Старуха

Старуха

– Мне вот интересно, почему все они с какой-то маниакальной настойчивостью старались получить электричество с помощью реакции синтеза? – ни к кому конкретно не обращаясь, поинтересовался седой мужчина. Совершенно седой, хотя он и был самым младшим в собравшейся в этом зале компании. Всего-то сорокалетним, а поседел он будучи чуть старше двадцати: наследственность, по мнению старшего были в его предках татары. Правда кто такие эти татары…

Впрочем, сидящие в зале четыре человека все про татар знали. И про татар, и про ольмеков, и вообще про всех, кто раньше на Земле жил. Работа у них была такая: про всех, кто раньше, всё знать.

– Все это жадность человеческая, – ответил самый старший. Старик уже, ему скоро сотня стукнет… если успеет. – Видели они, что энергии получается невероятно много, вот и старались ее как-то использовать, причем без малейшего напряжения мозгов.

– Почему без напряжения? – с некоторым ехидством поинтересовалась единственная в зале женщина. – Как раз мозги они напрягали более чем изрядно.

– Они не те мозги напрягали. Придумывали, как получить плазму с температурой под полмиллиарда градусов…

– Но ведь получили! То есть почти всегда получали!

– А подумать, каким образом эти сотни миллионов градусов от реактора отвести и с пользой применить? От обычного ядерного взрыва с жалким десятком миллионов от предметов тень остается, причем полупрозрачная – потому что предмет, причем любой, успевает испариться быстрее, чем нагреться. Я думаю, что если бы сначала они думали над проблемой теплоотвода, то вся эта термоядерная энергетика дальше пошлых анекдотов никогда бы и не продвинулась. А потраченные на нее огромные ресурсы люди смогли бы к общей пользе как-то применить. И я даже допускаю, что мы бы сейчас не сидели на этой станции…

– Эверетт говорил, что реальности мгновенно расходятся, причем навсегда.

– Он такого не говорил. И Бартини считал, что они еще некоторое время друг на друга воздействуют. И, как мы уже убедились, Бартини был прав!

– То, что мы некоторое время получаем информацию из другой реальности, трудно назвать воздействием, – заметил средний из мужчин, – во-первых, это длится очень недолго, а во-вторых, что-то мы никаких изменений так вокруг себя и не ощутили. Даже то, что мы все еще существуем здесь, свидетельствует об отсутствии таких воздействий, и Эверетт был прав в том, что реальности расходятся навсегда.

– На самом деле Эверетт насчет «навсегда» не был категоричен, – сообщил старик, – более того, он допускал, что реальности еще и сливаются, причем иногда даже частично, обмениваясь друг с другом отдельными фрагментами. А то, что мы ничего не ощутили, так это, наверное, потому что ни одна из инициированных нами реальностей не дотянула в цивилизованном статусе до середины двадцать второго века. Хотя я даже иногда думаю, что мы и начальную информацию оттуда не получаем, а видим результаты просчета наших же моделей – а вот насколько эти модели точны…. Однако, если вспомнить странствующих голубей – откуда-то они у нас вдруг появились?

– Ладно, заканчиваем с философией. Что у нас на сегодня намечено?

– Эксперимент класса «Бартини», – ответил старик, – психоматрица из две тысячи двадцать седьмого в тысяча восемьсот сорок второй. Расчеты показывают, что мы сможем проследить эту реальность в течение минимум полувека. До входа в поток пять минут, всем полная готовность.

– Почему у него все эксперименты с подсадкой называются «Бартини»? – седой шепотом спросил у женщины.

– Он просто не верит в то, что люди могут быть гениями, и искренне убежден, что этому Бартини тоже чью-то психоматрицу подсадили.

– А сам-то…

– А он и себя считает тупым, как пробка, и думает, что ему тоже кто-то подсадку сделал… так, начали… что в результате?

– А в результате… ничего, – разочарованно ответил седой. – Вообще ничего, и я не понимаю, что произошло, ведь энерготанки абсолютно пусты…

–Что-что… – сварливо ответил старик, – опять на второй координате времени где-то зацепили чей-то эмоциональный всплеск. Отправили не то… точнее, не только то, что хотели, и отправили не туда потому что энергии на весь пакет не хватило. Энергии потратили… да всю и потратили, на следящую систему ее тоже не осталось. Ну и плевать: через неделю энерготанки заполнятся, попробуем еще раз, со сдвигом по второй координате. И с другим донором, чтобы резонанса не получилось.

– А что будет с новой реальностью?

– А вот этого никто и никогда не узнает. То есть никто, кроме тех, кто в той реальности остался. Жалко, было бы интересно за ними проследить… но смысла в этом ни малейшего. Да и никому это не нужно, кроме нас вся эта игра с реальностями и временем вообще не интересна: кому может быть интересно то, что у нас не произошло? Тем более мы в принципе не можем утверждать, что смогли что-то где-то изменить: математика – штука хорошая, но руками пощупать результаты вычислений еще никому не удалось. Мы можем пощупать лишь то, что прорва энергии куда-то делась, и вроде даже в согласии с нашими теориями. Так что если где-то когда-то все же реальности расщепились… будем надеяться, что там людям будет лучше, чем нам: ведь они какие-то знания получили немного раньше. И что мы не напрасно потратили всю энергию станции… хотя ее все равно куда-то нужно сбрасывать чтобы не взорвать накопители. Так что ждем следующей недели, а пока пороемся в исторических базах и попробуем найти какого-нибудь другого донора. Ну что расселись, первый раз что ли обделались? И вообще, пора уже обедать, как вы – не знаю, а я проголодался…

Глава 1

В жизни иногда случаются вещи довольно удивительные. Например, Вере Андреевне уже несколько дней подряд снился один и тот же сон. То есть сон начинался одинаково: она – маленькая девочка, едет в поезде. Только там, во сне – она не Вера Андреевна, и даже не девочка Вера: и зовут ее иначе, да и едет она почему-то из Благовещенска. Причем едет в Москву, в сопровождении (или сопровождая) старшую подругу – или просто попутчицу. Совсем старшую: подруге уже лет восемнадцать, и была она пионервожатой в школе. А за окнами вагона мелькали обычные дорожные пейзажи – вот только и пейзажи эти, и сам вагон были не совсем обычными. То есть обычными для года двадцать шестого.

И это повторялось без малейших изменений вот уже которую ночь, то есть повторялось, пока поезд не проезжал на маленькую станцию с маленьким же станционным зданием почему-то густого красно-вишневого цвета. Свежевыкрашенного здания – и даже во сне Вера Андреевна понимала, что что-то тут не так: в двадцать шестом году краску на какие-то станции никто бы тратить не стал.

И вот с этого места сны уже отличались.

Вообще-то сны обычно сразу же забываются, но этот сон не только запоминался со всеми подробностями, но еще и «менялся» в соответствии с приснившимся раньше: в первый раз старшая подруга, свесившись с верхней полки и увидев удивленные глаза девочки, снисходительно пояснила:

– Это к празднику покрасили, а краску взяли, которую для вагонов не истратили. Сейчас все вагоны красят только в зеленый цвет, а эта краска осталась от вагонов второго класса: вишневую понемногу в желтую добавляли. Только, похоже, белил здесь не нашли…

А во всех остальных снах она равнодушно отворачивалась к стенке и старалась уснуть – но, скорее всего, потому, что девочка ее старалась из купе все же вытащить: во сне сразу после того, как поезд проезжал станцию, сильнейший удар потрясал поезд и – во сне это было видно как бы «со стороны» – задний вагон влетел в тот, в котором девочка и ехала. Подруга с полки свалилась и в попытке как–то удержаться вцепилась девочке в голову. Но смысла в этом уже не было: следующий вагон влетел внутрь того, где девочка ехала на манер телескопической трубки, сминая всех на пути в кровавую кашу...

В том, первом, сне девочка почему-то знала, что она умерла – но это не помешало ей смотреть «продолжение». Спустя какое-то время подбежавшие люди в разговоре между собой сказали, что во всем вагоне выжила лишь проводница, находившаяся в момент столкновения в переднем тамбуре...

Во второй раз она, вроде уже зная о грядущем столкновении, попыталась вытащить подругу в тамбур – но та, отвернувшись к стенке, демонстративно захрапела. И паровоз снова слетел с развалившейся выходной стрелки – и тем же результатом.

В третий раз – или уже в четвертый (Вера Андреевна специально не считала) девочка, так и не сдвинув подругу с места, успела выйти в проход вагона... поздно.

В какой-то следующий раз она заметила, что перед станцией в окне промелькнула башня водокачки – и уже проснувшись, Вера Андреевна решила, что бежать в тамбур следует уже когда поезд с этой водокачкой поравняется. Но и тогда она снова «умерла», влепившись головой в стальную стенку тамбура. Затем она в тамбур прибежала со своей котомкой, которая удар смягчила – но у нее сломалась шея… Нужно было что-то и под живот подложить, а что? Разве что взять котомку и попутчицы, ведь ей-то она уже точно не понадобится…

Эта «задачка» ее задержала у двери класса, а когда она все же вошла, у нее волосы буквально встали дыбом: на столе стояла единственная в химкабинете толстостенная мензурка (литра на три объемом), рядом с ней – пузырек с глицерином, а Масленников из девятого «б» аккуратно капал из большой пипетки в мензурку коричневатый реактив. А ведь Вера Андреевна не убрала после предыдущего урока со стола бутыль с азотной кислотой. И в мензурке на дне уже плескалась маслянистая коричневатая жидкость, минимум кубиков сто…

Мысль о том, что напрасно она рассказывала ученикам на прошлом уроке как производить нитрирование органических веществ, не помешала семидесятилетней женщине весом за сотню килограммов пулей пролететь очень длинные метры от двери до кафедры. Правда школьники повели себя не очень адекватно: тот же Масленников спокойно сообщил, что они готовят «смесь для мыльных пузырей» к предстоящему празднику в классе. А глицерин – так она же сама говорила, что с глицерином пузыри получаются прочнее и радужнее.

Последнее, о чем Вера Андреевна успела подумать, было то, что ей все же удалось внушить ученикам понятие о соблюдении техники безопасности…

Снова она увидела тот же сон, и снова во сне она «воспользовалась предыдущим опытом»: успела выйти в тамбур, даже успела аккуратно положить обе котомки и лечь так, чтобы и голова, и тело к этим мягким тряпочным мешкам прилегало довольно прочно. Но после удара и жуткого грохота Вера Андреевна поняла, что «что-то пошло не так»: если во всех предыдущих «версиях» сна она просто «знала», что чувствует сильную боль, то тут стало действительно очень больно: ноги, не защищенные мешком с тряпьем, очень сильно ударились в железную коробку двери. Да и запахов в «прошлые разы» никаких не чувствовалось, а тут…

Сколько времени она провела, лежа на полу тамбура, Вера Андреевна даже примерно не представляла – и отвлекли ее от мыслей о причинах такого «изменения» лишь двое мужчин в железнодорожной форме, с матюками открывшие дверь вагона:

– Эй, ты жива?

– Не могу точно сказать, но вроде да.

– Ну раз разговаривает, то значит не померла. Давай-ка, девонька, мы тебя отсюда вытащим, а то нам в вагон войти надо, а через тебя шагать…

Мужчины помогли Вере Андреевне встать – ноги, конечно, сильно болели, но вроде держали, так что она и из вагона (точнее, из того, что от него осталось) смогла – правда при помощи еще нескольких подбежавших людей – выйти на насыпь и через несколько шагов аккуратно сесть на траву: все же идти было очень больно. Села, облокотившись на большую котомку: железнодорожники и обе котомки вытащили и положили рядом с Верой Андреевной. А вскоре подъехали какие-то мужики на телеге и предложили ее отвезти к «доктору на станцию».

В крошечную больницу, располагавшуюся в обычной избе (наверняка больницу, потому что у входа висела вывеска с надписью «Больница 5 дист»). Вот только в больнице никого не было, точнее, была какая-то бабулька, сидевшая при входе – и она Веру Андреевну привела в тоже крошечную, но скорее не комнату, а палату, в которой стояли три деревянные… в общем, это можно было назвать «кроватями»:

– Ты, девонька, тут погоди пока, а то доктор поехал к поезду упавшему, там много народу покалечилось. А нужник у нас… ты ватерклозетом-то пользоваться умеешь?

– Умею.

– Вон за той дверью у нас ватерклозет, а я у двери сидеть должна, так что уж сама и управляйся. Или до двери дойди, я подскажу что как…

Сидеть на голых досках было скучно, так что Вера Андреевна решила узнать, какое на нее свалилось богатство в двух-то котомках. А вот насчет остального… Бруно – итальянец, приятель мужа, на пятую годовщину его приехав к Вере Андреевне, набрался изрядно и начал ей что-то рассказывать про открытие другого итальянца. Тогда его рассказ Вера Андреевна восприняла как именно пьяный бред – но Бруно все же был довольно известным ученым и, как с удовольствием констатировала про себя Вера Андреевна, даже ее смог научить выражать свои мысли понятно для слушателей. Так что из того рассказа она четко поняла, что даже время так же трехмерно, как и пространство, и движение по времени тоже возможно по всем координатам – а потому в принципе можно и «обратно во времени» переместиться. Ну а здесь и сейчас, похоже, она увидела доказательство того, что этот другой итальянец был прав.

Однако исследование котомок этот ее вывод вроде не подтверждало: судя по дате на газете, в которую были завернуты другие бумаги, сейчас был уже как минимум двадцать шестой год – а Вере Андреевне тогда было уже гораздо больше, чем «этой девочке», да и Благовещенск она в том году не посещала. Впрочем, она никогда его не посещала, а вот завернутая в газетку «выписка из церковной книги» сообщала, что хозяйке выписки лет всего двенадцать, зовут ее Наташа, фамилия – написанная очень неразборчиво – вроде как Авдеева, а еще один «документ» был направлением «Талдыкиной Наталии в школу-интернат для детей-сирот погибших революционных бойцов». Еще, что Веру Андреевну порадовало, в газетке были завернуты деньги. Несколько купюр всего, но большей частью не рубли, а червонцы.

