Энгелькинг Войчех

(ненужное зачеркнуть)

ВОЙЧЕХ ЭНГЕЛЬКИНГ

(ненужное зачеркнуть)

серия "Новая Польская Проза"

Издательство 2014 год

Перевод: Марченко Владимир Борисович, 2020

Какова цена Испытания? Купят ли его люди за песню?

Или же приобретут они мудрость за танец на улице? Нет, ибо она покупается

Ценой Всего, чем Человек владеет, за его дом, жену, детей.

Мудрость продается на заброшенном рынке, куда никто не приходит покупать.

И на поле высохшем, где фермер напрасно пытается собрать зерно на хлеб свой.

Уильям Блейк, Ночь II

(…) наиболее потрясающе одеваются бедняки.

Кристиан Лакруа, проектант моды в интервью журналу "Vogue"

Если бы ты купил эту книжку в начале второй декады XXI века, это означало бы, что до сих пор находишься в совсем даже, если можно так сказать, не самом худшем положении. В то время, как у семидесяти пяти процентов обитателей этой планеты в холодильнике нет еды, на теле – одежды, а над головой – крыши, ты позволил себе более или менее излишний расход. А раз уже потраченные на книгу деньги мы признаем предназначенными на излишние удовольствия, со своей расточительностью ты мог бы смело причислить себя к восьми процентам наиболее богатых обитателей земного шара. Наши поздравления! К сожалению, на этом хорошие новости заканчиваются: к сожалению, вторая декада XXI века какое-то время назад завершилась, а это – не книжка.

Это фальсификат или, если кто желает, троллинг. На идею его написания наша группа апокрифистов напала в начале октября 20…9 года. Мы решили сделать это ради смеха, ради прикола – и быстренько обо всем деле забыть. Но когда через недолгое время некий копиист обнаружил на самом дне Интернета нынешний файл, историки, которым он доверил его экспертизу, довольно долго спорили, а не имеют ли они, случаем, дело с неподдельным документом. В конце концов, они выдали заключение, что хотя "некоторые элементы непосредственно указывают на рождение манускрипта в течение последних нескольких лет, творцу представленных здесь биографий, явно, было важно смастерить рассказ, записанный еще в первой четверти XXI века, где-то в десятых годах, незадолго до появления портала Фабула".

Портал Фабула. Его робких вестников наши историки привыкли выискивать в событиях, случившихся в начальные декады XXI столетия, когда первые предсказания мании вуайеризма приказали пересмотреть убежденность, будто бы человек не может обойтись без своих близких; без их руки помощи, без их сочувствия. Ведь если речь идет о близких людях, человек не может, прежде всего, обойтись без постоянного подглядывания за ними.

С помощью портала Фабула это ему удается с легкостью. Пользователь, который в первых десятилетиях XXI века должен был удовлетворяться знакомством с избранным содержанием профилей его побратимов в Фейсбуке или Инстаграме, сегодня – благодаря камерам портала Фабула, установленным на всех на свете планшетах, смартфонах и компьютерах, может следить за ближними в течение двадцати четырех часов в сутки, наблюдая за теми ритуалами, которых заинтересованные предпочли бы не делать доступными широкой публике.

Наши историки согласно признают, что успех портала Фабула стал результатом значительного обнищания мировой популяции в результате кризиса 2008-2025 годов. Нетрудно догадаться, что у бедняков сегодня нет особой охоты выслеживать немногочисленных счастливчиков, которым, в результате неисповедимого нашими метафизиками случая пришлось родиться среди тех, которым сегодня принадлежат такие вещи как деньги, счастье и т.д. и т.п. Совершенно естественным кажется, что те, которым ничего не принадлежит, предпочитают глядеть на жизнь разделяющих их судьбу; как правило, в основном затем, чтобы потешиться мыслью, что у многих из них жизнь идет хуже, чем у самих наблюдателей.

Камеры Фабулы никогда не засыпают. Включенные раз и навсегда, они передают в мир подсматривающих все, что бы ни произошло: но они не следят за конкретными биографиями. Перед их линзами развертываются случайные ситуации и существования, разделенные на кусочки и не участвующие в большой истории.

Для некоторых нынешний фальсификат может представлять собой небанальную лафу. Интересующиеся же тем, как следует представлять себе жизнь перед конституционным оформлением портала Фабула, найдут здесь и несколько комментариев из наших времен, которые, возможно, облегчат им знакомство с представленными ниже записками как сообщением о реальной жизни – что бы это странное понятие не должно было означать.

Себастьян Найт, Акакий Камашкин, апокрифисты

Часть первая

ПРИНЦИП ГАУЗЕ

1

Среди собранных в квартире предметов лучше всего запомнился тот телевизор - небольшой и запыленный, торчащий в самом углу покрытой шпоном мебельной стенки. Его выпуклую матрицу покрывали слои разнообразной пыли и клубов ворсинок, частиц липкого праха: дохнув на экран, Виктор не увидел в нем отражения своего лица или хотя бы светлого рефлекса дверей балкона, приоткрытых в в прилегающий к квартире садик. Там же, в углу, не было пульта дистанционного управления, которым он мог бы включить тяжелый ящик; не отреагировал телевизор и на нажатие кнопки внизу. Только лишь через какое-то время Виктор заметил, что шнур питания с вилкой по-сиротски болтается на другом конце мебельной стенки; когда же он вставил вилку в розетку, телеприемник загудел и высветил – правда, без звука – несколько реклам. Все это могло продолжаться, самое большее, с полминуты, после чего экран погас: возможно, и недолго, но достаточно, чтобы показать текст: "сегодня вечером, в следующей серии".

- Было бы лучше, если бы вы с ним ничего не мастерили, - предупредил хозяин квартиры, стоя в дверях, ведущих в комнату. Виктор, которого застали врасплох, повернулся. – Он уже долгое время не работает.

- А… - начал Виктор. – Он принадлежал той женщине?

- Ну да, - согласился хозяин. – Только он был испорчен уже тогда, когда она въезжала.

- Что, привезла испорченный телевизор? – удивился гость.

Хозяин кивнул.

- Думаю, ей показалось, - сказал хозяин, выходя из комнаты, - что с телевизором здесь будет приятнее. Красивее.

Квартира располагалась на первом этаже бетонного блочного дома, который несколько лет назад выкрасили в розовый, голубой и желтый цвета. День уже закончился какое-то время тому назад, так что комнату постепенно охватывала трезвящая весенняя прохлада. На раскладном диване валялось несколько номером "Вива!" и "Жизни на всю катушку"; на стене висел вырезанный из газеты портрет Иоанна-Павла II с всунутой за рамку почтовой открыткой "Иисусе, верю Тебе". Показывающие неправильное время часы; стеклянная кружка "за первое место в питье пива", альбом 1000 мест, которые ты обязан увидеть в своей жизни; раздувшиеся пакетики с вытертым логотипом Tesco: может и немного, но достаточно, чтобы было к чему возвращаться.

Хозяин, однако – как казалось Виктору – не пользовался этой небольшой квартиркой на варшавском Таргувке[1], чтобы безопасно чувствовать себя на собственном кусочке планеты. Уже в самом начале он заявил, что у него нет слишком много времени, чтобы предоставить помещения коллекторской фирме. "Я сдаю их внаем наивным лопухам", - хитро заявил он. А ведь, должно быть, неплохой бизнес – подумал Виктор, стирая пальцем пыль с мебельной стенки. Это хорошо, что существуют лопухи: им можно, - тут его пронизала приятная дрожь – отказать в дальнейшем найме квартиры и еще подгонять, когда они станут собирать свое несчастное, не очень-то дорогое барахло. Лет через пятнадцать-двадцать, когда уже будет взрослым, наверняка над чем-либо подобным подумает, - пообещал он сам себе, стоя в дверях санузла.

- Как вы сами видите, - бросил хозяин, с тихим стоном поднимаясь из-под умывальника, - в этой квартире вещей той пани, относительно которой вы сюда пришли, не так уже и много.

Уплотнительная прокладка на сифоне унитаза: высохшая, ржавая.

- А она платила вам в срок? – очень осторожно спросил Виктор.

Он надеялся услышать, что нет. Тогда бы он мог согласно кивнуть хозяину: вот такие они все, как правило!... Как сотрудник коллекторской фирмы он прибавил бы: о, в этом у меня, уважаемый, огромный опыт.

- Ну почему, - ответил хозяин. – По-моему, даже и за последний месяц, когда… В любом случае, долго это у вас займет времени?

- Хорошо, - Виктор изучал взглядом отклеивающуюся от пола в ванной плитку. - Собственно говоря, как коллекторская фирма… я в качестве коллекторской фирмы… хотели бы попросить у вас помощи. Если бы вы могли предоставить все это нам на какое-то время, указать вещи…

- Исключено, - резко перебил его хозяин. – Боюсь, - прибавил он уже несколько мягче, - что вам придется как-то справиться самому.

Крупный опыт в сфере коллекторской деятельности, а так же крупный опыт в профессиональной жизни, которым Виктор так охотно похвалился бы перед владельцем квартиры на Таргувке (правда, включая данное замечание мимоходом, словно бы по сути дела его знакомство с данной темой не имело особого значения), вот так по правде, не был таким уж большим. Ну да, какое-то время назад он закончил варшавский Юридический, но это не означало ничего такого, чем можно было хвалиться: в начале XXI века уж слишком многим личностям было разрешено получать высшее образование. И – хотя расположенные на варшавской круговой развязке ООН офисные здания казались достаточно высокими, чтобы и для него нашелся застекленный уголочек – для этого Виктор был, как сообщали имэйлы отделов по Привлечению сотрудников (на этот мэйл просим не отвечать), был "мало динамичным, не очень эластичным, уж слишком мало интенсивным".

В несколько недель после получения высшего образования – когда он был, более или менее, в возрасте Марка Цукерберга, когда тот стал самым молодым в мире миллиардером – ему, все же, удалось найти работу. "Макдоналдс" на варшавском Урсинове был отдален от квартиры родителей Виктора всего на несколько минут езды общественным транспортом; тем не менее, ему редко когда удавалось выспаться, чтобы выйти на смену к семи утра. Автобус был вечно забит; шестнадцатилетние лицеистки носили коротенькие юбочки и глубокие декольте, их груди в виде зрелых яблок подскакивали на уличных выбоинах. Когда Виктор слишком долго вглядывался в какую-нибудь из похожих на кошечек красоток, те начинали показывать на него пальцами и заходиться от смеха. Поначалу он не понимал, в чем дело; потом до него дошло, что они показывают на рубашку-поло с логотипом Макдональдса и бейджиком: ВИКТОР.

Хорошо еще, что тогда у него не было девушки, которая, в конце концов, должна была бы прийти к нему, чтобы проверить, а где же это работает ее парень, который обеспечивает ей жизнь словно в сказке? Сколь большим доверием его одарили? Поначалу – довольно-таки большим: он попал на пост продавца.

- Вопреки кажущемуся, - сообщил Виктору менеджер ресторана, - это весьма даже важная должность. Вы должны предлагать клиентам привлекательные решения! От такого как вы человека зависит наша прибыль! – заявил он, не уточняя, чьей, собственно, должна быть эта прибыль.

Виктор зарабатывал восемь злотых в час; если рассчитать его предыдущую жизнь по этой ставке, она стоило бы чуть больше миллиона. Возможно, этого и не хватило бы на квартиру в новостройке – но ведь, в конце концов, имеются и такие лица, существование которых стоит еще меньше.

Хотя, по вполне понятным причинам, Виктору удалось избежать визита невесты, родичи, в конце концов, воспользовались удачным расположением ресторана. "Мне бы хотелось, - сказала как-то мать, - увидеть, как мой взрослый сын справляется с жизнью". Возраст родителей уже приближался к шестидесяти годам, у них имелось много денег и еще больше свободного времени. В девяностых годах им удалось, в чем-то того не сознавая, пополнить ряды среднего класса, и они могли себе позволить держать Виктора в своих обширных апартаментах на варшавском Урсинове.

И как-то ближе к вечеру, под конец ноября, они таки посетили его. Лишь бы только это не было тем, подумал Виктор, увидев веселые лица в садике заведения, румяные от ветра, радующиеся жизни рожи. Войдя в душное помещение, родители помахали ему; Виктор робко пошевелил в ответ ладонью. Отец властным жестом оттолкнул нескольких ожидающих в очереди подростков.

- Ну, ну, далеко ты забрался! – похвалил он сына, встав возле кассы.

- И что вы нам порекомендуете, пан официант? – шаловливо подмигнула мать, изучая меню.

Мясо, салат, помидоры, булка: все это залито гигантскими количествами горчицы.

Не зная, что ответить, Виктор вынул из раздатчика закусок два чизбургера, пакетик картошки-фри. "Двадцать девять", робко подсчитал он, размещая все на подносе.

- Что? – широко осклабился отец, - мы еще должны платить? Да ты, вообще, знаешь, кто перед тобой?

- Не надо так шутить, пан официант, сегодня мы едим за счет фирмы! – прибавила мать, после чего они потопали к ближайшему столику, покачиваясь при этом будто утки. Через мгновение Виктор услышал их визг: "А где это наша картошка? Тащи картошку фри! Давай картошку!" и спешно побежал с подносом в вытянутых руках. Родители выглядели голодными, желающих чего-то пожрать, разодрать чего-нибудь на клочки. С половины обратной дороги за прилавок Виктор завернув, поскольку до него дошло, что он не пожелал им приятного аппетита.

Виктор подозревал, что как раз этот инцидент имел в виду менеджер по кадрам, лишивший его звания "Сотрудник месяца". Поначалу он думал, что это единственное наказание; но через несколько дней кто-то посчитал, что молодой сотрудник гораздо лучше применит свои таланты в кухне.

Чтобы унизить, очень даже неплохой способ. Кухня: душное помещение было заполнено испарениями, клубами липкого пара; мокрыми руками Виктор неуклюже накладывал выделенные ему куски мяса на не размороженные бутерброды. Понятное дело, он не считал, чтобы посетители жаловались на приготовленные им закуски; в начале XXI столетия в Макдональдсе, как правило, столовались люди бедные, которые, и в этом все счастье, не имели права требовать блюд лучше, чем съедобное дерьмо.

Большинство kitchen-manager'ов были парнями: воняющими прогорклым потом, с похожими на пиццу-пепперони барельефами прыщей рожами. Но случались и девушки, как правило, студентки гуманитарных факультетов: их умелые ручки трудолюбиво панировали цыплят McNuggets. Да их же только трахать и трахать, подумал как-то раз Виктор. Поварята быстро ввели его в свой неформальный клуб, в котором во время рабочих перерывов они устраивали соревнования по глажению лысого над ожидающими передачи клиентам молочными коктейлями. Выигрывал тот, кто выпрыскивал в пластиковый стаканчик больше спермы. Победитель в этом особом виде состязаний мог выбрать себе девушку, которая, когда заведение будет уже закрыто для посетителей, ему отсосет. Большинство студенток европеистики (в отличие от, скажем, социологии), вроде как, заглатывало; правда, Виктору так никогда и не удалось выиграть в этих соревнованиях, так что приходилось обойтись так.

Официальной причиной его увольнения была необходимость ротации среди сотрудников, чтобы они слишком не засиживались на одном месте. Родители приняли это известие спокойно. Зарабатываемые Виктором деньги и так не должны были направляться на улучшение домашнего бюджета; речь шла, скорее, о том, чтобы он получил какой-то опыт, показал, что несет ответственность за чужие ошибки; почувствовал себя в роли работника.

Теперь-то он мог дрыхнуть допоздна; можно сказать: он отдыхал – и как раз эту версию отец с матерью принимали в течение ближайших месяцев. Он не нуждался в деньгах столь уж отчаянно, как некоторые молодые люди, которые не без определенной печали совершают по этой причине самоубийства. Хотя ему было уже двадцать четыре года, все время Виктор получал на карманные расходы, которых хватало на высмотренные на блоге Mr. Vintage тряпки и вечерние вылазки в город. Жить за чужой счет: это практически то же самое, как сдавать кому-то квартиру внаем – с тем только, что прибыль приносит не недвижимость, а чужая забота.

Но как-то вечеров у родителей за ужином появился пан Эдек. Из застольных бесед Виктор сделал вывод, что этот мужчина, по возрасту близящийся к пятидесяти, в последнее время решил вновь начать жить – что бы это не должно было значить – и после развода с женой, "старой блядью", учредил свой бизнес; и как раз коллекторство показалось ему интересным.

- Начался кризис, - сообщил он, запихиваясь спагетти. – Ну и на нем можно заработать.

- Понятное дело!... – с энтузиазмом согласилась с ним мать, а отец спросил:

- А какие-нибудь клиенты у тебя уже имеются?

Пан Эдек осторожно сделал глоток вина: купленное в Лидле на вкус оно было точно таким же, как из Альмы. С какого-то времени среди среднего класса стран бывшего восточного блока сделалось хорошим тоном разбираться в вине, то есть: долго его смаковать, выискивать скромный аромат ежевики.

- Несколько, - объявил пан Эдек. – Правда, уж так сильно сейчас все они не платят, чтобы можно было чего-нибудь умыкнуть из всего этого, - тут он многозначительно подмигнул, - для себя.

На Виктора пан Эдек поглядывал довольно редко; правда, в конце концов он посчитал необходимым спросить, и чем же молодой человек в своей жизни занимается: учится? Или уже работает?

- К сожалению, - извиняясь, улыбнулся Виктор, чувствуя на себе взгляд отца.

- Да, такие вот времена! – промямлила мать.

- И вот кто, - отец впал в тон озабоченности, - должен работать на нашу отчизну? На наши пенсии?

И не то, чтобы это его так заботило: просто выражение обеспокоенности судьбой собственной страны в государствах бывшего восточного блока является общепризнанным способом добыть признание; в этом плане польский средний класс напоминает некоторые виды псовых.

Пан Эдек охотно кивал.

- Абсолютно, - извлек он из себя. – Абсолютно.

И уже на следующий день ("И как можно быстрее! Эдзик делает это исключительно ради тебя!") Виктор прибыл в контору недавно образованной фирмы; кабинет генерального директора находился в самом конце коридора. Тук-тук.

- Проходите, проходите! – предложил пан Эдек. Стол: ага, здесь можно будет, подумал Виктор гладить попки привлеченных повышением практиканточек. – То есть, - сказал пан Эдек, - вы бы хотели поработать в коллекторском бизнесе.

Виктор энергично начал кивать. Вообще-то, это не было до конца правдой: уж если он и представлял – правда, чрезвычайно редко – свою профессиональную жизнь, то задумывался, скорее всего, о карьере блестящего адвоката, возможно, политика; короче, одного из тех, кого запоминают.

- Ха! – засмеялся пан Эдек. – Только я сразу должен вас предупредить, что дело это нелегкое.

Весьма кратко он объяснил парню тайны своей новой профессии. Выглядит это так: государственные судебные исполнители не слишком-то эффективны – как, впрочем, все государственное. Потому различные хозяйственные субъекты решаются на передачу своих интересов частным фирмам.

- Мы не можем взыскивать долги; мы можем только лишь разработать дело и передать его судебному исполнителю, который все это время сидел и, прощу прощения, пердел в стул. И вы наверняка задумываетесь над тем, - тут пан Эдек гордо выпятил грудь, - что означает "разработать"?

- Ну да, - соврал Виктор, неожиданно покраснев.

- Так вот: разработать, сударь мой, означает несколько различных вещей, - поспешно сообщил пан Эдек. – Во-первых, вы должны узнать, кем является должник, но! – тут же предупредил он, - кто он такой на самом деле. Ведь это, прошу мне поверить, хитрые лисы. Профсоюзные деятели, курва их ёбана мать! Прячут, все, что имеют; только деньги ведь знают, кому принадлежат. Во-вторых, - перечислял гендиректор, - вы должны их сломать. – Тут он мстительно стиснул кулак. – Если скрывают, это означает, будто бы думают, что как-то вывернутся, что им это удастся. А хрен, - дал оценку пан Эдек, не скрывая своего удовлетворения. – Деньги, они ведь знают, кому принадлежат. Вы будете с ними беседовать, а они станут вас убеждать, на колени падать. – Виктору очень понравилась эта перспектива. – Что, мол, детки, что, мол, мама больная. Прошу им не верить!... Не верьте, потому что всегда это ложь!

Он засопел.

- А начнете с завтрашнего дня, - сказал он под конец. – Для начала дадим вам чего-нибудь полегче. Допустим, вы будете специализироваться по квартирам.

2

Вскоре после инаугурации деятельности сервиса Фабула, спрос на приложения для обработки графики начал резко уменьшаться. Фотошоп и Инстаграм ушли в забытье, а их давние пользователи удалили из Сети украшенные популярными эффектами картинки. Всеобщим развлечением к тому времени стало сравнение переработанных фотографий с видео, передаваемым камерами Фабулы; наконец-то стало известно, а кто это решил отнять у себя избыток грешной плоти.

Однако, под конец 2010 года графические программы пользовались приличным успехом. Автопортреты, выставляемые потом в Фейсбуке, Вероника привыкла калечить, убирая цветущие прыщи, частицы перхоти и бородавки неподалеку от пупка. Фоточка, фоточка! Тем зимним днем ради потребности снимка она надела белую рубашку… Брюки… – брюки не имеют значение; их и так не будет видно.

- На паспорт? – спросил, цедя слова, длинноволосый подросток из фотоателье.

- СиВи, - вспыхнула румянцем Вероника. – Я начинаю ответственную работу, и мне нужен портрет, - процитировала девушка заученную еще дома формулу. – Всю жизнь за нее боролась.

Парень не отвечал; ему было нужно знать лишь требуемые размеры снимка.

Криворукое хамло не постаралось. Вероника скорчила недовольную гримасу, увидав на экране жирный пирожок. Ее вьющиеся волосы беспорядочно торчали во все стороны; лицо под толстым слоем пудры казалось поросшим шерстью, словно у самки шимпанзе. В этом мне просто не везет, подумала она. В тебе масса других достоинств, сказала бы мать. Они внутри тебя. Нужно только лишь эти достоинства извлечь – и тогда весь мир твой.

И Вероника взялась за дело.

Достоинства следовало извлечь: из-под пудры, из-под слоя жира. Извлечь: когда ей было шесть лет, она спросила, что это означает. Мать тихо ответила: "Воображение". А это что еще такое?

- Это делать так, - шепнула тогда мать, чтобы мир выглядел так красиво, как нам хочется.

- Не поняла!… - хмуро промямлила Вероника.

Мать робко улыбнулась. В конце восьмидесятых лет она закончила Академию Изобразительных Искусств, потом, в ходе внедренных в приказном порядке какое-то время назад в странах давнего восточного блока реформ, несколько недель она зарабатывала, моя полы в супермаркетах – танцы с половыми щетками до ночи, в звездной темноте. Потом ей удалось (ненадолго) устроиться на работу в культурном центре жилого комплекса, где она вела занятия по изобразительному искусству для дошкольников.

- Пошли, сама увидишь, - предложила она дочке.

Поскольку занятия были бесплатными, на них приходило много детей из округи. Мать не навязывала группе конкретных тем, считая, что малыши сами должны раскрыться. Как правило, она задавала им какой-то простой лозунг, а там пускай покажут, что чувствуют.

- Я и мое счастье, - сказала она в этот раз. Вероника радостно улыбнулась, сидящая рядом девочка криво глянула на нее. – Примените свое воображение!

Дети наперегонки схватили бумагу и карандаши.

Минут через двадцать кулачки Вероники были измазаны во все цвета радуги: синий, зеленый, желтый… Ее рисунок мало чем отличался от творений остальной группы; работы представляли собой малышей, держащих за руки родителей; под глядящим с неба солнцем из травки вырастал дом, иногда – автомобиль. Вероника одела маму в платье, покрытое разноцветными цветами; папе подрисовала бороду.

В конце занятий мать представляла на обсуждение творения всех учеников.

- А вот это работа вашей новой соученицы! – громко сказала она. Вероника покраснела от гордости, раздались шорохи. – Поглядите, Вероника воспользовалась воображением. Кто может мне сказать, что есть на этом рисунке?

- Вероника, мама и папа! – вырвался вперед какой-то мальчишка.

Смех.

- Именно, - акцентировала мать. – Вероника применила воображение. Она, не имея папы, показала, что папа у нее может быть, поняли? Вероника воспользовалась воображением, и теперь она счастлива!

Вероника еще сильнее покраснела. Какой-то мальчик шепнул: "Нет папы?", а другие дети стали скандировать: "Си-ро-та, си-ро-та!". "Что, папу себе придумала?", - спросила девочка в синем фартучке. Мальчик справа ущипнул Веронику за руку: "А тебя тоже придумали?". "Пани учительница, она ничего не говорит! Вы должны ее наказать!". Им ужасно хотелось увидеть, как их соученица получает солидную взбучку, насколько ей неприятно. Только Вероника не расплакалась; она сидела, веря, что если сейчас признается, что здесь ее нет, то тут же провалится под землю.

Через несколько часов трахания с Фотошопом шерсть шимпанзе пропала, у блузки не стало лишних складок и случайных заломов.

Перед самым возвращением матери на Бемове[2] разгулялась настоящая метель; в окошки комнатушки Вероники бились комья серо-белой массы и дробины града. Из окна их клетушки на восьмом этаже расстилался вид на детскую площадку и остановку транспорта, на небо цвета стылого какао; далекий и одинокий автобус сделал несколько поворотов и остановился в грязи. Через мгновение из него вышла похожая на мешок с картошкой особа в пуховике и шапке с веселым помпоном; мать тащила тяжелые сумки. Явно убирала где-то неподалеку от Бедры[3] и решила закупиться там жратвой, подумала Вероника с отвращением: купить хавки, чтобы набить пузо, и откормиться, чтобы потолстеть. Мать поскользнулась и упала.

Вероника уселась за столом и начала интенсивно натирать кулачками веки. Мать не стала вызывать через домофон, раздался скрежет проворачиваемого в замке ключа.

- Вероника! – позвала мать из прихожей. Тихий вздох; отзвук застежки-липучки на сапогах. – Вероника, иди сюда и помоги!

Растирание, растирание, пока глазки не сделаются совершенно красными. На листок упало несколько слезинок. Вероника еще прибавила слюны, втирая ее в бумагу.

- Вероника! – Мать с размаху открыла дверь. – Не могла бы ты мне помочь? Вероника… Веронюся, что стряслось, моя радость?

Съежилась, коленки под подбородок.

- Это безнадежно, - шепнула Вероника и шмыгнула носом. Почему? А просто от кого-то здесь ужасно воняет. Похоже, кто-то здесь страшно вспотел, выскабливая кому-то чужому полы, правда? – Никогда меня не возьмут.

Мать еще не сняла большого ей пуховика, еще не надела домашние тапочки. Мокрые носки: фу, ну и гадость. А руки? Неужели забыла сегодня перчатки? Красные ладони; когда мать их сжимала, паутина пересохшей кожи трескалась, из нее текли тонкие струйки крови, засыхая потом в вишневые дробинки, твердые, словно камешки на пляже.

- Да что ты такое говоришь, дорогуша! – разжалобилась мать и прижала Веронику, притянула ее к своему животу.

Ну, что за запах? – подумала Вероника.

- Я написала СиВи… - начала она.

- Это по тому объявлению, что я для тебя нашла? – с улыбкой подхватила мать.

- Да… - промямлила Вероника. – Только хорошо не вышло.

Уборщица: Пани Швабра. Пани Половая тряпка вытянула губы клювиком.

- Да наверняка все вышло хорошо, - утешила она дочку. – Не надо так все принимать к сердцу!...

- Помоги мне, - шепнула Вероника.

Мать свалилась на диван. Джинсы ее были ей коротковаты, и когда она закинула ногу за ногу, Вероника увидела ее прикрытые носками щиколотки. Я хорошо вижу, у пани тут волосы? На щиколотках? Пани лохматая? Да кто бы пожелал слизывать с вас мед?

- Покажи-ка мне это свое СиВи, - приказала мать, не теряя уверенности в себе. – Покажи, что ты тут, деваха, понавыписывала. Ого! Ну и почеркала! – усмехнулась она, увидав бланк. – Так, хорошо… - сказала она. – Имя и фамилия, Вероника Кульпа, двадцать два года. И все очень даже нормально, весьма. Образование, лицей… а ты хороший лицей вписала?

- Я проверяла, - быстро сказала на это Вероника. – Когда я в него ходила, он был в топе рейтингов. Да и сейчас там же.

- Это очень хорошо, - серьезно заметила мать. – Это очень хорошо, будут знать… Высшее образование: управление и маркетинг, Коммерческая Школа в Варшаве… и ты уверена, - наклонилась она, - что они желают кого-то такого? Знаешь, чему учат в подобных местах?

Вероника стянула губы в черточку.

- Это всякий знает, - заявила она.

- Это точно! – улыбнулась мать. – Но когда-нибудь могла бы вписать и то, что изучала на самом деле. Кто знает? Это же интересное направление…

- Мама, - укоризненно заметила Вероника. – Никого такого им не требуется.

Сама она изучала культурологию, целый годик; учеба была приятная. Вот только она никак не могла понять, как кто-то может требовать, чтобы она там чему-то училась, чтобы сдавала какие-то экзамены: разве все это не какая-то забава? Ректорат учебного заведения постулировал более тесную связь обучения с бизнесом, так что большая часть ее подруг по учебе охотно выискивала инновационные для культуры решения, пускаясь в загул направо и налево.

- Ну хорошо, хорошо, - поспешно согласилась мать. – А что у нас здесь? Прослушанные тренинги: имперсональная коммуникация… Ну да, - кивнула она, - на нечто подобное потребность наверняка имеется. А может… может в Интернете есть образцы сертификатов с подобного рода тренингов, а? Может пригодилось бы тебе чего-нибудь такое, какая-то бумажка?

Вероника отрицательно покачала головой.

- Этого не требуют.

На губах у матери вновь расцвела улыбка.

- Доченька моя, - шепнула она. – Маленькая моя любовь. Они же будут знать, кто им нужен, правда? Посмотрим, знание иностранных языков, английский… немецкий, итальянский… итальянский?

- Я подумала, что такое редко встречается, - пояснила Вероника, и мать, соглашаясь, кивнула.

- Да, весьма умно. Ага, что у нас тут еще? Хобби…

- А это как раз весьма важно, - подчеркнула Вероника.

- Ну так… - согласилась мать. – Им не хочется брать на работу кого-то нудного, да? Кино, музыка, искусство… Тут ты сможешь показать, чему научилась. Скажи им, что это от мамы!

Лицо Вероники вспыхнуло румянцем. Может им следует еще и тебя представить? А это вот, долгие мои коллеги, начальство из управления, оставляю вам в подарок, на вечную службу, моя мамочка. Умеет убирать, причем – все; когда-то рисовала. Так что не нужно ее слишком хлестать, она для этого уже старенькая.

- Вот увидишь, - сказала мать. – Все это еще хорошо закончится.

Завершая работу – покашливая, с шумом – компьютер напоминал о необходимости установить обновления. Ну да, обязательно следовало чего-то обновить, но еще не сейчас; не этой морозной зимой.

Ноутбук (дубовую Тошибу) Вероника получила, когда ей исполнилось девять лет. В притворе местного костёла отец вручил ей пакет, замотанный в упаковочную праздничную бумагу: Санта-Клаус, олени. "Это для учебы, для игр…", - сказал он тогда Жаркий, грозовый полдень под конец мая; в костеле все провоняло стеарином.

Вероника предвидела, что отец придет поглядеть на ее первое причастие: мать таинственно подмигнула ей, вручая белое, кружевное платье.

- На свадебное похоже, - заметил взъерошенный ксёндз Томек на репетиции торжества.

Таких репетиций в течение месяца было несколько: облатку заменял кусочек чипса.

- Именно! – подхватила она из девочек. – Пан ксёндз, Вероника не может быть в нем! Она в нем выглядит ну прямо как моя сестра на свадьбе!

- Я поговорю об этом с твоей мамой, – пообещал Веронике ксёндз Томек.

В конце концов, в шествии к первому причастию девочка пошла в черной юбке и белой блузке; а вот на девочке, которая наехала на Веронику, была даже фата.

Шествие: поскольку детей было слишком даже много, шло в несколько туров; некоторые из них, жадные, словно молодые тигрята, приняли причастие первыми. Наконец-то пришла очередь Вероники. Большая часть детей на проповедь не осталась.

- Последний год мы провели, - суровым голосом обратился ксёндз Томек к тем, родители которых решили еще полчасика посидеть на пластиковых лавках, - в репетициях этого торжества. Сегодня, - торжественно объявил он, - репетиции закончились. Сегодня для вас начинается жизнь, в которой уже не будет места пробам и ошибкам.

По костёлу прокатился шумок.

- Многие из вас считают, - продолжал священник, - что ничего трудного в этом нет. Мы же читали Библию! – (на самом деле то была книжечка Спасение для каждого ребенка, изданная приходом ксёндза Томека). – Многие из вас считают, будто бы в этом нет ничего трудного. Да, ничего трудного, если вы станете высматривать Господни знаки. Помните ли вы рассказ про Иова? – спросил ксёндз Томек. – Иов проживал в огромном богатстве и уважении. То была награда от Господа за то, что Иов был ему верен. Вот только Злой лишил Иова семьи; разве Иов отвратился от Господа? Нет, Иов держался Господа. Злой отобрал у Иова его богатства; разве Иов проклинал Бога? Нет, Иов восхвалял свои страдания. Злой отобрал у Иова здоровье и обрек его на тяжкие болезни, но разве Иов сбежал в сторону греха? Нет, Иов был верен Богу. Иов спросил: Разве не подобна жизнь человека сражению? Разве не проводит он дни свои словно наемник?

Ксендз прочистил горло.

- Многие из вас, - продолжил он через секунду, - спрашивали у меня, зачем Бог решил уж так испытать Иова. Почему он поспорил со Злым, поставив в залог Иовову душу? У человека, рожденного женщиной, жизнь коротка и болезненна, - говорит Иов. – Он вырастает и вянет, будто цветок, проходит, словно случайная тень. Оставь его, оторви от него взор свой, пускай радуется днем наемника. Так что не требуйте от Господа, - увещевал ксендз Томек, выпрямляясь, - чтобы он пояснял вам, почему некоторых он сделает счастливыми, а некоторых – нет. Те, - продолжил он уже в полный голос, - кто должны быть вознаграждены, будут вознаграждены; те же, кто должны быть прокляты, уже с самого начала были проклятыми.

Проповедь закончилась; Вероника схватилась с места, потянула мать за собой. Протискиваясь через направляющуюся к выходу толпу, они наткнулись на мужчину в возрасте, низенького человечка с козлиной бородкой; мать сердечно улыбнулась, он же сказал только лишь: "Пробки" и глянул на Веронику.

- Ну, ну! – оценил он. – Ну и выросла!

Протискивающиеся мимо них ругались: "Ну что, в другом месте нельзя? Это же костёл!".

- Да, чуть не забыл, - проурчал отец и вручил дочке завернутый в подарочную бумагу пакет. – Что это? – Тот криво улыбнулся. – Ну, и как оно было? Сегодня ты начинаешь новую жизнь?

Из разговоров в машине Вероника сделала вывод, что этот невысокий человечек – папочка? – только лишь недавно вернулся в Польшу из Рейха. Купил дом под Варшавой, рядом с Константином[4]. "А как вы там, в крупнопанельном, да? Ты же еще молодая телочка, - обратился он к матери, - "А у меня уже все неметь начинает". Один? Нет, имеется девушка, детвора, нервно ответил он; то тут, то там онемение. "Как Зосю увижу – он все выше и выше".

Стеклянно-мраморный дворец с улицы не был виден; он прятался за возвышением на огороженном стеной участке. Когда автомобиль въезжал на территорию поселка, Вероника заметила в сторожевой будке мрачных типов в народных костюмах горцев-гуралей, с топориками-чупагами в руках. "Это я клоунов нанял, цыган", - сказал отец. – "Для доченьки – клоунов, а тебе – повернулся он к матери, - стриптизера, румына". На участке много деревьев не было: несколько кизиловых кустов, буков, несколько каштанов: их цветы пахли исключительно сильно. Папа предложил взять коробку с компьютером с собой.

Первым, что изумило Веронику внутри заполненной пестро одетыми гостями виллы, было то, насколько громадная здесь мебель, какие высокие потолки; каменные ступени, по которым пришлось бы вскарабкиваться на четвереньках; музыка, грохочущее диско-поло. Это что, дом для великанов?

- Ну да, - пояснил отец. – Все должно быть огромным, чтобы я мог увидеть, услышать; все должно быть красивым, словно, - тут он заорал, когда среди гостей появилась молодая блондинка, - моя Зося! - Женщина коротко рассмеялась, некоторые держащие бокалы с шампанским гости тоже. – И детвора, - прибавил он, а Вероника увидела двух мальчиков, моложе нее, в костюмчиках. – Так что… того… оставайтесь. Можете чувствовать как у себя дома. А этот чуточку больший? Больший, а? – спросил он, а блондинка снова коротко засмеялась.

Вероника не знала, что с собой поделать. Она разглядывалась по толпе; и узнала многие лица, которые раньше видела на экране телевизора: Юрек Килер, Франц Мауэр, Фердек Кепский[5]. Куда ей идти? Мать беспомощно застряла на месте. Ага, это она мне мешает! – подумала Вероника! Эта свиноматка! Люди показывают на нее пальцами, потому что она уродливая, и от нее воняет!

Она решила присоединиться к мальчикам, спрятавшись в уголке, они игрались электрической машинкой.

- Привет, - сказала Вероника не слишком уверенно, но никто из ребят не ответил. Тогда она вырвала у них игрушку, швырнула по полу. Пацан в темно-синем костюмчике с размаху нажал на кнопку пульта дистанционного управления; автомобиль отъехал, а Вероника начала оглядываться, ничего не понимая.

- Да ты вообще знаешь, кто мы такие? – спросил возмущенный мальчишка. – Нужно было спросить, прежде чем хватать, - стал поучать он. – Это же не твое.

- И что, я не могу поиграться машинкой? – изумленно спросила Вероника.

- Ты очень плохо воспитана, - серьезным тоном оценил братишка первого мальчика.

Массовик-затейник предложил поиграть в змейку, и гости начали бегать, держась за плечи. Вероника от удивления раскрыла рот. Отец тоже бежал, смешной старичок; он не поспевал за всеми, под конец опустился на пол. Мать тоже присела, с явным облегчением.

- Здорово тут у папы, так? – спросила она Веронику, та подтвердила, кивнув головой.

- Один раз поиметь, - просопел отец. – Хоть ненадолго… поиметь хоть чего-то красивого… это каждый обязан…

Его Зося танцевала на столе из красного дерева.

- Так что, - обратился отец к Веронике. – Будешь играться тем, что я тебе дал, а?

- У Вероники очень богатое воображение, - сказала мать.

- А теперь приглашаем на выступление наших клоунов! – заорал массовик. – Для всех дам – очень красивые гурали! С здоровенными чупагами!

Пара чудаков вскочила на стол; Зося стала тереться об их тела. Одному стащила рубашку, на мускулистом торсе имелась надпись: "С днем рождения, Вероника!".

- А знаете, - неожиданно сказал отец, пытаясь подняться с пола. – Тут неподалеку имеется остановка, и дежурные автобусы ходят довольно часто.

- Приглашаем всех дам, у которых трусики в горошек! – завопил массовик-затейник.

- Мама! – шепнула Вероника. – Мама! У тебя ведь трусики в горошек, иди к ним!

Отец не стал провожать их к широким воротам, у него не было сил подняться, зато помахал им на прощание. "Этого тебе должно хватить", - нервным голосом сообщила мать. На дворе сыпал мелкий дождик. Потребовался целый час, чтобы найти остановку; следующий автобус только в четыре утра. Из лавки под навесом кто-то вырвал все доски. Дождик постепенно переходил в настоящий ливень; капли все сильнее и сильнее били в пластиковую крышу. А потом сорвался холодный весенний ветер, ломая ветки акаций и тополей; на светло-синем небе вспыхнули хрупкие трещины молний. Мать тихонько рассмеялась.

3

Пользуясь двумя десятками лет спустя сервисом Фабула, Виктор не часто подглядывал за жизнью девушек, похожих на Беату. В тридцатых годах XXI века большинство обитательниц маленьких местечек, которые с целью устроить карьеру решили перебраться в более крупные центры, должны были удовлетворяться работой на кухнях, одним словом, именно там, где женщине и место. Под конец первого десятилетия XXI века многим более-менее приятным провинциалкам ("рюмочкам"), соблазненным успехами Элли Макбил и Магды М.[6], удавалось, однако, не столько начать зарабатывать в Варшаве, сколько обнаружить приятные способы тратить свои – вообще-то небольшие - доходы. С Беатой Виктор познакомился на домашней вечеринке у старого знакомого по лицею, там у него все еще оставались приятели. Хозяин приготовил немного закусона, какие-то чипсы; спиртным каждый должен был озаботиться самостоятельно.

Понятное дело, это был не первый контакт Виктора с женщинами; хотя, если бы пришлось составлять собственный СиВи, рубрика "Опыт" импозантной бы не выглядела. Нет, ну, конечно же, у него на счету имелось несколько случаев без последствий полапать девчонок в летнем лагере, несколько эпизодов влажного петтинга, и даже с три статуса связи с девушками, которые, через какое-то время, он решил все же удалить из списка знакомых в Фейсбука. У Беаты все было не так. Она была родом из деревушки, более широкой публике известной только тем, что там останавливались региональные поезда, потому девица желала, чтобы ее считали, как бы это сказать, уважающей себя. На учебе в Варшаве она отказалась раздвинуть ноги перед несколькими похожими на землероек адептами маркетинга, и даже резко обрезала тогдашнюю звезду тенниса, который предлагал deal:"квартиру за трах".

Пойти на ту вечеринку Беату уговорила подружка, с которой работала в бухгалтерии небольшой транспортной фирмы; они вместе жили на квартире, и неизвестно почему та не хотела, чтобы Бетя оставалась вечером сама, попивая пивко под очередную серию Теории Большого Взрыва. А Бетя и не протестовала; ей тоже было не в кайф выдуть банку "зубра", когда снаружи Аня Рубик или Таня Дягилева[7] переживали свою молодость в звездной темноте Милана, Парижа и Нью-Йорка. В конце концов, ночью Варшава выглядела не так отвратительно, чем днем – так почему бы не поддаться иллюзорному впечатлению, что то же самое происходит и с лицом Беаты?

Тем пятничным вечером соседки по комнате купили бутылку зубровки и пакет яблочного сока, ну, вы понимаете, запивать. В сериалах, которые Беата глядела – поначалу сама, а потом и с Виктором – молодые девушки напивались, как правило, более дорогим спиртным. Блер Уолдорф из Сплетницы предпочитала, к примеру, коктейль Манхеттен, но ведь у Блер Уолдорф в планах было и выйти замуж за князя Монако. Так или иначе, речь шла исключительно о том, чтобы уикенд проскочил побыстрее: пьянка не должна была быть дорогостоящей, достаточно было того, чтобы потом не осталось похмелья, а чувство приятной грусти.

Хотя тусовка состоялась под конец месяца, и спиртного там оказалось не так уже и много (все ожидали очередной транш средств на карманные расходы), около полуночи и приглашенные, и не приглашенные из Фейсбука гости были совершенно пьяны: кто-то врубил хиты девяностых годов, и несколько девиц колыхало задницами на столе. Беата считала свою попку уж слишком обширной, чтобы делать это. Немного как у Ким Кардашьян, именно так она о ней думала – и потому, наклюкавшись в дупель, она не омешкала сообщить об этом в разговоре с несколькими случайными участниками тусни.

- А я считаю ее, - ответил ей на данное заявление Виктор, - весьма даже сексуальной.

Сегодня он надел рубашку от Хильфиджера, и когда никто не видел, опрыскал ее отцовским одеколоном. К Беате он присматривался большую часть вечера: под конец посчитал, что та выглядит уже достаточно отчаянной.

- Правда? – покраснела девица. – И ты хотел бы сделать с ней различные гадкие вещи?

В ответ Виктор усмехнулся, не слишком широко: большинство девиц после лицея на всяких бизнес-курсах любило разговаривать на тему сексуальной жизни человека без особых тормозов.

- Расскажи мне об этом, - облизываясь, побудила его девица.

И он рассказал, пользуясь формулами, которые прекрасно знал из рассказов на разных форумах в Интернете (высвободить груди из-под материала блузки; твоя норка; твоя твердая горошинка; мой торчащий в готовности солдатик; твоя разогретая пизда; мои теплые сливки). Ах! Ах, как здорово, что их мобильники были в одной сети, так что в течение последующих недель после восьми вечера они могли сколько угодно общаться вслух – все это было совершенно даром, почти как любовь.

Когда двумя десятками лет позднее он выслеживал в сервисе Фабула первые влюбленности очередных подростков, вся эта история казалась ему, несмотря ни на что, весьма романтичной. В каком-то смысле, он был склонен утверждать, что на той вечеринке они встретились не случайно. Где-то он был прав: с какого-то момента Беата все тщательно спланировала. Она знала, что сейчас Виктор без работы; но она знала и то, что одежки у него довольно нечего и приличные карманные средства – а для чего вообще нужны родители, как не для того, чтобы помогать.

Что касается секса, она, наконец, решила сообщить Виктору, что еще ни разу и ни с кем; тот был приятно удивлен. Правда, сам он лишил девственности девушку, с которой и сам утратил свою, но ведь то было нечто совершенно другое. Ему нравилось то, что у Беаты не будет возможности с чем-то сравнивать, что она не скажет ему, будто бы его пенис слишком мал: девушки ведь порнуху не глядят, правда? После определенных раздумий он даже решил, что сможет играть роль кого-то опытного, не только любовника, но и приятеля. Любовник и приятель: паршивое соединение, на которое обязаны решаться молодые мужчины, лишенные возможности предложить потенциальной попочке сумочки марки Прада.

- Так что до свидания, жеребчик! – бросила она ему за несколько часов перед запланированной на вечер встречей (Виктор задумался над тем, а не создать ли на Фейсбуке ивент, чего-нибудь такого, исключительно для них двоих: "Ты уже женщина", или, возможно, "Дефлорация Бетьки").

Он не мог сказать, что тот первый раз был успехом; правда, Беате удалось уболтать соседку на пару часов покинуть квартирку ("ладно, но ты же расскажешь мне, как оно было?"); она зажгла несколько ароматических свечей. Сама она считала, будто бы так будет стильно, и в чем-то ее даже трудно за это винить; у девиц из городков с населением меньше десяти тысяч жителей вкус, как правило, хуёвый. Он купил бутылку красного винца Кадарка и несколько сырков с плесенью; клюквы и чипсы: луковые "лейсы", большая пачка. Ей было очень важно, чтобы он мог это сделать.

- Извини, - со слезами простонала Беата. – Извини меня.

Хорошо еще, что тогда никто не вошел в комнату. Свечи потихоньку гасли, сквозь приоткрытые окна вовнутрь пробирались дуновения холодного ветра; так что наша парочка должна была выглядеть исключительно забавно.

Но уже через несколько недель все шло очень даже хорошо, можно было бы даже рискнуть утверждением, что гладко; осматривая потом такого рода сценки в закладках сервиса Фабула, Беата с удовлетворением отметила, что другие, разрываемые болью, стонут даже и через год.

Виктору нравилось думать, будто бы он изучил тело Беаты. Как и многие считающие себя мужчинами мальчишки начала XXI века, он очень быстро стал считать, будто бы просто великолепен в постели; что он отменный ебарь, в основном, потому, что у Беаты не было особо высоких требований, а ее вагина по вполне естественным причина сохранила натуральную узость. Когда в кафе или в парке – в клубы они ходили нечасто, впрочем, их бы туда и не пустили – какой-нибудь из мужчин в возрасте, в костюме от Зарембы, оглядывался на Беату, Виктору случалось отчаянно думать, что, благодаря своим постельным умениям, он обладает над менеджером, юристом или производителем медицинского оборудования именно этим громадным преимуществом; этот так хорошо ей бы не сделал своим сморщившимся; под ним она так громко бы не стояла.

Гораздо охотнее он ловил взгляды младших ребят. Младшие парни были такими, как он сам когда-то был; все это была группа несчастных, похожих на поросят девственников, которая только начинала открывать в Интернете порно-страницы с несколько более откровенными (хотя и все время шаровыми) клипами: пытки, мучения, школьницы и т.д. Виктор любил играться мыслью, что они дергают свои еще не покрытые волосами кончики, фантазируя о том, чем сам он уже имеет – и вот здесь: приятная дрожь – в собственности.

Один раз он даже попытался украсить собственную сексуальную жизнь. Через несколько дней после того, как им была получена работа у пана Эдека, вместе с Беатой они отправились в квартиру его родителей; отец с матерью как раз выехали в Таиланд "наконец-то отдохнуть", "погулять, возможно, на всю оставшуюся жизнь". Виктор приготовил наручники, плеточку; поначалу Беата приняла все это с удивлением, с каким-то смущением, но и – радостью: когда он надел на нее ошейник и поводок – "на колени, тряпка!" – девушка начала тихонько постанывать. Виктор приказал ей отклячиться. Она даже не вскрикнула, получив несколько раз ремешком.

- Тебе нравится, сука? – прохрипел Виктор.

- Да, дорогой, - робко прошептала Беата.

Он же почувствовал себя по-дурацки, всматриваясь в кухню, открытую в обширный салон; здесь ничего не принадлежало ему, сам он ничего сюда не купил. Так может слишком рано еще всего этого требовать? Быть может, ему этого, попросту, не следует это делать? А кто он такой, чтобы ему принадлежало? Во-первых, ведь он всего лишь хочет потрахаться. Во-вторых, сейчас должен работать, прежде всего – работать; а для других – Виктор долго искал подходящую формулировку - жизненных наслаждений придет очередь через какое-то время, когда сам он уже будет кем-то иным.

4

Имэйл Веронике Кульпе с приглашением на квалификационную беседу пришло через несколько дней; официально рекрутинг еще не закончился, и мать посчитала это добрым знаком. Она даже спросила, а чем же эта фирма, в которую ее доченька отослала свое СиВи, занимается. "Хостингом", - пробормотала Вероника, - "аудитом… короче, всем понемножку". "Танцует, поет и рисует, ноги расставляет и еще крестиком вышивает", - резюмировала мать, а Вероника смущенно покраснела.

Имэйл, пускай и подписанный знакомо звучащей фамилией: В. Мордазевич (менеджер по вопросам рекрутинга), полностью был по-английски. Поначалу Вероника перетащила его текст в окошко "Гугл Переводчика", потом мать притащила два толстенных тома словаря. Когда Веронике было тринадцать лет, на совместном с дирекцией гимназии собрании родители обсуждали, а не ввести ли дополнительные уроки английского языка: большая часть признала, что посылают своих детей на дополнительные занятия. "А разве ты не сказала, что не можешь себе этого позволить?" – с надеждой в голосе спросила Вероника. Девочки из класса спрашивали, знает ли она, что ее мать похожа на нищую; в Польше уже создавался средний класс. "Сказала", - сообщила мать. "Только меня никто не слушал", - прибавила она и расплакалась, чувствуя себя совершенно беспомощной.

В конце концов, дирекция гимназии приняла решение, что уроков не будет, потому что не за что, да и зачем. Через несколько дней мать вернулась с базара с толстенными томами словаря. И еще кое с чем: с директрисой частной школы иностранных языков она договорилась, что за ежедневную уборку помещений заведения ее доця сможет изучать там английский язык. В цену курса учебники не входили, мать посчитала, что те уж слишком дорогие; впрочем, Вероника и так ведь получила уже словарь.

На первое занятие Вероника пришла раньше всех. Войдя в тихий зальчик (на стенах календари CambridgeUniversityPress), она увидала девочку из гимназии, Эву; одну из тех, кого интересовало, твердая ли мостовая, когда на ней стоят на коленях, выпрашивая милостыню.

- Что ты тут делаешь? – спросила изумленная Вероника, а девушка высоко подняла брови.

- То есть как это, что я делаю? – решительно ответила она. – Да ты знаешь, кто я такая? Я здесь учу язык. Потому что, когда буду большой, это даст дополнительные проценты. Но… что ты здесь делаешь? – прошипела она, а Вероника покрылась густым румянцем. – Лучше уж иди отсюда, - посоветовала Эва.

- У меня есть право остаться, - шепнула перепуганная Вероника.

- Право? – удивилась девушка. – Ну да, есть, - сказала она. – Только все станут над тобой смеяться.

Никто из заполняющих небольшой зал учеников ничего не стал комментировать, когда Вероника вытащила из рюкзака два толстенных тома словаря; подростки в спортивных блузах обменивались сообщениями о фильмах и компьютерных играх. Вероника и не предполагала, что можно иметь столь счастливую жизнь; она вообще не думала, чтобы кто-либо вообще мог быть столь счастливым.

- Мне кажется, - энергично сообщила всем преподавательница, что сегодня начнем с викторины. Напишите, как будет по-английски "динамичный", "честный", "веселый", "интеллигентный" и "влюбленный". Поехали!

Вероника не знала ни единого из этих слов; она наугад открыла толстый том.

- Стоп, стоп! – тут же возразила ведущая занятия. – Вероника, похоже, не знает, что словарем пользоваться нельзя. Когда поедешь в Англию, не будешь же ты повсюду ходить со словарем!...

В конце концов, Вероника сдала пустой листок; в то время, как ученики взялись за listening ("Алан рассказывает о своем самом лучшем приятеле"), ведущая проверила тесты.

- Все пошло просто замечательно, - похвалила она группу потом. – За одним исключением. Вероника, а почему ты ничего не написала? Ты не знаешь этих слов?

- Знаю, - соврала та, краем глаза заметив, что Эва что-то шепчет на ухо парню с дредами.

До самого конца занятия она не произнесла ни слова. Преподавательница в качестве домашнего задания предложила project: "Твои самые лучшие каникулы за границей". Проект следовало осуществлять попарно. Вероника сорвалась с места и убежала.

Мать в футболке "10 лет Теско" и с шваброй в руках ожидала за дверью. Какая стыдоба!..

- Ну и как? – спросила она. – Как пошли занятия?

- Хорошо, - соврала Вероника. – Мама… - тихонечко попросила она, - .я уже пойду отсюда…

Тут вышла Эва под руку с парнем с дредами.

- Добрый день! – поздоровалась она.

- Добрый день, добрый день! – радостно приветствовала ее мать. – А ты тоже здесь? Вероника… думала, ты мне поможешь. Знаешь, уборную тоже нужно вымыть…

Эва и парень с дредами показывали на уборщицу пальцами, шептали: "половая тряпка".

Больше Вероника на занятия английским не ходила, поначалу притворившись, будто бы она заболела. А для языковой школы это было замечательно: уборщица на шару. А потом Вероника прямо заявила: это не для меня. Я туда не вписываюсь, мне это не подходит.

Офисный небоскреб на круге ООН появился под конец девяностых голов: застекленный, переполненный блестящей сталью; он и до сих пор казался красивым, как будто бы невозможно было выдумать ничего лучше.

Вероника Кульпа? Полноватая женщина-секретарь не могла скрыть изумления.

- Так это… и на самом деле вы! – произнесла она, срываясь с места. – Проходите, пожалуйста… - провела она девушку в холл. – К сожалению, пани директор занята. Придется обождать…

- Пани директор? – непонимающим тоном переспросила Вероника.

- Ну да, пани директор Мордазевич по вопросам рекрутинга, - пояснила секретарша.

- Возможно, я могла бы для чего-нибудь пригодиться? – перебила ее Вероника.

Ох, должна была заявить женщина из приемной, да вы прямо с неба нам упали: нам как раз нужен кто-то, чтобы сделать зарубежным гостям мороженое[8]…

- Не думаю, - буркнула та тем временем. – Будьте добры, просто подождите.

Помимо Вероники в холле сидели две кандидатки – блондинка и рыженькая, обе в кремовых костюмчиках. Никаких газет или журналов здесь не было; Вероника мельком глянула на девушек и притворилась, будто пишет SMS. "Я такая же, как они", вбила она пальцем в экран. "У меня огромное воображение. Пускай кто-нибудь меня отсюда заберет", - дописала она. "Заберет. Заберет". "И куда?" – спросила блондинка. – "Нууу, знаешь", - ответила рыженькая, - "мы думали про Португалию или про Францию…". "К папе. Папочке", - вбивала Вероника. Телефон сообщил, что она превысила лимит знаков; может, у нее есть что-то такое, что вместится в стандартных пределах? "Как ты думаешь, кейсы выдадут?" – спросила блондинка. Кейсы? SMS-ка заняла пять стандартных полей; у Вероники было что сказать нечто крайне важное.

Через несколько часов двери кабинета директора по вопросам рекрутинга открылись, Вероника вскочила первой. Пани директор оказалась приземистой блондинкой в сером жакете, лицо ее походило на недоваренную луковицу.

- Ну что, девочки? – спросила она, щелкая пальцами. – Кто отважится первой?

Рыженькая неуверенно глянула на свою подружку.

- Это я! – чуть ли не крикнула Вероника.

Директорша весело рассмеялась.

- Класс! – произнесла она с неподдельным энтузиазмом. – Смельчакам принадлежит мир.

Кабинет не был таким уж и большим, во всяком случае, не таким, как представляла Вероника.

- Присаживайтесь, - указала директор на диван. – Кофе?

- Благодарю вас, - отказалась Вероника. Наверняка это часть теста!

- Нет так нет, - усмехнулась директор по вопросам найма персонала, - но я выпью. Когда что-то имеется задаром, надо пользоваться. Так как? – спросила она. – Вам здесь приятно?

- Да, - осторожно произнесла Вероника. – Да, это…

- Как будем вести собеседование: по-польски, по-английски? – перебила ее женщина.

- …по-польски… - промямлила Вероника.

А по-английски: расскажи-ка про свои самые лучшие каникулы #заграницей. А если твоя мамочка вылизывает сортиры, придумай ее, у тебя ведь, блин, просто громадное воображение.

- И замечательно! – кивнула директор. – Итак, вас зовут…

- Вероника Кульпа, - ответила Вероника.

Женщина на мгновение застыла в изумлении, но тут же на ее лицо вернулась улыбка.

- Да вы что, - воскликнула она. – Пани Вероника Кульпа? Это вы? Честное слово, это вы?

Вероника неуверенно кивнула.

- Вот черт! – воскликнула директриса по вопросам рекрутинга. – А я хотела оставить вас на закуску… понимаете? Ну да… Хотела оставить вас на десерт, на отдых. Когда кого-нибудь уже выберем. Всем нам положены потом долгие каникулы: отдых в комнате.

Прошло какое-то время, прежде чем до Вероники дошло, что сказала женщина.

- Не… не поняла? – заикаясь, произнесла она.

- Я хотела оставить вас на десерт, на закуску, - повторила хозяйка кабинета. – Слопать вас! – взвизгнула она. – Ну, ну, спокойно, - уже тише прибавила она. – Когда уже выберем кого-нибудь на должность консультанта… после того мне хотелось с вами поболтать; ну, вы понимаете, интересно же поговорить с интересным человеком.

- Интересным… человеком… - промямлила Вероника.

- Ну да, - подтвердила женщина. – Ведь вы очень интересный человек, а я люблю таких слушать. Тут у меня, - охнула она, переваливая кучи бумаг на столе, - СиВи, которое вы были добры прислать… Честно говоря, мы тут хорошенько повеселились над тем, чего вы там понавыписывали. А правда, как вы все это выдумали!

- Ничего я не выдумала, - прошептала Вероника.

- Ну конечно же, - очень серьезно подтвердила директриса по вопросам рекрутинга. – Всего этого просто невозможно придумать… Вы пишете, что получили высшее образование по управлению, так? – она глянула на девушку над краем исчерканного цветными маркерами листа. – Вы знаете, здесь много народу закончили управление в Коммерческой Школе, - сообщила она.

Вероника всматривалась в пятна грязи на кончиках своих сапог.

- Так что, - продолжила женщина, - мы здесь все прочитали, чего вы написали. Знаете, скажу прямо: мы думали, что это все шутка. Анекдот. Куча смеха, - кашлянула она. – Пародия на демотиваторы. Мы вообще не думали, что вы придете. И тут появляетесь вы! Обалдеть, - дернула она головой. – Если бы я знала, обязательно пригласила бы коллег. – Но… - с явным укором в голосе заметила она, - вы нас не предупредили, что придете, что появитесь, чтобы нам тут мешать. Так что я спрашиваю: вы и вправду думали, будто бы мы во все это поверим?

- Я… - шепнула Вероника. – Я только описала здесь себя, даже… снимок приложила…

- Ага, вижу, вижу. – Директриса какое-то время просматривала СиВи Вероники. – Вы это сами переделали? Ведь это же не вы. Или вы на самом деле во все это поверили? Эй! А вы, случаем, не психическая?... Предупреждаю! Знаете, кто я такая? У меня тут и слезоточивый газ есть, и шокер имеется!

- Не делайте ничего со мной, - тихим голосом попросила Вероника.

Женщина успокоилась.

- Гы-гы, - засмеялась она, опадая на кожаный диван. – Понятное дело, что ничего я делать не стану. Такие вещи случаются только в Интернете.

Какое-то время она всматривалась в вид за окном: отсвет гостиницы "Вестин" заливал светло-зеленой фантазией красок крупнопанельные жилые дома в аллее Иоанна-Павла II, по которой быстро-быстро ползли трамваи.

- Ну а если серьезно… - Женщина выдала Веронике подзатыльник. – Так зачем же вы это сделали, а? Чего вы от нас ожидаете? Вот что мы, собственно, можем вам дать? Мы, - тут она гордо выпятила грудь, - как фирма. Я как фирма. Так чего, я спрашиваю, вы здесь ищете? Чего вы вообще ищете в жизни?

- Я хотела бы, - робко начала Вероника. – Ну, не знаю… Но чувствую, что сюда бы подошла.

- Нет, не так, - рассердилась начальница. – Я спрашиваю: что мы вам можем дать.

Вероника не отвечала.

- Вы не знаете! - с триумфом воскликнула хозяйка кабинета. – А вы заметили, что там внизу, на том СиВи? А там черным по белому написано, - скорчила она гримасу, - что вы соглашаетесь на обработку данных в целях рекрутинга. Не знаю, пойдет это для целей рекрутинга, но, думаю, мы разместим это в Интернете. В самых разных, - прищелкнула она языком, - "соушл мидиаз". Чтобы все могли увидеть, что могут встретить врушек.

Вероника почувствовала, что немеет.

- Врушек? – прошептала она.

Директриса по вопросам рекрутинга выглядела чертовски довольной собой.

- А что вы думали? Врунишек, лжецов. Ох, я не могу сказать, что все мы здесь не безгрешные, идеальных здесь нет. Вот я, например, - тут она покраснела, - обожаю сладости. Только ними бы и напихивалась! А жопа ведь растет… Но вот вы… вы обязаны заплатить за свои маленькие враки! Или думаете, что удастся выкрутиться всухую?

- Могу убирать, - тихо сказала Вероника. – Ну, убрать…

- И это с дипломом управленца? – рассмеялась женщина. – А? Мы хотим иметь уборщицу с высшим образованием, наверное, после Факультета Ловли Тараканов… Есть, - сказала она, помолчав. – Придумала! Это пани научит... И сделаете так… подойдите же! – указала она пальцем на стол. – Становись на четвереньки. – Она схватила Веронику за шею. – Опускайся на все четыре! А теперь подожди. – Вероника закрыла глаза; она услышала, как хозяйка зовет ждущих в холле кандидаток. – Девочки! Зайдите-ка сюда!

Когда дверь захлопнулась, Вероника услышала, что девицы затаили дух, но тут же взорвались здоровым, громким смехом.

