречи детской делегации из Нидерландов в Москве. Подростки из Нидерландов жили в семьях в Москве, а затем подростковая институтская делегация посетила Нидерланды, объехав страну вдоль и поперек. Как утверждали многие – незабываемый и полезный опыт для всех, школа народной дипломатии в действии для подрастающего поколения. Старались не злоупотреблять поддержкой Г.А. Арбатова, однако в ситуации, «непреодолимой» без его вмешательства, бежали к нему, причем записываться на прием не надо было!

Культурный сектор профкома также не дремал. Часто разные сектора кооперировались (Г. Андреева, А. Горелова, В. Зволинский, Л. Конарева, А. Протопопов и др.). Особенной популярностью пользовался «Клуб интересных встреч» (много приложили усилий Т. Юдина, Л. Берзин и др.), благодаря которому (и, конечно, что греха таить, авторитету Г.А. Арбатова) в гостях в Институте побывали М. Жванецкий, А. Пугачева, М. Плисецкая, М. Ульянов, А. Миронов, Г. Волчек, А. Филиппенко, М. Задорнов, В. Смехов, Ю. Соломин, В. Зайцев и многие-многие другие замечательные интересные личности второй половины ХХ в.

Картина профсоюзной жизни Института была бы в высшей степени несправедливо обеднена, если не вспомнить о садово-дачном поселке, расположенном в 33 км от Москвы, в  котором почти сто сотрудников получили участки. В то время за 100 км получить участок было мечтой, а тут, конечно, за счет огромного авторитета академика Г.А. Арбатова (свою лепту внесли также И.Л. Орленков, В.Ф.  Пономарев, профком и др.) удалось «пробить» многочисленные преграды официальных структур. Однако главная заслуга принадлежит Георгию Аркадьевичу: в  реалиях 80-х – начале 90-х  гг. без его участия вряд ли удалось бы получить «такой лакомый кусочек». Он мог бы этого и не делать: зачем растрачивать свой «личный капитал влияния». Но Г.А. Арбатов был таков: он спешил делать добро, Институт – его семья, всех чад которой он опекал.

Не одно поколение выросло в поселке, в котором в настоящее время рачительно, по-хозяйски трудится на благо всему сообществу председатель-коллега А. Воронков за пределами своих основных научных обязанностей, снискав к себе глубокую благодарность его жителей. Оглядываясь назад, видишь: старались не злоупотреблять вниманием, временем, энергией, советом и мудростью Георгия Аркадьевича, однако это делали!

Подобно тому, как ученые ИСКРАНа проповедовали внедрение в практику внешней политики в условиях глобализации «силы разума» и «силы интеллекта», чтобы мир в  противном случае не стал свидетелем опережающих темпов роста технического прогресса, в частности, военной техники и оружия массового поражения, над прогрессом в  области разработки и принятия политических решений, так и на уровне человеческих отношений они придерживались внятных психологических и  нравственно-этических принципов, просто, без эффектов протягивая руку помощи. Дух цивилизованного гуманизма пропитал и душу учеников академика Г.А. Арбатова. Это вектор развития Института.

В ИСКРАНе в настоящее время подобралась плеяда ученых, заслуженно признанных как наиболее авторитетные современные исследователи политики и экономики США. Среди них, несомненно, академик Сергей Михайлович Рогов, доктор исторических наук, профессор, объединивший единомышленников и профессионалов-американистов, чтобы сохранить и умножить накопленный бесценный научный потенциал и задуматься о будущем, о молодых кадрах-специалистах. Он – достойный продолжатель дела Г.А. Арбатова. В немалой степени благодаря его упорной и  самоотверженной работе был создан факультет мировой политики Государственного университета гуманитарных наук, который сегодня заслуженно гордится своими выпускниками, а его «правой рукой» стал член-корреспондент РАН, профессор Валерий Николаевич Гарбузов, действующий директор ИСКРАНа.