Обследование второй котомки удивило ее еще больше: кроме документов в ней лежал аккуратно завернутый в тряпочку (по виду напоминающей портянку) браунинг с гравировкой «революционному бойцу В.А. Синицкой», а собственно документов было немного: направление «заслуженного комсомольца Синицкой Варвары Андреевны на учебу в Московский университет» за подписью секретаря Дальневосточного обкома ВКП(б) и справка о том, что «товарищ В.А. Синицкая, восьмого г.р., комсомолка с 22 года, работала в Первой пролетарской школе Хабаровска старшей пионервожатой». Еще был комсомольский билет, из которого следовало, что комсомолка Синицкая получала зарплату в размере аж двадцати пяти рублей в связи с чем платила членские взносы в размере тринадцати копеек – но ни на одном документе фотографии не имелось. И во второй котомке тоже деньги нашлись, причем уже действительно много: судя по надписи на конверте из оберточной бумаги, в котором деньги лежали, они предназначались для оплаты обучения в университете. Что, вообще-то, Веру Андреевну удивило: кроме денег там же имелось и письмо, в котором особо оговаривалось, что «оплату учебы Синицкой В.А. гарантирует Дальневосточный обком комсомола». Вероятно, подумала Вера Андреевна, те, кто конверт с деньгами комсомолке вручал, хорошо знал, как в Москве относятся к подобным «гарантиям»…

А еще в обеих котомках нашлись деньги, лежащие отдельно от документов, и вроде бы деньги весьма приличные – но эта находка Веру Андреевну пока что не взволновала. Получалось, что ни одна из котомок (а, следовательно, и ни одна из упоминаемых в документах личностей) к Вере Андреевне не относилась. Но если верить тому, что тогда говорил Бруно, «любое событие случается» – значит, и то, что окружало ее сейчас, с научной точки зрения объяснимо… Вот только в «интернат для детей-сирот» Вере Андреевне попадать крайне не хотелось: еще до войны она имела возможность поработать с одной выпускницей этого интерната, который курировала лично Надежда Константиновна – и из ее рассказов следовало, что в интернате царила казарменная дисциплина, никаких личных вещей воспитанникам не полагалось вообще (даже нижнее белье было общим), а когда вдруг выяснялось (довольно часто выяснялось), что родители какого-то воспитанника были «врагами народа», то воспитанник этот немедленно отправлялся в колонию для малолетних преступников…

А вот направление, данное Синицкой… эта – все же скорее именно попутчица – была и ростом, и комплекцией даже мельче той девочки, которой Вера Андреевна «чувствовала себя» во сне, так что открывались очень интересные варианты – но пока было все вообще совершенно непонятным, да и нога болела все сильнее. А доктор все не приходил – и пока Вера Андреевна его ждала, до нее дошла очень интересная мысль: ведь если она – это не она в юности, то ведь она теперешняя может даже встретиться с собой же «настоящей» – и что из этого может получиться… Однако додумать эту мысль она не успела: доктор пришел.

Доктор оказался небольшим мужчиной с седоватой бородкой «под Ленина» – как подумала Вера Андреевна при взгляде на это «мужское украшение», и был он явно не в настроении. Проще говоря, очень злым – просто потому, что ему пришлось сегодня заниматься исключительно неприятным делом. Но ногу он посмотрел и сообщил:

– Девушка, у вас, скорее всего, перелом пальца – это довольно неприятно, но, по счастью, совершенно не смертельно. Мне сказали, что вас из первого вагона вытащили, так?

– Да…

– Должен сказать, что вам просто невероятно повезло. Во всем вагоне живыми только трое, если вас считать, и осталось, а уж настолько целыми… а вы, я вижу, девушка городская.

– С чего вы это взяли? Я не спорю, мне просто интересно.

– А деревенские панталон-то не носят. Но я к чему спросил: а вас литер до какого числа?

– Я… я не знаю. – На самом деле Вера Андреевна даже не знала, о каком таком литере доктор спрашивает.

– Да уж, и найти его в вагоне уж точно не получится. Но я об чем: с начальником станции разговор был – ну, того краскома, который жив остался – так тот литер-то выпишет, но только сроком на день если иной не найдется. А стрелку менять будут дня два… то есть приказ был нынче же к вечеру заменить, но где ж ее взять-то? Пока привезут, пока паровоз поднимут, пока то-сё… В общем, я бы предложил… то есть у вас деньги-то есть?

– Ну есть… немного.

– У вас с таким переломом, даже с возможным все-таки переломом нога, конечно, еще несколько дней болеть сильно будет, и ступать на нее было бы крайне нежелательно. Но я вам перевязку сделал, костыль… а, подберу костыль. Так вот, с новым литером вам бы до следующей станции доехать, а там до Москвы только ночь ехать будет, а поездов, причем пустых, погонят немало: сюда-то их точно не направить, а на станции их держать, так места нет. Только вот уборочная в разгаре, мужики за то, чтобы на телеге вас довезти, никак не меньше копеек сорока запросят, а то и полтину.

– Ну, я и рубль найду. И даже трояк у меня есть…

– За рубль не повезут: мужики, народ дикий. А серебро есть?

– Нет.

– Так, давайте рубль… сейчас разменяем. Дуся! – доктор вышел их палаты и в коридоре громко позвал, очевидно, сидящую у дверей бабульку, – сбегай в кооперацию, разменяй рубль на гривенники и двугривенные, скажи, что доктору срочно нужно! – а затем, повернувшись в двери к девочке, несколько виновато сообщил:

– У мужиков только серебру доверие пока, и в кооперации им, даже если есть деньги в кассе, не меняют. На сдачу, конечно, выдают, а вот чтобы разменять – но мне все же никогда не отказывают. И да, пока Дуся бегает, вы мне адресочек свой скажите: вагон разбирать уже завтра будут, если вещи какие найдут, то мы вам их вышлем: по новому положению при аварии доставка багажа за счет дороги идет.

– А нет у меня пока никакого адреса, я… я в университет учиться еду. У меня направление от губкома.

– Тогда… вот как поступим, я вам сейчас свой адрес напишу, а вы, как определитесь с жильем, мне письмишко-то и черканете. Вот, держите, только не потеряйте…

Вообще-то добрый доктор так поступил не потому, что его хоть как-то волновало «утраченное имущество» этой чудом выжившей девочки. Он немного слукавил, говоря, что доставка будет осуществлена «за счет железной дороги»: краем уха он слышал, что приехавшие с узловой станции чекисты уже решили, что в аварии виноват начальник этого полустанка, а этого начальника он ненавидел до глубины души. Ну а в положении по ответственности за аварии все подобные расходы возлагались как раз на «виноватого» – и обездолить этого начальника, в железнодорожном деле вообще не разбирающегося, он считал делом справедливым. Этот, назначенный, как он сам говорил, «лично товарищем Дзержинским», болван похоже вообще ни в чем не разбирался. Вон, приказал вокзал к Первомаю выкрасить густотертой краской – а то, что краска эта зимой вся просто осыплется, любой мужик знал. А уж любой, даже самый бестолковый железнодорожник был в курсе, что строить что-то обитаемое из пропитанных креозотом шпал нельзя – а этот мерзавец присланные как раз для ремонта стрелок удлиненные шпалы и спер для постройки себе бани, приказав на стрелку шпалы класть обычные – вот стрелка-то и разошлась, погубив много людей. Так что наказать подобную мразь доктор считал своим долгом.

То есть самого-то его «обездолить» уже не получится, его чекисты арестовали и, скорее всего, в ближайшие дни просто расстреляют – но и оставлять семье практически уже покойника наворованное ранее было бы, с точки зрения доктора, несправедливо. И когда он усадил девочку на телегу, он еще подумал, что нужно будет побольше «имущества», причем самого тяжелого, отписать этой девице: погибшим оно уж всяко не потребуется. А помочь этой девочке… Ее словам про университет он не поверил абсолютно: ей от силы-то лет тринадцать, а, скорее и меньше – но такую отговорку могла придумать лишь девочка из семьи образованной. Каковых нынешние власти всячески старались притеснить из-за «происхождения»: доктор это и на себе очень даже успел прочувствовать. И она наверняка просто бежит от подобного притеснения, причем одна бежит. А если напишет, то значит ей точно совсем уж невмоготу стало – и вот тогда небольшая помощь от провинциального врача ей может и жизнь спасет…

Насчет поездки на соседнюю станцию доктор договорился с какой-то селянкой, и телегой управляла совсем молодая крестьянка. По мнению Веры Андреевны, вряд ли старше пятнадцати – но управляла лошадью она профессионально, причем даже невзирая на лежащую на ее коленях винтовку. По поводу винтовки девица пояснила сразу, как только увидела брошенный на нее взгляд Веры Андреевны:

– Тут, бывает, парни мелкие балуют, но на ружье они не полезут, испужаются.

– А не мелкие не балуют?

– Сейчас нет, уборка в разгаре, все в полях. Да от больших-то винтовка всяко не поможет…

– А ты чего не в поле? Я имею в виду с лошадью?

– А мы уже все убрали и в амбар свезли, – ответила та с какой-то грустью. в голосе, а спустя некоторое время пояснила:

– Невелик у нас надел, в семье-то мужика нет, только мать и пятеро сестер. Вот земельку-то и не выделили…

До «соседней» – то есть узловой – станции было чуть больше десяти верст, хотя и по довольно приличной дороге, так что времени посмотреть на сельские пейзажи и подумать о случившемся у Веры Андреевны было достаточно. То есть сам факт случившегося ее вообще никоим образом не впечатлил: наука ведь такое уже как-то объяснила, так что волноваться нужно только о собственной жизни в столь резко изменившихся условиях. Но так как «окружающая среда» Вере Андреевне была в целом известна и понятна, а накопленные за «предыдущую жизнь» – именно так она решила называть период до этого внезапного события – знания давали ей существенную фору, то думать нужно было лишь о том, как этой форой воспользоваться без ущерба для себя. И, возможно, с пользой для страны. На пользу России под властью большевиков.

К большевикам Вера Андреевна относилась несколько специфически, благо жизненный опыт ей показал, чего они стоят. К большевикам послереволюционного периода она относилась… лучше всего это было бы охарактеризовать словом «брезгливость». А вот к тем, кто возглавлял страну в следующие за нынешней датой пятнадцать лет – с уважением. Большевиков военного периода в большинстве своем Вера Андреевна почитала наравне со святыми (не всех, конечно, некоторые напротив вызывали у нее чувство ненависти). А вот к тем, кто принялся «руководить» после смерти Сталина, она испытывала чувства отнюдь не нежные. Причем это касалось и людей, руководившими государством, и мелкими начальниками в забытых богом и людьми поселениях…

Но пока, решила Вера Андреевна, – о людях неприятных можно и забыть на время, ведь следующие пятнадцать лет могут многое изменить. Серьезно изменить, если она – доктор химических наук и инженер-майор «войск химзащиты» – приложит к этому свои профессиональные руки. И, конечно же, голову, набитую уникальными на сегодняшний день знаниями…

Глава 2

Когда тебе уже за семьдесят, превращение в двенадцатилетнюю девочку как-то не сильно человека раздражает. В особенности не раздражает, когда осознаешь, что вся жизнь-то уже прожита, но появился шанс прожить ее еще раз – однако появляются заботы совершенно иного плана. Нужно все же решить, что делать и как жить дальше – а это дело не самое простое. В особенности, если хорошо знаешь, в какой обстановке эту дальнейшую жизнь придется вести.

Вообще-то представиться доктору восемнадцатилетней комсомолкой у Веры Андреевны вышло практически машинально, ей просто очень сильно не хотелось попасть в «детдом строгого режима», а по пути в узловую станцию времени хватило и на то, чтобы наметить основные направления «выживания в этом страшном мире». А в том, что мир будет действительно страшным, у нее сомнений не было – ведь она один раз в нем уже побывала. Правда, очень давно и «чуть позже»: в СССР она вернулась в двадцать седьмом году, причем вернулась, имея за спиной «серьезное прикрытие» – а сейчас предстояло опираться исключительно на свои силы. Правда, судьбе удалось дать девочке неплохую «подпорку» не первое время, но Вера Андреевна, поразмыслив, решила что справилась бы и без неё – хотя это было бы существенно дольше. Уж больно в удачное время довелось ей попасть…

СССР в двадцать шестом был, по выражению одного очень известного писателя, «страной непуганых идиотов» – и Вера Андреевна, мысленно воспроизведя это определение, усмехнулась, вспомнив как спорила с Идой Самсоновной о его происхождении. Правда Брет Гарт так назвал лишь свой штат, причем не весь, а только сельскую его часть, потому что с английского в произведениях Гарта «country» правильнее переводить «деревней», а не «страной» – но Ида Самоновна, несмотря на то, что была преподавателем литературы, американца не читала, а английский знала крайне неважно – и долго пыталась утверждать, что это выражение одного писателя уже советского. И очень расстроилась, когда Вера Андреевна в городской библиотеке отыскала дореволюционный шеститомник известнейшего в свое время американского писателя…

Но вот СССР образца двадцать шестого года под определение американца целиком подходил идеально: в стране были фактически отменены любые документы «прошлого времени», а новых пока еще не появилось – поэтому в качестве удостоверения личности, например, принимались любые документы от трудовой книжки до справки из сельсовета, причем даже без печати. Когда в двадцать седьмом она вернулась в Советский Союз, из документов у нее было лишь «свидетельство о браке», выписанное на бланке советского торгпредства в Марселе – и ни у кого эта бумажка ни малейших подозрений не вызывала. Даже несмотря на то не вызывала, что никакого торгпредства у СССР в Марселе не было, а бланк случайно остался после попытки такое все же учредить. Еще была «справка» об утрате паспорта, правда написанная на французском языке и вообще на бланке Сорбонны: Вера Андреевна, все же закончившая химфак прославленного университета, просто обесцветила ранее написанный там перечень «прослушанных дисциплин» и лично написала на бумажке нужный текст. Но на эту бумажку лишь мельком на границе глянули…

Особым доверием пользовались «документы» отпечатанные на машинке. Машинок в Стране Советов было довольно много, а вот умеющих на них печатать было крайне мало, так что Вера Андреевна подумала, что легко устроилась бы в любую контору машинисткой и напечатала бы там себе все нужные для жизни документы – а заодно и денежку какую-нибудь заработала бы. Но – не потребовалось лишний раз напрягаться, так что и размышления у нее перенаправились в другую сторону. Например, как выжить в Москве…

Садясь в телегу шустрой крестьянки, Вера Андреевна уже знала, что из себя представляет «литер»: это был даже не билет (который особого значения не имел, да и вообще большая часть пассажиров билетами не заморачивалась, путешествуя зайцем), а предписание «любым способом обеспечить транспортировку» того, что в «литере» было указано. А знала это она потому, что станционный доктор, к которому в больницу как раз доставили еще одного выжившего в катастрофе, смог заполучить этот «литер» у начальника (и не станции, а, оказывается, всей дистанции: тот примчался лично разбираться с причинами случившегося). Так что у нее теперь была и драгоценная бумажка, и четкое указание куда на узловой станции с этой бумажкой идти.

Очень ценное оказалось указание: на станции творился буквально ад кромешный, ведь на ней застряли сразу шесть или семь поездов с пассажирами, каждый из которых всеми силами старался поехать дальше. Сил было у огромной толпы много, так что порядок наводить уже примчались не только милиционеры, но и солдаты – что, впрочем, не сильно-то и помогало. Так что возчица (тоже проинструктированная железнодорожником) на станцию и не поехала, а высадила пассажирку возле городского управления милиции. Где начальник сил правопорядка, тоже получивший указание по телеграфу, Веру Андреевну встретил, провел в свой кабинет и усадил в довольно удобное кресло:

– Так, девочка… Варвара тебя зовут, так? Ты тут подожди немного, сейчас поезд уже подготовили, ждем, пока товарища комбрига привезут – они уже час как выехали. Чаю хочешь? Ты извини, у меня больше ничего нет… зато чай хороший, настоящий: мы позавчера мешочников с воинского эшелона сняли, так военные с нами поделились по братски.