- Ну что, девушки, - заявила директриса по рекрутингу. – Теперь сделаем так. Беседы не будет, зато будет не общепринятая конкуренция, впрочем, вы же этого ожидали, так? Исключительно инновационные методы! У нас тут имеется девица, которой здесь быть не должно. Она хотела выбиться выше, а мы ее опускаем до уровня… собаки.

Какое-то время блондинка и рыженькая молчали.

- Как мы должны это сделать? – спросила наконец вторая.

- Разрешаются все штучки, - спокойно заявила хозяйка кабинета.

Первой была блондинка; Вероника до сих пор не отважилась открыть глаз.

- Включаю секундомер! – объявила директриса, и девушка начала пинатиь Веронику:

- Ну, собака, давай же! Ложись!

Кулаком по голове; Веронике казалось, что она теряет сознание; удары по спине; несчастная девица почувствовала, как складки ковра впиваются ей в живот.

- Очень хороший результат, - похвалила блондинку директриса. – Просто чудо, а не результат. Можешь вписать его себе в профиль на GoldenLine. Так, теперь, дитя, возвращайся на исходную позицию. Твоя очередь, девочка, - обратилась она к рыженькой.

Долго это не продолжалась. Рыжая всей тяжестью грохнулась на Веронику, и еще раз, и еще.

- Давай, коняшка, н-но!

А почему бы и не поддаться? Мягкий кремовый ковер: а нельзя ли в нем затеряться, остаться раз и навсегда?

- Отлично, - оценила директриса. – Полминуты, и она легла.

Вероника не могла подняться; спина ужасно болела. Перед нею были окна с видом на город с тысячами огней; она знала, что как только там очутится, ее тут же окутают холод и дождь со снегом, что она сразу же испачкается в грязи.

Только лишь через какое-то время до нее дошло, что директриса по вопросам привлечения персонала и девушки внимательно глядят на нее.

- А ты, - спросила хозяйка, что ты еще делаешь здесь, детка? Что тебе тут надо?

- Можно ли мне остаться? – покорно попросила Вероника.

- Остаться? – удивилась начальница. – Ну да, конечно… только все, - сразу же предупредила она, - станут над тобой смеяться. Здесь, в фирме. В каком-то смысле ты даже необходима нам.

5

Годовщины дефлорации бывают неплохой причиной задать сложные вопросы. Через шесть месяцев после того вечера с винцом и чипсами соседка по комнате – компаньонка уехала на тренинг под Варшаву ("Водяры нажрусь, водоньки!"), и Бетя пригласила Виктора пригласила Виктора на скромное торжество под тушеный рис с мясом и баночку пивка "Живец". Пережевывая, она спросила, не стыдится ли ее, временами, Виктор. Тот поперхнулся. Что, прямо так заметно?

- Я имею в виду твоих родителей, - пояснила Беата.

Изображая из себя мужчину, Виктор похвалился, что, собственно, никогда не представил родителям ни одной из своих, так сказать, избранниц. А с чего это он должен им показывать, что у него имеется какая-то собственная жизнь? Почему обязан показывать, что у него имеются сияющие и обширные пространства, по которым он способен перемещаться самостоятельно? Разумным было бы, считало он, - спрятать их, запаролить. Иногда ему приходило в голову, что, возможно, ведет себя несколько незрело, не отказываясь от выдаваемых ему карманных денег; восемьсот злотых, вроде бы и незаметная, но приличная прибавка к зарплате, баблишко. Но Виктор быстро посчитал, что они принадлежат ему по праву; что, как бы там ни было, но он все еще остается их ребенком.

И работа ко всему этому не имела ничего общего. Хотя пан Эдек привык утверждать, что исключительно доволен проводимыми Виктором операциями – как правило, отнятием несчастных телевизоров и стиральных машинок за не оплаченные счета – перед родителями он хвалил его так, как хвалят отданное на временное хранение животное: с непомерным изумлением, что зверь до сих пор еще не оставил лужи под каждым из предметов мебели. В конце концов, он решился доверить Виктору кое-что более сложное, дело, заказанное фирме не слишком известным широкой публике банком; речь шла о выжимании невыплаченной ипотеки.

- Должники, - сообщил Виктору пан Эдек, - это молодое семейство. Платят уже два года. Платили, платили, а потом платить перестали. Вы представляете? Вот вы знаете, лично я, говоря откровенно, этого никак не понимаю, - буркнул он разочарованно. – Люди прорабатывают какой-то договор, соглашаются на его условия, подписывают именно то, что сами же и придумали… Так почему они не выполняют все то, что им предложили, а? На что они рассчитывали, когда обязывались все выплатить? На себя? Ха-ха-ха!

Банк передал фирме досье в файле формата А4. Виктор записал адрес.

- Съездите-ка туда, - сказал пан Эдек, - и попугайте их! Это ведь у вас хорошо получается?

Утром Виктор появился перед комплексом апартаментов в Вилянове, в предместьях Варшавы. Древесина, много натурального камня, стекло, детские игровые площадки: все здесь выглядело как место, в котором хотелось бы жить, где полно добрых соседей, следящих исключительно за собственной задницей.

На всякий пожарный Виктор решил подальше обойти пожилого охранника в будке напротив въездных ворот и подождать, когда калитку откроет кто-то из выходящих; Виктор был тем гостем, которого менее всего ожидают.

В лифте он пригладил волосы, улыбнулся своему отражению в зеркале: так выглядит взрослый мужчина. Сегодня он надел блестящий, узкий костюм, купленный в H&M; пиджак чертовски жал под мышками, из тесных брюк выливалось пузцо обжоры. Только лишь постучав в дверь, Виктор начал задумываться над тем, а что должен ответить на вопрос "Кто там?". "Коллекторская фирма"? "Виктор Фабровский"? А что означает это имя, эта фамилия?

Но молодая женщина просто приоткрыла дверь.

- Да? – спросила она, высунув голову.

- Дннь дбрры, - буркнул Виктор, стараясь, чтобы голос прозвучал грозно. – Я пришел по вопросу кредита. Вашего кредита.

Женщина откинула волосы со лба. Одетая в развевающуюся, полупрозрачную тунику, она не выглядела, - подумал Виктор, - на кого-то, кто не вовремя выплачивает кредиты. Все-таки, какая беззаботность!

- Пройдите, пожалуйста, - тихо сказала женщина.

Площадь квартиры не могла превышать сотни квадратных метров, тем не менее, была приличной. Войдя в открытый в кухню салон, Виктор посчитал, что здесь мог бы жить даже кто-то из знаменитостей.

Женщина предложила чаю, Виктор отказался.

- Не стоит думать, будто бы меня можно купить!... – бросил, чувствуя, как у него потеют руки.

Из соседствующей с салоном комнаты появился мужчина; муж.

- Купить? – спросил он, явно дезориентированный. – О чем это пан говорит?

- Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю, - парировал Виктор.

Мужчина поглядел на него, не скрывая удивления. Его могучую грудную клетку обтягивала модная несколько лет назад футболка от Дизеля, изображающая супергероев из популярных мультиков; в левой руке у него был плюшевый медведь. Есть ли здесь какой-нибудь ребенок? Где?

- Неважно, - буркнул, в конце концов, тип. – Так чего вы пришли?

- Я пришел, - дрожащим голосом сообщил Виктор, - напомнить, что вы не выплачиваете кредит, взятый, - тут он заглянул в папку, - под залог данной квартиры…

- Но ведь, - тут же вошел к нему в слово обеспокоенный мужчина, вы же не судебный исполнитель?

- Нет, - выпалил Виктор. – Я представляю частную фирму. Судебные исполнители не эффективны…

- Понимаю, - очень серьезно произнес мужчина, а женщина глянула на Виктора с удивлением. – Так… так каким образом мы можем вам помочь?

- Помочь? – теперь уже удивился Виктор.

- Ну да, - ответил мужчина. – Что, собственно, мы можем вам дать? Зачем вы сюда пришли? Какова, - прибавил он, видя, что до Виктора до сих пор не доходит, - цель вашего визита?

И медвежонок в его левой руке, игрушка с помятым ушком.

- Не знаю, - неуверенно сказал Виктор.

- Пан не знает? – спросила женщина.

- Это вы обязаны знать…

Виктор закрыл – щелк! – матовую картонную папку.

Минута тишины.

- Я думаю, - сказал, в конце концов, мужчина, - будет лучше, если вы уже уйдете.

- Нет! – поднял голос Виктор. – Это вы, - на выдохе произнес он, - это вы не платите! Все это не ваше! Я… представляю…

- Да? – с явным весельем в голосе спросил мужчина. – Что вы там представляете? Давайте сделаем так, - предложил он. – Вы сейчас уйдете. В противном случае… придется вызвать охрану.

Виктор отрицательно покачал головой.

- Никуда я отсюда не уйду. – Он тяжело свалился на стул. Вздохнув – "ну, раз пану так хочется" – мужчина направился к выходу, по пути оставляя медвежонка на полке. – А вы никуда не сбежите! – крикнул Виктор вдогонку, но тут женщина положила свою ладонь ему на руку.

- Я принесу вам воды, - предложила она; треск закрываемых дверей. – Вы должны нас понять, - склонилась она. – Мы очутились именно в такой, а не какой-то другой ситуации. Почему вы не хотите нас понять?

- Мы? – спросил Виктор.

- Вы. Банк. Коллекторы. Вы же как-то связаны друг с другом, разве нет? Ведь должны!

Вообще-то он понятия не имел. Через минуту вернулся муж женщины в компании пожилого охранника, которого Виктору удалось обойти на входе.

- Скажем откровенно. Это вторжение. Вторжение, - атаковал усач. – И, либо вы уйдете по-хорошему, либо мы звоним в полицию. Вы знаете, кто я такой?

На выходе Виктор еще успел крикнуть, что сюда вернется.

И, действительно, вернулся. Через несколько дней дело молодой семьи была передана в офис судебных приставов – в фирму старинного знакомого пана Эдека еще по первой "Солидарности" – и довольно скоро Виктор узнал, что закончив вопрос невыплаченного кредита незамедлительным выселением, судебный исполнитель в ходе закрытого аукциона приобрел квартиру в виляновском жилом комплексе; цена представляла лишь малую долю реальной стоимости.

- Ловкач! – с признанием в голосе оценил дело пан Эдек.

Когда Виктор рассказал всю эту историю Беате, та тоже была полна удивления; девушка твердила, что Виктор немедленно обязан теснее войти в компанию судебного исполнителя и пана Эдека.

- Я тоже об этом думал, - согласился Виктор. Тем вечером он пригласил свою девушку в итальянский ресторан на улице Фоксал; в коротенькой юбочке и обтягивающем свитерке та выглядела особенно притягательно. Беата сразу же сообщила, что на ней нет трусов, и он немного жалел, что не может забрать ее в квартиру родителей (хотя оба наконец признали, что Виктор обязан им представить свою девушку). Номер в хостеле, правда, не сильно превышал его финансовых возможностей, вот только стоит ли выбрасывать столько денег на секс, на краткий контакт с раем? – Да я и сам уже думал, как к ним как-то вкрутиться, подружиться.

- Это обязательно! – пробормотала Беата с заполненным макаронами ртом, словно там был вот-вот готовый лопнуть громадный пузырь из жевательной резинки. – Подумай, - проглотила она tagliatelli, - сколько эти люди могли бы для тебя сделать. Ведь когда-то им придется отдать кому-то эту их халтуру. Так почему бы не тебе, любимый? Вкрутись к ним! Построй свой бизнес!

Когда следующим утром Виктор упомянул об этой идее пану Эдеку, тот рассмеялся:

- Что, тоже хотелось бы немного подработать, а? Спекульнуть?

- Вы меня неверно поняли, - ответил на это Виктор. "Сделай это поделикатней", - советовала Беата: "прежде всего, тебе нельзя потерять его симпатий. Это ведь старый пердун" – именно так она его определила – "а может по-настоящему много! Чуточку полижи ему задницу!". – Лично мне все это показалось несколько любопытным…

- Любопытным! – рассмеялся пан Эдек. – Уж я-то хорошо знаю, что там тебе показалось.

И он погрозил Виктору пальцем.

- Ну а если серьезно, - сказал он, склонившись к Виктору, - то зачем тебе все это? Я думаю, - заявил он, - что ты еще несколько молод для чего-то подобного. Еще не время!... Используй то, что у тебя имеется сейчас. Позабавься немного! Договорились? – Он хлопнул парня по спине. – Так как? Договорились?

Используй то, что у тебя имеется; не самый паршивый совет. А что у него имелось? Не так уж и много, это так; Виктор с легкостью мог, скорее, перечислить то, чего у него не было. Пан Эдек, правда, обещал, что парень "на своей должности бедствовать не будет"; тем не менее, вот уже длительное время зарабатывал, в силу договора, неполные три тысячи злотых чистыми, и только лишь проживая с родителями, мог позволить себе приглашать Беату в ресторан, отвозить ее домой на такси и вообще, на то, чтобы быть взрослым.

Виктор не признался Беате в поражении; сказал, что у дяди Эдека просто не было для него времени. "Ты только осторожно, - посоветовала девушка, - чтобы его не рассердить. У таких людей настроение, наверняка, быстро меняется".

Виктор не спросил про "таких", какими бы они там ни были, похоже на то, что их расположение он соискал; через несколько дней пан Эдек сам представил одно предложение.

- А может, - снизив голос, спросил он, - ты бы хотел выкупить ту квартиру? Так как, парень?

- Выкупить? – удивился Виктор.

- Ну да, - подтвердил пан Эдек. – А что, разве не случай? – спросил он, садясь на кожаный диван в холле. – Что тут для тебя плохого? Наверное, уже самое время вылететь из гнездышка?... Было бы здорово, - подмигнул он парню, - иметь местечко для потрахушек, а?

- Вы говорили об этом с моими родителями? – спросил Виктор в явном замешательстве.

- Нет, - признал пан Эдек, выпрямляясь. – Но почему бы… не сделать им неожиданность? Мой приятель хочет за квартиру двести тысяч, это гораздо дешевле, чем на рынке…

- Но, - вспомнил Виктор, - купил он ее меньше, чем за сто пятьдесят…

- Хей! – погрозил ему пальцем пан Эдек. – Должен же он с этого поиметь что-нибудь и для себя? Разве нет? Парень, - бросил он. – Знаешь ли ты, кто я такой? Мой знакомый предлагает тебе выгодную сделку. И поверь мне, такой случай скоро не представится.

Когда все уже было кончено, вместе с Беатой Виктор посчитал, что, и действительно, будет лучше представить это его родителям в форме неожиданности; ну а при случае пускай узнают девушку, с которой Виктор желает провести свою взрослую жизнь. Он не спросил, а что с ее родителями; знал, что те живут в деревне, во всяком случае, что от них воняет. А для тех, от кого не воняет, будет маленький такой ужин.

- А я приготовлю чего-нибудь своего, - предложила Беата. Похоже, эта задумка ее весьма тронула.

Через пару часов кухня квартиры на Урсинове была вся в пару; вьющиеся волосы Беаты становились дыбом и не желали опускаться. Стекающий пот открывал на напудренном лице просветы здоровой розовой окраски, того самого цвета, который делает молоденьких девушек похожими на поросят. На платьице несколько пятен грибного соуса; Виктор ведь упомянул, что его родители очень любят грибочки.

В какой-то момент Беата просто расплакалась; она не могла предусмотреть поражения уж такого размера.

- Спокойно, - прижал ее к себе Виктор. – Все будет хорошо.

Гораздо ближе к правде было бы: что бы там не случилось, но жратвы будет дофига.

Когда потом Виктор размышлял обо всей ситуации, у него складывалось впечатление, что, несмотря ни на что, все пошло очень даже неплохо, во всяком случае – все могло пойти гораздо хуже. Два десятка лет спустя он неоднократно видел в Фабуле истории с подобными основами. Он был удивлен тем, что редакторы сервиса не решились на введение системы поиска персонажей, чего-то типа "богатая девушка + бедный парень", "лесбиянки", "полноценная девушка + инвалид"; это сэкономило бы ему массу времени. Все счастье, что каждый вечер, в каждом временном поясе разыгрывалось по несколько тысяч подобного рода сценок. Глядя со стороны, Виктор посчитал, что его родители повели себя, в общем-то, даже сочувственно, не спрашивая у Беаты, а почему ее отец безработный, а зачем она вообще приехала в Варшаву? И знает ли она вообще, кто перед ней? Хорошо ли она чувствует себя, когда отбирает рабочее место у нас, старых варшавяков? У нас, потомков шляхты? Из чего собирается она добавить к взятому взрослым Виктором кредиту, раз сама зарабатывает так хуево? А не считает ли она, что платье, которое сегодня надела, несколько смелое и оскорбляет пожилых людей? Довоенных дам, довоенных джентльменов? А может, ей следовало бы съебываться отсюда к ебаной матери, хмм? Беседа за столом – "во, сколько у нас тут жратвы!" - сфокусировалась, в основном на предстоящей свадьбе принца Уильяма и Кейт Миддлтон, элитарного Университета Сент-Эндрюс выпускницы по специальности "история искусств".

Что Беата об этом думает? Имеются ли какие-нибудь мысли по этому поводу?

- Я считаю, что это великолепно, - ответила Беата после краткого раздумья. Мать энергично закивала головой. – Прекрасно, что все это будут передавать. Здорово то, что подобного рода торжества каким-то образом доступны и для нас, для… - тут она замялась.

- Простых смертных, - добродушно подсказала мать.

- Совершенно верно. Именно, что для простых смертных.

Неожиданность, связанную с квартирой, Виктор отложил под конец пиршества.

- Ну ладно, - сказала мать, - но где же вы, молодые люди, вообще встречаетесь? Должно же у вас быть какое-то место! И вообще, Виктор, как ты мог утаить такое сокровище!

- Самое настоящее сокровище, - повторил отец, разглядывая декольте Беаты.

Представив суть дела, Виктор начал объясняться. Родители казались удивленными. Собственная квартира? Как это? Что, захотелось играться во взрослых?

- Почему ты нам ничего не сказал? – тихо пожаловалась мать. – Или это означает, что ты собираешься оставить нас одних? Ну а то молодое семейство? – допытывалась она. – Они со всем этим не справились, правда? Для них все это было слишком много, так?

А действительно ли слишком много? – задумался Виктор. Ну да, да, потому-то им и не удалось. Тогда почему нам, - он еще не привык размышлять во множественном числе, - могло бы?

- Надеюсь, - взял голос отец, - что ты уверен в том, что провел удачную сделку. Что у тебя имеются на это все необходимые документы. – А когда Виктор утвердительно покивал головой, он удивленно прибавил: - Так что, вы хотите вот так, одни?... Совсем одни?...

Через несколько дней они впервые вошли вместе в квартиру. Помещение казалось совершенно опустевшим; или же тем гадам, подумал Виктор, удалось все отсюда забрать? Почему нигде не видно соковыжималки, кофеварки?

- Это здесь? – с робкой улыбкой спросила Беата. – Именно здесь?

Виктор попытался зажечь свет; выключатель никак не отреагировал, так что комнату все так же заливал темно-синий отсвет. Единственное, что осталось, это занавески; занавески, трогаемые ветерком из окна, которое кто-то забыл закрыть.

- Погляди! – Беата присела, заметив на полу цветастый силуэт. То была игрушка, невинный плюшевый мишка, нечто такое, чего просто нельзя не любить.

Так что: и это все? Нет, не до конца: еще нашелся матрас, который даже приятель пана Эдека посчитал ни на что не пригодным. Поскольку им нечего было делать, решили заниматься на нем любовью. Они уже изучили собственные предпочтения – ласки под мышками, вылизывание яичек – и вскоре, считал Виктор, это надоест; одни только мечты не смогут надоесть.

После ласк, когда они уже лежали в густеющей темноте, Виктор услышал настойчивый стук, потом звонок в двери; странно, что его не отключили. Звонок на мгновение прекратился, чтобы тут же вернуться с удвоенной силой: пискливый, громкий, который невозможно было вынести.

Их накрыли; без каких-либо сомнений, их зацапали на месте.

- Откройте! – доносился из-за двери женский голос. - Откройте!

Начинало делаться холодно; никаких одеял они не нашли.

- Откройте, пожалуйста!... Я пришла за талисманом, который остался здесь!...

Беата с трудом подавила смех.

- Талисман, - шепнула она. – Талисман, прикинь?

- Откройте, пан, - не желала сдаваться женщина. – Я же знаю, что пан там!

Она знает, что я здесь, подумал Виктор; блин, все знают, где я нахожусь, где бы я ни был. Беата заурчала, отираясь об него потными ягодицами. Неожиданно пришла мысль, что у него нет никакой обязанности вставать, что он не должен никого впускать сюда; что он может провести в этой квартире целую жизнь, делая вид, что его здесь нет. Он был бы словно тот плюшевый мишка с задорной рожицей. Укрыться в складках жирного медведеобразного пуза; и одарить безусловным телом всякого, кто отважится взять его в объятия.

6

В соответствии с опубликованными под конец 2056 года статистическими данными, среди передаваемых порталом Фабула событий наибольшей популярностью пользовались игры котят; второе место досталось квалификационным беседам. И этому трудно удивляться. Нашим историкам известны описания семей, собирающихся перед экранами айПэдов, чтобы поглядеть на молодых мужчин, не справляющихся с тестами на эккаунт-менеджера или сборщика помидоров. Представители отделов HR не привыкли притворяться, будто дело здесь в чем-то ином, как не в унижении кандидатов: были предусмотрены проверки на прыжки с сальто и соблазнение женщин. В конце концов, как говорит поэт: по причине действия неизбежных законов природы, некоторые просто обязаны страдать от нищеты. Это те самые неудачники, что в большой лотерее жизни вытащили черный шар[9].

Выходя их офисного небоскреба на кольце ООН, Вероника приняла несколько SMS-ок от матери: "Держись!!!!", "Ну что, как там пошло?". Было уже начало восьмого вечера; вот уже несколько дней температура спадала до минус двадцати градусов. Автобус на Бемово опоздал на пятнадцать минут: когда же он наконец приехал, раздолбанный и душный, Вероника не нашла места, чтобы присесть. Впихнутая в бок возле калорифера, она размышляла, а кто все эти измученные и озябшие пассажиры? Возвращались ли с работы? Звонки по телефону: "Шеф целый час меня долбал, так что я опоздаю", "У клиента унитаз ставили, так что опоздаю". Походило на то, что все опаздывали в те места, в котором им хотелось бы находиться. Тогда, почему они не проводили в этих местах день, чтобы, скажем, почувствовать красоту? Разве необходимо было в это время ставить сральник, в который никогда не навалят кучу? Что их удерживает на этом свете, раз обязаны устанавливать сральники?

Мать, похоже, не была удивлена представленным Вероникой результатом собеседования.

- Я так и знала! – радостно воскликнула она, приветствуя дочь на пороге. – Я знала, что тебя примут, дорогая! Ну кого, как не тебя?

Еще она сообщила, что приготовила ужин, да что там – настоящее пиршество.

- Мама, - шепнула Вероника. – Нет… нет… не надо…

- Да как же так, милая? – удивилась мать. – Ведь ты же сказала, что… что тебя приняли, так? – Вероника кивнула. – Вскоре мы будем богатыми! – громко объявила мать. – Доченька! Дорогая моя, - шепнула мать. – Пригляди тут за вкусняшками, а я за соседями пойду. Однова поживем!

Один раз пожить: один раз наесться. На конфорке кухонной панели грелся бульон; в наполненной жирной жидкостью кастрюльке плавали останки цыпленка. Хватит ли этого на всех?

Из-за не закрытых квартирных дверей донесся возглас:

- Добрый Боже! – визжала похожая на индюшку соседка.

Мать лежала на полу в коридоре; она была похожа на выброшенную на берег рыбу.

- Вызываем скорую!... – предложила соседка.

- Н-нет, н-не надо, - медленно поднимаясь, простонала мать.

Вероника холодно глянула на нее; ясное дело, что не надо. А ведь кто-то чего-то обещал.

- Возвращаемся на прием, мама, - настаивала она.

- Только я не уверена, - прошептала мать, - будет ли это хорошей идеей…

Ох, подумала Вероника, таких вещей маленькому мишке не делают.

- Ты же приготовила мои любимые блюда, - напомнила она. – Бульончик и котлетки. А теперь следует подать их на серебряном сервизе, правда?

- Да… - протяжно вздохнула мать. Похожая на индюшку соседка сообщила, что позовет мужа; еще спросила: нет ли у них дома чего-нибудь покрепче. – Ну да… Да… я должна…

Теперь, чтобы сохранять видимость, Веронике не раз приходилось вставать раньше; лишь иногда, когда мать уходила на работу рано утром, ей удавалось оставаться дома, в кровати. Тогда морозные дни она проводила, шастая по Интернету: согласно сайту Коробочка, Карла Бруни уже была в положении; Эмма Уотсон решила получить высшее образование в Оксфорде; где-то там разыгрывалась какая-то жизнь.

Вынужденная выходить на выдуманную работу, она понятия не имела, что делать с самой собой. Мать срывалась еще перед рассветом, чтобы приготовить ей булочки с паштетом на бизнес-ланч; чаще всего, они попадали в ближайший мусорник. Куда пойти? Теплым и дармовым убежищем казались торговые центры. Поначалу Вероника ходила в те, что располагались в центре: "Аркадия", "Золотые Террасы". Потом она стала помещать торговые галереи под Варшавой, туда, по крайней мере, нужно было дольше ехать; время уходило как-то быстрее. Она быстро открыла, что много магазинов с тряпками там не найдет: чтобы пересмотреть товар, хватало минут сорок. Так что теперь? Она составила список вещей, которые купит, когда-нибудь; а можно и второй составить – это те вещи, которые она проигнорирует? Кардиган поло RalphLauren (799,99); блузка UnitedColoursofBenneton (259,99); цифровой фотоаппарат NikonD5000 (2199,50): это чтобы все увековечить. На первом этаже центра растянулся суровый холл; Вероника с удивлением узнала, что это мебельный магазин.

Здесь не было массы охранников. Несколько часов Вероника ходила по помещению, устроенному простым, практичным образом. Когда ей стало жарко, она повесила пальто в темно-коричневый шкаф; там уже ожидал набор вешалок.

Пройдя через пару гардеробов, Вероника направилась в сторону столовых-кухонь. Просторные, солнечные, яркий свет галогенных ламп из-за оконных дыр. Светлые панельные шкафчики (это же сколько запретных сладостей можно сюда сунуть… шоколад "Тоблероне"); голубенькие стены; картонный чайник, изготовленный их воска манекен экспресс для кофе из капсул. Оглядевшись, никто ли не подглядывает, Вероника сделала вид, что берет одну из не существующих капсулок. Нет ничего лучше, чем живительный кофеек в начале дня; и утреннее обжорство. Несколько минут она поглощала пустоту из белых квадратных тарелок; использованные ложечки с вилками она сунула в отверстие мебельной стенки для посудомойки.

Двери из кухни вели прямиком в небольшой салон, оформленный в более темных тонах: оливковые стены, покрытые шпоном комоды; шкаф, заполненный восковыми предметами, притворяющимися книгами. Вероника вытянулась на софе; а почему бы не вздремнуть после такой короткой, проведенной в безумствах с приятелями ночи? Хотя размещенный прямо напротив лежанки телевизор был всего лишь картонным муляжом, на столике возле софы дремал самый настоящий пульт дистанционного управления. Ленивым жестом Вероника надавила на несколько кнопок, делая вид, будто перещелкивает каналы. Наконец – какой-то из них ее заинтересовал. Что это могло быть, в эту утреннюю пору. Повторение какого-то реалити-шоу? Чужое существование, которое видел уже раз, переживаемое заново делается попросту скучным.

Через несколько часов Вероника сползла с софы, отправилась в другой конец зала: в отдел со спальнями. Больше всего ей понравился набор с обширной, рассчитанной на несколько человек кроватью; скорее уже, семейной, чем супружеской. Предмет мебели, пускай даже и снабженный матрасом, оставался голым и холодным: не хватало одеяла, которым можно было бы укрыться с головой. Наблюдая за кроватью из зала, словно ребенок, который подглядывает за занимающимися любовью родителями, Вероника заметила молодого мужчину с полноватой женщиной при нем: они присели на кровать, словно бы прекрасно знали и понимали, чем на ней можно заниматься. "Попробуем?", - спросил мужчина.

Тихонечко отступив, Вероника забрала из шкафа пальто в клеточку. Прицепленный к шкафу проспектик извещал, что данная модель называется "Tillbaka", что по-шведски означает: "С возвращением".

Конура на восьмом этаже крупноблочного дома в залах ИКЕИ поместилась бы несколько раз. Это не было жилище, в котором Вероника провела детство; мать купила ее всего несколько лет назад, продав другую квартиру, чуть побольше, расположенную в паре кварталов отсюда. Вероника не знала, почему мать решила избавиться от предыдущей квартиры; когда ей было шестнадцать, она подозревала, будто бы то был некий вид наказания; наказания для нее. Она ведь не попала в самый лучший в городе лицей – хотя школа, которая приняла ее к себе, тоже была, вроде как, неплохая; в ней обучались будущие журналисты, художники, гуманитарии. Впоследствии Вероника должна была узнать, что прием дочери на учебу мать вымолила на коленях в дирекции; с теми оценками в табеле из гимназии ее отправили бы, несолоно хлебавши.

Загадка квартиры выяснилась как-то днем, в каникулы перед первым годом в лицее, сразу же после переезда. После покупки новой квартиры на счету у матери оставалось еще немного денег; вроде как и немного, тем не менее, сумма была приличная, и банк пригласил мать на встречу.

- Знаешь, что они мне там сказали? – спросила мать, вернувшись домой. – Слушай! - обратилась она к шестнадцатилетней Веронике. – Они сказали что те деньги, которые лежат без движения, можно инвестировать. Что, не выходя из дома, я могу выиграть в "Миллионерах"!

- И что ты им на это ответила? – спросила возбужденная Вероника. Охо-хо! – подумала она про себя. Ох, так я буду богатой, как мои будущие одноклассницы!

- Что я им сказала? А что я им сказала? – Мать широко улыбнулась. – Ясное дело, я им сказала, что эти деньги уже инвестированы!

- Инвестированы? – удивилась Вероника.

- Они ничего не поняли. Слушай! – Мать была явно в веселом настроении. – Не знаю, что они имели в виду, но они спрашивали, как такое возможно, что я уже что-то инвестировала, раз деньги лежат на счету. Так я им сказала, что деньги вроде как и лежат на счету, только я их уже инвестировала, настолько замечательно, как только могла. В свою маленькую доченьку.

- Что?... – не дошло до Вероники. – Погоди, погоди, это как?

- Эти деньги пойдут на твое высшее образование, - очень серьезным тоном сообщила мать. – Это те вложения, которые вернутся. Обязаны вернуться, - с огромным убеждением заявила она.

У Вероники по этой теме мнение было другое; сама она считала, что эти деньги они должны дать папе, а он с ними справится получше.

С момента встречи на празднике первого причастия она не разговаривала с матерью об отце; ни разу она его не встретила. Еще в гимназии дети чего-то там упоминали про алименты; когда в какой-то из вечеров на каникулах Вероника сказала об этом матери, та лишь мрачно рассмеялась.

- Твой отец никогда ничего подобного не предлагал.

- А почему ты не попросила его об этом?

Они сидели в ванне; мать попросила, чтобы дочь потерла ей спину. Вероника оттирала пухлую, покрытую мелкой сыпью поверхность, под которой угадывались искривленные кости позвоночника.

- Я? – Мать резко обернулась. – На нос Вероники упали хлопья пены; в зеркале грязной воды девушка видела ложбинку между ягодицами матери. – Я? Я должна его просить?

- Ну да, - сказала Вероника, опуская губку. – Он же, ну ты понимаешь… лучший.

Мать всматривалась в дочь; Вероника уже очень давно не видела ее лица столь близко.

- Лучший? – осторожно спросила мать. – Что это означает: "лучший"?

Вероника делала вид, будто бы задумалась.

- Он может больше… - произнесла она в конце концов. – Больше… пользоваться жизнью.

- А почему так? – спросила мать. – Почему так сложилось, Веронюся?

- А я знаю? – лишь бы мать отцепилась, бросила Вероника. – Видно, такой уже уродился…

Мать отложила желтую губку. Газовая колонка отбрасывала тень на ее тело, плещущееся в воде словно рождественский карп.

- Нет, ты не поняла, - медленно произнесла мать. – Я спрашиваю: почему? Почему ты так считаешь?

- Ну… - Веронике сделалось стыдно. – Ну, у него имеются деньги!...

Мать подавила смех.

- Тааак, - признала она. – И что? – неожиданно спросила она. – Этого достаточно? Иметь деньги?

Сейчас она выглядела так, словно хотела бы утонуть в этой мелкой ванне; погрузиться под воду, в холодную, горькую тишину.

- Да, - тихо сказала Вероника. – Да. Этого достаточно. Ведь если бы ты взяла те деньги от папы, если бы попросила его… Ничего бы ведь не случилось.

Мать долго размышляла, оперев локти на холодных краях ванны.

- Нет, - ответила она наконец. – Видишь ли, возможно, оно и так, что мы живем беднее, да, - со стыдом в голосе признала она. – Ну да, так оно наверняка и есть. Возможно, правда и то, что для твоего… папы, - прошептала она, - подкинуть сколько там злотых не было бы проблемой, это так. Но, - тут мать закашлялась. – Как ты вообще можешь думать о чем-то таком? – Ее глаза наполнились слезами. Вероника наклонилась, чтобы ее обнять. – Нет, не прикасайся ко мне. Ты считаешь, будто бы так должно быть? Будто бы я сама обязана… И, и что? Нет, - заявила она, глотая слезы. – Иногда я даже размышляю над тем чтобы брать меньше заказов. Чтобы ты получше узнала, что такое бедствовать!... – Тут Веронике сделалось нехорошо. – Ведь ты здесь не только для того, чтобы брать! Ну не сру я деньгами, - взвизгнула она. – Я всего лишь вылизываю сральники!

Больше к этому разговору они не возвращались. Через несколько вечеров Вероника увидела, как мать сидит и что-то тщательно записывает на листке бумаги. По шумящему телевизору передавали BigBrother. Через несколько секунд он отключился, чтобы тут же вновь зашуметь; все это продолжалось несколько секунд.

- Ты что делаешь? – спросила Вероника.

Мать подняла голову.

- Считаю, - пояснила она. – Считаю, сколько денег останется у нас после всех выплат, после трат на еду. Вообще-то, я уже закончила. Держи, - вручила она листок Веронике. – Я посчитала, а ты подумай, что с этим можно сделать.

Листок, вырванный из школьной тетрадки; внизу, в синем кружке: триста пятьдесят.

- Немного, правда? – шепнула мать. – А будет еще меньше. Да, да, будет еще меньше. – Видя мину Вероники, она прибавила: - Я подвела тебя, правда? Подвела уже тем, что родила тебя? Лучше было бы и не жить, так?

Вероника не отвечала.

- Если хочешь чего-нибудь другого, - продолжила мать через какое-то время, - сама поговори с отцом.

Телевизор снова захрипел, а потом резко погас.

Вероника не собиралась этого сделать. Ей было всего лишь шестнадцать лет: девочек в этом возрасте занимает начало сексуальной жизни, модное тряпье, поиски развлечений; только ее лично все эти вещи никак не занимали, но она знала, что если заставит себя, то начнет.

Только через несколько дней после того разговора она придумала, как убедить мать, чтобы та связалась с папочкой. По четвергам мать убирала в одной богатой квартире на Урсинове. Ее владельцы, супружество пятидесятилетних уважаемых людей с сынулей Виктором, довольно часто были к ней довольно суровыми: иногда по десятку раз они требовали перемывать пол в санузле. "Просто мы считаем, - пояснил как-то пан Яцек, хозяин дома, вручая матери банкноту в пятьдесят злотых, "что обслугу следует держать на коротком поводке". Всю дорогу до Бемово мать плакала, пассажиры автобуса глядели на нее неодобрительно. "Неужто я такая?" – спрашивала мать. "Прислуга? Пани Половая тряпка? Вот такая?".

Во время каникул Вероника сопровождала мать в поездках по местам, которые следовало убирать – какое-никакое, но развлечение, пока ровесники из богатых домов облапывают друг друга в заграничных детских лагерях – так что она знала, где хозяева квартиры держат запас наличности. Когда в один из четвергов пан Яцек с супругой надзирали за чисткой кастрюль, Вероника незаметно свистнула из комода в салоне несколько банкнот и сунула матери в куртку.

И все пошло в соответствии с планом. Через два часа пахоты потная мать протянула руку за милостыней. Пан Яцек был крайне изумлен, увидав средства, оставшиеся в комоде, а пани Эля тут же засвидетельствовала, что вчера вечером положила туда больше тысячи злотых.

- Нету… нету… нету… - бормотал пан Яцек, крутясь по салону. – Нету.. нету… Ага! – поглядел он на мать. – Возможно, сейчас мы кое-чего узнаем, правда?

Мать с трудом держалась на ногах, обессиленная, она с охотой попросила бы стакан воды.

- Не понимаю, - шепнула она, - что вы имеете в виду.

- Пани не понимает? – Пан Яцек с издевкой усмехнулся. – Так сейчас поймете. Пани знает, кто перед ней стоит? А покажите-ка свои карманы.

Мать стояла, опершись о диван, Вероника сидела, весело болтая ногами.

- Мне весьма жаль, - ответила мать наконец, негромко и гордо, - но я не вижу причины… прошу мне заплатить за работу… И у вас нет права требовать вот этого.

Мужчина остановился перед ней на половине шага.

- Не имею права? Что? Я не имею права? Ну, баба, тебе таки удалось меня достать, - рявкнул он и ударил мать по лицу. Вероника наблюдала за всем этим с нескрываемым восхищением. Хозяин повалил мать на диван; заблокировав ей голову, он начал обыскивать карманы ее тренировочного костюма: упаковка от жвачки, билет на автобус и конфетка для маленькой Верониси. Мать стонала: "Оставьте меня, прошу вас", а он бил ее кулаками. – Элькаааа! – крикнул он жене. – Проверь ее куртку! Проверь, чего она наворовала!...

- Есть! Есть! Тут они! – влетела в салон пани Эля. – Есть, Яцек! Да знает ли она, кто мы такие?! Ты погляди, сколько она натаскала!

- Ах ты, курва бессовестная! – заорал пан Яцек.

- Я этого не делала, - шептала мать. – Я не виновата!

Даже если бы она была виноватой, было бы такое наказание адекватным? О, нет, подумала Вероника. Если бы она была виноватой, тогда ее следовало завести в какой-нибудь торговый центр, на рынок, там дать батогов, а потом отрубить ручки-ножки, чтобы не могла работать. А маленькая Вероника получила бы новых родителей, которые бы устраивали бы принятый между партнерами нагоняй за слюнявые обжиманцы с парнем.

- Убирайся отсюда, - приказал пан Яцек. – И что ты вообще хотела сделать с этими деньгами? Ведь ты же… совершенно тупа, так что ты хотела с ними сделать?

- Пожалуйста… - мать все еще заливалась слезами. – Ну поверьте мне, прошу… - она опустилась на колени и охватила ноги пана Яцека красными своими руками. – Ну прошу вас… прошу…

- Не прикасайся ко мне, воровка! Вон нахуй!

Удалось! Маленькому мишутке удалось! – удовлетворенно подумала Вероника.

- Прошу вас…

- Выматывайся! И немедленно. А мы сейчас же обзвоним знакомых, не пропало ли у них чего, - закончил пан Яцек.

Выбегая из квартиры, Вероника усмехнулась – словно щебечущая птичка, воробышек из мультика. А мать ползла за ней на коленях.

7

Поскольку Виктору не удалось закончить перепись до наступления вечера, он попросил у хозяина: не мог бы он прийти как-нибудь в другой раз, может даже и завтра. "Не надо мне тут шутки шутить", - отказал тот. "Да вы вообще знаете, кто я такой?". В гостиной не было лампы, и только лишь по настойчивому требованию Виктора хозяин решился зажечь запыленную лампу накаливания, свисавшую с потолка на тонком проводке.

Среди собранных Виктором предметов преобладала одежда. Клетчатое пальто марки Reserved (не более ста злотых); голубая рубашка с логотипом Tommy Hilfiger (около двухсот злотых); выглядящее ни разу не надетым платье. Под поверхностью скользкого материала Виктор нашел метку Bershka – двести злотых. Небольшая, вроде как элегантная сумочка-конвертик: несмотря на усиленные старания, Виктор не обнаружил никакого доказательства того, что ее купили в каком-то бутике, лишенная метки, она казалась ему совершенно не имеющей какой-либо цены. В конце концов, он решил записать: триста злотых.

- А вот этого прошу не трогать, - предупредил хозяин, когда Виктор начал извлекать вешалки из шкафа в салоне. – Это не той женщины. Нужно было бы разрешения спросить, - укорил он.

- Простите, - покраснел Виктор.

Перед тем, как покинуть квартиру, он упаковал тряпье в картонные ящики. На выходе отметил, что раньше как-то не заметил шкафчика для обуви в прихожей.

Но в шкафчике никакой обуви не было; внутри него прятался ноутбук марки "Тошиба".

- Вот это вот точно не мое, - спешно заявил хозяин, когда Виктор искоса глянул на него. – Ну да, как раз это может быть то самое, чего вы искали. Это могло принадлежать той пани…

- А вы не согласились бы, - быстро спросил Виктор, - впустить меня в квартиру хотя бы еще на один вечер? Я бы мог тогда поглядеть, исправен ли он…

- Исключено, - не уступал хозяин. – Если хотите его забрать забирайте сейчас.

Компьютер тяжелый, массивный. Ну вот как он потащит ящики? Оценит ли пан Эдек его самопожертвование.

- Но если бы что… - настаивал Виктор. – Если бы, все же… я бы вернулся за телевизором?

Владелец квартиры высоко поднял брови.

- Вот телевизор прошу оставить. – Виктор даже рот раскрыл от изумления. – Может его и привезла та женщина, но, думаю, он и здесь еще пригодится.

Вопреки ожиданиям Беаты, при меблировке совместного гнездышка родители Виктора решили помочь им только лишь добрым советом. А денежки? "Не хотим отбирать у вас, дети, этого удовольствия", - сказала мать, - "когда-нибудь все это станете вспоминать с ностальгией". На самом же деле им, попросту, было жалко бабла; вот уже длительное время они экономили на дальнее путешествие-обновление, в Индию, куда-нибудь, где почитают коров. Нет, понятное дело, они кое-чего "подкинули", как сами это определяли, "в совместное дельце": принесли несколько книжек (биографии великих людей) и коллекцию DVD-дисков из серии стенд-ап выступлений HBOnastojaka[10].

Поскольку от кредита осталось еще несколько сотен злотых, шатаясь как-то вечером по Галерее Мокотув, Беата от нечего делать купила два удобных кресла. Виктор приехал в торговый центр, и они с Беатой потащили кресла в автобус; на кремовой кожице долгое время он еще замечал следы грязи, отпечатки чьих-то (интересно, чьих?) подошв. "Перекусы в городе закончились, но хорошо", - очень серьезно заявили родители, - "что теперь вы имеете себя". Себя они имели; жизнь длинную и не пройденную, а уж плоскую, словно пустыня.

Ну хорошо, а как с остальной меблишкой?

Беата первой задала этот вопрос; ее давняя соседка по комнате ни за что не желала делиться предметами мебели, которые несколько лет назад они честно купили пополам.

- А может, - сказала Беата, - удалось бы чего-нибудь из тех квартир, в которых ты занимаешься взысканием долгов.. ну, ты же понимаешь, о чем я говорю!

Она имела в виду то, чтобы чего-нибудь прихватизировать. А почему бы и нет? – подумал Виктор. Если провести все осторожно, то кто там будет выступать ко мне с претензиями? Жильцы, у которых провели взыскание? Приземистые тетки с грудями, похожими на голубиный зоб; попивающие пиво исхудавшие мужики в майках и трениках. Их жизни: даже зрителям сервиса Фабула через пару десятков лет быстро бы осточертели. А разве жизням, которых никто не желал бы пережить, принадлежат диваны и стулья? "Ну как магазины могу требовать от нас столько денежек за мебель?" – жалостливым тоном спросила Беата. – "Это же как долго нужно работать, чтобы жить красиво?".

Виктор не думал, чтобы выселяемые впоследствии хозяева заметили отсутствие каких-либо предметов в имуществе. Комод родом из второй половины семидесятых годов; стол с приклеенными под столешницей пережеванными жвачками; лампа с давным-давно расколотым абажуром; не такая уже не новая стиральная машина. Собственно говоря, Виктор решил не экономить только на одном предмете. Беата, услышав про эту его идею, фыркнула: ну что за легкомыслие! Ведь эти деньги могут еще пригодиться! Быть может, соответствующим образом захомяченные, через несколько лет они совершенно неожиданно возрастут в цене и тогда их хватит на отдых на Сейшелах или – хотя бы – на пожрать в "Амаро"?

Но потом все же признала его правоту. Кровать, в каталоге ИКЕИ описанная как двойная, наверняка могла бы разместить еще одну симпатичную парочку, приглашенную поэкспериментировать в сфере запретных наслаждений. Длинный, холодный зал магазина:

- Попробуем? – спросил Виктор. Беата покраснела; кивнула. Матрас: мягкий, глубокий; в нем потеряться можно. Катаясь по губчатой поверхности, в освещенной галогенными лампами зале магазина они выглядели, словно площадка молодняка в зоопарке. Таинственная машинерия ничем не прикрытых труб на потолке зала тяжело и глухо бубнила.

Зачем вообще покупаются кровати? До Виктора это быстро дошло. Широкие и просторные, они давали возможность спящим отвернуться друг от друга, найти достаточно пространства, чтобы не касаться один другого. Конечно, нужно было сохранить осторожность: свернуться, будто эмбрион, обойти жадные фрагменты тела прижимающей медвежонка Беаты – и со временем места для самого Виктора становилось все меньше. Тем не менее, он чувствовал себя привязанным к уголку этого обширного пространства: узкому, немногим большему его дрожащего под одеялом тела; даже когда и хотел, был слишком тяжелым, чтобы отсюда куда-нибудь отправиться.

После устраиваемых паном Эдеком операций несколько раз Виктору случалось возвратиться уже хорошенько за полночь. Беата считала, что будет забавным делать вид, что она злится по этой причине. Как-то вечером:

- Я сделала закупки, - указала она на холодильник. – Жрать тебе купила, бездельник!

- Но я же был на работе, - буркнул Виктор, снимая пальто.

- На работе, значит? Наверняка же совал какой-нибудь ляльке! Трахал же!

И так далее, в соответствии с правилами взрослости. Но оба подозревали, что это и означает жить: жить совместно Они понимали, что существуют какие-то точки опоры; вот только что на них можно было бы опереть?

- А тебе не хотелось бы, чтобы у нас были дети? – спросила как-то раз Беата. Они лежали в постели; на них были пижамы: его пижама была в слонах. Прожужжала муха. – Когда-нибудь, иметь детей?

- Ну конечно, - соврал Виктор, как-то раньше он никогда об этом не задумывался.

- Да? Чтобы было двое, лично я хотела бы двоих… Одного тебе, одного – мне.

Виктор усмехнулся: доченька для папочки, мальчик для мамочки; каждому свое бобо.

- И как бы мы их назвали? Наших разбойников?

- Яцек, - очень серьезно произнесла Беата. – В честь твоего папы. Но ведь никто бы и не знал, что это в честь твоего папы. Яцек и Юлитка. Либо же Мадзя и Войтусь. Или Сташек и Домця.

Имена и вправду проблемой не были: из них можно было бы создать достаточно парочек.

Беата заснула, прижимая плюшевого мишку. Его пухлая лапка вскальзывала в узкую ложбинку между ее грудей. Виктору хотелось разбудить ее, защебетать: А пуци, пуци-ку". Она наверняка бы ответила: :"Да, да, дорогой мой мишутка" и снова бы заснула; или же они бы лежали и нежно ласкали друг друга. "Только не подошвочки! Щекотно!".

Беата причмокнула; в заливающей спальню темноте Виктор видел засохшие на ее губах капельки слюны, темно-розовый лаз во внутренности ее рта; колокольчик, игриво болтающийся над тоннелем гортани. Он перевернулся на другой бок. Беата хотела его обнять, втиснуться в него; но он осторожно сдвинул ее ладони ниже. Почувствовав твердеющий член, она с отвращением убрала их.

На абрикосовой стене возле кровати друг на друга накладывались синие оттенки мрака; повернув голову, Виктор спешно сунул свою руку в трусы. Ну да, промелькнуло в мыслях, вот так, так, так, так; мгновение удовольствия за потерянный денек. Пенис затвердел резко; захватив пальцами кожицу, заслоняющую сухую, щиплющую головку, он начал потирать его. Вторую ладонь на мошонку, озябшую и скукожившуюся. Сжал: почувствовал под пальцами плавающее внутри яичко, небольшое, словно перепелиное. Ох, так, так, так, так, так! Через несколько секунд весь кончик пальца был в липкой, жидкой мази. Сильнее! Виктор глубоко отдыхивался, его ягодицы, словно кузнечные мехи бились о матрас. Беата всхрапнула, повернулась на бок.

Виктор сдержал дыхание. Неужто услышала его?

- Дорогая? – шепнул он.

Сам он дышал глубоко; она дышала глубоко. Пенис Виктора опал; когда он несколько раз подвигал потолстевшей, покрытой окаменелостями засохшей спермы кожицей, то почувствовал, как головка прячется в средину. Нельзя мне, сказал он сам себе; нельзя мне; пока что мне еще нельзя.

Когда он рассказал Беате про новый "проект", порученный ему паном Эдеком, та ответила:

- Тебя одарили заебательски большим доверием. И его нельзя профукать.

Речь шла об одном кредите.

- И снова кредит! – сказал несколькими днями ранее пан Эдек, с улыбкой представляя Виктора мужчине, ожидавшему в комнате для клиентов. – Пан Виктор прекрасно разбирается в кредитах.

Виктор кивнул в знак приветствия; мужчина в сером костюме не подал ему руки. Он был, как оказалось впоследствии, представителем не слишком известного кредитного учреждения ("наверняка высокопоставленным", - заметила Беата, - "тебе следовало бы вкрутиться в его доверие, пригласить куда-нибудь на выпивку, на всю катушку"); на его руке Виктор заметил дорогие часы на каучуковом ремешке. Что привело его в фирму по взысканию долгов?

- Для нас важна скорость действий, - заявил мужчина. Виктор глянул на часы этого посланника: без названия производителя, с неподвижными стрелками. – К сожалению, по причине некоторых правовых моментов, мы не можем передать это дело судебным исполнителям, так что остается… - тут он помялся. – Ну ладно, как я уже говорил вашему начальству, - жестом головы он указал на пана Эдека, - собственно говоря, это не является проблемой какого-то крупного кредита. Это сотня тысяч, - уточнил он.

Какое-то время он молчал; пан Эдек постукивал костяшками по столешнице.

- Кредит, - продолжил, наконец, посланник, - был предоставлен пани, - тут он заглянул в свои заметки, - Веронике Кульпе. – Продукт весьма выгодный. С ним мы обходим различные крючки; все, что придумали законодатели, так что тут можно выйти на свое, а? – певуче протянул он. – Кредит был дан на три месяца. Ну и, к сожалению, эта пани как сквозь землю провалилась.

- Одним словом, - вмешался пан Эдек, - свистнула и смылась.

- Это правда, - серьезным тоном согласился с ним мужчина. – Свистнула и смылась, провалилась под землю. Здесь у нас, - подал он Виктору пачку черно-белых распечаток, - оба ее адреса. И как сквозь землю провалилась… Сами видите, она поменяла адрес в то время как… - он снова замялся. – Ну ладно, это неважно.

- Хорошо, а чего вы ожидаете? – спросил Виктор; пан Эдек испепелил его взглядом.

- Ну… - сказал мужчина сером костюме. – Нужно начать действовать.

- Но, - произнес Виктор, а пан Эдек откашлялся, явно разозленный, - что, собственно, я должен сделать, что я должен вам предоставить?

- Необходимо начать действовать, - повторил мужчина. – Решительно: начать действовать.

Пан Эдек потянулся, словно ленивый кот.

- Поскольку дело непростое, - произнес он, - думаю, здесь будет необходима оценка. Оценка нашей работы. Когда пан Виктор уже уйдет, - значаще глянул он на подчиненного, - тогда мы, наверное, сможем это установить. Как вы считаете?

- Да, наверняка, - согласился с ним мужчина. – Дело непростое. Видите ли, господа, нас интересует действие, но, - акцентировал он, - прошу не забывать, что мы желаем получить свои деньги назад. Если бы вам удалось что-нибудь сделать…

- Ну, это само собой разумеется, - громко сказал Виктор. – Быть может, я даже и сам как-то заплачу, если просто продать с аукциона будет недостаточно? – пошутил он, вот только никто как-то не рассмеялся.

- А это весьма интересная идея, - покачал головой мужчина в сером костюме. – Это весьма инновационно.

- Я думаю, - сказала Беата, - что это нечто вроде испытания. Ну, понимаешь, тебя хотят проверить.

- Проверить? – удивился Виктор.

- Наверняка. И ты не должен подвести их ожиданий. Ладно, поспеши! – подогнала она.

Они выходили; родители Виктора приняли решение, что было бы весьма мило совместно поужинать в апартаментах на Урсинове. "Сядем так вот, двумя парочками?" – спросила мать. Беата несколько дней перезванивалась с ней и что-то там рассказывала о собственных успехах; в конце концов, она заявила, что, похоже, они стали приятельницами. Виктор сконфуженно усмехнулся. На самом деле, родители настаивали на том, чтобы он пришел сам. "Ну ладно, как хочешь, только я этого не понимаю", - наконец-то согласилась мать, откладывая трубку.

- Эдек рассказывал нам про то дело, на которое решил тебя назначить, - сообщил в ходе ужина отец. – Он упоминал, что в разговоре ты понес какую-то чушь. Это правда? – спросил, а Беата в удивлении повернулась. – Мне кажется, - что ты обязан полностью отдаться этому делу. Это же не случай, что как раз тебе… Думаю, тебе, возможно, даже следовало на это время перебраться сюда. Что было бы лучше, если бы вы, двое, не были теперь так близко… чтобы ты не тратил напрасно время на ненужные вещи. Ну, ты понимаешь на что, - подмигнул он.

- Яцек! – укорила его мать. – Разве ты не видишь, как им хорошо живется вдвоем?

- Эдек, - продолжил развивать тему отец, - не сказал нам конкретно, в чем там суть дела. – По столу кружила миска с макаронами; большая, цветастая, она обжигала пальцы. – Он сказал, что это какая-то молодая женщина, что взяла кредит на ремонт квартиры и провалилась под землю. Что у нее нет даже своей квартиры, так сообщил нам Эдек. – Миска попала в руки Беаты; когда она переносила порцию на свою тарелку, макароны соскользнули с вилки и очутились на скатерти. – Наложи-ка ей, - указал отец Виктору. – Наложи. Так вот, у нее даже собственной квартиры нет, - продолжал он, напихиваясь макаронами, - а кредит взяла на ремонт. Чужое ремонтировать захотела? Ха-ха!

- Не знаю, - очень тихо ответил Виктор.

- Не знаешь, - без тени улыбки сказал отец. – Не знаешь. Ты поосторожнее, потому что знать должен.

- А вы только про деньги, мужчины! – пожаловалась мать. – Жизнь ведь не состоит только из них! Прежде всего, жизнь состоит из еды! – заявила она и атаковала уже остывшие макароны.

Когда все уже закончилось, Виктор посчитал, что они и вправду провели приятный вечер. "Пятьдесят тысяч!..., - вернулся к теме отец, сдерживая отрыжку. – На что потратила их эта женщина? Ты нашел чего-нибудь у нее на квартире?". Когда Виктор ответил, что да, на второй квартире – так как первую так еще и не посетил – немного одежды, отец недовольно фыркнул:

- Дзик[11] тебе не за то платит, чтобы ты одежду находил. Одежду и в магазине найти можно. Мог бы и сам какие-то тряпки купить и сказать, что это ее.

- Мне кажется, Виктор справится, - вмешалась Беата.

- Понятное дело, - согласился отец. – В этом он хорош, - подмигнул он сыну.

- Я думаю, что ты должен найти ту женщину, - заявила Беата, вылизывая языком блюдце от тирамису. Родители изумленно подняли брови; похоже, они хотели сделать то же самое. – Я думаю, - повторила девушка, как если бы ее никто не расслышал, - что Виктор должен найти ту женщину. Взять ее за руку и привести в тот кредитный офис.

- А это превосходная идея! – подхватила мать, а отец подтвердил, кивнув головой.

- Тебе следует показать, что ты стараешься, - посоветовал он. – Сейчас самое время, чтобы ты старался. Эдек говорил про ту твою идею, чтобы оплатить ее долг. Может… может в этом и есть какой-то смысл?

- Но зачем? – с удивлением спросила мать.

- Чтобы потом все уже пошло легче, - быстро пояснил Виктор.

- Вот именно, - согласился с ним отец. – Чтобы на семью заработать. Как только хорошенько и до конца сделаешь это дело, как мне кажется, сделаешься кем-то важным, начальником станешь.

Сделаться кем-то более важным: чем кто? Чем ты сам теперь; стать кем-то другим, будучи самим собой.

- Было весьма мило, - резюмировала мать, тем самым давая знак, что считает вечер законченным; что тлеющий в нем огонек, словно в камине далекого дома, погас.

- Было просто великолепно! – подхватила Беата. – Мама, папа… спасибо за приглашение.

- Нужно будет когда-нибудь повторить, - буркнул Виктор себе под нос.

- Автобусом будете возвращаться? – спросил отец, не реагируя на предложение Виктора.

- Нет. – Ну разве истинный мужчина отвез бы свою женщину домой на автобусе? Только лузер, у которого Виктор был бы способен отбить любовь жизни; да так, чтобы тот страдал. – Нет, мы на такси.

- На такси… - задумался отец.

- Это легкомысленно, - спешно шепнула Беата. – Папа прав! Тут рядом остановка, дежурные ездят. Пошли! – потянула она Виктора за руку. – Не строй из себя кого-то, кем мы не являемся.

В конце концов, он таки вызвал такси; потом еще раздумывал над тем, а не сохранить ли того мгновения, те восемь секунд разговора с оператором в истории соединений. Но не успел оглянуться, как пришли новые звонки, и память iPhone'a 3G уже не смогла всего поместить.

Весенняя ночь в Варшаве была теплой; курить сигареты перед входами в клубы можно было уже без необходимости греть ладони дыханием, и Виктор заметил множество молодых людей, хохочущих перед заведениями, мимо которых проезжал мотор. Наверное, это группки, группы приятелей; ну почему его ни разу не приглашали в такие? Парни и девушки, одетые, как на съем, в ухких штанах и платьях, открывающих горячечно вздымающиеся бюсты.

Авария случилась возле гостиницы "Мариотт". Поскольку "ягуар XF" ударил в такси со стороны водителя, прошло несколько секунд, прежде че Виктор потерял сознание. По словам дилеров, производимый, начиная с 2008 года в Бирмингеме, седан стоит от двухсот семидесяти до трехсот тысяч злотых. Виктору, если считать по его нынешней ставке, нужно было бы работать лет девять. Согласно Википедии, Айен Каллум, главный проектировщик "ягуара", определил этот автомобиль как "машину для любопытных и неспокойных людей"; и был ли таким человеком его водитель, владелец? Ударил ли он в таксомотор только потому, что был человеком любопытным и неспокойным, что не мог усидеть на месте?

По мнению британского журнала "WhatCar?", "ягуар XF" следует признать автомобилем 2008 года; Виктор с этим спорить не стал. Прежде чем потерять сознание, он лишь задумался, как любопытный, неспокойный человек переживет эту аварию. Начнет ли он ездить на автобусах? Или это Виктор, чтобы потом уже катиться с горки, будет обязан покрыть стоимость новой машины? И наверняка он останется любопытствующим и неспокойным человеком; это было ему дано, и этого уже невозможно изменить.

8

Наши историки утверждают, что в десятилетии, предшествующем кризис 2008-2025 годов, лотереи были весьма популярным у среднего класса развлечением. Можно предполагать, что уже тогда народ понимал, что единственной неподдельной радостью в жизни человека может быть получение от судьбы суммы, позволяющей презирать своих ближних.

На голубую будку "Тото-Лото" Вероника наткнулась одним зимним вечером. Было уже поздно; торговая галерея под Варшавой быстро пустела; манекены в витринах покрывались густыми тенями. Выиграть можно было двадцать миллионов, и народ, нервно толпящийся в очереди в кассу лотереи, нервно разглядывался по блестящему коридору, как будто бы опасался встретить кого-то, кто высмеял бы их надежды на феррари; на новую жизнь, sanssouci (без забот – фр.) Вероника задумалась, а не стоит ли ей сыграть; и внезапно до нее дошло, что она и так ничего не выиграет. Предназначенным для счастья следует родиться: только лишь кто в радости живет / тот достиг людского счастья[12].

Выйдя в снежную, темно-синюю темноту паркинга, Вероника печально глянула на металлический ангар торговой галереи; она приезжала сюда ежедневно. Автобусную остановку не было видно из-за метели; на скользком тротуаре было полно оледеневших сугробов.

"Хана вам!" – услышала она в свои шестнадцать лет. "Покончено с вами!..." – бросил на прощание пан Яцек, когда мать на коленях выползла из апартамента (после 1989 года недавно образовавшийся в Польше средний класс стал называть апартаментами квартирки в домах, чуть более современных, чем крупнопанельные чудовища семидесятых годов; ах, что ни край, то обычай). Вот что это значит: что с тобой покончено? Дверь в квартиру захлопнулась; мать, плача, ползла по покрытым кафельной плиткой ступеням. "Ну почему я?" – прорыдала она. – В чем я провинилась?". "Мама… - Вероника положила ей руку на плечо, - Не так громко". "Дорогая моя… - выдавила из себя мать. Крепко сжимая ладонь на перилах, она спустилась на первый этаж. Вероника, время от времени, показывала язык ее сгорбленной спине.

Телефон раззвонился еще тем же вечером. Большинство из звонивших было, как минимум, обеспокоено: "Мы услышали от наших приятелей, так что вы сами понимаете…", "К сожалению, наше сотрудничество продолжено не может быть". Мать включила громкоговорящий режим всего лишь раз. "Блядство нужно на корню истреблять", - начал свою тираду мужчина, акцентируя в слове "блядство" второй звук. "Я-то думал, что после свержения коммуны… - задумался он, а потом мстительно прибавил: "Но, как видно, нет. Разве вам не стыдно? Да пани хоть знает, кто я такой?" – спросил он. "Мы тут серьезно думаем над тем, а не подать ли иск в суд", - подчеркивая каждое слово, заявил он, а Вероника почувствовала, как у нее подгибаются ноги. "И как, хоть хорошо на этом зарабатывала?" - спросил он, как будто жалея, что сам д такого не додумался. "А вскоре вообще, уборкой станут заниматься машины и русачки, - пьяно промямлил он. – Машины… рус-сачк-ки…".

- Похоже, теперь мы станем бедными, - сказала мать.

Неужели они не могли рассчитывать на какую-нибудь помощь? Веронике сложно было в это поверить: ну разве не существуют учреждения – мэрии, бюро путешествий, всякие фонды? Бродя по Интернету, Вероника наткнулась на информацию про пособия для безработных. Пособия? Может попробовать?

- Нет, - категорически ответила мать. – Нет такой возможности.

Они молча ужинали. Дождь не прекращался уже несколько дней, барабаня по подоконнику. Вероника изучала пластинки желтого сыра: мать предупредила – не более одной на бутерброд.

- Но почему? – не понимая, спросила Вероника.