Среди исследователей ИСКРАНа такие заслуженные и  известные всему миру ученые, как Виктор Борисович Супян, член-корреспондент РАН, доктор экономических наук, профессор, автор многочисленных научных трудов и блестящий оратор; Михаил Григорьевич Носов, доктор исторических наук, член-корреспондент РАН, глубокий тонкий исследователь; Александр Николаевич Панов, доктор политических наук, профессор, выдающийся дипломат (прослуживший послом в трех странах и на посту заместителя министра иностранных дел России), «кладезь» уникальных знаний, разносторонняя личность, автор фильмов о Японии и прекрасный художник фотографий, изданных в  книге; Алексей Аронович Попов, доктор исторических наук – первый аспирант Г.А. Арбатова в  ИСКРАНе, который гордился своим учеником. Ученик не  подвел учителя. Николай Петрович Попов, член-корреспондент РАЕН, доктор исторических наук, социолог, первый советский серфер… Список может быть продлен. Многие «дети Арбата» выпорхнули, укрепив ряды законодателей, дипломатов, военных деятелей, журналистов, телевизионщиков, политтехнологов, просветителей, преподавателей, или поменяли профиль работы.

«Всё это было, было. Всё это нас палило» (Иосиф Бродский). Один за другим уходят ученые Института: Г.А.  Арбатов, А.И. Уткин, Э.А. Иванян, Г.С. Хозин (замечательный научный руководитель моей кандидатской диссертации, который верил в меня, тем самым вдохновляя на успех, никогда благодарная память о нем не исчезнет), Е.И.  Попова, А.Е.  Большакова, А.К.  Кислов, Ю.П.  Давыдов, В.Ф.  Давыдов, Л.А. Баграмов, С.Ф. Молочков, В.А. Кременюк, Н.П. Шмелев, Н.Г. Зяблюк, В.С. Зорин, М.А. Портной, доктор экономических наук, профессор. К  сожалению, список не исчерпан. Содрогаясь, ловишь себя на мысли, что порой страшно заходить в  Институт, поднимать глаза на изящную лестницу особняка ХVIII в., где в пролетном переходе может стоять портрет в траурном черном обрамлении – «последнее» публичное появление коллеги в стенах родного Института. Вдруг опять скорбное объявление…

Однако жизнь продолжается: в книгах, трудах, в учениках, в благодарной памяти людей, обогретых сердечным незабываемым добром и интеллектом. Тайна авторитета Института до боли проста: преданность науке, творческий поиск, любовь к Родине, порядочность и интеллигентность, заложенные и выпестованные основателем – Георгием Аркадьевичем Арбатовым, в  сотрудничестве с единомышленниками, бережно хранящими свои истоки. Это и формула успеха ИСКРАН, который может заслуженно гордиться искренней и психологически комфортной атмосферой в  коллективе, что, несомненно, является залогом грядущих успехов и творческих свершений Института.

Имя академика – основателя ИСКРАНа Георгия Аркадьевича Арбатова – становится все весомее и весомее, пользуется неизбывной любовью и благодарностью тех, кому посчастливилось работать рядом с ним.

Лучшей памятью ему стало то, что в непростые для науки 90-е гг. и позже, в продолжающиеся кризисные времена для нее, новое руководство Института, объединив единомышленников и профессионалов-американистов, героически и с достоинством сохранило и умножило накопленный бесценный научный потенциал, задумалось о будущем, о молодых кадрах-специалистах.

Институт – это, прежде всего, замечательные люди. Неудивительно, что он выпестовал много талантливых ученых, ставших крупными и известными не только в России, но и во всем мире. Институт США и Канады – это бренд, потому что его работы профессиональны и в то же время с гражданской позицией. В результате внесен весомый вклад в развитие российской американистики.

Нам нужна его мудрость

Грэм Эллисон

Для меня большая честь присоединиться к друзьям и коллегам из России и других стран в праздновании 100-летия со дня рождения Г.А.  Арбатова. Георгий Аркадьевич всегда твердо, настойчиво и решительно отстаивал интересы мира. Он сыграл важную роль в противостоянии СССР и США в годы холодной войны. Однако он всегда помнил о том, что, что бы ни происходило, самое главное для обеих сторон было любой ценой избежать катастрофического сценария ядерной войны, в которой обе страны сами стали бы первыми жертвами. Арбатов всем своим нутром понимал и разделял ту непреходящую истину, которая нашла свое отражение в  историческом совместном заявлении Рональда Рейгана и  М.С.  Горбачева по итогам их саммита в 1985 г.: «В ядерной войне не может быть победителей, а потому она никогда не  должна быть развязана». Всю мощь своего аналитического интеллекта, все свое творческое воображение, все свои выдающиеся организаторские навыки Г.А. Арбатов направил на то, чтобы эти слова переросли в конкретные дела.