Девочка милиционера поблагодарила, а получив кружку с действительно неплохим чаем, покопалась в котомке и вытащила небольшой мешочек с сухарями:

– А вы, товарищ милиционер, не голодный? У меня сухарей много, а ехать-то совсем ничего осталось.

– Спасибо, не откажусь, а то с этой катастрофой весь день времени пожевать не было. И деньги дома оставил, а то бы хоть пряников купил.

– А далеко за пряниками бежать? У меня есть деньги… немножко.

– Трояк есть? На трояк можно и пряников купить, и даже сахар: вижу я, как ты от чая несладкого морщишься. Правда другого ничего в лавке нет, а водку ты точно пить не будешь. И с собой пряников возьмешь, все же ехать-то до Москвы почти сутки. Так, трояк вижу… Семенов! Бегом в лавку, купи пряников пару фунтов и полфунта сахару! И учти: это вот девушке этой с разбитого эшелона, так что если хоть крошку отъешь…

– Да пусть тоже угостится, наверняка и у него крошки во рту с утра не было, – миролюбиво заметила Вера Андреевна.

– Ну уж нет! Пряники они такие: крошку в рот сунешь – и уже не оторваться пока все не съешь. А про сахар и говорить не приходится… – и, когда милиционер Семенов скрылся в дверях, тихо добавил:

– Пряники и сахар тебе будут, ты еще маленькая, а мы давно уже не дети. Но если ты с ним сухариком поделишься…

Семенов вернулся буквально через пять минут с пряниками и бумажным кульком с колотым сахаром: лавка, оказывается, вообще располагалась в доме напротив милиции, Вера Андреевна через окно видела, как он туда забежал. И не удержалась от вопроса:

– А чего вы в долг в лавке-то себе ничего не взяли? Вас-то там наверняка все знают.

– Знать-то конечно знают, но я лично приказ отдал в долг никому ничего не отпускать. Да и дорогие они, пряники, мы уж в самом крайнем случае их берем – а больше-то в лавке и нет ничего. Еще, правда, соль есть… а пряники потому и имеются, что их никто особо не покупает. Ну ничего, зато ты перед дорогой подкрепишься, да и в поезде пожевать чего у тебя теперь будет кроме сухарей.

– А сухари… забирайте все. Мне фунт пряников за день всяко не съесть, а вам еще сколько тут сидеть-то голодными?

Спор о сухарях продолжался недолго: к милиции подъехала телега, на которой привезли раненого военного – тому, как высказался милиционер, повезло всего лишь обе ноги поломать и одну руку. После этого милиционеры (в том числе и сопровождавшие телегу) провели девочку и лежащего на носилках комбрига к поезду (без драки при этом не обошлось, но тут уже солдаты с толпой справиться помогли) и усадили в вагон. Вдвоем посадили, а в поезде, кроме паровоза и этого вагона, был еще лишь один, причем багажный. И вагон этот – как рассказал уже в дороге проводник – был вообще пустой, но он был нужен «для равновесия» и потому что «литерный поезд с одним вагоном не разрешен». А цеплять к литерному пассажирский вагон – так это просто повод для бунта среди застрявших на станции пассажиров…

Еще от словоохотливого проводника Вера Андреевна узнала, почему ей оказана «высокая честь» мчаться в столицу в вагоне первого класса литерного поезда. Правда, для нее осталось загадкой, почему девочка Наташа в таком вагоне ехала из Благовещенска – но теперь ей «снова повезло»: оказывается, в разбившемся вагоне ехали какие-то важные чины, вызванные в Москву с Дальнего Востока для новых назначений, причем ехали они «с семьями» и, очевидно, девочку приняли как раз за члена такой семьи. А теперь она мчалась в Москву. Мчалась, чтобы «обучаться в университете»…

О Московском университете двадцать шестого года Вера Андреевна тоже многое знала, и подумала, что хоть в этом ей действительно серьезно повезло: обучение, хотя и было платное, было «гарантированным для всех» – но реально без соответствующей рекомендации поступить именно в университет на обучение было делам малореальным. Но если получится, то на ближайшие годы проблем вроде бы не ожидалось. Почти никаких проблем, ведь «иногородним» там даже общежитие предоставлялось. А на предмет пропитания она вообще проблем в обозримом будущем не видела, и даже не потому, что денег у нее хватило бы на пару лет сытой жизни в столице. Ну, относительно сытой – но ро дороге она успела продумать и способы дополнительного заработка. СССР все же на самом деле был страной непуганых идиотов: именно идиотов в стране более чем хватало, а людей, владеющих какими-то знаниями, не хватало просто катастрофически, так что, кое-что соответствующим людям продемонстрировав, можно было довольно просто устроиться на весьма высокооплачиваемую работу. Ну, относительно высокооплачиваемую, но на сытую жизнь должно хватить. И не только на сытую – но сначала требовалось все же в университет зачислиться…

В Нижний поезд прошел ранним утром, а затем – несмотря на «литерность» – не спеша поехал к Москве. Ненадолго остановился во Владимире, где снова поменяли паровоз – и к четырем часам дня прибыл в столицу, почему-то на Царский вокзал. Из позитивного в этом было лишь то, что охраняющие вокзал милиционеры по первой же просьбе девочки притащили откуда-то извозчика, причем еще ему и пригрозили наказанием если тот потребует уплаты за проезд – но когда коляска немного отъехала, девочка тихо сообщила извозчику, что раз уж за проезд ей платить не положено, то она с удовольствием оплатит ему услуги по покупке некоторых продуктов.

Вера Андреевна про университет знала довольно много, но далеко не все – и, в частности, она вообще не представляла как происходит зачисление студентов. Однако сообразить, что вечером ее там никто ждать не будет, она смогла – что, впрочем, ее не сильно и расстроило: у нее на Москву уже сформировались вполне определенные планы. Так что извозчик, закупив по пути кое-какие продукты, привез ее к небольшому дому в Газетном переулке – точнее, уже на улице Огарёва. Там, на втором этаже двухэтажного домика в небольшой, но все же трехкомнатной квартире проживала одна знакомая Вере Андреевне по прошлой жизни старушка. Одна проживала, и единственной причиной, по которой в переполненной столице её большевики не «уплотнили», было то, что ордер ей на проживание в квартире, занимаемой ею года так с одиннадцатого, выписал лично товарищ Ленин. Которого, впрочем, она считала «ничтожеством» – но все же об этом посторонним не докладывала, а ордер вообще-то получил ее покойный супруг, некоторое время работавший врачом в Кремле. Однако кроме этого ордера – и права жить там, где она и раньше жила – никаких иных благ от Советской власти ей не полагалось…

Старушку (которая пока еще собственно старушкой и не стала) Вера Андреевна в прошлой жизни очень уважала: во время войны она, несмотря на весьма почтенный возраст, вступила в ополчение и вернулась в сорок втором домой с осколком снаряда в теле и медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги», а в сорок четвертом, незадолго до кончины, ей вручили и медаль «За оборону Москвы». Выпускница математического факультета Гейдельбергского университета, она оказалась прекрасным командиром зенитной батареи и лично сбила минимум три самолета – но это потом, а пока бывшую дворянку даже учителем начальной школы работать не брали. Так что перебивалась она нечастыми частными уроками и составлением кроссвордов для мелких журнальчиков. Поэтому пока с голода не умирала – но была к этому довольно близка…

Когда пока еще не старушка открыла девочке дверь, та не стала держать ее в недоумении:

– Добрый день, Дора Васильевна, или, точнее уже, добрый вечер. Мне к вам посоветовал обратиться доктор Денягин, и у меня к вам небольшая просьба…

– Василий Степанович? Вы… вы заходите, на лестнице-то разговаривать не очень удобно…

– Спасибо. Дора Васильевна, меня направили на учебу в университет, и даже выделили на это довольно приличные деньги – но кроме вас я никого в Москве не знаю. То есть и вас я пока не знаю, но Василий Степанович говорил, что мы просто созданы друг для друга. Вот, посмотрите пока мои бумаги, чтобы у вас сомнений не было. А вопрос простой: мне остановиться негде, но я сейчас в состоянии за жилье платить, а так же могу в квартире убираться, еду готовить… да, я кое-что по дороге с вокзала купила, это в основном вам.

– Это почему вы мне что-то покупали?

– А мне Василий Степанович сказал, что вам на работу устроиться никак не выходит, а жить-то на что-то надо. А чтобы жить, нужно еду употреблять, и он отдельно просил – и даже денег дал немного – чтобы я всякие продукты для вас купила. Вот тут хлеб, правда вечер, только калачи купить получилось – я же не знаю где тут какие лавки имеются, вот еще сала кусок, крупа пшенная…

– Вы МНЕ предлагаете свиное сало? – очень натурально возмутилась Дора Васильевна.

– Да. Но я никому не буду рассказывать, что ваша матушка была не еврейкой, а австрийской баронессой. Я вообще этого никогда не знала и уже навек забыла.

– Тогда… спасибо. Я тогда поставлю чай… только у меня чаю-то и нет, только кипяток, вы уж извините.

– А у меня есть заварка: мне милиционеры ее дали… я в аварию попала, и в милиции ждала пока не привезут к поезду другого раненого, и я их пряниками угостила, а они мне как раз чаю отсыпали. Хорошего, китайского…

– Тогда я его и заварю с вашего позволения, – пока еще не старая старушка все еще с подозрением покосилась на девочку. – Может быть, нам на кухню пройти? Там чай пить будет удобнее… А вы сказали «другого раненого» – вы тоже пострадали?

– Палец на ноге вроде бы сломала, или просто ушибла сильно, сейчас уже почти не болит… когда сижу. Но и когда хожу, тоже терпимо.

– А как Василий Степанович поживает? – пока Дора Васильевна девочке явно не доверяла.

– Я его довольно давно видела, но тогда был он здоров и весел, – сообщила девочка «почти что правду». Этого Василия Степановича, с которым Вере Андреевне пришлось вместе поработать – и который ее, собственно, с Дорой Васильевной и познакомил в тридцать шестом – она последний раз видела в лаборатории после того, как он «нарушил технику безопасности» и помочь ему было уже невозможно – но сейчас он был действительно жив и здоров. Далеко от Москвы был жив и здоров, и в ближайшие года три в Москве появиться вроде бы был не должен… – И дочка его… тьфу-тьфу-тьфу чтоб не сглазить, тоже великолепно себя чувствует. И очень теперь любит незнакомых людей до истерики доводить своими разными глазами, – о том, что у дочки глаза разные, Василий Степанович несколько раз упоминал мельком, а теперь, похоже, эта малоизвестная «деталь» окончательно убедило пожилую женщину в том, что девочка не очень-то и врет:

– Я думаю… – старушка пятидесяти лет от роду на секунду задумалась, – жилье я вам сдать, вероятно, могу. Вот только зимой… я топлю только одну комнату…

– Уж на дрова-то у меня денег точно хватит.

– А насчет платы…

– Я знаю, мне Василий Степанович сказал, что за хорошую комнату нужно платить хорошие деньги. Двадцать рублей в месяц – это вас устроит?

– Я… я думала, рублей семь…

– Семь рублей стоит койка в общежитии, это я тоже уже узнала. Значит так… я, конечно, про общежитие узнаю, но что-то мне подсказывает, что жить там мне не понравится. Вот вам плата за оставшиеся десять месяцев…

– Оставшиеся до чего?

– Ну сейчас же август, а учеба по май будет. А в мае я за следующий год плату принесу если меня из университета не выгонят.

– Спасибо, – очень растерянным голосом произнесла Дора Васильевна, – вы тогда располагайтесь… я вам покажу свободную комнату. Только там из мебели… разве что диван из кабинета перенести?

– Я пока и на полу посплю. Сегодня, может быть завтра. Я наверное знаю, где можно будет кровать купить – ну, если вы не возражаете.

– Я… нет. А вам ведь действительно отсюда до университета…

– Еще бы узнать, где там в университет записывают…

– Это недалеко, на Моховой.

– Или на Белинского, или еще где-то.

– Я точно знаю: на Моховой. Завтра вас туда провожу, я меня двое учеников в прошлом году в университет записывались.

– Спасибо, Дора Васильевна! Я, с вашего позволения, котомку свою тут пока оставлю, а вы мне подскажите: где поблизости магазины продуктовые найти можно? Что-то я немного проголодалась, а пустую кашу в такой день есть не хочется.

– В какой день?

– Я сегодня в Москву приехала! И у меня праздник – а в праздник положено готовить вкусное угощение. Ну так где магазины? Я найду, вы просто скажите…

На следующее утро Вере Андреевне пришлось познакомиться с соседом снизу: когда она с Дорой Васильевной спускались по лестнице, из нижней квартиры вышел невысокий мужчина и уставился на девочку.

– Это Варя, дочь старого друга супруга моего, в университете учиться будет, – тут же представила девочку Дора Васильевна.

– И проживать в вашей квартире? – как-то нехорошо поинтересовался мужчина.

– Я пока здесь остановилась, потому что приехала вчера вечером и только сейчас в университет документы подавать иду.

– Ну, если только в гости… ладно, – с этими словами мужчина быстро вышел на улицу.

– Да, а я об этом не подумала, – грустно произнесла старушка, – но я попробую вам прописку устроить.

– А в чем проблема?

– Нижняя-то квартира за чекистами закреплена, а они…

– А жилконтора где?

– Недалеко, через два дома… но я не знаю, на каких основаниях…

– А давайте туда зайдем и все узнаем. Только сначала все же в университет: до начала занятий времени уже мало осталось.

– Ну… да, идемте в университет…

К большому удивлению Веры Андреевны в канцелярии университета, где, собственно, и рассматривались документы желающих поучиться, народу было очень много и для того, чтобы подойти к столу, за которым сидела принимающая документы женщина средних лет, пришлось в очереди простоять почти час. А потом стало вообще довольно грустно: та, посмотрев направление, спросила на какое отделение девушка желает поступить:

– С вашим направлением мы вас принять, конечно, обязаны… но, боюсь, что мест на рабфаке уже не осталось. Так что…

– А я не на рабфак поступаю, меня запишите на физико-математический факультет, в химическое отделение.

– В химическое? Девушка… – работница канцелярии посмотрела на Веру Андреевну снисходительно-презрительным взглядом, – на это отделение принимаются товарищи только с разрешения Николая Дмитриевича. С личного разрешения.

– А он сегодня здесь?

– Скорее всего да. Так что идите и разговаривайте с ним!