- А потому, - сурово ответила мать. – Потому что нам не полагается.

Вероника выпустила вилку из пальцев: бздынь.

- То есть как это? – удивилась она. – Ведь… - попробовала она продолжить.

- Потому что у нас есть за что жить. У меня имеются сбережения. – Мать поглядела на высохший хлебец. Сквозь приоткрытое окно в квартиру вползал запах ночи: сырой, мокрой, свежей. – Ты не подумала, - обратилась она к Веронике, - что имеется много людей, которые заслуживают пособия сильнее?

- Почему? – спросила отчаявшаяся Вероника. – Ведь это у них чего-то не получилось в жизни! И ведь это какие-то… чужие люди!

- Как раз потому, - тихо сказала мать.

- Но ведь, - Вероника попыталась еще раз, - нас за это никто не накажет…

На "Гроно"[13] и группе класса в Фейсбуке, в который Вероника должна была идти после каникул, она просмотрела снимки своих новых одноклассниц. Всем им было по шестнадцать лет, на всех были шорты от "Леви Страус" за три сотни; и все они были счастливы счастьем созревания, которое никогда уже больше не вернется.

- В этом как раз я не была бы так уверена, - покорно заметила мать.

Лицей находился неподалеку, на Белянах. Вероника настояла на том, что в первый школьный день отправится туда сама; мать, не обиженная этим, согласилась остаться дома. "Наверное, с парнями познакомиться хочешь! – захихикала она, а у Вероники закружилось в голове.

Торжество происходило в душном, не оборудованном кондиционером спортзале. Перепуганные подростки толпились под сосновыми шведскими стенками. Никто никого здесь не знал, и Веронике казалось, что все глядят на нее; что все над ней смеются. В своей речи директор лицея огласил, что эти вот шестнадцатилетки вступают в самый прекрасный период своей жизни.

- А через два года, - сообщил он, - вы станете взрослыми.

Вероника задрожала: то есть как? Уже?

Класс. Нагретое солнцем помещение дирекция решила украсить портретами авторитетов у молодежи: Эвы Джизги, Юрека Овсяка и профессора Владислава Бартошевского[14]. Места на стульях не хватило, так что Веронике пришлось встать в конце зала, вместе с многочисленными мамашами. Она услышала, как одна из них говорит своей дочке: "А тебе хорошо в этом моем платье…". Что, они обменивались одеждой? Это как? Дочкам не были противны тела матерей, запах аякса[15].

Ни о чем не думая, Вероника записывала расписание занятий; ей казалось, что на волосах под мышками накапливается громадное, вонючее потное пятно. Некоторые девочки водили взглядами за парнями в рубашках с подвернутыми рукавами. Матери наблюдали за этим с некоторым облегчением: уфф, моя доця вовсе не лесбиянка. Все выглядели переполненными энергией, хорошенько отдохнувшими: словно бы все были предназначены для счастья, обмена тряпками, словно счастье передавалось им из поколения в поколение. Здесь не место для меня, подумала Вероника, и вышла из зала, сбежала.

В первый же день занятий оказалось, что девочки из класса милы, на удивление милы; Вероника была поражена этим. Одна из девушек, Наталья, предложила, чтобы уже на первом уроке, биологии, они сели вместе; на Наталье была голубая рубашка от Zara и серые леггинсы, выглядела она такой, кто очень быстро способен попасть в школьную компашку. Преподавательница биологии продиктовала тему первого урока: принцип Гаузе, то есть принцип конкурентного исключения.

- Принцип Гаузе, - сказала биологиня, - говорит, что два вида, сражающиеся за одну и ту же нишу, не имеют права сосуществовать в экосистеме.

Вероника из всего этого не поняла ни слова. О Боже, а ведь здесь нужно будет учиться.

На перемене Наталья посчитала, что было бы по-настоящему заебательски, если бы Вероника пошла с ними на кофе. Куда? А в CoffeeHeaven, на ленивый полдень; там подают классные маленькие маффины. Вероника покрылась краской: десять злотых за кофе, это, похоже, тот самый минимум, за который можно провести приятные пополуденные часы; но если у тебя этого минимума не имеется, нафиг с пляжа, пиздуй, прыщавая, к спящей перед телевизором мамочке.

- Не могу, - сказала Вероника. – Я на английский иду, - соврала она.

- О-о, класс! – с энтузиазмом подхватила Наталья. – А я только завтра начинаю.

Вероника не принимала участия в беседах девушек-подростков; она не знала, о чем могла бы им рассказывать. А те болтали про занятия конной ездой, уро каникулы в Париже. Про актрис и певиц, которые в жизни делают то, что им нравится, так еще и бабки с этого рубят. У одной из девчонок была блузка, точно такая же, как у Кейт Мосс: да, серьезно, в Лондоне купила.

- И почему ты в ней не ходишь? – спросила Наталья, а Вероника подставила уши.

- Да успокойся, - махнула рукой спрошенная. – Ты понимаешь, у нас есть домработница, русская, - призналась она. – Так вот эта корова сунула мою блузку в стиральную машинку, нет, вы понимаете, нормально. И блузка пропала.

Пораженные девицы переглянулись: и что, русская бабки возвратила? Выпороть ее!

- И твои родители что-то с этим сделали? – отважилась отозваться Вероника.

- Нет, - ответила девица с отвращением в голосе. – Говорили, что ее следует простить, так как раньше никогда не сталкивалась с таким материалом… Понятное дело, что не имела, - выдула она губы. – А где она могла? Только не у русских. И вообще, она хоть знает, кто мы такие?!

Наталья с сомнением покачала головой.

- Так ведь она у вас же работает, так! И она как бы… принадлежит вам. И их необходимо учить сразу, потому что до самого конца жизни будут… только убирать.

Помимо тряпок старшеклассницы интересовались Холокостом. А помимо того – косметикой. Шестнадцатилетние девицы, чье тело в самом расцвете, постепенно начинают понимать хрупкость основ этого царства. Тональные кремы, пудры, помады; кремы под глаза, кремы для пизденки. Только лишь после того, как Наталья затронула данную тему, до Вероники дошло, что никому из этих девиц не хотелось бы касаться ее потрескавшейся кожи. Понятное дело, что она пользовалась мылом, шампунями, но она практически не имела понятия о специальных кондиционерах. "Вообще-то они дороговаты, но я меняюсь со своей мамой", - болтала Наталья.

Вечером, когда мать заснула, Вероника тихонечко встала в санузле перед шкафчиком, в котором Пани Половая Тряпка держала средства, которые применяла в домах прошлых своих клиентов: средство для мытья полов, полироль; Domestos, Ajax, Сif. И это все? Это все? А где пилинг для кожи? Где, прошу прощения, курва, маска из зерен какао? Вероника закрыла глаза, кончиками пальцев она ощупывала пластмассовые упаковки средств поддержания чистоты. Ага, это вот тюбик с кондиционером для кожи; а это – большая – еще не вскрытая упаковка пудры; это крем, который мама наносит на себя каждый вечер; это длинный ряд разнообразных лаков для ногтей: розовый, голубой, зеленый… С наслаждением она гладила тюбики и флаконы; под конец под руку попалась небольшая бутылочка жидкости для мытья унитазов. Это пилинг, сказала Вероника сама себе. Не открывая глаз, она взяла "доместос": выпустив большую каплю зеленого геля на поверхность ладони, она начала его размазывать; несколько капель нанесла на веки, а средство щипало. Воображение: делать так, чтобы мир выглядел красивее.

Вероника предпочитала не предлагать матери вложений в настоящую косметику. Выходноденные ближайшие закупки и так оказались большими, чем обычно. Ей хочется, чтобы я еще сильнее пополнела, чтобы я была более уродливой! – подумала Вероника. Когда дело дошло до оплаты, оказалось, что мать специально подобрала определенное количество продуктов: при таком-то и таком-то их числе "Ашан" предусматривал новейшую акцию: половина на шару.

Кассирша с неохотой пересчитала выставленные в пирамиду упаковки. Ожидающие в очереди нетерпеливо ворчали: мол, да, грошик к грошику, но, может, не сейчас, когда все вокруг богатые; и пани вообще знает: кто мы такие?

Когда через полчаса, с тележкой, заполненной покупками, они приближались к выходу из магазина, мать неожиданно увидела свисающий с потолка транспарант, сообщающий об очередной акции: при покупке трех упаковок йогурта четвертую ты получал совершенно даром.

- Вероника! – воскликнула мать. – Вероника, солнышко! Что ты об этом думаешь?

Девушка с неохотой поглядела на цветастую простынь.

- Но… - тихонечко выдавила она из себя. – Мама, прошу тебя…

- Подожди меня здесь.

Мать, не слушая, направилась к точке обслуживания клиентов. Напротив продовольственного магазина недавно открыли несколько бутиков с молодежными тряпками: Reporter, CroppTown, BigStar. Издали заглядывая в их интерьеры Вероника с испугом увидела знакомое лицо: Наталья?

- Ну вот, все в порядочке! – Мать вернулась от точки по обслуживанию с торжествующей улыбкой. Вероника отвернулась, может, со спины ее никто не узнает? – Ты чего так странно стоишь, пошли! – Она потянула дочку за ухо; Вероника зашипела от боли. – Слушай, сделаем так: запомни все, что мы купили. И отдадим все здесь. А потом отправимся за покупками еще раз, уже с йогуртом. Шевелись, девица! – И действительно, вещь просто неслыханная: акции можно прибавлять одну к другой.

Присев возле стойки пункта обслуживания клиента, Вероника старалась спрятаться за решетками низенькой тележки. Ее не должно было здесь быть, в этом торговом центре; не хотелось ей здесь быть; так почему она здесь? Зачем она тут, в неприязненном месте, к которому она абсолютно не соответствует?

- Ну, дорогуша, - выкладывающая очередные покупки из тележки на стойку мать схватилась за голову. – Только не строй из себя гномика. Помоги мне!

- Мама… - Вероника умоляюще поглядела на нее. – Мама, ну пожалуйста…

Унижение, ах, какое унижение.

- Ладно, подавай мне, думаю, пойдет быстрее.

Вероника еще больше присела; горячее дыхание от отопительных труб пошевелило ее пышными, спутанными волосами. Девушка начала вручать матери очередные пакеты. "Вот какая у меня помощница! Ах, какая помощница!". Вероника чувствовала, как пылают мочки ушей. Наталья вышла из салона BigStar, неся два бумажных пакета. Это ей осенняя коллекция попалась, ой, попалась. Оденет ли она эти одежки завтра в школу? Заметив Веронику, Наталья весело помахала ей. Интересно, а не сняла ли ее на телефон? Не окажутся ли снимки завтра в школьной газетке? Под статьей Юлека, лицейского писателя (псевдоним: Раскольников): "Среди учеников нашей школы имеются нуждающиеся. Завтра начинаем сбор на мыло от вшей".

_ А я видела тебя вчера, в "Воля Парке". – На следующий день Наталья сама начала разговор. На ней были вещи, уже известные Веронике. – Ты была с такой пани… - Вероника громко сглотнула слюну. – Это что, какая-то волонтерская акция? – спросила Наталья. – Да? Ты включаешься в помощь бедным?

Вероника не знала, что ей ответить.

- Да, - процедила она в конце концов. – Волонтерская организация. Вот, помогаю…

- Класс! – с энтузиазмом перебила ее Наталья. – Дело супер!

Ей тоже нечего делать со свободным временем; его дофига, а внешкольные занятия не являются для нее приоритетными.

- А ты, случаем, не знаешь: в этой организации, в которой ты этим занимаешься, нет ли у них каких-нибудь… - Наталья подыскивала подходящее слово, - вакансий? Я уже переговорила с некоторыми по этому вопросу, - сообщила она, а Вероника почувствовала, что ей делается не по себе. – Я бы и сама с удовольствием включилась в дело помощи.

- Не знаю, - шепнула Вероника.

- В школу она пришла только на второй урок; едучи на автобусе, она все время раздумывала над тем, как переживет этот стыд.

- Вот только, - тут же оговорила Наталья, - вот те лица, которым вы помогаете… они ведь нормальные, правда? Не какие-то там бездомные? Больные? Потому что, ты понимаешь, - пискнула девушка, - мне не хотелось бы заразиться…

- Да нормальные, - промямлила Вероника. – Совершенно нормальные.

- Тогда замечательно, - Наталья очень серьезно покачала головой. – Это действительно классно, потому что подобного рода вещи весьма учитываются при подаче заявления на учебу в Штатах… Ага, слушай, - прибавила она. – Тебя не было на первом уроке, а классная говорила про собрание по вопросу поездки, поездки в Англию. Я взяла бланк и для тебя, - она покопалась в элегантной кожаной сумке Mexxa. – Твои родители должны будут заполнить… - вручила она Веронике печатный бланк, - и прийти на специальное собрание. Ты же скажешь своему папе, да? Нас могли бы поместить в одном номере!

Скажу ли я своему папе? – размышляла Вероника. – Да, наверняка. Давно уже следовало это сделать: сказать своему папе; поехать на экскурсию в Англию, купить парочку раритетов из коллекции BigStar, взять большой стакан попкорна в кино, на Гарри Поттере; и радоваться падающим осенним листьям оранжевого, медного и желтого цвета.

Номера телефонов мать держала в маленьком блокнотике; Вероника тайком вырвала из него листок. Позвонила на следующий день: уже после второго гудка раздался женский голос.

- Вероника? – удивилась Зося. – А, ну да, я тебя помню. Так ты еще жива? Тут столько дел. Понятно. Нет, не в Константине. Знаешь, где суши на Мольера, возле оперы?... Так там. Заебательски.

Когда на следующий день Вероника вошла в ресторан, Зося ее уже ожидала. Уважение, с которым относились к молодой женщине, уделом Вероники не стало. Официант попросил не слишком тянуть с выбором маков, а суши она никогда не ела.

- Честное слово, никогда? – удивилась Зося. – Такая вкуснотища!... И если бы жила с папой, каждый день бы ела, - заверила она, - ну и другие всякие вкусняшки. Мы ужасно удивлялись, что мама на это не соглашается.

- Мама? – Вероника не могла найти места от изумления.

- Ну, - пробормотала Зося с заполненным темпура ртом. – Блииин, горячие какие. – Твой папа предлагал, чтобы вы у нас – она это акцентировала: чтобы вы, чтобы у нас – поселились.

- И мама, - Вероника побледнела, - мама на это не согласилась?

- Нет. – Зося отрицательно покачала головой. – Она вообще была вся какая-то напряжная. И вообще, не хотела расслабить головку! Папа предлагал честную договоренность, чтобы вы стали жить у нас, ну, понимаешь, как прислуга. Ведь это же было бы честно, разве нет? Понятно же, что было бы… - буркнула она. – Вы бы только стирали и убирали, ведь твоя мама, - наклонилась Зося к Веронике, - и так ведь этим по жизни занимается, или нет? Разик бы сортир после меня вычистила, так корона с головы бы не свалилась, разве нет?

- И мама не согласилась?

- Ну, говорю же, на все сто, что нет. – Зося пожала плечами. – Но ты понимаешь, раз не, то насильно мил не будешь.

Что же касается того, может ли папа прийти на собрание, то, скорее всего, нет, он за границей; весь в бизнесе, кажется, в Москве. Но если тебе чего было бы надо…

- То даст тебе все, - заверила Зося.

- Все? – обрадовалась Вероника. – А вот… - она не знала, как это оформить словами.

Зося искоса глянула на нее. Да знает ли Вероника, кто перед ней?

- Все, что может, - акцентировала молодая женщина. – То есть, все. Ну, понимаешь. На бабло рассчитывать, наверное, не стоит, но вот так… он даст тебе все, - поспешно заверила Зося. – Всю свою любовь.

9

На собственную церемонию венчания принц Уильям и Кейт прибыли на "ягуаре Х351" - модели, несколько более престижной, чем тот седан XF, который столкнулся с такси. Через двадцать лет "ягуар" должен был стать, наряду с "ауди" Тони Старка и "ламборджини" Брюса Уэйна, любимым средством передвижения высших сфер; необычной инновацией было признано отсутствие крыльев, что позволяло обрызгивать грязью даже далеко стоящую нищету. В соответствии с неофициальными донесениями блоггеров Фабулы, вскоре сервис предложит возможность подписаться на сцены обрызгивания вместе с голосованием: кто в данной ситуации был более всего унижен и сведен до положения собаки.

Через несколько часов после торжества в Интернете появилась запись, снабженная комментариями, поясняющими не понятные плебеям подробности этикета. Стащив из Сети одну из таких записей, Виктор накалякал на диске: "Наша свадьба" и решил отнести Беате в больницу.

Поскольку "ягуар" столкнулся с такси со стороны водителя – вот что с ним случилось? А кому какое дело до водителей? – Виктор покинул клинику на Сольце уже через пару дней. "Вы мужчина молодой…, - очень наблюдательно отметил выписывающий его врач. – Вы сможете водить машину, вести сексуальную жизнь", то есть смело изгибать тело.

Прошло несколько дней, прежде чем больничный персонал разрешил Виктору посетить Беату. Посетить: неподходящее слово, скорее уж: увидеть. Виктор опасался, что будет вынужден заявлять, будто бы это лишенное ног и рук тело красиво, поскольку принадлежит его маленькому плюшевому медвежонку. Он ошибался: совершенно не искалеченная, только лишь погруженная в кому, Беата выглядела лишь чуточку худощавей той, с которой он совсем недавно общался (наконец-то похудеет, подумал Виктор). Все в порядке, если только не считать запаховых моментов; они, должно быть, и привлекли мух. Лежащая на кровати, закрытой стальными прутьями, словно в детском манеже, словно в клетке, Беата ничем не отличалась от других женщин из отделения коматозных: она была подключена к таинственным дозаторам, руки в синяках; рядом – пищащий компьютер.

- Вы кто такой?

Виктор повернулся: у двери в палату торчала врачица в голубом халате.

- Меня зовут Виктор, - спешно объяснил он.

Взгляд врачицы спрашивал: ну и что с того?

- Вы… жених этой вот пани? – спросила она.

А где-то так, пизда ты дурная, и собираюсь разбудить ее жарким поцелуем.

- Думаю… - пробормотал он, - что не до конца…

- Я, - перебила его женщина-врач, - ординатор этого отделения. Нам необходимо с вами серьезно переговорить.

Ее кабинет оказался маленькой, прохладной комнаткой в конце коридора. Входя в помещение, оформленное в различных оттенках белого, Виктор понял, что никогда и предположить не мог, будто бы кто-то способен придумать столько цветов.

- Присаживайтесь, пожалуйста. – Указав на стул напротив письменного стола, врач налила себе воды в пластмассовый стаканчик. – Итак, вы сказали, что вы жених…

- Нет, ничего такого я не говорил, - поспешно начал отказываться Виктор.

Женщина-врач удивленно поглядела на него.

- Но… ведь вы кто-то такой… кому, можно сказать, эта пани важна?... Это так?

- Ну, так, - неохотно признал Виктор.

- И, - прибавила ординатор, - в какой-то степени вы несете за нее ответственность.

- Я что ли? – отшатнулся молодой человек.

- Вы чувствуете это, - уточнила уже теряющая терпение женщина. – Ведь чувствуете, так?

- Да, - буркнул Виктор. – Да, конечно.

- Тогда я буду говорить без обиняков, - женщина-врач поудобнее устроилась в своем кожаном кресле. – Мы не должны были принимать ее в больницу. Мы совершили ошибку. Большую ошибку.

Виктор стиснул пальцы на краю письменного стола.

- Ошибку? То есть как? Почему?

- Я не обязана вам этого объяснять, - четко заявила женщина. – У меня нет такой обязанности, но я это сделаю. Пани Беату мы приняли, поскольку в больницу к нам ее доставили в состоянии… угрозы для жизни. Можно сказать, то было проявлением доброй воли с нашей стороны.

- Доброй воли? – не понял Виктор. – То есть как? Вы не были обязаны ее принимать?

- Нет, - сообщила врач. – Не было у нас такой обязанности.

- В таком случае, чем же вы здесь занимаетесь? Ведь вы же… больница, так?

Может это он в чем-то ошибся? Вдруг это хоспис? Или частная клиника, не по его карману?

- Ну конечно же, мы – больница. – Женщина-ординатор гордо улыбнулась. – Вы, вообще, знаете, кто перед вами? Мы являемся больницей, а как больница мы, уж простите, коммерческая компания. Мы занимаемся исполнением обязательств.

- Обязательств? – спросил изумленный Виктор.

- Да, проше пана, обязательств. Тех обязательств, которые следуют из договоров между нами и Фондом Охраны Здоровья. В этом плане мы весьма оперативное учреждение, - с гордостью подчеркнула женщина. – Исключительно конкурентоспособным. Мало кто способен с нами сравниться. Мы нацелены на обязательства. Нацелены, то есть, выполняем их столько, сколько следует. Мы все это так хитро придумали, чтобы никого это особенно не должно было касаться.

- Так в чем проблема? – склонился Виктор в сторону женщины.

Пальцы врача забарабанили по столешнице.

- Вся проблема в том, что нам до сих пор не удалось связаться с кем-либо из семьи пани Беаты или с местом ее работы… У нас нет подтверждения тому, что пани Беата является правомочным бенефициаром. Что она застрахована.

- Застрахована? – с глупой миной переспросил Виктор.

- Да, застрахована. Вы же, похоже, знаете, что такое медицинская страховка? – резко спросила ординатор, как будто подозревала, что Виктор подобными знаниями не обладает. – Страховка – это такая вещь, о которой разумные люди всегда заботятся.

Виктор сжал потные ладони. Эти кулачки, эти вот детские кулачки? И этим вы предлагаете боксировать с жизнью?

- Разумные люди, - подчеркнула женщина-врач, - знают, что поначалу следует обеспечить себя страховкой. Застраховаться, - подмигнула она. – Вы понимаете, о чем я говорю? Если пан не желает детей, пан соответствующим образом подстраховывается, правда? Ну а со здоровьем оно то же самое. С жизнью оно то же самое. В настоящее время, - женщина взяла в руки несколько весьма серьезно выглядящих бланков, - пани Беата должна больнице… - она пробежала глазами по смятой бумажке, - двадцать три тысячи злотых.

- Двадцать три тысячи, - повторил Виктор. А ведь это даже и немного для спасения жизни.

- Вот именно, - согласно кивнула головой женщина-ординатор. – А сейчас, прошу вас, - продолжала она, - после той недели, что она провела здесь, у нас нет никаких оснований лечить ее дальше.

- Но ведь… она спит! – очень неуверенно заявил Виктор. – Ведь она же находится в коме! И неизвестно, когда проснется!

Женщина опять кивнула.

- Вы все это очень хорошо представили. Неизвестно, когда пани Беата проснется. А это означает, что расходы с каждым днем возрастают. И знаете, кто за это платит? Вы платите. Я плачу. А может… я совершенно не желаю платить? А может мне это, прошу прощения, до лампочки? Но нет, прошу не беспокоиться, - улыбнулась она, - лечение мы не прервем.

Виктор вздохнул с облегчением.

- Только нужно будет немножечко заплатить,- прибавила женщина дружелюбно. – Так что теперь мы должны будем вас немножко поспрашивать. – Вы же у нас большой мальчик, так что знать должны. Имеется ли у пани Беатки полис?

- Не знаю, - совершенно беспомощно ответил Виктор.

- Значит, не знаете. – Женщина неодобрительно покачала головой. – Это очень нехорошо.

- Но, - быстро сказал Виктор, - если бы такое было возможно, может… может, я мог бы, без особенных расходов, может бы как-то удалось записать… уступить ей свой.

Женщина-врач мирно рассмеялась.

- Вот тут, - ткнула она ногтем в бланк, - подобных решений не предусмотрено.

В записанном для Беаты видео с королевской свадьбы внимание Виктора привлекли девушки-подростки, милые такие телки. Анонимные, не приглашенные в собор, они бегали по Лондону в футболках "I will marry prince Harry". Рифма простая, но не лишенная смысла; в конце концов, так или иначе, но речь идет лишь о том, чтобы до конца своих дней не работать. "Вот я, например, считаю, что первый миллион нужно украсть. Лично я решила выйти замуж за миллионера", - заявила как-то Беата. – "У него имеются миллионы, а у меня – девственная плева". Когда у Виктора вытянулось лицо, она добродушным тоном прибавила: "Ну, сам видишь, как вышло".

Версия событий, которую Виктор приготовил для пана Эдека, не слишком расходилась с правдой; он лишь еще раз акцентировал, что с ним ничего не произошло, что он готов к новым заданиям. А что же, перешел в озабоченный тон пан Эдек, с викторовой невестой?

- А в рабочее время, пан президент, - умильно улыбнулся Виктор, - это не мое время.

- Пан очень храбрый, - с восхищением отметил пан Эдек, а Виктор покраснел от гордости. – Вы не хотите, чтобы личное мешало работе фирмы, так?

- Ну да… - дрожащим голосом подтвердил Виктор. – Здесь я, прежде всего, сотрудник.

- Ха-ха! – рассмеялся пан Эдек. – В первую очередь вы сотрудник, и только во вторую очередь – человек, так? Какое дело коллектору, что ваша девочка лежит там, правда? Это волнует вас только в нерабочее время.

- Естественно, - очень серьезно сказал Виктор, чувствуя, что потеет. – А как насчет авансика?

- Ну что же… Только я думаю, что вы должны взять несколько отгулов, - великодушно предложил пан Эдек. – И я не стану высчитывать их из зарплаты, старый Дзик умеет заботиться про своих. Знаете, я могу себе это позволить. Я… - задумался он, - я же человек, в первую очередь, человек. А заказанное той кредитной кассой дельце может и подождать; ничего, больше заплатят, у них есть из чего.

Принесенные из квартиры на Таргувке вещи Виктор даже не вытащил из картонных ящиков; можно будет распаковать, когда закончится отпуск, словно бы этих дней никогда и не случалось.

На эккаунте Беаты в Фейсбуке он заметил новую запись: "Держись!!!!!", когда она проснется, то сможет лайкнуть ее, если, конечно, Фейсбук до сих пор будет популярен. В своем профиле автор записи, давняя соседка Беаты по комнате, предоставляла незнакомцам даже номер телефона - наверняка, надеясь, что кто-нибудь, чуть ли не шеф агентства моделей, а может Джордж Клуни, а может Войтек Фибак[16], а может принц Гарри, когда-нибудь позвонит, чтобы все изменить.

Женщина хотела договориться о встрече в кафе; дороговато. Виктор предложил встретиться в квартире.

- Беата говорила, каким образом вам достались эти… апартаменты, - сказала она, только войдя в квартиру. С собой она принесла пачечку чая: "это подарок", сказала; когда же Виктор не понял, в чем тут дело, прибавила, что способна себе позволить только это. – И вы не чувствовали себя глупо?

- Глупо? А, из-за того, что она после выселения…

- Нет, нет! – перебила его женщина. – Ну, вы же знаете, Бетя так неожиданно переехала к вам, а что же со мной? Разве нельзя было этого как-то оттянуть? Что? – с претензией спросила она. – Да знает ли пан, кто перед ним? Ту квартиру мы снимали вдвоем поровну. Дорогая была, - мечтательно вспомнила она. – Но вдвоем мы как-то справились. Я обязана сказать вам, что даже предпочла бы проживать одна. В доме, где было бы много животных, - неожиданно призналась женщина. – Ну а из-за вас Беатка, моя маленькая птичка, из клетки улетела.

- Но у вас, надеюсь, никаких проблем не было… - - озаботился Виктор.

- Ох, ну, вы понимаете, ведь человек должен как-то справляться, правда? Лично я справилась, хотя, признаюсь честно, было нелегко. И знаете, что я сделала? Сдала комнату двум педикам, - захихикала она. – Короче, они спят в одной кровати, а вторая комната остается вся для одной меня! Я даже потребовала от них справку, нет ли у них какого-нибудь спида. И вот теперь я чувствую себя словно их хозяйка, - заявила она, - словно хозяйка людей.

- Вы работали с Беатой в одной фирме, - начал Виктор.

- Ну да. Даже больше вам скажу. То была моя идея, идти на работу. Беата непонятно чего хотела: только валяться и ждать принца из сказки. А я – нет. Я же из Радома приехала, так что карьеру делаю, или нет? Короче, пошли мы. Забавно, не думаете? Когда поступала в институт, то хотела быть менеджером, распоряжаться, управлять, всякие командировки, поездки, Сингапур, Сралапур… - Она задумалась. – А так все забавно сложилась, что я бухгалтер.

- По договору, на месте делопроизво… - догадался Виктор.

- В моем случае, - громко сглотнула слюну женщина, - вскоре все изменится. Мое начальство видит, что я к работе всей душой. Иногда даже ночую в фирме, - с явным удовлетворением сообщила она. – А педики готовят мне еду, ну да, это же педики, и я не хожу голодной.

- Прошу прощения, - громко перебил ее Виктор. – Был ли у Беаты полис медицинской страховки?

Та рассмеялась, словно бы услышала остроумную шутку.

- Стра-хов-ки? – повторила она. – Нет, честно? – Женщина глянула на Виктора с весельем в глазах. – Вы шутите? Бухгалтер – это бухгалтер, расходный материал.

Чай остыл; девушка попросила принести какие-нибудь чипсы.

- То есть, не было его у нее… - - Виктор хотел быть уверенным.

- Нет, не было! – подтвердила та, набив рот "лейсами". – А вот у меня, - похвасталась она, - есть.

- У вас есть полис? – удивился Виктор.

- Естественно. Никогда не знаешь, что в жизни станется. Беата предпочитала тратить зарплату на платья, ну, понимаете, красиво выглядеть… - усмехнулась она с издевкой, а ведь в секонде красивые тряпки тоже имеются! – Это она у Яцека Дехнела прочитала; такого выдающегося польского писателя, если бы Виктор не знал. – Наверное, было бы лучше, - неожиданно задумалась она, - если бы все это со мной случилось… Тогда бы я могла, ну, понимаете, воспользоваться этой страховкой, правда? А так я плачу, - заломила она руки, - плачу и сама не знаю, зачем. Чтобы что произошло!

Когда они прощались – "Холостяцкая жизнь… в доме одни только чипсы!" – девушка сказала:

- Может вы того и не знаете, но Беата в вас нуждается. Прошу вас быть рядом с ней.

Еще она заверила, что станет за Беату молиться. Откровенно говоря, посещение лежащих в больнице – это банальная потеря времени, как правило, еще и денег: на цветы или там на колбасу; все счастье, что это лишь для тех, кто горделиво решил не западать в кому.

Из автобуса Виктор вышел за несколько остановок перед больницей; было всего одиннадцать. Возле того, кто находится в спячке, невозможно сидеть долго: а чем позднее вернется он домой, тем меньше будет проблем с тем, как напрасно провести вечер перед компьютером. Он решил пройтись пешком; улицы были пустыми, с белого неба лениво лился жар поздней весны. Когда Виктор сворачивал с Маршалковской в Швентокшыскую, что-то привлекло его внимание. Нужно было какое-то время, чтобы осознать: то было отделение кредитной кассы, которая заказала коллекторской фирме дело кредита; адрес тоже совпадал.

Понятное дело, Виктор не занимался какой-то свободной профессией, не мог он считать себя прекариатом[17], чтобы работа каким-то образом могла занимать его в свободное время. Но – а вдруг беседа в учреждении данного кредитной кассы затянется больше, чем два часа? Потянет время? Глядишь, какой-нибудь кофеек, глядишь, печенька?

Интерьер: фиолетовый плюш. Занимающая место за одним из столов женщина, узнав, по какому делу пришел Виктор, позвала практиканта, на рубашке идентификатор (ДАРЕК АСМАН) с припиской мелким шрифтом: УЧУСЬ.

- Приветствую! – сказал блондин в дешевом костюме. – Меня, случаем, вам не рекомендовали? – с надеждой в голосе спросил он.

Виктор высоко поднял брови, после чего пояснил суть дела.

- К сожалению, - выпалил практикант, явно довольный собой, - я не могу давать какие-либо сведения по этой теме. – Когда Виктор сообщил, что он является коллектором (ну да, коллектором в отпуске, но все же), блондин прибавил: - Это следует проверить. Насколько я понимаю, вы человек занятой, вам бегать надо, так что…

- Нет, - акцентируя каждый звук, сообщил Виктор. – Я не спешу.

- Понятно, - промямлил практикант. – Понимаю, у такого, как вы, времени много, - с изумлением глянул он на посетителя. – В таком случае… прошу немного подождать.

Возвратился он через двадцать минут с выражением озабоченности на лице.

- Прошу прощения за собственную некомпетентность, - очень тихо произнес он; было похоже, что он вот-вот готов расплакаться. – Вы правы!... Кто-то такой, как я… я еще молод… - Он глянул на Виктора, ожидая слов критики, возможно, даже оскорбления. Чиновница за соседним столом подавила смешок; она явно черпала удовольствие из этого небольшого auto-da-fé. – Вот вы знаете, кто я такой?... Ну пожалуйста, - извивался парнишка, - только не сообщайте моему начальству…

- Я подумаю об этом, - нахмурил брови Виктор. Ему это ужасно нравилось: парень был моложе его самого на два-три года, а плющился, словно перед каким-нибудь стариком. – Расскажите мне, пожалуйста, о том кредите.

Практикант уложил потные ладони на столешнице; он весь дрожал.

- Это я предоставил его ей, - тихонечко признался он. – В декабре прошлого года. Та пани сказала, что деньги ей нужны на лечение матери. Ну как я мог отказать?... – завыл практикант. - Прошу прощения, тут же опомнился он. – Я предложил, - сглотнул он слюну, - этой клиентке новейший продукт нашей фирмы, так меня учили. Он был создан с мыслью о людях, которые желают отремонтировать жилище. Тех самых, которые желают жить красиво, но не могут позволить себе крупный расход. Это очень хороший заем, на несколько месяцев; мы считаем, что только радикальное изменение стиля жизни позволит пользователям этого продукта почувствовать, что все стало лучше…

- А потом? Она когда-нибудь еще приходила к вам?

- Ну да, - послушно ответил практикант. – Она позвонила и спросила, можем ли мы договориться о встрече… - Практикант покраснел. – Ну, вы понимаете, как настоящий… инвестор. Мы встретились днем позднее, и, я прошу прощения, что рассказываю вам, она была совершенно другой. Совершенно новая одежда, новая прическа.

- Это ваши личные чувства? – удивленно спросил Виктор.

- Нет. – Практикант напрягся на своем стуле. – У меня нет личных чувств, я… - он задумался, словно хотел сказать "жалкий", но вместо того сказал: - профессионал. Молодой профессионал! Ой, очень прошу у вас прощения, - опомнился он. – Я отметил, что это явно по причине выздоровления матери. Она улыбнулась и сказала, что хотела бы сменить адрес в нашей системе. У нее новая квартира, ремонтный кредит дал ей возможность ремонта собственной жизни, именно так она и выразилась. – Прошу вас, - практикант склонился к Виктору, - мое начальство сказало, что… только не бейте меня… что если коллекторской фирме не удастся найти ту пани, мне придется оплатить тот самый заем. Это правда?

Виктор глянул прямо в глаза парню.

- А вы как считали? – спросил он, подавляя смех. Чиновница за соседним столом громким шепотом заметила: "Накрылся ты пиздой". – Будто бы мы это так оставим?

Практикант упал на стул; руки у него дрожали.

- Но ведь это только практика, - тихо сказал он. – Мне здесь ничего не платят.

- Когда-нибудь начнут, - мстительно сообщил ему Виктор. – И тогда увидите, тогда будет с горки кувырком.

Сквозь наполовину опущенные жалюзи в зал коматозников вливалось вечернее солнце. Беата практически не изменилась с того времени, как Виктор видел ее в последний раз. Когда он подошел к кровати, до него дошло, что слой крема на лице девушки превратился в корку, что смрад сделался тяжелее.

- О, это снова вы, услышал он за собой женский голос. Повернулся; ординатор улыбнулась так, словно устроила ему мелкую гадость. – Один только пан Виктор проведывает свою невесту.

Виктор покраснел. В палате было гораздо жарче, чем в последний раз.

- А почему ее не умыли? – несмело спросил он. – Почему она…

- Воняет, вы это хотели спросить? Да, это и вправду хороший вопрос. Другие посетители тоже его задают. Почему тут так несет, спрашивают. Это почему такая вонь, раз уж мы в Варшаве.

- Задают… - повторил перепуганный Виктор.

Женщина-ординатор стала прохаживаться по палате; мягкие удары шлепанцев.

- Я уже пану Виктору говорила, только пан Виктор, похоже, не понимает, - заявила врач. - Наша больница занимается выполнением своих обязательств. Тех самых, которые мы обязаны исполнить. А пани Беата не представила нам никаких доказательств на то, что она застрахована.

И она выразительно поглядела на кровать-манеж, на клетку.

- Пани Беата, - дрожащим голосом сказал Виктор, - не могла их представить.

- А вы очень наблюдательны, - похвалила его женщина. – Но… это ведь несколько ненормально, что никто другой не представил их вместо нее, вы так не считаете? Что, одна-одинешенька на всем белом свете? Да нет, у нее есть свой пан Виктор, - насмешливо отметила она. – Настоящий мужчина. Взрослый.

Ординатор набрала воздуха в легкие.

- Как я понимаю, вы уже открыли, что мы не може перестать ее лечить, выгнать из больницы к ебаной матери, - произнесла она, явно данным фактом опечаленная. – Это правда, не можем. Потому что официально ее здесь нет. Ну как некто, кого у меня нет в бумагах, может здесь быть? Хмм? Ну ладно, а на кого в таком случае списать уборку говнеца, - усмехнулась она во весь рот, питаньице, коечку в этой палате? Вот именно, пан Виктор, - вздохнула она. – Думаю, мы должны поставить вопрос ребром. Нет, эту пани из больницы мы не выбросим. Но, - прибавила она направляясь к дввери, - если вы не представите нам доказательств… боюсь, что мы будем вынуждены выставить кровать в коридор. Или в кафе, а там по телику крутят свадьбу принца Уильяма. Разве пан не станет чувствовать себя глупо, когда в кафе у нас будет вонять, а?

И вышла.

Кровать, даже загончик Бети, была узенькой; когда он на ней ложился, нужно было следить, чтобы не нарушить трубок, накачивающих таинственные жидкости. Потрескавшаяся кожа, синяки после уколов; не сменяемые компрессы; оттенки желтого, черного, сиены. Беаты не было на бумаге, в перечне обязательств, которые следует исполнить, чтобы мир выглядел красивее, чтобы он мог и дальше крутиться. Обнимая спящее тело, Виктор почувствовал под ладонью мягкую плоскость животика. На самом деле всего того нет, подумал парень: почему же все это происходит направду?

10

В соответствии с графиком движения, ближайший автобус, отправляющийся от торгового центра под Варшавой, должен был появиться через час; продираясь сквозь оледеневшие сугробы, он приехал, опоздав на сорок минут – и никто, казалось, не был этому удивлен. "Жопу отсунь!", подтолкнула Веронику лысоватая старушонка, размещаясь на заранее высмотренном сидении, хотя их хватило бы на всех. Хотя, трудно было требовать, чтобы пассажиры вели себя как люди; бедняки, походящие, скорее, на дворняг, грязных и лающих; нередко и вшивых; хорошо еще, что, благодаря Фабуле, все с этим согласились.

"Ты наверняка уже спишь. А я только возвращаюсь;-)", - набила Вероника SMS-ку матери. Ответа, как правило, следующего через минуту-две, не пришло; автобусом резко забросило, когда он въезжал в тоннель под вечно грохочущей насыпью железнодорожного виадука. Это что, мать не ожидала ее с ужином?

Автобус поломался за несколько остановок перед жилым комплексом на Бемове. Он захрипел, потом остановился. "Не приспособлен он к таким температурам", - сообщил водитель. "А дальше прошу пешочком! Ночь сегодня – красотища!". Пассажиры ругались. Высланная матери SMS-ка оставалась без ответа. Вероника начинала беспокоиться. Неужели никто не станет ей сочувствовать, что она так долго сидела на работе, чтобы как-то подправить домашний бюджетик?

После получасового марша она добралась до дома; окна их каморки сияли желтым светом.

- Мама? – робко постучала Вероника в дверь. – Мама?

Коридор в подъезде был душный. Вероника осторожно приоткрыла дверь: мать ожидала в темной прихожей. На ней был халат цвета лосося, дырявые шлепанцы; на выпадающих волосах тюрбан из полотенца. И вся переполненная претензиями, словно старая самка шимпанзе.

- Мама? – шепнула Вероника.

Мать сжимала в пальцах мокрую тряпку.

- Ты где была?

- На работе… - промямлила Вероника. – Мама… я была на работе…

Мать добродушно улыбнулась.

- В той самой фирме, куда ты отсылала СиВи? – удостоверилась она.

Вероника кивнула; мать с неожиданной яростью взмахнула тряпкой.

Вероника почувствовал резкую боль, пронзающую щеку; девица пискнула, словно обиженный щенок.

- Я тоже была в той самой фирме, - медленно сказала мать. – Ну да, я тоже там сегодня была. – Она с испугом всматривалась в дочь. – Боже мой, как же мне было за тебя стыдно.

Раньше матери удалось прихватить Веронику на лжи только раз; та тогда ходила в лицей. Дорога из ресторана с суши на улице Мольера заняла у нее больше часа; когда она вернулась, стало совсем темно.

- Так поздно? – спросила мать с порога. – Почему мой ангелочек так поздно? – Она поцеловала дочь в щеку, Вероника, скривившись, отвернула голову. – Где ты была, дорогая?

А она не приготовила для такого случая ничего, что звучало бы правдоподобно.

- Я была… - тихо пробормотала Вероника, - на кружке… по интересам.

Мать неожиданно остановилась.

- В кружке? По интересам? – удостоверилась она.

- Ну да, - с неким запозданием подтвердила Вероника. – Чтобы познакомится… с какими-нибудь людьми из школы…

- В кружке по интересам. – Мать покачала головой.

- Ну да, - с вызовом заявила Вероника. – А-а-а… а что? Ты что, не хочешь, чтобы я нашла каких-нибудь друзей? Чувствуешь для себя угрозу? –спросила девица с издевкой.

- В кружке по интересам, - задумалась мать. – Кто бы мог подумать… Звонила Зося. - Вероника почувствовала, как колени делаются ватными. – Очень возмущенная. Вроде как ты пыталась вытянуть из нее какие-то деньги. Ох, - прибавила, - она уже раньше звонила. Бедная девушка. И совершенно не знала, что делать. Ты звонишь ей и…

Замолчала, через какое-то время подняла на Веронику умоляющий взгляд.

- Вероника, - шепнула она. – Зачем? Ведь… никто ведь от тебя ничего не требует. Только лишь того, чтобы… чтобы ты просто жила. – Губы матери искривились. – Вероника, прошу тебя…

Просто жить. Ходить с девчонками в кино, гулять с парнем, с которым недавно познакомилась; в каникулы ездить по свету, поглощая его; забивать в себя иностранные языки. Не самая лучшая идея, но и не самая худшая.

- Правда, - прошептала мать. – Честно… ничего больше я от тебя не хочу.

Вероника насупилась. Почему ничего больше? На полочке над ее кроватью дремали тома "Гарри Поттера", серии "Суперкрошек" на дубовых видеокассетах: с их заданиями по спасению мира она наверняка бы справилась.

- Да, и еще одно, - промурлыкала мать, прижимая дочь к себе. – Почему ты ничего не сказала про то собрание в школе? – Вероника почувствовала себя совершенно паршиво. – Ой, девушка! Нельзя быть такой рассеянной!

- Про собрание… - повторила Вероника, - отваливаясь от теплого тела матери.

- Про собрание! – Мать опустилась на колени, чтобы развязать шнурки на обуви Вероники. – По вопросу экскурсии в Англию. – Она улыбнулась. – Да, - произнесла она, сжимая пальцами шнурок "адидаса" Вероники, - повезло твоим одноклассникам, что туда поедут.

Собрание по вопросу поездки в Англию было объявлено на четверг; когда Вероника вернулась из школы, мать к нему уже готовилась. Она воспользовалась дезодорантом "Рексона": а чем будут пахнуть другие мамы? Кристиной Агильерой? Кайли Миноуг? Холли Берри?

- Ага, ты пришла! – обрадовалась мать. – Ты конверта, кстати, не видела?

- Конверта? – удивилась Вероника.

- Да… - думая о чем-то другом, буркнула мать. – Там разные листовки… Про уборку. На тех ведь снобах с Урсынова мир ведь не кончается! Ага, вот он! – Листочки рассыпались; Вероника осторожно подняла одну. Помимо несколько хвастливых фраз и цены (60 злотых/час; мать сделала ставку на простейший расчет, оценив по злотому каждую минуту собственной жизни), на листовке имелась еще и фотография. Мать: в фартуке, со шваброй. Широкая улыбка: вот в чем я реализую себя; эта работа приносит мне настоящее удовлетворение.

- Мама… - Вероника была в шоке. – Мама… ты не можешь… этого сделать…

- Что? – мать застыла на месте. – Вероника, да что ты такое говоришь? Слушай. Теперь все будет хорошо. – Она похлопала дочь по спине. Найду каких-нибудь нерях, грязнуль! Все будет хорошо, - с уверенностью в голосе повторила она. – Будет.

"Будет хорошо": вернувшись домой, мать гордо сообщила, что ей удалось раздать все листовки. Ну ладно, не все, часть из них она попросту разбросала по коридорам лицея. Вероника колыхалась вперед и назад на табурете. Раз нет опоры, значит скоро грохнется; и будет больно. С собрания мать принесла распечатку расписания поездки, чтобы можно было узнать, что посетит Наталья с девочками. Да, еще одно: она предложила другим родителям, что раз ее доця в Англию не едет, то для путешествующей детворы она могла бы приготовить небольшой путеводитель; и это был бы ее вклад.

- Так вот что тебе больно, так? – крикнула Вероника. – Что я хотела иметь какую-то жизнь, а?

Небольшие, подвешенные над шкафчиками зеркала отражали голову матери, непокорные курчавые волосы Вероники; линию бровей в перспективном сокращении, контуры носов и выступающие подбородки. Прихожая была небольшой; впрочем, в этом доме все квартиры выглядели одинаково. Сорок квадратных метров: исследования наших историков показывают, что, как правило, на них проживало по несколько человек, какие-то семьи, дети, собаки; только они молчат о том, что обитатели могли делать в их склепанных из пустотелого кирпича стенах. Радоваться жизни? Уже сам факт, что все они размещались на этом небольшом пространстве, был достоин сожаления.

- Я была в твоей фирме, - прошептала мать. – В которую тебя приняли!... – Ее зрачки: черные угольки, переполненные укором и слезами. – Ты же так сказала мне, любовь моя!

- Скааааазааааалааа чтоооо теееебяаааа приииняааалииии! – смеялась Вероника. - Скааазааааалаааа! А ты что там делала? Делать нечего? Отвечай! – Мать спрятала лицо в ладонях. – У тебя столько свободного времени, что ты туда поперлась?

- Вероникушка… Вероникусь…

- Что, шатаешься от нехрен делать, бомжиха? – кричала Вероника; мать, тихо постанывая, улеглась на пол. Полы ее халата разошлись. Вероника глядела на ее заросшую вагину. Это я оттуда вышла? Оттуда ли я родом?

- Я была на твоей работе, - тихо оправдывалась мать. – И разговаривала с теми ужасными людьми. Та женщина по рекрутингу показала твое СиВи… наше СиВи! Так ведь там сплошной обман…

- А ты что там делала? Ну? Меня проверяла? Что, мамочка, меня проверяла?

- Они смеялись надо мной. Устроили надо мной целый спектакль…

- Что ты там делала! – перебила ее Вероника. – Я спрашиваю, меня проверяла? Да ты вообще знаешь, кто я такая?!

- Я… - объяснялась мать. – Я просто хотела тебе кое-что передать.

Идя в школу на следующее утро после собрания, Вероника не знала, на что надеяться. Проливные дожди прекратились; плотная морось обмывала бетонные жилые комплексы на границе Бемова и Белян. Пульсация луж; плеск дождевых капель; в раздевалке было жарко и душно.

- О, Вероника! – обрадовалась Наталья; ее подружки обменялись серьезными взглядами. – Вероника, давай сюда! – Та недоверчиво подошла к группке девушек-подростков. – Слушай, тут такая тема, - сообщила Наталья. – Мои родители выехали, вечером я устраиваю сходку. И я пригласила самых классных ребят! – захихикала она. – Так что, придешь? Ну скажи, что придешь!

И она даже нетерпеливо затопала, словно тут же собиралась намочить трусики.

Родители Натальи проживали на последнем этаже старого каменного дома у площади Вильсона; вид, открывающийся из окон их салона, был по-настоящему импозантным. Этим осенним вечером Варшава была удивительно красивым городом: освещенные контуры Дворца Культуры, Варшавского Финансового Центра, молочно-белое освещение Швентокшыского моста – можно подумать, что это вовсе даже и не Польша.

Перед вечеринкой Вероника решила заскочить в магазин Rossman на Жолибоже; когда никто не мог увидеть, она обрызгала себя пробными духами Versace The Dreamer. Она не знала, следовало ли покупать спиртное – мать никогда не пила. Во время походов в "Ашан" она только печально поглядывала на отдел "Вина и сыры", после чего покупала Веронике какие-нибудь сладости. В конце концов, в гастрономе МиниЕвропа Вероника решилась купить небольшую бутылку водки ("Желудочная Горькая"), а еще через десять минут нажала на кнопку еще довоенного звонка.

Наталья открыла практически сразу же; на ней было короткое платье, маленькое черное; в руке у нее был бокал с белым вином.

- О, вот и ты! – приветствовала она Веронику. – А мы уже побаивались, что ты не придешь. Проходи… Нет, обувь не снимай! Завтра… завтра кто-нибудь уберет. Только не гаси бычки об пол…

Большинство участников вечеринки собралось в салоне: теплом, наполненном книгами помещении, украшенном написанными маслом копиями известных картин. Девчонки из класса помахали Веронике, приглашая в свой кружок; та ответила неуверенной улыбкой. Кружа между кожаными диванами и дубовыми книжными шкафами, она увидела невысокого, полноватого парня в черной футболке с надписью "NoLogo". Это был Юлек, школьный гей и интеллектуал; заметив Веронику, он фыркнул и вернулся к обзору собранной на полках литературы. Все выглядели по-настоящему элегантно: взрослые, залитые золотисто-медовым полумраком, на толстом кашмирском ковре. Ребята в расстегнутых на одну пуговку больше, чем следовало бы, рубашках из-под полуприкрытых век следили за тем, как их шестнадцатилетние одноклассницы движутся искушающим образом, по-кошачьи. На обитых натянутой зеленой кожей креслах парочки уже лапались, ласкали друг друга: большинство из них, наверняка, уже засчитало первый секс, спокойный и дошедший до экстаза.. Комната была наполнена дымом кальяна: запах черешни, ванили и вишни. Некоторые беседовали о том, что скоро уже можно будет выехать на лыжи; другие расспрашивали о том, что стоит посмотреть в кино, а может и в театре. Затягивающаяся сигаретой марки "Djarum" девушка рекомендовала "Мадам Баттерфляй" в постановке Трелиньского. Еще недавно она сидела в ложе, а потом с дедушкой и бабушкой отправилась в замечательную французскую забегаловку: самые лучшие лобстеры к востоку от Сен-Барта. А интересно, в какой школе лучше всего начать изучение китайского? Вероника несмело потянула водки; образ прямоугольной комнаты размывался. Из стоявших по углам колонок сочилась сонная, спокойная песня со свистнутого у родителей Наталии диска:

I smile when I’m angry.

I cheat and I lie.

I do what I have to do

To get by.

But I know what is wrong,

And I know what is right.

And I’d die for the truth.

In My Secret Life[18].

Вероника сделала очередной глоток водки; она совершенно не знала, что с собой делать. Было ошибкой прийти сюда, подумала она; но нужно выдержать еще несколько часов. И она решила начать колыхаться в ритм затихающей музыки; вытянула перед собой руки, начала подрыгиваться. Она закрыла глаза; только через несколько минут до нее дошло, что песня уже закончилась, что после нее стала играть следующая. В салоне зажгли свет, все глядели на Веронику; от изумления та споткнулась и разлила водку прямо на лица лижущейся парочки. У этих двоих было сильное желание продолжения их сюси-пуси и пуловеры с логотипом Lacoste: все карманные расходы Вероники за два года.

- Ты, бля, смотри, курва, куда прешь! – заорал парень, смахивая с лица спиртное. Его девушка нервно сосала пальцы, похоже, в этом деле у нее уже был приличный опыт.

- Извините... – промямлила Вероника.

- Алло… Все в порядке? – в салон забежала Наталья, держа за руку высокого парня в очках марки Ray-Ban; на его щетинистой щеке был виден след губной помады, сам же он подмигивал коллегам, движениями пальцев изображающим сексуальный контакт. – Ой-ой… - озабоченно всплеснула она руками. – Вероня… облилась…

Мисс мокрая майка появилась неожиданно рано.

- Я уже лучше пойду, - решительно заявила Вероника.

Наталья вытаращила на нее глаза.

- Нет! Нет! – очень громко возразила она. – И речи нет! Ты остаешься здесь! Жизнь ведь затем нужна, чтобы мы могли замечательно развлекаться. Впрочем, - неожиданно прибавила она, - у нас тут для тебя имеется сюрприз. – Она сделала жест пальцем, и одна из девиц в платье из Jackpot принесла большой синий мусорный пакет. Неужто его ей натянут на голову? Задушат ее? – У нас ведь имеется сюрприз для Вероники, правда? – Вероника почувствовала, как кто-то хватает ее сзади за руки и начала вырываться. – Да не бойся ты, - шепнула Наталья; кто-то еще завязал Веронике глаза; девица вырывалась, как норовистая кобылка. Чьи-то гибкие пальцы расстегнули на ней блузку – бзык! Веронике сделалось холодно; на ней уже не было ни блузки, ни брюк; и еще стянули носки. Неожиданно ее покрыла мягкая ткань; кто-то надел на нее какую-то обувь. – Тадааам!!! – крикнула Наталья, и шелковая повязка с глаз исчезла.

Все аплодировали; Вероника глянула в стоящее поперек салона зеркало.

- Ты выглядишь круче всех! – оценила Наталья.

Сейчас на Веронике было короткое красное платье; девушка невольно начала исследовать его ладонями в поисках дырок, торчащих ниток; только ничего подобного не обнаружилось. Ноги? Почему ей так удобно? Легенькие замшевые шпильки, открытые на кончиках; желтые ногти на ногах выглядели гротескно. Браво! Браво! Цимес! Обалдеть!

- Тебе нравится? – дрожащим голосом спросила Наталья. – Это платье мы купили специально для тебя. Ну, покажись!

Вероника начала выгибаться и выпячивать разные части тела; некоторые из глядевших прятали лица в ладонях, сдерживая смех. Меня раздели, мелькнуло в голове; все видели меня: меня унизили.

- А теперь пошли в мой гардероб! – скомандовала Наталья. – Мы тебя подкрасим, и вы увидите, какая наша Вероника на самом деле!. – Она подтолкнула Веронику. Та старалась переступать с каблука на каблук. Не удалось, девчонка полетела лицом прямо в пол. Она услышала какие-то крики, призывы. У нее кружилась голова, выпитая водка булькала в желудке, и через пару секунд она вырвала его содержимое в виде длинного коричнево-рыжего хвоста блевотины. Нет ли там остатков обеденных голубцов? А может, удастся убедить всех, что это самые лучшие во всей Варшаве суши, что это маффины из CoffeeHeaven? Там она была с мамой. Они сидели вдвоем, как подруги!

Аплодисменты смолкли.

- Блин, и это должна была быть благодарность?! – воскликнул кто-то.

Тишина. Вероника начала тихонечко отползать в сторону дверей; ей хотелось как можно скорее удрать отсюда, а если и вернуться, то когда-нибудь, никем не узнанной.

- Останься! – крикнула Наталья. – Наши родители сбросились на это платье для тебя!

А Вероника уже сбегала по лестнице; левый каблук сломался очень быстро. На какой-то из площадок девушка упала, втиснулась в пыльный уголок; ей совершенно не хотелось выглядеть красивее других. За окошком лестницы центр крупного города сиял ярким светом, манил жизнью: такой, что протекает в каком-то ином месте.

- Вероника! – испробовала последнюю попытку Наталья; ее голос терялся в улитке лестницы. – Честное слово, не надо брать в голову!

- Спасибо тебе! – медленно произнесла Вероника. Голос Натальи затихал. Вероника еще успела услышать, что ей и вправду не нужно будет убирать; на утро они уже заказали ту уборщицу, что разбросала объявления по школе; то есть – ее маму. Она придет утром.

- Ты проверяла меня! – прошипела Вероника, подталкивая отступающую от нее на согнутых ногах мать. – Так что думай теперь. Проверяла, значит? Посчитала, что мне нельзя доверять?

- Дорогая… - тихо прошептала мать. Ягодицами она начала отираться о стиральную машину; случайно нажала на кнопку POWER, и через несколько секунд санузел заполнил звук забора воды; литр, второй; а все по ошибке. – Веронюся…

- Или ты хотела, чтобы все надо мной там, на работе, посмеялись? Чтобы я не могла зарабатывать на себя?

Мать с трудом захватывала воздух. Может она сейчас извинится передо мной, подумала Вероника. Может все закончится и хорошо, а мы пойдем и пообедаем?

- Это ведь я дала тебе все! – крикнула мать.

Она разнылась. А может и удастся, подумала Вероника: возможно, я еще подою эту ноющую корову. Ведь у нее когда-то была аллергия на ее молоко?

- Ну что, дошло уже до тебя? Что мне было бы лучше без тебя?

Произнеся эти жестокие слова, Вероника нежно приблизилась к матери и стала гладить ей лицо.

- Неееет… - простонала та. – Неее-ееет…

- Ну все, мамочка… - кончиком пальца она погладила мать по покрасневшей щеке… - Ну все, мамочка…

- Неееет, - перебила ее мать. – Было бы… тебе было бы лучше без меня? Без меня, так? Но ведь… ведь у тебя нет той работы, зарплаты… ведь нету, - шептала мать.

- Мама, - проурчала Вероника. – Все уже хорошо. Ужин приготовишь?...

- А я как раз хотела тебе сообщить… поделиться с тобой… сказать тебе… - бормотала мать. – Я в больнице была… И вовсе не от нечего делать… Совсем не просто так…

Если говорить про место на кладбище, прибавила мать потом, Веронике нечего беспокоиться. "Я ужасно извиняюсь… но тут эти средства нужно было внести…". Ели они молча: бутерброды со свиной ветчиной и половинкой помидора. "Возьми, тебе нужно расти". После продажи той квартиры осталось тридцать тысяч злотых; похоже, мать поставила на инвестицию в недвижимость. Пользование в течение ста лет; Вероника была поражена тем, что это, несмотря ни на что, так дешево. Имеются резиденции, виллы, апартаменты, контейнеры, социальные жилища; а есть и могилы. Как оказалось, мать целый век сможет полежать за небольшие деньги; словно бы у нее имелся собственный кусочек планеты, к которому, непонятно почему, никто побогаче, не может иметь доступа.

11

Среди жалоб на возможности, предлагаемые подглядывающим сервисом Фабула, чаще всего появляется претензия относительно того, что камеры неподвижны. Любая из львиного количества сцен брала начало в одной, стоящей напротив линзы точке, но потом продолжалась в передачах из других помещений, других интерьеров. Хотя еще мгновение назад перед камерой разыгрывалась неплохая такая драмочка, настоящий геологический переворот, и во – неподвижный объектив регистрировал брошенные интерьеры: разворошенные диваны, развеваемые ветерком занавески, полы, которые только что отражали чьи-то неуверенные шаги. Все счастье в том, что подглядывающие очень быстро пришли к выводу, что то, как выглядит кульминация какой угодно истории по сути своей не важно: ибо она точно так же могла выглядеть совершенно иначе.

Телефонный номер родителей Беаты Виктор получил от ее бывшей соседки по комнате. Та предупредила, что это стационарный телефон: "ужасно", - так она это выразила, "что люди все еще живут в деревне, вместо того, чтобы переехать в Варшаву, найти работу в какой-нибудь корпорации". Она же посоветовала, чтобы Виктор был поосторожнее: они ведь могут быть гомофобами или кем-то в таком стиле. Он не спросил, сообщала ли она им про аварию, про кому; подозревая, что нет. То есть, ему пришло в голову, что он будет первым лицом, которая представит этим двоим информацию, что их дочка может вообще никогда не проснуться, что, и такое тоже было возможным, они никогда уже с ней не поговорят. Вообще-то, если говорить формально, они были ее родителями, так что их должны были предупредить еще две недели назад; но, как видно, это знание, безжалостное и успокоительное, им попросту не была предназначена.

Голос отца Беаты был на удивление тихим:

- То есть… она в больнице лежит.

- Да, - подтвердил Виктор. – Только неизвестно, не придется ли ей ее покинуть.

- То есть, выйти из больницы? – спросил мужчина с надеждой. – Вернуться на работу, так?

Работа. Виктор предполагал, что Беату выгнали уже в первый день ее отсутствия, сотрудник, позволяющий себе провалиться в кому, это плохой бизнес-партнер.

- Не до конца, - сообщил он. Речь идет о страховке. Что у нее нет медицинского полиса…

- Нет полиса? – удивился отец Беаты. – А как с работой? Нам она говорила, - поспешно прибавил он, - что у нее имеется все, что необходимо. Что именно потому она и может высылать нам деньги.

- Высылать деньги? – удивился Виктор.

- Да, деньги, - спокойным тоном подтвердил мужчина. – А что? Вы ничего не знаете? Беата платила нам ежемесячно, чтобы мы не приезжали в Варшаву. Немного, но все-таки… - сообщил он таким голосом, словно бы считал эту сделку замечательной.

- Она платила вам, чтобы вы не приезжали? – не мог отойти от изумления Виктор.

- Ну да, - подтвердил отец Беаты. – Так, ну вы понимаете… Возможно вы и не заметили, но она… - Наверное он хотел сказать: "она немного нас стыдилась"; но, в конце концов, произнес: - Возможно вы и не знаете, кто мы такие.

Виктор молчал, стирая пальцем пыль с кухонного шкафчика.

- По мне, - сказал наконец мужчина, - по мне, так я думаю, что, конечно же, мы вам очень благодарны за сообщение, но… у нас уже нет на все это сил. Думаю, так вы должны все это взять, ну вы понимаете, на себя.

Перед тем, как окончательно повесить трубку, отец Беаты загадочно заявил, что Виктор должен радоваться, что он обязан быть горд. По сути своей, он был прав; через два десятка лет камеры портала Фабула показали в качестве HD, что очень немногим дается подобного рода шанс: проявить себя, доказать чего-то самому себе. Всю жизнь можно дрейфовать по поверхности убегающих дней, находиться в вечной уверенности, будто бы ты серость, другими словами, что ты личность подлая: а тут вдруг такая вот оказия.

- Знаете, - сказал отец Беаты под самый конец, - я надеюсь на то, что те переводы от Бети, что они не кончатся…

Шанс на пожертвование: сидя за кухонным столом, Виктор припомнил дату своего восемнадцатого дня рождения. Перед устроенным в квартире родителей приемом он решил отправиться в пункт сдачи крови. Когда игла гладенько вошла в его вену, парень с печалью подумал, что до восемнадцати ему не удалось потерять девственности; что именно это, эта вот сдача крови, был единственным взрослым поступком, доступным его бледному телу. Вся церемония прошла, как следует; несколько минут он еще посидел в кресле, всматриваясь в вишневого цвета жидкость, булькающую в пакетах из толстого пластика.