В качестве своего вклада в воспоминания о Г.А. Арбатове я хотел бы кратко поделиться четырьмя личными историями. Начать хотелось бы с фотографий, которые лежат передо мной (в данном издании они не приводятся. – Примеч. ред.). Они были сделаны в 1984 г. во время американо-советской встречи «на  полуторном треке», где мне выпала честь выступать в качестве сопредседателя вместе с Георгием Аркадьевичем. На протяжении 1980-х гг., когда в мире происходило так много поистине эпохальных событий, эта группа экспертов ежегодно устраивала встречи по очереди – один год в Советском Союзе, один год в США. В тот год мы принимали советскую делегацию на одном из островов архипелага Флорида-Кис к югу от Майами. Отель «Хокс Кэй», в  котором мы жили, предлагал, в частности, такое развлечение: дрессированные дельфины катали гостей по лагуне. Главное было  – крепко держаться за плавник. На  противоположной стороне лагуны вас встречал дрессировщик, который в награду кормил дельфина рыбой. На  одном из снимков можно увидеть, что в лагуне жила также старая мудрая морская выдра, которая давала желающим советы. Поначалу наши гости из СССР чувствовали себя довольно скованно, поскольку на курорте помимо нашей группы из двадцати человек было еще несколько сотен гостей, которые вовсю отдыхали, нежась в джакузи и попивая «Пинья-коладу». Впрочем, и наши гости довольно быстро освоились.

Со стороны СССР в этих встречах в разные годы принимали участие такие люди, как Е.М. Примаков, А.А. Кокошин, В.А. Кременюк, С.М. Рогов, Г.Х. Шахназаров и В.В. Журкин, а со стороны США – Дэвид Гамбург (президент корпорации Карнеги, финансировавшей этот проект с американской стороны), Билл Перри, Роберт Макнамара, Эл Карнесейл, Джо Най и многие другие.

На встрече в «Хокс Кэй» Георгия Аркадьевича и его коллег интересовала в первую очередь тема «звездных войн». 23  марта 1983 г. президент Рональд Рейган анонсировал грандиозный проект по созданию чудодейственного космического щита, который, как он выразился, «сделает ядерное оружие неэффективным и устаревшим». Большинство советских и американских ученых были настроены весьма скептически. Им казалось, что массированный ракетный удар вряд ли возможно отразить с помощью размещенных в космосе лазеров. Но Рейган как бывший киноактер ловко использовал свои профессиональные навыки. Ведь задача актера состоит в том, чтобы заставить аудиторию поверить в фантазию, выдумку. В итоге программная речь Рейгана о «звездных войнах» прозвучала настолько убедительно, что вызвала настоящий переполох в Кремле. В  конце концов, учитывая бурный рост американской экономики и выдающиеся достижения научно-технического прогресса в США, кто знает, вдруг у этих американцев действительно что-то получится?

В ходе наших дискуссий всегда действовало правило: встреча проходит в закрытом формате, и содержание выступлений не предназначено для публикации в открытых источниках, хотя никакая секретная информация в ходе встречи никогда не оглашалась. Однако все мы понимали, что с обеих сторон в делегациях есть участники, имеющие выход непосредственно на руководство своей страны. Мы даже отдельно оговорили тот момент, что участники встреч имеют право донести то, что они узнали в ходе встречи, до своих руководителей. Таким образом, у нас имелось понимание, что Георгий Аркадьевич донесет основные моменты из наших дискуссий до советского руководства, а я (особенно с учетом того, что я в то время не только возглавлял Институт государственного управления имени Джона Кеннеди, но и работал одновременно специальным советником министра обороны Каспара Уайнбергера) подготовлю по итогам встречи аналитическую записку для министра обороны и других сотрудников американской администрации.

В составе американской делегации было несколько участников, хорошо разбиравшихся в научной стороне вопроса. Их выступления по поводу программы «звездных войн» отражали общий скептический настрой американского научного сообщества, в том числе даже сотрудников Пентагона. Тем не менее, хоть я и не был специалистом в этой области, я решил напомнить присутствующим, что в  прошлом уже не раз бывало так, что какие-то вещи поначалу казались ученым невероятными, а потом все же удавалось совершить мощный технологический рывок. Так, например, пока не появился самолет-разведчик U-2, многим казалось абсолютно немыслимым, что самолет когда-нибудь сможет летать в стратосфере и с помощью новейшего оборудования для аэрофотосъемки видеть на земле даже такие мелкие объекты, как ракетная пусковая установка.