– А кто такой этот Николай Дмитриевич, и где же его искать-то? И спросить не у кого, – растерянно произнесла Дора Васильевна после того, как они отошли от стола.

– А вот это я знаю. Дора Васильевна, вы тогда меня не ждите, домой идите – а я к вам приду когда здесь все вопросы решу. Это может оказаться не быстро, но вы не волнуйтесь…

В отличие от канцелярии, в химлаборатории народу практически не было. Вера Андреевна, неоднократно в этом здании бывавшая в прошлой жизни, нужного человека нашла в течение буквально пяти минут. И – поскольку тот вроде бы ничем серьезным занят не был – сразу взяла быка за рога:

– Николай Дмитриевич, меня направили учиться в университет и я решила у вас изучать химию.

– Девочка, ты точно дверью не ошиблась? Школа находится…

– Это я просто выгляжу так, вероятно в детстве сильно недоедала, а вообще мне уже восемнадцать.

– Тогда вам, вероятно, на рабфак надо, это в канцелярию…

– Мне на рабфак точно не надо, я все же гимназию с отличием закончила. То есть, конечно же… в Харбине, но не думаю, что там учили хуже чем в России.

– Даже так? А что вас привлекает в химии?

– Много чего. Во-первых, химия – это жизнь, причем в буквальном смысле слова. Это – удобрения для земледельцев, витаминные прикормки для скотины, лекарства для людей, одежда, обувь – да что не возьми, то без химии и не выходит.

– И вы хотите всем этим сразу заниматься?

– Сразу всем заняться всяко не получится, поэтому для начала я бы хотела заняться созданием каучуков: и для страны польза, и для личного употребления.

– Интересно… вы галоши имеете в виду?

– Галоши – тоже вещь в жизни не лишняя, но я имела в виду пользу для личного употребления именно химиком. Те же пробки для пробирок и колб из бензомаслостойкой резины, или стойкой к щелочам и кислотам…

– А вот тут вы несколько ошибаетесь, каучук все же к кислотам не очень и стоек.

– Ну да, природный от слабой кислоты лишь сворачивается. Но если взять каучук синтетический, скажем акриловый…

– Никогда о таком не слышал, – улыбнулся химик, – но то, что вы просто знаете об акриле, заслуживает некоторого уважения. И я, возможно, не стал бы возражать, если вы будете у нас на кафедре учиться. А какие еще синтетические каучуки вы знаете? Как я понял, вы акриловый назвали как один из возможных вариантов.

– Для начала изопреновый как синтетический аналог природного. Изопрен-то в лампе из скипидара получить вовсе несложно, а хотя полимеризовать его, конечно, посложнее, но задачка выглядит решаемой. Бутадиеновый – правда если его из спирта делать, то дороговато он выйдет, да и качество у него… довольно среднее. Для шин автомобильных лучше брать бутадиенстирольный, у него сопротивление истираемости куда как выше. А если при полимеризации туда же добавить акрилонитрил, то получится не каучук, конечно, но тоже вещество крайне полезное…

– Так, – рассмеялся Николай Дмитриевич, – я согласен вас обучать. Где ваше направление, я его завизирую… все, несите в канцелярию. Честно говоря, хотя вы и несли почти полную чушь, однако у меня еще не было студентов, столь свободно оперирующего химическими терминами. А вот оперировать уже веществами я как раз вас и постараюсь научить – но и вам придется постараться: если вы моих надежд не оправдаете…

– Постараюсь вас не разочаровать. Кстати, пока не забыла: дивинил лучше делать не из спирта, а дегидрированием бутана. Получится много дешевле.

– Да? А как?

– На хромоксидном катализаторе, я покажу. Потом, когда учеба начнется…

Когда девочка ушла, Николай Дмитриевич подумал, что никогда еще не встречал столь… все же правильнее сказать столь напористой персоны среди абитуриентов. И столь явно демонстрирующей при общей начитанности отсутствие даже понимания предмета изучения. Впрочем, что она напоследок сказала про дивинил? Тут, похоже, действительно есть над чем подумать…

Глава 3

Разговор с Николаем Дмитриевичем занял минут десять, так что в канцелярию девочка вернулась довольно скоро. А та же самая канцелярская женщина, увидев ее, вроде как обрадовалась и, невзирая на очередь, пригласила снова к своему столу:

– Эй, девочка! То есть девушка… Синицкая, так? Считай, что тебе повезло: сегодня уже двое успели отказаться от рабфака так как денег на оплату на нашли. Ну что, пишем рабфак?

– Нет, – Вера Андреевна протянула свое направление с резолюцией химика, – химическое отделение.

Женщина недоверчиво взяла протянутую ей бумажку, внимательно прочитала краткую резолюцию…

– Так, понятно… химическое, значит, отделение…

– А что вас удивило-то?

– Вы его родственница? Знакомая?

– Вообще-то я его сегодня впервые в жизни увидела. Ну, если портреты не считать, а что?

– Первый раз на моей памяти Николай Дмитриевич не выуживал знания из соискателя часа полтора. Он вообще очень придирчиво относится к выбору учащихся для своего отделения… но вас я поздравляю с поступлением в университет. Сейчас мы быстренько оформим все документы… Вы, как я помню, из Хабаровска? Сейчас вам ордер в общежитие… так, готово. Общежитие у нас в Большом Черкасском, это, если отсюда добираться, проще всего пешком, как выйдите, то налево и дальше…

– Спасибо, я знаю где это.

– Вот и хорошо. Теперь… Вы уж извините, я поначалу подумала, что вы моей дочери даже младше… в общем, в общежитии довольно тесно… проще говоря, там вообще ад кромешный, боюсь, что вам с вашей внешностью… еще раз извините. В общем, я вам вот выписываю разрешение на проживание без обязательной прописки в городе у родственников или знакомых. С ним вы, если место найдете, заходите в жилконтору, там вас на учет поставят и больше вопросов «почему вы здесь проживаете» не будет. Конечно, жилье подыскать… Сейчас многие студенты собираются по шесть-восемь человек и вместе комнату снимают: так и по деньгам дешевле выходит, и вообще… Да и комнату тогда проще найти: многие студентов с такой справкой к себе пускают потому что их, студентов, учитывают, когда вопрос об уплотнении встает. Только вы обязательно в жилконторе на учет станьте когда с хозяевами договоритесь, а иначе они и выгнать могут… Да, в жилконтору обязательно с ответственным квартиросъемщиком приходить нужно… так, с этим закончила. Теперь осталось… У вас фотография есть?

– Нет. А что, нужна? Какая?

– На студенческий билет нужна, вот такая… если нет, то в фотографии сами знают. Здесь их несколько рядом, фотографий, вы лучше идите в дальнюю, на улице Герцена: там фотограф хороший и студентам подешевле фотографии делает. И быстро – а фотография на студенческий билет нужна, без него вас просто в университет на занятия не пустят…

До фотографии Вера Андреевна дошла быстро, минут за десять, и порадовалась, что народу в ней вообще не было. А угрюмый фотограф, к которому она обратилась, молча махнул рукой на высокий неудобный табурет.

– А когда фотографии готовы будут? – поинтересовалась Вера Андреевна.

– Вы из студентов будете? Или только поступили? Завтра сделаю, к полудню где-то. Так… а с деньгами-то у вас как? Я чего спрашиваю: так фотография рубль стоит, но могу и подешевле сделать, по шестьдесят копеек – правда получится плоховато. На билет-то оно без разницы, видно, что лицо есть – и славно…

– Я что-то не поняла: вы дешевые специально плохими делаете?

– Дура ты! То есть… у меня пластины есть, которые давно лежали и попортились немного. А на них снимать – и мне не особо в убыток, так как по хорошему их просто выкинуть следует, и студенту экономия.

– Понятно, вуаль… влажность высокая в городе, а еще и жара… Но ведь это и поправить можно, я про пластины подпорченные говорю.

– Это как «поправить»?

– Самое простое – в проявитель бромистый калий добавить, а если пластины всерьез попортились, то уж лучше метилбензотриазол, – Вера Андреевна назвала известный каждому школьнику-фототлюбителю противовуалевый препарат.

– Что, извините?

– Точнее все же пять-метилбензотриазол, но это если пластина совсем подпортилась. Чувствительность при этом, конечно, процентов на пятнадцать понизится – но у вас же студия, выдержку немного увеличите – и никто ничего и не заметит на фотографии.

– А.. а вы тоже фотографией увлекаетесь? – в глазах фотографа загорелся неподдельный интерес.

– Нет, я на химическое отделение поступила, готовилась, книжки разные читала… Вы мне, если у вас есть уже готовые отпечатки с вуалью, покажите – я точнее скажу какой препарат применять.

– Вот, смотрите… что скажете?

– Ну… в принципе, если вы говорите, что к документам особо не придираются, тут и бромид калия поможет. Немного, но все же.

– А другой? Ну, этот, который пять-чего-то-азол? Где его купить можно или сделать из чего?

– Купить – это вряд ли, а сделать… тут без приличной лаборатории не обойтись. Но я – если меня все же до занятий допустят – к зиме, думаю, и до университетской лаборатории доберусь, а дальше все просто будет. То есть не очень просто – но вам химикат принесу: мне самой будет интересно попробовать что получится.

– Понятно… у меня-то лаборатория есть, небольшая. А бромистый этот калий в ней сделать можно?

– Легко! Нужны будут щелочь калийная, спирт нашатырный и бром… бромная вода подойдет.

– Бромная вода есть, щелочь… тоже вроде есть, а нашатырный спирт я в аптеке куплю. Девушка, вы не очень спешите? Аптека через два дома, а я вам фотографии нынче же сделаю, да что там: через час сделаю! И вообще бесплатно!

Спустя два часа Вера Андреевна вернулась в канцелярию университета. Принимавшая у нее документы женщина очень удивилась, увидев ее снова – а затем долго разглядывала переданную ей фотографию:

– Что, не захотел вам фотограф цену скинуть?

– Захотел…

– А фотография-то получилась… давно таких четких мне никто не приносил. Обычно-то все что подешевле делали, мутные.

– А я фотографу рассказала, как вуаль с фотопластин убирать… на свою голову. Пришлось, конечно, немного у него в лаборатории похимичить…

– Видно не зря вас Николай Дмитриевич решил на обучение взять. То-то, я чувствую, от вас аммиаком пахнет – но, похоже, с вами работать будет интересно

– Странно, а я запаха не чувствую.

– Принюхались… а у меня привычка уже такие мелочи отмечать: я же лаборантом на химическом отделении… тут, в приемной комиссии половину дневного оклада доплачивают, а в лаборатории-то сейчас дел нет пока учеба не началась. Да, теперь об оплате. В университете плата за обучение для всех одна…

– У меня деньги с собой.

– Девушка… Варвара, я вашу гарантию уже в горком отправила, они все гарантии от парткомов в два дня всегда оплачивают – так что с оплатой вам беспокоиться не нужно. Что, вы с собой пятьсот рублей носите?! Ужас…

– Что «ужас»? Мне их в обкоме выдали, на случай если гарантийное письмо не примут.

– Ужас, что вы столько денег с собой носите! Так… Варвара, мы сейчас вместе пойдем в сберкассу – это рядом, на Герцена, деньги положите на сберкнижку. Если нужно будет их в ваш горком вернуть, то просто переводом через сберкассу и проведете, а пока… если кто-то еще узнает, что вы такие суммы с собой носите… Вы просто не представляете, сколько в Москве преступных элементов!

– От преступных я отобьюсь, – Вера Андреевна сама не поняла, как у нее вырвалась эта фраза, но сказанное почему-то у нее ни малейших сомнений не вызвала. – У меня пистолет есть, наградной…

– И о нем никому не рассказывайте. Наталья! Я тут со студенткой отойду по делу, если кто придет, то сама документы посмотри, я минут через сорок вернусь…

До конца дня Вера Андреевна успела сделать всё: и в университет все документы оформила, и сберкнижку завела, и с Дорой Васильевной в жилконтору сходила. Там какой-то молодой мужчина, делая запись в книге, поинтересовался:

– Дора Васильевна, а вам-то зачем жиличку регистрировать? Вас же всяко уплотнять не будут.

– Да сосед мой…

– А, тогда понятно. Вы не волнуйтесь, я нынче же справку в отделение милиции отнесу… Так, девушка, вы вот тут распишитесь. То есть погодите, это же только если восемнадцать уже стукнуло нужно.

– Мне уже восемнадцать, а то как бы я в университет-то поступила?

– И то верно… уж выглядите вы больно… молодо.

– Говорят, это со временем проходит.

– К сожалению да. Расписались?

По дороге из жилконторы домой Вера Андреевна заметила:

– Я смотрю, вас тут все знают и уважают.

– Да нет, не все. У этого я сестру в том году к университету готовила, а денег он мне за уроки так и не отдал.

– И что вы с него их не спросили? Давайте вернемся, я с ним поговорю… заплатит!

– Не стоит. Девочка-то умница – но за университет-то платить надо! Да и у него голова светлая – но они вдвоем с сестрой живут, сироты. Он в жилконторе за комнатушку работает, дали им… в подвале, а на учебу ей он еще где-то с раннего утра зарабатывает – им и на жизнь едва хватает, куда ему за уроки-то платить! Я ему тоже учиться идти предлагала, а он ни в какую, сестре, говорит, на учебу зарабатывать нужно…

– Да уж… ладно. В среду учеба начинается, а пока у меня никаких дел нет… давайте пир устроим! Чай у нас китайский еще остался, сейчас зайдем в ту лавку на углу и колбасы купим, сала еще, картошечки нажарим – вкуснота!

– Варвара… я боюсь, что это будет… дорого.

– А это как раз нестрашно: мне же денег для оплаты учебы выдали, а получилось так, что учебу обком оплачивать будет и деньги у меня остались. Каждый день пир, конечно, устраивать мы не станем – а сегодня-то у меня точно праздник должен быть! И у вас тоже, раз вы меня приютили. И не спорьте: вы же математик от бога, а мне, химику… будущему, без математики никуда и у меня на вашу голову большие планы. На сытую и довольную голову. Так, любезный, нам картошки с полпуда, сала вот такой кусочек… колбаса хорошая? Подумай прежде чем ответить: наврешь – пристрелю не задумываясь… тогда круг колбасы и… да, и лука фунтов пять. Где бы еще яйца купить… Что, тоже есть? Тогда еще яиц дюжину… нет, нести не в чем будет… что, корзинку за пятак? Давайте и корзинку. Вы теперь будете самым моим любимым продавцом, как вас по имени-отчеству?

Когда они покидали магазин, Вера Андреевна услышала, как продавец тихо поинтересовался у Доры Васильевны:

– Родственница из провинции приехала?

А вот ответа нестарой старушки она уже не услышала.