- Еще чего-то хочешь? – спросила уродливая медсестра, глядя на парня с отвращением. Он отрицательно покачал головой. – Ну, тогда чего ты здесь торчишь?

Когда несколькими часами позднее приглашенные на восемнадцатилетие знакомые – ах, ведь то были времена, когда у него имелись знакомые – спросили, а на кой ляд он это сделал, Виктор не мог найти ответа. Родительская квартира гремела оглушительным электро; все были слегка под дымком и под кайфом, некоторые девчонки закрылись в комнатах в компании больших, сильных парней. Мир искушал, наполненный возможностями, он открывался, словно лепестки цветка. Одна сексуально выглядящая рыжеволосая попочка по имени Алиция даже спросила, не считает ли он, случаем, свое поведение жалким. На ней была коротенькая черная юбочка, на ногах шпильки, явно захваченные на время у элегантной мамаши; декольте было опущено так, что потные лицеисты могли в него заглядывать, после чего играться с Дуней Кулаковой. Вне всякого сомнения, тем вечером она хотела отправиться с кем-нибудь в кровать, позволить кому-нибудь себя трахнуть. Семнадцатилетние понимают, что период отрочества чрезвычайно короток; их тело никогда уже не будет первой свежести, высшего сорта; но они желают почувствовать себя свободными, #yolo[19].

- Жалким? – глянул на нее Виктор собачьим взглядом.

- Ну, знаешь, - глянула девица на него с совершенно не отработанным превосходством. – Ты не должен делаться слабым. Придется побороться. В конце концов: ты же мужчина… - насмешливо заметила она и отошла. Кто-то из возбужденных парней сообщил Виктору, что девочка ищет новых впечатлений, что любит пробовать; короче говоря, что дает даже в задницу. И что сделать, чтобы ее эксплуатнуть? Уничтожить конкурента так, чтобы все это видели.

Незапланированный и принудительный отпуск закончился. Утром понедельника Виктор тупо глядел на ящики, притащенные из квартиры на Таргувке; в конце концов, он решил их не расклеивать. Началась жара дней поздней весны, грозы: бледное солнце просвечивало из-за смолистых туч. Виктор уселся за компьютер: Ютьюб, Фейсбук, интернет-издание "Факта". Свободное время он мог использовать на изучение какого-нибудь иностранного языка; он же просиживал, читая истории, случившиеся с другими, взрослыми пользователями Интернета: муж Анны, креативного директора, пьяным завалился на свадьбу свекрови; сантехник Владислав не мог признаться жене, что у него рак; флористка Эльжбета утаила перед близкими, что тратит на тряпки просто астрономические суммы. То же самое могло бы случиться с каждым: количество возможных для проживания на этой земле существований ограничено.

На следующий день он проснулся еще до семи; при этом он размышлял над тем, а не попробовать ли снова заснуть, чтобы вылезти из койки только около полудня. В открытое окно в комнату вползал сухой, нагретый воздух; под одеялом ему было определенно жарко. Глянув на телефон, Виктор увидел красно-белый восклицательный знак, напоминающий: именно сегодня, уже сегодня день рождения Беаты.

За последний год он сделал Беате много подарков, которые ему самому казались подарками от взрослого мужчины: парфюмерия из Rossman, бижутерия из Allegro. Типы в его возрасте, с минимальными финансовыми возможностями, как правило, в качестве подарка для своих партнерш пекут шоколадное печенье, чтобы потом делать аллюзии к этому шоколаду. Понятное дело, что это жалкие подарки; женщины, особенно молодые, отличаются жадностью; все они хитрые лисички. Отец научил Виктора не верить кому-то такому, кто истекает кровью в течение пяти дней и не умирает.

Неизвестно почему, но в тот день он заблудился в больнице; совершенно неожиданно попав в детское отделение. По коридорам кружило дофига внимательных медсестер. Долгое время Виктор блуждал по темно-серым вестибюлям: все здесь казалось ему пыльным и серым. Перегоревшие лампы не давали света, и только когда он попал в послеродовое отделение, мрак куда-то уступил. Но как раз отсюда детей, которые только-только появились на свет, забирали, чтобы они очутились в темноте: в пыли и каких-то развалинах.

Наконец-то он попал в палату коматозников. Но кровати Беаты там не было; войдя в небольшое помещение, Виктор задержал дыхание. Неужели все-таки?... Когда? Что он тогда делал?

- Вы ищете ту пани, что лежала в углу? – спросила у Виктора женщина, сидящая у кровати пожилой дамы. – Буквально только что здесь была какая-то пара. Ее вывезли.

- Вывезли? – удивился Виктор. – И какая пара? И куда?

- Этого я не знаю.

Женщина покачала плечами и погладила ладонь спящей в коме.

Минут двадцать Виктор бегал по больнице; никто не предложил ему помощи. Наконец - удалось: кровать, подвижный манеж, стояла возле выхода из клиники, ежесекундно освещаясь пятном горячего света. Яркие, успокаивающие рефлексы лениво проползали по лицу Беаты; Виктор осторожно коснулся ее пухлой щеки. Беата родилась двадцать четыре года назад: на этом свете она прожила двести восемьдесят восемь месяцев; восемь тысяч семьсот шестьдесят дней, двести десять тысяч и двести сорок часов; двенадцать миллионов шестьсот четырнадцать тысяч и четыреста минут; семьсот пятьдесят шесть миллионов восемьсот шестьдесят четыре тысячи секунд. Большую часть из этого времени она провела, задумываясь над тем, а что делать с днями, которые ей остались. После получения диплома по специальности "управление", величайшей ее мечтой была работа в Ernst&Young; что же касается личной жизни, она собиралась попросту быть безупречной домохозяйкой, тушить тефтели и часто брать в рот. Она связалась с молодым человеком, любимой развлечением которого было мастурбировать перед фотографиями Селены Гомес; она никогда не была в Париже, Токио или на Сейшелах; не познакомилась с Кеньи Уэстом, Мадонной, Ким Джонг Уном. Жрать, срать и спать; на что она рассчитывала, выполняя эти неспешные церемонии? Похоже было на то, подумал Виктор, что она, попросту, не была призвана, чтобы насытиться на этом изысканном пиру, называемом жизнью. В таком случае, для чего она была нужна? Разве что для работы: ну да, работа звучит не так уже и паршиво. Беата: работник. Работник: instrumentum vocale.

- Прошу прощения… Виктор резко повернулся; голос принадлежал низкому, полноватому мужчине в футболке баскетбольного клуба Chicago Bulls и в бермудах с надписью "Bomber". – Вы… вы ведь Виктор, правда? Мы по телефону говорили, вы наверное не помните…

- Ах! – Виктор покраснел. – А вы, вы – отец, так?

Мужчина печально кивнул, от него сильно несло потом, гниющей мужественностью.

- Так, так! – В разговор включилась приземистая тетушка; бюст у нее был чудовищный в объеме и обвислый. – Это отец, - сообщила она, - я – мать, а пан – любовничек. Короче, пан уже знает, кто мы такие? А вот здесь, - указала она на койку, - лежит Беата, святая. Семья в сборе.

Она с гордостью глянула на Виктора.

- Ну, не сосем… - робко вмешался мужчина. – Мы ожидаем ваших родителей…

- Ты гляди, мозги не до конца прогнили, что помнишь, - женщина, смеясь, похлопала его по спине. – Ожидаем, это правда, - согласилась она. – У вас в этой Варшаве, что, мобилок нет? Пришлось позвонить в вашу фирму, чтобы нам дали номер, - сообщила она, а Виктору сделалось плохо. Кому позвонили? Его родителям? Пану Эдеку? Неужто Беата сообщила им, где он работает? Неужто большие, взрослые люди не влепят ему за это хорошего шалабана?

- Но… - промямлил Виктор, - что, собственно, вы хотите сделать с, с…

- С нашей доченькой? – перебила его женщина. – Как это что? Забрать ее из этого… из этого, я вас прошу, ада! – Лучшего определения она явно не могла найти. – Мы разговаривали с ординаторшей, она хотела каких-то денег…

- Вы не понимаете, - с отчаянием в голосе произнес Виктор. – Это страховой полис…

- Ты не умничай, - погасила его женщина. – Не умничай, молодой, а то не вырастешь. Об этом мы поговорим с твоими родителями. О… А это, случаем, не эта вот пара? Такая симпатичная! Милая такая парочка, ну прямо как с картинки. Эй, а может ты ответишь, когда тебя спрашивают? – Женщина легонько стукнула Виктора по голове. – Э-эй! – завопила она. – Да подойдите же сюда! - Когда же изумленные родители Виктора подошли к этому странному трио, женщина, не колеблясь, бросила им: - Что, в этой вашей столице так зарылись в бумажках, что слух испортился? А?

Выяснение всей ситуации заняло у приземистой женщины несколько минут. Родители Виктора предлагали по этому делу беседу, возможно даже диалог, плюрализм и консенсус; протестовать они стали только тогда, когда сельская предложила всю историю сделать достоянием общественности."Наше жилище", - робко отозвалась мама Виктора, - "когда-то было в "Доме и Интерьере", и нам бы не хотелось, чтобы нас со всем этим ассоциировали, вы понимаете?...". Но это отцу досталась задача пояснить родителям Беаты, что, возможно, они и разбираются в почвах и скотине, вполне возможно, что в зерновых, но уж, наверняка, не в системах страхования, не в настоящей жизни.

- Дорогой, - мать оттащила Виктора в сторону. – Пошли, нам надо поговорить. Сынок, - простонала она. – Сынок, что это за ужасные люди?

- Родители… это родители…

- Но зачем, зачем ты им сообщил? – заломила руки мать. – Слушай, может, они и ее родители, в это я не вникаю, но… Но зачем ты подставил нас на встречу с этими… гадкими людьми? Ты видел, какая футболка у этого типа? И волосатые подмышки? А ведь сколько есть блогов, посвященных стилю, ну да… блогосфера. – Она покачала головой с явным неодобрением. Виктор молчал. - Впрочем, - набралась смелости мать, - вот ты и имеешь то, чего хотел. Посадил себе на шею эту бабу… ну и вот. Теперь тебя используют.

- Используют? – удивился Виктор.

По стене переместились тени врачей, бегущих в операционную; они спешили и покрикивали.

- А ты что думал? Используют. Это же сельские, фашисты, антисемиты… хулиганы. Никаких высших желаний. Ты обязан быть осторожным!...

- Они ни к чему не могут меня вынудить, - выпалил Виктор.

Мать с явным облегчением выдохнула.

- Вот именно! – констатировала она. – Как раз ничего и не должен, - обрадовалась она. – Ну а этот страховой полис! Ясно ведь, раз кто не платит, то случается чего-то нехорошее. – Мать покачала головой. – Виктор, ты слушай! Быть может, та ее кома - это тебе знак, знак от Господа нашего Иисуса, а? Ты посмотри на е родителей; ты погляди, кто ее сотворил!

В совершеннейшем волнении, она оперлась о стену. Оглянувшись, Виктор краем уха услышал, как его отец рассказывает родителям Беаты анекдоты про баночки; похоже, ему хотелось разрядить атмосферу.

- Ну, - с улыбкой заявила женщина-ординатор отделения коматозников. – Вижу, что вам удалось как-то прийти со всем этим к какой-то договоренности. Понадобилось какое-то время, - оскалилась она, - но, думаю, оно того стоило.

Родители Беаты удовлетворенно стали кивать. Они сообщили Виктору, что раньше их пугали какими-то обязательствами, чем-то подобным; но все это лишь потому, что он сам все так запутал. А ведь дело простенькое, как дважды два: Беату необходимо отсюда выписать, потому что здесь, попросту, это не место для нее.

- Хорошо, - сказала женщина-врач, складывая бумаги у себя на столе. – Прежде всего, прошу не нервничать. Сейчас я найду документик…

- И что теперь? – подумал Виктор. Передвижной манеж Беаты стоял перед дверью кабинета. Что ее родители собираются с этой кроватью сделать? Прогуляться по Варшаве, сесть в поезд? Разве не нужно приобрести дополнительные билеты на негабаритный багаж?

- И счетец за лечение до нынешнего дня. Прошу, - произнесла разрумянившаяся ординатор, вручая отцу Беаты бланк. – Это следует сразу же подписать, вот тут…

- Вообще-то, - отец Беаты почесал голову, - я думал, что… может, вы… - Он положил бланк перед Виктором. – Что мы можем обо всем этом знать…

- Вот именно, - обрадовалась женщина-врач. – Ну, пан Виктор. Быстренько. Как взрослый мужчина.

В то время, как счетец за предыдущее лечение требовал только краткой подписи с инициалами, сам бланк выписки был длинным: женщина-врач барабанила пальцами по столешнице. Под некоторыми строками имелось указание: "(ненужное зачеркнуть)". Виктор с изумлением констатировал, что помнит данные, приписанные Беате, даже номер PESEL[20]; кто знает, может, любовь в этом и заключается? "Причины выписки": здесь он не мог написать "у меня нет денег"; это было такое дело, о котором не следовало всех извещать. Тогда – что-то другое?

В конце концов, Виктор накалякал несколько нечетких значков, отработанным образом размашисто подписался, и его внимание снова привлекло указание "ненужное зачеркнуть". На сей раз оно не относилось к конкретному пункту; похоже было на то, что оно касалось целости выписки. Для начала он зачеркнул фамилию Беаты. Женщина-врач удивленно поглядела на него; несколько помявшись, он зачеркнул и собственную фамилию.

Часть вторая

В ПОДВЕШЕННОМ СОСТОЯНИИ

12

Два коренастых санитара прибыли рано утром: матово-серые ряды почтовых ящиков на лестничной клетке жилого дома выглядели так, будто разносчики рекламных листовок еще не успели их посетить. Несмотря на дуновения прохладного ветерка, внутри было душно: дорожки закрытого жилого комплекса парили смолой от мягкого асфальта. Лысоватые санитары хихикали перед полуоткрытой дверью кареты скорой помощи.

- Ну что, поможешь, пан? – с хитрым выражением лица спросил тот, что был повыше.

Виктор без особой охоты кивнул. Подъемник фургона не действовал, им пришлось хорошенько помучиться, чтобы вытащить инвалидную коляску. Виктор присел, чтобы схватить обтянутые тонкими покрышками колеса. "Тяжелая, блин!", - громко охнул один из лысых. "Поосторожнее!", - предупредил Виктора второй санитар, когда трубка капельницы зацепилась о край машины.

"Вот же тяжелая, блин!", - снова охнул санитар, когда им удалось загрузить коляску в лифт: зеркало на стене отражало полуоткрытые губы и высунувшийся мягкий язык Беаты. Ну, блин, тяжелое: это тело, эта жизнь, это все. "С коляской мы наверняка не поместимся", - весело отметил второй из санитаров. "Четвертый этаж, точно?", - удостоверился он, и Виктор подтвердил кивком. "Ладно, тогда кто быстрее!", - предложил санитар – и они оба, выпячивая мускулистые ягодицы, энергично помчались по узкой лестнице.

Когда Виктор вскарабкался наверх, коляска уже ожидала его там; один из мужчин катал ее то взад, то вперед. "Ну!", - сказал он Виктору. –Похоже, вы сильный мужик! Только поглядите, как спящая королева пускает на вас слюнки!". И он пару раз потрепал Беату по волосам.

- Двери! – агрессивно подгонял его второй.

Виктор вчера не успел убрать: несколько мокрых синих мусорных мешков блокировало вход в прихожую. Санитары обменялись взглядами.

- Ну что же… очень даже ничего квартирка, - оценил тот, что повыше. – Чес'слово! – прибавил он, внимательно осматриваясь. – Нет, правда, должен сказать, что вы тут неплохо все устроили. – Он просочился в гостиную. Кончиком пальца проверил фактуру одного из кресел. – Кожа! – сообщил он второму, не скрывая изумления. Виктор прикрыл глаза, крепко хватаясь за коляску. – Ну ладно, - в конце концов, бросил санитар. – Вы попробуете перекантовать девушку, а мы осмотрим санузел. И еще кухню!

Виктор покорно толкнул коляску в сторону спальни. Как пускает по нему слюнку спящая королевна: появлялся ли он в ее снах? Виктору, конечно, доставляла неподдельную радость мысль, что кто-то вдит его во сне; хотя сам он предпочел бы, чтобы подобные сны этот кто-то позабыл. Он попытался осторожно, медленно снять спящую с коляски и уложить ее на кровать. Беата вывалилась из его рук на пол. Воткнутые в ее руки иглы сломались; из трубки капельницы вырвался поток бесцветной жидкости.

Дверь спальни раздвинулась; один из санитаров с сомнением качал головой.

- Помогите мне… - умоляюще шепнул Виктор.

Выломанные обломки игл торчали в недвижимой, напухшей руке. Пижамка (попугайчики и слоники) бесстыдно подвернулась, и Виктор заметил, что в больнице на Беату не надели трусов.

- Да не беспокойтесь вы так, спешить нечего, - нехотя буркнул санитар, после чего умело переложил на кровать похожее на мешок с картошкой тело. – Блииин… - извлеченным из кармана шприцом он выискивал нужную вену. – Ага, вооот…

Он вонзил иглу; Виктор лишь широко раскрыл глаза.

- Ну вот, все и получилось, - заявил санитар. Он глянул на выставленные в спальне приборы: слишком громкое пикание измерителя пульса. – Сами купили? – заинтересовался он.

Виктор молчал.

- Все сам? – не мог надивиться санитар. – Но… вы хоть знаете, как этим всем пользоваться? Что это не игрушки? – Виктор изумленно повел взглядом по спальне; санитар захихикал. – Ну ладно, мы тут кончили, - сообщил он. – Удачи вам! – выкрикнул он, после чего громко расхохотался, словно только что рассказал замечательный анекдот.

Захлопнув двери за все еще хохочущими лысыми санитарами, Виктор потащился в спальню. "Удачи!". Он осторожно присел на краю кровати, стараясь не примять Беату. Когда-нибудь ему придется ее помыть, переодеть; вколоть в ее тело новые иглы, подключить другие растворы.

За последнюю неделю опухшее, розовое лицо Беаты исхудало. Волосы были липкими; погрузив в них пальцы, Виктор нащупал несколько набрякших фурункулов, твердых и наполненных гноем. Что он должен сделать? Может ли она его услышать: что говорит, как крутится по дому; придется ли отказаться от мастурбации в салоне, перебраться в сортир? Виктор попробовал сунуть палец в небольшое отверстие полуоткрытых губ: дыхание было горячим и кислым.

Дзынькнул домофон: раз, другой. Виктор хотел подняться, побежать, но он чувствовал себя прикованным к кровати, не мог пошевельнуться. Я задержан, внезапно подумалось ему: и без какого-либо алиби.

Домофон все звонил и звонил. Не было никаких сомнений: появилась единственная особа, ответившая на его объявление, размещенное несколько дней назад в Интернете.

Шастая по Нэту, благодаря недавно купленному компьютеру – предыдущий остался в квартире на Таргувке – просматривая совершенно случайные выражения из Википедии, Вероника наткнулась на одну интересную тему: что все болтающиеся в снах персонажи существуют на самом деле; все это отражения лиц когда-то замеченных спящими; это отражения статистов. Фыркнув, она закрыла программу Google Chrom, после чего тщательно набрала данный в объявлении номер.

- Я предлагаю, - с другой стороны отозвался замученный голос, - встретиться у меня, на квартире. Эта работа, уход… - начал было он. – Вы приедете, а я покажу: что и как.

Автобус, едущий в сторону Вилянова был просторным и прохладным; неожиданно до Вероники дошло, что статисты не действуют исключительно в снах. Лавочники, кассиры, сотрудники колл центров, уборщицы, пассажиры, толкались и мерзли в потоке запущенного на всю катушку кондиционера струе воздуха. На белизне открытых предплечий Вероника заметила гусиную кожицу. Статисты: а вот если бы эта бешеная кассирша сегодня решила не продавать чужих яблок? Если бы румяный парень лет двадцати сбросил свою гарнитуру в колл центре? А вот до этого усатого сантехника вдруг дошло, что у него нет ни малейшей охоты пробивать трубы под сливом? Имелась бы в мире сила крутиться и дальше? Автобус выехал на широкую равнину. Под низко подвешенным синим небом вздымались вихри нагретого песка; комплекс закрытых жилищ появлялся из ослепительных лучей летнего солнца.

Здесь дома были ниже, чем в комплексах крупнопанельной застройки: из дерева, натурального камня, с высокими, застекленными стенами; с покатыми крышами. Здесь на первых этажах размещались продовольственные магазины, прачечная, небольшой фитнесс-центр; вырастающие из зеленой, ровно подстриженной травки оросительные установки шумными, стаккатными очередями распыляли капельки воды. Найдя нужный дом, Вероника робко нажала на кнопку домофона; тот забурчал, а выглядывающий из-за пластиковых дверей портье подозрительно зыркнул на нее. Никто не открыл. Вероника попробовала во второй раз; пожилой усач уже начал приподниматься со своего стула. Это что, шутка такая? Двадцатью голами позднее, на сервисе Фабула были популярны шуточки над ищущими работы, их приглашали на встречи, которые никогда и не должны были состояться; просто так, чтобы крикнуть; "Обманули дурака на четыре кулака!", "Базинга!"[21].

После третьей попытки в динамике что-то зашумело; треск и писк…

- А у вас очень красивая квартира, - бросила Вероника, как только дверь открылась. Хозяин поглядел на нее с сомнением; на нем были тренировочные брюки и мятая рубашка. – Очень, очень красивая, - подчеркнула она, просочившись, хотя никто ее и не приглашал, в гостиную. Юольшая, прямоугольная комната с двумя креслами и диваном, без телевизора. – Вы это… сами обустраивали? – спросила девушка, не успев прикусить язык.

Данное предложение не требовало предоставления СиВи, никто не проверял, насколько богатое у нее воображение.

- Ну, в чем-то, - улыбнулся хозяин про себя.

Только через секунду до нее дошло, что, собственно говоря, никакой предмет мебели в гостиной, кроме двух кресел-близнецов, друг другу не соответствует. Краем глаза она глянула на застекленный шкаф с книгами в потертых суперобложках (серия: Биографии Великих Людей) и заметила плюшевую игрушку-талисман: дремлющего в углу полки бурого медвежонка с опущенной головкой.

- А здесь, наверное, приятно… жить, - заметила девушка.

- Да, это правда, очень приятно, - согласился хозяин. – Здесь хочется жить!... – прибавил он, а Вероника со сверхпрограммным энтузиазмом кивнула. – Ну ладно, - продолжил хозяин, - может, пройдем… Потому что она там… лежит.

- Естественно, - спешно согласилась Вероника.

Жирные черные волосы, высохшая кожа; женщину, лежавшую на обширной кровати, покрывала пижама в слониках и птичках. Дыхание спящей не было мерным: декольте пижам то вздымалось, то опадало, время от времени она еще и раскрывала рот. Пикание: пик-пик. Вероника удивленно поглядела на приборы, сунутые в угол кровати. В покрасневших ладонях торчало несколько игл. И это она, Вероника, должна все это обслуживать?

- Да, - неуверенно подтвердил хозяин. – Да, именно так. Вы знаете, как это делать?

Вероника отрицательно покачала головой. Если бы вы меня научили, тогда, может?...

- Ну да, научил, - протяжно повторил хозяин. – Ну естественно! – воскликнул он. – Если бы только… Ну, не знаю, инструкции по обслуживанию…

- Но вы же знаете, - быстро спросила Вероника, - что со всем этим… делают, так? Я имею в виду, все эти приборы…

- Нет, - перебил он ее. – Никто, - прибавил он через какое-то время, - никто никогда не подумал, что это все мне сможет когда-нибудь для чего-то пригодиться.

Размещая парой дней ранее на полутора десятках Интернет-порталах свое объявление, Виктор констатировал, что, собственно, никогда не кликал в расположенную под станицей иконку "трудоустройство работника"; он был ужасно удивлен числом необходимых для заполнения рубрик. Когда он сам заглядывал на подобного рода стороны, чтобы просмотреть предложения юридических канцелярий, агентств по public relations, рекламных контор – единственным его заданием было кликнуть в "Вышли СиВи", которое было заранее подготовлено. Виктор предполагал, что для работодателей портал предусматривал какие-то облегчения. Тем временем, все было иначе: нужно было не только самостоятельно сформулировать объявление, но и представить точное описание предполагаемого рабочего мета. Точное описание? А вот точное описание, милые мои, способно подвергаться изменениям: это зависит от чувства юмора работодателя, который может ожидать, что принятый им мастер на все руки будет день в день чистить помидоры, крутить сальто или пердеть по первому же требованию. Поначалу Виктор обдумывал выбор из перечня профессий "Услуги медсестры"; в конце концов решился на "Уход". В подрубриках можно было сформулировать еще более тщательное описание ("Уход за инвалидом", различные виды инвалидности: ручек там не хватает или мозгов; "Уход за ребенком", правда, здесь никто не писал, то ли это ребенок желанный или плод прокола), но явно не хватало "Ухода за больным в коматозном состоянии": как будто бы только он мог задумать столь идиотскую идею.

На другом портале необходимо было заполнить и рубрику "Вознаграждение"; когда же Виктор пытался ее пропустить, Интернет красным шрифтом посоветовал: "Впиши, сколько обязан заплатить за исполняемые услуги". "Обязан": плохое слово. Может, скорее: "хотел бы"?

Когда на следующий день Виктор залогинился на портале, его объявление просмотрело уже несколько тысяч человек. То есть, объявление прочитали несколько тысяч людей: прочитали его слова. И никто не позвонил? Поначалу он думал, что сообщил неверный телефонный номер или адрес электронной почты; да нет, все сходилось. В конце концов, принял единственное сообщение; и понятия не имел, что теперь делать.

- Простите… - шепнула Вероника. Подошвы ступней лежащей на кровати женщины были покрыты желтым эхинококкозом. – Поглядите… Но ведь это же не ваша вина, правда?

- Не понял, - промямлил Виктор.

- Я налью вам воды, - предложила девушка.

В кухне она нашла несколько чистых стаканов. Большая часть посуды, облепленной остатками еды (лазанья, канеллони, пицца), валялась в мойке.

- Да ничего не случилось, - успокоила она его; Виктор выдул стакан воды одним махом. – А вам еще налью. Вы… Вы ведь чувствуете себя виноватым, правда?

А тебе, блин, какое собачье дело? – должен был прозвучать ответ.

- Виноватым? – не слишком осознанно переспросил Виктор.

- Ну… - попыталась пояснить Вероника. – Ну… ну, вы понимаете, за ту кому.

При звуке слова "кома" Виктор снова отвел взгляд: на сей раз он всматривался в сидящей на коричневой полке медвежонка. Вероника же не знала, как ей объяснить.

- Потому что… если вы каким-то образом несете за это ответственность, ну, не знаю… - начала заикаться девушка. – То есть… наверняка какой-то несчастный случай…

- Несчастный случай, - неожиданно отозвался Виктор; в его глазах девушка заметила блеск. – К сожалению, моя вина. Моя вина! – И он успокоился. – Ну да… я… я тогда вел машину; у меня никакой машины нет! А ведь автомобиль для мужчины – это лучший приятель. Наилучший приятель, - промямлил он. – Мужчины. А у меня теперь его нет.

Вероника улыбнулась шире.

- Но… - прибавила она, забрасывая ногу на ногу. – Но ведь вы ухаживаете… С вашей стороны это очень… - прикусила она язык, не зная, каким словом воспользоваться. "Благородно": ну да, "благородно" вроде как казалось более всего подходящим; но и тяжеловатым во все своей возвышенности. – Это очень по-предприимательски, - произнесла Вероника наконец. Виктор откашлялся.

- Ну да. Только пускай пани не думает, будто бы я это так, в связи с… - не закончил. – Потому что мне за это тоже платят. Я тоже на этом зарабатываю.

Вероника тепло улыбнулась. Через грязное окно в квартиру попадало молочно-белое июльское солнышко, высоко повисшее над многоэтажными домами. Тот мир, мир перед появлением сервиса Фабула, то был по-настоящему красивый мир: необыкновенно гармоничный, в котором все вещи, от наслаждения до страдания, что-то соединяло, что-то проникало, одно и то же самое: на всем можно было раскрутить маленький такой бизнес.

This is a game, this is a million dollar game; неделей ранее Виктор начал жалеть, что это так поздно до него дошло. Почерканный им документ следовало выбросить; тетка-ординатор с отвращением крутила головой. "В таком виде мы не можем это никому представить", - говорила она, и в ее голосе была слышна тока страха. Кто-то еще будет это осматривать?

- И на самом деле, знаешь что!... – в свою очередь рассерженно бросила мать Беаты. – Веди себя достойно! – громовым тоном укорила она его, когда он в очередной раз начал вписывать стройные буквы личных данных. - Я тут начинаю задумываться, а можем ли мы вообще доверить тебе эту опеку.

Виктор с изумлением поднял голову. Ему? Опеку?

- Вот только не тяните кота за хвост, - очень тепло посоветовала женщина-ординатор.

Через десять минут он расписался в нижней части формуляра; кто знает, а вдруг еще следовало там написать: "Дорогой… имя, тире…", раздавать автографы? Женщина-ординатор потребовала, чтобы он подтвердил подписью каждый пункт документа в одну страничку – это на тот случай, если бы Виктор пожелал воспользоваться каким-то путем отступления, планом В: так вот, чтобы не дать ему такого шанса. Закончив, Виктор уставился на собственные пальцы; ручка оставила на них пятнышки пасты, материальные доказательства.

- Так мы уже пойдем?! – спешно объявила мать Беаты. Виктор никак не отреагировал, когда она похлопала его по спине. – Вставай, быстро, - обратилась она к мужу, словно желая дать ему понять, что отсюда нужно как можно быстрее валить. Через мгновение дверь кабинета захлопнулась. Виктор всматривался в свои пальцы: грязь под ногтями.

- Что-то еще, пан Виктор? – умильным голосом спросила ординатор.

Виктор медленно сполз с обитого шершавой обивкой стула; ординатор, сплетя пальцы, игриво склонила голову. Закрывая дверь, Виктор старался не глядеть на нее: она же специально привстала за столом, чтобы помахать ему на прощание.

Больничный коридор был пустым и прохладным. Брошенная кровать Беаты стояла у входа в анестезиологическое отделение. А ведь она должна быть ближе, Беата должна ожидать под дверью кабинета; я обязан отвезти ее туда, сказал Виктор сам себе, и это, собственно, было единственной вещью, в которой он был уверен. Шел он медленно, еще медленнее подталкивал манеж на колесиках, и когда минут через десять ему удалось добрести до дверей кабинета, Виктор посчитал, что ему следует отдохнуть.

Несколько последующих часов – через какое-то время выходящее на больничный дворик окошко засветилось оранжевым светом от наружного фонаря – Виктор беспомощно ежился на пластиковой лавочке. По коридору не ходили ни пациенты, ни врачи, ни посетители; не было никого, кто мог бы заполнить для него эти растянутые часы ожидания. Ожидания чего? Когда уже стало хорошенько темно, и в коридоре, совершенно автоматически, загорелись молочно-белые прямоугольники ламп дневного света, Виктор подумал, что, возможно, следовало бы сконцентрироваться на стоящей перед ним кровати на колесиках. Когда он слегка поднял голову, увидел складки пижамы в слониках. Почему не появился никто, чтобы теперь, после выписки, раздеть пациентку, снять с кровати?

Где-то около девяти дверь кабинета женщины-ординатора открылась: заметив сидящего, врач громко рассмеялась.

- Что, пан Виктор! – с запевом произнесла она, берясь под бока. – Не очень вы у нас чувствуете себя, как дома? Потому что, знаете, теперь-то, - она прищелкнула языком, - это уже и вправду не наше дело.

Вправду: выходит, теперь все это уже вправду.

- Но… - неуверенно начал было Виктор, - кто… кто теперь обязан за ней ухаживать?

- То есть как это: кто? – удивилась женщина-ординатор. – Так ведь вы. Вы.

Она присела на краешке пластиковой лавки; Виктору пришлось подвинуться, чтобы дать ей место.

- Вы же подписали – так что теперь за ней ухаживаете вы, - продолжала та. – Разве не ясно?

Виктор отрицательно покачал головой.

- Так вы же подписали! – выдавила из себя врач, вращая ладонями. – Впрочем… Это ведь ваша невеста, так? Тогда о чем вы вообще спрашиваете? Уезжайте отсюда, с вами ей будет, - тут она рассмеялась, - лучше всего! А вы, наверное… - неожиданно дошло до нее. – А вы ничего еще не оформили?

- Оформил? – спросил Виктор.

- Ну… Чтобы ее перевезти, - терпеливо инструктировала та.

- Перевезти? Но: куда перевезти?

- А мне лично это до лампочки, - задорно заявила ординатор. – До лампочки, до лампочки и вообще по барабану. Вы перевозите ее, куда вам только пожелается, мир велик!... Мир – он большой, жизнь – штука длинная: как правило, ее хватает, чтобы пустить псу под хвост. Погодите… - шепнула она, когда Виктор ей ничего не ответил. – Я-то думала… что вы тянете резину, чтобы… а вы ничего, сосем ничего? – не переставала удивляться она.

- Я не знал… - начал было Виктор.

- Вы не знали. – Женщина-ординатор кивнула, скептично стянув губы. – И что вы собираетесь теперь делать, а? – спросила она надменно. – Хмм? Оставить все таким вот образом?

Виктор пожал плечами, женщина скорчила брезгливую гримасу.

- Ведь вы же обязаны ее забрать! – убеждала она. – Вы же взяли обя-за-тель-ства по уходу за ней! – Она выдула губы. – Сразу же предупреждаю, что это и так выйдет дешевле, чем оставить больную здесь, неизвестно на сколько… Но если…

Она задумалась.

- Понятное дело… - продолжила она, - мы могли бы как-то все это организовать. – Это не бесплатно, - отметила она, - тем не менее… Вы и вправду ничего не приготовили? Совсем ничего? – не могла надивиться она. Виктор отрицательно покачал головой. – Так это же ваша обязанность! Вы как, считали, будто бы подпишете, и все сразу закончится? Что вот так все сразу же и поменяется?

Виктор молчал.

- Теперь это, прошу прощения, ваше дело. Теперь это ваша обязанность по жизни, и вы ее исполните, - заявила она, после чего прибавила. – Вы обязаны. Вы же взрослый человек.

Вероника маниакально оценивала отдельные предметы мебели. Некоторые из них были запыленными; когда она в очередной раз похвалила жилище, Виктор робко заметил – наконец-то! – что это не его заслуга; что ему очень помогли родители, что без них он, собственно, и не справился бы.

- А чем… - робко спросила Вероника, - чем вы занимаетесь?

- Я… - задумался тот. – Адвокат, - сказал он наконец. – Да, я адвокат.

- Адвокат! – громко удивилась Вероника.

- Ну да, - с улыбкой подтвердил Виктор. – у да, могу сказать… что я защищаю людей, которые сами не способны защитить себя. Которые не понимают этого мира на бумаге.

Ну а уж если говорить про аварию, небрежно прибавил он, то это и вправду его дельце. Возвращались, ну, в смысле: он и… с мероприятия, с празднества. Праздновали, - сообщил он, но Вероника и не спросила: а что же праздновали: любой повод для празднования будет хорош. Ну а так, вообще, это был новый автомобиль. Совершенно новый; такой вот подарок от родителей, на взрослость, на широкие дороги жизни.

- Вот так вот на самом деле, - хвастливо заявил он, - я должен вам сказать, что в сумме это даже большой плюс, вся эта ситуация. Ну да, - задумался он. – В сумме все это весьма облегчает.

Ибо, пояснил он, дело выглядит следующим образом; ее родители, как только узнали обо всем этом, решили попросту хорошенько воспользоваться данной ситуацией.

- Воспользоваться? – удивилась Вероника.

Они предприниматели, - пояснил Виктор. Вероника вздохнула. Вот именно. И они знают, что сегодня на всем можно сколотить капитал. И они заявили, что, вот знаете что: что нет никаких проблем. Ни малейших. Пускай только он все возьмет на себя, покажет, что он…

- Какой? – спросила Вероника.

- Ну… - замялся Виктор. – Взрослый! – выпалил он. – Взрослый!

- И что это означает? – заинтересовалась Вероника.

Это означает, что ему удастся как-то скомбинировать бабло на лечение.

- Но, - заметила Вероника, - а вы, случаем, не думаете, что это каким-то образом, ну, не знаю… То есть… Вы ее как-нибудь… любите?

Неожиданно это слово показалось ей жалким. Не следует больше им пользоваться.

- Да? – резко спросил Виктор. – Да! – неожиданно крикнул он, словно бы до него что-то дошло.

Вероника усмехнулась.

- Опять же, - прибавил Виктор, - ведь это вот-вот закончится. Она проснется, вскоре.

- Но ведь она, - промямлила девушка. – Она вон там лежит. Она как-то… Разве вы по ней не скучаете? - И это тоже показалось ей глупым, неприличным, смешным. – Ну а… я… Чем я, собственно должна была бы заниматься?

- Чем вы должны заниматься, что делать… Не знаю, - произнес он в конце концов. – На самом деле я и не знаю, что вы должны здесь делать.

Оказалось, что женщина-ординатор уже заранее приготовила образец договора, который больница могла бы заключить с Виктором Фабровским. Обязательство, на сей раз двухстороннее: за десять тысяч злотых они соглашаются – соглашаются? – подержать у себя Беату еще неделю. В таком же случае тот документ, подписанный несколько часов назад, является, можно сказать, нихрена не стоящим. Виктор поднял голову.

- Исключая, понятное дело, финансовый аспект. Этого мы вам не простим! – довольно прямо, подкрепив еще и неприличным жестом, заявила врач, вручив Виктору новый бланк. – Заполните его еще раз, вот тут… А мы охотно поможем, - отметила она. – Мы очень любим помогать.

Часы на ее письменном столе показывали десять часов вечера. Окна кабинета выходили на пустой перекресток на Повисле; из-под ободранных домов на улице Ярача донесся смех, звон битых бутылок. Неподалеку располагалась железнодорожная насыпь, несколько хипстерских кафешек: проехал поезд, заглушая стуком колес вопль юной девушки. На оплату по новому обязательству больница дает месяц с момента завершения лечебных процедур.

- Это означает, - спросил Виктор, пока она не выздоровеет?

- Вы что, шутки здесь шутите? – резко спросила врач. – Пока не выздоровеет? Подпишите!

Под концом лечебных процедур, сообщила она, мы понимаем завершение пребывания в больнице. Или он действительно считает, что больница вот просто так выпустила бы кого-нибудь не излеченного?

- А если она не выйдет из комы… - начал было Виктор.

- Если, - уточнила женщина-врач.

Не следует так тянуть резину. Пускай пан Виктор просто подпишет, поставит свою подпись под документом: ведь хотя бы это он в состоянии сделать! Да, еще одно: что он за растяпа, что, выходя, оставил телефон? Ибо взрослый мужчина, бизнес-партнер, не может себя так вести; разве не получил он SMS, которая все меняет? Разве акции не пошли вверх? Разве не настроился он на всю жизнь?

Виктор глянул на панель iPhon'а. Завтра в десять, информировал пан Эдек, в фирме, встреча с представителем кредитной кассы: всем чрезвычайно интересно, как там раскручивается порученное ему дело, и все надеются узнать конкретные подробности.

В роликах, сохраняемых в архивах портала Фабула, особенного внимания заслуживает один элемент из бесед, посвященных работе: вопрос, подпишет ли работодатель с работником какой-то договор, будет ли тот иметь какое-то обеспечение. Юридическое обеспечение! Сам корпус законов здесь мало к чему относится: насколько нам известно, он давным-давно утратил свою актуальность, подчиняясь странному desuetudo[22]; не хватало судей, чтобы наказывать все переданные им на рассмотрение проступки. В наши времена, насколько нам известно, договор является исключительно каким-то стаффажем предыдущего мира. Для работодателя это самая замечательная из всех возможных шутка; репертуар грубого гогота в ответ ну подобного рода вопросы должен заинтересовать археологов голоса.

Подпишут ли они какой-то договор?

- Знаете, что… - буркнул Виктор. – Мне кажется, что, возможно, лучше будет без него. То есть, без договора, я… я до конца даже не знаю, имею ли я право. Разрешено ли такое, - обеспокоился он.

- Ну естественно, - продолжила Вероника этот вопрос с надеждой в голосе. Она не спросила, а что ему разрешено, в голове мелькнуло, что речь идет о ее, конкретно ее трудоустройстве; что предоставление работы таким лицам, как она, было запрещено. Но, что ни говори, работа: неужели ей удалось? Похвалится ли она матери?

Да, и еще одно: его зовут Виктор Фабровский.

- Очень рада, - сказала Вероника; ей очень приятно, что его так зовут, что он имел счастье таким родиться. – Мне очень приятно. – Приветствую и поздравляю, мне очень мило. – А меня зовут Вероника, - сообщила девушка. Виктор нахмурил брови: ее лицо уже раньше казалось ему знакомым. – Вероника Кульпа.

13

Хотя Виктор и опоздал на назначенную ровно на десять следующего дня встречу с представителем кредитной кассы, ему все равно пришлось подождать. Недавно принятая секретарша, спросив, точно ли он знает, кто это перед ним, минут пятнадцать потратила на то, чтобы нахально выгнать его из помещения, после чего вспомнила, что та самая конференция, о которой идет речь, состоится через два часа.

- Так что можете подождать у нас, - совершенно дружелюбно предложила она.

Представитель кредитной кассы появился без пяти двенадцать. Виктор не знал, следует ли ему здороваться с ним. Мужчина, казалось, вообще не замечал его, время от времени посматривая на свои массивные наручные часы. На всякий случай, Виктор решил даже не подниматься с места; секретарша неодобрительно собрала губы в куриную гузку. И тут до Виктора дошло: раз в коридоре поставили только один стул, он не имеет права на нем сидеть. Он спешно поднялся: представитель кассы глянул на него с признанием, словно хозяин, награждающий послушную собачку. Когда этот тип присел, Виктор внимательно поглядел на его часы: стрелки, похоже, вообще не шевелились.

- О, я вижу, что вы уже здесь! – вынырнул из глубины коридора пан Эдек. – Я не сообщил вам, Виктор, об изменении времени встречи, - сообщил он, - чтобы вы, случаем, не опоздали. – И очень хорошо, - подумал Виктор. – Проходите, пожалуйста! – улыбнулся пан Эдек. – Прямиком в конференц-зал… да, да, и нашего гостя…

В помещении было прохладно, окна были прикрыты жалюзи из шершавого, желто-зеленого материала.

- Нет, нет! = сразу же предупредил пан Эдек, видя, что Виктор направляется к стоящим вокруг стола стульям. – Нет, Виктор, не садитесь. Проходите на центр! – приказал он. – И расскажите, что вы сделали по порученному вам делу.

Виктор и не знал толком, с чего ему начать: он поймал себя на том, что еще несколько часов назад радовался этому небольшому брифингу; а вот прямо сейчас не имел понятия, что должен сказать. Похоже, пан Эдек не был особо восхищен склепанным на коленке рапортом.

- Ага, выходит, это вы действуете. В этом проекте, - высказался представитель кредитной кассы.

Все это время Виктор стоял посреди зала; неожиданно до него дошло, как сильно он устал.

- Ну, естественно, Виктор действует! – с досадой произнес пан Эдек. – Ну да, ну да, действует, это наверняка, - заверил он. – Но ведь он мог сделать больше, правда? – жал он. – Ну, Виктор, признайся, ведь ты же мог сделать по этому делу больше?

Виктор почувствовал, как у него кружится голова. Он сплел пальцы, заслоняя промежность.

- Ну! – хлопнул себя по колену пан Эдек. – Вы видите? – спросил он у представителя кредитной кассы. – Ну, Виктор, скажи громко! Ведь мог?

- Да.

Виктор сглотнул слюну: он почувствовал громадное, разливающееся по телу облегчение.

- Мы не слышим! – усмехнулся пан Эдек. – Мог?

- Да! – уже громче промямлил Виктор.

- Ага. Вот именно, - покачал головой пан Эдек. – Вы видите, - обратился он к сидящему рядом с ним мужчине. – Ведь мог сделать больше, а не сделал. Вот скажи нам, Виктор, а почему?

На губах представителя кредитной кассы мелькала легкая усмешка.

- У меня был… - выдавил из себя Виктор, - у меня был… был отпуск…

Насколько же абсурдно это звучит; быть может, следовало сделать фотки со спящей Беаты и сварганить из какую-нибудь презентацию? В PowerPoint: забабахать какие-нибудь заебательские, но по-настоящему заебательские переходные эффекты…

- Отпуск! – нахохлился пан Эдек. – Видите ли, - склонился он к сидящему рядом мужчине, - невеста нашего сотрудника, а говоря точнее, одна такая девица, которая регулярно расставляет перед ним ноги, чтобы он не игрался с Дуней Кулаковой на работе, попала в аварию. Автомобильную аварию. И вот теперь лежит в коме, - сообщил он, а до Виктора внезапно дошло, что собирается запретить говорить об этом кому угодно, - ну а наш сотрудник вышел из этой аварии целым и невредимым. Вот ты не спрашиваешь себя, - поднял голос пан Эдек, почему ты вышел из всего этого, можно так сказать, целеньким?

Виктор неуверенно отрицательно покачал головой.

- Вот видите, не спрашивает… - буркнул пан Эдек. – И наш сотрудник, Виктор, взял отпуск. Без, смею вас заверить, нашего ведома. То есть, - поспешно прибавил он, - лично я предоставил ему этот отпуск, это правда. Возможно, я и предоставил… - как-то неуверенно глянул он на сидящего рядом с ним мужчину. – Но кому? – вернулся он в резонерский тон. – Виктору? Нашему сот-руд-ни-ку? Разве я, - не переставал он удивляться, - предоставлял отпуск от того, чтобы быть сотрудником? А кто ты такой, Виктор, что я должен был бы его тебе предоставлять? Ну, скажи, - побудил он. – Ответь. Нет, пускай ответит, - обратился он к представителю кредитной кассы. – Разве я предоставил тебе отпуск от того, чтобы быть сотрудником? Или, разве, не будучи сотрудником, смог бы ты заработать на жизнь? Наверное же, нет. И что, был бы ты человеком без этого? Неверное, нет, - повторил он. Виктор соглашался с каждым его словом. – Без работы человеком ты быть не можешь. Впрочем, а что бы ты делал без работы? Есть у тебя, какие-нибудь, ну, не знаю, интересы? Может, ты клеишь модели самолетов? Вот что бы ты делал, Виктор?

Тот молчал. Он подумал, что, возможно, стоило бы чем-то таким заняться.

- Мне кажется, - мягким тоном отозвался представитель кредитной кассы, - что в этом нет ничего плохого. Пан Виктор еще очень молод, - сказал он, а Виктор покраснел от гордости. – Он пока что еще стажер, правда? Все мы начинали стажерами, - мечтательно пустился он в воспоминания. – Но, тут же заметил он, - думаю, что с этим необходимо что-то сделать. Нужно предпринять какие-то действия.

- Во! – выпрямился пан Эдек. – Естественно. Пан Виктор пока что пойдет…

- Потому что подобного рода проблемы необходимо устраивать, - перебил его представитель кредитной кассы. – Подобные вещи попросту устраиваются, после чего переходят к следующим вещам, которые необходимо устроить. Мне так кажется, что они у нас имеются затем, чтобы нам было что делать в жизни.

Выводы, к которым пришли пан Эдек совместно с представителем кредитной кассы, не были такими уж удивительными для Виктора, которого попросили из зала ("Ну а ты уже иди!" – скомандовал пан Эдек. – "Или поиграйся в другом месте!"): возможно, они показались ему несколько безжалостными, да, унизительными, тем не менее, он был склонен признать, что на их месте он сделал бы точно такие же; и он не мог дождаться момента, когда сам сможет принимать такие решения. Дверь конференц-зала открылась уже через десять минут: великолепно, неожиданно подумал Виктор, что столь быстро удалось прийти к консенсусу: что с целью наилучшего разрешения проблемы все решили отказаться от личного мнения. Представитель кредитной кассы кивнул, когда Виктор сорвался со стула; секунд пятнадцать он ожидал, протянув руку, прежде чем ее убрать. Стучащая по клавишам секретарша фыркнула тихим смешком.

- Думаю, так как мы и определились, будет лучше всего, - буркнул представитель кредитной кассы, после чего, ни с кем не прощаясь, энергичным шагом вышел.

Пан Эдек энергично кивал.

- И что же вы определили? – умильным тоном спросил Виктор.

Пан Эдек не прекращал кивать головой; наконец он повернулся к Виктору.

- Да? – тихо промямлил он. – Ты это хочешь знать? Что мы определили?

Тут он схватил парня за рубашку и прижал его к стенке.

- Тогда послушай, - прошипел он, - что мы определили. А установили мы то, что у тебя на завершение всего этого – месяц. Понял? – тряхнул он Виктором. – У тебя, курва, месяц на то, чтобы покончить с этим всем. С этим делом? И в течение месяца ко мне не обращайся и… и лучше не спрашивай, что будет потом. Если же, - набрал он воздуха, - не справишься… Если не справишься с этим заданием… Тогда я у этого типа на крючке, - говорил он медленно, подчеркивая каждое слово. – И он сможет меня наказать. Ты знаешь, кто он такой? У меня имеешься ты, и я тебя накажу. Но вот у тебя, - осклабился он, - у тебя нет никого, кого ты мог бы наказать.

И это не было столь уж неожиданным, в мире работы, как доказал портал Фабула, откровенность, выражающаяся, между прочим, и в публичных упреках, в какой-то степени даже желательна. Какого-то рода изумление может породить наблюдение, что наши земляки не заметили этого простого правила в те времена, когда труд был еще обязанностью; что потребовалась целая эпоха, чтобы труд сделался привилегией, чтобы заметить: работают только лишь затем, чтобы вышестоящие могли низводить находящихся на низших ступенях до уровня пса.

Доискиваясь до источников этих регулярностей, наши историки привыкли обращать внимание на некую рецессию, вспыхнувшую под конец первой декады XXI столетия. Хотя официальной датой завершения того кризиса повсюду признают сейчас 2025 год, ближе к правде было бы утверждение, что тот кризис не закончился – и наверняка уже не закончится – вообще никогда. Глубокое, фактически не встречавшееся раньше в истории расслоение между более богатыми и более бедными нагнаивалось, утверждают наши историки, уже довольно долгое время, и 2025 год не был никаким поворотным пунктом, он лишь представлял собой момент, когда немногочисленным работающих стали поддавать более широкому контролю: это чтобы они не взбесились.

Понятное дело, что цивилизованный мир открыл контроль над работающим уже в первые декады XXI столетия; тем немногочисленным избранным, которым в 2025 году плюс-минус пару месяцев повезло найти трудоустройство на посту финансового консультанта или специалиста по жарению картофеля-фри, все это казалось определенным образом непристойным. Непристойно: чтобы их работодатель мог читать отосланные со служебных эккаунтов мэйлы; просматривать историю страниц, посещенных в смартфонах, использующих служебный хотспот. Но уже где-то под конец 2018 года одному не известному по имени – о, скольких великих мы не знаем по имени! – сотруднику московского филиала банка (или баристе одного варшавского кафе; историки в этом плане никак не могут прийти к согласию) имплантировали первый чип, который информировал заинтригованное начальство о движениях тела работничка на рабочем месте. Только лишь позднее было признано, что удовольствие слежения за тем, как работник удерживается от того, чтобы кашлянуть, чихнуть или мастурбировать, принадлежит не только работодателю, но и всем ближним контролируемого – так что пускай отрыжка будет у всех вас. Фабула, и это правда, весьма облегчила эту проблему, тем более, что предоставила возможность забрасывать в пространство Интернета громких комментариев в отношении поведения работничка; возможность обращать его внимание из каждого местечка на свете, насколько же сильно проиграл он свою жизнь, ту единственную, что будет он иметь.

Не так, как обитателям Фабулы, для Вероники понимание того, в чем же, более-менее, должна заключаться ее работа в закрытом жилом комплексе, не представляло особых проблем. Хотя сама она была решительно настроена начать предоставлять услугу еще тем же днем, Виктор решил, что ее первый день начнется только лишь с завтра; вечером он даже позвонил предложить конкретное время.

- Быть может, с десяти? – очень вежливо спросил он. – Не будет это рано?

- Десять? – удивилась Вероника.

- Нет… не станем притворяться… - неожиданно бросил Виктор. – Просто приходите на десять.

Теперь Вероника ездила на более позднем автобусе: пустом, в котором она без труда могла найти сидячее место. Она очень полюбила ленивую предсказуемость дней в пустой квартире недоступного для первого встречного жилого комплекса; поначалу ей несколько мешало это тело, или же – представилось ей – та женщина, что лежала в соседней комнате; но со временем она научилась совершенно не обращать на нее внимания. Вероника не знала, а, собственно, какие чувства ей следовало к ней испытывать; предполагала, что наиболее адекватным будет сочувствие. Вот только, а почему она должна была той сочувствовать? Может потому, что та спит; что просыпает столько новых вызовов? Беата, время от времени, издавала из себя какие-то звуки, постанывала, охала. Один раз даже открыла глаза, но тут же снова заснула, так что Вероника могла вернуться к оглядыванию себя в зеркале, тренировке поз и мин, сценок, которые могут пригодиться ей в будущем.

Однажды утром после начала работы в квартире закрытого жилого комплекса, Виктор не ждал Веронику у дверей, чтобы тут же уйти – просто их приоткрыл. Когда удивленная девушка вошла вовнутрь, она не заметила хозяина ни в прихожей, ни в гостиной. Что-то случилось, мелькнуло у нее в голове. Вероника осторожно прошла в спальню; Виктор беспомощно стоял перед кроватью. Простынка была розово-красной, в оттенке клубничного мороженого.

- Ооо… - обрадовалась Вероника. – Менстра! – воскликнула она. – У нее менстра пошла!

Виктор неуверенно глянул на девушку.

- Ну… - буркнула Вероника, - обычная течка. Вы же сами видите.

- Течка, - тихо, совершенно беспомощно повторил Виктор.

- Ну, - усмехнулась Вероника. – Течет из нее. Взрослая уже. А вы, что, никогда такого не видели? – спросила она.

- Так ведь это же надо… - Вопрос он проигнорировал. – Не знаю, как-то помыть.

Вероника глядела на него с усмешкой.

- Понятное дело, что помыть, - сказала она. – Если бы вы ее от всего этого отключили…

- Нет, - перебил он, вздрогнув. – Я не знаю… как это потом подключить назад.

- Ладно, - вздохнула Вероника. = Так может, вы ее… как-нибудь, - она подыскивала подходящее слово, - разденете? Снимете с нее все это, а я принесу какие-нибудь тряпки… гели?

- Разденете… - Виктор бросил взгляд на пижаму в попугаях. – Даже и не знаю, как… - охнул.

- А может разрезать как-нибудь? – предложила Вероника. – Пижаму.

- Разрезать, - тихо повторил Виктор. – Ну да, разрезать! – загорелся он. – Но… вы будете....

О, нет, подумала Вероника. Он хочет поглядеть на все это.

- Я принесу ножницы, - предложила она.

Когда минут через десять после того она вернулась в спальню с несколькими намоченными губками – не знала, какие выбрать, так что взяла для мытья посуды – Виктор заканчивал вытаскивать из-под лежащей остатки пижамы. Вероника остановилась на пороге, чтобы поглядеть; собственно говоря, она и сама не могла понять, почему сама ранее не попыталась раздеть Беату. Виктор повернулся к ней.

- Думаю, - произнес он с явным нежеланием, что мы могли бы уже как-то и начать… - оттягивая неизбежное, он поглядел на лежащее на кровати тело: бледное, желтое, цвета разваренного супа. – Вот только, что бы, ну, я не знаю… - поглядел он на рукава своей белой рубашки, - чтобы не запачкаться, может…

- Гы-гы, - засмеялась Вероника. – Понятное дело.

Она стала отмывать внутренние стороны бедер влажной губкой. Ну и номер, думала девушка. Такая неухоженная, мохнатая! И ему хотелось?...

- Так, - сказала она, выпрямляясь. – Теперь ваша очередь.

- Моя очередь?

- Помойте свою невесту! – подсказала Вероника. – Ну, давайте!

Склонив голову, Виктор сильнее и сильнее двигал губкой для мытья посуды. Вероника прикрыла рот, чтобы не рассмеяться. Так ему и надо, думала она. Вот у тебя ножка и подвернулась.

- Замечательно у вас получается, - бросила она с насмешкой. – Вижу, - прибавила девушка, - что из этой работы вы получаете громадное удовлетворение. Вы делаете нечто для себя! Вы работаете самостоятельно, сам по себе!

Ящики, которые несколько недель назад Виктор перетащил из квартиры на Таргувке, лежали спрятанными на дне большого зеркального шкафа, унаследованного от предыдущих хозяев квартиры. Поначалу Беата называла его "гардеробом"; но затем, с некоторой неловкостью перестала, когда они, в один из прохладных вечеров, прикрывшись одеяльцем, посмотрели "Секс в большом городе". Гардероб Керри Бредшоу имел величину небольшой квартиры: и не только потому, что у его владелицы имелось больше тряпок, но, в основном, по той причине, что она была лучшим человеком.

После первого визита Вероники Кульпы Виктор присел перед раздвижной дверью шкафа из светлой сосны. Над ящиками представлял себя ряд небрежно натянутых на пластмассовые вешалки платьев Беаты: чтобы извлечь картонные ящики, пришлось сунуть голову прямо в шкаф. Виктор чувствовал трущиеся о его выбритую шею концы одежек; а ящик были тяжелыми, не желали вылезать. Есть! – неожиданно стукнул себя ладонью по лбу и храбро помчался в кухню за ножом. Ящики были оклеены коричневой лентой; со странным для себя удовольствием Виктор вонзил лезвие в твердую, проявляющую злостное сопротивление картонную поверхность. Нож выгнулся, и Виктор почувствовал, как его ладонь сводит от боли. Он рванул, зацепив при этом головой ткань висящих над ним одежек Беаты: те, как назло, сорвались с вешалок и упали на распотрошенный ящик.

Ладно, все будет хорошо, - набрал побольше воздуха Виктор. Через это проходил каждый великий человек, так что будет и моим уделом. В конце концов, ему удалось вытащить наполовину разодранный ящик из шкафа: правда, в него упало еще несколько платьев. Усталый, тяжело дыша, он оперся о край кровати, после чего – с неожиданной яростью – атаковал картонку. Сейчас чего-нибудь найдем, подумал он и перевернул ящик: компьютер, который он забрал из квартиры девушки, выпал последним.

Он с трудом извлек его из-под кучи мягких, покрытых пылью тряпок. Повернулся, чтобы глянуть на Беату: правда, ему был виден только кончик ее носа, белесая тень, разлившаяся по розовой коже. Вот погляди, хотелось сказать ему, какого гадкого вкуса эти тряпки: словно бы и не из Варшавы. Виктор подбросил несколько юбок. Он помнил, что уже в ходе визита в квартире на Таргувке оценил десятка полтора из этих тряпочек, но сейчас был не в состоянии вспомнить: какие и на сколько. Синяя футболка, голубая рубашка, черные леггинсы; платьице блекло-красного цвета. Через какое-то время до него дошло, что часть одежек не принадлежит набору тряпья, которое он несколько недель назад сунул в ящики. Часть казалась ему удивительно знакомой, но он не знал, какие из них видел ранее на Беате, а какие обнаружил – мятые и скомканные – в шкафах квартире на Таргувке. В глаза ему бросился кружевной бюстгальтер с меткой Intimissimi; он уже хотел отложить его на вторую кучу, как вдруг припомнил, что – ну да, такой имелся у Беаты; вот только после той аварии он был совершенно растерзан, так что этот никак не мог принадлежать ей. Махнув рукой на проблему лифчика, он вытащил черное платье: его материал, тонкий и просвечивающий, тоже показался ему знакомым, а через несколько минут до него дошло, что большая часть этих тряпок, и вправду, могла принадлежать Беате; и даже не потому, что были дешевыми, но – просто потому, что они явно бы ей понравились.

Схватившись за покрытый разводами ворсы матрас, Виктор встал на ноги; голова пошла кругом. Пришлось опуститься на колени на кровати; он был толстым и тяжелым; так что выглядел смешно. Пробираясь на четвереньках, он приблизился к дышащей все быстрее Беате, после чего сильно схватил ее за шею, сдавливая ее. Пустое, наполненное застоявшимся воздухом тело: словно шоколадный заяц. Через мгновение он почувствовал под ладонью толстый питон артерии. Ладно, все будет хорошо, сказал Виктор сам себе, громко дыша. Я тоже на этом зарабатываю. Это же проверенная, заслуженная инвестиция, вложения в золото, Амбер, курва, Голд[23]. И я тоже на этом зарабатываю. Это всего лишь маргинальные риски. Поднявшись, он увидал тяжеловатую колоду устаревшего компьютера и снова свалился на кровать, словно кто-то ударил его под дых.

Когда они вдвоем завершили церемониал помывки, Виктор тяжело свалился на кровать.

- Ладно, я понимаю, - заговорила Вероника, - что вы на этом зарабатываете, но чтобы вот так вот удерживаться от секса? – спросила она. Виктор совершенно неожиданно покраснел. – Но, но, но! – погрозила девушка ему пальцем; все шло как по маслу. – Только не стройте из себя невинную овечку! Я же уже видела, - конфиденциальным тоном сообщила она, - что у нее там имеется. И не говорите мне, будто бы не любите делать с этим разные, - она зачерпнула воздуха, - взрослые вещи.

Виктор хотел выйти, когда Вероника вставляла спящей Беате тампон. Но она настояла на том, чтобы он остался. Тот вздрогнул, после чего привстал на колени и с неожиданным интересом стал всматриваться в сухой, открывшийся ему фрагмент плоти. Он не знал, какой размер является соответствующим.

- На такую маленькую… - начал он.

- О! – чуть ли не пропела Вероника. – А вы у нас знато-о-ок!

После чего прервала деятельность и шепнула Виктору на ухо:

- Пан любит тесные письки?

Что же касается тампонов, предложила, что воспользуется теми, которые носит в сумочке.

- Ну а такой размер… - смутился Виктор.

- Никаких проблем, - успокоила его Вероника. – Вы сами поглядите, - она сильно прижала его за шею и притянула к раздвинутым ногам лежащей. – Глядите, глядите! Вы же уже взрослый, тут нечего стыдиться! Так как, затычки здесь будут чаще, чем вы, а?

Виктор пожал плечами.

- Вам, случаем, этого не хватает? – выпытывала Вероника. – Ведь от этого взрослому человеку трудно отказаться? Потому что я считаю, - молола она, - что это по-настоящему здорово.

- Здорово? – спросил Виктор.

- Нууу… - буркнула девушка. – Ведь речь, похоже, в этом. В этом… - она подыскивала подходящее слово, - пожертвовании.

- Пожертвовании, - пробормотал Виктор и бессознательно вернулся к поглаживанию ног спящей Беаты.

- Да, - продолжила Вероника. – Это ведь так по-взрослому. Что вы не можете… - снова она подыскивала нужное слово, - что вы не можете ее, - она задумалась, - подвинуть!

- Не могу ли я… - начал Виктор.

- А что, - спросила она, - вы пробовали? – Захихикала. – Ой, так я была права! Вам этого не хватает!

Виктор задумался.

- Не хватает, - буркнул он, а Вероника облизала губы. – Не хватает, - повторил он чуточку громче, - но… как по мне, - он прочистил горло, - в том же и суть, что от некоторых вещей необходимо отказаться. Как раз… в этом все и заключается. Бытие взрослым.

- Потому что это инвестиция, - Вероника очень серьезно покачала головой.

- Ну конечно, - Виктор охотно схватился за эту тему. – Инвестировать можно… в рынки капитала и в альтернативные формы… в вино… в произведения искусства…

Он глянул на Веронику с неожиданным испугом.