В качестве иллюстрации я продемонстрировал несколько снимков стадиона «Астродом» в Хьюстоне, которые вызвали у Георгия Аркадьевича самый живой интерес. Над стадионом, который вмещал 100 тыс. зрителей, американским инженерам незадолго до этого удалось построить из стальных конструкций гигантский купол. Арбатов и другие участники советской делегации стали спрашивать, нельзя ли построить подобный купол над всей страной, чтобы он как щит закрыл собой все Соединенные Штаты. Я ответил, что я не специалист, но мне кажется, что это вряд ли возможно. Но главное, сказал я,  – это что раньше я бы ни за что не поверил, что можно построить нечто подобное, и тем не менее  – пожалуйста, американским инженерам удалось создать «Астродом».

Вторая история, которую я хочу рассказать,  – это история моего знакомства с Арбатовым. Создав Институт США и  Канады, который был призван оказывать научную поддержку Министерству иностранных дел и советским спецслужбам в их работе, Арбатов и его коллеги сформировали список американских авторов, чьи работы, по их мнению, помогали лучше понять различные аспекты американо-советских отношений и международной безопасности. Арбатов и некоторые его коллеги (в частности, его заместитель А.А.  Кокошин) читали мою книгу «Сущность решения: Объяснение кубинского ракетного кризиса». Причем их интересовал даже не столько сам «Карибский кризис», сколько теоретический раздел книги, где были концептуально описаны три различные модели принятия государственных решений. И вот в 1974 г. я неожиданно получаю из ИСКРАНа письмо с приглашением на несколько дней приехать в Москву, чтобы пообщаться с советскими учеными, после чего мне предлагали организовать поездку в любой город по моему выбору.

Конечно же, я с радостью принял приглашение. Я давно ждал случая побывать в Москве. До этого я долгое время изучал Советский Союз, но никогда не видел своими глазами Кремль, Красную площадь, людей, город. Поэтому я, безусловно, обрадовался этой возможности. Помимо нескольких семинаров и индивидуальных встреч с сотрудниками ИСКРАНа, у нас состоялись еще два весьма продолжительных обеда, на которых Георгий Аркадьевич произвел на меня неизгладимое впечатление остротой своего ума, внимательным отношением к трудам более молодого коллеги, а также способностью выпить за обедом изрядное количество водки и при этом сохранять работоспособность до конца дня.

Поскольку в приглашении было сказано, что я могу сам выбрать второй город, который мне хотелось бы посетить, я попросил, чтобы меня свозили в Самарканд. Дело в том, что в студенческие годы на лекциях по истории я много слышал про Тамерлана. Отчетливо помню, что в ответ мне из административного отдела ИСКРАНа написали, что, если мне хочется посетить Ленинград, то они с удовольствием организуют мне поездку в этот город. Но я не дрогнул и в ответном письме приложил копию приглашения, которое изначально прислал мне Арбатов, где говорилось, что я могу сам выбрать любой город по своему усмотрению, и еще раз повторил, что мне хотелось бы съездить именно в Самарканд.

В итоге ответственный от ИСКРАНа сдался, и вот, проведя три дня в Москве, я сел в самолет, чтобы лететь в Самарканд. В сопровождающие мне дали молодого ученого Виктора Кременюка. Виктор явно волновался. Он до этого никогда не  бывал в Узбекистане и знал про него немногим больше меня. Никогда не забуду выражение его лица, когда мы вышли в Самарканде из самолета и оказались в довольно убогом здании аэропорта. Мы вышли на улицу и стали искать нашу гостиницу. Большинство прохожих сильно отличались своим внешним видом от того, к чему Виктор привык в Москве. Многие были одеты в халаты. У некоторых на голове были тюбетейки. Кожа у них была намного темнее, чем у людей в Москве. Когда мы наконец добрались до нашей очень скромной гостиницы, Виктор сказал: «Может, это Афганистан?»

Третья история. Мне выпала часть вместе с Георгием Аркадьевичем готовить к публикации сборник, в котором были представлены парные статьи советских и американских ученых. Этот сборник был опубликован в 1989 г. под заголовком «Окна возможностей: от холодной войны к мирной конкуренции». Конечно, в то время никто из авторов и подумать не мог, что через два года Советский Союз распадется. Однако в этих работах есть немало полезных мыслей и советов, которые до сих пор сохраняют свою актуальность для отношений между нашими странами. Предисловие к  этой книге, озаглавленное «Конкуренция без войны», мы написали вместе с Г.А. Арбатовым, а заключительная глава книги представляет собой наши с ним парные статьи. Его статья называется «Направление дальнейшего движения: советский взгляд», а моя – «Заключение: окна возможностей».