За оставшиеся до начала учебы дни Вера Андреевна обзавелась всем, что по ее мнению для жизни в столице было необходимо. В пятницу в знакомой еще по прежней жизни небольшой столярной мастерской она заказала деревянную кровать (от покупки железной со скрипящими пружинами она благоразумно отказалась), в каком-то магазине приобрела разных тканей для пошива «столичной» одежды, разных мелочей вроде зубной щетки, расчесок и полотенец подкупила. Щетка, правда, ее вообще не впечатлила: деревянная, и щетина свиная была прошита простой стальной проволокой – но такой ей пользоваться уже доводилось, так что ничего ужасного в этой конструкции она не увидела. А пришлось ей все это покупать потому, что в котомке (куда она сложила без разбора все из обеих, взятых из вагона) ничего подобного просто не было. То есть «женских мелочей» не было, да и из одежды нашлась лишь одна пара белья (такие же панталоны, какие на ней и надеты были и что-то, напоминающее майку), пара валенок с галошами (судя по размеру, они достались ей как раз от Варвары, «на вырост»), пальто, явно перешитое из офицерской шинели, с трудом застегивающееся на груди и кофточка из белого с синими цветами ситца. Вера Андреевна подумала, что вопрос продавца в лавке в основном из-за ее одежды возник: синяя в мелкий цветочек юбка «в пол», светлая (но давно уже не белая) кофточка…

Однако часть покупок явно оказалось «преждевременной»: Дора Васильевна на вопрос ответила сильно смущаясь:

– Была у меня машинка, но пришлось ее продать…

Этот вопрос Вера Андреевна явно упустила: в ее-то время у каждой уважающей себя женщины швейная машина дома имелась, даже если ей почти и не пользовались – но до того светлого времени было еще очень далеко. Поэтому понедельник и вторник Вера Андреевна моталась по рынкам – и в конце концов ей все же повезло: удалось ей приобрести довольно свежо выглядевший «Зингер». Очень дешево удалось его купить, но низкая цена объяснялась просто: к машинке ни одной иголки не прилагалось. А с иголками, как уточнила Дора Васильевна, было совсем плохо.

Так что в среду Вера Андреевна в университет пошла все в том же «сельском обличьи». И, немного своей «не городской» одежды стесняясь, не смогла не обратить внимание на забавный факт: скучившиеся во дворе университета первокурсники физико-математического факультета в целом выглядели именно «группой горожан», а студенты остальных факультетов производили впечатление «толпы работяг на заводском митинге». Но это было так, мимолетным наблюдением…

Собравшихся во дворе первокурсников сначала поздравил какой-то незнакомый Вере Андреевне мужчина в строгой темной тройке, застегнутый, несмотря на довольно теплую погоду, на все пуговицы, а затем студентов развели по аудиториям. Химиков разделили еще по кафедрам – и какие-то другие товарищи рассказали им о том, какие выдающиеся перспективы сулит им упорство в изучении столь важной науки. Все это заняло часа два, а затем, сообщив, где студенты могут посмотреть расписание занятий, всех отпустили по домам.

Изучив вывешенное на стене расписание, Вера Андреевна решила, что поскольку дел на сегодня вроде не намечается, что было бы неплохо и с общежитием ознакомиться. Идти туда недалеко, погода стоит хорошая… И в коридоре она столкнулась с той женщиной, которая у нее документы принимала:

– Варвара? Ну и как вам у нас?

– Пока никак: узнала, что химия много чего натворить может, а вот что конкретно творить, нам пока не рассказали.

– Расскажут еще. Варвара… а можно я вас буду Варей называть?

– Верой, – машинально поправила Вера Андреевна, а затем, спохватившись, пояснила:

– Меня дома все Верой звали всегда, а Варвара – так это по святцам в церкви записали.

– В декабре родилась? Семнадцатого?

– В январе, одиннадцатого. А теперь я вот думаю, можно ли официально имя поменять.

– Можно, в любом ЗАГСе за пятнадцать минут поменяют. Только я бы на твоем месте не спешила: придется кучу документов исправлять. Вот перед окончанием обучения как раз и поменяешь, документы тебе сразу на Веру и выпишут. А пока… никто же у тебя здесь документы проверять не будет, скажешь всем, что тебя Верой зовут – все и будут так звать. Только в ведомости на получение стипендии… хотя там тоже, вроде бы, только инициалы пишут.

– Спасибо. А где вообще все? Студенты-то по домам разошлись, а преподаватели?

– Сегодня все на кафедрах, собрания как раз преподавателей идут. Там опять новые инструкции по обучению пришли, решают, как их исполнить… Ты когда на семинары на факультет по расписанию приходишь?

– В пятницу, а что?

– А то, что после семинара я лабораторную для вашего потока провожу. Но там много чего быстро готовить придется, ты не зайдешь пораньше помочь?

– А что на лабораторной?

– Определение pH растворов, ну это кислотность или…

– Я это знаю. И обязательно к вам зайду помочь. А то пока что только скучаю… ладно, побегу я.

До общежития Вера Андреевна дошла где-то за полчаса – и сразу, как только она зашла внутрь знакомого здания, она глубоко осознала, что времена нынче отнюдь не прекрасные. Внутри большого красивого здания царил специфический и довольно сильны запах, который учительница химии могла бы охарактеризовать как «запах деревенского сортира, в который вылили ведро прокисших щей». А сидящая у входа суровая женщина противным голосом поинтересовалась:

– Чего тебе надо? Уходи, нет тут ничего интересного!

– Вообще-то у меня ордер на проживание в этом общежитии, – ответила ей Вера Андреевна, демонстрируя студенческий билет. – И я пришла уточнить где я жить буду.

– Что-то ты поздновато… и тебе к коменданту надо. Вон туда иди, видишь дверь сбоку? Только постучаться не забудь!

За указанной дверью обнаружилась крохотная каморке, в которой восседал как раз комендант – довольно молодой еще мужчина в гимнастерке и почему-то в кремовых чесучовых брюках. Посмотрев на выписанный ордер, он внимательно осмотрев девочку со всех сторон, глубоко вздохнул:

– Ну и куда я тебя, красавицу такую, дену? Ты с какого факультета? С физического? Тогда… там народ в основном приличный. Давай-ка я тебя направлю в двадцать шестую. Это на втором этаже… да погоди ты! Надо еще пропуск тебе в общежитие выписать, а то после восьми не пустят уже. Давай, иди, только…

– Что?

– У меня никаких постельных нет, и вообще ничего нет. Я бы и рад, но ведь… ладно, сама все увидишь. И да, сразу предупрежу: девичий сортир тут один, на третьем этаже. Иди уже, если что – так я тут почти всегда.

Поднявшись на второй этаж Вера Андреевна нашла выкрашенную коричневой и изрядно облупившуюся дверь, постучала – и не услышав ответа, вошла. Очень удивившись увиденному: в огромном помещении, больше напоминавшем спортзал в школе «из старой жизни», возле печки-голландки сидело человек десять парней. Еще там стоял самовар, уткнувшийся трубой в душник, а парни явно что-то в голландке старались сготовить.

– Эй, ребята, я в двадцать шестую попала? Мне комендант сказал, что я в двадцать шестой жить буду…

– А, новая соседка! Заходи, располагайся. Матрас комендант конечно же не дал, ну да ничего, поделимся. У нас все девушки с матрасами, так что у кого-нибудь и для тебя утащим. Как звать-то тебя?

– Вера… а что, вы тут все живете?

– А я Слава. И с тобой будет… – почему-то рассмеялся парень, – получается, что ты будешь у нас дядькой Черномором: тридцать три богатыря в наличии, а вот тебя нам не хватало для ровного счета. Ты голодная? Мы тут на рынке разжились капустой… листьями капустными, их мужики все равно выкидывают, щи вот варим. Да не криви физиономию, мы только хорошие листья выбрали, и вымыли их. Нормальные щи получаются, а расходу только на соль… У тебя миска-то есть и ложка? А то, я смотрю, пустая пришла… вещи у коменданта оставила?

– Нет, спасибо, и я не голодная. А… а где вы тут спите? – в комнате (или в зале) никаких кроватей или хотя бы нар не наблюдалось, а у стены стопкой лежали какие-то древнего вида матрасы.

– Так на полу. Девушкам, конечно, матрасы натаскали… так, ребята, кто пойдет у историков матрас для Веры воровать?

– Нет, не надо мне матрас ни у кого воровать. И вообще, я только посмотреть зашла.

– А… так ты уже в какой-то коммуне записана? Жалко… то есть хорошо, что записана, а то тут, сама видишь, отнюдь не парадиз. Просто девчонки нашли вроде хозяйку одну, которая комнату готова сдать – но хозяйка говорит, что шестерых надо, а их только пятеро у нас осталось.

– А вы тоже где-то комнату снимать решили?

– Мы-то нет, нам, парням, и тут хорошо. За комнату-то платить всяко надо, а мужчинам еды больше требуется… денег не хватает. Стипендия-то всего семьдесят копеек в день, разве что сразу с голодухи не помереть…

– Это да… Но если вы все равно комнату снимать не собираетесь, то пусть один парень к девушкам жильцом запишется: вам-то всяко не в убыток, а им жилье хозяйка сдаст.

– Нам-то не в убыток… а девчонкам придется по рублю лишнему платить.

– Решаемый вопрос… а где они?

– Да должны уже придти. Просто сегодня-то праздник, они, я слышал, калачей купить и карамелек каких-то: в ГУМе в булочной калачи вообще по гривеннику, но пока туда, пока сюда… думаю, через час придут. Так тебе точно матрас не нужен?

– Нет. Ладно пойду я пока, как-нибудь в другой раз зайду с девушками поговорить.

В четверг на потоке читались лекции, причем те, которые Вера Андреевна всегда считала бесполезной тратой времени: что-то про историю революции, про партию большевиков и про то, как она успешно боролась с разными «течениями». Правда последняя – третья за день – лекция была уже полезной и интересной: все же университет, так что довольно молодой парень очень неплохо прочитал вводную лекцию по физике. Вот только Вера Андреевна, хотя и была химиком, подумала, что материал и она бы смогла получше дать. Хотя все же не получше, а… поновее: ведь многое, что для нее «было всем известно», сейчас еще никто не открыл и не изучил. Ну да ничего, время быстро бежит и наука также быстро вперед движется. А вот если эту науку в правильном направлении слегка так подтолкнуть…

А отсюда, из университета, толкать разные науки может очень неплохо даже получиться. Правда чтобы их толкать, нужно для начала хотя бы дать возможность будущим «толкателям» есть не выкинутые капустные листья и спать не вповалку на полу. Однако, если подумать, то это-то как раз сделать несложно. То есть все-таки сложно, но если этим заняться всерьез…

Вот только всерьеза от девушки, выглядящей как двенадцатилетняя школьница (то есть выглядящая так, как она выглядеть и должна в этом возрасте) никто не ждет и разные «полезные советы» от нее даже слушать не будет. То есть просто «школьницу» слушать никто не будет – однако если применить «административный ресурс»…

И, заходя в подъезд дома, Вера Андреевна решила, что без «ресурса» ей все же не обойтись. А где этот ресурс взять, общество уже давно решило. Просто это общество еще не знало, что ресурс этот будет брать семидесятилетняя старуха двенадцати лет от роду – но когда узнает, то его сопротивление будет абсолютно бесполезно…

Глава 4

С точки зрения Веры Андреевны в Советском Союзе была создана воистину уникальная система: до определенного уровня «дорваться до власти» мог любой человек, пожелавший эту власть получить. То есть на самом деле «до определенного уровня», а дальше это уж как повезет – но это «дальше» и смысла рассматривать, не забравшись по карьерной лестнице на некоторый достаточно высокий этаж, не было. Зато самые первые ступеньки этой лестницы были доступны всем. И она с понедельника занялась прежде всего собственным карьерным ростом. Даже, если окинуть взглядом скорость этого «роста», то карьерным взлетом – и в этом ей очень сильно помог опыт «прежней жизни». Потому что за долгие годы Вера Андреевна твердо уяснило одно: мир меняется, а вот люди – нет.

А занялась она этим в понедельник просто потому, что именно шестого сентября в каждой группе первокурсников состоялись первые комсомольские собрания. На которых, кроме всего прочего, требовалось выбрать и комсоргов групп. Так что после занятий группы разбрелись по небольшим аудиториям, к ним пришли представители комсомольской организации университета – со своими предложениями, составленными на основании анкет первокурсников – и предложили «проголосовать за выбранных комитетом комсомола факультета товарищей». И почти везде комсомольцы просто лениво проголосовали за того, на кого им «указали старшие товарищи» – то есть везде, кроме группы, в которую попала Вера Андреевна.

Когда комитетчик назвал какую-то фамилию, Вера Андреевна поднялась и высказал все, что она об этом думает. То есть далеко не все, но достаточно для того, чтобы «собрание пошло не по плану»:

– А я думаю, что голосовать сейчас – это неправильно. Мы в группе отучились всего три дня, большинство из нас даже по именам одногруппников не запомнило, да и где тут запоминать, у нас именно в группе отдельных семинаров было всего два. Я не сомневаюсь, что кое-кто даже сейчас не уверен, что хотя бы в лицо помнит того, кого вы предлагаете избрать комсоргом. То есть получается, что это вообще не выборы, а профанация какая-то. Я уже не говорю, что и выбора-то комитет комсомола нам не предоставляет.

– Так… а вы можете предложить что-то другое? Мы, по крайней мере, изучили анкеты товарищей…

– А мы-то их не изучили! Но вы полностью правы в одном: если я что-то критикую, то должна предложить альтернативу – и я ее предлагаю. Пусть каждый, кто хочет – или считает себя должным – стать комсоргом, встанет и подробно расскажет, какой у него в этом есть опыт, как он видит работу нашей низовой комсомольской организации на ближайшую перспективу, что лично он собирается сделать для повышения качества работы нашей комсомольской организации. Но – и это я должна особенно подчеркнуть – пусть этот человек не только нас убедит, что он достоин занять этот пост, но и сам в это поверит.

– Что значит «сам поверит»?