- Наверняка, вы познакомились с ней в каком-то клубе, - рискнула та, остря себе зубки. – Куда впускают с восемнадцати лет.

- Кое-что вам скажу: я ее высмотрел, - указал Виктор на дышащий под одеялом манекен.

- Высмотрели ее? - удивилась Вероника.

- Ну да, - подтвердил мужчина. – Я в это инвестировал. И… знаете, что?

Та отрицательно покачала головой. Виктор осторожно глянул на спящую, после чего начал быстро совать выпрямленный палец в отверстие, образованное свернутой ладонью.

- Инвестиция, - хихикнул он, - вернулась тем же самым вечером.

Поначалу компьютер не желал включиться; Виктора это не удивляло. Ноутбуку-параллелепипеду могло быть лет десять, ничего удивительного, что поломался; возможно, так и должно было случиться. Но, в конце концов, запустился: долго и хрипливо. Учетная запись пользователя "Вероника" не была защищена паролем; Виктор навел курсор на иконку Интернет Эксплорера.

Долгое время ничего не происходило: компьютер хрюкал и задумывался, и Виктор с некоторым облегчением подумал, что ничего здесь не найдет. Но тут на матовом экране расцвела белая страница с небольшим голубеньким орнаментом: отсутствие Интернет-соединения. Виктор кликнул на "Обновить страницу"; через мгновение вновь появилось уже известное сообщение. Еще раз, и еще… Виктор навел курсор на ленту инструментов; но в том месте, где в более последних версиях "Винды" мигала иконка Wi-Fi, ничего подобного не было; в Панели управления тоже не было и следа от беспроводного интернета, от того витающего в воздухе собрания сведений, которые всякий может использовать, как ему заблагорассудится. Только через какое-то время Виктор допер, что ноутбук, найденный им в квартире с небольшим садиком, попросту слишком стар, чтобы иметь подобные функции. Виктор скептично покачал головой, разглядывая в меню Пуск установленные программы. "Пэйнт", "Майкрософт Ворд", "Павер Пойнт", "Блокнот… говоря технически, здесь было все, что могло помочь человеку в изгнании свободного времени. Он мог чего-нибудь написать, мог чего-нибудь нарисовать; наверняка, если хорошенько поискать, то нашел бы программу для написания музыки. Но, задумался Виктор, с какого рожна? С чего ему было чего-то писать, с чего было чего-то рисовать? Еще раз он обновил страницу Эксплорера; тот и не дрогнул. Так с чего же? Он должен все это брать из самого себя? А кому какое дело, что у кого играет в душе? Только по прошествии скольких-то там минут до Виктора дошло, что без соединения с Сетью он не мог бы поделиться хотя бы с кем-то своим творением; а в таком случае, имеется ли вообще какой-то смысл делать что-либо подобное.

Но ведь кто-то же должен был с этого компьютера соединяться с Нэтом, подумал Виктор. Он еще раз открыл Эксплорер; кликнул по иконке "История". И действительно, посещенных страниц было много. Виктор тщательно переписал один из адресов в ленту Мозиллы на своем "асусе": в Гугле появился поиск словосочетания "ксендз Томек".

Результаты не были столь уж необычными: до полусотни роликов с Ютьюба, представляющих сообщение о призвании душепастыря из Зеленой Гуры, еще читающего реп об искуплении грехов викария из общины в Ясенице. Все они были ксендзами, всех их звали Томеками; было похоже на то, что на свете масса ксендзов Томеков, они множились словно крысы. Виктор покачал головой, после чего начал переписывать следующий адрес. Минут через пятнадцать снова открылся браузер Гугл: на сей раз в окне поисковика было видно четкое словосочетание: "ксендз Томаш Лыманьский".

Первым результатом был профиль ксендза Томаша Лыманьского в Фейсбуке. В качестве главной фотографии тот выбрал снимок, сделанный во время футбольного матча: растрепанный, в футболке LegiaWarszawa и крупным логотипом ITI. Ксендз Томаш Лыманьский, кратко сообщал он о себе, работал в фирме "Католическая Церковь"; если говорить о высшем образовании, то окончил Варшавский Университет по специальности "философия". Среди лиц, которые его служили источником вдохновения, главное место занимал Роберт Кубица[24]. В рубрику "Политические взгляды" ксендз вписал "Иисус Христос"; а вот в религиозную – "Гражданская Платформа"[25]. У Виктора не было доступа к его данным, так что он вернулся к результатам поисков.

Просматривая последующие страницы, Виктор нашел форум для матерей, готовящих своих детей к Первому Причастию. Тема интернет-обмена идей касается прихода и священников, особо рекомендованных в подготовке детей к этому крупному "эвенту", как определила данное событие одна из участниц дискуссии; вторая же написала, что это, собственно, единственная такая оказия перед "стодневкой"[26], а, может, даже и перед свадьбой; с технической же точки зрения, это могло быть единственным в своем роде развлечением перед собственными похоронами.

Ксендз Томаш Лыманьский из прихода на Бемове был одним из чаще всего рекомендованных варшавских священников; похоже было на то, что к нему валили со всех сторон. За что его хвалили? "Прежде всего, он очень открытый и современный", утверждала участница форума под ником "Фамарь". "Он позволил моей дочке понять, что это реально ее выбор!", информировала "Раав"; Виктору показалось существенным, что это "не педик и не педофил", о чем свидетельствовала "Жена Лота", равно как и то, что приходская церковь на Бемове – это "красивое здание с кондиционером" (мнение "Юдифи"). Но самое главное, утверждала "Вирсавия", что "ксендз Томек не идеологически обрабатывает детей, но ищет с ними вместе; мол, пускай решают сами; он ничего не скрывает, и что просто не вбивает в головы нашим малышам, будто бы Бог существует"[27].

- Высмотрели? – повторила она вопрос.

Виктор кивнул; его кудрявые, черные слипшиеся волосы затряслись. Вероника посчитала, что он рассказал ей все; да и мог ли он что-либо утаить? Что, прошу поверить, что он с ней вообще, ну ничего, ну никаких… ладно, неважно, но для него это и вправду мало что означало. Он выбрал для себя соответствующий продукт и будет его держаться. Высмотрел: то есть, проверил активы и пассивы, учел оборот и посчитал, что, неизвестно как кто другой, но он на этом заработает. "Это инвестиция, прежде всего, для меня". А где высмотрел? На Фейсбуке? На портале свиданий? Где? Да разве это так важно? Важно, что, что…

- Ну а вообще… - Вероника всматривалась в арабески занавесок, - вы ее… ну, вообще?…

Похожее на манекен тело пошевелилось; Виктор перепугано отскочил, но тут же пришел в себя.

- Ну… А зачем?

Чувства, проинструктировал Виктор Веронику, иметь можно; да, иметь – хорошее слово; но только с определенного уровня – скажем: богатого клиента. Это не инвестиция для индивидуального клиента. Индивидуальный клиент попросту не может себе чувства позволить; мы не советуем индивидуальным клиентам инвестировать в чувства, только с ума сойдут.

14

Костел – выстреливающая вверх глыба из светло-рыжего кирпича – укрылся за полукругом не слишком-то современного жилого комплекса квартир улучшенной планировки. Его металлическая дверь, темно-коричневая и тяжеленная, громко хлопнула, когда Виктор попытался ее открыть. Несколько минут Виктор простоял в притворе: его внимание привлек плакат акции "FaceBóg[28]", предлагающей молодым людям найти Бога в Интернете. FaceBóg: встань с Богом лицом к лицу, deal with it.

Неф церкви был, должен был признать Виктор, современным; если Господь в чем-то и понимал, то уж наверняка в оснащении интерьеров. И в акустике: стоя на входе, Виктор без труда услышал священника, говорящего у небольшого алтаря. Ведущие на амвон ступени были украшены свечками, выстроившимися в надпись EURO 2012. Голос ксендза расходился гармонично, плавно: нетрудно было поверить в то, что он говорил. Через мгновение до Виктора дошло, что кроме него самого и священника в костеле никого не было. Он тихонечко занял место на последней лавке; ксендз Томек, казалось, его не замечал.

- Пускай отбросит меня и пускай ищет себя: а несчастья будут ему доказательством, что без меня ничего нет. Что означают эти слова, которые Боженька говорит Иову? – спросил священник. – Все вы, что здесь сидите, вся ваша толпа, ваша толпень! – выкрикнул он, - наверняка задавала себе эти вопросы. Вы обязаны были задавать их себе. Все! Ничего без меня нет. О чем тут говорит Боженька? – Ксендз Томек шельмовски глянул на пустую аудиторию. – О том, что каждый любит. Это ведь по-человечески: любить. Я люблю это вот! – воскликнул он, после чего поднял к глазам белый iPad, чтобы подсмотреть текст. – Тааак… - промямлил он, перемещая палец по экрану. – Где же это… Зверушки, - неожиданно сказал он. – Ведомы ли тебе роды страуса? – прочитал он, касаясь микрофона запекшимися губами? – Поверишь ли ты, что он вернется, - читал он дальше, - что проследит за зерном на гумне? Яйца свои бросает он на землю, согревает их в песке, забывая, что можно их растоптать, или что их могут уничтожить дикие звери. К своим детям относится он как к чужим; напрасный то для него труд – лишен он стада. Мудрости лишил его Бог, здравого рассудка не дал[29]. Мудрости! – восхитился ксендз Томек.

И с удовольствием отложил iPad на пюпитр.

- Ну вот, именно, - произнес он уже тише. – Вот. Боженька говорит ясно, и здесь нет места на всякие трали-вали и чего ты мне тут заливаешь. Боженька не дал страусу ума, знаний, что на этом вот свете, который Он сотворил, в Польше, брошенные на землю яйца будут растоптаны. Брошенные на землю яйца будут пожраны! Боженька говорит ясно, и мы не можем с этим не согласиться. А знаете, почему? – обратился он к пустому залу. – Потому что Боженька точно такой же, как мы. Точь в точь! И в тебе, и в тебе, и в тебе, - указывал он пальцем в несуществующих слушателей, - имеется такой Боженька! А что говорит Иов Боженьке? Ведь о же жалуется. Вот послушайте: Почему Всемогущий не устанавливает сроков, а ближайшие не знают дней Его? Живущие не по закону осла отбирают у сирот, вола у вдовицы отнимают в залог. У кого на совести нет подобных грешков? Ма-а-аленьких таких грешков! – добродушно усмехнулся ксендз Томек. – Миленьких таких грешков. Убирают бедных с дороги, и бедные все прячутся, словно ослы на пустоши. Знаете что? Я вот что думаю, что эти слова каждый может интерпретировать, как ему захочется. Ведь каждый – иной, и каждому удобней по-другому. Так вот, я думаю, - объявил ксендз Томек, - что Иов – он тоже такой вот осел.

Виктор удивленно поднял голову.

Ксендз Томек кашлянул, улыбнулся и распростер руки.

- Разве не подобна жизнь человека сражению? Разве не проводит он дни свои словно наемник? – прочитал он. – Вот же как оскорбляет Боженьке этот наш Иов! Оскорбляет! А ведь друзья говорили ему: раз Боженька так нехорошо обходится с ним, выходит, у него имеется какая-то причина. Берегись, но зла избегай! Ибо не достала тебя нищета. Что же это за зло, по причине которого у Иова были отобраны его… - он замялся, - денежки и детки, и почему вообще это пари? Хм? Почему Господь вообще играется Иовом? Знаете? Потому что Иов был праведным. Потому что Иов не позволял себе маленьких грешков. Что такой вот был из него грибок-боровичок. Такой холодный, такой горячий. Боженька смеется: Кто тут собирается затемнить намерения неразумными словами? Перепояшь же чресла свои словно муж царственный! Стану тебя спрашивать – поучишь Меня, - говорит. Потому что у Боженьки имеется чувство юморка, - заметил ксендз Томек, - и глядит он на мир через розовые очочки. И во всем, что существует, имеется Боженька. И в Интернете, и в телевидении.

Раскрытой ладонью он стукнул по скрежещущему микрофону.

- К чему я все это веду? – откашлялся священник. – Боженька играется Иовом, чтобы показать, что и мы можем играться. Что расчет с нами будет произведен только по тому, как хорого мы игрались, как хорошо использовали дни наши. А как мы можем их использовать? Наверняка, не так, как Иов. Чего стоило это его пожертвование? Хмм?

Церковное собрание молчало.

- Ну? Так чего стоила его жертва? Она не нравилась Боженьке, так я вам скажу. Потому Боженька и показал, что над такого рода пожертвованием следует смеяться. Что следует смеяться… и хорошенько развлекаться, веселиться. На разные экскурсии ездить. А остальное… - он огляделся по пустой церкви. – Думаю, что все остальное мы можем себе простить… Да… ибо кому…

Он начал неуклюже спускаться с амвона. Виктор хотел было схватиться, идти за ним; но сендз Томек быстренько, наступая на край сутаны, вернулся за пюпитр.

- Doing real stuff sucks![30] – пропыхтел он в микрофон. – Да, чуть не забыл, чуть не забыл!... Очень скоро все мы сможем увидеть меня на канале TVN и в Интернете, как я думаю. В программе с Шимоном Головней и с ксендзом Казиком Совой[31] мы будем говорить о Боженьке, но! – погрозил он пустой аудитории пальцем, - мы будем задавать сложные, заковыристые такие вопросы. И всю программу посвятим педофилам в Церковке нашей!

Как-то раз, не скрывая легкой насмешки, Виктор спросил у Вероники, а занималась ли та уже когда-нибудь чем-то подобным (не уточняя), ухаживала ли за кем-нибудь. Тело спящей в коме дрогнуло. Вероника прочистила горло.

- Ну… не совсем. То есть, - сообщила она, - ухаживала… Ухаживала за матерью… своей матерью…

При этом она очень старалась покраснеть.

Виктор какое-то время с удивлением вглядывался в девушку.

- Матерью… - пробормотал он, после чего с отвращением скривился. – Вы ухаживали за матерью, - шепнул он. – Кто бы мог подумать. Вы ухаживали за матерью?

- Ну да… - промямлила Вероника; Виктор дернулся, словно его только что ударили локтем в бок.

Ей вспомнился пятый банк, в который она попала тем солнечным зимним днем. Вообще-то, она даже и не собиралась туда заходить. В предыдущих отделениях обитые бархатом кресла были красного, голубого, серовато-бежевого и желтого цвета; из отделения на Театральной площади – с желтыми креслами – ее попросили.

Солнечный зимний день потихоньку переходил в сумерки. Перед входом в Национальный Театр останавливались элегантные автомобили, из них вылупливались мужчины в кашемировых пальто: огромный плакат рекламировал фарс "В Москву!". Бредя через обледеневшие сугробы, Вероника направилась в сторону метро "Швентокшыска". Площадь Пилсудского была пустой, ветреной; там стоял громадный крест. Девушка с облегчением спряталась в закоулке Мазовецкой улицы. Клубы: Bank, Nine, Tygmont и COCOFLI сияли цветными огнями и приманивали; в темно-фиолетовое вечернее небо, словно в разлившиеся чернила, прожекторы бросали пучки молочно-белого света. Вероника не знала, куда ей идти: на перекрестке Швентокшыской с Маршалковской она обратила внимание на огромный плакат с симпатичным блондином в свитере в ромбы. На плакате, помимо европейца, имелся еще измеритель пульса, завершенный направленной вверх стрелкой. Да, еще два слова: ПРОГРЕСС. РОСТ.

Дыша в ладони, Вероника остановилась на обледеневшем тротуаре. "Не посчитал ли банк, что ты не можешь позволить себе кредит?", - спрашивал плакат. Вероника с недовольством фыркнула. Выходит, это место для таких, у которых банк не засчитал надежной кредитной истории, так? Наверняка тут что-то подванивает! "А знаешь ли ты", - спрашивал плакат, - "что у нас ты можешь получить на руки пятьдесят тысяч?". Пятьдесят тысяч? У Вероники закружилась голова. РОСТ. "А знаешь ли ты, что у нас мы к каждому клиенту относимся с УВАЖЕНИЕМ?". ПРОГРЕСС.

Открывая на удивление легкую дверь кредитной кассы, Вероника отметила, что до закрытия отделения осталось всего четверть часа. Но тут же у входа появилась улыбающаяся брюнетка в голубом жакете, заявившая, что с этим никаких проблем нет.

- Это точно? – робко спросила Вероника. – Потому что… - громко сглотнула она слюну, - я могу как-нибудь и завтра… я же понимаю, что для вас…

- Да никаких проблем! – весело рассмеялась брюнетка. – Вы знаете, кто я такая? Если я говорю, что это никакая не проблема, значит – это не проблема. Можно попросить ваше пальто? - Вероника, покраснев от гордости, сняла с плеч клетчатое изделие марки Reserved. – Сумочку прошу оставить. Приглашаю вас! – произнесла она. – Приглашаю от всего сердца, желаю всего доброго и приветствую у нас. – Вероника вошла в комнату, выложенную фиолетовыми коврами. – Вот сейчас мы вами тут хорошенько и займемся. Но и вы, мы надеемся, тоже немного нам поможете.

- Я?… помогу?… - несмело спросила Вероника.

- А это вот Дарек! – Брюнетка указала на молоденького блондинчика, который ни с того, ни с сего появился в бархатной комнате. Тот отвесил поклон, после чего галантно чмокнул Веронику в руку. – Вот видите, кавалер Дарек уже обожает пани! – рассмеялась женщина в голубом жакете. – Дпрек проходит у нас практику, и под нашим покровительством, - подчеркнула она, - поможет пани в подборе финансовых инструментов. Это его первый раз. Короче, пани лишит нашего мальчика девственности. А сейчас мы приглашаем пани за столик… - Брюнетка с Дареком деликатно взяли Веронику под руки и посадили на кресле, обитом бархатом. – Присаживайтесь, как вам будет удобно. Кофейку? – предложила женщина. – Кофеечку? Должна вам признаться, что недавно мы получили новый экспресс. Так он просто заебательский! Наконец-то можно попить кофе… наконец-то можно почувствовать себя, как человек.

- Хорошо, пускай будет кофе, - покорно согласилась Вероника.

В то время, пока брюнетка заваривала чашечку, как определила это потом, "ароматной и живительной жидкости" (из коридорчика, время от времени доносилось: "и как же это работает?", "курва"), Дарек тщательно переписывал данные из удостоверения личности Вероники в массивный компьютер. Он спросил: является ли она клиентом кредитной кассы; паренек был настолько милым, что Веронике сделалось как-то не по себе, что придется ответить "нет".

- С этим никаких проблем! – Он подпрыгнул, когда компьютер издал из себя протяжный писк. – С этого момента – вы наша клиентка. Сейчас я все это распечатаю, - повернулся он на своем офисном кресле, - в двух экземплярах, и договор с вами…

Когда Вероника уже допивала кофе, практикант положил перед ней несколько весьма солидно выглядящих документов. Веронике доставила удовольствие мысль, что все это – для нее.

- Так, вот здесь прошу подписать… - Дарек поставил темно-синюю галочку в нижней части страницы, и Вероника поставила там натренированную подпись, после чего украсила ее сердечком. – Замечательно! – оценил Дарек. – У вас все замечательно идет! В таком случае: по какому же делу захотела пани к нам обратиться?

Вероника кашлянула. Все удастся, - сказала она сама себе.

-По вопросу кредита… - протяжно произнесла она. – То есть, взять в долг…- Понятно. - Практикант очень серьезно кивнул. – Я это прекрасно понимаю. – Он выпрямился в своем офисном кресле и спросил: - И о какой сумме мы говорим?

О какой сумме? Вероника не знала. Это же лечение, все это для мамочки: оно должно много стоить, наверняка: а вот сколько это – "много"?

- Пятьдесят, - запинаясь, произнесла она.

- Пятьдесят тысяч? – Практикант как будто бы даже удивился, но когда Вероника подтвердила, кивнув, он с энтузиазмом воскликнул: - Замечательно! Пятьдесят тысяч – это хорошая сумма. Оптимальная сумма, правда? И наша касса, - склонился он к девушке, - такую сумму предлагает.

Вероника покраснела.

- И на какой срок хотели бы взять у нас деньги в долг? – продолжал спрашивать парнишка.

- На какой срок… - промямлила она. – Я не знаю… - Разве это важно, как надолго? Важно, насколько быстро она эти деньги получит. Нужно действовать быстро. Болезнь пожирает мамочку. - Вообще-то говоря, мне они нужны немедленно.

Дарек очень серьезно кивнул.

- Скажем, - сказал он, - на три месяца. Это оптимальное, инновационное время займа.

- Пускай будет три, - добродушно согласилась Вероника. Практикант откашлялся.

- Думаю, - сказал он, - мне кажется, что для вас наиболее оптимальным, - он акцентировал последнее слово, после чего какое-то время еще смаковал его, перекатывал во рту, - продуктом будет ремонтный кредит. Вы что-нибудь слышали о таком инструменте?

- Нет, - отрицательно покачала головой Вероника.

- Так вот, - наклонился к ней практикант, - этот заем является нашим новейшим продуктом. Смею заявить: нашим наилучшим продуктом. Я сам им пользуюсь и должен вам заявить, что данный продукт, что бы там ни было, совершенно изменил мою жизнь. – Он постучал ручкой по светло-серой столешнице. – В рамках данного продукта, - сообщил он, - мы предлагаем вам пятьдесят тысяч злотых. Это продукт с начислением суммы за обслуживание в размере ста процентов, - заявил он, невинно улыбаясь. – Вы же наверняка ни о чем подобном еще не слышали, так?

- Нет, - закашлялась Вероника. Она не знала, что такое проценты, но ей было немножечко стыдно спросить об этом.

- Так вот, - сказал Дарек. – Такого пани ни в одном банке не получит.

- Я пробовала… - начала Вероника, она почувствовала странную связь с мужчиной, сидящим на противоположной стороне стола. – Я пыталась идти с этим в банк и…

- И получили отрицательный ответ, ведь так? – спросил практикант, а когда девушка подтвердила, он удовлетворенно кивнул. – В том-то и оно. Банки не могут предлагать подобного рода инструментов, поскольку действуют в правовом поле. И они обязаны придерживаться законных принципов. А это не является инновационным, - неодобрительно покачал он головой. – Насколько я понимаю, - вновь очистил горло Дарек, - вы… заинтересованы?... То есть, вы бы хотели взять этот кредит?...

- Взять? – спросила Вероника.

- Взять, - подтвердил практикант. – Взять, именно так. Банки оперируют виртуальными денежными средствами, за которые вы сможете, самое большее, купить себе корову на FarmWille, - Вероника обрадовалась тому, что и Дарек играет в эту компьютерную игру, - ни ничего помимо того. Мы же, - тут он гордо выпятил грудь, - предлагаем нашим клиентам реальные деньги. У нас клиенты берут деньги и по этой причине счастливы.

Вероника внимательно пригляделась к нему. Дарек выглядел неподдельно ангажированным: его костлявые, покрасневшие костяшки нервно стучали по столешнице.

- А вот простите, - неожиданно спохватилась она, - но тут… дело ведь в том… что никак не смогу отдать эти деньги. Что… через эти три месяца?

- Отдать? – изумился практикант. – Да прошу вас, - улыбнулся он во весь рот. – В этом нет никакой проблемы. Об этом пани будет беспокоиться черз три месяца, а как по мне, - Дарек снова наклонился к Веронике, - то пани вообще не будет беспокоиться, такая женщина, как вы… - произнес он, а Вероника резко покраснела. – Впрочем: ведь как раз сейчас это не важно, правда? Сейчас важно то, чтобы пани могла отремонтировать свой красивый дом.

- Но погодите, - попыталась объяснить Вероника, - ведь это значит… Тут все означает, дело здесь в том, что моя мать… моя мамочка, - поправилась девушка, - больна. Очень больна. И… и… мне бы хотелось ей помочь…

Дальше она не могла говорить. Практикант какое-то время молчал, потом тепло улыбнулся.

- Может, еще кофейку? – предложил он.

- Кофейку? – удивилась Вероника, глотая слезы.

- Ну конечно, - подтвердил практикант. – Всегда же можно поговорить за чашечкой кофе. Думаю, эту проблему решить можно. За чашечкой кофе!... – нараспев продолжил он, а Вероника поудобнее устроилась на стуле: раз все проблемы можно решить за чашечкой кофе, тогда, похоже, она зря нервничала. Кофе: и действительно, такого решения она во внимание не принимала.

Двери в ризницу были приоткрыты. Виктор хотел постучать, но ксендз Томек наверняка бы его не услышал, все помещение заполняли звуки шумящего телевизора. Бросив глаз на экран, Виктор заметил, что это повтор последней серии "У меня имеется талант": в студии как раз представляли пана Вальдемара, худющего мужчину шестидесяти лет, гордящегося титулом чемпиона в поедании бигоса на время. Стоящий спиной к Виктору и снимающий стихарь ксендз Томек тщательно повторял руками горячечные атаки, которые участник шоу проводил на кастрюльку с вкуснейшим блюдом. Когда выступление пана Вальдемара закончилось, священник переключил телевизор на канал TVN24, на программу "Катоталиб". Долгое время он с восхищением наблюдал за танцевальной жестикуляцией Томаша Терликовского[32], по сути своей не слишком отличающейся от жестикуляции пана Вальдемара, после чего выключил шумящий ящик. Виктор откашлялся, а ксендз Томек повернулся, краснея, будто зрелый абрикос.

Но тут же он улыбнулся и спросил:

- Да, слушаю? Кто вы такой… то есть: что я могу для вас сделать?

- Меня зовут Виктор. – Ксендз Томек высоко поднял брови, переворачивая лежащую на столе книгу обложкой вверх. – И сюда я пришел, - пояснил прибывший, - по делу одной женщины…

- Женщины? – заинтересовался ксендз Томек.

- По делу пани, - промямлил Виктор, - Вероники… Вероники Кульпы…

Ксендз Томек замер.

- А вы кто? – несколько неуверенно спросил он.

- Я… - задумался Виктор. – Я юрист, - ответил он в конце концов.

- Судья? – спешно спросил ксендз Томек.

- Нет… - после некоторого раздумья сказал Виктор. – Я… я – прокурор.

- Прокурор! – присвистнул ксендз Томек. – И это означает… - забеспокоился он, - вы ведете какое-то расследование… по делу нашего костела? То есть, - поправился он, - по делу нашей маленькой церквушки? Знаю, что ходили различные слухи, сплетни! – оживился он. – Но, - тут он присел прямо на стол, болтая выступающими из-под сутаны ступнями в вязаных тапочках, - пан должен понять, что… мы здесь делаем множество добрых дел. А если говорить про то дело, - убеждал он, так курия давно уже все устроила…

- Нет, - успокоил его Виктор. – То есть, я прихожу к вам… Я действую по доверенности одной кредитной кассы…

- Уфф! – облегченно вздохнул ксендз Томек, после чего расстегнул верхнюю пуговку сутаны; его священнический воротничок был грязен от пота. – А знаете что? Может, пан присядет… - он придвинул Виктору почищенный полиролью светло-коричневый стул. – Это означает, что я весьма рад тому, что вы смогли… так разграничить различные измерения жизни. Что вы знаете: в одном измерении у нас имеются грешки, а вот в другом, - тут он обвел рукой ризницу, - в другом мы стараемся, но ведь невозможно во всем быть одинаково хорошим. Невозможно быть во всем одним и тем же человеком. Ну а по делу той пани…

- Ну да, - спешно включился Виктор. – Да, как я уже говорил, я здесь по поручению кредитной кассы, которая… Ну, во всяком случае, мне поручили дело той пани.

- Превосходно! – Ксендз Томек выпрямился. – Превосходно! – повторил он. – Мне очень нравится, что вы обращаетесь ко мне на "вы", а не "пан ксендз". Тут хорошо то, - подчеркнул он, что вы не забываете, что я здесь только работаю, ну а с вами разговариваю… совершенно частным порядком, ведь правда?

- Да, естественно, - быстро подтвердил Виктор.

- Это весьма существенно, - акцентировал ксендз Томек. – То есть, я, конечно же, вспоминаю ту пан, ну да… - Виктор услышал в его голосе странный яд. – Прекрасно ее вспоминаю. И недавно она меня, знаете ли, тоже посетила. Несколько месяцев назад или даже недель… - покачал он головой. – И вот тогда, знаете ли, я вспомнил, - снизил он голос.

- Что вы вспомнили? – подогнал его Виктор.

Ксендз Томек соскочил со стола и начал нервно кружить по ризнице; Виктор со стула не поднимался. В конце концов, ксендз Томек вынул из кармана сотовый телефон, самсунг, и нервно выключил его; а потом, протянув руку к висящему на крючке пиджаку, извлек оттуда другой телефон, на сей раз – нокию; через несколько секунд раздался звук запускаемого устройства. Виктор с удивлением прослеживал эту странную церемонию. Ксендз Томек пробормотал: "Прошу прощения", затем начал расстегивать сутану; скинув ее, он набросил на плечи серый пиджак и, тяжело дыша, снова уселся на столе.

- Прошу прощения, - повторил он. – В общем, вы имеете в виду Веронику. Ну что же… - он вздохнул и вновь ненадолго замолчал. – Вы же были на этой вот мессе, только что, правда? - неожиданно спросил он. – Я вас видел. Небанальный вид, я так бы это определил. Давно уже никто не приходит на мессу в три часа дня; и, знаете, мне кажется, это уже вошло в привычку. На мессе в три дня никогда никого нет. Но я, тем не менее, эту мессу провожу. Мне это доставляет много радости! - возбудилс он. – Моя работа дает мне удовлетворение! То есть, как вы сами видите, я ограничиваюсь только лишь проповедью.

Виктор кивнул.

- Поначалу, - продолжал ксендз Томек, - когда верующие перестали приходить на эту мессу… Верующие! А знаете ли, ведь это было не так уже и давно. Еще десять, ну ладно, двенадцать лет назад на мессе в три часа дня было дочерта людей, честное слово.

Какое-то время он молчал, играясь полами пиджака.

- Здесь я начал работать во второй половине девяностых годов, - рассказывал он. – То было… забавное было время, так я вам скажу. Сам я как раз закончил философию в Варшавском Университете. Магистерская работа: "Католическая этика и дух либерализма"; я хотел… Мне хотелось сказать нечто важное. – Кончиком пальца он собрал с письменного стола клубок пыли. – Вот только мне не было на что жить; я сидел без гроша в кармане. Не было у меня ни на еду, ни на книги. Знаете, я даже мыл сортиры в ресторациях у Магды Гесслер[33], как Сераковский. Ну и…

- Ну и?… - подбодрил священника Виктор.

- Ну что же, как бы это вам сказать, - ксендз очертил рукой круг. – Честно говоря, сейчас я даже не должен ни от чего не отказываться. Мне так кажется… что то было одно из самых лучших решений в моей жизни. Да, именно так. Одно из самых лучших решений. Вы же понимаете, - оправдывался он. – Тут у меня есть и что покушать, и где жить. Мне очень тепло. Так что, должен вам сказать, то было по-настоящему хорошее решение. Даже если не веришь, - он сглотнул слюну, - в Бога. Тем более, - тут он хитро усмехнулся, - если в Бога не веришь.

- Но, - попробовал вернуться к теме Виктор, - если речь идет о Веронике…

- Сейчас я до этого дойду, - успокоил его ксендз Томек. – Выслушайте меня, пожалуйста! Это моя жизнь, моя биография! Да знает ли пан, кто перед ним?! – выкрикнул он. – Когда я начал здесь работать… честное слово, должен вам сказать, на все мессы в течение дня: в шесть утра, в три часа и семь вечера, ну да… приходило много людей. И закончилось это… лет одиннадцать назад? Сначала отпала месса в шесть утра, - злорадно скривился он. – Но тут все понятно. Ведь каждому хочется выспаться. Боженька может и подождать. Поначалу-то я ее проводил, понимаете, срывался с постели в пять утра, курва!... – Он покачал головой с явным неодобрением. – Сейчас же мы просто открываем дверь костела позднее. Даже если бы кто-то и захотел прийти на ту мессу, то он не сможет. Но, - тихонько прибавил он, - к счастью, никто и не желает. К счастью.

Ксендз задумался.

- Если же говорить про мессу в три часа дня, - продолжил он через минутку, - то люди перестали приходить уже позднее. И уже довольно давно, скажу вам откровенно, я считал ее… ну, скажем… словно тренинг перед вечерней. Coaching. Ну, словно репетицию? Что вы скажете? Я старался, - заверил он Виктора. – Я модулировал голос, работал над жестикуляцией. В каждой проповеди я пытался сказать важное. Что-нибудь о значительных, великих делах, - произнес он насмешливо.

Виктор с нетерпением проглотил слюну.

- Нуу… - резюмировал ксендз Томек. – Но я посчитал, что в сумме все это не стоит. Еще, знаете ли, как правило, в своих проповедях я говорю о терпимости; самая лучшая тема. Всегда хорошо продается. Нужно только лишь сказать, что терпимость крайне важна, забросить чего-нибудь там про евреев и так разводить канитель где-то с полчаса. Очень много своим овечкам я говорю о знаменитостях. Говорю, прошу прощения, про Касю Цихопек[34]. Какие же это мелкие люди, говорю. Но поглядите, сколько они зарабатывают. И вы станете богами, говорю… И я уже не пишу проповедей, - признался ксендз. – Да и необходимости нет. Пишу, собственно, только одну, все время, ту самую, которую вы слышали на мессе. Знаете, один раз я уже ее прочитал, - произнес он, выпрямляясь. – Ой, и к добру это не привело, меня даже хотели уволить! – захихикал он. – То есть, перевести в другое место. Церковь – хороший работодатель, здесь людей не увольняют.

Через какое-то время он прибавил:

- А ту проповедь я прочитал, когда Вероника принимала Первое Святое Причастие.

И в одном отношении практикант Дарек действительно был прав: соответствующим образом подобранный финансовый инструмент способен изменить жизнь человека. Если речь идет о самих деньгах, то они очутятся на ее новом счете уже завтра, уже с самого утра. "Таким образом, можете уже собираться, чтобы на завтраке в Париже начать сходить с ума!". Вероника послала Дареку извиняющуюся улыбку. Ну а вообще, еще сообщил практикант Дарек, он от всего сердца рекомендует полюбить на Фейсбуке fan page кредитной кассы: там организовывают различные конкурсы с денежными призами.

Вероника считала, что это, несмотря ни на что, будет выглядеть чуточку иначе: что она вернется домой, а мать будет спать, ну а утром обе они проснутся в совершенно новой, незатасканной еще жизни.

Двери в квартиру на восьмом этаже не были закрыты; открыв их пошире, Вероника увидела, что на матери надета нейлоновая куртка-пуховик. Она присела в прихожей, пытаясь что-то сунуть в заслуженную спортивную куртку KIPSTA.

- Ужин на столе, - бросила мать, приподняв голову.

- А ты… что… - выдавила из себя Вероника, - ты куда-то… куда-то выезжаешь?

Мать поднялась на ноги, отряхивая одежду.

- Выезжаю, - с насмешкой подтвердила она. – Понятное дело, выезжаю.

Какое-то время она молчала.

- Ложусь на обследования, - бросила она под конец. – Меня не будет. Несколько дней.

Вероника от изумления раскрыла рот.

- Счета, - буркнула мать, - оплачены до конца года.

Она снова присела. Сумка KIPSTA явно была перегружена. Когда в очережной раз она попыталась ее закрыть, замок-молния вырвался из зубчиков.

- Вот же ж курва! – не сдержалась мать.

Вероника осмотрелась по маленькой прихожей. Готовящаяся сгореть электрическая лампочка на мгновение мигнула: темень, мгновение света. Мать расстегнула карман нейлоновой сумки – и лампочка вновь погасла; когда она через время вновь зажглась, мать сидела на полу и плакала.

- Почему я? – спрашивала она. – Почему я?

Почему я? – подумала Вероника. Почему я? А почему она? Я ничего не должна, никому, подумала она. Никому и ничего я не должна. Никому не обязана ни за что благодарить, ничего не делать в знак благодарности. Никому и ничего я не должна. Никому и ничего я не должна. Я ничего не должна. Ничего я не должна.

15

Под влиянием портала Фабула наши лексикограф перепроверили словари, которые они застали в обращении. Упрямо торчащее до сих пор между "капибарой" и "капитаном" существительное после их вмешательства было аннулировано, а его значение было перенесено на словечко, находящееся между "любовный" и "любое". Впрочем, трудно удивляться такой вот замене "капитала""любовью" – уже в 2025 году одаренных ним было всего лишь три процента человечества. Остальным девяноста семи процентам пришлось жить в состоянии, которые давние создатели апокрифов называли "нищетой" – или же, после вмешательства лексикографов, "справедливостью". Ибо справедливо состояние, в котором девяносто девять процентов подданных мира сего не обязано притворяться, что их интересует нечто большее, кроме жратвы, желания продлить род в сексе и идти в люлю; ну а оставшийся один процент – это те, у которых имеются деньги, и которые могут предаваться красоте.

Записывая историю Фабулы, наши историки заметили, что человечество в 2025 году вовсе не была столь рада конституционному оформлению нового порядка, как можно было бы предполагать. Наши хроники содержат описания определенного рода бунтов, что были подняты в Европе тем странным сословием, представители которого перед взрывным развитием кризиса посчитали, будто бы им принадлежит мир: средний класс. Их побуждения? Самые разнообразные. Работники корпораций в прошлом заявили, к примеру, что порядок портала Фабула – порядок кризиса – не является правомочным, так как не позволяет им радоваться жизни, путешествовать; что теперь они должны либо подыхать нахрен, либо гнить; интеллектуалы в прошлом, претендовали на то, напритмер, что новая система, кризисная система, не позволяет им получать гранты и стипендии – чтобы они сами могли предназначить их на проекты, в которых выразили бы себя, свои тревоги, проблемы с поднятием члена и с матерью. Что удивительно, к 2025 году проснулись даже священники: они шептались, что новая конституция, конституция портала Фабула, уж слишком рано осудила своих граждан.

И задрожали те, ибо Господь с поколением справедливым. И подглядывающие, и подглядываемые поначалу не обращали внимания на плачи давнего среднего класса: но через какое-то время они были вынуждены на них ответить. Этот ответный удар историки сегодня согласно призывают в качестве примера самосознания пользователей Фабулы, прекрасно понимающих, что для счастья они никак не созданы.

Дело в том, что как-то раз, в начале февраля 2026 года серверы, управляющие порталом, неожиданно отметили, что никто уже не подсматривает за бледнолицыми середняками: никто не интересуется тем, что у тех имеется для переживания. Какой была причина столь массовой реакции? Наши философы через какое-то время должны были выяснить, что эта причина очень проста: жизнь обедневших нытиков, просто-напросто, было совершенно не смешной: в своей оголтелости, в отсутствии добродетели безразличия, они сделались уж слишком серьезными. Своими жалобами они напомнили подглядывающим некий устоявшийся уже в первой декаде XXI столетия взгляд, а именно: что бедность – это преступление. Бедность – это преступление бедняка, об этом всем известно; но ведь в эпоху Фабулы никто не беден. Каждый ведь богаче кого-то и – будучи презираемым – имеет кого презирать; каждый, будучи подглядываемым, имеет за кем подглядывать.

- Ну что, вы выслушали мою проповедь, так? – спросил ксендз Томек, а Виктор беспокойно пошевелился на стульчике. – Понравилась ва моя проповедь? Лично я считаю ее превосходной. И считаю, что это по-настоящему современная, весьма инновационная проповедь. И ведь на какю замечательную тему: Иов! Эту тему можно рассматривать в куче аспектов и, обязан вам сказать, никто так и не дойдет до тех заключений, которые представил я. Диалектика! – неожиданно загорелся он. – Вы ведь эту историю знаете, правда? – Виктор стыдливо отрицательно покачал головой.3- Правда? Вы не читали про Иова? Не ходили на уроки Закона Божьего? Но, может это и хорошо, - захихикал священник. – Наверняка у вас… у вас было множество интересных занятий; в конце концов, вы же теперь обвинитель.

Он кашлянул, после чего извлек из внутреннего кармана пиджака пачку красных "мальборо". Угостил Виктора: когда тот отказался, тихонько рассмеялся.

- Иов, - сообщил ксендз Томек, затягиваясь сигаретой, - был, как кажется, проживавший две с половиной тысячи лет назад чрезвычайно богатый купец, житель земли Ус. Этот Иов был чрезвычайно хорошим человеком. На жизнь он зарабатывал торговлей, но еще, как бы это вам сказать, он вспомоществовал бедным, помогал обиженным. Он не спрашивал: почему они, эти вот бедные, эти вот обиженные, существуют на свете. Не спрашивал, поскольку пребывал в Господе. Он признавал Бога. Вот вы знаете, что это означает: признавать Бога? Это означает, прошу вас, считать, - ксендз Томек склонился к Виктору, - что все это, что здесь, это только подготовка. Признавать Бога – это означает свои страдания считать ничем; считать тем, что будет вознаграждено. Ведь все должно быть вознаграждено, правда? Потому что добрый Боженька позаботится о том, чтобы те, что страдают, познали успокоение и удовлетворение, ведь так?

Какое-то время он всматривался в Виктора с насмешкой на лице.

- А ведь страдаешь… Правда? Ты ведь страдаешь, испытываешь мучения. Это ведь больно. О, да Это ведь ужасно больно.

Он покачал головой.

- Ага, так вот, знаете ли, Иова, того самого нашего Иова, это мало касалось. Иов понимал, что вот тут имеется боль, имеются мучения, но он прославлял Господа, то есть – издевательски заметил ксендз Томек, - его это не встречало. Иов или прекрасная жизнь. Ибо то ведь была жизнь. Вы знаете об этом? То была жизнь!… Жизнь, со всеми ее наслаждениями, - он широко раскрыл глаза. - Звездные ночи. Запах осчастливленной женщины. Вкус пальмового вина. Прохладный ветерок после полудня. Вы понимаете? Все это было самым настоящим!... Так что, - продолжил ксендз Томек, - прославляющий Боженьку Иов сделался, и об этом вы уже должны были слышать, предметом пари. Злой… не тот наш Злой[35], - искривился ксендз Томек. – Другой Злой: некто такой, как вы, пан Виктор. Обвинитель, - акцентировал он, а Виктор уставился в пол. – Злой обвинил Господа, что хороший Иов пребывал в Господе по одной-единственной причине. И ничего великого в этом нет, - захихикал ксендз Томек. – Это счастье. И счастье его было таковым: что он не один в Господе, но именно он вознагражден. Что имеется множество других, возможно, даже лучших, чем он, которых не встретили эти… наслаждения. Ну, вы понимаете, те наслаждения, которых потом уже не будет, вы знаете эти наслаждения? Которые имеются только раз; потом они уже не вернутся. Это счастье Иова: что он может ними радоваться в то самое время, как у множества иных их нет. Что сам он может наблюдать, как эти иные перекатывают свою кучу навоза.

Ксендз Томек затушил сигарету в небольшой, грязной пепельнице.

- Ну, - сказал он, - и что случилось? Ну как раз это вы уже должны знать, - буркнул он. – Злой поспорил с Богом и, спустившись на землю, унизил Иова. А вот так. Он отобрал все его имущество. Но тот Иов продолжал и дальше прославлять Господа! Неплохо, а? – рассмеялся ксендз Томек. - Потому Бог, наш добренький Боженька, позволил Злому поиграть с Иовом еще. И Злой сослал на него болезнь. Тело Иова покрылось язвами; кожа его начала растрескиваться, - проурчал он. – Гангрена, пан Виктор. Пролежни. Много-много подкожного, жирного гноя, жира, вы понимаете? Струпья. Можете сами поглядеть на снимки в Интернете. И все это воняло. И уж если семейные Иова чего-то не могли выдержать, так это смрада. Ну да, - очень серьезным тоном произнес ксендз Томек, - наш добрый Боженька позволил, чтобы родные ему люди говорили: от тебя смердит.

Ксендз Томек постучал костяшками по столешнице.

- Что за великолепная история! Жена уговаривает Иова, чтобы тот проклинал Господа; ну а Иов делает так? И где тут смеяться, прокурор? Где смеяться?! Раз Господь позволил людям, чтобы те относились ко мне, как к дерьму, то, похоже, я дерьмо и есть! – рассмеялся ксендз Томек. – Видать, именно этого и заслуживаю! Заслуживаю? Ну? Как вы считаете – заслуживаю?

У Виктора не было желания об этом размышлять.

- Но для нашего Иовчика это награда, - продолжал ксендз Томек, - хотя Иовчик и не знает: а за что? Не нужна мне такая награда, твердит себе Иовчик. И знаете что? Боженька показывается Иовчику. Боженька говорит Иовчику, что тот ничего не понял. Что, возможно, тот громадный мир, который Иовчик населяет, не был создан для Иовчика, а сам маленький Иовчик не был создан для того мира. Что случилась такая вот обычная ошибка, ну вы понимаете, - скривился ксендз Томек. – Банальная, маленькая ошибка, но как же вознагражденная… После всех тех мук Господь благословляет нашего маленького, бедненького, но ведь какого стойкого Иовчика вдвойне. Стада Иовчикового скота теперь вдвойне многочисленны, чем были. Это какой процент возврата! – улыбнулся ксендз Томек. – И прожил наш Иов сто и сорок лет. И знаете, как кончается эта книга? Иов умирает, пан Виктор. Иов умирает, сытый годами. Сытый лет. Сытый тем, что пережил. Но… а что же с теми годами страданий? Что там с тем смрадом? Ой, пан Виктор, да кому до этого дело? Все было ему вознаграждено, так что должно было оставаться напоминанием, что Иов будет спасен. Почему? А потому что он был предназначен к спасению: что оно ему надлежит.

Он выпрямился.

- Ну а Вероника, если речь о Веронике… - пробормотал ксендз Томек. – Конечно же, я припоминаю. В той проповеди, которую я прочитал, когда она приступала к Первому Причастию, я сказал ясно, - у него блеснули глаза. – Вот знаете, - задумался он, - замечательное то было время, тот конец девяностых годов. А знаете, почему? Потому что, наконец, все знали, кто лучший, а кто худший человек. Неожиданно все в Польше могли делать бизнес. Все могли делаться предпринимателями, - сказал он, а Виктор кивнул. – Ну, и почему не все сделались богатыми? А? И знаете, пан обвинитель, я тогда это так сказал, в той самой проповеди. Вот так, просто бросил пару слов. Но через несколько дней, это после того майского причастия, ко мне пришла одна девочка. Мать воспитывала ее одна; была она очень бедной. Не была она создана для счастья, - сказал ксендз Томек. – И как раз об этом, собственно, спросила меня девочка. По чему это можно распознать, - спросила она. – По чему можно узнать, что кто-то никогда уже не будет счастливым. Я это прекрасно помню: теплый майский вечер; сейчас-то уже все отцвело, но, должен вам сказать, что весной в парке за нашей церковью особенно красиво. Цветет сирень, бузина… - он задумался. – Бузина, буки. Много зелени. Та девочка спросила: каждый ли человек, независимо от того, кем он является, может быть счастливым; имеется ли у него на это право. "Нет", - ответил я. И громадные глаза. "Нет?", удостоверилась она. "Нет. Это же видно".

Он закурил очередную сигарету.

- Той девочек это весьма понравилось, - сказал он. – Честное слово! Она еще несколько раз требовала подтверждения, так что в конце концов я ее прогнал… Но через несколько дней ко мне пришла ее мать. Страшно возмущенная. И спрашивала, чего такого я насовал ее дочери в голову. Она говорила, что ведь каждый может быть счастливым, каждый, - захихикал, - может быть хорошим. Я позволил себе не согласиться, - тихо произнес ксендз Томек. – А тогда она заявила, что даже если то, что я говорю, и правда, то никто не желает этого слушать.

Он выпустил изо рта клубы серого дыма.

- И она была права! – рассмеялся ксендз Томек. – А я, прокурор, пытаюсь подладиться под моих овечек. Им нужен человечный Боженька. Им нужно притворяться, будто бы все счастливы.

- А что было потом с той девочкой? С Вероникой? – быстро задал вопрос Виктор.

- О-о, все было очень хорошо, - улыбаясь, сказал ксендз Томек. – Через неделю или две она пришла ко мне и сообщила, что желает стать белянкой[36].

- А ее мать?

- Похоже, ее мать знала, что это последняя надежда на спасение.

На следующий день после того, как мать покинула дом, Вероника спала допоздна; очнулась она только после обеда. Ей хотелось завопить, позвать мать, словно жаждущий молока новорожденный. "Почему ты меня не разбудила!?", - хотела заорать Вероника. И как сильно унизит себя мать, чтобы обрести утраченную благосклонность?

Поскольку она не открыла на ночь окна, в ее комнатке царила ужасная духота; батареи кочегарили на всю катушку. Потягиваясь на одинарной кровати, Вероника почувствовала, что у нее начинает болеть голова; толстое, пуховое одеяло воняло затхлостью пота. Нужно будет заказать матери смену постельного белья; спросить, может ей чем нужно в этом помочь: вот просто так, чтобы услышать отрицательный ответ, а потом обаятельно так улыбнуться.

- Мама? – позвала Вероника, но ей никто не ответил.

Набросив на себя затасканное одеяльце, Вероника робко потопала во вторую комнату. Она надеялась увидеть там чашку с недопитым чаем, может быть, "Телевизионную Газету", открытую на разделе реалити-шоу, гороскопов и кроссвордов. Но помещение было пустым: лежанка, на которой обычно спала мать, был тщательно прикрыт оливково-рыжей накидкой.

- Мама? – попробовала Вероника.

Кухня. Вероника раскрыла шкафчик, в котором мать держала стаканы: те стояли ровными рядочками, вымытые и спокойные. Тогда она с энтузиазмом начала рыскать по очередным шкафчикам: но не нашла ни чая, ни кофе; даже печенья не нашла. Пропали сахар, соль, бумажные пакетики с приправами; тихо трещавший холодильник тоже был пуст.

- Мама! – завопила Вероника. – Мама! Мама!

Позвоню, подумала, и что скажу? Что у меня имеется неожиданность, которая изменит ей жизнь!

Она помялась, выбирая номер; после чего уверенным движением нажала на зеленую трубку. Несколько секунд грызла ногти. Ох, вот я ей как скажу! Тут она меня и похвалит!

Но мать, однако, трубку не брала; когда включилась голосовая почта, Вероника решила попробовать еще раз. Вот же мамулечка почувствует себя дурой, когда узнает, какую неожиданность я ей заделала!

- Ну, возьми же трубку, - прошипела она; нет, снова голосовая почта.

Она легла на материнском топчане в большой комнате и попробовала в очередной раз. Может… может, ей следует сказать: "Мама, я тут лежу на твоей лежанке, и мне ужасно печально, одной-одинешенькой на всем свете". Ну да, нечто подобное всегда срабатывает. Когда в очередной раз она нажала на кнопку с зеленой трубкой, то почувствовала, что под накидкой что-то шевелится. Вероника нащупала твердый, вибрирующий предмет.

- Мама? – прошептала Вероника.

Начальный экран сообщал о трех непринятых соединениях от контакта "Доченька". Вероника покраснела. Хорошо еще, что этого никто не увидел, подумала она. А вот интересно, как старая перечница назвала других контактирующих с ней людей. А любопытно, неожиданно подумала Вероника, а кому она посылала SMS-ки! Сейчас, сейчас поглядим, какие тут тайны у мамочки!

Когда Вероника вошла в опцию "Контакты", то поначалу подумала, то телефон завис, что произошел какой-то сбой или ошибка. У матери не было никаких других номеров, кроме "Доченьки"; в приемном ящике не было других SMS-ок, кроме как от Вероники; перечень соединений не показывал каких-то других собеседников, кроме "Доченьки". Войдя в приложение "Фотографии", Вероника обнаружила снимки, сосканированные из старых альбомов: тут ей пять лет, тут – семь. Ну а обои? - бездумно – заинтересовалась она, сжимая аппарат. Плюшевый медвежонок на розово-зеленом фоне. И надпись: "ТЫ – ВСЯ МОЯ ЖИЗНЬ".

- Последняя надежда на спасение, - с трудом повторил Виктор.

Ксендз Томек браво соскочил со стола.

- На спасение? – с хитрой усмешкой спросил он. – Разве спасение? Вы не поняли! - с претензией обратился он к Виктору. – Разве не предназначенную для счастья жизнь можно спасти?

Виктор пожал плечами; ксендз Томек тяжело вздохнул, он явно был разозлен.

- Я ведь говорил вам про ее мать, правда? – спросил он. – Говорил вам, что то была не очень богатая особа. Возможно, следует сказать иначе, - сухо заявил он. То была нищета, понимаете? Чуточку больше, чтобы не сдохнуть.

- У нее, что, никакой профессии не было? Не было образования? – удивился Виктор.

- Образования? – фыркнул ксендз Томек. – Вы думаете, что если бы она предназначила пять лет жизни на высшее образование, если бы была обучена, - он подбирал слова, - какой-то профессии, то все было бы о'кей, так? И что за эти ее усилия от Боженьки ей досталась бы награда, так? Может быть, деньги?

Он никак не мог перестать хихикать.

- Из того, что мне известно, ВУЗ она закончила. Я даже больше вам скажу, из того, что мне известно, образование это было не хухры-мухры. Она получила образование как художник, если не ошибаюсь. И даже вела здесь, неподалеку, в доме культуры, занятия художественным творчеством. Она была специалисткой! – загорелся он. – Специалисткой по красоте. Но вот красота… скажите честно, нужна ли кому-нибудь красота во времена, когда все хотят быть богатыми? Наверное, нет. Разве что только неудачникам; пускай ищут себе утешения в красоте. Только эти вот неудачники, пан Виктор, никому не заплатят за обучение красоте. И эта вот художница, та самая мамочка Вероникушки, должна была начать мыть сортиры. Она стала уборщицей, вы не ослышались. Итак, она сделалась, прошу вас, уборщицей; и она мыла и сортиры, и супермаркеты. И езе, скажу вам, смастерила себе короеда. Смастерила себе ребеночка и подумала, что ей это сойдет с рук, ей казалось, что свою дочку она сможет просто любить. Она подумала, что для такой вот бедноты, - выдул он губы, - такая любовь дозволена. Но, все счастье, что наша Польша после тысяча девятьсот восемьдесят девятого года по-настоящему замечательно изменилась. У нас имеется демократичная, либеральная и, самое главное! – подчеркнул он, - сим-па-тич-ная страна с экономикой, основанной на свободной конкуренции. И в нашем климате те, кто любят, хотя им этого не разрешено, очень скоро бывают наказаны.

- Наказаны?... – удивился Виктор.

- Да, прошу вас, наказаны. Мамочка Вероники, как вы наверняка заметили, не слишком-то воспользовалась нашими переменами. Просто ей не хотелось работать, вот что. Отскрести на несколько сортиров больше. Полазить на четвереньках на несколько часов больше. Но… почему? Ведь она и так постоянно ходила не выспавшаяся. Ведь она и так нюхала дерьмо. Лень, - заявил ксендз с блеском в глазах. – Недостаток чутья.

Он закашлялся.

- И ведь странно, - сообщил он через смнуту. – Ведь под рукой имелся прекрасный пример…

- То есть? – поднял брови Виктор.

Ксендз Томек закусил губу.

- А вы о нем не слышали, правда? – спросил он.

- О ком вы говорите?

- Об отце Вероники, - пояснил ксендз Томек. – Тут целая история!... Та женщина, - он громко сглотнул слюну, - мать, рассказала эту историю довольно хаотично. А чего еще можно ожидать т такой нищеты? Во всяком случае, отца Вероники долгое время в Польше не было. В конце восьмидесятых годов он выехал в Германию. Вернулся через десять лет, - но, - Виктор заметил даже некоторое восхищение в глазах ксендза Томека, - как вернулся. Какой бизнес закрутил! А когда выезжал, у него ничего не было. Так или иначе, когда он вернулся… то начал Веронику выискивать. Он хотел, - рассказывал ксендз Томек, - чтобы Вероника с матерью… чтобы они обе поселились у него. И не на шармака, Боже упаси, - прибавил он с тем же блеском в глазах. – Так мне изложила та женщина; она сидела как раз там, где сидите сейчас вы, - сообщил он, а по телу Виктора прошла дрожь. – "Он хотел, чтобы мы пошли к нему в службу!…", - плакалась она. "А Вероникушке так ведь у него нравилось! Ей бы этого хотелось! Ведь что я могла ей дать? У меня не было денег!". Так что могло бы быть лучшего, когда ты не имеешь денег, - с хитринкой в глазах спросил ксендз Томек, чем занять Вероникушку Господом Богом, а?

Он задумался.

- Белянка Вероника. Вероника, обрученная с Господом, - буркнул ксендз Томек. – Белянка Вероника, в то время, как другие дети ходят на дзюдо, в бассейн. На практике же это выглядит следующим образом: бесплатные занятия с истекающими слюной духовными лицами, это несколько часов в день, плюс свадьбы и похороны. И всякая подобная херня, - презрительно бросил он. – Правда, каким-то образом, чуть позже, уже в лицее, Вероника сама отказалась от этой идеи.

- Потому что в конце, - догадался Виктор, - она не пошла… они к нему не пошли?

- Нет. Через какое-то время, отцу попустило. И Вероника воспитывалась с матерью, все время с матерью, в доме, где она была, - он подыскивал подходящее слово, = человеком, а не прислугой.

- Наверняка, сейчас он желает ее как-то отблагодарить, - сказал Виктор, а ксендз Томек поднял брови. – То есть, вам не известно, проживает ли Вероника до сих пор с матерью? – Священник уставился в пол. – Потому что, мне так кажется, - развивал свои предположения Виктор, - что делает для нее все…

- "Делает", - перебил его ксендз Томек, - это, похоже, неправильное время… Вы применили неправильное грамматическое время.

- Почему? – удивился Виктор.

- Мать Вероники, - тихо сказал священник, - скончалась несколько месяцев назад.

Ей сложно было оценить, как долго пролежала она на холодной лежанке, крутя в пальцах параллелепипед сотового телефона. Из окна каморки на Бемове открывался вид на соседние здания; в этой части жилого комплекса дома образовывали плотную конструкцию в форме полумесяца. Поворочавшись с боку на бок, Вероника заметила, что начало темнеть: небо, поначалу арко-синее, поменяло свой цвет на темную бронзу. В доме напротив уже зажигали окна; она еще плотнее закуталась одеяльцем.

Когда она вновь пришла в себя, в квартире было светло. Испуганная, она сорвалась с лежанки; а в комнату проникла явно изумленная ее присутствием соседка.

- Вероника? – спросила Индюшка. В руках у нее был тяжелый картонный ящик, бряцание стекла и фарфора. Вероника глянула вовнутрь: чашки, стаканы; ее чашки и ее стаканы.

- Что… - начала она. – Что вы творите?

- - Как это "что"? – парировала соседка. – Твоя мама дала мне свои ключи, чтобы я могла забрать отсюда вещи, которые мне понравятся. Утром я уже приходила, - сообщила она. – За едой.

- Это вы забрали еду? – удивилась Вероника.

- Естественно! – подтвердила Индюшка. – Раз твоей мамы нет…

- …и чтобы не испортилось, - тихо бросила Вероника.

- Не испортилось, - вякнула соседка.

- Но, – не могла понять Вероника, - ведь мама вернется, послезавтра…

Соседка долгое время с изумлением всматривалась в Веронику. Потом еще крепче прижала ящик к груди: бзынь.

- Так ты ничего не знаешь? – спросила она. – Ну и номер! Ничего не знаешь?

Вероника отрицательно покачала головой.

- Ну… - пыталась продолжить Индюшка. – Потому что твоя мама не вернется… - Она опустила глаза. – Ты знаешь… твоей мамы уже нет.

Да, это и вправду могло быть изумлением: но не большим, чем застать застеленную кровать в больничной палате. Сегодня мы не можем понять времен до эпохи портала Фабула: не можем мы понять того эгоизма умирать в одиночестве; не сколько в силу собственного решения, сколько определенной случайности, что никому не хотелось (под)смотреть этот вот уход. Понятное дело, что мы отдаем себе отчет в том, что это было нелегко сидеть вот так с кем-то день за днем; тем более, что и плач, и чувства собственной жалости через какое-то время просто надоедают. Но – чтобы прошляпить сам момент ухода, изменения состояния концентрации, перехода через гладкую и темную поверхность небытия? Идя навстречу потребностям пользователей, портал Фабула ввел, в форме pay per view, опцию информирования пользователей о моменте, когда пульс умирающего начинает резко спадать, соответственного раннего предупреждения, чтобы пользователь мог увидеть не только последнюю секунду жизни ближнего, но даже провести краткий последний отсчет. (Поначалу эта опция пользовалась большим коммерческим успехом, но в последние годы сделалась обыденной, что ни говори, но каждый день мир покидает несколько миллионов человек, так что удивляться тут нечему).

- Скончалась? – удивился Виктор, а ксендз Томек незначительно шевельнул головой. - Умерла? Вы уверены в этом?

- Да, - неохотно подтвердил ксендз Томек. – Скончалась.

- Вероника, должно быть, тяжело это пережила.

В голосе Виктора можно было почувствовать нотку сочувствия.

Ксендз Томек широко раскрыл глаза и хрипло рассмеялся.

- Вас это удалось! А что… что эта женщина дала ей кроме собственной любви? Прошу вас, совершенно ничего. Ничего она ей не дала. Вы скажете, что это просто замечательно, мол, любовь, мол пожертвование, и так далее. – Виктор глубоко погрузился в раздумья. Ну да, все это, перебирал он словами, через какое-то время все это может… - надоесть, - донеслось до него последнее слово священника. – Никто не в состоянии выдержать такого навала добра, пан обвинитель. Почему? Ну, возможно, потому, что никто такого добра не заслуживает.

Длительное время оба молчали.

- Ну что же, - наконец заговорил ксендз Томек, - если у вас еще имеются какие-то вопросы, вам придется остаться на мессу в шесть вечера. Мои овечки ожидают утешения. – Он скорчил гримасу. – Сами понимаете, взывает долг. Именно этим занимаюсь. Это моя, так сказать, профессия.

Прежде чем услуга pay per view сделалась обыденной, ее восхваляли под небеса; хотя, утверждают наши психологи, вовсе не по причине возможности видеть банальное умирание. В соответствии с хранимыми в архивах Фабулы материалами, обычная смерть довольно быстро подглядывающим надоела; в особенности же – смерть в одиночку, без вечного присутствия ожидающих награды аколитов. Вот их разговоры: да, это следует признать, пользовались и до сих пор пользуются определенной популярностью: их ложь, их заверения о печали частенько гостят в видеороликах. И дело даже не в деньгах, которые они могут получить в собственное владение, не то это развлечение: как правило, деньги тут небольшие. Речь здесь идет, скорее, о том, как они выдают из себя эту ложь, чтобы она звучала достаточно правдиво.

- Пани пожертвовала собой, - буркнул Виктор, щекоча спящую под пушистым одеялом.

- Ну да… - смущенно пробормотала Вероника. – Ну да… наверное, так можно сказать…

- И вы этим не гордитесь? – спросил явно изумленный этим Виктор.

- Гордитесь? – удивилась Вероника.

Виктор закашлялся, продолжая совать руками под одеялом.

- Но ведь, - сказал он, - вы взяли этот кредит, правда? Пани пожертвовала собой! Вы отдали… отдали свою жизнь, разве вы этого не чувствуете?

Вероника нерешительно исследовала взглядом пол из коричневого ламината.

- Это означает, - подняла она голову, - что в этом нет ничего… - тут ее заклинило. – То есть, может я и не считаю, будто бы это нормально, - акцентировала она последнее слово, - но каким образом… Ну, вы не понимаете… что это попросту случилось, вот!

- Попросту случилось, - повторил Виктор.