В нашем совместном вступительном слове мы писали: «Прежде всего следует отметить самое выдающееся достижение ядерной эры. Нам удалось прожить четыре с лишним десятка лет без ядерной войны  – и вообще без глобальной войны. Это уже в  два с лишним раза дольше, чем мирный отрезок после Первой мировой войны. После четырех десятилетий, когда война была в Европе скорее правилом, чем исключением в международных отношениях, ограниченный характер военных конфликтов на протяжении последних 40 лет выглядит как впечатляющее достижение».

Далее в предисловии мы выделили ряд ключевых факторов, которые, на наш взгляд, должны были в дальнейшем определять отношения между нашими странами: (1)  соперничество между реальными интересами и ценностями; (2)  непреднамеренная взаимозависимость; (3)  неразрывная связь; (4) неуправляемость.

Осознание этих факторов, писали мы далее, подводит нас к следующим трем выводам. При определении внешнеполитического курса руководители наших стран должны: (1)  не позволять соперничеству выходить из-под контроля; (2) вести с противоположной стороной переговоры относительно гарантий безопасности и для себя, и для оппонента; (3)  находить разумный компромисс между конфликтующими и совпадающими интересами».

В заключительной главе у Арбатова звучат нотки прозорливого оптимизма. Он пишет: «В последнее время голос здравого смысла звучит все громче. К тому же его подкрепляют соображения экономической и политической необходимости, а также элементарный инстинкт самосохранения. В силу этого можно сказать, что у нас все больше оснований смотреть в будущее с оптимизмом».

И, наконец, последняя история, которую мне хотелось бы рассказать. Когда закончилась холодная война и Советский Союз распался, я специально прилетел в Москву, чтобы своими глазами посмотреть, как над Кремлем спустят флаг СССР и поднимут флаг России. Это было 25 декабря 1991 г. Для многих из тех, кто всю жизнь прожил в Советском Союзе, и уж тем более для тех, кто имел какое-то отношение к советскому руководству, это, естественно, было не самое радостное событие. Однако на следующий день за обедом Георгий, как ни в чем не бывало, с озорным огоньком в глазах сказал мне: «Ну вот теперь-то вы попались! Мы же оставили вас без врага!» Он начал рассуждать о том, что, лишившись врага, мы неизбежно потеряем свое место в мире. Примечательно, что через некоторое время Горбачев подхватил эту мысль и  стал часто ее повторять. Но я отчетливо помню, от кого я услышал ее в первый раз.

Тем из нас, кому посчастливилось войти в круг друзей Г.А.  Арбатова, крупно повезло. Сегодня, когда между США и Россией разворачивается новая холодная война, нам как никогда нужна его мудрость.

Выдающийся человек

Роберт Легвольд

Георгий Аркадьевич Арбатов был поистине выдающейся личностью и как ученый, и как организатор науки, и как эксперт, дающий советы высшему руководству страны. Я познакомился с ним в 1974 г. Я тогда был молодым начинающим ученым, который всего четыре года назад закончил аспирантуру. Мой научный руководитель Маршалл Шульман, который хорошо знал Георгия Аркадьевича, пригласил меня отправиться с ним в Москву и принять участие в диалоге экспертов, организованном Стэнфордским научно-исследовательским институтом. Буквально за несколько месяцев до этого, в октябре 1973 г., произошла очередная арабо-израильская война, так что дискуссия получилась жаркой и местами даже агрессивной. Однако Юрию (именно так называл Георгия Аркадьевича Маршалл, и  так же впоследствии стал называть его и я) и Маршаллу удалось совместными усилиями сгладить острые углы и вернуть разговор в  конструктивное русло. В последующие годы подобные ситуации еще не раз возникали на самых разных семинарах и конференциях, и всякий раз Георгий Аркадьевич выступал в качестве такого мудрого миротворца.