– Именно то, что я сказала. Или я по-русски говорю непонятно? Человек, который руководит – а комсорг должен именно руководить своей группой – должен верить в то, чем он занимается. И передавать свою веру, свои убеждения товарищам. Вдохновлять их, при необходимости помощь оказывать в комсомольской работе, определять цели этой работы – и стремиться к тому, чтобы эти цели были достигнуты. Вот вы предлагаете товарища Малкина – кстати, это кто? Пусть товарищ Малкин расскажет нам кто он, чем занимался, как он видит свою работу на посту комсорга, что предлагает сделать и как…

Вообще-то это был, по мнению Веры Андреевны, беспроигрышный ход: в подобных выступлениях огромную роль играет опыт и умения внятно излагать мысли – если эти мысли вообще имеются. И – возможно даже в большей степени – желание эти мысли донести до слушателей. А у предложенного комсомольской организацией парня ни опыта, ни даже желания что-то рассказать не было. Типичный представитель, как подумала Вера Андреевна, «партийных функционеров»: ему сказали «надо» – и он, не задумываясь, ответил «ну да, если это так нужно, то наверное… есть». И в мнении своем укрепилась, когда Иван Малков поднялся, сбивчиво рассказал, что родом он из какого-то небольшого городка, отслужил полтора года в армии, потом два года работал на заводе. А про комсомольскую работу сказал, что «надо повышать успеваемость» и «повышать политграмотность и культурный уровень» – в общем, примерно всё, как и предполагала Вера Андреевна. И она снова высказала то, что по поводу этого выступления думает:

– У меня нет ни малейших сомнений в том, что Иван – человек хороший. Но вот в качестве комсомольского вожака он работать не сможет: и себя измучает, и работу всю завалит. Иван, ты бы еще сказал «и вовремя собирать комсомольские взносы». Вот взносы собирать ты действительно сможешь прекрасно – но разве работа комсорга в этом заключается?

– А в чем? – со слабо прикрытой злобой в голосе спросил представитель комитета факультета.

– Она заключается в работе, причем именно в комсомольской. Комсомольцы должны замечать недостатки и их устранять. Сами не смогут – так должны поднимать на устранение недостатков тех, кто способен в этом помочь. Повышать успеваемость – это вообще не задача комсомола, этим наши преподаватели занимаются. Но есть куча дел, которыми преподаватели заниматься не могут – да и не должны. Один простой пример: наши товарищи – в том числе и некоторые из присутствующих здесь – живут в общежитии. Живут по сорок человек в комнате, спят на полу потому что кроватей нет, питаются неизвестно чем. Я тут заходила в общежитие, так ребята там набрали листьев капустных на помойке у рынка и щи себе варили… Это что?

–Что?

– Это – как раз поле деятельности комсомольской организации. У нас на факультете народу сколько? Только на первом курсе, причем на одном химическом отделении, если мне память не отшибло, почти четыреста человек. И каждый, между прочим, что-то да умеет делать.

Вера Андреевна, сама того не замечая, вышла вперед, поднялась на невысокую кафедру, оглядела товарищей:

– Комсомольская организация должна быть именно организацией, мы должны прежде всего выявить свои ресурсы, возможности, а затем, используя эти ресурсы и возможности, решать задачи, которые мы – подчеркиваю, мы сами – должны себе поставить. И вот начинать нужно именно с этого: с организации и постановки задач. Пока я вообще не вижу, что хоть кто-то собирается этим заниматься, но если мы не будем этим заниматься, то кто? Пушкин будет в общежитии уют создавать?

– Вообще-то это обязанность руководства университета… – негромко, но очень уверенно сказал кто-то.

– А пока руководство не устроит нам рай на земле, мы прекрасно проживем и на помойке…

Эти две позиции ну никак не укладывались в головах студентов одновременно, и в аудитории потихоньку поднимался настоящий гвалт: каждый стремился высказать свое бесценное мнение очень мало пытаясь прислушиваться к оппонентам. Что-то подобное Вера Андреевна наблюдала в школе, когда в седьмых классах она демонстрировала простейшие опыты, при которых реактивы резко меняли цвет: почему-то половина школьников думала, что учительница просто ловко подбросила к пробирку краску, а вторая половина – что первая половина является идиотами, и обе половины старательно убеждали «идеологических противников» в своей правоте. И способ приведения класса к тишине у нее тоже был отработан – так что, на секунду снова почувствовав себя высокой (под сто восемьдесят) и мощной (сильно за сотню килограммов) «химичкой», Вера Андреевна громко произнесла:

– Дети! Ну-ка закончили мне галдеть! Или мне придется…

– Дети? А ты тогда кто? Старуха?

Вера Андреевна знала, что школьники (именно семиклассники) ее иногда за глаза ее старухой и называли, и это ее сильно раздражало. Вот и сейчас, услышав это слово, она не удержалась:

– Ну старуха, ну и что? Зато глаза не ослепли и мозги не заплесневели! Я в общежитие на пять минут зашла и увидела, что так жить нельзя – а даже те, что там уже жил, этого так и не заметили. И это лишь один пример… – и только высказав все это, она сообразила, что со стороны девочки двенадцатилетней все это прозвучало в лучшем случае анекдотично. Однако студенты-то в основном были людьми уже достаточно взрослыми и все же восприняли сказанное как шутку. Но в любом случае гвалт прекратился, а кто-то из студентов примиряющее сказал:

– Старуха, а ты сама-то готова стать комсоргом? Расскажи тогда о себе, а то я только имя твое знаю.

– Комсоргом? Могу. Зовут меня Вера Синицкая, в комсомоле с двадцать второго, работала старшей пионервожатой в школе…

– Но здесь-то не школьники, – отреагировал кто-то с необидным смехом.

– Это да. Но школа была в Хабаровске, а там, если кто не в курсе, половина школьников – это дети каторжан. Не политкаторжан, а просто каторжан: воров, убийц, насильников – и понятия о жизни у них соответствующие были. Но я с ними справлялась, и справлялась видимо неплохо: меня же в награду за эту работу в университет учиться отправили. И с вами справлюсь…

Кто-то их парней тихо захихикал.

– Даже не думай: у меня и наградное оружие есть, и я им очень неплохо умею пользоваться. Причем – Вера Андреевна вспомнила небольшой эпизод военного времени – я даже могу и не стрелять: голову проломить рукояткой и без стрельбы сумею. Причем с пяти метров – наверняка, были прецеденты.

Эпизод на самом деле был более смешным, чем трагичным: она увидела, как в очень шумном цехе какой-то молодой рабочий пытается открыть «неправильный» вентиль. Если бы открыл – установка наверняка взорвалась бы, и Вера Андреевна, понимая, что докричаться до рабочего у нее не получится, просто швырнула в него пистолет – единственное, что подвернулось под руку – в надежде, что тот хотя бы обернется и увидит подаваемые ему знаки. Но она и тогда была женщиной высокой, да и силушку еще не растеряла – в общем, рабочего она просто вырубила, попав рукояткой пистолета в голову. Разбирая этот инцидент директор завода сказал:

– Если бы ты его убила нахрен, то пришлось бы тебе орден давать, а так отделаешься денежной премией в размере месячного оклада.

– А почему за убийство орден?

– Потому что тогда пришлось бы органам объяснять, что ты диверсанта ликвидировала, а сейчас выходит, что ты просто разгильдяя правильно перевоспитала и от смерти наоборот спасла. Тоже дело нужное, но… короче, учись пистолеты лучше кидать! Кстати, а почему не стреляла-то?

– Стрелять? В цехе по производству пороха?

– Два месячных оклада, иди, тренируйся пистолетами швыряться…

Но это было давно и вообще в прошлой жизни, а сейчас…

– А старуха-то дело говорит, давайте ее и выберем, – снова раздался тот же голос.

– Только с одним условием, – Вера Андреевна снова взяла происходящее в свои умелые педагогические руки. – Дел у меня будет много, одной не справиться, поэтому для тех, что попроще – вроде сбора взносов – я предлагаю выбрать мне заместителем Ивана Малкова.

– Принято. Это все?

– И Иван еще верно сказал, что культурный уровень тоже повышать надо, поэтому предлагаю всего лишь подумать, кто из вас может стать культоргом.

– Кем?

– Те, кто нашим культурным уровнем и займется. Будет нас в кино водить на фильмы, в театры, в музеи… Дело на самом деле нужное, но тут необходимо, чтобы человек все же в этой культуре прилично сам разбирался.

– Ну да, в кино билеты достать…

– А с этим как раз тоже комсомол поможет. Тот же кинотрест один-два билета нам не продаст конечно, а вот заявку от комитета комсомола на пару сотен билетов наверняка удовлетворит.

– Ага, как же!

– Еще раз: заявку комитета комсомола университета. А не захочет – придется удовлетворять заявку горкома партии, а это будет гораздо больнее. Но снова повторю: вы уж сами подумайте, с ребятами из других групп обсудите. Тут массовость тоже важна, но без нужных знаний заниматься такой работой просто глупо.

– Сразу видно: старуха, все знает, во всем разбирается – не то что мы, дети несмышленые. Голосуем за нее?

Парень из факультетского комитета, похоже, вообще не слушавший, о чем спорят в группе, решил, что все же и ему нужно поучаствовать:

– Ну, всё обсудили? Ставлю на голосование: кто за то, чтобы выбрать комсоргом группы товарища Старуху?

Громовой хохот всех присутствующих был ему ответом…

У Веры Андреевны не оставалось ни малейших сомнений в том, как ее будут называть в группе в ближайшие несколько лет: за десять без малого лет работы в школе она практически «изнутри» прояснила для себя механизм формирования школьных прозвищ. Не только этот феномен удалось ей изучить, но сейчас она просто смирилась с тем, что изменить была уже не в состоянии. Тем более, что в школе…

В школу Вера Андреевна пришла практически случайно. В далеком (в каком направлении не посмотри) пятьдесят пятом Вера Андреевна, крайне недовольная творившимся в советской химической науке и особенно в промышленности, совершила «акт пассивного протеста»: в свой день рождения она вышла в отставку и отправилась на пенсию – благо, возраст позволял. И несколько лет провела в роли простой домохозяйки, мотаясь с места на место. Мотаться приходилось (как, впрочем, и раньше) из-за специфики работы мужа: он был военпредом, занимался военной приемкой всякой сложной техники еще с довоенного времени – и раз в несколько лет переводился на другой завод. А как раз в пятьдесят пятом он получил «окончательное назначение»…

Хорошее была назначение, и работа мужу очень понравилась. Да и не только работа: весной шестидесятого ему предоставили прекрасную квартиру в новеньком, с иголочки, доме. Причем, несмотря на то, что детей у них с Верой Андреевной не было, квартиру дали трехкомнатную: учли предшествующие заслуги. Но счастье продолжалось недолго, через несколько месяцев муж погиб при аварии на полигоне. И Вера Андреевна осталась одна в большой пустой квартире.

Делать ей вообще ничего не хотелось: так как муж был младше ее на пару лет, она искренне надеялась, что не будет его хоронить – но судьба сложилась иначе. И единственным ее занятием стало сидение на лавочке у подъезда и разглядывание играющих во дворе детей. А детей было много: квартиры в новых домах в основном молодым семьям с детьми и распределялись.

Пожалуй, единственным утешением было то, что сидела Вера Андреевна на лавочке чаще всего не одна: почти всегда рядом сидели молодые мамаши, тоже приглядывающие за детьми, и занятые при этом не столько «игрой в гляделки» (неизвестно каким образом, но в этом небольшом «мамашском» коллективе обязанности по присмотру «самораспределились» и за детьми в каждый отдельный момент наблюдала всегда лишь одна – но постоянно дети были под присмотром какой-то из родительниц) сколько обсуждением разных важных для матерей новостей. И одна такая мать – красивая высокая армянка Ида Самсоновна, работавшая учителем литературы в недавно построенной школе – вслух пожаловалась «на быстрый рост численности детского населения»:

– Это просто проклятие какое-то на школу навели! – шумно поделилась с товарками она, – школе двух лет нет, а уже вторая преподавательница химии в декрет отправляется! А где мы на зиму глядя ей замену найдем?

– А что, в городе разве химиков нет? – одна из соседок решила до конца прояснить вопрос. – Или из декрета они выходить не собираются? Прошлогодняя-то должна была уже выйти.

– Ну конечно! Она и вышла… наверное, вот только где-то в другом месте. В соседнем военном городке столько молодых офицеров – но они, собаки страшные, как семьей обзаведутся, так и переезжают на другое место службы. А если мы заявку в министерство подадим, то до следующего года у нас в школе химика вообще не будет… Кстати, Вера Андреевна, вы же химик по образованию? Не поможете школу учителем не обездолить?

– Ну какой из меня учитель, я давно уже на пенсии.

– И что? Да и пенсия, насколько я знаю, у вас военная, ее, если вы на работу выйдете, не отберут. Ну пожалуйста! Да и вам будет чем заняться: целыми днями здесь на лавке сидеть скучно, а еще и зима на носу – зачем вам бесплатно мерзнуть? А оформим вас на работу временную, хотя бы на полгода, пока мы нового учителя ждем.

Василий Матвеевич – директор школы и бывший фронтовик – когда Ида Самсоновна привела к нему соседку – задал единственный вопрос:

– А у вас хоть какой-то опыт педагогический есть? Я не для того спрашиваю, чтобы найти причину вам отказать, я вас в любом случае на работу приму. Но вот обоснование для РОНО мне все же писать придется, и хочется, чтобы им и возразить было нечего.

– Небольшой есть, я в Воткинске детишек в ФЗУ немного обучала, месяцев пять.

– В Воткинске?

– Да, в ФЗУ порохового завода, в сорок втором. И полный учебный год работала инструктором по химии в колонии для малолетних преступников под Омском.

– В колонии химию преподавали?

– Колония общего режима, там по хулиганке детишки сидели, в основном за кражу еды. И детишки эти взрыватели ракет для «Катюш» собирали…

– Спасибо, этого достаточно. Заполняйте анкету… Ида… Самсоновна, помогите Вере Андреевне с мелкими буквами разобраться…

В школе работать ей понравилось – да и в школе ее методы преподавания очень понравились – так что когда весной Василий Матвеевич предложил ей переоформиться на постоянную должность, она согласилась. А потом все как-то пошло по накатанной – и почти десять лет она вкладывала детям (не своим) в головы основы химической науки. Неплохо так вкладывала, в каждом выпуске в химические ВУЗы по несколько выпускников поступали. И в том числе и поэтому Вера Андреевна работы в комсомоле не боялась. А как ее будут при этом называть – да какая разница?

Однако прозвище пока было лишь «бесплатным бонусом» к покорению первой ступеньки карьерной лестницы, а преодолеть таких ступенек предстояло еще немало. Впрочем, подъем на вторую долго ждать себя не заставил: на состоявшемся в четверг общем собрании «актива потока», где, среди всего прочего, нужно было «избрать» и представителя первого курса уже в комитете комсомола факультета, Иван Малков выступил первым – и последним:

– Я тут это… вот что предложить хотел. Я со многими комсомольцами поговорил, и не только из нашей группы. И я это… вот что сказать-то хочу…

– Ну так говори, если хочешь – не выдержал секретарь комитета комсомола, для которого любое такое собрание было изрядной мукой: он недавно женился и предпочитал проводить время не на заседаниях в университете, а дома с молодой женой.

– Ну так я и говорю. В комитет нужно Старуху выбрать: она из всех одна про настоящую комсомольскую работу думать умеет. А еще умеет заставлять других работу работать, причем… нет, не заставлять насильно, а объяснять так, что все сами понимают, что работать нужно. И в учебе может помочь.

– Ну хорошо, выберем мы эту вашу Старуху. А кто в группе комсоргом будет?