- Да, вот просто случилось, - уже с раздражением сказала Вероника. – Как жизнь. Что-то попросту случилось. Хотя и не должно было.

- Попросту случилось, - протягивая слоги, повторял Виктор.

Вероника сглотнула слюну.

- Это вовсе не обязано было случиться, - заявила она.

- Нет, - согласился тот. – А какую награду вы собираетесь получить за это самопожертвование? На что у вас имеется охота? – скривился он.

- Моя мама жива, - медленно произнесла Вероника.

- Пани не поняла, - процедил Виктор. – Каким образом может она вас отблагодарить?

Вероника закусила губы. Никаким, вот как должен звучать ответ: никаким образом. Пока самопожертвование не стало преступлением, портал Фабула контролировал его летучей избыточностью таким образом, который и ныне пробуждает признание: заставляя подглядывающего пользователя дать выражение своей благодарности: заплатить.

Когда тем вечером Виктор отправил Веронику из квартиры в закрытом жилом комплексе, по привычке он погасил свет и, сбросив обувь, тихонечко направился в сторону спальни: и только посреди гостиной до него дошло, что это абсолютно излишне. Со смехом он зажег все лампы, потом врубил громкую музыку на стоявшем на кухонном столике ноутбуке. Вытащив провод питания, он осторожно поднял компьютер и пошел с ним в спальню.

На кровать он влез с ногами, почувствовал, как его колени проваливаются в мягкую поверхность матраса. Открытый, в форме буквы L, ноутбук он выдвинул далеко перед собой: мерцающий отблеск экрана осветил повернутое на бок лицо Беаты, преломляясь на родинках, на покрывающих кожу беленьких волосках. Что, все время дрыхнешь? – скорчил злую гримасу Виктор. Так может погромче? Поддерживая ноутбук одной рукой, он приблизил его встроенный в нижнюю часть экрана динамичек поближе к уху спящей. Песня в iTunes закончилась, программа случайным образом выбрала другой диск: попурри из свадебных хитов. Виктор схватил компьютер обеими руками и начал водить им по лицу Беаты, после чего положил пальцы на клавишах, как будто играл на аккордеоне.

Случайно он запустил сразу несколько программ; одной был интернет-браузер, другой - камера. Виктор замер: не записалось ли это, случаем? Не была ли эта запись кому-нибудь выслана, не стала ли она доступной широкому доступу? Вдруг кто-то это увидит? Вдруг увидит?

Нет, никто этого не увидел, злорадно подумал он минут десять спустя, запуская похожую на ящик "тошибу". Открыв историю в Интернет Эксплорере устаревшего ноутбука, он вписал в окошко поиска "Фейсбук". Как он и предполагал, после того, как переписал соответствующие комбинации в окошко Мозиллы на своем ноутбуке, пароль оказался излишним: через пару секунд ожидания он имел полный доступ ко всем данным, к настройкам и частным сообщениям Вероники Кульпы.

В рубрике "активность" (недавняя) он лишь заметил, что Веронике понравился сериал Сплетница, а еще несколько статей из приложения "Ящички", и что, больше ничего? Больше тысячи знакомых. Виктор задумался над тем, не войти ли в архивные снимки; но через мгновение его внимание привлекло событие полугодичной давности; конкретно, это случилось в декабре. То был линк к другому профилю в Фейсбуке, пользовательницу которого, сообщал сервис, Вероника Кульпа какое-то время назад отметила как собственную мать.

16

Соседке из соседней квартиры Вероника разрешила забрать всю посуду и столовые приборы. "А вот это можно? А это?", - спрашивала похожая на откормленную индюшку женщина, подсовывая под нос Веронике то вилки, то ложки. "А вот это… тоже?", - шептала она, хватая ободранное ушко коричневой чашки, указывая толстым пальцем на миксер, на электрочайник. "Да все забирайте". "Веронися… а вот этот набор, эти рюмочки?". Шесть гадких, разбухших рюмок на красных ножках; Вероника и не помнила, чтобы мать когда-нибудь ими пользовалась – только раз, когда одна рюмка разбилась, мать горько рыдала. "Почему бы и нет?", - напевно бросила Вероника. "Твоя мама, - выдала ей соседка, - купила их для тебя… хотела подарить их тебе, когда ты будешь взрослой", - закудахтала она, крутя в пальцах уродливую посудинку. "Это такой подарок должен был тебе стать". Вероника рассмеялась. "Забирайте!". Соседка все еще качала головой. "Ну, даже и не знаю… Твоя мама… очень долго собирала на них…". "Так что?". "Ну, даже и не знаю…", - мямлила соседка. Вероника поглядела на ее плохо выстиранный халат. "Бери", - прошипела она. – "Бери, а не то отдашь все, что натаскала". Соседка сделала большие глаза и с энтузиазмом начала упаковывать рюмки в картонный ящик. "Боже…", - вырвалось у нее, "Боже…"; звон стекла. "Но… ты не будешь злиться? Веронися?". "Забирай!".

Не все поместилось в притащенном соседкой ящике. Но Вероника поставила условие: та может взять только то, что унесет в руках. Соседка двоилась и троилась, извинялась, думала и передумывала; чуть ли не каждую минуту Вероника громко хохотала. В конце концов, полотенца и банный халат старая вонючка набросила себе на плечо; флаконы с шампунем сунула в карманы собственного домашнего халата, не зная, что делать с мылом, она вцепилась в него зубами. "И чтоб больше тебя здесь не было. Пиздуй отсюда!" – рявкнула Вероника, закрывая за ней двери.

Вообще-то идея отдать старой индюшке все оснащение ванной была не самой лучшей: выйдя из-под поплевывающего душа, Вероника не обнаружила сухого, мохнатого полотенца, которым могла бы вытереться. На стиральной машинке лежало коричневое одеяло; когда же девушка попыталась закутаться ним, почувствовала, что шершавая поверхность не поглощает воду и оставляет на ее озябшем теле какие-то клочки. Спотыкаясь, она проскочила к себе в комнату; компьютер уже успел загрузиться. Тщательно укрывшись влажным одеялом, Вероника открыла Интернет Эксплорер, после чего быстренько ввела адрес интернет-магазина Ральфа Лорена.

Закладка Women (Shop All Brands) была украшена фотографией двух девушек-подростков в твидовых брюках и кашемировых свитерах. Стоя на фоне покрытого слоями медного цвета листьев здания из рыжего кирпича, они держали в руках по несколько тетрадок и книжек. Вероника почувствовала укол зависти. Это, что, студентки? Или они просто учатся? Имеется ли перед ними светлая взрослая жизнь, сходят ли они с ума во время каникул на карибских островах; все время нерассудительные, все время, вечно молодые? Не совсем понимая, что делает, Вероника наехала курсором на темно-зеленый свитерок одной из моделей: на экране компьютера тут же выплыло дополнительное окошко, сообщая о цене. 200 долларов, или же, задумалась Вероника… Я сану о нем заботиться, решила она. Если буду о нем заботиться, то смогу это сделать. Ну конечно же, могу это сделать. Это всего лишь одна такая покупка, и ничего не мешает, ничего.

Свитер: "купить". Так может еще один подарочек, не такой заметный? В окно Гугла Вероника ввела "Интернет парфюмерия", после чего перелистывала предложения от Дизеля, Барберри и Кальвина Кляйна. Что ей следует выбрать? Парфюмерия объявляла акции: большую часть продуктов можно было купить в предложении "Два по цене трех". Вероника не знала, какую марку следует выбрать; похоже, будет лучше установить минимальную цену". "500"? Через мгновение на экране засияли наборы от "Шанель". "Купить!".

"Есть ли у вас счет на нашем портале?" – высветился вопрос. Вероника почувствовала, что ей стыдно. "Если нет", - добродушно советовал Интернет, - "зарегистрируйся и залогинься еще сегодня!". Несколько смутившись, Вероника кликнула по закладке "Новый пользователь". Там можно было не указывать номер телефона, это правда; но, кто знает, может Вероника сделала и лучше, указав его? Через секунду сервис проинформировал, что счет Вероники Кульпы успешно активирован, и, что магазин только поощряет, она может продолжить осуществление покупок.

"Купи!".

Заплати сейчас, заплати немедленно; заплати перечислением через Интернет. Парфюмерия перенаправила ее на страницу кредитной кассы; чуточку поколебавшись, неумелыми еще пальчиками Вероника начала вводить логин, код доступа.

"Добро пожаловать!" – сообщил экран компьютера. В закладке "Состояние счета" была видна выписанная вытянутыми цифрами графитового цвета сумма: 50 000.

В ходе работы юристов Фабулы над запретом транслирования жизней, пользователи которых решили отдать свои средства другому человеку – "пожертвовать собой" – родился существенный вопрос; что, ну ладно, пожертвование ближнему почки или легкого, ну конечно, здесь нет никаких сомнений, уже является преступлением; но вот как измерить финансовое пожертвование? Какие здесь принять пределы?

- Пятьдесят тысяч! – свистнул Виктор, стуча ногтями по столу в гостиной квартиры в закрытом жилом комплексе. Вероника покраснела. – Пятьдесят тысяч! – повторил Виктор, потирая руки. Почувствовав, что у нее пересохло в горле, Вероника закусила губы. Пятьдесят тысяч, подумала она; действительно, то были пятьдесят тысяч злотых. – Значит, ваша мама стоила именно столько?

- А что, - спешно спросила Вероника, - что бы с ними сделали вы? – Тот глянул на девушку ожидающим взглядом. – Ну… - засуетилась та, - что бы вы с ними…

- Ах! - загорелись у него глаза. – Во что…

- Во что? – удивилась Вероника.

- Во что я бы эти средства инвестировал, - очень спокойно ответил Виктор. Вероника только разинула рот. – Это же ясно, - глянул он на нее с презрительной усмешкой. – А чего еще можно сделать с такими деньгами? Понятное дело, ними можно выплатить кредит, правда? Приобрести недвижимость… Чтобы сдавать внаем. А что еще кто-нибудь взрослый способен сделать с такой суммой?

- Ну, не знаю… - робко вставила свои три копейки Вероника. – Возможно… Возможно… - Она сделала глубокий вдох. – Можно ведь как-то развлечься?... Ну, развлечься, это означает… - она подыскивала наиболее подходящее слово.

- Да-а-а?… - усмехнулся Виктор. Вероника уставилась в пол.

- Я, - акцентировала она, - хотела бы… мне бы хотелось почувствовать. Что я живу.

- Почувствовать, что вы живете, - тихо повторил Виктор. – А без денег… разве это не жизнь?

- Ну нет же, тоже жизнь, - возмутилась Вероника. – Естественно!

- Естественно, - кивнул Виктор с издевкой. – Естественно, это жизнь, - громко сказал он, после чего жестом головы указал на наполовину раздвинутую дверь спальни.

Этим утром он решил, что, похоже, нет никакого смысла, чтобы Вероника шла в ту комнату ухаживать за лежащей в коме: он был небрит и выглядел, словно бы вообще этой ночью не спал. Когда девушка спросила, хорошая ли это вообще идея, он подтвердил рассеянным тоном и сказал: неужели Вероника забыла, что Беата вскоре проснется? Вскоре можно будет определить конкретную дату: и останется только отсчитывать дни, вычеркивая их в календаре. Кто знает, не купить ли по этому поводу праздничную бонбоньерку шоколадок-сюрпризов и каждый день съедать по одной? И чтобы ну день пробуждения: с карамельным вкусом.

- И все же, - буркнул Виктор, 0 вы этого не сделали. Вы не почувствовали себя в состоянии, правда?

Этим утром Вероника рассказала Виктору всю свою историю: рассказала, как сильно мама была ей благодарна за это… за это самопожертвование!

- Мама, - произнесла она. – Ну… - замялась. – Вы же сами ведь сказали! Это просто сталось!

- Значит, все-таки, - высоким тоном сказал Виктор. – Раз сталось, раз случилось, значит – вы, все-таки, почувствовали!

- Да, - машинально подтвердила Вероника. – Да.

- И что же вы почувствовали? – ехидно оскалился Виктор.

- Что я живу, - шепнула Вероника. – Почувствовала, что живу.

Юристы Фабулы пришли к решению, гениальному в своей простоте. Так вот: посвящение любой суммы является преступлением.

После нескольких часов просмотра интернет-предложений бутиков Ральфа Лорена, Леви, Манго и Томми Хильфиджера Вероника признала что – по крайней мере, для начала – все выглядит очень даже неплохо. Ей удалось собрать комплект, в котором было бы не стыдно выйти на улицую Самой большой проблемой были джинсы; Вероника не была полностью уверена, какая модель будет ей подходить. Так что она заказала по нескольку пар каждой, не слишком обращая внимания на3мало что говорящие размеры; этим можно было побеспокоиться позднее! Уставшая, но счастливая, она потянулась на неудобном стуле; после чего почувствовала голод.

Получасовый пересмотр накопленных в шкафу одежек удовлетворительно не закончился. Не только одежда, купленная ей матерью, но даже те вещички, которые она купила себе сама (черный свитерок от "Зары", вроде-как-кожаные дудочки H&M) показались ей неподходящими для похода в продовольственный магазин. Взбешенная, Вероника побежала на кухню; в практически опустошенных шкафчиках удалось обнаружить мусорные мешки. Заталкивание туда старой одежды заняло почти час. Поплотнее закутавшись в одеяло, Вероника босиком выскочила в коридор подъезда и выбросила мешки в мусоропровод.

Имэйлы с подтверждением подачи заказов сообщали, что купленная ею одежда должна быть доставлена ей через два, самое большее – три дня; хорошо, а в чем она будет ходить до этого времени? Что она будет есть? Начинание жизни с самого начала: сколько ей придется его ожидать?

Через полчаса раздался звонок в дверь; Вероника беспомощно осмотрела комнату, но не обнаружила ничего, чем могла бы прикрыться. Итак: у нее осталось только лишь отсыревшее коричневое одеяльце; этого должно было хватить.

Когда она открыла дверь, доставщик пиццы – в заснеженной куртке, небритый - посмотрел на Веронику изумленным взглядом. Девушка же только облизнула губы.

- Хай! – произнесла она; мужчина пришел в себя.

- А… - он с хитринкой в глазах вручил ей две большие коробки, - вы это сами собираетесь съесть?

Вероника прикусила губы.

- Нет, - огрызнулась она. Да знает ли он, кто она такая? – С мамой съем.

И захлопнула дверь перед самым его носом.

А вот этого мне как раз не хватает, подумала она минут где-то через десять, заядло поедая куски пиццы: мамы. Мамочки. Холодные комки томатного соуса упали ей на грудь; Вероника почувствовала, как твердеют соски. Запачканным бордовой слизью пальцем она нажала на кнопку "Выйти из Фейсбука", а заглотав жесткий кусок, кликнула на "Регистрация".

- Мамощка, - прошипела Вероника.

Мамочка, мамулечка; но вот как бы эту мамочку назвать? Как мамочка длжна зваться? В этом она не была уверена. К тому же Фейсбук требовал еще сообщить адрес электронной почты, на которую он станет высылать соответствующие профилю пользователя рекламные предложения Какое же выбрать имя? Ага, знаю! – подумала Вероника. Как там звали ту директоршу по вопросам рекрутинга; ту пани, которая угостила Веронику кофейком? Такая красивая пани; такая добрая пани; взрослая такая пани; настоящая шляхтянка. Адрес wioletta.mordazewicz@gmail.com был свободен; Вероника злорадно усмехнулась.

"Имеются ли уже Твои знакомые на Фейсбуке?", крайне вежливо спросил портал, предлагая импортировать контакты из новосозданного эккаунта на Джимэйл. "Шаг 2". "Фейсбук", - информировал ее сервис, "не предоставляет Твои контакты другим лицам, но хранит их от своего имени и использует их для генерирования рекомендаций, касающихся Твоих знакомых". И какими могут быть эти рекомендации? Кого следует отбросить, а с кем следовало бы получше задружиться? Кого можно подкалывать, а с кем лучше не задираться? Кто красив, а кто – нет? Джессика Мерседес? Шелдон Купер? Тайуин Леннистер? Норт Вест? Дезориентированная Вероника кликнула на тоненькие синенькие буковки "Пропусти этот шаг"; на сей раз портал предложил ей пополнить информацию в профиле. Зачем? "Эти сведения помогут Тебе в нахождении знакомых на Фейсбуке!". Ясен день, подумала Вероника. Ведь к чему-то подобному следует хорошенько приготовиться: нужно закончить хорошую школу, чтобы иметь хороших знакомых; и хороший ВУЗ; твои шансы увеличивает участие в программе ЕU Erasmus, а более всего – практика и стажировки. Быть может, с подобными козырями новая мама Вероники обнаружит каких-нибудь знакомых; ничего удивительного, что у старой половой тряпки их не было. Как говорит поэт: Ибо едва ли счастлив безобразный с виду, дурного происхождения, одинокий и бездетный; и должно быть, еще меньше [можно быть счастливым]; если дети и друзья отвратительны или если были хорошие, да умерли. А потому для счастья, как мы уже сказали, нужны, видимо, еще и такого рода благоприятные обстоятельства[37].

Дата рождения: 3 мая 1968 года. Ну хорошо, а что с "высшим образованием", что с "университетом"? Это должно быть что-то такое, решила Вероника, что покажет: мамочка Вероникуси занимается очень серьезными вещами; что это зрелая, прекрасно одетая женщина, не экономящая на модных дополнениях. "SGH Warsaw School of Economics" – выскочила первая из возможностей. Так, а теперь – работодатель. Найти "Ernst&Young" не было особенно сложно.

Сервис тут же предложил Виолетте Мордазевич несколько новых знакомых; Вероника прямо завыла от восхищения. Среди них была даже Сьюзен из RPA, директор в Ernst&Young; можно ли было рискнуть? Понятное дело, подумала Вероника; уж кто как кто, но Сьюзен наверняка полюбит мою новую маму; они наверняка давно уже знакомы, уговариваются на бокальчик и обсуждают мужские ягодицы: "пригласить". После клика на "Запомнить и продолжить", Фейсбук предложил Виолетте Мордазевич прибавить снимок на профиле; Вероника долгое время беспомощно вглядывалась в экран компьютера.

Как должна выглядеть ее мама? GoogleGrafika: если бы только знать, чего вписать. Для начала рискнула "bizneswoman": но кандидатки, которые предложила поисковая система, были слишком молодыми. Им столько же лет, сколько и мне, неожиданно подумала Вероника; а уже взрослые. Зато у них нет, обрадовалась она, такой мамы! А может, вставить снимок негритянки? Это покажет, что я толерантная, подумала Вероника; быть может, Роберта Бедроня[38]? Или Анны Гродской[39]? На сей раз она ввела в окошко поисковика: "Woman with class". Есть! Есть!

Снимок представлял уже немолодую тетушку в очках, сидящую в кожаном кресле; когда Вероника кликнула, чтобы увидеть ее в большем увеличении, оказалось, что снимок взят с порно-сайта. Ой-ой! – устыдилась Вероника. Занимается ли мамочка на работе подобного рода вещами? Не врубится ли кто? А и пусть! Все станут ей завидовать: будут расспрашивать про опыт.

Скачав снимок на винт компьютера, Вероника поместила его в профильную информацию пользователя на Фейсбуке.

- Добрый день, мамочка, - шепнула она.

Долгое время Виктор всматривался в это, как определил проблему Фейсбук, "событие из жизни" пользователя Вероники Кульпы, которое сервис решил определить: "отметка пользователя Виолетта Мордазевич в качестве своей матери". Отметка? Обманка? Ласковый ветерок раздвинул занавески окон квартиры в закрытом жилом комплексе; Виктор навел курсор на голубенькие буковки перенаправления его на профиль матери Вероники и замялся.

Когда его родители решили завести себе Фейсбук, долгое время он сам игнорировал высланные их профилями приглашения присоединиться к кругу знакомых, ограничиваясь только лишь осмотром, иногда – посылкой лайков, фотографий, выставленных ими для широкой публики; то было несколько экземпляров фотографий, снятых в о время отпуска all inclusive. В конце концов, кликнул "согласиться".

Уже через несколько дней до него дошло, что сделал правильно: не было чего опасаться. Родители не публиковали на своих страничках ничего такого, что могло бы поставить его в неловкой ситуации; как правило, они выставляли практически то же самое, что и сам Виктор. Маме нравились смешные картинки "демотиваторы" и с kwejk.pl; помимо того, она подписывала статусы ксендза Адама Бонецкого. Отец выбрал несколько более серьезные виды активности: занимался, в основном, он тем, что в своих "любимых занятиях" разместил "бойню селезней[40]". Имела ли мама Вероники, эта грязная половая тряпка, подобные заинтересованности? Войдя на ее личную страничку, Виктор с самого начала понял, что должна была случиться какая-то ошибка: здесь не было ничего линка на статью о сексуальном туризме женщин и нескольких похожих на скаченные с порно-сайтов фотографий мускулистых негров. Неужто негры сожалели об утрате упокоившейся мамы? Совершенно дезориентированный, он как можно быстрее покинул фейсбуковый профиль и выбрал закладку "Сообщения".

Сразу же он выяснил, что практически все собранные в ящике Вероники беседы заключаются на ее единственном, оставленном без ответа предложении; он бессознательно кликал по очередным рубрикам. Проскочив из пару десятков, он повернул, похоже, чего-то не заметил. Фейсбук сообщал, что в апреле этого года Вероника провела долгий разговор с доступным исключительно через телефон лысым, бородатым молодым человеком по имени Юлиан Рашчиняк.

Корреспонденция начиналась сообщением от Вероники, датированным декабрем прошлого года. "Привет!", - писала она. "Не знаю, помнишь ли ты еще меня, мы вместе ходили в лицей. Потом как-то о друг друге позабыли… Но я всегда считала, что ты лучше других ;-Р. Я тут поглядела твой профиль, вау, ты различные статьи пишешь, так? Рецензии? Некоторые я прочитала, и они ЗАЕБАТЕЛЬСКИЕ!!! Не знаю тех книжек и фильмов, но прочитаю. Ты теперь знаменитый? ;) Не думал ли ты о том, чтобы в ближайшее время встретиться? Цьом-цьом!!!!!! Вероника". Тут она даже поместила постскриптум: "Ты до сих пор еще гей? Уууу, надеюсь, что ты предпочитаешь всовывать куда-нибудь в другое место, а не только парням в попы!!!!".

Ответа от Юлиана Рашчиняка ей пришлось какое-то время подождать: в конце концов, он ответил на второй день Рождества. Мэйл был коротким, довольно предметным; Виктор рискнул бы утверждением, что письмо наполнено странной буффонадой. После краткого вступления Юлиан просил прощения, что не мог ответить раньше; ссылаясь на праздники (которых сам не празднует, так как Юлиан не верит в Бога), и заявлял, что да, конечно, они могли бы встретиться; Виктор от возбуждения сжал кулаки. Но дальше Юлиан спрашивал, а зачем, собственно, им встречаться: разве Вероника не заметила, что люди Юлиану противны, что он предпочитает им книги?

Ответ Вероники был отстукан еще в тот же день. "Ну, не знаю", - писала она, в чем-то растерянно. "Но мне всегда хотелось иметь ПРИЯТЕЛЕМ ГЕЯ. Быть может, они вместе выскочили бы на какой-нибудь шоппинг или на чего-то подобное? В "Аркадию"?". Только Юлек ничего не ответил. Только Вероника, как видим, была настроена решительно: "ПОШЛИ!", написала она; когда же и это сообщение осталось без ответа, прибавила: "Нет, ну на самом деле, пошли". И снова прокол. Десятью часами позднее: "Я куплю тебе какие-нибудь одежки, только пойди со мной!!!". На этот раз Юлан Рашчиняк ответил молниеносно: они договорились встретиться на следующий день в "Аркадии", внизу, у входа в "Эмпик". А может, перед тем заскочим на кофеек? – предложила Вероника. Она ставит! Юлиан подошел к данному предложению с энтузиазмом: только Веронике следует знать, что Юлиан является интеллектуалом, а интеллектуалы питаются кофе и куревом. "Гыгы", прокомментировала это Вероника.

Итак, подумал Виктор, Юлиан Рашчиняк у нас интеллектуал. Он не знал, что конкретно это могло означать: то ли хлопец работает в рекламе, в дизайне или создает контент? Не особо думая, он кликнул линк к его профилю: тот получил высшее образование в Колледже междисциплинарного индивидуального гуманитарного образования Варшавского Университета (культурология, тибетология). Работа: предыдущая должность – гардеробщик в фирме "Прекрасный Новый Мир". В последнее время любит ходить на страницы: "Послевоенный модернизм", "Kac Kupa", "Аборт", "ПЖД Повисле", "Бруно Латур[41]" и "Трахал бы тебя как дикая куница в крыжовнике". Он же приглашал всех знакомых на событие: конференцию, посвященную гендерной интерпретации Холокоста; организовывала ее "Политическая Критика". Из наскоро проведенного обзора выставленной им информации и выходов в Википедию, Виктор сделал вывод, что Юлиан интересуется французской философией, в особенности – БДСМ. Что еще он делал доступным для других? Между прочим, номер телефона. Недолго думая, Виктор настучал короткую SMS-ку: "Это Вероника. Я поменяла номер. Встретимся ;)".

Хотя пожертвование любой суммы является преступлением, пожертвование суммы в пятьдесят тысяч злотых является преступлением, которое никак не может быть не наказанным. Финансовые дарения: пользователи Фабулы таких случаев не любят. Наши психологи утверждают, что таковые провоцируют к представлению, будто бы жертвующий считал самого себя кем-то лучшим, а этого делать никак нельзя. Зато можно делать массу других вещей: например, пытаться умножить собственный капитал в форме зрелищной карьеры, по образу Джея Гэтсби. Зрелищные карьеры связаны одна с другой таким образом, что, попросту, случаясь, они не требуют большей концепции, как будто бы они заранее были тщательно запланированы.

- А во что, - неожиданно спросила Вероника, - во что бы вы инвестировали?

- Понятное дело, в акции!

- Но… - рискнула Вероника, - в какие?

Виктор ответил ей широкой улыбкой. Ну, собственно, в какие?

- Мне кажется, - сообщил он, наклонившись к девушке, - это несущественно.

- Несущественно? – удивилась Вероника.

- Нет, - ответил он. – Ну, потому что… рост, - заявил. – Потому что прогресс. Все акции идут в рост, и все они прогрессируют.

- Все? – удостоверилась Вероника. Виктор кивнул. – Но… вы, - неожиданно сказала девушка, - вы так никогда и не сказали, как вы добыли деньги на это… это лечение. Как вы это сделали? Тоже во что-то инвестировали? – покраснела она, после чего, уже тише, прибавила: - В какин-то акции, правда? Вы, - стянула она губы в куриную гузку, - должно быть, инвестировали в… в прогресс?

Виктор замер.

- Нет, - ответил он, помолчав. – Нет, совершенно нет.

- Нет? – удивилась Вероника. – Тогда каким же образом вы собрали…

Она не договорила "эти деньги". Не прибавила: "то баблишко, за которое можно было бы развлечься".

- Собрал, - буркнул тот. – Да, собрал! – воскликнул. – Именно так и сделал: собрал эти деньги. Я организовал… событие, ивент, - уточнил он. Потом набрал в грудь воздуха. – Событие на Фейсбуке. И пригласил всех знакомых!

Какое-то время вероника молчала.

- Но… - промямлила она наконец, - что за событие?...

- Напопрошайничал, - вошел Виктор ей в тон. – Описал всю эту историю. Немножко выдумал, - захихикал. – Совсем немножечко. Вот пани знает, - написал я, - что ее родители из деревни, и они не хотят давать денежку на лечение!... – Он снизил голос, а, полчав, прибавил: - И, знаете, я возбудил сочувствие? Это и есть мой способ! Я организовал событие на Фейсбуке, сообщил номер счета и… - он потер руки, - знаете, средства стали поступать. – Виктор раскрыл глаза еще шире. – Именно так я это и сделал. Попросил милостыни, и все обманулись. Все профинансировали ее лечение, а я – нет! – Ему хотелось подпрыгнуть. – Всех наебал! И все дали баблишка! А я – ничего!

- Напопрошайничал? – переспросила Вероника; Виктор возбужденно кивал. – Хмм… - буркнула девушка. – Но вот так… вымаливать? Признаваясь, что у вас на это нет средств?

- Так что с того? Я… я же выхожу на ноль. Я зарабатываю, - прибавил он. – Лично мне не нужно было ничего платить. За все заплатили другие, а у меня, - он затрепетал ресницами, - а у меня деньжонок больше.

В начальный период своего существования сервис Фабула часто организовывал для собственных пользователей подобного рода конкурсы. Их предмет сейчас стоит признать несущественным: как правило, речь, просто, шла о том, чтобы собрать максимальное количество наблюдающих, публикующей приватность данного гражданина. Архивы Фабулы хранят множество в чем-то забавных файлов, на которых подсматриваемые скачут козликами или приказывают своему псу рисовать; если говорить откровенно, когда мы просмотрели видеоролики с YouTube'а, датированные началом XXI века, мы не обнаружили ничего такого, чтобы слишком отличалось от файлов с нашего сервиса.

У Юлиана Рашчиняка явно были проблемы с определением места встречи. В конце концов, они договорились про "Шарлотту" на площади Спасителя, совсем недавно открытую и модную забегаловку; из разряда тех, что подороже. Когда тем июльским утром Виктор уселся в садике заведения, он почувствовал себя как-то странно, не в своей тарелке. Он выбрал столик на шестерых: все остальные были заняты, в основном, однополыми парочками. Мужчины носили модные футболки от Dsquared2 и Guess с широким вырезом, старательно ухоженную щетину, солнцезащитные очки марки Persol, а еще кроссовки Converse'а и Vans'а. Летом Варшава была исключительно жарким городом; Виктор чувствовал вонючий и роскошный запах потеющих женщин. На большинстве из них были расклешенные блузочки из ателье Ани Кучиньской, хотя он заметил и несколько топов от Диора. Независимо от пола, модными казались здесь изделия марки Apple, наверное, потому что ее девизом бы "Think different"; хотя не без значения был и тот факт, что бедняги-доходяги просто не могли себе такой гаджет позволить.

- Вы уже чего-нибудь заказали? – спросила у Виктора некрасивая, одетая в слишком короткое поло от Томми Хилфиджера официантка. Тот повернулся к ней, сбив меню со столика.

- Это… значит… - пробормотал он, а девица скептично глянула на него. – Не заказал. Простите…

- Пан, похоже, у нас не бывает, - нагло перебила его официантка. – Пан, видно, не является постоянным посетителем подобных рестораций. Да пан вообще хоть знает, кто я такая? – Она сурово стянула губы. – Если вы здесь впервые, - проинформировала она, не сходя с места, - вам следует сделать заказ на баре.

Виктор сорвался с места; официантка глядела на него с отвращением.

- А пани не могла бы… пани не могла бы задержать для меня этот столик? – пробормотал Виктор, а официантка изумленно подняла брови.

- Это столик на шестерых, - напомнила она, чтобы, помолчав, не прибавить со злорадной усмешкой. – И бегите в кассу. И… пиздуйте! Быстро!

Когда Виктор возвращался с разлитым кофе, глаза большинства взрослых женщин были обращены к нему. Впрочем, взрослые мужчины тоже оторвались от рассматривания iPad'а одного из них, на котором хозяин гордо демонстрировал коллекцию снимков варшавских сисек. Только лишь две несовершеннолетние шафярки[42] за столиком справа выглядели совершенно незаинтересованными божьим миром, они с энтузиазмом перебрасывались признаниями: с кем в последний раз и за какую конфетку. Когда Виктор уселся, официантка поглядела на него с явным удовлетворением; но когда он вытащил из кармана предыдущую модель iPhon'а, она высоко воздела депилированные брови.

Если же говорить о модели iPhone'а, Юлиан Рашчиняк оказался чуть больше в теме. Уже проникнув под тенистую колоннаду на площади Спасителя, он сразу начал размахивать алюминиевым гаджетом; затем ожидающим взглядом глянул на погруженных в разглядывании припаркованного перед кафе мини купера бородачей в цветастых эйр максах. Один из них подтвердил, что недавно читал тот самый фельетон в "Vice", который Юлиан написал о полиамории. Рашчиняк воодушевленно кивнул, после чего беспомощно начал осматриваться по заведению.

Поднимаясь, Виктор толкнул столик и снова разлил кофе. Юлиан тихо рассмеялся.

- Ты же Веронику разыскиваешь, правда? – заговорил с ним Виктор, а некоторые мужчины, сидящие за окружающими их столиками, захихикали. – Вероника не смогла прийти, - прибавил он. Юлиан от удивления раскрыл рот. – А я… - задумался Виктор. – А я ее юрист, - сообщил он.

Юлиан прочистил горло.

- Юрист? – явно обеспокоенный, спросил он. – Вы… вы, случаем, не судья?

- Нет… - Виктору сделалось стыдно. Я, как бы это сказать…

- Прокурор? – подсказал Юлиан. Виктор отрицательно покачал головой. Его собеседник испуганно огляделся по помещению. – Ты в корпо работаешь? – Виктор сжал губы.

- Я юрисконсульт, - сообщил он наконец. – Ну да, консультант. – Это ему понравилось. – Я консультирую Веронику. И я хотел бы, - прибавил он, - чтобы пан кое-что о ней мне рассказал.

Просматривая перечень страниц, которые Фейсбук предложил Виолетте Моддазевич для того, чтобы та пометила их как нравящиеся, Вероника прихватила себя на том, что, честно говоря, ей самой было бы тяжело ответить, а какие, собственно, интересы имела ее предыдущая мама. Путешествия? Кухня? Наверное, покачала она головой, ни одна из этих вещей; единственным, что интересовало мать на этом свете, была ее маленькая дочурка.

Новая мама в этом плане вела себя более здраво, так, как это более желательно. Прежде всего, глубоко вздохнула Вероника, она любила посещать различные местечки по всему свету – что нашло особое отражение в лайках. Для начала: Мумбай, Индия. А что кроме того? Париж, Франция, ясен перец; там можно побеситься на завтраке; Верхний Ист Сайд, Нью-Йорк; там живет Чак Басс. Но – где можно встретить классных типов, которые способны сделать девушку взрослой? Ладно, пускай будет: Кения, Сомали, Уганда, Эритрея[43].

Поездки, ну ладно; а что помимо того? Вероника вглядывалась в бело-голубой экран компьютера. Может, кулинария? Ее мать не была специалисткой по подобного рода тематике; так ведь она и не умела пользоваться жизнью, не умела ею радоваться. А пользование жизнью, наверняка признала Вероника, поглядывая на высохшие куски пиццы, заключается в еде. В окошко поисковика она ввела: "Суши"; более двух миллионов пользователей Фейсбука приняли решение прибавить суши к своим заинтересованностям; более двух миллионов человек посчитали, что их жизнь достаточно счастливая, что теперь можно заинтересоваться еще и суши. Лайк! В пятнадцать раз больше пользователей предпочитали пить кофе; Вероника захихикала, когда среди этих тридцати с лишним миллионов обнаружила саму себя. Хи-хи! Хи-хи! И сладости, подумала она. Шоколад! Но на сей раз только пять миллионов человек заявили, что интересуются этим; что их жизнь стоит того, возможно, только лишь того, чтобы обжираться шоколадом.

"Поделись своими интересами", побуждал Фейсбук. "Прибавь телевизионные программы", советовал он. "У меня есть талант", "Рецепт на жизнь", "С камерой среди животных", "Сплетница","Девушки". Фильмы? "500 дней лета", потому что любовь должна даваться всем, даже уродкам, "Сумерки", потому что любовь дается не только богатым вампирам; "Ешь, молись, люби"; "Помада". Книги? "Алхимик", так как она о поисках смысла во всем этом; "Ляля" Яцека Дехнеля, потому что это очень красивая история; ну и еще "Мастер и Маргарита". Вероника слышала, что это любимый роман Кинги Русин[44]. И еще "Соседи" Яна Томаша Гросса[45], о ней когда-то говорили по телевизору.

Кликнув по "Завершить редактирование", Вероника выбрала закладку "Покажи как"; "Да", информировал Фейсбук, "тебя видят остальные". Хмм… не хватает ли чего. В приписанном Виолетте Мордазевич поисковике профилей Вероника ввела "Вероника Кульпа" и отослала приглашение в круг знакомых.

Подтвердит? Проигнорирует?

Подтвердила – уже через несколько секунд, после чего, глянув на главное окно Фейсбука, вошла на собственный профиль, в закладку "Связи, семья". Отредактируй собственную жизнь. "Выбери", предложил Фейсбук, "тип отношений, которые вас объединяют". Вероника щелкнула курсором на слове "мама". Приглашение ожидает согласия, нельзя безнаказанно взять кого-то в мамы.

"Вероника Кульпа отметила Тебя как свою маму. Ты и вправду ее мама?" – запросил сервис. Вероника задумалась: хорошенько ли она все продумала? "Подтверди".

"Сейчас", - сообщил Фейсбук, - "вы уже являетесь семьей".

Сразу после полудня кафе на площади Спасителя начала пустеть по мере того, как тепло, до сих пор приятное, превращалось в стоячую, раскаленную жару; очередные владельцы цветной обуви тихонечко сматывались с затененного поцарапанными аркадами крыльца "Шарлотты". Некоторые постоянные посетители, которые уже не должны были заказывать у бара, специально ожидали невнимания официантки, чтобы тихонько смыться, не заплатив честно за яичницу с помидорами. Другие, чуть более скорые к расплате, посчитали необходимым попрощаться с Юлианом: "Знаешь, - сказал бородатый педик в очках от Прада, "здесь просто невозможно сидеть целый день. На ланчик мы перебираемся куда-нибудь в другое место, может, присоединишься? Ты же должен мне несколько!", подмигнув, напомнил он, после чего, уже несколько сокрушенным тоном, прибавил: "А, кстати… чего-нибудь занять не можешь?". Юлек, в жесте извинения развел руками. "Серьезно. Просто хочется красиво пожить". Говоря это, бородач перешел освещенную площадь Спасителя. А оставшиеся посетители не желают заказать что-нибудь из богатого меню "Шарлотты"? Официантка предлагала тартинки. Нет? Тогда нафиг. В два часа дня кафе было совершенно пустым, один только Виктор время от времени дополнительно заказывал какие-то закуски. Он уже попробовал bruschetti, gnocchi, quesadillas и несколько других блюд, названия которых он не мог выговорить. Юлек рубал так, что за ушами трещало; похоже, он не ел уже несколько дней.

- Худею, - сообщил он, поглощая обильную порцию пирога со шпинатом. – Ну, ладно… - с неохотой признался он. – Я без бабла, потому что купил себе рэй-баны.

- Ты безработный? – с изумлением спросил Виктор, а Юлек замер с куском на вилке.

- Я интеллектуал, - ответил он с превосходством. – И я возмущен.

- Но… ты не работаешь, - хотелось знать Виктору.

- Работа мне отвратительна, - сообщил Юлиан.

- Отвратительна? – удивился Виктор.

- Да, - подтвердил тот. – Я верю в покровительство государства в отношении интеллектуалов. Чтобы тем не нужно было работать, - бурккнул он, облизываясь, А Виктор чуть не подавился куском бутерброда с камамбером и клюквой.

- Значит… не работаешь? А чем тогда занимаешься?

Юлек не спешил с ответом.

- Мыслю, - объявил он наконец.

- Ага, - робко промямлил Виктор.

- А еще я пишу, - оправдывался Юлиан.

- И кто-то это читает? – заинтересовался Виктор.

- А это уже е важно, читает ли кто-то, - объяснил с деликатным превосходством его собеседник. – Важно писать, писать тексты. И, - сказал он, кивая головой, - не работать в корпо.

- Понятно, - охотно согласился с ним Виктор. – Но где-то же публикуешься?

- Дааа… - буркнул Юлек. – Публикуюсь. У Сераковского!... Ну, и где только можно, например, в "na:temat". Еще во "Фронде". "Для "Тыгодника Повшехнего"[46] написал эссе, - он облизал губы – про варшавские кебабы. Всем очень понравилось. У меня имеется блог, - бросил он. Называется "Поколение Ничто". Я… - выдавил он, - хочу писать о правде.

- То есть? – допытывался Виктор.

- О моде, о кулинарии, - охотно сообщил Юлек. – Да… еще про психоанализ, - прибавил он, как будто бы раньше об этом как-то позабыл.

Виктор глянул на залитую солнцем площадь Спасителя. С улицы Мокотовской на велосипеде въехал старичок в леггинсах с камуфляжными пятнами; длинная седая борода делала его похожим на интеллигентную козу. В какой-то момент он резко затормозил и сверзился с велосипеда, здорово при этом стукнувшись. Юлиан злорадно осклабился; Виктор ответил улыбкой. Тогда Юлиан оскалился еще сильнее – почти так же, когда услышал, что у Вероники неприятности; да и, но это уже так, кстати, что у нее закончились деньги.

Напопрошайничал: попросил милостыни. Когда он вышел – с милой улыбкой сообщая, что у него важное дело на площади Спасителя – Вероника не могла перестать удивляться, ходя туда-сюда по гостиной квартиры закрытого жилого комплекса. А что, если спящая девушка сейчас пробудится? Что тогда ей делать, не имея работы? Так что просить милостыню, возможно, не такая уже и глупая затея. Да, вы лучшие, да, вы более богатые, вы попали куда-то на стажировку; вы уже взрослые и можете мною презирать, все так, но хотя бы по той причине, что можете это делать, вы обязаны мне помочь.

Она осторожно раздвинула двери спальни. На полочке над кроватью сладко дремал небольшой плюшевый медвежонок, мохнатая игрушка. Спящая начала быстрее дышать; Вероника глянула на пищащие приборы. С тех пор, как она работает в квартире закрытого жилого комплекса, ей ни разу не нужно было касаться их таинственных регуляторов. Но как ей заслужить милостыни? Сняв медвежонка с полки, Вероника посадила его возле лежащей в коме. Игрушка была вся в пыли; заглянув в глазки-пуговки медвежонка, Вероника заметила, что они засижены мухами и липкие.

Дзынь: звонок входной двери. Вероника вскочила с места, зацепив один из проводов; измеритель пульса погас. Девушка почувствовала, что у нее подгибаются колени; не сделала ли она что-нибудь нехорошее или как раз сделала что-то нехорошее?

Дзынь! Дзынь! Дзынь!

Приоткрыв дверь на лестничную клетку, Вероника увидела женщину с длинными рыжими волосами; вроде как она где-то ее видела.

- Мы, случаем, не знакомы? – спросила женщина. – А пани – знакомая Натальи?

Вероника медленно отрицательно покачала головой.

- Nevermind, - со смехом бросила незнакомка. – А кто вы такая?

- Я… - начала Вероника. – Ухаживаю за пани, что проживает здесь.

- Ухаживаете? – удивилась женщина. – То есть как? За Натальей? Погодите, погодите, - пробормотала она. – А это номер десять? – удостоверилась она. – Этот адрес? Так… кто пани такая? – не переставала удивляться незнакомка. – С какого времени вы здесь проживаете?

- Я здесь работаю, - покорно пояснила Вероника. – С недавнего времени.

- Пани работаете? Но… здесь проживали мои знакомые! Уже взрослые, семья, они планировали завести ребенка, даже игрушечки-талисманчики такие купили! – Рыжеволосая истерично рассмеялась, поднимая вверх пластиковый пакет с логотипом "Альмы". – Я принесла им конфетки! Мяу-мяу! И шампанское! На праздник!

- Простите, - пробормотала Вероника, желая закрыть дверь.

- Простите? – Незнакомка потянула носом. – Вы просите прощения? Да пани вообще знает, кто перед ней стоит? Здесь проживали мои знакомые… Погодите… у них были проблемы. А пани, выходит, из коллекторов?

- Из… коллекторов? – удивилась Вероника.

- Ну да, - хмуро подтвердила рыжая. – Был тут один коллектор, исключительный, - она подбирала подходящее слово, - законник. Звали его, кажется, Виктор, - сообщила она. – Так пани от него? Знаете его? А?

- Простите, - снова буркнула Вероника и захлопнула дверь.

Вопли незнакомки прекратились уже через несколько минут. Вероника конвульсивно дышала, опираясь о закрытую квартирную дверь. В новостройках стенки тонкие, некоторым везет подслушивать ссорящихся соседей. Повернув голову в сторону большой комнаты, Вероника увидела стоящий в кухне ноутбук; голубоватое сияние освещало плененные в недрах клавиатуры пылинки. Судорожно придерживаясь стен, Вероника направилась в спальню. Похоже было на то, что, несмотря на вырванный провод, измеритель пульса работает; спящая дышала, словно бы ничего и не случилось. Работа: это всего лишь такая забава; работа – это не для детей. Но займемся забавами получше: задвинув за собой и эту дверь, Вероника упала на стол у кухонного стола. Компьютер пароля не требовал.

.

17

- С Вероникой я познакомился, когда мне было шестнадцать лет, - сообщил Юлиан Рашчиняк, с удовольствием прожевывая последний кусок киче. – В лицее, в гуманитарном классе. То была школа на Белянах, без каких-либо особенных традиций. Публичная. То есть, за нее не нужно было платить. То есть, можно было предположить, что туда повалит вся нищенская босота. Так нет же, - сообщил Юлиан, не скрывая удовлетворения. – То был довольно-таки неплохой лицей, и в него нелегко было попасть, вы понимаете. Резкая такая конкуренция, - оскалился он на Виктора. – Нужно было иметь по-настоящему хорошие оценки, то есть, - разложил он руки в жесте соболезнования, - как вы понимаете, нужно было просто иметь богатых родителей. Дети, имеющие богатых родителей, как правило, учатся лучше. Ну а дети черни, пан Виктор, глупы… Мне кажется, - известил он, - что это гены. Так или иначе, большинство из учеников нашего лицея то были, как мне кажется, дети представителей среднего класса. Богатые дети. А Вероника…

Малосимпатичная официантка принесла две чашки кофе-латте и предложила морковный пирог. Виктор сказал ей, что, возможно, попозже. У Юлека на лице было видно разочарование.

- А Вероника… Да что Вероника, - неохотно мямлил он. – Она рассказывала вам о своей матери? Да? – спросил Юлиан, в Виктор кивнул. Его собеседник рассмеялся, только через какое-то время ему удалось сдержать хриплый гогот. – Прошу прощения, - с трудом дышал он, вытирая слезы из уголков глаз, - но… Такая забавная была особа! Такая жалкая! Как ам кажется, - спросил он. – А не мог бы я что-нибудь о ней написать? Эссе какое-нибудь, как вы считаете? – После этого он с подозрением огляделся по заведению. – Или, может, роман, голос поколения? Был бы я новым Кутзее[47]? Или, может, Уэльбеком[48]? - Юлек хлопал глазами из-за стекол очков. – Можно ли это использовать? Думаете, это был бы бестселлер? И что я на нем заработал бы? На новые ray-ban'ы? На ее достоинстве? Пан Виктор?

Тот в ответ только мягко улыбнулся.

Обоями рабочего стола в ноутбуке Виктора был топорный коллаж отпускных фотографий. У Вероники длительное время заняло распознание характерных декораций большинства снимков: наконец поняла: это место она видела в Интернете. Это же Музей мадам Тюссо в Лондоне, где в первом классе лицея Наталья с девчонками прекрасно развлекались Похоже, что в панели управления была включена опция "Показывать скрытые файлы"; в правом углу рабочего стола, над шапочкой воскового Бенедикта CVI, Вероника заметила затуманенную иконку каталога "nice". Внутри две очередные папки; одна называлась "bzybzy", вторая – "pasiorek"; Вероника выбрала первую.

Содержащаяся здесь коллекция была, и это стоило признать, импозантной: когда девушка отметила все файлы, компьютер сообщил, что они занимают более двадцати гигабайт. Все файлы носили похожие названия: как правило, "clip" с повторяющимися, время от времени, номерами. Чисто наугад Вероника выбрала ролик "part3.avi". Длился он не больше полуминуты и представлял полненькую брюнетку, стоящую на коленях перед пожилым типом, перец которого торчал у нее во рту. В ролике слишком многого не происходило; девица-подросток, не меняя позиции, перешла к облизыванию яиц старика. Была ли это вся история? Нет, такое ведь невозможно, подумала Вероника – и была права: просмотрев папку, она обнаружила и "part4.avi", а так же "part1.avi" и "part2.avi". Еще в папке были файлы "part4.avi" и "part5.avi". Все ли фильмы были так порублены на кусочки? Похоже, что большинство. И все, заметила Вероника, если хорошенько поискать, складываются в какие-нибудь фабулы: разделенные, вырванные из контекста, которых никому не хотелось упорядочить.

Подобно было и в папке "pasiorek", хотя вот здесь девушка уже не могла догадаться, какой из роликов представлял первую часть, какой – вторую – и какой истории. Может, блондиночку в униформе горничной сначала следовало бить шпицрутеном, а потом щипать ее розовые соски зажимами для занавесок? Или, возможно, наоборот? Почему некоторые ролики повторяются; или первые это генеральная репетиция перед выступлением, перед запретными игрищами?

Вероника кликнула по красному "Х" в верхней правой части папки; на экране в очередной раз предстал коллаж снимков из Мадам Тюссо. Рядом с "nice" имелась папка "проекты 2011 – готовые"; клик.

Поначалу Веронике показалось, будто это какая-то ошибка: что сама она случайно вошла в Интернет и очутилась на сайте "Демотиваторы" или, может, на jajco.pl. Вся папка содержала двадцать с чем-то там мемов. Информации об отдельных файлах сообщали, что они были выполнены в "Пейнте"; автором, вне всяких сомнений, был владелец компьютера, скрывающийся под псевдонимом "© bySonGoku".

Первый мем, созданный в январе этого года, представлял собой просто снимок кучки собачьего дерьма с подписью крупными буквами "Говно", а меньшими буквами: "только это тебе и скажу". Следующий: Франсиско Лачовски[49] в дудочках от D&G, с подписью: "Мы живем во времена, в которых" (и меньшим шрифтом) "либо одеваешься хорошо, либо как настоящий мужчина"; следующий мем: добродушно поглядывающая из-за вазы с дымящимся бульоном старушка; подпись: "Бабушку не убедишь, что ты не голоден"; сексуальная девица-подросток в черном корсете, подпись: "Девушка" (меньшим шрифтом) "в конце концов найду себе такую, имя которой заканчивается на .JPG"; следующий: яхта, плавающая среди тропических островов, подпись: "И каждый из них – твой".

Какое-то время Вероника неподвижно сидела перед ноутбуком; после чего с неожиданной яростью кликнула по иконке Outlook Express. Закладка: "Отосланные". Вот, к примеру, это электронное письмо двухмесячной давности. Правда, в качестве отправителя не значился Виктор Фабровский, а "Коллекторская фирма EDOL", девушку заинтересовал титул: "Продадим вас на аукционе, сволочи".

Юлиан откашлялся, после чего стал старательно выбирать ложечкой сливки из латте; бариста нарисовал на них задорно торчащий мужской член.

- Наш класс в лицее, дети среднего класса… Они не были плохими людьми. Просто, хорошо одевались, - сказал он. Я вам даже больше скажу. Весь наш класс, лучшая часть класса, мы хотели помочь Веронике, когда увидели, что она бедная. Одна из наших девчонок, Наталья, даже организовала вечеринку для знакомства, чтобы Вероника хоть раз могла почувствовать себя человеком. Ээх… - задумался он. – Хорошая там была квартирка. Еще довоенная, буржуазная! Много книг и копии Вермеера на стенках; кажется, написанные хозяином дома. Лично я чувствовал себя там прекрасно, - признал он. – Я чувствовал, что вписываюсь в это окружение. Но вот Вероника, Вероника… ну что же, Вероника прекрасно чувствовала, что она – нет. До Вероники очень быстро дошло, что у нее не может быть счастливой жизни, такой, как у других. Но здесь ничего потерянного нет! – выкрикнул Юлиан. – Пускай у них, - буркнул он, - пускай у них тоже не будет…

Какое-то время он молчал, всматриваясь в Виктора с широкой улыбкой на лице.

- Сначала, - нараспев продолжил он, - начали исчезать вещи из раздевалки на физре. Наш класс ходил тогда в бассейн… И пропадали тогда лифчики, ну, из Victoria Secret, - захихикал он. – Трусики пропадали. Несколько пар обуви. Мобильные телефоны, - продолжил он перечислять. – А мобилки с фотокамерами тогда были в новинку. Губная помада. Пудреницы. Тетрадки, ну, вы знаете, что по полсотни; блокноты Moleskinе. Ручки, которые девчонки получали в подарок от своих родителей. Духи, которые они получали от влюбленных в них ребят. Браслетки с надписью "I will always love you". Сережки от Сваровского для выхода в оперу. А много ведь, - сам удивился он.

- Все это воровала Вероника? – заинтересованно спросил Виктор.

- Ну, вот так сразу… воровала! – возмутился Юлек. – А может, она брала себе то, что должно было принадлежать и ей? А? – оскалился он. – Гыгыгы! – засмеялся он. – Тролололо! Тут я вас и протроллил. Понятное дело, что воровала, - кивнул он. – Право собственности, разве нет? Свобода, равенство, собственность?

- И это, - с изумлением в голосе спросил Виктор,- стало известно?

- Не до конца. Большинство из этих вещей было потом найдено на мусорной свалке за школой. Понятное дело, что они уже были попорчены. Блузки порезаны, у туфель были выломаны каблуки. Флаконы, точно так же, как пудреницы, были разбиты. Н и все же на свалке, в мусоре. Понятное дело, что ей все это простили… Все прекрасно понимали, что у Вероники имеется… - он подыскивал подходящее слово, - право на подобного рода поведение: ведь уборщица, ее мать, не могла воспитать человека, а самое большее – животное: дикого зверя. Только ведь кражами все не закончилось.

Виктор насторожил уши.

- Когда мы были уже во втором классе, - продолжил рассказ Юлек, - в Интернете появился блог, описывающий жизнь в нашем лицее. Ох, жизнь! – Он покраснел, потирая руки. – Нам было по шестнадцать, семнадцать лет, и то была житуха! Все было таким… свежим, все было перед нами… Тогда я много читал! – с восхищением воскликнул он. – У меня было время! А теперь его у меня нет!

- Но ты ведь безработный! – не согласился смущенный Виктор.

- А статусы в Фейсбуке, - возмутился Юлиан, - сами ведь они не сделаются. Ролики на Ютьюбе сами тоже не просмотрятся… Что же касается блога… - продолжил он, - поначалу то были только сведения о том, у кого в школе появились новые тряпки; Вероника, - захи3икал он, - должна была вести учет приобретений своих одноклассниц. Понятное дело, не сухая информация. Больше? Марка, это понятное дело, цена; что-то она копировала из интернет-бутиков, но, время от времени появлялось в скобках "599.99 в Peek&Cloppenburgh из Аркадии". Под конец каждого месяца она публиковала статистику, кто и сколько потратил на данного рода удовольствия. И со временем… - задумался Юлиан, - со временем всем это небольшое соперничество понравилось: кто может позволить себе еще большее. Кто богаче. У кого более счастливая жизнь.

Неожиданно он замолчал, извлекши из кармана телефон; с надеждой набрал номер. Затем скептически отложил iPhon на столик.

- Не разблокировали, - буркнул он. – Не разблокировали, потому что вот уже два месяца не плачу. Я проживаю с бабкой, а ей не хочется оплачивать мои счета. Курва, - бросил он, глядя в сторону площади Спасителя. – А знает ли пан, кто перед ним? Когда-нибудь этот город будет моим.

- Блог, - вежливо напомнил Виктор.

- Ах, ну да, блог, - спохватился Юлиан. – А впоследствии, пан Виктор, на блоге начали появляться сплетни. Поначалу: кто с кем перекинулся поцелуями. После того уже лучше, кто с кем ходит, - он покраснел, 0 и насколько далеко они зашли в науке взрослости. А потом, должен вам сказать, сообщения с обеих сторон! У той самой Натали, о которой я уже упоминал, был тогда парень, можно сказать, достаточная зрелая связь. Под конец второго класса она решила потерять с ним девственность; можно даже сказать: стать женщиной. И в этом нет ничего плохого, – спешно предупредил он. В конце концов: оба они были богатыми, у обоих имелись замечательные тела, так почему бы этим не попользоваться? Понятное дело, о том, что случилось, знали все, - обусловил он, но вот о том, как все это произошло? Хмм? Что парень сообщил своим земелям, будто бы Наталья трахается словно проблядь, конец цитаты; она же сама сообщила подружкам, что у хлопчика маленький хуек? Забавно, не правда ли?

Юлиан какое-то время с восхищением изучал удивленное лицо Виктора.

- И как это кончилось? Я имею в виду: с тем блогом? – спросил тот.

- Через какое-то время, когда Веронику не допустили до матуры, блог исцез. И, знаете, это тоже довольно забавная история: учительница по математике сообщила ей об этом прямо так, на уроке, при всех. Помню, как будто бы это было вчера! Всеее быыылиии в шоооке, - промяукал Юлиан. – А потом пошли перешептывания: может, сбросимся на какие-то дополнительные занятия? Веронике нужна помощь! Вероника же у нас бедная!

- И что она на это?

- А вы послушайте! Эта учительница оглашает свое сообщение, изумление и ты ды, а Вероника? А Вероника встает, и что делает? А Вероника, - скривился он, - говорит: "Вот не понимаю, как пани может мне нечто такое сделать". И тишина, - прошептал Юлиан. – И внезапно никто не знает, а в чем же тут речь. А Вероника продолжает: "Вот не понимаю, как пани может мне сделать нечто подобное. Разве я в чем-то провинилась?". И вот тут должны уже появиться какие-нибудь смешки, правда? Нервные такие хиханьки, вам не кажется? "Вероника, не устраивай тут философий, - отвечает ей учительница. – Твои результаты по последним проверочным работам просто ужасны. У-жас-ны. Я делаю это ради твоего же добра, ведь ты бы, - учительница просто захлебывается, - не сдала экзамен на аттестат зрелости". "Нет!", - орет Вероника. И все время тишина, вы правильно догадываетесь. Никто не чувствует своей обязанностью что-либо комментировать, но никто не чувствует обязанности вернуться к своим делам, к квадратным уравнениям; все оглядываются друг на друга. Ну а почему бы и не оглядываться? Они же не покупали билеты на этот спектакль, он состоялся для них на шару, сам состоялся для них. "Нет! Пани это делает, чтобы меня унизить!". "Унизить?" – никак не может понять преподавательница. Весь класс оглядывается. Я оглядываюсь. Вы оглядываетесь. "Унизить!, - орет Вероника. – Я уродина! Никто меня не любит! Я не хожу на вечеринки! А пани наваливает на меня еще вот это!". И никаких хиханек-хаханек. "Я хочу хоть в чем-то быть хорошей! - визжит Вероника. – Моя мать… моя мама бедная", - глотает девица слезы, - а пани подваливает мне еще и это. А я заслуживаю на то, - говорит она, - чтобы хоть в чем-то была хорошей!". И вот тут первые смешки, а потом вообще ржач. Я ржу. Вы ржете. Мы ржем.

Юлиан ненадолго замолчал.

- А потом я сдал матуру, - тихо сообщил он. – И потерял Веронику с глаз.

- Но ты же встречался с ней, - продолжал накручивать Виктор. – Недавно.

- Да, откуда пану это известно? - - удивляется Юлиан. – Она написала мне, ну а я: почему бы и нет?... В конце концов, - захлопал он ресницами, - у нас, у интеллектуалов, куча свободного времени.

Имэйл от 17 октября 2010 года: "Мы продадим вас на аукционе, сволочи. Вы обязаны понять, что это уже по-настоящему последнее предупреждение. И не игнорируйте его. Самое большее, можете на нас насрать. Я не государственный судебный исполнитель, а только лишь частная фирма. Вольный рыночник. Мы вам попросту распидорасим вашу мастерскую. Сорняки необходимо вырывать. От всего сердца приветствую и предлагаю установить контакт через наш интернет-портал. В. Фабровский, коллектор (ООО EDPOL WINDYKACJA)".

Имэйл от 14 ноября 2010 года: "От тебя пахло духами Им Сен-Лоран, правда? Обожаю запах женской парфюмерии; обожаю нюхать ее на теле такой как Ты женщины. Мне хотелось бывылизывать Твои ладони и посасывать Твои пальцы, целовать Твою шею, пить с нее Твой запах; блуждать языком по твоим щекам и ушам, шептать Тебе, выслушивать Твой ответный шепот. Ты самая красивая из всех видимых мною, и я жалею, что мы встретились в таких обстоятельствах: Ты как должница, а я – как коллектор. Но тебе, однако следует понять, что я могу Тебе помочь: банк, который меня нанял, требует только лишь выплаты очередного платежа по Твоему кредиту: и я сделаю так, что даст нам святое спокойствие, когда Ты заплатишь те две тысячи. Моя красивейшая, высвободи меня, помоги мне: заплати, ну а я до самого конца буду пить с Твоего тела Твой божественный запах. Твой навечно, В. Фабровский".

Помимо женщины-адресата, заметила Вероника, ознакомиться с содержанием имэйла могла еще одна особа: Виктор решил отослать тайную копию по адресу dzik@edpol.pl, снабдив ее соответствующим комментарием. "Уважаемый Пан Председатель, как ы и говорили, я выслал имэйл должнице, у которой был неделю назад. Как Вы и говорили, на сей раз я применил инновационную стратегию. С наилучшими поздравлениями и выражениями уважения, Виктор Фабровский".

Поскольку, как информировал Outlook Express, письмо с комментарием осталось без ответа, через несколько дней Виктор отослал следующее: "Пан Председатель, довольны ли Вы моими действиями? Очень прошу Вас проинформировать меня!!!! С выражениями уважения, Виктор Фабровский. Через неделю он снова выслал секретную копию по следующему сообщению, снабжая его таким вот комментарием: "Пан Председатель, докладываю о выполнении задания. Банк сообщил мне, что должница выплатила очередной взнос. Мы победили! Я позволил себе еще немного ее попугать. С выражениями уважения, Виктор Фабровский", и само сообщение: "Красивейшая, что, ты и вправду посчитала, будто бы от тебя хорошо пахнет? ГЫГЫГЫ. И, по-моему, у тебя имеется большая проблема. Если в следующем месяце не выплатишь очередной взнос, я приду и продам твоего малого короеда с аукциона. Конечно, ты можешь соскочить с крыши, это много чего облегчит, тогда наш клиент заберет себе твою обросшую долгами халупу. ГЫГЫГЫ. Приветствуем тебя в реальном мире, ТВОЙ НАВСЕГДА ВИКТОР". Постскриптум: "В следующий раз, когда я приду, надень бюстгальтер. ЭТО НЕЭСТЕТИЧНО".

Имэйл был переправлен еще одному человеку: Вероника глянула на раздвинутые двери спальни. "Погляди, Дорогуша, как у меня заебательски вышло. Погляди, как она попалась в паутину!".

"Маленький мой паучок", - ответила на это Беатка. "Сижу на этой ебаной работе, но ужасно по тебе скучаю!!!!!". Нифига себе. "А с той цыпой ты неплохо устроил, серьезно. Вот же позволила себя наколоть! Говоря по чести, я ей не удивляюсь, на такого красавчика… Мечтаю о твоем перце во мне. Приготовься к вечеру. Беата Бзыбзыбзы".

- У нас, интеллектуалов, много свободного времени, - продолжал Юлиан. – Иногда мне кажется, что все те гранты и награды дают тому, кто лучше растрачивает жизнь; кто позже встает, кто больше торчит на Фейсе, кто регулярно смотрит "Как я встретил твою маму"… ну, вы же понимаете, - искривился он. – Только ведь надо как-то все это переждать. Нужно хорошенько приготовиться!

- К чему? – спросил Виктор, которого эти признания совершенно застали врасплох.