Были и небольшие закрытые семинары (например, организованные Стэнли Хоффманом встречи в Центре европейских исследований при Гарвардском университете, или заседания в Совете по международным отношениям), на которых Г.А.  Арбатов излагал свои соображения, демонстрируя глубокое понимание американо-советских отношений. В частности, большое внимание он уделял перспективам в области контроля над ядерными вооружениями. Хочу отдельно сказать об одной встрече, которая состоялась в 1982 г. в Совете по международным отношениям. После избрания Рональда Рейгана отношения между США и СССР обострились, и жесткое выступление Арбатова вызвало резкое неприятие со стороны части американских слушателей. Но я тогда подумал про себя (и даже сказал некоторым из присутствующих): «Эх, знали бы вы, насколько умеренной является позиция Арбатова по сравнению с преобладающими в  Москве взглядами и какое сдерживающее влияние он оказывает на внешнюю политику СССР! И еще – очень жаль, что вы даже не представляете себе, на какие ухищрения Георгию Аркадьевичу приходится идти, защищая сотрудников своего Института, когда их научные выводы вступают в противоречие с официальным курсом партии!»

Много раз мы беседовали с ним один на один. Это были честные, откровенные разговоры, причем я, безусловно, не мог считать себя равным ему, однако он всегда разговаривал со мной именно как с равным. Больше всего мне запомнился разговор, который состоялся у нас в январе 1980  г., вскоре после начала советского вторжения в Афганистан. Он приехал в Институт на встречу со мной из санатория, где отдыхал, как он мне рассказал, вместе с Н.А.  Тихоновым. В какой-то момент, глядя в окно и не столько обращаясь ко мне, сколько размышляя вслух, он спросил: «Интересно, если бы я был здесь, на месте, сумел ли бы я их отговорить?» Чуть подумав, он сказал: «Да нет, все равно ничего нельзя было изменить. Эти старики всем своим нутром чувствовали, что [войска вводить] нужно». Еще мне запомнился один телефонный разговор во времена М.С.  Горбачева. Арбатов считал, что руководство страны допускает в своей экономической политике серьезные ошибки, и хотел узнать, что я об этом думаю. Еще вспоминается день рождения Георгия Аркадьевича, который мы отмечали в  кембриджской квартире у Алексея, Нади и Кати в тот год, когда они жили в Гарварде. Кажется, это был его 70-летний юбилей.

Двухтомник воспоминаний Г.А.  Арбатова с автографом автора стоит у меня рядом с рабочим столом. Это яркий рассказ о его необычной жизни: о его детских годах, проведенных за границей, об участии в войне, о работе журналистом и обо всем, что происходило после создания Института США и Канады. В  книге показаны не только его человеческие качества, которые часто проявлялись в непростых ситуациях, но и его честность, его готовность признать свои прошлые ошибки и при этом с оптимизмом смотреть в будущее. Мне кажется, я знаю, какие чувства испытывал бы сегодня Георгий Аркадьевич, окажись он в своем родном городе. Уверен, он посвятил бы себя поискам путей для выхода из нынешней чудовищной ситуации и спокойно, но твердо работал бы над тем, чтобы предложить нечто лучшее.

Сведения об авторах

Арбатов Алексей Георгиевич, академик РАН, главный научный сотрудник, руководитель Центра международной безопасности ИМЭМО РАН

Евенко Леонид Иванович, доктор экономических наук, почетный профессор Московской международной Высшей школы международного бизнеса (МИРБИС)

Зволинский Виталий Иванович (1940–2020), старший научный сотрудник Центра проблем промышленной политики ИСКРАН

Легвольд Роберт (Robert Legvold), почетный профессор им.  Маршалла Д. Шульмана кафедры политологии Колумбийского университета (США)

Лукин Владимир Петрович, государственный, политический и общественный деятель, доктор исторических наук, Чрезвычайный и Полномочный Посол РФ в США (1992–1993)

Кременюк Виктор Александрович (1940–2017), член-корреспондент РАН, заместитель директора ИСКРАН (1989–2015)

Печатнов Владимир Олегович, доктор исторических наук, профессор МГИМО МИД РФ (У)

Рогов Сергей Михайлович, академик РАН, директор ИСКРАН (1995–2015), научный руководитель ИСКРАН

Шведова Надежда Александровна, доктор политических наук, руководитель Центра социально-политических исследований ИСКРАН

Эллисон Грэм (Graham Allison), ведущий американский политолог в  сфере безопасности и международных отношений, основатель школы Кеннеди Гарвардского университета

Георгий Аркадьевич Арбатов

В семье Аркадия Михайловича и Анны Васильевны Арбатовых родился сын Георгий. Херсон, 1923 г.