– А пусть она и остается комсоргом. Я, как ее заместитель, взносы соберу, что она скажет сделать – сделаю. Просто она знает, что и когда делать-то надо…

– Мы тебя выслушали. Кто хочет предложить другую кандидатуру или возразить против… надо же фамилию такую носить!

– Это не фамилия, – рассмеялась Вера Андреевна, – это титул.

– Как – титул? – удивился секретарь.

– Вот так. Есть графья разные, бароны и князья. А у меня титул куда как выше будет: старуха. Звучит?

– А… понятно, – секретарь очень внимательно оглядел двенадцатилетнюю (о чем он, конечно, не догадывался) девочку, хмыкнул:

– Раз других предложений нет, предлагаю голосовать за Старуху. Так, вижу что единогласно… А ты, Старуха… извини, а на самом-то дела как тебя зовут?

– Вера Синицкая я.

– Запомню, нам еще вместе работать и работать. Значит так, собрание предлагаю считать закрытым, а ты, Старуха, завтра в пять в партком приходи, там займемся распределением обязанностей среди членов комитета…

Две недели ничего выдающегося не случалось, а вот двадцать третьего сентября Веру Андреевну (точнее, все же Старуху) вызвали в партком. По очень интересному поводу:

– Послушай, Старуха, – начал было секретарь парткома, усадив девочку в кресло, стоящее напротив его стола, – тут вот какой вопрос. Я случайно по коридору проходил когда у вас в группе выборы были, гвалт страшный услышал, остановился, послушал по какому поводу молодые комсомольцы орут. Услышал кое-что непонятное… В общем, мы послали запрос в Дальневосточный обком, а ответ пришел почему-то из Хабаровского ОГПУ. Интересный такой ответ: «комсомолка Синицкая В.А. награждена наградным оружием модели браунинг с номером… неважно… с правом постоянного ношения за уничтожение банды диверсантов». Вот гляжу я на тебя… ты в одиночку что ли банду уничтожила?

Да, подумала Вера Андреевна, у этой Варвары Синицкой жизни было насыщенной… жалко девчонку – но ведь не было возможности ее спасти! Не было… но отвечать-то на прямой вопрос что-то надо.

– Да разве это банда была? Так, бандочка… – Вера Андреевна показала пальцами, раздвинув их на пару сантиметров – и напряжено думая, как из этой ситуации выкрутиться.

– Но ты, такая… маленькая, и одна…

– Хотите послушать высокохудожественное вранье?

– Нет, вранье слушать не хочу.

– Тогда и вопросов не задавайте. Вам ответ пришел из ОГПУ, и они сообщили всё, что вам знать положено. Секретарю парткома знать положено, а всем прочим, кстати, уже не положено. И мне рассказывать об этом не положено.

– Понятно… но ты, наверное, стреляешь хорошо? Тут через неделю соревнования среди институтов, нам бы хоть кого на соревнования выставить – а из винтовки стрелять, да так чтобы в цель попадать, и нет никого.

– Из винтовки? Поди еще из трехлинейки?

– Ну да…

– А вы, товарищ парторг, на меня внимательно посмотрите: меня же отдачей из Мосинки вообще снесет! Если, скажем, Арисаку найдете…

– Арисаки не допускаются.

– Значит и я не допускаюсь. Еще вопросы есть?

– Вот уж действительно… старуха, причем вредная старуха. А вопрос есть, даже два. Первый – как смотришь на то, чтобы в комитете комсомола университета поработать? Ребята говорят, что ты много чего полезного уже предложить успела. И второй: в партию вступить не хочешь?

– Сначала отвечу на второй вопрос: его не мне задавать надо, а Хабаровскому ОГПУ. Но задавать его им не советую: там народ суровый, если просто матом ответят, то можете считать, что легко отделались. А на первый – не против. С одним условием: чтобы общественная работа учебе не мешала. В смысле, никаких собраний и мероприятий в учебное время, никаких командировок на разные конференции. Над чем здесь поработать нужно, я уже вижу и работать готова. Но – исключительно внутри университета.

– А… а почему исключительно внутри?

– Потому что я студентка и понимаю, что на самом деле именно студентам нужно из того, что государство пока нам дать не может но мы и сами себе помочь в состоянии. А вот о том, что творится вне стен университета, я и понятия не имею. Вне этих стен – Москва, а я с Дальнего Востока, здесь я даже улицы переходить – и то опасаюсь. Вот пообвыкну, освоюсь… годика через два можно будет о расширении сферы деятельности и подумать.

– Хм… ты там, в Хабаровске, что ли агитатором была? Складно очень говоришь, все по полочкам раскладываешь буквально в двух словах.

– Пионервожатой я была. В Хабаровске.

– Ну да, эту часть на вашем собрании я уже слышал. Ладно, кооптируем тебя в комитет университета, приходи на заседание… да не дергайся, завтра в шесть вечера. Договорились?

Глава 5

Партком МГУ на Старуху внимание обратил вовсе не из-за забавного прозвища, дело было совсем в другом. Причем «в другом», чему партийные руководители найти объяснения не могли. В двадцать шестом на физико-математический факультет поступило на обучение чуть меньше шестисот человек, из которых около двухсот на химическое отделение. Это было заметно меньше, чем в предыдущие годы – однако пятьсот рублей, требуемые в качестве годовой платы за обучение число соискателей научных знаний подкосило более чем изрядно. Однако те, у кого деньги были, являлись главным образом «представителями класса угнетателей» во первых, а во-вторых студенты «из бывших» вообще резко отрицательно относились к правящему режиму – и поэтому на две сотни первокурсников-химиков набралось всего лишь менее полусотни комсомольцев. Впрочем, это и ко всему университету относилось, численность комсомольцев среди студентов едва достигала двадцати процентов (а коммунистов, например, было еще около восьми процентов), так что с «политработой» в университете дела шли довольно неважно. То есть неважно шли пока в комитет комсомола химического отделения физико-математического факультета не избрали Старуху. А вот когда за работу в комитете принялась Старуха, ситуация стала меняться буквально на глазах. За неполных две недели численность комсомольцев в отделении (правда, только среди первокурсников) выросла втрое, да и на старших курсах число их заметно прибавилось…

На собрании, когда шло распределение обязанностей, Вера предложила как раз поручить ей агитационную работу среди «беспартийной молодежи»:

– Я эту работу уже знаю, у меня матерые уголовники в комсомол трусцой бежали записываться, а тут вообще люди культурные. А все прочие дела – мне все же время нужно, чтобы с работой ознакомиться, опять же понять кто у нас в комитете чем вообще занимается и зачем это нужно. Так что, думаю, мне именно эту работу и поручить необходимо.

– Ну давай, попробуй пока так… посмотрим, как ты с не уголовниками работать сможешь…

А в субботу после занятий Вера снова появилась в общежитии, причем с большой сумкой. Зашла в «свою» комнату – которая почти не изменилась, разве что народу в ней уже было побольше. Гораздо побольше: в воскресенье с утра студентов призывали на заготовку дров и народ как-то старался подготовиться.

– Здравствуйте, товарищи! Я, если кто не знает, Вера Синицкая, из комитета комсомола химического отделения. И, между прочим, ваша соседка по комнате, вот и Слава подтвердит.

– Подтверждаю, заходи, соседка. Что, не получилось у тебя с жильем?

– Получилось, но я не по этому вопросу. Слав, я тут пожрать кое-чего принесла, пока я говорить буду, ты подели еду с народом по-братски. А остальных я попрошу меня пять минут послушать…

– Вер, тут котлеты какие-то…

– Дальше покопайся, там еще и картошка жареная.

– А откуда мясо-то?

– Украла. Иду, гляжу – корова на дороге валяется…

– Дохлая?

– Кому нужна дохлая корова? Живая, конечно.

– А почему тогда валяется?

– Долго шла, устала, решила прилечь отдохнуть. И валяется эта корова – а вокруг никого. Так что я огляделась, корову тихонечко так в котомку положила и не спеша так, как будто ничего и не было, дальше пошла. Домой пришла, корову забила, из шкуры пальто кожаное сшила, кости волкам скормила – а мясо перемолола и котлет нажарила. Дальше рассказывать?

– А как ты корову в котомку… нет, дальше не надо. Спасибо за прокорм, а ты пришла-то зачем? Только чтобы угостить нас?

– Я же сказала: я член комитета комсомола. С физического факультета. Тут комсомольцы есть?

– Ну я комсомолец, – ответил Слава. Еще Василий, но его сейчас нет.

– Нет – и не надо. А коммунисты есть?

– Коммунистов точно нет, а что?

– Это хорошо, мне как раз некомсомольцы и некоммунисты нужны. Котлеты разобрали, картошки все себе положили? Садитесь в кружок и слушайте страшную сказку.

–А сказка твоя очень страшная? Я на предмет, может сначала все съесть чтобы во время твоего рассказа не подавиться?

– Очень страшная, страшнее даже чем я, когда в зеркало смотрюсь. Но сначала ответьте мне на такой вопрос: вы учиться-то хотите?

– А ты как думаешь? Стали бы мы в этом… то есть здесь мучиться, если бы не хотели…

– Я так и подумала. А вот теперь слушайте очень страшную сказку.

– Ну давай, рассказывай.

– Значит так: жила-была девочка, и была эта девочка ну уж очень страшная. Такая страшная, что все ее называли старухой. И вот решила эта девочка стать владычицей мира, а для начала избралась в комитет комсомола. И там, в комитете, узрела она страшную руководящую директиву. А в директиве написано «безобразие, что в университете комсомольцев только двадцать процентов, повелеваем до конца учебного года довести численность комсомольцев до восьмидесяти процентов». А директива та была вообще волшебная, и когда страшная девочка спросила у страшной директивы, а куда девать некомсомольцев, директива ответила страшным голосом: «расстреляй их всем к хренам собачьим, или просто отчисли за что-нибудь». И тут же появился в конце директивы страшный список поводов для отчисления на восьми страницах…

– Это как?

– Это сказка, и она уже закончилась. Но в каждой сказке есть мораль, и она очень проста, только вот понять ее недалеким умам непросто – так что я мораль эту расшифрую. Какой-то специально комсомольской работы для студентов в университете нет, а не особая – зато главная – это учиться хорошо, но вы и так этим занимаетесь. Взносы с ваших стипендий по гривеннику в месяц вас уж точно не разорят, а большего я с вас и требовать не вправе. Попросить – могу, но народ чаще ко мне с просьбами о помощи приходит. И я помогаю – как вам сейчас. И тем, кто захочет от меня помощь получить, например, в университете учебу продолжить, я тоже помогу – но для начала все же попрошу и мне помочь – но у вас это час времени займет аж до Нового года. А чтобы надолго вас не задерживать, сообщаю: образец заявления о приеме в комсомол я вам оставлю, характеристику каждому заявителю напишу такую, что каждого хоть сейчас орденом награждать. Рекомендацию еще и Слава подпишет, и Ваня Малков. Вы его не знаете, но это неважно, важно что я его знаю. Все мои крестники будут в моей комсомольской группе, раз в месяц-два будем собрания комсомольские проводить… такие же как сегодня.

– С котлетками?

– И с жареной картошкой.

– Вер, а ты… ты мясо специально для нас купила? На какие деньги-то?

– Ну ты и глуп: ясно же, что взносы комсомольские украла. Шучу, меня, между прочим, Дальневосточный обком финансирует. Немного, но на пару раз вкусно поесть хватит, а дальше вы и сами денег заработать сможете чтобы хоть каждый день так кормиться. И я уже знаю, где и как это проделать…

– Расскажи и нам.

– Я знаю, как это проделать после того, как на факультете комсомольцев будет больше половины от общей численности студентов, а пока для вас это знание смысла не имеет. Поэтому нынешние котлетки считайте моей инвестицией в светлое и сытое будущее факультета. А самые неленивые сейчас со мной пойдут, у меня еще мешок яблок для вас припасен, но я, хотя страшная и страшно сильная, нести его поленилась, хотя тут и недалеко. Эй, вы хоть сумки-то какие захватите!

Среди первокурсников отделения подобные беседы Вера провела «в индивидуальном порядке» и без «пищевого подкрепления» – но результат проявился очень быстро. Так что к моменту, когда Старуху вызвали в партком, среди первокурсников-химиков комсомольцев стало почти на сотню больше, а всего на факультете их число приросло уже почти на три сотни человек. И каждому Вера давала действительно небольшое и очень несложное задание – а в результате, получив приглашение в комитет комсомола университета, она имела на руках очень интересные «досье» практически на всех студентов факультета…

На самом деле Вера для прокорма студентов в заначку не залезала – у нее получилось найти простой способ заработка. Для химика простой: фотографы, хотя в нынешние времена все и были «вынужденными» химиками, навыками обладали узкоспециализированными – и тот же бромид калия правильно изготовить у них практически ни у кого не получалось. А сырье для его изготовления было вполне доступно: калийную щелочь и бромную воду свободно продавали в двух магазинах «Химтреста», а аммиак (в виде нашатырного спирта) вообще почти в каждой аптеке имелся. А так как фотопластины фотографы были вынуждены самостоятельно делать в более чем кустарных условиях, брака у них получалось много – и противовуалевый препарат получил большую популярность. Ну а верная стратегия маркетинга – Вера лично и буквально «из-под полы» разносила химикат по фотографиям – не вызывала быстрого появление конкурентов. Цены у нее были «умеренными», сбыт – устойчивым… Правда Дора Васильевна периодически в состоянии, близком к панике вопрошала, а что будет, если нижний жилец унюхает «химические ароматы» – но тот вроде особых претензий не высказывал, да и воняло-то не очень сильно, к тому же Вера старалась «химичить» днем, в обед – когда соседа дома не было…

А еще ей приходилось прилично «химичить» в университете. Потому что учебная программа была очень, по ее мнению, странная: лекций почти не было, а в основном проводились «практические занятия» – то есть некий гибрид семинаров и лабораторок. И это давало студентам неплохие практические навыки работы в лабораториях – а вот настоящих знаний, по убеждениию Веры Андреевны, это студентам не прибавляло вообще никак.

Но Старухе такой подход обеспечил быстро растущий авторитет – просто потому, что народ сейчас в массе своей к знаниям действительно стремился. А так как студентам вполне разрешалось самостоятельно заниматься в пустеющих вечерами аудиториях, она предложила «самостоятельно читать себе недостающие лекции». То есть, как решило большинство первокурсников, кто-то будет отдельно глубоко изучать какую-то тему, а потом делиться почерпнутым из книг знанием с товарищами – но очень скоро все свелось к тому, что вечерами лекции всему потоку читала только Старуха. При необходимости прямо в аудитории «иллюстрируя» излагаемые материалы демонстрацией отдельных химических опытов.