- Как это к чему? – удивился Юлиан. – К вступлению в какую-нибудь должность, к началу какой-то работы, на государственном посту, ясен перец! Когда уже стану большим, когда стану взрослым!

- И, - усталым голосом заметил Виктор, возвращаясь к теме встречи, - ты встретился с Вероникой…

- Сразу же после рождественских праздников, в "Аркадии", - сообщил Юлиан. – Она предложила перед тем пойти на кофе. Должен вам признаться, что вот так сразу, с начала, я ее не узнал, правда, мы пару лет не виделись, но… она изменилась. На ней была одежда. – И перечислил все от "а" до "я". – Не то, чтобы особенно модная, но: удобная, качественная, как если бы ей это купили родители. Но, явно не от собственной матери, - осклабился он. - Кстати говоря, а вы не знаете, как там у ее мамы?

Виктор отрицательно покачал головой.

- Жаль, скривился Юлиан. – Было бы для бестселлера. А встреча… Ну что же, поначалу беседа не клеилась. Но если так, честно: а о чем нам было разговаривать? Когда я у нее спросил, как прошли праздники, она была страшно удивлена. Она и не заметила, что были праздники, исключая, понятное дело, распродажи. "Знаешь, Юлек, - сказала она, - лично я считаю, что все это ужасно слабо, ведь есть же сэйлы". Я удивился: что касается меня, - он облизал губы, - я энтузиаст распродаж, мне они кажутся актом милосердия. "Ну что ты, - объясняла мне Вероника, - ведь каждый может поднакопить на шмотки, которые он не может себе сразу позволить". Тогда я спросил, что плохого в распродажах. "Как это что?", - запищала она. Это ведь обман! Ведь если бы они не попали на какую-нибудь акцию, люди не могли бы притворяться, что у них есть бабки и вкус!".

Юлиан перестал рассказывать и задумался.

- А потом было еще боле странно, - продолжил он скептичным тоном. – Мы пошли в Peeka&Cloppenburg. Мне казалось, что Веронике захочется, чтобы я помог ей делать покупки; ну, вы понимаете, чтобы выбрал чего-нибудь для нее; взамен - он потер ручки – за небольшую благодарность. И что? А все даже совершенно наоборот. Когда мы туда пришли, она тут же направилась к стойке Ральфа Лорена. Мне шепнула на ухо, чтобы я взял какое-нибудь коричневое поло размера L, после чего повернулась и начала перебирать темно-серые гольфы. И внезапно: "Дорогой!" - воскликнула она. Прошло несколько секунд, пока до меня не дошло, что это она меня. "Дорогой, - атаковала она, - ну снова какие-то скучные поло? Попробуй чего-нибудь более шикарное!". Только это не конец – прибавил он с весельем. – Вероника спросила у продавщицы по помощи клиенту: "А вот как вы считаете, будет ли мой жених выглядеть в этом гольфике сексуально? А то он желает взять это вот скучное поло!". "Ну конечно, - согласилась та. "Но… но… - промямлил я, глянув на цену. Гольф за семь сотен это, конечно, хорошая цена, как для гольфа за семь сотен. "Дорогой, - Вероника наступала словно грозовой фронт, - ну перестань же стыдиться, что ты можешь позволить себе подобную одежду! Пойди, примерь!", и еще топнула ножкой.

Он внимательно осмотрелся по веранде кафе.

- Ну а что она устроила возле кассы? – бросил он. – "У вас имеется карточка постоянного клиента?" – спросила кассирша. "Ты бумажник взял?" – тут же вошла ей в тон Вероника. "Что, снова забыл?", - не дала она мне ответить. "Джизас, я даже не знаю, как тебя сделали партнером в канцелярии! Да, пожалуйста, - сообщила она, вытаскивая портмоне, извлекая оттуда банковскую карточку и приличную стопку банкнот. – И чтобы это в последний раз!", топнула она. А когда мы вышли из магазина, она поцеловала меня в щеку и убежала. А я и не пытался ее догонять.

Какое-то время Виктор ложечкой разводил пенку по поверхности кофе.

- И она не желала никакой… компенсации? – спросил Виктор.

- Желала, - кисло ответил Юлиан. – Уже на следующий раз.

Он откашлялся.

- То было в пятницу, в средине января; в университете как раз закончилась сессия, в лицеях начались зимние каникулы… и те, которые имеют право пользоваться собственной молодостью; те, для которых важно счастье, отправились забавляться. В клубы. Сам я в клубах чувствую себя дурак-дураком, - сообщил он ни с того, ни с сего. – Только мне кажется, что сегодня интеллектуал просто обязан ходить в клубы… Заниматься, - облизал он губы, - случайным сексом с молоденькими девушками…

- Но ты же ведь гей… - усталым голосом напомнил ему Виктор.

- Может, и гей! – загадочно ответил на это Юлиан. – И что? Мне этого нельзя? Мне это не положено? Когда чего-нибудь попадется под руку? Вы крайне не толерантны! – начал он перечислять. – Вы фашист! И ходите на марши независимости!

При звуке последних слов в их сторону повернулось несколько прохожих.

- И что это был за клуб? – спросил Виктор.

- COCOFLI на Мазовецкой, - осклабился Юлиан. – На сей раз Вероника поставила условия. Прежде всего, мы должны были прибыть туда по отдельности. Делать вид, будто бы мы не знакомы. Перед тем она перевела мне три сотни на дринки; короче, я должен был ее снять на глазах у всяких незнакомцев. "Возможно, - бросила она по телефону, - тебе это и окупится"…

Он ненадолго замолк.

- Честно говоря, - продолжил Юлиан, - то было полное поражение. Вы же знаете тот клуб, правда? Я пришел где-то в начале двенадцатого. Музыка была и вправду слишком громкой… И освещение. Фонари ежесекундно менялись, карусель для глаз: красное, зеленое, желтое; потом снова красные пятна. Слишком много взрослых, сильных людей; кто-то меня толкнул. Я упал на лестнице, уронил дринк, стакан с мохито разбился (сам я предпочитал дринки в "Дивном новом мире", ну, вы знаете: "Последняя шутка Лакана[50]", названия для тех, кто в теме). "Ты что творишь, педик!" – крикнул охранник. Пятый этаж: большую часть зала занимал громадный, залитый серебром и темно-синим светом dancefloor; но еще там была длинная, мраморная барная стойка. Чтобы найти Веронику, сного времени не понадобилось; на ней было светлое платье с блестками, открытые плечи, и знаете - признал Юлек удивленно, - выглядела она очень здорово; выглядело весьма вероятно, что кто-нибудь ее этим же вечером трахнет. Тем более, - прибавил он, - что она была не сама.

- Она была не сама? – удивился Виктор.

- Нет, - признал Юлек. – Только это не был кто-то из тех, кого она знала; я даже проверил на ее Фейсбуке. Пожилой тип в костюме… Вы понимаете: взрослый, - скривился он, а Виктор кивнул. – Там было ужасно громко! Вероника опиралась локтем о стойку из зеленоватого мрамора и пила мартини из уродливого выпуклого стакана. Мужик ее обнимал, что-то нашептывал на ушко. "Вероника, да в чем дело!" – заорал я. Она глянула на меня с превосходством. "Котик",- капризно обратилась она к тому типу, - "этот парень пристает ко мне. "Пиздуй отсюда", - бросил мне мужчина. "Вероника", - пытался я перекричать шум. "Ты чего, не понял, пиздуй отсюда!... Охрана!", - рявкнул мужик. Когда меня выводили, Вероника прошипела: "Вали отсюда, пацан". Она глядела мне в глаза; и, знаете, - задумчиво констатировал Юлиан, - по-моему, никогда раньше я не видел, чтобы она была такой счастливой.

Сегодня, в эпоху Фабулы, нам несложно понять тех жалких лузеров конца ХХ и начала XXI века, которые не умели танцевать, которые под громкую пульсацию музыки подпирали стенки элегантных заведений, в которые сейчас, в эпоху Фабулы, никто уже и не заглядывает. В первые годы работы сервиса народ неоднократно подглядывал за их унижениями: как они всматриваются в женщин, которых у них кто-то сегодня заберет; как собирают грошик к грошику, чтобы купит себе очередной дринк. Их конкуренты: сильные, взрослые мужчины, к которым приятели и любовники обращались per "dude", "чувак". В первые годы деятельности Фабулы подглядывающим они казались кем-то вроде полубогов: они были такими свободными, ни о чем не задумывались, они брали то, что им следовало. Сегодня, благодаря камерам, установленным в туалетах и темных закоулках клубов, мы знаем, сколь дорого такая позиция была окуплена: мы видели многочисленные моменты робости и страха таких "чуваков", как они готовятся к тому, чтобы выйти на танцплощадку, как тренируют жесты, которые им придется исполнить, притворяясь другими. В первые годы деятельности Фабулы, это правда, многие из подглядывающих не могло удержаться, чтобы громко не указать на них, сделать тех смешными; впоследствии клубы были закрыты. Граждане нового мира быстро поняли, что их давние полубоги вовсе не родились для счастья; лишь немногие, у которых имелись деньги. Сегодня мы знаем, что только жизнь богатых является настоящей жизнью, жизнью, которая им надлежит.

- После COCOFLI… - сообщил Юлек, - я и на самом деле опасался, что она уже никогда не стане общаться со мной. Но она позвонила, да. Через пару недель после того события; это уже где-то в средине февраля. "Мне бы хотелось тебя кое-куда забрать", - предложила она. – "Я подъеду на такси; только оденься поприличнее, потому что у нас договоренная встреча"… Сэрпрайз, ведь правда? – буркнул он, видя изумленное выражение на лице Виктора. – Вот я тоже был изумлен. А тут, встреча!... В такси Вероника дала мне последние инструкции. "Поправь этот свой галстук", - приказала она. "И помни, сейчас ты, прежде всего, работаешь в газете, так? Ты уже взрослый! – крикнула она; удивленный таксист оглянулся. "Ты познакомишься с кучей влиятельных людей!" – продолжала инструктаж Вероника. "Много знаменитостей! Выбери кого-нибудь, кого они не будут знать…".

- Они? – заинтересовался Виктор.

- Наталья, - тихо произнес Юлиан. – Наталья, вы ее помните? Та самая, из лицея. Вероника уже длительное время пыталась установить контакты с людьми, с которыми стоит быть знакомыми. Да, да, та самая Наталья; с мужем. Вероника решила пригласить их на ужин.

- А ты? – спросил Виктор.

- Я, - пояснил Юлиан, - должен был работать в качестве ее… ну, которого-то не такого, кем я являюсь, - рассмеялся он. – Не могу сказать, чтобы мне это нравилось, - тут же предупредил он, - но я рассчитывал на дорогую жратву. Так или иначе, Вероника зарезервировала столик в ресторане на Мокотове, в заведении Магды Гесслер, - причмокнул он. – На четырех человек!

Он вдохнул побольше воздуха.

- Там уже ожидали!... На закуску, - сообщил он, - Вероника заказала ризотто с трюфелями, я – почки в оливковом масле. А Наталья? "Мы не хотим тебя излишне обременять, дорогая. Возьмем одну порцию на двоих. Вареники, дорогой?", обратилась она к мужу. Но лопали так, что у обоих за ушами трещало "Юлиан, я всегда знала, что ты сделаешь серьезную карьеру!" (Странно, потому что лично я всегда в этом сомневался), - громко сказала Наталья, когда мы перешли к главным блюдам. Что касается меня: кролик в соусе с foie gras и травой зубровкой; Вероника выбрала запеченную дораду. А Наталья… Наталья довольно долго раздумывала, в конце концов, стыдливо показала на свиную котлету. Представляешь, котлету! Ее муж с неохотой покачал головой: "Благодарю, я не голоден. "И кто бы подумал, - неожиданно произнесла Наталья, - что вы будете вместе! Это что-то большое в лесу сдохло!". Вероника улыбнулась, словно извинялась. "О ребенке еще не думали?" – так же неожиданно спросила Наталья. – Это же сколько мы не виделись, глядишь, еще одна неожиданность!". Тут официант принес заказанные блюда: колик был просто замечательный, мягенький, жирненький, ну а вкус печеночки… Пальчики оближешь, - облизался Юлек. – Ну а вы, вы, вы! – повторяла Наталья. "Вы уже такие взрослы!". Вероника ела молча. "Нати! – бросила она, в конце концов, - скажи Юлеку… где ты сейчас работаешь". Наталья осторожно вытерла губы толстой белой салфеткой. "В последнее время, уже какой-то период… В PwC[51] была реструктуризация, - признала она. – И меня выгнали". Вероника упустила вилку на тарелку: похоже, она и вправду была потрясена. "Выгнали?", - спросила она. "Эй, - задорно заметила Наталья. – Мир ведь на это еще не кончается! У нас есть мы вместе, - стукнула она мужа под бок локтем. – А ты, Юлиан… все так же пишешь?" – спросила она. Кусок кролика застрял у меня в горле; я подавился, выплюнул. "В "Выборчей[52]", - пробормотал я; по моему мнению, это газета для элит. "Да ну?" – удивилась та. Ее муж фыркнул. "А ты не знаком с Юлианом, Патрик? – спросила Наталья. – То есть как, ведь… в одной и той же газете! Вы же журналисты! Взрослые журналисты!". Вероника краснела все сильнее и сильнее. "Я…" – промямлил я. "Ну зачем ты врешь? – перебила она меня. – Вы бездельники! – глянула она на Наталью и этого, как его там, Патрика. – Вы бездельники! Я вас всех содержу!" – и она случайно сбила бокал с вином; оно разлилось по столу. "Нужно быстренько посыпать солью!" – воскликнула Наталья. "Вы… вы бездельники!" – взвизгнула Вероника под занавес и выбежала из ресторана.

- И? – подхватил Виктор.

- Понятное дело, что ее дораду доел я! – Рекомендую, - он поднял большой палец вверх.

- Нет, нет, - махнул рукой Виктор. – Она же не заплатила…

- Нет, не заплатила, - сразу же подтвердил Юлек. – Вместе с Натальей и ее мужем мы убрали ресторан тем вечером, и это покрыло стоимость ужина.

Долгое время он всматривался в отражения пополуденного солнца на окружавших площадь Спасителя домах. В одном из них кто-то открыл окно и раздалось громкоголосное предложение: "Идите к нам! Праздник вскладчину! До самого конца!. Со стороны Нововейской улицы подъехал полицейский патруль. Окно тут же захлопнулось.

Подошла сухопарая официантка со счетом. Виктор был удивлен, он хотел попросить счет-фактуру для оплаты фирмой по безналу. "Тут мы решаем, кто может у нас сидеть!" – отметила официантка. – И прошу немедленно идти отсюда!".

- И больше ты ее уже не видел? – спросил Виктор, с трудом поднимаясь со стула.

- Нет. Но я ей писал, - заверил Юлек. – Только она уже не отвечала.

Виктор фыркнул. Было похоже, что Юлиан над чем-то раздумывает.

- В "Золотых Террасах", - неожиданно сообщил он, - сейчас распродажи, сам видел. Может вы бы купили мне чего? Если хотите, могу для вас кого-нибудь поизображать. Похоже, - заметил он с хитрой усмешкой, - будто бы вам это было крайне необходимо.

.

18

Деньги у Вероники начали заканчиваться как-то утром в начале марта. "Сдачи не надо", - бросила она, вручая полсотни таксисту. "Это слишком много", - крикнул тот ей вслед; Вероника не услышала. Перед "Золотыми Террасами" несколько прогульщиков курило сигареты, запивая кофе из стаканчиков из Wayn и Starbuks; робкое, бледное солнце преломлялось в пузырях куполов.

Возле банкомата на уровне минус один очереди не было. Когда устройство заглотало карточку с эмблемой кредитной кассы, пара полноватых охранников просканировали Веронику взглядами. "Выбери сумму". 500? Хочу почувствовать себя счастливой, подумала девушка: я могу себе это позволить. "Слишком долгое время ожидания", - сообщил банкомат. "Отказ"/"Мне нужно больше времени": пинг. 1000? Разве это сумма, с которой можно почувствовать себя счастливой?? Может, 5000? Она услышала шаги проходящего охранника. 6000? "Отказ"/"Мне нужно больше времени". 7000? Разве это та сумма, за которую можно купить мир? Охранник заглянул ей через плечо. "Отказ"/"Мне нужно больше времени". Мне явно нужно больше времени, неожиданно подумала Вероника. "Отказ"? "Введите другую сумму": 10000.

Пик-пик-пик.

"На счету недостаточно средств", - сообщил автомат. Не поняла? – удивилась Вероника. Охранник поплелся куда-то дальше. "Попробуй еще раз". 10 000? Вот это хорошая сумма, убедила саму себя Вероника, я могу это сделать, могу себе позволить. "На счету недостаточно средств: не желаете совершить другую операцию?". 10 000, 10 000, 10 000. На счету все время не было средств; Вероника почувствовала, что у нее подгибаются ноги. И как мать могла мне сделать нечто подобное, подумала она. Румяный охранник вновь начал кружить вокруг банкомата – словно откормленный голубь, рассчитывающий на хлебную краюху. "Не желаете ли выполнить другую операцию?". Нет, не желаю, подумала Вероника. Ну почему я не могу получить свои деньги? Рубрика "Баланс" светилась желто-голубым светом; да не хочу я этого видеть, подумала девушка. "Баланс: текущий счет". "Да/Нет". Охранник прочистил горло. "Да/Нет". "Да/Нет". "Баланс по текущему счету: 4235,89 польских злотых".

- Похоже, - с явным удовлетворением заметил охранник, - сегодня закупок не будет.

- Думая, что вам следует встретиться с Натальей, - посоветовал, уходя, Юлиан Рашчиняк. – Если вы желаете помочь Веронике, вам следует встретиться с Натальей.

- Помочь? – удивился Виктор. Жаркое утро расползлось в сонный полдень; бледно-оранжевое солнце длинными полосами вливалось в прохладный спуск на станцию метро "Политехника". Улица Варыньского была полностью изъята из уличного движения, на ее асфальте расцвели ямы дорожных работ. "Обновление дорожного покрытия", - сообщал плакат, заслоненный заржавевшим экскаватором. Обновление, одарение новой жизнью.

- Да, помочь, - охотно подтвердил Юлиан. – Ведь вы же и так это делаете, правда? Вы ее советник, юрисконсульт. Вы советуете ей, как перемещаться в выдуманном мире.

- А-а, - вспомнил Виктор. – Ну да… - начал было он, но Рашчиняк уже сбежал в метро.

Когда Виктор добрался к себе, в закрытый жилой комплекс, на улицы опускались сумерки. Он тихонько открыл дверь и на цыпочках подошел к раздвинутым дверям спальни. Гротескно выпятив зад, Вероника стояла на коленях возле кровати, поднимала и опускала обнаженную ногу Беаты, сгибая ее в колене. Виктор затаил дыхание. Беата "крутила педали" ногами в воздухе.. Вероника присела на кровати, расстегнула спящей пропотевшую ночнушку, после чего кулачками стала массировать пухлые бедра. Виктор глянул на массивные инсталляции, на трубки, подающие эквивалент еды в ходе комы; да это всего лишь какая-то забава. Вероника рассмеялась, затем взяла со столика у кровати мазь и тщательно втерла ее в тело спящей.

В эпоху портала Фабула подобные сценки можно видеть редко: тем более, в разрезе работы. Сегодня мы понимаем, что они были всего лишь странной игрой жестов, чем-то вроде пантомимы, с помощью которой подглядываемые желали показать себя перед своим начальством. Сейчас, в эпохе портала Фабула, мы прекрасно знаем, что все эти жесты были исключительно игрой; но когда обманываемому переставало хотеть играть в эту игру?...

Виктор откашлялся.

- Ой, это вы!

Вероника резко повернулась к нему. Виктор не отвечал, вглядываясь в кровать.

- Я видел, что вы делали, - произнес он наконец.

- Так это необходимо делать! – спокойным тоном информировала его девушка. – Это нужно, чтобы…

- Да, необходимо, - продолжил Виктор, подражая ее тону. – Естественно. И, - спросил он, вы занимались этим целый день?

- Почти, - улыбнулась та, извиняясь. – Нужно было наверстывать. Я решила быть хорошей, - ни с того, ни с сего сообщила Вероника. А у вас… - прибавила она, видя удивленную мину работодателя, - у вас все… в порядке? Как-то?

- У меня, - усмехнулся под носом Виктор. У него как-то… - Как-то все идет, - сообщил н. – Дела как-то идут, просыпаются сквозь пальцы.

В эпоху портала Фабула работа уже не рассматривается столь серьезно. Являясь привилегией, она является той формой не-игры, в которую следует быть приглашенным. Говоря откровенно, это многое облегчает. Уже не существуют такие профессии, как художник или журналист: мало кому хочется читать, какие кошки скребутся в чужой душе, тем более, еще и платить за это.. Уже не существует такой профессии, как научный работник, если, понятное дело, его исследования не служат бизнесу. Мало кому хочется выяснять, а что еще скрывает в себе мир; если скрывает – пускай и продолжает скрывать. В эпоху портала Фабула работник является работником. Если он так сильно желает трудиться а таких, вроде как, хватает – он должен сдать свою жизнь в камеру хранения; в противном случае, она бы ему только мешала.

- Ну ладно… до свидания, - Вероника схватилась с места. – То есть… - бросила она, когда Виктор глянул на нее отсутствующим взглядом. Раз уж вы вернулись, значит, можете… ухаживать. А я пойду, правда?

И ее уже не было. Закрыв за ней двери, Виктор с неохотой глянул на наполовину раздвинутую дверь спальни; нужно ли идти туда, продолжать то, что было прервано? Зачем? Это ведь всего лишь игра, раз в ближайшее время Беата должна будет прснуться. Плюнув на все, он включил компьютер.

"Вам следует встретиться с Натальей", - посоветовал Юлиан Рашчиняк. Пускай и так: тем более, что если речь идет о жизни Натальи Добровольской, то она явно шла как-то не так. Похоже было на то, заметил Виктор, просматривая ее профиль в Фейсбуке, что в ней полно неожиданных всплесков, материалов для анекдотов. "Новое предложение работы!", - писала, например, Наталья, вставляя линк на предложение на должность менеджера по работе с клиентами в "Сити Банк". "Это хороший шанс! Я подала заявку!". Когда Виктор просмотрел ее фотографии, женщина показалась ему откуда-то знакомой. Статус в союзе: супружество. А что Наталья написала о себе во вкладке "Информация"? В соответствии с тем, что говорил ему Юлек, это были уже не актуальные сведения. "Наталья Добровольская – всегда улыбающийся консультант клиентов в PwC!". "Когда мне было 12 лет, я решила, что когда уже стану взрослой, сделаюсь менеджером по работе с клиентами. И собственную мечту я реализую, благодаря милости фирмы PwC, где я имею честь занимать ответственный пост. Меня интересуют бизнес, экономика, хозяйство и хобби. В свое свободное время я люблю готовить и знакомиться с новыми людьми. Моей сильной стороной явлется спокойствие духа, внесение положительной энергии туда, куда я появляюсь, и вера в то, что на первый взгляд нереальные решения можно воплотить в жизнь".

Из спальни донесся странный звук. Виктор резко обернулся. Беата? Беата? Нет, вего лишь не закрытое окно хлопнуло от сквозняка. Виктор робко усмехнулся. Действительно ли он считал, будто бы что-то случится?

До полудня высшие этажи клуба в доме на улице Мазовецкой были закрыты; лишь внизу функционировала небольшая кафешка под высоким, мраморно-стеклянным сводом. Проходя через центральный вход, Виктор заметил странную надпись из розовых неоновых трубок. Надпись гласила: COCOFLI. Coexistence – coOperation – Frendship – Love – Identity.

Поцарапанные желтые стены внутри кафе были покрыты громадными фотоснимками, представляющими Моргана Фримена в "Брюсе Всемогущем"; над входом в туалет, в свою очередь, висела фотография Аль Пачино в фильме "Адвокат дьявола". Бармен, бородатый мужик лет тридцати носил футболку "Гринпис" и бейсболку с логотипом Amnesty International. Названия представленных в меню напитков, в свою очередь, звучали как разновидности семи смертных грехов. Виктор выбрал себе безалкогольный: "Злословие".

Наталья Добровольская появилась незаметно, когда Виктор рассматривал небольшую стойку с газетами: здесь можно было даром – а как же, заслужили – почитать "Газэту Выборчу", "Не" и "Пшекруй".

Женщина уселась напротив, грохоча стулом.

- Ну? – воинственным тоном спросила она. – Вы хотели извиниться?

Виктор поднял голову. Высокая блондинка в развевающейся тунике; все так же она казалась откуда-то знакомой.

- Пани Наталья? – удивленно спросил он. – Наталья Добровольская?

- Да! – рявкнула та. – Так вы желаете извиниться? Ради этого написали?

Ничего не понимая, Виктор высоко поднял брови.

- Извиниться? – удивился он. – З-за… за что? – промямлил. – Нет, я просто хотел встретиться, - всматривался он в лицо блондинки, - по делу одной вашей знакомой.

Женщина скривилась.

- Моей знакомой? – кислым тоном повторила она.

- Вероники Кульпы, - уточнил Виктор.

Наталья закашлялась. Она явно были в шоке.

- Вероники? – переспросила она.

- Ну да, - улыбнулся Виктор. – А я… - задумался он, - я – судья.

- Судья? – повторила блондинка, и Виктор кивнул. – Судья? – прошипела Наталья. - Вы?...

Неужели ей совершенно неуместным казалось, будто бы кто-то мог поручить ему должность судьи?

- Так ведь вы же коллектор! – воскликнула Наталья- - Вы отбираете за долги! И вы даже не судебный исполнитель, а всего лишь коллектор! – Она громко дышала. – Так что, не помните? – бешенным тоном бросила она. – Это ведь вы выбросили меня из квартиры!

Тут до Виктора дошло, что, и вправду, где-то он ее видел; неужели это была та самая блондинка, которая предложила ему стакан воды?

- Я слышала, - на выдохе заявила женщина, - что вы там живете. Это правда?

Виктор злорадно осклабился.

- Ну да, - признал он. – Да, живу.

- А Вероника? – рявкнула та. – Что? К ней вы тоже пришли как коллектор?

- Ну да, - подтвердил Виктор. Глаза Натальи загорелись.

- А вот это просто замечательно, - медленно произнесла она. – Что ей, в конце концов, тоже досталось!... – прошипела Наталья. – Думаю, мне будет много чего вам рассказать.

Вопреки утверждению охранника на уровне минус один, закупки все же состоялись. Гордо выйдя из "Золотых Террас", Вероника осмотрела ряд таксомоторов; бледное весеннее солнце уже закатилось, начинало делаться холоднее. Кто сегодня будет моим шофером? – подумала девушка. Похоже, никто, похоже, сегодня я поеду на автобусе. А на каком? "А вон там висит расписание", - сообщил водитель, смоливший цигарку на остановке возле Центрального Вокзала. "Сам я уже уезжаю, а вы – куда хотите". Вероника уставилась в землю, за собой услышала клаксоны машин. "На Таргувек?" – спросила низкая, закутанная в теплое пальто старушка. Вероника резко обернулась. "А тебе какое дело", - прошипела она. "Если пани нужно на Таргувек, тогда пани нужно пройти через торговый центр. Там с другой стороны есть остановка!".

"Золотые Террасы" заполнялись клиентами. "Простите… Простите. Простите…" протискивалась сквозь толпу Вероника. "Смотри, как идешь, пизда!". Толпа напирала, делаясь все более плотной; выливаясь из салонов Ван Граффа и Беннетона, густела. В поисках убежища Вероника как-то проникла в Zara Home, тут овеял ее запах ароматизированных палочек.

- Я могу вам в чем-то помочь, - спросил продавщица в черной блузочке.

- Н-нет… - промямлила Вероника. – Нет, нет, спасибо…

- А вы вообще собирались хоть что-то купить? – бесцеремонно спросила девушка, а Вероника покраснела. Ясен перец, что она хотела и собиралась. И она это сделает, потому что имеет право.

- Фоторамки, - ляпнула она первое, что пришло ей в голову. – И… эти вот ароматизированные палочки! – показала она на элегантную упаковку.

- Ванильные, жасминовые, - подсказывала ободряющим тоном продавщица.

- И те, и другие, - решила Вероника. И еще вот эти.

Она расплатилась картой. Вышло четыреста восемь злотых, зато кассирша пожелала ей приятного дня.

Хотя, в соответствии с расписанием, автобус на Таргувек должен был появиться в течение десяти минут, он не приехал и через полчаса. Вероника тряслась на весеннем ветру. Она была единственной ожидающей. Один из пакетов от Zara Home упал на асфальт; какая-то рамка наверняка поломалась. Плюнув на все, Вероника махнула такси, но тут же замялась. Водитель приоткрыл окно: "Так пани садится или как?". Начинало уже темнеть. "Ну, чего пани размышляет!...", - рассмеялся водитель, когда Вероника уже загрузила пакеты в машину". "Пани может себе позволить, пани ездит, когда на дворе пизда мерзнет!...". Вероника, извиняясь, усмехнулась и сообщила адрес на Таргувке.

Когда она доехала, Вараву уже окутала темнота. Она почувствовала себя не в своей тарелке, ожидая сдачи. "И чек, пожалуйста! – напомнил водитель. – Сдача до грошика, тютелька в тютельку!".

В квартире было душно и грязно; с тех пор, как она здесь поселилась, ни разу не убирала. Пакеты оставила в прихожей. Холодильник пустой; в позеленевшей воде раковины на кухне кисла заплесневевшая посуда. На кухонном столе все так же торчала открытая несколько дней назад бутылка молока. Вероника сделала глоток. Содержимое прогоркло и было отвратительным на вкус; когда она склонилась над мойкой, чтобы промыть рот, волосы коснулись немытой сковороды; к кончикам пристали мокрые ошметки яичницы.

Да, действительно, одна фоторамка сломалась, но, так или иначе, выглядела даже лучше, чем Вероника помнила по магазину. И какой снимок в нее вставить? Немного подумав, Вероника решила оставить ту фотографию, которую поместил в объятиях рамки производитель: черно-белый снимок с чьей-то свадьбы. И куда ее поставить? Вероника понятия не имела; разбитая рамка никак не соответствовала мебельной стенке с наклеенным шпоном, вытертому ковру, старой лежанке, спящему за окном жилому комплексу. Впрочем, впрочем – это несущественно, сказала она сама себе и забросила рамку в самую глубину сумки. Улегшись на топчанчике, он зажгла одну из ароматизированных палочек; ванильную. Запах был несильный, но выразительный, по-настоящему приятный.

- Так Вероника безработная? – спросила успокоившаяся Наталья, изучая меню COCOFLI.

- Да, - быстро ответил Виктор. – То есть… - поправился он, думая о квартире в закрытом жилом комплексе. – Это означает, в принципе, да… для меня она безработная.

- Ну и замечательно, - мстительно бросила Наталья, после чего заказала у бармена безалкогольный дринк "Фаустус". – Что, доигралась? За все свои враки?...

- Но вы, - ввернулся в тему Виктор, - вы ведь тоже без работы.

- Наталья широко раскрыла глаза.

- Я? – изумилась она. – Так ведь это нечто совершенно другое! Да вы знаете, кто перед вами?! – совершенно бессмысленно взвилась она. – Да, без работы, уже год, - успокоившись, призналась она, громко сглотнув слюну. – Но… я хожу на различные тренинги, я развиваюсь. Именно потому меня и уволили! Моя жизнь, - сообщила женщина, - не была достаточно красивой, чтобы я могла работать. Короче, плохо продалась. Но ведь вы могли дать мне время! – рявкнула она. – А не вот так, сразу забирать квартиру. Нет, нет… я хожу на различные тренинги, кстати, ужасно нудные…

- Вас не интересует то, что вы делаете? – спросил заинтересовавшийся Виктор.

- А вас интересует то, что вы делаете? Понятное дело, что не интересует. Это же обмен, - признала она. – Продажа. Только мне не удалось хорошенько продаться. А вы смогли?

- Продать себя?

- Свою жизнь, - уточнила Наталья. – Ту жизнь, которая у вас могла быть.

Виктор деликатно усмехнулся.

- А вот Вероника, - заявила Наталья, - продаться не смогла. А знаете, почему? А потому что нечего было продавать. Потому что она была не-тру-до-устра-ива-емая, - по слогам произнесла она.

- И все-таки, - ухмыльнулся Виктор, - вы же с ней встретились.

Наталья сразу же покраснела.

- А что мне было делать, раз вы забрали у меня квартиру? Что мне оставалось делать в свободное время, а? Красиво жить? – рявкнула она. – Это Вероника, - прибавила она, уже более спокойно, - мне написала. Уже через какое-то время после выселения. Вот вы знаете, скаолько было у меня мечтаний, прежде чем вы забрали у меня эту квартиру? Вот вы знаете, что мы хотели повесить новые занавески?

Она прочистила горло.

- Она написала мне в Фейсбуке, - продолжила Наталья через какое-то время. – Я не видела ее уже пару лет… Она предложила встретиться. Ланч, - уточнила. – Это было в начале этого года, в январе. После того, как вы со мной так поступили, - тоном обвинителя прибавила Наталья, - вы знаете, что нам негде было жить? Но, раз вы это делаете Веронике, я вас совершенно не виню, - буркнула женщина. – Да, нам совершенно негде было жить… У меня богатые родители, но они совершенно не желали помочь. Понятное дело, я им не удивляюсь. Ведь родительская забота должна иметь какие-то границы, разве нет? Как мне кажется, до конца института, а там, - взмахнула она рукой, - летите, голуби, летите!... И нужно уже самому бороться за свое! Мой муж даже нашел работу. Вы знаете, что раньше он был журналистом? Он страшно любил писать, и у него имелась такая идея, чтобы провести жизнь так, как нравится; и жить как средний класс. После увольнения он нашел работу… Он рекламировал презервативы, - сообщила Наталья. – Ходил по Новому Швяту[53], переодетый огромным членом в презервативе. А что, разве нельзя? Зато он был трудоустроен, пан понимает? Мы даже снимаем квартиру в Гродзиске-Мазовецком[54], конура конурой, но ничего – начинаем по-новой.

Наталья осторожно сделала глоток безалкогольного дринка.

- Знаете, что написала Вероника? "Наверное, сейчас у тебя мало свободного времени…". Конечно же, у меня его просто нет. Выискиваю в Интернете, где проводят шаровые встречи: их организовывают косметические и строительные фирмы, можно просидеть шесть часов; там кормят; и день из головы. "Наверное, сейчас у тебя мало свободного времени, но, может, нашла бы часок? Мне бы хотелось с тобой встретиться", - вот так она написала. "Можно ли пригласить тебя на ланч? Может, в четверг, в четырнадцать, в "Старбаксе", на кругу ООН? Я понимаю, что от PwC это приличный шмат дороги, но я сейчас работаю в "Эрнсте", так что… может встретимся?". Ну да, от PwC… - буркнула Наталья. – Да, вы правильно думаете, я не удалила с Фейсбука информацию, что работаю там. Может я и лгала, но… она ведь сильнее! Я уже тогда предполагала, что она врем, - спешно прибавила женщина. – Ведь никто бы ее не трудоустроил, правда же? Никто!

0 Тогда зачем вам было это знакомство? Зачем вы с ней встретились? – удивленно спросил Виктор.

Наталья тянула с ответом.

- Ее мать, - сказала она наконец. – На Фейсбуке была отмечена ее мать. Звали ее, - набожно произнесла она, - Виолетта Мордазевич. И вот знаете, меня это несколько удивляло, - прочистила горло Наталья, - весь этот ее профиль был странный, действительно странный… только у начальника отдела по персоналу могут быть свои чудачества? Вы представляете, какие бабки она имеет? – все сильнее возбуждалась она. – Только ведь… я знала мать Вероники!...

- Вы знали ее? – удивился Виктор.

- Естественно! – подтвердила Наталья. – Ее я узнала еще когда ходила с Вероникой в лицей. Так она была уборщицей! - испуганно сообщила она. – Ладно, - громко сглотнула она слюну, – но я решила, что не мне об этом судить. Раз уж E&Y решил, что она годится на начальницу отдела HR, то они же знают лучше, правда?

- Ее мать… - начал Виктор. – Ее мать умерла.

Наталья на секунду перестала мешать соломинкой в своем стакане с напитком.

- Умерла? – недоверчиво переспросила она. Виктор кивнул. – Вот так просто? Божечки, как же хорошо! – охнула женщина, а Виктор разинул от изумления рот. – Нет, не то, тобы я кому-то желала зла, - предупредила блондинка, - но это просто здорово, что мир сделался чище. Вы знаете, пан коллектор, - покраснела она, - лично я считаю, что таких людей просто не должно быть. Бедных. Мир, просто, не предназначен для них. Раз они бедные, он им просто не принадлежит. А когда их будет слишком много, тогда никто не будет счастливым Таким образом: пускай они вымрут. Пускай уже все они поумирают, и вот тогда можно будет пользоваться жизнью… - размечталась она. – Счастливой жизнью: работать. А дети в частных школах. Вы знаете, мы хотели завести ребенка? Даже игрушки купили на счастье, чтобы представлять, как мы с ребенком будем играться! Радоваться! Ездить на разные экскурсии! Это ведь не для бедноты, нет! Бедные люди… - Наталья задумалась. – Мир не предназначен для них.

Ванильная ароматная палочка из Zara Home сгорела в течение ночи; когда на следующее утро Вероника проснулась, на ее месте она обнаружила лишь черные крупинки сажи. Из кузни несло холодом и плесенью. Холодильник все время был пустой; Вероника вернулась в гостиную и легла на диване.

На Таргувек она перебралась в начале января; хотя, собственно, и не знала: ни зачем, ни почему. Может потому, что после пары дней отсутствия матери конура в доме на Бемове тоже начала вонять? В последний день 2010 года Вероника тщательно выискивала в Интернете предложения. Поначалу она рассматривала наем целого дома под Варшавой, домика с камином и бассейном; цены начинались от двенадцати тысяч злотых. В гостиных таких домиков было полно теплых, кожаных диванов, картин, книжек,, сувениров и памяток о далеких путешествиях. Там она могла бы провести всю зиму: и только лишь смотреть сериалы и выдумывать себе жизнь. Двенадцать тысяч злотых? Цены апартаментов в центре и на Мокотове были несколько ниже. Шесть тысяч? Наверняка, было бы приятно поселиться в таком месте; но это же сколько тряпок, сколько косметики могла бы она себе купить, сэкономив еще тысячу или две? Попробуем теперь просто "квартиры", подумала она, стуча по клавишам недавно купленного компьютера. За окном расплескались первые фейерверки. В домах новой постройки? Эти тоже были дорогими: а раз уж придется жить в многоквартирном доме, то может поселиться и в старом, все равно, никто и не увидит. На каком этаже? Лучше всего – на последнем; хотя было одно предложение на первом: конурка за полторы тысячи. В квартире имелся маленький палисадник: "ты почувствуешь себя словно в настоящем дворце с садом!" – манило предложение.

Договор Вероника подписала уже в ходе первого визита. Владелец заявил, что его интересует сдача на длительный срок. "Вот тогда… мы можем поторговаться по поводу цены", - сказал он, глядя, как щеки девушки постепенно розовеют. В сумме, раз уже будет дешевле? Ведь что-нибудь найдется, что-нибудь случится, что-то просто должно будет случиться. "Думаю, - сказала Вероника, - что я… что хотела бы заселиться уже с завтрашнего дня. Я студентка", - сообщила она. Хозяин кивнул.

Туда она вернулась уже на следующий день. Она наняла транспортную фирму; и только отложив телефонную трубку осознала, что в квартире на Бемове нет ни одного предмета, который она пожелала бы забрать; возможно, кроме этой вот старой "Тошибы", подарка от папочки.. "Это чего же… только это?", - спросил амбал в пуховике. "Просто пани желает в фургоне проехаться". Веронике сделалось жарко; на ней была новенькая дубленка, заказанная несколькими днями раньше в интернет-магазине Solara. Она беспомощно осмотрелась по квартире; взгляд ее привлек телевизор: "Возьмите вл вонючий и роскошный от это", - приказала она. "Работает?", - спросил амбал. Вероника не знала.

Она не пробовала включать телевизор с момента своего переезда. Лежа на топчане, ленивым движением взяла пульт дистанционного управления; POWER. Щелк: телевизор засветился, передавая последнюю серию "Скрытой правды": герои сериала размышляли, почему это некоторые люди – почему именно они – должны страдать от бедности; кого-то из этих добрых людей как раз выселяли из квартиры. Ох, Вероника тоже не заплатила за последний месяц найма; когда же в дверь постучится хозяин, который никак не понимает, что оно творится с этой жизнью, с этой оплатой – так это всего лишь такая вот развлекуха, пока не пришла взрослость…

Она сорвалась на ноги, спешно стала натягивать на себя первые попавшиеся вещи. В старые рекламные пакеты из H&M, Zara и Peek&Cloppenburg беспорядочно запихнула разбросанные по всей квартире вещички. И нельзя сказать, чтобы этого было так уж много: возможно ли такое, чтобы на эту скромную коллекцию она потратила столько денег? Нет, нет, этого не может быть; к тому же, большая часть этих тряпок и так ей не нравилась. Нужно ли взять что-нибудь еще. Телевизор внезапно захрипел и погас. На выходящих в небольшой садик окнах Вероника заметила оранжевые отсветы фар такси; водитель совершенно не был удивлен, когда девушка указала адрес квартиры на Бемове.

Конура на восьмом этаже дома выглядела точно так же, как и три месяца назад, когда она ее покинула; разве что немного сильнее воняла. На полу в прихожей Вероника обнаружила адресованное ей письмо, скорее всего, сунутое в щель под дверью. Надпись полужирным шрифтом в заголовке письма гласила: НАПОМИНАНИЕ.

Уважаемая пани,

От имени кредитной кассы BANK напоминаю Вам о сроке выплаты ремонтного кредита в размере 100 000 PLN (прописью: сто тысяч злотых), взятого на основании договоров от 10 декабря 2010 года в Варшаве…

Ну а ланч? – спросил Виктор. – Тот ланч с Вероникой?

Наталья скорчила гримасу.

- Ну да, ланч… - буркнула блондинка. – Вам и вправду хочется это знать? А, ладно, а пускай пан все знает! – усмехнулась она. – Сами увидите, что… что она недостойна!

Наталья тяжело дышала.

- Ага, ланч, - начала она. – Ох, Вероника изменилась… В последний раз я видела ее в третьем классе лицея, а потом… потом

Я выехала из Польши, из этого захолустья. На целых полгода! – с гордостью сообщила она. Пану известно, что я принимала участие в программе ЕС "Эразмус"? Как Сераковский. Иногда, возможно, и заходила на профиль Вероники на Фейсе: так, ради прикола. А в тот день… - Наталья крутила головой, подыскивая подходящее слово. – Она… она… Она была хорошо одета! – сообщила она наконец. – И в кафе, могу вам сказать, чувствовала просто как у себя дома. Меню знала на память: рекомендовала мне салат, а вот бутерброды не советовала. Неужели заинтересовалась кухней? Ужас; я никогда не думала, что она сможет себе позволить подобного рода заинтересованность. "Я ужасно рада, что мы встретились", - сказала Вероника, когда мы уже устроились на бархатных сидениях. "Ты в PwC работаешь?", - завела она разговор. "Да", - ответила я после секундного раздумья. "Ты знаешь, мне ужасно повезло. Я подала заявление на стажировку туда сразу после ВУЗа". Это правда, - сообщила Виктору Наталья. – Я там проходила стажировку, и меня выбрали уже давно. Меня избрали, так как это мне и полагалось. "Супер", - облизала губы Вероника. Какое-то время она лениво ворошила вилкой салат з жареной курятиной. "А…- включилась она в разговор, - а ты много работаешь? – спросила она. – В смысле… в день?". Что за дурацкий вопрос, - оценила Наталья. – Ясно же, что много! По двенадцать, тринадцать часов, но: раз уж продаваться, то на всю катушку, правда? "Знаешь, наверняка, так же, как и у вас…" - предположила я. "А твоя мама?" – спросила я потом. "На Фейсбуке я видела, что она тоже в Эрнсте работает…". "Да, - сообщила Вероника. – Мама, - гордо сказала она, - получила ответственный пост". "Отлично. Сильная женщина. Бизнесвумен, не так ли?" – спросила я, а Вероника подтвердила. "Хотя лично я там вообще не желала бы работать". Представьте себе, вообще не работать? – Наталья не могла отойти от изумления. – Но… как это? Что, в таком случае, можно делать? Она не хотела быть менеджерой?

Блондинка задумалась.

- Нет, понятное дело, что я не сообщила ей, что осталась без работы, если вы хотите спросить об этом? Мне было стыдно. – Наталья громко сглотнула слюну. – А кроме того… мне казалось, раз ее мать сейчас такая крутая, то она может мне помочь. Ведь связи – это такое важное дело! – практически выкрикнула она. – "Слушай, мне уже пора идти", - неожиданно заявила Вероника. "Понятное дело, - ответила я. – Что, ответственный пост? Нужно будет сговориться, чтобы еще посплетничать!". "Clubbing?" - предложила Вероника. Да… Я ведь и вправду считала, что ее мать сможет мне что-нибудь устроить. Впрочем, сразу же после той встречи я ей позвонила…

- У вас был ее номер? – удивился Виктор.

- Ну конечно. Я же говорила вам, что ходила с Вероникой в лицей. После первого собрания ее мать, - Наталья замялась, - предложила родителям учеников нашего класса, что будет убирать даром, а мы за это не будем гнобить Веронику за то, что она бедная.

- Пани Вероника, - практикант Дарек Асман разложил руки в приглашающем жесте. – Как же я рад, что пани пожелала договориться со мной о встрече. Будьте добры, присаживайтесь!

Он указал на обитое бархатом кресло. Вероника присела.

Это кресло уже не было таким удобным, как в прошлый раз; не заметила Вероника и симпатичной брюнетки, которая угостила ее превосходным, сладким кофе. Помещение кассы показалось меньшим, словно для гномиков; сквозь жалюзи выходящего на улицу Швентокшыску окна робко пробивались лучики весеннего солнца.

- Итак, - сказал практикант Дарек. Вероника заметила, что он недобрился; на его мальчишеской мордашке вырастали одинарные, длинные волоски. – О чем мы будем сегодня разговаривать?

Вероника очистила горло, после чего вынула из кожаной сумочки письмо-напоминание.

- Да неужели! – расстроился практикант, просмотрев листок. – Вот это да! Пани еще не заплатила?

Вероника подняла голову.

- Еще? – пискнула она.

- Ну да, - буркнул практикант. – Ведь пани уже закончила ремонт?

- То было не на ремонт… - робко напомнила Вероника.

- Ах, ну да! – воскликнул практикант. – Конечно же, вспоминаю! – Открытой ладонью он хлопнул себя по лбу. – То было для вашей мамы, на операцию, ведь так? Каждого из нас жизнь ставит перед таким вот серьезным выбором, когда следует поступить по-взрослому… - очень серьезным тоном произнес он. – И? Как здоровье вашей мамы? Мама нас тоже посетит?

- Мама… - начало было Вероника.

- Ну, мама. Ваша мама. Так? Ах, нет! – поправился паренек. – Ведь то было же на свадьбу, правда? На вашу свадьбу? И как здоровье молодожена? Праздник удался?

Вероника уставилась в кончики своей обуви.

- Ой, ну совершенно вылетело из головы! – вел свое практикант. – Ведь то был кредит на путешествие вокруг света? Ой, нет, нет, - поправился он. – То был заем на высшее образование? И как там поживает высшее образование? Погодите, погодите! То был заем на рождественский подарок для ребенка, на ноутбук для учебы! И как здоровье ребенка? Как здоровье ноутбука? Как здоровье учебы? Нееет-нееет!!! – чуть ли не кричал он. – Это был кредит для собственного стартапа! Так как там здоровье стартапа? Он развивается? Вы уже боретесь за собственное место на рынке? Вы уже привлекли инвесторов? И как, этот вот заем, - придалбывался практикант, - изменил вашу жизнь?

Совершенно запыхавшись, он упал на кресло.

- Эта вот… выплата, - робко начала Вероника. – Она должна… обязательно уже сейчас?

Днем ранее она выставила на Аллегро несколько блузок по специальной цене.

- Ну что же, - как бы нехотя произнес Дарек. – Было бы желательно.

- Пятьдесят… пятьдесят тысяч? – спросила Вероника.

- Сто, - уточнил практикант. – Разве пани не помнит? – он внимательно следил за ее пораженным лицом. – В этом финансовом инструменте, - пояснил он, - мы предлагаем нашим клиентам начисление процентов в размере ста процентов. Это инновационный продукт! Да, правда, проценты не низкие, - озабоченным тоном признал он, - но ведь инновационность тоже ведь свое стоит. Ну а так, между нами… - наклонился он к девушке. – У вас же не будет проблем с оплатой, ведь правда? То есть, вы же как-то найдете эти деньги, правда? Что-то в вашей жизни произойдет? Что-то ведь должн! Если, конечно же, в этом будет какая-то проблема…

- Нет, - перебила его Вероника. – Нет, проблем не будет.

Практикант улыбнулся на все тридцать два зуба.

- Это замечательно. Проблем не будет? – убедился он еще раз, а Вероника отрицательно покачала головой. – Я понял, - сплел он пальцы. – В таком случае… это все? Можете уже идти?

Вероника залилась румянцем. Ее выгоняют? Просят уйти?

- Мне бы еще хотелось поменять адрес, - сообщила она.

- Адрес? – не понял практикант.

Вероника кивнула.

- Так у пани новая квартира, - обрадовался Дарек. – Домик с садиком! Настоящий дворец! Я же говорил, - торжествующе огласил он, - что этот инструмент изменит вашу жизнь?

- То есть, - с недоверием в голосе произнес Виктор, - мать Вероники даром убирала дом… дом ваших родителей?

- Это очень большой дом, - с гордостью подхватила тему Наталья. – Довоенная квартира. Осталась от моих дедушки с бабушкой. На Жолибоже. Обратно возвращенная нам в девяностые годы. Уборка ее занимает… да почти что несколько часов! А еще погладить одежду… сейчас у родителей экономка с Украины, - сообщила она. – Только мне кажется, гораздо лучше, когда убирают поляки. Я сама патриотка; и даже убирала бы дерьмо собственной собаки, если бы собака у меня была. И платила бы налоги, если бы имела хоть какие-то доходы… ведь это же считается, правда? Что же касается той уборки… Родители наших одноклассников то были великие люди… - очень серьезно произнесла она. – Воспользовалась бы именно этим словом: "великие". То были предприниматели, врачи, юристы, редактора "Газэты Выборчей". А мать Вероники? Вот представьте, во время родительского собрания раздается такое вот: "Уф, уф". Поначалу никто не обращает на это внимания. А потом женщина поднимается с места, встает и говорит: "Прошу прощения, но я тут хочу кое-чего объявить".

Виктор перемешал соломкой остатки безалкогольного напитка.

- Выходит она на средину класса и говорит: "Мне хотелось бы кое-что объявить", - продолжила Наталья. – Все глядят на нее с вежливым удивлением. "Так вот, - продолжает та, - я мать новой соученицы из класса ваших детей. И мне хотелось сказать только то, что Вероника не может ехать на экскурсию в Англию". Все то же вежливое удивление. Ведь и действительно, а что тут такого? "Вероника не может ехать, потому что мы бедные", - говорит она. Тут раздался шорох. "Мы не можем себе этого позволить". "Ну, это же не преступление!" – вырывается у кого-то из собравшихся. Рассерженный гул: ну ладно, бывает, так что? "Мне бы хотелось просить всех вас, - говорит эта вот мать, - чтобы вы, чтобы ваши дети… чтобы не относились к Веронике плохо. Дайте ей шанс, - говорит она. – Она еще дойдет до серьезных высот!". Короче… ясно, - прокомментировала Наталья. – Все уже думают: да а нам какое дело, садись и береги свою задницу, а она пиздит дальше. "Считайте ее равной себе! А взамен, - голос у нее дрожит, - я обещаю, что буду убирать в ваших домах".

- Даром? – удостоверился Виктор.

- Совершенно на шару, - подтвердила Наталья. – Без единой копейки. Ну, и не так, чтобы все сразу и согласились, но многие девчонки из нашего класса, так скажу вам, занимались верховой ездой. Так что мы договорились с родителями, что если эта тетка уберет еще и боксы наших коняшек, то тогда, в общем, этой Веронике… как-то можно будет и помочь. Конюшни – штука дорогая, - осторожно упомянула Наталья, - а лошадям, - тут она фыркнула, - им бы только срать и срать!

Она замолчала, стуча пальцами по столешнице. Привлеченный отзвуками бармен спросил, не пожелала бы дама чего-нибудь заказать; Наталья взяла в руки меню, но тут же резко его отложила. Виктор, хотя его ни о чем не спрашивал, попросил второй раз то же самое, а, подумав, заказал напиток и для Натальи.

- Благодарю. Я понимаю, что с той квартирой вам пришлось… и совершенно не удивляюсь тому, что вы забрали ее себе! Ведь вы же боретесь за свое, правда?

Виктор кивнул.

- Сразу же после того собрания, - продолжила Наталья, - эта ее мать догнала меня в коридоре, а я как раз выходила с философского кружка… И сунула мне в карман конверт. Злотых семьсот! – присвистнула она. – "Пожалуйста, - сказала она, - купи за эти деньги Веронике какую-то там одежку. Ей ужасно хотелось бы иметь какую-то… модную. И… не говори, что это от меня. Она бы тогда не приняла, она же знает, как тяжело мне эти деньги достаются". Еще она дала мне свой номер телефона; это, чтобы я звонила, если чего. Подозреваю, это если бы мой конь в конюшне усрался.

Длительное время она изучала ободранную стену кафе COCOFLI. Над наклейками нескольких хипстерских журналов виднелась сделанная маркером надпись: БУДЬ НЕЙТРАЛЕН.

- Когда я позвонила, - продолжила Наталья, - после той встречи в "Старбаксе"… когда я позвонила ее матери, та, естественно, не ответила. Сама я чувствовала себя глупо, - признала женщина. – Может она номер поменяла, а может, те конюшни… Во всяком случае, для меня это серьезный шанс, так я себе это сказала. Я ведь трудоустраиваемая: глядишь, может, меня и трудоустроят?

- И все это время… - удостоверялся Виктор, - вы не говорили Веронике, что сейчас…

- Нет, - чуточку подумав, ответила на это Наталья. – Не говорила. В течение последующих недель я с Вероникой встречалась, так, время от времени; мне это доставляло большое удовольствие… - мечтательно признала она. – Я надевала свои старые, служебные тряпки. Брала с собой документы, папку, iPad… Вы говорите, что она… что то не настоящая ее мать? Что она ее выдумала?

Виктор кивнул.

- Ндааа, - пробормотала Наталья. _ Это много бы чего объясняло. А вот скажите мне, - наклонилась она к Виктору, - а откуда у нее были деньги? Выиграла в лотерею? Или, может…

- Она взяла кредит, - продолжил ход ее мыслей тот.

- Кредит? – удивилась Наталья. – О нет! Не верю! Честное слово? – Было похоже, что ей ужасно весело. – Взяла кредит? И что, и… все это просрала? А вы помогаете выставить ее барахло на торги? Вы помогаете этому… этому банку сделать так, чтобы у нее ничего не было, так? Вы делаете доброе дело! Ей нужно показать!

Наталья задумалась.

- Через несколько недель я решила сказать ей… сказать, что я без работы. Мы ведь уже вновь сделались ну такими подружками! – Она презрительно выдула губы. – А вы знаете, что она даже начала мне в чем-то исповедоваться? Все эти ее рассказы… удивительно. Как будто бы в ее жизни не было ни минуты для скуки. Из этого можно было бы роман написать. – Пускай не дневник, но роман, или, может, оперу.

Она ненадолго замолчала.

- Где-то в средине февраля, - продолжила она, - Вероника пригласила меня с мужем на ужин, в ресторан на Мокотове; место – ужасное. Вот тогда я и решила признаться. И знаете, я даже старалась к ней подлизаться? Мы заказали самые дешевые блюда из меню, мой муж, - тряхнула она волосами, - перед тем пошел нажраться в KFC, чтобы не выглядеть голодным. Вероника пришла с Юлеком из нашего класса, - Наталья снова выдула губы. – С тем самым ужасным Юлеком. С тем бумагомаракой. Знаете, - Наталья с жадностью глянула на меню COCOFLI, - что Вероника сказала, когда узнала об этом… ну, обо всем? Она и не собиралась выслушать о больших шансах, которые выставляет передо мной жизнь! Так знаете, как она меня назвала? Бездельницей, - с триумфом заявила Наталья. – Она сказала, что это она нас содержит, что мы живем за чужой счет! Да, да… возможно, так оно и было, - признала она. – Я получала пособие. Но разве нельзя было это утаить, чтобы все было мило, приятно и спокойно? Подобного рода вещи необходимо никому не открывать, - решительным тоном заявила она. Такие вещи просто нельзя говорить вслух. Если мы будем вслух говорить о том, как все оно есть на самом деле, никогда приятно не будет.

Она громко допила остатки дринка.

- Скажите мне, пожалуйста: у нее закончились деньги, правда?

Виктор кивнул.

- И так ей и надо, - мстительно прокомментировала это Наталья. – И это очень даже хорошо. Надеюсь, - прибавила она, что у нее отберут квартиру. Что она будет… очутится на улице.

- Вам бы хотелось это видеть?

- Мне? А зачем? – удивилась Наталь. – Какое мне дело до ее жизни? Мне бы не хотелось о ней прочитать. Вот чего ожидать от ее жизни? Разве что-то от этого изменится? Похоже, что нет, - заявила Наталья. – Ей это все как-то сойдет с рук, но кому до этого дело? Что-то делаться будет.

- Что-то? – спросил Виктор.

- Ну, ясно, - ответила на это его собеседница. = Что-то ведь произойти должно. Просто обязано, так? – спросила она с явным беспокойством. Виктор кивнул. – Обязано, - повторила Наталья. – Достаточно только поглядеть на страницы в Фейсбуке; постоянно что-то происходит. И все идет к лучшему.

Она помешала соломинкой в бокале.

- Что-то обязано произойти. Обязано.

."Ведь в жизни пани обязано что-то случиться!", - упрямо повторял практикант Дарек, всматриваясь в Веронику, словно в ребенка, которого наругали. Та сообщила ему подробный адрес квартиры на Таргувке. "Инвестиции в недвижимость всегда выгодны", - прокомментировал он. "Ведь это нечто настоящее, материальное. Прошу", - вручил он ей свежеотпечатанный документ; бумажный лист был еще горячим. "Подпишите, пожалуйста, вот здесь… - указал он. – Что-то должно произойти. Причем, быстро".

Что-то должно произойти; причем, быстро, вспомнилось Веронике, когда она нехотя намазывала пухлое тело спящей каким-то кремом, найденным в туалете квартиры в закрытом жилом комплексе. Кремы стояли ровными рядочками; ни один из них не был открыт, некоторые все еще прятались в пластиковых упаковках с логотипом дистрибьютора. Когда Вероника спросила, может спящуу следовало бы смазывать ними, Виктор стыдливо пожал плечами. "Наверное, да", - сказал. "А это обязательно?" – выпытывала Вероника.. Виктор беспокойно пошевелился. "Да, конечно, - буркнул он. – И еще какие-то упражнения…". "То есть, - перебила его Вероника, - то есть мне надо не просто сидеть здесь с ней, так? Мне еще необходимо заниматься с ней… реабилитацией?". Виктор кивнул. "А почему вы не сказали мне об этом раньше?" – с обидой спросила девушка. Тот пожал плечами. "Ведь она может так никогда и не проснуться! Прошляпить все, что случится!". "А что случится? – неожиданно спросил он. – Она проснется. Уже вскоре", - пробормотал. "А эти мази и кремы? Все эти упражнения?", - не успокаивалась Вероника. "Это такая забава, - информировал Виктор. – Вам не следует воспринимать все это столь серьезно! Это такая игра. Она проснется. Скоро".

С того момента, как Вероника открыла, что компьютер Виктора не защищен паролем, после выполнения очередной серии занятий со спящей, девушка привыкла осторожно садиться на кухне квартиры закрытого жилого комплекса и прослеживать имэйлы, высланные с адреса wiktor.fabrowski@edpol.pl. Кому они были адресованы? Некоторые в больницы; иногда в хосписы. "Вымететесь со всеми своими кроватками и старушками прямо на мостовую!". Иногда, хотя и редко, кто-то отвечал. "Просим у вас еще немножечко понимания. Мы способны собрать суммы на оплату долга, но это потребует времени". "Срок оплаты уже прошел". "Мы обещаем". "Так ведь и Гитлер обещал не вторгаться в Чехословакию. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В РЕАЛЬНЫЙ МИР!", - отвечал Виктор, размещая линк к мему на Kwejk.pl. Добро пожаловать в реальную жизнь, размышляла Вероника, молча вглядываясь в монитор компьютера; летний день постепенно шел к концу. Шел к концу и первый месяц ее работы в квартире закрытого жилого комплекса.

- А вот… - очень осторожно попробовала она тем вечером. – Не могли бы вы уплатить мою зарплату?

В эпоху портала Фабула подобного рода вопросы рассматривались, как правило, словно замечательные шутки родом из предыдущего мира. В конце концов, раз работник это не человек, а орудие – зачем ему вообще какая-то заработная плата? Давать такому вот деньги? Бедным деньги не положены.

- Зарплату? – удивился Виктор.

- Ну да, - подтвердила Вероника, хотя и стыдясь. – За мою работу.

Какое-то время Виктор отсутствующим взглядом глядел в гостиную.

- Зарплата! – воскликнул он. – Ну да, естественно… Сегодня же, переводом. Две тысячи.

- А сколько все это еще продлится? – неожиданно спросила девушка. – Ну, это значит… вы же говорили, что она вот-вот проснется, - указала она головой на раздвинутую дверь спальни.

- Скоро, - тихо произнес Виктор. – Проснется… вот-вот…

- Так что, - спросила Вероника дрожащим голосом. –Мне искать новую работу?

- Нет! - очень резко заявил он, а Вероника удивленно подняла брови. – Нет, нет!

- Но она же проснется…

- Она обязана проснуться, - подтвердил тот. – Проснуться обязана. Она заслужила это!

- Ясно! – улыбнулась Вероника. – Уж вы ее защитите, взрослый адвокат! – прибавила она, прежде чем, словно расчирикавшаяся пташка, выбежать из квартиры. Первый месяц работы! Я уже большая, работаю, и у меня выходной!

А ведь именно в этот день у нее должны были закончиться деньги, должен был остаться ноль.

Когда она добралась в конурку на Бемове, сделалось уже темно. Квартира матери тонула в темно-синем отсвете; Вероника осторожно закрыла за собой дверь. В большой комнате светился только экран компьютера.

"Вы получили новый имейл", - информировал ее Outlook Express.

По причине невозможности связаться с Пани по адресу (…) мы были вынуждены поручить взыскание суммы в размере 100 000 PLN коллекторской фирме EDPOL. С целью установления непосредственного контакта с коллектором, фирма EDPOL сообщает, что дело ведет п. Виктор Фабровский.

Бжжжнь; Виктор почувствовал в кармане вибрацию телефона. Это будильник, выставленный на семь вечера: напоминание, что уже следует покончить с приватными (не)приятностями. Нужно взяться за работу; тяжко, сморкаясь, Виктор поднялся с супружеского ложа. А когда это он последний раз на нем спал? Должно быть давненько. Он, правда, пытался улечься на нам в первую ночь, когда парочка крепышей-санитаров привезла спящее тело. И тут внезапно до него дошло, что не может довериться спящему Виктору, дергающемуся от пережитых в коме историй; что он может порвать трубки, по которым перекачиваются таинственные жидкости, и которых он не умел обслуживать, и которые, наверняка!, долгое время уже правильно и не действовали. Базинга!