Во второй половине 20-х гг. семья жила в Одессе. 1929 г.

Пять лет проведено в Германии, куда был командирован отец. У памятника кайзеру Вильгельму I в Берлине. 1931 г.

Пионер! Москва, 1937 г.

В последнем классе школы. Москва, 1940 г.

Единственная фотография вдвоем с отцом, которого освободили из заключения, реабилитировали и восстановили в партии. Москва, май 1943 г.

Гвардии старший лейтенант Арбатов, командир батареи «катюш», 1943 г.

В офицерском туберкулезном санатории в Болдино. 1944 г. (второй справа)

С женой Светланой Павловной вскоре после свадьбы. 1948 г.

С родителями. 1952 г.

Первые сотрудники Института по Соединенным Штатам Америки возле здания в Хлебном переулке. Москва, 23 февраля 1968 г.

В составе советской делегации во время ответного визита Л.И. Брежнева в США. Ричард Никсон и Леонид Брежнев поднимаются на сцену для выступления. Лужайка перед Белым домом, 1973 г.

Беседа с сенатором Эдвардом Кеннеди. Москва, 1974 г.

Встреча с сенатором Уолтером Мондейлом. Москва, ноябрь 1974 г.

Обмен рукопожатиями с председателем Национального комитета Республиканской партии Джорджем Г. У. Бушем на ступенях Капитолия. Вашингтон, 1974 г.

Дружная работа над документами для высшего советского руководства. Во время перерыва: директор ИМЭМО Н.Н. Иноземцев (слева) и сотрудник Международного отдела ЦК КПСС В.В. Загладин (справа). Дача в Завидово, 1975 г.

С Генеральным секретарем ЦК КПСС Л.И. Брежневым и его лечащим врачем. Завидово, 1975 г.

Встреча иностранной делегации с Президентом АН СССР А.П. Александровым (в центре). Г.А. Арбатов – третий слева. 1978 г.

Дартмутская встреча (слева направо): Ю.А. Жуков, Збигнев Бжезинский, Г.А. Трофименко, Г.А. Арбатов и Лэндрум Боллинг. Москва, 3–5 июня 1975 г.

Дартмутская встреча. В первом ряду (слева направо): Р.М.Энтов (ИМЭМО), Джордж Шерри, Дэвид Рокфеллер и С.М. Борисов (зам. министра финансов СССР). Во втором ряду второй справа Георгий Арбатов, Ю.И. Бобраков (ИСКРАН). Вильямсбург (Вирджиния), 4–7 мая 1979 г.

С основателем Дартмутских встреч Норманом Казинсом. Вильямсбург (Вирджиния), 4–7 мая 1979 г.

С премьер-министром Канады Пьером Эллиотом Трюдо на встрече с представителями канадских деловых кругов. 1980 г.

С выдающимся шведским политиком Улофом Пальме

Беседа в ИСКАНе. 1980-е гг.

Встреча с иностранной делегацией в ИСКАНе с участием Н.Н. Иноземцева (справа от Арбатова) и Ю.А. Жукова (у карты)

На аудиенции у папы Римского Иоанна Павла II. 1982 г.

Обмен мнениями в Информационном агентстве США (USIA). 1983 г.

Беседа втроем на Дартмутской встрече: зам. министра сельского хозяйства СССР Б.А. Рунов и Дэвид Рокфеллер. Вашингтон, декабрь 1984 г.

С женой Светланой Павловной. Москва, 1984 г.

В Финляндии. 1986 г.

С Героем Советского Союза И.П. Мазуруком и его боевым товарищем американским летчиком, Послом США в СССР (1979–1981) Томасом Уотсоном в аэропорту Шереметьево-2. 4 июля 1987 г.

На приеме у короля Испании Хуана Карлоса II. Мадрид, 1986 г.

С академиком Е.М. Примаковым на собрании в Академии наук СССР по выдвижению кандидатов на I Съезд народных депутатов СССР. Москва, март 1989 г.

При обсуждении проблем внешней политики (слева направо): В.Ф. Петровский, Г. А. Арбатов, А.Н. Яковлев, М.С. Горбачев, А.Ф. Добрынин. Москва, 1988 г.

Бывший президент Франции Валери Жискар д’Эстен в ИСКРАНе. Москва, 1989 г.