В компьютере на кухонном столике Outlook Express сигнализировал про несколько непрочитанных имейлов. Ни один из них, кроме реклам "Групона", не был направлен ему лично, исключительно переадресации вызовов. Отправителем одного из первых писем был представитель кредитной кассы: в поле получателя был адрес: weronikakulpa@gmail.com. С целью установления непосредственного контакта с коллектором, - гласило электронное письмо, - фирма EDPOL сообщает, что дело ведет п. Виктор Фабровский.

Похоже, подумала Вероника, что сегодня он получит еще одно сообщение. "Мне хотелось бы встретиться с вами", написала, например, минуту назад wiolettamordazewicz@gmail.com, "по делу моей дочери, Вероники". Где? На это у нее имелась одна идейка. Она его обведет вокруг пальца. "Отослать".

Часть третья

ТИГР И КРОКОДИЛ

19

Хотя из квартиры с небольшим садиком Вероника привезла большую часть купленных зимой одежек, у нее не было слишком много возможностей, чтобы в них наряжаться. Март непонятно когда переполз в апрель: оледенелые сугробы растаяли, открывая остатки собачьих кучек на вылинявших газонах. Обитатели блочного дома на Бемове казались довольными: вновь они обрели свою естественную, грязную среду. По вечерам на душных лестничных клетках сексуальные гимназисточки трахались с парнями; цвела бузина, расталкивая во все стороны кисло-сладкий одуряющий запах. Похоже на то, подумала Вероника, что жизнь начинается по-новому.

Среди соседей ее возвращение особой сенсации не возбудило; лишь однажды, дождливым утром она услышала стук и вопли. Звуки не оставляли каких-либо сомнений: низкое скрежетание пятидесятилетней соседки с индюшиным зобом. "Открывай!". Вероника бессознательно протопала к двери и глянула через глазок. "Слышите?" – скрежетала Индюшка. – Там она!". Грубый, низкий голос: "Расхуярить?". Это усатый Вепшек[55], которого Вероника ассоциировала с сантехником всего жилого комплекса, мужем Индюшки. "А… а вы могли бы?", - робко спросила соседка с нижнего этажа, квочка в пижаме лососевого цвета. "Ежели будет надо, то и расхуярю", - усмехнулся Вепшек. "Она глядит, глядит, - раскудахталась Индюшка. Через глазок глядит! Следит за нами!". "Так ведь, - трезво заметила Квочка, - мы же просто так не зайдем и не заберем…". "То есть как? – возмутилась Индюшка. – Не забересм своего? Того, что принадлежало ее матери? А портрет Святого отца? А телевизор? А золотой медальон с Иисусиком?". "Так я расхуярю", - спокойно предложил Вепшек. "Погодите, погодите! – засуетилась перепуганная Квочка. – Давайте подождем, а то вот прямо так… с утра… Вернемся ночью и заберем все!".

Только подъездный зоопарк не вернулся ни ночью, ни на следующий день. Скорее всего, подумала Вероника, обитатели нашли для себя новый объект интересов: может то, что Пипштыцкая трахается с паном Генеком, почтальоном? Или то, что принц Уильям женится с Кейт Мидлтон?

Апрель был жарким, часто случались грозы; в Страстную Пятницу через жилмассив прошел Крестный путь. Вероника следила за мероприятием с балкона. Роль Христа доверили Вепшку: весь в пятнах густого кетчупа, он напялил по случаю футболку Los Angeles Lakers. Дошкольная малышня со всего массива изумленно глядела на это странное сборище. Какой-то пацаненок начал кричать: "Тигл, тигл!", но его быстро успокоили.

Все более долгие дни Вероника, как правило, проводила на лежанке, с закрытыми глазами, укрывшись материнской накидкой. Она улыбалась и мыслями улетала в другие жилища, просторные и убранные; в уютные corners Zara Home, где она будет покупать ароматизированные палочки с жасмином. В далекие города, пульсирующие музыкой и светом, в которых с кем-нибудь познакомится. И что на тот случае ей надеть? Вероника никак не могла решиться. Ей всегда хотелось иметь квадратные наручные часы с золотым циферблатом, на коричневом ремешке; так ведь они никак не подходят под голубое платье, под красные шпильки, которые она носила в одну из незабываемых ночей; вот как все это соединить? Как подобрать соответственные аксессуары?

Как-то, в начале мая из костела с выстреливающей вверх башней донесся колокольный звон; Вероника подбежала к окну. Ребята в смокингах и девочки в свадебных платьях упрямо шли в марше через жилой комплекс, неся в руках свечи. Их сопровождали вспышки фотоаппаратов. Вероника недоверчиво протерла глаза. Это что, бал-маскарад? И только через какое-то время до нее дошло: начались репетиции Первого Причастия.

На следующий день она умылась, накрасилась остатками привезенной с Таргувка косметики. В тупике на станции метро "Виляновская" стоял только один автобус. "Ну да, - сказал водитель, прыщавый двадцатилетний пацан, - ну да, в Константин я еду. В Константин! Он схватился за голову, словно заметил пятна на своей куртке, свою грязную обувь. Как сделать, чтобы никто его не заметил: все те разбалованные шестнадцатилетние биксы из вилл с бассейнами, красавчики-менеджеры в BMW M6? Вероника такими проблемами голову себе не морочила; она как раз желала, чтобы ее заметили.

Тополя шумели, затеняя узкие, похожие на парковые, совершенно пустые улочки. Когда Вероника была здесь в последний раз, вилла была большей. "Пани кого-то разыскивает? – вежливо спросил охранник в будке у ворот. – О-о! – удивился он, когда девушка назвала фамилию. – О, вы попали куда следует!".

Он провел ее до самого мраморного вестибюля; "Это к тебе!", - крикнул в пространство. Вероника осмотрела помещение: исчез аквариум, исчезли картины. И ни следа от Зоси.

- Вероника? – услышала она несмелый, хрипловатый голос.

На папочке был затасканный комбинезон, в руках метла.

- А ты поменял… - робко начала девушка. – Поменял интерьер, - обвела она рукой салон.

Отец раскашлялся.

- Нет… - пояснил он, когда Веронике все же удалось уложить его на диване. – Нет, ты не понимаешь… - он громко сглотнул слюну. – Это не мой дом, - охнул он в конце концов. – Уже не мой.

- То есть как? - удивилась Вероника.

- Продал, - все так же кашлял отец. – То есть, продали с торгов. Так ты знаешь, кто я теперь?

- Но ведь, - осторожно произнесла Вероника. – Ведь ты же проживаешь здесь, правда?

- Я здесь работаю, - хриплым голосом пояснил тот. – Тот тип, которому я продал, в Польше бывает не часто… а я здесь работаю, дворником. Уюираю, слежу за всем. А живу в пристройке для прислуги

Вероника широко раскрыла глаза.

- Это хорошо, - неожиданно сказал отец, - хорошо, что у тебя есть твоя мать. Хоошо. А теперь… - снова раскашлялся он, - а теперь уже иди. Уходи отсюда. Дворникам нельзя принимать гостей. А не то мы слишком много о себе начнем думать, - рявкнул он. – Дворникам, - повторил, - гостей принимать нельзя.

Наши антропологи уже какое-то время назад заметили, что сексуальная жзнь младшего поколения пользователей Фабулы в последние годы ограничивается, в основном, к тихому, тайному размножению и умножению несчастья. Так было не всегда: давние пользователи сервиса занимались любовью часто и охотно, тем более – перед зрачками неподвижных камер. Неизвестно, собственно, что толкало их на широкую публикацию собственных половых актов, на лишение таковых примеси какой-либо таинственности. Но наши антропологи доказали, что уже в первой декаде XXI столетия тем, что более всего возбуждало граждан западного мира, была тайна, как правило, заключающаяся в том, что любовника принимали за кого-то другого, чем тот в реальности был. Когда мы спросили у одного из антропологов, откуда взялось такое изменение в поколениях, он ответил: "Бывает, что удовольствие от обмана становится более сильным, чем сексуальное удовлетворение. Но иногда, - пояснил он, - надоедает даже обман".

Виктор был удивлен, услыхав на следующее утро звонок в дверь; сначала робкие, одиночные касания кнопки, потом – настырное электронное жужжание. В первый раз за месяц он провел ночь на супружеском ложе: он был очень взрослым. Беата дышала, окутанная путаницей проводов и трубок, Виктор очень осторожно высвободил руку.

Даже не глянув в глазок, он с неохотой открыл. Вероника, прикусывая губы, несмело глядела на него; Виктор задержал дыхание. Девушка усмехнулась, не разжимая губ.

- Можно? – тихо спросила она. – Можно пройти… пан адвокат?

- Пожалуйста, - прокашлялся он. – Проходите.

Девушка осторожно проскользнула вовнутрь. Виктору показалось, что ведет она себя так, словно бы раньше никогда не была в этих двух комнатах. Тихонечко перемещаясь через прихожую и гостиную, кончиками пальцев она исследовала фактуру стен, кресел, полок. Когда холодный, каменный пол прихожей сменился коричневым напольным покрытием гостиной, она присела, чтобы собрать с него слой пыли. Виктор тоже приостановился; Вероника с изумлением сдула с пальца светло-серые пылинки. Увидев перед собой раздвинутую дверь спальни, она повернула голову, всматриваясь в хозяина с укором.

- Можно, пан… адвокат? – повторила она и, не ожидая ответа, с улыбкой подошла к кровати, чтобы с близкого расстояния приглядеться к хрипящей аппаратуре. – Наверное все это стоило кучу денег, - оценила она, а Виктор громко сглотнул слюну.

- Это инвестиция, - сказал он.

- Ну конечно! – подтвердила Вероника с неожиданным воодушевлением.

Не застеленное одеяло: словно потроха рыбы с распоротым животом.

- Скажите, пожалуйста, - неожиданно произнесла Вероника. – Ведь это сейчас закончится?

Виктор, не размышляя, кивнул.

- Ну ладно, хорошо, - буркнула Вероника. – А… - она снизила голос. – А потом что?

- Потом? – не понял Виктор.

- Ну, потом, - повторила Вероника. – Как все это будет выглядеть потом. Ваша жизнь. То есть… ваша совместная жизнь, - злорадно усмехнулась она.

Долгое время Виктор молчал; ну ведь так, дошло до него, как-то все должно будет выглядеть! Ведь все должно будет принять какой-то образ, какую-то форму!

- Пан адвокат!... – с усмешкой сказала Вероника.

Когда Беата проснется, то, то, то… наверняка они начнут реализовывать свои мечты; самое времечко. А что это за мечты? Прежде всего, возврат инвестиций; это прежде всего. Ну, пускай и не огромный; но, может, за эти деньги.. поедут куда-нибудь на недельку, в Египет или куда? Нет, это было бы не по-взрослому; так что, возможно, купят новый холодильник? Или просто заменят в старом морозилку?

- Это немного, - заметила Вероника.

В кармане Виктор почувствовал вибрирующий телефон.

- Поглядите! – посоветовала девушка.

Глянул: SMS-ка: "Встреча в 12, сегодня. Виолетта Мордазевич".

- Мне надо… - промямлил. – Мне нужно уже идти…

- Ну конечно же, охотно согласилась Вероника.

- Но, - прибавил Виктор, - когда я вернусь, вы должны мне все рассказать!

- Про все? – попыталась девушка. – Про то…. Что будет… потом? – Это что же, про ее будущее? Когда она будет пенсионеркой? Когда будет жить в Тоскане, ездить на виноградник на ослике? Да знает ли он, кто стоит перед ним?

- Нет, - улыбаясь, заявил Виктор. – То, что было раньше. Про всю жизнь, которую вы прожили.

А через несколько дней после поездки Вероники в Константин, до сих пор жаркая, душная весна остыла: в начале мая температура упала до пяти градусов; долгие, проливные дожди омыли серые панели блочных домов на Бемове. От взятого Вероникой в кредитной кассе займа осталось две тысячи злотых; вроде как и немного, но – должно хватить; а потом наступит изменение, потом что-нибудь случится. Цветущие ветви сирени опали, бледно-фиолетовые лепестки покрыли выбоистые дорожки. Даже темнеть стало раньше – но фонари, переключенные на весенне-летний режим работы, зажигались только после восьми вечера, так что в течение трех часов на жилмассиве царила холодная, мокрая темнота: смолисто-сырая мгла.

В одно из дождливых воскресений Вероника снова увидела марширующую по бетонным тротуарам процессию детей в смокингах и свадебных платьях; малыши держали перед собой длинные белые свечи, которые гасил дождь. Каждые несколько секунд кто-нибудь из родителей подбегал к строю, чтобы зажечь фитиль трепещущим огоньком зажигалки; свеча горела, самое большее, несколько секунд, пока в нее с размаху не шлепалась тяжелая, разбрызгивающаяся капля. Недолго раздумывая, Вероника накинула плащ и выбежала из квартиры.

Когда она добралась до костела, месса же закончилась. Тяжелые ворота были открыты на площадку, заполненную фотографами и киносъемочными группами; проповедь одетого в зеленую ризу священника басовым урчанием разносилась по алтарной части костела.

- Перепояшь же чресла свои! - проповедовал ксендз Томек - Перепояшь же чресла свои словно муж царственный! – говорит Боженька нашему нынешнему коллеге Иовчику. Вы же Иовчика помните? Как отвечает Боженька Иовчику, когда Иовчик возмущается на то, что он такой несчастненький? – спросил ксендз. – Хмм, ну? Боженька говорит: ты и вправду желаешь нарушить законы мои? Проявишь в отношении Меня зло? Чист ли ты? – Ксендз Томек улыбнулся детям, пялящимся в смартфоны, которые они прятали за спинками церковных лавок. – Так что же? Вы бы хотели обвинить Господа в несправедливости, что встретила вас. Был бы закон на вашей стороне? Был бы закон на вашей стороне, поскольку, - он зачерпнул побольше воздуха, - поскольку у вас имеется право быть счастливыми?

Вероника услышала характерный звучок "Энгри Бердз". Похоже было на то, что мальчишка в порыжевшем стихаре попал какую-то из свиней яйцом белой птицы.

- Наверное, нет, - разрешил дилемму ксендз Томек. – Разве крокодила, прочитал он, выловишь ты удочкой или вытащишь веревкою его язык, протянешь ли канат сквозь ноздри, а челюсть крюком провертишь? Слушайте! – порекомендовал он. – Слушайте про крокодила, про Боженьку-крокодила! Если не желаешь гибели моей, дай мне, дорогой, крокодила! Разве попросит он у тебя милости? Заключит ли с тобой перемирие? Отважишься ли руку на него поднять? Помни, не вернешься из сражения. Кто выйдет напротив него? Кто отважится безнаказанно коснуться его? Ну, кто? Никто вообще под целым небом, - прочитал он. Ну, в общем, на этом можно было бы и кончить! – Раздались аплодисменты; дождь барабанил по крыше костела. – Послушай, прошу тебя! – перекрикивал гудящую толпу ксендз Томек. – Позволь мне говорить! Спросить хочу. Так что, ббудддьдобрррр, - поперхнулся священник.

Аплодисменты были слишком громкими, они делались все сильнее и сильнее.

Церемония завершилась; Вероника робко вышла из нефа. Толпа детей выбежала на красный ковер перед входом; девушка заметила вспышки фотоаппаратов. Ксендз Томек тоже отправился туда; он фотографировался с детьми и с родителями, принимал странные позы, то приседал, то подпрыгивал, показывал язык, "давал пять", обнимал мокнущие кучки детей и взрослых. Дождь усиливался, наконец, дети помчались к ждущим их машинам, а ксендз тяжелым шагом пошел в костел.

Вероника кашлянула; ксендз Томек поначалу ее не узнал.

- Нет, нет, нет… невозможно, - пробормотал он. – Вероника? – Та кивнула. – Нет, на самом деле? – не мог поверить священник. – Вероника Кульпа? – Вероника громко сглотнула слюну; ксендз присел на лавку. – Надо же… И что же привело тебя сюда, Вероника? Ведь, - скорчил он гримасу, - ты же ведь давно уже не белянка, а? Уже не ходишь на закон божий?

- Я нуждаюсь в помощи, - шепнула Вероника

- Помощи? – удивился священник. – Так ведь… мы здесь не помогаем, - рявкнул он.

- Речь о моей матери, - сказала девушка.

Ксендз Томек какое-то время молчал, всматриваясь в носки собственных туфель.

- Тааак… - промямлил он наконец. - Да. Я все знаю, она договаривалась со мной обо всем. Что касается памятника, похорон… Она не желала, чтобы ты на них присутствовала, ей не хотелось, чтобы ты страдала, чтобы…

- Нет, - перебила его Вероника. Нет, речь не об этом.

- Но… - неуверенным тоном произнес ксендз Томек. – Но… погоди, как это? Твоей мамы нет в живых, и…

- И что с того? – не дала ему продолжить Вероника. – Я взяла кредит!... – Ксендз Томек высоко поднял брови. – На ее лечение. Я взяла кредит, чтобы мама… мама могла…

- Так? – заинтересовался священник.

- И я его потратила, - пробормотала Вероника.

- Потратила, - с улыбкой повторил священник.

- Ну, я хотела. – дрожащим голосом объяснялась Вероника, - чтобы это было ей на лечение.

- И… - медленно произнес ксендз Томек. – И хорошо, но что с того?

- Я же хотела, как по-хорошему, - голос Вероники сделался громче. – И мне нужно помочь.

Ксендз Томек вздохнул, поудобнее устраиваясь на пластиковой лавке.

- Нет, - отрицательно покачал он головой. – Какая помощь? – Вероника прикусила губы. – Нет, Вероника. Ты не понимаешь? Вероника, даже если бы… на самом деле никакой помощи тебе не положено.

- То есть как? – удивилась девушка.

- А просто, - заявил ксендз Томек. – Просто не положено, не понимаешь? Такая уж ты уродилась, что тебе не положено.

- Ну а если бы… - начала Вероника.

- Может, если бы у тебя была иная жизнь, - скривился ксендз Томек. – Может. – Он поднялся, отряхнулся. – Понятное дело, что ты можешь остаться, но вечером мы закрываемся, - напомнил он. – Обычно, мы принимаем гостей, - пробормотал он, - но к вечеру здесь все закрыто.

Священник ушел в направлении ризницы. Долгое время Вероника вглядывалась в просторный неф; в нем царила абсолютная тишина. Девушка спрятала лицо в ладонях. Вырезанные перочинным ножом надписи: БОЛЬШОЙ ЖЕЛАЮЩИЙ ПОЗВОНИ; ДАЮ БЛАГОДАТЬ НА ЦЕНТРАЛЬНОМ; ГОТОВ ЗАДЕШЕВО; СТАНУ ДЛЯ ТЕБЯ ТЕМ, КЕМ ТЫ ЖЕЛАЕШЬ, ЧТОБЫ Я БЫЛ; предложения.

- Пожалуйста, - шепнула Вероника. – Пожалуйста.

Она сглотнула слюну; костел был пуст.

- Пожалуйста, - прошептала девушка, - верни мне ту жизнь, которую я не прожила.

- Нет, нет и нет, - тарахтела по телефону мать. – Викторчик, нет. Нет! И дело даже не в том, что мы

Не желаем этого сделать, правда? То есть… То есть, для меня крайне важно, чтобы ты понял. Потому что мы очень хотим! Но считаем, что это излишний расход, понимаешь? Что без этого можно обойтись.

Виктор прикусил губы.

- Это заем, - наконец выдавил он из себя.

- Заем? – тихонько рассмеялась мать. – А точно ли, Викторчик? Лично я всегда руководствовалась принципом, - сообщила она, - давайте любить себя как братья, а рассчитываться, как евреи!

- Это заем, - тихо повторил тот.

- Ну хорошо, хорошо, заем, - согласилась мать. – Вот только: зачем? А? Вот подумай, - сказала она, - сколько бы ты мог иметь за эти деньги других замечательных вещей. Ведь это же all inclusive на Борнео, да и не один раз! Я бы поняла, если бы ты был обязан это сделать. Обязан, обязан, Обязательный Обязунчик! Но со всем этим обязаны сделать только лишь эти Беатины, - это слово она произнесла с отвращением, - родители… Только пускай это будет для них наказанием! Пускай это станет для них наказанием за то, что в жизни у них ничего не сложилось. Разори их, пусти по свету с нищенской сумой! Вот какое твое задание. Задание номер один для моего маленького чемпиона!

Виктор молчал.

- Виктор, - продолжала мать тоном убеждения. – Ну почему ты не желаешь этого понять, дорогой? Не видишь, как замечательно мог бы за эти деньги развлечься? С какой-нибудь девушкой? Ну? Мы даже не имели бы ничего против парня! – заверила она. – Только же сделай с этим что-нибудь современное, нечто инновационное, толерантное, либеральное или демократичное! Как ты вообще мог считать, будто бы это твоя обязанность? Такого маленького мальчика? Ведь это же, - продолжала убеждать мать, - никакое не reality show, не танцы со звездами, никто не станет высылать SMS-ок в твою пользу. Сколько это ты должен заплатить, как сказала та женщина ординатор, - хриплым голосом продолжила она, - за все это медицинское оснащение?... Виктор, сам подумай, сколько это денег! Денежек! Таких прекрасных денежек!

Виктор отключил соединение.

В квартире закрытого жилого комплекса царила тишина. Парень беспомощно осмотрелся по гостиной: украденная у выселенных жителей мебель отбрасывала длинные, светло-коричневые тени.

Вчера днем он принял телефонный звонок из банка. Сумма, снятая с его счета была слишком малой, чтобы покрыть взнос по квартирному кредиту, известно ли ему, в чем тут может быть дело? Виктор прикусил губы; ну да, конечно. Сумма, дополняющая необходимые выплаты до сих пор бралась со счета Беаты, а счет Беаты был пуст, ведь лежащие в коме не зарабатывают, коматозникам ничего не положено. Виктор всматривался в положенный на кухонный стол телефон; когда проснется, подумал он мстительно, ей придется мне все отдать… с процентами! Что за инновационная идея! – неожиданно загорелся он. – Это же я на этом такие бабки выкручу, такой бизнес!... Предприимчивость, предпринимательство…

- Ну, не знаю… - сказала ему на следующий день рыжеволосая сотрудница филиала City Bank на Театральной площади. – То есть, мне кажется, что по данному делу мне следует проконсультироваться с моим начальством, - прочистила она горло. – Объясните мне, пожалуйста: ведь это инвестиция, так?

- Конечно, - подтвердил Виктор.

- Инвестиция… инвестиция в медицинское оборудование… - крутит головой рыжеволосая. – Должна признаться, я вообще ничего не понимаю в данном сегменте рынка, - испуганно призналась она. – По этой теме я вообще ничего не знаю, и мне поэтому ужасно стыдно. Будьте добры объяснить мне еще раз: почему вам хотелось бы инвестировать именно в этот сегмент?

Виктор, извинительно улыбнулся и вытащил из сумки ноутбук. Рыжеволосая поужобнее уселась на небольшом, обитом бархатом кресле: презентация.

Слайд номер 1: Приветствую! Краткое описание проекта (сегмент рынка жизни другого человека является недостаточно инвестированным; нам кажется, что мы обнаружили существенную нишу). Слайд номер 2: планируемые расходы (то-се, всякая лабуда). Слайд номер 3: цели инвестиции (мы считаем, что в нынешней геополитической ситуации проект инвестирования в жизнь другого человека является инновационным, и шансы его успеха на находящихся на подъеме рынках являются неизменными). Слайд номер 4: планируемое время реализации инвестиции, к сожалению, не определено. Слайд номер 5: сердечно благодарю за внимание; визитка в Интернета. Самые теплые приветствия! Рекомендуюсь от всего сердца! Дайте мне работу, иначе повешусь!

Рыжеволосая прокашлялась.

- Это что, какая-то шутка?

- Шутка? – удивился Виктор. – Вовсе нет! Это инвестиция, в рынок… в жизнь! В жизнь!

Чиновница тщательно присматривается к нему.

- Нет, не понимаю, - сказала она. – Вы хотли бы взять кредит, чтобы инвестировать в жизнь данной пани? Так? Мы соблазнили вас низкой процентной ставкой? – удостоверялась она. – Ведь… ведь это же никакая не инвестиция! – воскликнула она, когда Виктор подтвердил. – Ни в коей степени! Это… - начала она, но замолчала. – Нет, не понимаю: вы хотите взять этот кредит, чтобы профинансировать лечение… своей… то есть, я хотела сказать, своего партнера?

Виктор снова кивнул.

- Так вед это же никакая не инвестиция! – повторяла смущенная банковская сотрудница. – Это никакая не инвестиция, это какая-то благотворительность, какое-то… что-то вроде пожертвование!

- Да нет же! – возмутился Виктор.

- Конечно же: да! Пан Виктор, вы обязаны понять, что мы здесь такими вещами не занимаемся! Вы хоть знаете, кто перед вами находится?

- То есть, вы не инвестируете? – удивился Виктор.

- Почему же не инвестируем. В некоторые, - акцентировала рыжеволосая, - в некоторые сегменты рынка. А кроме того, - она вынула из стопки бумаг папочку с логотипом "City Bank", - думаю, что стоило бы поговорить о ваших обязательствах в отношении нашего банка. Мы чрезвычайно высоко ценим доверие, которым вы нас одарили, - заверила она. – Вы взяли у нас жилищный кредит, чтобы вам было где жить, правда? Ну, это дело серьезное. Зрелое дело. А сейчас? Вот что вы себе думали? – Она скептично качала головой. – Пан Виктор. Вот частное слово. Никому, ясное дело - конфиденциально заметила она, - я не расскажу о вашей идее, о вашей… инвестиции. Потому что, говоря приватно, соглашусь, что звучит это вполне инновационно. Это такой проект с точскрином; вы как раз такой человек с точскрином, с Сири[56]. Искусственный разум. Но пока что… будет лучше, если вы, пан Виктор, займетесь реальной жизнью. Взрослой жизнью.

Все пошло в соответствии с планом, злорадно подумала Вероника, захлопывая дверь квартиры закрытого жилого комплекса. Она сама себя поздравила с идеей выслать ему от имени Виолетты Мордезевич SMS-ки с одноразовой SIM-карты; еще перед тем, как успела вытащить ее их старенькой Нокии, Виктор еще написал в ответ: "Уже еду, буду через час". Хо-хо!

Не подождав хотя бы несколько минут, она бросилась к стоящему на кухонном столе компьютеру. На сей раз папка "nice" ее не заинтересовала; Войдя в меню Пуск, она кликнула в Поиск. Поначалу Вероника и не знала, а что туда ввести. Но, подумав, ввела туда имя "Беата", компьютер предложил ей несколько десятков результатов, в том числе и названную так папку; клик.

Здесь не было никаких роликов, никаких фотографий, только изображения JPG, выглядящие как сканы документов. Вероника в удивлении подняла брови; а чего, собственно, было ожидать? Она выбрала первый попавшийся имэйл с темой "Напоминание".

Уважаемый господин, сообщал имейл, от имени кредитной кассы "Bank" напоминаю о сроке выплаты кредита, взятого Вами 20 июня 2011 года. Кредит, вместе с начисленными процентами, составляет 70 000 злотых. С выражениями глубочайшего уважения, Дариуш Асман.

Вероника изумленно подняла брови: кредит?

Следующий файл, на сей раз Microsoft Word: это, похоже, был какой-то список. Названия мало что ей говорили: респиратор, аппарат для капельниц, набор компрессов, пероральная жидкость, вагинальная жидкость. Так, еще один документ, называющийся "важно". Формат ТХТ, тут Вероника замялась…

Поначалу ей казалось, будто бы звук доносится из коридора, но потом убедилась, что его источник в спальне.

Спящая лежала с широко раскрытыми глазами; Вероника перепугано поглядела на нее. Беата начала что-то бормотать, шевелиться, пытаться подняться с кровати.

- Кто… - она кашлянула; раз, другой.

Кто? А ведь и правда хороший вопрос, подумала Вероника и выбежала из спальни.

По дороге она сбросила с полки коричневого медвежонка; подняв игрушку, она инстинктивно бросила ее в сумку. Прежде чем уйти из квартиры, она еще успела глянуть на экран компьютера. Файл "важно" открылся быстро: всего несколько строчек с расчетами. "Проценты?". Под результатом (40 000) был короткий вопрос: "Следующий кредит?" и имя: "Беата", а потом не законченное точкой, незавершенное предложение: "никто не должен об этом узнать".

.

20

Наши социологи отмечают, что искусство красивой жизни, ранее столь популярное в эпоху Фабулы, полностью ушло в отставку: только ведь никакая жизнь не может быть красивой, если она передается на весь свет двадцать четыре часа в сутки.

Но в этом месте стоит вспомнить об одно своеобразном исключении: те жизни, которые проживающие их индивидуумы решили подчинить анахроничной идее пожертвования. Эта задумка: заполнения одноразового существования поступками, полезными исключительно для другого человека, наши эстеты достаточно солидарно признают последним отблеском красоты в обществе Фабулы; кто знает, а не последней ли вспышкой красоты, разрешенной всякому; и кто знает, не последней ли вообще вспышкой красоты на земле.

Поначалу подглядывающие привыкли следить те самые – не будем бояться этого определения! – фабулы с некоторым возбуждением. Те самые фабулы: в которых кто-то, абсолютно неизвестно – кто, заслоняет другого человека собственным телом, обрекая самого себя на пожизненную инвалидность; в которых некто, все так же, неизвестно – кто, делится с другим с таким трудом добытой едой, хотя понимает, что теперь, неизвестно сколько времени, будет ходить голодным; в которых кто-то – и кто бы это мог быть? – отбирает у самого себя некую часть тела, лишь бы кто-то другой мог бы и дальше прокучивать уходящие дни. И вообще, соглашаются наши эстеты, эти истории были слезливыми, в каком-то смысле, слишком простыми, чтобы быть настоящими. Возможно, именно потому, в конце концов, они пробуждали в подглядывающих столько гнева.

Наши историки с некоторым смущением призывают сегодня те события средины XXI века, называемые "бунтом подглядывающих". Так что же решили сделать наши миленькие, сидящие перед экранами портала Фабула? Так вот, они решили осуществить экспедиции в наиболее отдаленные регионы нашей планеты, чтобы обнаружить жертвующих собой: чтобы любой ценой уничтожить, развеять в прах результаты пожертвования. У накормленных была отобрана еда, чтобы (позднее, правда, чем это было предусмотрено в великой книге мира) те сдохли от голода; тем, которые избежали инвалидности путем самопожертвования кого-то чужого, такую обеспечили: до нынешнего дня в музеях той самой революции хранятся отрезанные конечности, фотографии парализованных, аудиозаписи погруженных в идиотизме. Тех, кто получили от кого-нибудь деньги, обокрали, а их имущество конфисковано; пересаженные почки или легкие были выдраны их страдающих тел, как будто бы то пожертвование никогда и не происходило.

Добродетель, говорят нам подглядывающие, это никак не чувствительность к чьему-то страданию; добродетель – это безразличие и чувство юмора. Takeiteasy, dude; keepcalmandcarryon; trololo[57]. Добродетель – это умело насмехаться над несчастьем кого-либо; чтобы тот или другой почувствовал себя еще сильнее униженным; добродетель – это способность громко гоготать над страданиями кого-либо; добродетель – знать, что другому человеку счастье попросту не полагается.

Прежде чем разболтанный автобус добрался на Таргувек, пан Эдек звонил не менее десятка раз. Поначалу Виктор игнорировал эти звонки, делая вид, что их не слышит; после чего вообще вытащил телефон из кармана и выключил его.

Неподалеку от Центрального вокзала автобус застрял в дорожной пробке; серез приоткрытое окошко внутрь ворвался смрад выхлопных газов, громкое гудение клаксонов. Заблокированные на перекрестке Иерусалимских Аллей и улицы Эмилии Плятер автомобили бешено трубили друг на друга, несколько водителей даже вышло из своих машин. Все были злые и потные, и плохо одетые; все куда-то спешили. Только правая полоса оставалась свободной; но когда один из автомобилей попытался проехать по ней, полиция тут же направила его вовнутрь пробки. Через мгновение по свободной полосе промчался темно-синий "порше каррера", на вид двадцатилетний шофер которого разбрасывал банкноты по сотне злотых. Орущие друг на друга водители на мгновение застыли, после чего тут же начали толкаться и приседать, чтобы из парящей в воздухе и валяющейся на дороге фортуны урвать чего-нибудь и для себя.

Автобус въехал на мост Понятовского. Висла совершенно иссохла: поглядывая из окна Виктор увидел только громадные пятна песка, обмываемого загогулинами серо-зеленой тины. На Праге автобус повернул и помчал вдоль ряда электромагнитных станций. Отдельные жилые дома вырастали из куч сухой травы; в некоторых из них звали на помощь черно-смолистые дыры сожженных квартир. Выходя на перекрестке Радзиминьской с Троцкой, Виктор заметил, что пан Эдек оставил ему сообщение в голосовой почте.

Июльский полдень на скопище блочных домов Таргувка был вонючим и душным; сделав глубокий вдох, Виктор почувствовал запах жаренных с лучком цыплят, разваренной брюссельской капусты, вишневого компотика. Солнце жарило все сильнее. На одном балконе несколько полуголых мужиков лениво разгребало уголь для гриля.

Номер Виолетты Мордазевич был недоступен. Зато доступна была голосовая почта, соединение с которой Виктор установил совершенно машинально, а потом уже никак не мог отключиться.

- Виктор, - сообщал в записи пан Эдек. – Слушай: тут у меня как раз был представитель кредитной кассы, но совершенно по другому, чем обычно, делу. Слушай, ты что, брал у них кредит? Потому что, - продолжал весело пан Эдек, - они были как раз из-за этого, так они хотят, чтобы ты сам у себя взыскал задолженность. Так как, взыщешь?

Когда заказанное из-под COCOFLI такси остановилось перед жилым домом на Таргувке, было уже начало второго ночи; Вероника почувствовала, что трусики у нее делаются влажными. Мужчина представился как Эдек (но попросил, чтобы она называла его Кабаном[58]); он сунул таксисту сто злотых и упрямо ожидал, когда ему дадут сдачу. Машина не уехала.

Вероника спешно открыла дверь каморки; мужчина все спотыкался и спотыкался. Ежесекундно он жадно пялился на нее, прикасался к ее шее и щекам, лизал ее; подумав, Вероник подняла склоненную головку, давая ему доступ к своему декольте. Так вот оно как все это делается, подумала она, чувствуя, как его ладони прокрадываются между ее большими грудями, как тормошат ее; так вот оно как это делают взрослые. Нужно ли мне уже начать тяжело дышать? – задумалась Вероника. Ну ладно: ох, ох.

- А может… - шепнула она; мужчина не отреагировал, - может, зайдем? Я внизу живу…

Она специально потратила весь этот снежный январский день на уборку квартиры, на том, что выбросила мусор, картонные пакеты из-под молока и сока; заплесневевшие творожки…

- Я тут живу… - прошептала она. – Тут… зайдем… - Жадные ладони мужчины обнаружили дельту ее ног. – Ну, прошу тебя, пошли… Кто-нибудь может увидеть…

Разве ей не нужно было, чтобы кто-нибудь увидел, чтобы ей завидовали?

Он прижал ее к радиатору. До недавнего времени голый, серый, несколько недель назад он был выкрашен толстым слоем темно-зеленой краски, и Вероника чувствовала небольшие утолщения засохшей эмали. Мужчина напирал сильнее и сильнее; ему уже удалось стащить с нее колготы, повернуть к себе спиной. "В попочку!...". Прижатая к ребрам радиатора, Вероника вдыхала заскорузлую пыль, комки чьих-то волос; на лестничной клетке царила душная темнота, освещаемая белесым отсветом наружного фонаря. Через мгновение она почувствовала, как что-то ее заполняет, сильнее, раз, два, еще сильнее; ах. Почему все время задом? Ну почему он не хочет ее увидеть?

- Больно! – вырывалась Вероника.

Ну да, было больно. Но только лишь болело? Нет, еще щипало, еще щекотало, еще ошеломляло запахом пыли и духотой. Мужчина двигался все быстрее и быстрее, под самый конец громко простонал. Вероника сползла на пол. Напольная плитка была холодной; она чувствовала, как к ее голым, покрытым гусиной шкуркой бедрам липнет пыль

- Короче, попользовался! – прохрипел мужчина, пошатываясь от стенки к стенке.

Вероника скорчилась возле радиатора. Мужчина загоготал и, грохоча металлической двербю, выпал из подъезда. Фары такси понимающе мигнули; через мгновение автомобиль уехал. Ночь была темной и снежной; Вероника быстро потеряла машину из виду.

- Прошу!

Постучав в дверь с надписью К+М+В=2008, Виктор услышал невыразительный голос изнутри квартиры. В коридоре жилого блочного дома на Таргувке царила приятная прохлада. Он откашлялся после чего попробовал еще раз.

- Прошу! – Это не было голосом женщины, наверняка не матери Вероники: ни настоящей, ни выдуманной. – Проходите, дверь открыта!

Поначалу Виктор не узнал этой квартиры: теперь прихожая казалась просторной и чистой. Он приоткрыл дверь санузла; пол блестел, на нем не было грязных отпечатков обуви; кто-то сменил заслонку душевой кабины. Продолжая удивляться, он направился в большую комнату.

Услышав его шаги, хозяин поднялся с корточек, отряхнул одежду.

- Приветствую! – весело произнес он. – Вы вернулись за телевизором, да? – указал он на ящик в углу. – Еще чего-нибудь забрать, долги оплатить? Взыскать чего – захихикал он.

Виктор застыл.

- Это… - сомневаясь, произнес он. – Это вы?...

- Я, - усмехнулся владелец. – Готовлю квартиру для новых жильцов, сами понимаете, - сообщил он, а Виктор осмотрелся по жилищу. Несколькими часами ранее владелец снял со стенки над диваном портрет Иоанна-Павла II, выбросил скоросшиватели с кухонными рецептами и кучи журналов для сплетниц. Кроме пыльного телевизора, от предыдущей квартирантки не осталось и следа.

- Я должен был… - начал Виктор, - должен был встретиться с… с Вероникой, с ее… - мямлил он. – То есть…

- А вы снова с той историей! – раздраженно бросил хозяин. – Вам не надоело? Ну почему это вас так интересует? Ведь это же выходит за рамки вашей работы… ведь правда?

Он покачал головой.

- Кстати, - прибавил он, - телевизор я исправил, - указал он головой на пыльный ящик. - Похоже, он уже не будет показывать исключительно "в следующей серии"; наверное, он уже способен передавать и более длинные истории, гораздо… Ну, с каким-то там окончанием.

В доказательство он нажал на кнопку POWER, и экран телевизора загорелся голубым светом. Передавали какое-то "реалити шоу"; Виктор не мог пошевелиться.

- Ну что же. Мне весьма жаль, но придется выйти, - бросил хозяин. – А вы, - сказал он, - вы, конечно же, можете остаться. Возьмите только эти вот ключи, - подал он Виктору связку, - и бросить потом в почтовый ящик, хорошо? Договорились?

После его ухода Виктор тяжело упал на диван. В шоу как раз шла странна ссора относительно того, кто первым пойдет в туалет, после чего пятиминутная очередь в сортир. Виктор, затаив дух, следил за этими громкими перипетиями. А что будем делать потом? – спросила одна из участниц шоу в доме больших братьев. Случится ли что-нибудь? Приготовили ли для нас какую-нибудь развлекуху, что-нибудь неожиданное?

Через минуту телевизор захрипел, басово зашумел и погас. Когда хозяин вернулся, ему уже не удалось его заново включить.

Читатели, наверняка, без труда догадываются, что в последующие годы Виктор Фабровский как-то не привык хвалиться своим участием в некоторых из описанных здесь историй. Последние годы жизни Виктора были наблюдаемы достаточно регулярно; что, в свою очередь, особых сложностей не представляло. Соединение с сервером, на котором было размещено видео с камеры, подсматривающей за Виктором, отличалось приличной пропускной способностью; не думаем, что у него было много подсматривающих за ним. Так разве чего-либо стоит жизнь, за которой ни у кого нет желания подглядывать, которую ни у кого нет желания пережить?

В архивах портала Фабула находится один связанный с Виктором видеофайл, заслуживающий особого внимания. Ролик снят в декабре 2027 года, во временной зоне GMT +1, в развалинах комплекса жилых домов повышенной комфортности в предместьях Варшавы.

Потому что мир, ничего не поделать, скатился в развалину. Скажем иначе: может, и не мир, но то, что средние обыватели начала XXI столетия знали как мир; наш любимый Запад, где так миленько и симпатичненько жилось. Его завоевали пришельцы из южных континентов; оттуда, где в свое время родители первого поколения пользователей Фабулы проводили отпуска, выпивая, трахаясь и подлегая иллюзорному впечатлению, что счастье им попросту положено. То, что через какое-то время колесо Фортуны повернулось в другом направлении, это не историческая, но генетическая перемена.

Сценка закодирована в контейнер AVI на примитивном языке программирования конца ХХ века. Лампы внутри квартиры закрытого жилого комплекса погашены: Виктор, голышом, сидит на корточках на полу, со звериным испугом всматриваясь в экран компьютера. Только что он кликнул по кнопке "Прекрати подглядывание", камеры, прослеживающей за колонией непристойных старцев, располагающейся в окрестностях давней Ривьеры. Целый день подглядывал он за своими родителями, а так же за паном Эдеком, объединившимися в троицу по общению. Виктор только предполагает, что это они, так как лица похотливых стариков скрыты масками: господина Трололо, Сердитой Кошки и Ололоева[59].

"Прекрати подглядывание". Кеш Фабулы очищается медленно, медленнее даже, чем на некоторых порносайтах; только лишь через длительное время на экране компьютера показывается новый интерьер. Подглядываемая: зрелая женщина, уродливая, с курчавыми волосами. Она скалится в сторону подглядывающего, облизывается, выпячивает губы. На ней затасканный халат; в руке она судорожно сжимает плюшевую игрушку, невинного медвежонка.

А теперь давайте поглядим на то, что происходит по другую сторону. Раздраженная Вероника барабанит по сенсорной клавиатуре компьютера. После того, как кредитная касса захватила унаследованную от матери конуру на восьмом этаже крупнопанельного дома, она ютится в заброшенной квартирке с маленьким садиком; ее жизнь практически полностью занята подглядыванием за другими. Целыми днями она скачет по каналам Фабулы в поисках лиц, которым она могла бы рассказать собственную жизнь.

Кеширование заканчивается: она видит лицо мужчины в Ultra High Definition. Лицо недо конца выбритое, костлявое, покрытое прыщами. Вероника его узнает; ясное дело, что узнает; она знает, кто перед ней. Женщина пытается что-то промямлить, пробормотать, только голос застряет в горле.

И вновь мы по другой стороне. Виктор тупо всматривается в экран. Это старенький ноутбук, в старом корпусе: тот самый, который он когда-то забрал из квартиры на Таргувке; единственный, которым он сейчас владеет. Предыдущий присвоила себе Беата, когда, через несколько лет после пробуждения из комы, она выбралась от Виктора к некоему молодому богачу, обожающему толстых и сонных женщин. Вместе они образуют довольно-таки забавную пару: в отличие от других аристократов, им нравится, когда за ними подглядывают. И не то, чтобы их лафстайл будил особенную зависть; они не владеют ни яхтами, ни самолетами. Владеют они, раз уж мы решили играться в бухгалтеров, стольким, что им хватает, и ничего больше, больше ничего им не следует.

Виктор: имущественное состояние. Печальная тема. Помимо компьютера, квартиры и нарастающих с каждым днем долгов, взятых еще в первые десятилетия XXI века, он не владеет, собственно говоря, ничем; собственно говоря, ничего ему не принадлежит. Но никто его за это не преследует; давние владельцы кредитной кассы, равно как и практикант Дарек Асман, могут позволить проявить милосердие. Но нашего Викторчика имеется некая проблема, потому что наш Викторчик очень бы хотел выплатить свои кредиты. Он выискивает идею для бизнеса, который бы дал ему такую возможность. И он питает странные надежды, что как только он это сделает, то будет иметь возможность жить иначе, он сможет начать жить по-настоящему. К сожалению, до него так и не дошло, а что это "по-настоящему" по-настоящему значит.

Вновь вторая сторона. Когда сервис информирует Веронику, что пользователь Виктор Фабровский перестал участвовать в данной фабуле, ей хочется протестовать. Экран освещается стеклянистой, прозрачной чернотой. Бессознательно она несколько раз кликает в "Обновить", и есть, удалось. Это лицо тоже кажется ей знакомым: кто это? Кто это? Неужели камера превратилась в зеркало?

"Завершить подглядывание": это, наверное, какая-то авария, поскольку экран все так же затянут зеркальной темнотой. Но вероника усмехается: с какой-то точки зрения это не такая уж и плохая ситуация. Наконец-то она нашла кого-то, кто на самом деле желает ее выслушать. И она хочет уже начать рассказ, историю, фабулу; открывает рот. Вероника на экране – тоже: и они всматриваются друг в друга – в абсолютной тишине. А потом уже Вероника, сама уже не знающая, какая из них, приходит к выводу, что собственно – а им и нечего сказать одна другой.

Вокруг неё толпа

Вонючих, ярых, неуничтожимых младенцев черни.

Они наследуют землю[60]

Варшава, июнь 2012 – май 2014 г.

БЛАГОДАРНОСТИ

Автор этой книги хотел бы поблагодарить всех, без которых ее появление было бы невозможным: в особенности и прежде всего, Касе, а еще – Отцу, Михалу (поскольку он вправе), Соне и Лукашу Найдеру. Еще благодарю m. и N. – в не меньшей и не большей степени, чем обе того заслуживают.

Перевод: Марченко Владимир Борисович, июнь – июль 2020 г.

Примечания

1

Таргувек (Targówek) – дзельница (район) на севере Варшавы.

2

Бемово — дзельницва (район) Варшавы, расположенный на западной окраине города.

3

Бедра = Бедронка (Biedronka – Божья Коровка) – сеть польских продовольственных супермаркетов для небогатых покупателей.

4

В варшавском пригороде Константин в своих виллах проживают богатые люди, известные артисты, политики.

5

Перечислены некоторые герои популярных в Польше фильмов и сериалов (некоторые были известны и у нас). Юрек Килер – герой фильма Ю. Махульского "Киллер" (актер Цезары Пазура); Франц Мауэр – герой фильма "Псы" (актер Богуслав Линда), Фердек (Фердинанд) Кепский – главный герой комедийного сериала "Мир от Кепских" (актер Анджей Грабовский).

6

"Элли Макбил" — американский юридический комедийно-драматический телесериал о буднях молодой девушки-адвоката. Шоу удостоено множества призов и наград. C 1997 по 2002 год вышло всего 112 эпизодов пятью телесезонами.

Магда М. – польская мыльная опера, которая транслировалась с 2005 по 2007 год.

7

Аня Рубик – польская супермодель. Таня Дягилева – модель из Белоруссии.

8

Zrobić loda – это еще и "сделать минет", "отсосать"…

9

Томас Мальтус "Теория народонаселения".

10

HBOnastojaka – любимая развлекательная программа зрителей кодированного телевизионного канала НВО. В ней самые популярные артисты кабаре выступают перед публикой живьем. HBOnastojaka – это только звезды польского кабаре.

11

Дзик (Dzik) – фамилия пана Эдека по-польски означает "кабан".

12

Еврипид "Электра"

13

"Гроно" (Grono.net) – социальный польский Интернет-сервис, действовавший в 2004-2012 годах. Поначалу сервис основывался на исследованиях американского социального психолога Стенли Милгрема (по его теории между двумя любыми обитателями Земли существует последовательная цепочка из, в среднем, шести знакомых). На сайте сервиса имелась возможность проверки количества контактов, соединявших пользователя с любым иным участником "круга" (grono по-польски – в данном контексте – "круг"). Сайт позволял предоставлять свои данные (в объеме, определяемом пользователем), благодаря чему, можно было найти давным-давно не виденного знакомого или установить новые дружеские отношения. Пользователи сервиса дописывали своих знакомых в собственный список и могли просматривать перечни знакомых других пользователей.

14

Эва Джизга (Ewa Drzyzga) - польская журналистка и телеведущая. Она была ведущей ток-шоу Rozmowy w toku в 2000–2016 годах, а с 2017 года проводит медицинское шоу 36,6 ° C. на ТВН. Получила высшие телевизионные награды: три телекамеры и одну золотую телекамеру.

Юрек (Ежи) Овсяк (JerzyOwsiak) - польский общественный деятель, журналист, меценат, один из основателей благотворительного фонда "Большой оркестр праздничной помощи".

Влади́слав Бартоше́вский — польский историк, публицист, дипломат, государственный деятель, министр иностранных дел Польши, лауреат звания Праведник мира института Яд ва-Шем.

15

Аякс (Ajax) - Универсальное чистящее средство с ароматом весенних цветов.

16

Войцех Фибак — польский профессиональный теннисист и теннисный тренер. Победитель Открытого чемпионата Австралии 1978 года и двукратный победитель Итогового турнира WCT в мужском парном разряде. Лауреат награды ATP за 1976 год в категории "Прогресс года".

17

Прекариа́т (от англ. precarious — нестабильный, негарантированный и пролетариат) — класс социально неустроенных людей, не имеющих полной гарантированной занятости. Прекариат составляют работники с временной или частичной занятостью, которая носит постоянный и устойчивый характер. Для прекариата характерны: неустойчивое социальное положение, слабая социальная защищённость, отсутствие многих социальных гарантий, нестабильный доход, депрофессионализация. Социальный слой прекариата олицетворяет отчуждение от результатов труда и от всего общества значительных социальных групп, испытывающих особо изощрённые формы эксплуатации их труда, их знаний, их квалификации, а в конечном счёте и качества жизни.

18

Леонард Коэн "In My Secret Life".

19

Аббревиатура "you only live once" – "живешь только раз", "однова живем…". Кембриджский словарь английского языка добавляет, что это еще и делать всякие возбуждающие или радующие тебя штучки, даже если ты знаешь, что они глупые или слегка опасные.

20

PESEL — это польский идентификационный номер, состоящий из 11 цифр, получаемый физическими лицами, которые проживают в Польше. Может выдаваться как польским гражданам, так и иностранцам. 1-6 цифры — дата рождения, с указанием столетия.

21

Любимое выражение Шелдона из "Теории большого взрыва". Значение: приблизительно то же, что и предыдущая фраза в тексте.

22

Отмена устаревшего закона в силу его неприменения — правовая доктрина, лишающая законной силы законодательный акт или другой правовой принцип по прошествии длительного срока его неприменения или по истечении срока давности. Процедура применяется, если устаревший правовой принцип не был автоматически отменён. Дословно, с латинского языка: неприменение известного обычного правила.

23

Амбер Голд (AmberGold) – польское финансовое предприятие, со штаб-квартирой в Гданьске, учрежденное 27 января 2009 года. Учредителем был Марчин Плихта. Предприятие было главным акционером авиалинии OLTExpress. Предприятие ликвидировано 20 сентября 2012 года, так как было признано так называемой финансовой пирамидой. Убытки, вызванные его деятельностью, в 2014 году прокуратура оценила в 851 млн. польских злотых.

24

Ро́берт Ю́зеф Куби́ца — польский автогонщик, чемпион мира по ралли в классе WRC2. Первый польский пилот в истории Формулы-1 и первый победитель Гран-при Формулы-1 родом из Восточной Европы. Лучший спортсмен Польши 2008 года. В Формуле-1 выступал с 2006 по 2010 годы, представляя команды BMW Sauber и Renault.

25

"Гражда́нская платфо́рма Республики Польша" — польская либерально-консервативная политическая партия, основана 19 января 2001 года тремя политиками: Анджеем Олеховским, Мацеем Плажиньским и Дональдом Туском (Олеховский и Плажиньский впоследствии вышли из партии).

26

Выпускной бал после окончания средней школы (в Польше это liceum или technikum) называется стодневка (stodniówka), так как организуется за 100 дней до выпускных государственных экзаменов, экзаменов на аттестат зрелости (так называемая "матура" - "matura"). То есть выпускники празднуют это событие еще до того, как получат дипломы. И первым обязательным танцем на балу является полонез.

27

Хотелось бы обратить внимание не имеющих достаточной библейской подготовки читателей на подбор ников женщин, говорящих о ксендзе Томаше: Фамарь (Тамар) - дочь Давида, была обесчещена своим братом Амноном. Раа́в — жительница Иерихона, блудница, которая, согласно Книге Иисуса Навина укрыла в своем доме двух соглядатаев из войска Иисуса Навина, и за то при взятии города была вместе со всеми домочадцами пощажена, прославлена (в Евр. 11:31 она числится в списке героев веры) и "объявлена праведной на основании дел", и одним из таких дел было то, что она направила по ложному следу слуг царя. Всё остальное население Иерихона, кроме семьи Раав, было поголовно перебито. Почитается Православной церковью как святая праведная Раав Иерихонская. Жена Лота (жена Ло́това) — безымянный персонаж Ветхого Завета Библии. Согласно Книге Бытия, превратилась в соляной столп, оглянувшись на разрушаемые небесным огнём нечестивые города Содом и Гоморру. Соляной столп при Мёртвом море упоминается в Премудростях Соломона (10, 7), где он характеризуется как «памятник неверующей души». Вирсавия - согласно Библии, это была женщиной редкой красоты. Царь Давид, прогуливаясь на крыше своего дворца, увидел внизу купающуюся Вирсавию. Её муж, Урия Хеттеянин, находился в то время вдали от дома, на службе в армии Давида. Вирсавия не пыталась соблазнить царя, о чём свидетельствует библейский текст. Но Давид соблазнился красотой Вирсавии и приказал, чтобы её доставили во дворец. В результате их отношений она забеременела. Позже Давид написал командиру армии Урии письмо, в котором приказал поставить Урию там, где будет «самое сильное сражение, и отступите от него, чтоб он был поражен и умер». Действительно, так и произошло, и Давид впоследствии женился на Вирсавии. Их первый ребёнок прожил всего несколько дней. Давид позже раскаивался в содеянном. 50-й псалом написан Давидом, когда он каялся в том, что убил благочестивого мужа Урию Хеттеянина и овладел его женою Вирсавиею. Юдифь (Иудифь) - иудейская героиня, патриотка и символ борьбы иудеев против их угнетателей в древности на Ближнем Востоке, «красива видом и весьма привлекательна взором». После того, как войска ассирийцев осадили её родной город, она нарядилась и отправилась в лагерь врагов, где привлекла внимание полководца Олоферна. Когда он напился и заснул, она отрубила ему голову и принесла её в родной город, который таким образом оказался спасён. Начиная с эпохи Возрождения образ пользовался чрезвычайной популярностью в искусстве и имел как героические, так и эротические коннотации.

28

По-польски слово FaceBóg читается как "ФейсБуг".

29

Ксендз цитирует фрагменты из 39 главы Иова (потом 24 и 40), беспорядочно и в каком-то странном переводе. Сам Автор пишет, что использовал в книге текст рассказа Лешека Колаковского "Иов или Анатомия добродетели", возможно, это оттуда.

30

Поступать по делу, поступать правильно – это отстой (англ. жарг.)

31

Шимон Францишек Головня (1976) — польский журналист, писатель, публицист, телеведущий. Кандидат на должность президента Польши на выборах 2020 года. Казимеж Сова (1965) – польский священнослужитель Римско-католической церкви, журналист, публицист, в прошлом – директор телестанции Religia.tv.

32

Публицист, журналист, главный редактор прокатолического портала Fronda.pl

33

Магдалена Дарья Гесслер - польская телевизионная личность, ресторатор, автор кулинарных книг и художник. Славомир Витольд Сераковский - глава Krytyka Polityczna, движения левых интеллектуалов, художников и активистов, базирующегося в Польше, и директор Института перспективных исследований в Варшаве. Выступает еще и как драматург, литературный и театральный критик, а также перформансист.

34

Катаржина Цихопек (Katarzyna Cichopek, 1982) - польская актриса. Более всего известна польской публике как Кинга Здуньская (главноая роль в сериале "Л – как любовь" – "M jak miłość", который смотрят почти 10 миллионов человек. Она же является победителем популярного телешоу "Танцы со звездами". Цихопек была ведущей шоу "Как они поют? - Jak oni śpiewają?".

35

Злой (Zły), так в Польше называют Дьявола. Но, возможно, ксендз Томек имеет в виду главного персонажа старого романа Леопольда Тырманда "Злой" (1955), боксера, мстящего варшавским преступникам за смерть своей невесты совершенно незаконными методами.

36

Белянка (bielanka) – Девичья Служба Деве Марии (DziewczęcaSłużbaMaryjna) – приходская общность в католической церкви, объединяющая девочек, начиная с дошкольного возраста, хотя предназначенная, в основном, для девочек из начальных или старших классов. Белянки принимают участие в различных процессиях, рассыпают цветы перед Причастием, они несут подушки и раки с мощами. Кроме того, они помогают в приходском костеле.

37

Аристотель "Никомахова этика", пер. Нины Брагинской, ЗАО "Издательство "ЭКСМО-Пресс", Москва 1997.

38

Ро́берт Бе́дронь — польский политический деятель. Был членом Социал-демократической партии Республики Польша, Союза демократических левых сил и Движения Паликота. Входит в Совет директоров польской общественной организации "Кампания против гомофобии".

39

Анна Гродская — польская общественная и политическая деятельница, основательница и президент фонда "Trans-Fuzja", занимающегося защитой прав трансгендерных людей. Первая открытая трансгендерная женщина в Польше, которая была избрана в Сейм Республики Польша. В 2015 году собиралась баллотироваться на пост президента ПР.

40

masakrowaniem Kaczorów – имеются в виду братья Качиньские.Лех Алекса́ндр Качи́ньский — президент Польши, президент города Варшавы, один из лидеров партии "Право и справедливость". Погиб в авиакатастрофе в Смоленске 10 апреля 2010 года. Яро́слав Александер Качи́ньский — брат-близнец Леха Качиньского.

польский политик; основатель и председатель правящей консервативной партии "Право и справедливость". С 14 июля 2006 по 9 ноября 2007 годы — премьер-министр Польши. На парламентских выборах 2015 года возглавляемая им партия заняла первое место 37,6 % голосов избирателей и получила 235 мест в Сейме.

41

Бруно Латур — французский социолог науки и философ, автор таких книг, как "Нового Времени не было. Эссе по симметричной антропологии", "Лабораторная жизнь" и "Наука в действии". Вместе с Мишелем Каллоном и Джоном Ло является одним из основоположников акторно-сетевой теории.

42

Шафярка (szafiarka, от szafa – одежный шкаф) – неологизм, обозначающий женщину, которая ведет в интернете блог с фотографиями, представляющими ее саму в различных видах одежды.

43

Похоже, Вероника просто вспоминает экзотические названия, не зная, что происходит в этих странах. Ни в 2014 году, когда книга вышла в свет, ни сейчас в эти страны белым женщинам ездить… не рекомендуется.

44

Кинга Юдита Русин-Лис – популярная польская телеведущая.

45

Ян Томаш Гросс  - американский историк, социолог и политолог польского происхождения. "Соседи" (2001) – это книга о массовом уничтожении еврейского местечка Едвабно поляками в 1941 году.

46

"Тыгодник Повшехны" (Tygodnik Powszechny) - польский католический еженедельник, уделяющий основное внимание социальным и культурным вопросам. Был создан в 1945 году под эгидой кардинала Адама Стефана Сапеги. Ежи Турович был его главным редактором вплоть до своей смерти; в 1999 году его сменил священник Адам Бонецкий.

47

Джон Ма́ксвелл Кутзе́е — южноафриканский писатель, критик, лингвист. Первый писатель, дважды удостоившийся Букеровской премии (в 1983 году за роман "Жизнь и время Михаэла К." и в 1999 году за роман "Бесчестье"). Лауреат Нобелевской премии по литературе 2003 года.

48

Мише́ль Уэльбе́к — французский писатель, поэт. Лауреат премии Ноябрь за роман "Элементарные частицы" и Гонкуровской премии за роман "Карта и территория".

49

Франсиско Лачовски — модель и манекенщик бразильского происхождения. Он активно сотрудничает с известными домами моды, вроде Armani, Versace, Dolce & Gabbana, Dior, Gucci, Roberto Cavalli, Lacoste и многими другими.

50

Лакан (Lacan) Жак (13 апреля 1901, Париж – 9 сентября 1981, Париж) – французский психоаналитик, один из главных деятелей структурализма и постструктурализма.

51

PwC = PricewaterhouseCoopers, фирма по предоставлению аудиторских, консалтинговых, налоговых и юридических услуг.

52

"Газеэта Выбо́рча" — польская ежедневная общественно-политическая газета. Одно из самых известных современных польских изданий. Главный редактор — Адам Михник. Издаётся с 1989 года. Тираж: около полумиллиона экз.

53

Прогулочная улица в Варшаве, типа Старого Арбата в Москве. Улица Новый Швят (Nowy Świat) всегда полна (насколько это применимо в Варшаве). Здесь можно посидеть в уютных кафе и ресторанчиках, зайти в магазины или чуть пройти пешком и попасть на знаменитое Краковское предместье, а потом в Старый город Варшавы.

54

Гродзиск-Мазовецкий — город в Польше, входит в Мазовецкое воеводство, Гродзиский повят. Расстояние до Варшавы – около 40 км. Имеет статус городско-сельской гмины. Население — 26 881 человек.

55

Вепшек (Wieprzek) – подсвинок (пол.).

56

Siri (англ. Speech Interpretation and Recognition Interface) — облачный персональный помощник и вопросно-ответная система, программный клиент которой входит в состав iOS, iPadOS, watchOS, macOS, и tvOS компании Apple. Данное приложение использует обработку естественной речи, чтобы отвечать на вопросы и давать рекомендации. Siri приспосабливается к каждому пользователю индивидуально, изучая его предпочтения в течение долгого времени. Сейчас Siri — неотъемлемая часть iOS и доступна для большинства устройств, выпускаемых компанией: iPhone (4S и старше), iPad (третьего поколения и младше, а также все устройства линейки iPad mini), iPod touch 5g и Apple Watch.

57

Полегче, чувак; сохраняй спокойствие и продолжай свое; трололо (англ.).

58

См. сноску 9.

59

"Мистер Трололо" (The Trololo Man), так прозвали Эдуарда Хиля. В Интернете (в 2010 г.) большой интерес вызвал видеоклип Хиля на вокализ А. Островского «Я очень рад, ведь я наконец возвращаюсь домой», Хиль стал известен широким массам американских слушателей. Данный вокализ в США получил название "Trololo".

Grumpy Cat (рус. Сердитая Кошка), настоящая кличка — Соус Тардар (англ. Tardar Sauce) — кошка, ставшая благодаря необычной внешности интернет-знаменитостью после того, как брат её хозяйки в сентябре 2012 года разместил фотографию кошки на сайте Reddit. По словам хозяйки, Табаты Бундесен, подобная внешность связана с врождённой карликовостью и неправильным прикусом.

Derp face (Дерп и Дерпина, Ололоев) — лицо дурачка с косыми глазами и высунутым наружу языком. Женский персонаж помечается бантиком на волосах. Впервые это слово появилось в комедии “Баскетбол” 1998 года. В апреле 1999 года вышел эпизод мультсериала “Южный парк” под названием “Суккуб”, в котором был персонаж Мистер Дерп.

60

Эзра Паунд "Сад", перевод Сергея Квиткина. Собственно говоря, отсылка к: «Блаженны кроткие: ибо они наследуют землю» (Матфей: 5.5)

Content

Энгелькинг Войчех (ненужное зачеркнуть)

Примечания