В кулуарах II Cъезда народных депутатов СССР. Москва, Кремлевский дворец съездов. 12–24 декабря 1989 г.

Обмен рукопожатиями с президентом США Джорджем Бушем-старшим во время государственного визита М.С. Горбачева. Белый дом, Вашингтон. США. 1 июня 1990 г.

Фото предоставлено Горбачев-Фондом

Г. А. Арбатов (слева от Р.М. Горбачевой) и Е.М. Примаков во время визита М.С. Горбачева в Индию. 18–20 ноября 1988 г.

Фото предоставлено Горбачев-Фондом

Знакомство с Великой китайской стеной. Г.А. Арбатов (слева) и В.П. Лукин (сидит). 1989 г.

Прием иностранной делегации в ИСКАНе. Слева во втором ряду: В.П. Лукин, М.А. Мильштейн; второй справа – В.В. Журкин. Г.А. Арбатов – в центре

Среди участников Международной конференции Российской ассоциации содействия ООН: Г.А. Арбатов (второй ряд, второй слева), С.В. Лавров (крайний слева в верхнем ряду). Адаре Манор, Ирландия. 1991 г.

Генри Киссинджер в гостях у ИСКРАНа. 1999 г.

С Войцехом Ярузельским в Канзасе, США. 1999 г.

Встреча дипломатов в ИСКРАН. Слева направо: А.А. Бессмертных, Ю.М. Воронцов, В.В. Журкин, В.Г. Комплектов, Г.А. Арбатов, С.М. Рогов, Посол США Александр Вершбоу, Ю.В. Дубинин. 15 ноября 2003 г.

С супругой в Посольстве Финляндии на презентации книги Мауно Койвисто. Москва, 25 июня 2002 г.

Фото предоставлено издательством «Весь Мир»

С бывшим президентом Финляндии Мауно Койвисто. Посольство Финляндии. Москва, 25 июня 2002 г.

Фото предоставлено издательством «Весь Мир»

В президиуме собрания в ИСКРАНе по случаю собственного 80-летия с А.А. Кокошиным. Май 2003 г.

С директором ИСКРАНа С.М. Роговым на своем 80-летии. Май 2003 г.

Президент России В.В. Путин в Кремле вручает Г. А. Арбатову Орден «За заслуги перед Отечеством» III степени. Москва, 25 июля 2005 г.

Георгий Аркадьевич Арбатов в своем кабинете

Он никогда не сливался с толпой. Эпизод поездки в США с М.С. Горбачевым, 1987 г.

Фото предоставлено Горбачев-Фондом

Сноски

1

Арбатов Г.А. Человек системы. Москва: Вагриус, 2002. Составители посчитали возможным не давать ссылки на страницы оригинального издания. – Примеч. ред.

2

Арбатов Г.А. Моя эпоха в лицах и событиях. Автобиография на фоне исторических событий. Москва: Издательство «Собрание», 2008.

3

Опубликовано под названием «Академик Георгий Аркадьевич Арбатов (1923–2010)» в: Вестник МГИМО-Университета. 2013;(6(33)):286–291. https://doi.org/10.24833/2071-8160-2013-6-33-286-291

4

Цит. по: Арбатов Георгий. Человек системы. М.: Вагриус, 2002. С. 41.

Content

Век Георгия Арбатова. Воспоминания

Предисловие

Часть 1 Воспоминания Г.А. Арбатова

Из книги «Человек системы. Наблюдения и размышления очевидца ее распада»

Почему я взялся за перо

Моя семья, моя юность и моя война

Пробуждение

«Оазисы» творческой мысли

Институт США и Канады АН СССР, или как мы «открывали» Америку

«Дворцовый переворот» 1964 года. «Борьба за душу» Л.И. Брежнева

«Ползучая ресталинизация» (1968–1974)

Короткая жизнь разрядки

Застой в апогее (1975–1982)

Из книги «моя эпоха в лицах и событиях. Автобиография на фоне исторических событий»

Кремлевские вожди

Часть 2 Современники о Г.А. Арбатове

Академик Арбатов: вехи биографии

Уроки Арбатова

Лучший отец и друг

Арбатов – человек и время

Авторитет директора был неподдельным

Георгий Арбатов – человек эпохи

Воспоминания о Г.А. Арбатове

Нам нужна его мудрость

Выдающийся человек

Сведения об авторах

Сноски