Последнее тоже не воспрещалось, студентам-химикам разрешалось «в свободное время» и в лабораториях поработать – правда, под присмотром штатных лаборантов. Но Елена Васильевна – та самая лаборантка, которая «зачисляла» Веру в университет – уже через несколько занятий позволила девочке работать там полностью самостоятельно, поскольку лично убедилась, что та «все хорошо знает и умеет». Даже ключ ей от большой лаборатории (в нарушение всех правил) сделала.

Студенты – даже «домашние» – на лекции ходили с удовольствием. В том числе и потому, что на перемене можно было и неплохо подкрепиться, причем на самом деле «за копейки». Магазинчик, где Вера когда-то закупилась разными вкусностями, был небольшим, покупатели туда заходили только из соседних домов – поэтому и оборот (а, следовательно, и доход продавца) был весьма скромным. И девочка предложила владельцу небольшой, но устойчивый дополнительный заработок. Так что каждый вечер Евдоким Герасимович (тот самый торговец) притаскивал в университет несколько больших котлов с едой, которые затаскивать в аудиторию ему помогали студенты: все же на почти сотню голодных ртов еды требовалось немало. Хотя еда была простой и незатейливой, но всем она очень нравилась – ну а то, что здоровенную миску можно было получить всего за гривенник…

Вера с большим удивлением узнала, что картошка почему-то особым спросом у народа не пользовалась, хотя было ее на рынке очень много, да и стоила она копейки. Точнее, полтинник за пуд, а топленое говяжье сало – меньше рубля за килограмм. Так что по утрам и в обеденный перерыв несколько заранее выбранных парней быстренько бежали в магазинчик, чистили там ведер пять картошки – а все остальное делала жена Евдокима Герасимовича. То есть просто ставила эту картошку вариться, а по готовности толкла ее, добавляя то самое говяжье сало и – в каждый ведерный котел отдельно – по дюжине яиц, ну а вечером готовый продукт уже ждал жадных до знаний (и вкусной еды) студентов. Чтобы торговцу разрешили снабжать студентов едой, Вера как раз «административный ресурс» члена комитета комсомола и использовала на полную катушку. А спустя всего лишь неделю посте начала этой практики Вера с некоторым удивлением обнаружила, что собираемых ею со студентов «коммунальных взносов» стало гораздо больше, а число слушателей уже заметно превысило количество первокурсников на факультете. Ну а когда к ней подошли уже несколько аспирантов, лаборантов и преподавателей я просьбами принять их в коммуну…

Фокус, с помощью которого Вера обошла некоторые советские законы, был прост и незатейлив: официально лавочник просто продавал студенческой коммуне картошку и сало с яйцами, по обычной цене продавал. А уж что делала с закупленными товарами коммуна – его вообще не интересовало. Правда, супруга его тоже была членом коммуны «Сытый студент», а уж как эти студенты (и примкнувшие к ним товарищи) распределяют внутри себя «членские взносы», налоговую инспекцию вообще не могло интересовать. То есть интересовало, но университетские комсомольцы (с привлечением парторганизации города) налоговикам быстро объяснили, что студенческие копейки им считать не стоит. И это было очень важно: налоги на любую частную точку общепита были такими, что цена паршивой каши какой-нибудь могла поспорить с фуагра в парижском ресторане – и в коммуне удавалось цены удерживать на исключительно низком уровне. А очень немногим товарищам, возмутившимся тем фактом, что «какой-то нэпман на рабочем классе наживается», другие товарищи мягко указывали на некоторую неуместность подобных высказываний. Вплоть до высылки в отдаленные районы указывали: тут уж Вера вовсю пользовалась своим старым преподавательским опытом, вкладывая в головы партийных руководителей «ценные знания» о высказываниях того же Владимира Ильича по этому поводу…

Но все же больше Вера занималась учебой, и то, что Лена ей ключ от лаборатории дала, оказалось более чем кстати…

Всем людям – в том числе и двенадцатилетним девочкам – свойственно расти. А девочки (как, впрочем, и мальчики) при этом еще и взрослеют. И взросление девочек приводит на определенном этапе к очень определенным последствиям.

Вера, когда почувствовала знакомую (но уже прилично подзабытую) тяжесть в животе, поначалу даже расстроилась, сообразив, что нынешние аптеки ее в этом плане порадовать не могут. То есть могут, но не совсем порадовать: нынешние цены на различные «перевязочные средства» кроме уныния могли вызвать разве что ужас и возмущение.

Впрочем, первую – и все же слабую – «атаку» она перенесла без существенного ущерба, а когда «борьба с природой» завершилась хоть и временной, но победой, Вера внезапно вспомнила одно слово. Вначале было слово, и слово это был «полиакрилат калия» – вот только откуда это слово возникло у Веры в голове, она так и не поняла. Однако это было уже не важно – и Вера, отменив несколько вечерних лекций, заперлась на пару дней в лаборатории. Точнее, на пару ночей и одно воскресенье. И утром в понедельник пришедшая на работу Лена увидела спящую у вытяжки Веру, а возле нее на столе – химический стакан с каким-то белым порошком и были разбросаны большие клочья ваты. Еще в лаборатории попахивало какой-то странной «химией», но уточнить, почему девочка произвела такой бардак, Лене не удалось: в лабораторию вошел Николай Дмитриевич – сразу после того, как разбуженная Леной Вера продрала глаза.

– Так… Вера Андреевна, если я не ошибаюсь? Слышал я, что Лена вам без разрешения ключ от лаборатории выдала – но слышал и о лекциях, какие вы студентам по вечерам давали, и почему на нарушение решил глаза закрыть. Но, вероятно, зря… вы что тут натворили? Сейчас через десять минут занятия начинаются, а у вас в лаборатории как будто Мамай прошел. И как вы это объясните?

– Я сейчас за пять минут порядок наведу, ничего с занятиями не случится. А объяснить – просто: я тут одну очень полезную вещь схимичила.

– И какую же?

– Называется вещь «полиакрилат калия».

– И чем же этот полиакрилат так полезен? Я, конечно, помню, что у вас какие-то идеи по поводу акриловой кислоты были…

– А теперь часть из них воплотилась. Смотрите, видите кусок ваты на столе?

– Мусор этот?

– Пусть будет мусор. Но с этим мусором я вам покажу презабавнейший фокус. Вот, набираю стакан воды… набрала. Вот этот стакан не спеша выливаю на эту ватку… вылила. А теперь попробуйте из ватки выжать воду.

– То есть?

– То есть возьмите ватку в руку и крепко ее сожмите.

– Хм… очень интересно. А вода-то куда делась?

– Да никуда она не делась, вся в этой ватке и осталась. То есть не совсем в ватке: я в эту ватку запихала примерно один грамм полиакрилата – и этот грамм способен впитать уже поллитра воды.

– Это как?

– Это очень просто. Этот полиакрилат по структуре… как бы объяснить-то понагляднее… он как рыба фугу японская, которую каждый самурай должен хотя бы раз в жизни попробовать. Но не суть, суть в том, что рыба умеет раздуваться в шар, потому что у нее скелет не как у селедки, а раздвижной… может, в зоологическом музее скелет есть? Ладно, по другому попробую. Полиакрилат – это такая пространственная структура, у которой внутренняя поверхность молекулярной цепи очень гидрофильная, и она притягивает воду, при этом не химически, а чисто физически – и ее удерживает внутри потолстевшей молекулярной цепочки. Удерживает настолько крепко, что руками – и даже чем-то более тяжелым и сильным – воду изнутри молекул выжать невозможно. А от испарения вода прикрыта как раз полимером, который сам по себе воду пропускает довольно плохо, поэтому испаряется захваченная полимером вода исключительно медленно. То есть если вода попадет в полиакрилат, то она там и останется…

– Зачем?

– А затем. Коэффициент инспирации у пшеницы составляет пятьсот…

– Коэффициент чего?

– Это сколько единиц воды растение должно испарить чтобы получилась единица зерна. Так вот, чтобы собрать в степи десять центнеров пшеницы, пшеница должна испарить уже пятьсот тонн воды! А метровый слой почвы может весной накопить хорошо если сотню тонн на гектар. Понятно, потом еще и дождики льют – но весной-то после таяния снега с этого гектара тонн двести воды просто стекают! А если в земличку осенью добавить этот самый полиакрилат, примерно по полкило на квадратный метр, то этот квадратный метр легко впитает уже четверть тонны воды, что в пересчете на гектар составит… в общем, хватит пшенице на выращивание пятидесяти центнеров с гектара. А если учесть, что поликакрилат даже из влажного воздуха воду вытягивает… Но вот корни растений воду вытягивают куда как сильнее человеческого кулака, и даже сильнее, чем ее удерживает макромолекула полиакрилата – так что пойманная им вода вся пойдет на рост столь нужного стране зерна.

– Интересно… а во что такое поле обойдется?

– Одной заправки поля хватит примерно на пять лет работы, потом корни растений из него калий вытащат и акриловую кислоту разложат на воду и воздух. А если полиакрилат производить на большом заводе, то цена окажется вполне приемлемой, я думаю, заправка им поля за год окупится за счет прироста урожая.

– Да… – химик еще раз попытался выжать воду из куска ваты, – вы, похоже, открыли… придумали очень интересное вещество, даже, пожалуй, новый класс веществ. А такое на приличную научную работу тянет, даже на диссертацию минимум кандидатскую… У вас процесс получения расписан? Дайте-ка мне глянуть.

– Не дам. Потому что еще не расписан. Мне, думаю, где-то неделю на описание понадобится или больше. Так что придется вам подождать.

– Теперь я понял, почему парторг вас называет вредной старухой! – развеселился профессор. – То есть понял почему вредной, а вот насчет старухи все же не совсем понятно.

– Николай Дмитриевич, Николай Дмитриевич! Ну что же непонятного-то! На меня просто внимательно посмотреть нужно – и сразу становится ясно, что я на всем факультете самая старая.

– Ну да, как это я сразу-то не сообразил? – откровенно заржал уже профессор Зелинский. – ладно… порядок навели – и можете быть свободны. Только вы, вредная старуха, а вы, Лена, мне сейчас поможете семинар вести. Проводите старушку с глаз моих долой, мне к приходу студентов в себя придти все же надо…

Выйдя в коридор, Лена обеспокоенно спросила:

– Вера, а ты часом не заболела? Я имею в виду головой… не спятила? Я понимаю: что-то новое придумала, для полей полезное – но сейчас-то зима на дворе, в поля эту штуку никто не понесет! Можно же было не спеша, днем… а сейчас на тебя смотреть страшно.

– Лен, откровенно говоря, плевать мне на поля. То есть не то чтобы совсем плевать, но про них я Николаю Дмитриевичу все же наплела слегка.

– Что, в поля не подходит? А зачем тогда врала? Ведь когда обман откроется…

– Это не я сонная, а ты после воскресенья немножко тупая. У меня без полей есть где много влаги впитывать и наружу ее не выпускать. И у тебя, кстати, тоже: я же не просто так полимер в ватные пластины закатывала.

– Ой, а действительно… Ну ты и гений! А потом как ее чистить, как сушить?

– Никак. Выкидывать. Я же Зелинскому честно сказала: у полимера цена такая получится, что им поля засыпать – и то выгодно будет.

– Слушай, а ты мне такие же сделать сможешь?

– Только ты мне поможешь. Полимера я сделала грамм пятьдесят, на полсотни подкладок хватит – но в вату крошки запихивать довольно утомительно. Но это пока, а потом что-то малосерийного производства в лаборатории наладим. Хотя… Тут еще подумать нужно, кое-что просчитать внимательно. А сейчас скажи мне вот что: у нас в лаборатории титановые белила сухие есть?

– Нет, зачем они нам? Разве что в хозотделе спросить… А сколько тебе нужно?

– Пока еще не знаю… Зелинскому про белила не говори!

Глава 6

Профессор Зелинский, которому Вера все же отсыпала с чайную ложку «вещества», с большим интересом поэкспериментировал с кристалликами – и его очень сильно удивило, насколько эти «песчинки» увеличивались о объеме при впитывании воды. А вот химические свойства при этой вроде бы не изменялись – по крайней мере кислотность точно не менялась, а вода, вроде бы «плотно закупоренная» в большой прозрачной «ягодке», тем не менее все так же растворяла соль: это было хорошо видно при «растворении» солей окрашенных. И особенно сильно его изумило то, что если в кучку бесцветных «ягодок» кинуть одну окрашенную, а затем емкость с ними перемешать, то и все ранее бесцветные «капельки» очень быстро становились равномерно окрашенными – разве что самую малость медленнее, чем если бы он капнул раствор такой соли в простую воду.

Решив, что та, кто эту «сущность» придумала, сможет и какие-то пояснения по поводу удивительного поведения захваченной кристалликами воды дать, Николай Дмитриевич, закончив развлекаться с новым веществом, пошел в сторону аудитории, где эта девица «читала лекции». И, остановившись у приоткрытой двери, он с некоторым удивлением обнаружил, что та именно лекции и читала! То есть раньше-то он думал, что она просто организовала юных студентов для совместного обсуждения непонятных вопросов – а теперь со все возрастающим удивлением смотрел на творящееся в аудитории, и происходящее там у него в голове вообще никак не укладывалось:

– Так, переходим к следующей теме, – спокойно, громко и очень уверенно вещала стоящая на кафедре маленькая девочка. Именно девочка: Николай Дмитриевич отсюда, из дальней двери аудитории – то есть с относительно большого расстояния – никак не мог воспринять ее как уже взрослого человека.

– Итак, переходим, а кто из вас помнить, что там, собственно мы изучать-то должны?

– Старуха, в том расписании, что ты нам дала, написано «число… Авогарды?», иностранец он, что ли?

– И эти люди пришли учиться на физмат! Стыдно, товарищи, не знать, кто такой Лоренцо Романо Амедео Карло Авогадро, граф Кваренья и Черрето, просто позор какой-то! Авогадро – это великий итальянский физик… да не дергайтесь, он помер семьдесят лет как, и к угнетающим классам не относится. А ты, Васин, что, не прочитал в учебнике что я велела?

– Некогда было… я ночью вагоны разгружать ходил.

– Это не оправдание, так что иди встань в угол на пять минут и подумай о свеем поведении.

– Так все углы уже заняты!

– Тогда тебе назначается отложенный штраф: когда какой-то угол освободится, пойдешь и постоишь. А теперь про число Авогадро. Это число определяет сколько атомов любого вещества содержится в одном моле. А запомнить его очень просто: в Англии, да и в Америке вроде тоже, двадцать третьего октября празднуется День Крота, химиками празднуется, особенно студентами-химиками. И празднуется он с шести часов двух минут утра до шести часов и двух минут вечера.

– А причем здесь кроты?

– Я же сказала, что запомнить просто: по-английски крот – это mole, читается «мол», точно так же, как и химическая единица, – девочка написала слово на доске. – А еще дикие британцы, записывая дату, сначала пишут номер месяца, и только потом номер дня. Получается вот так: 6.02 10-23. То есть как раз число Авогадро: шесть и две сотых на десять в двадцать третьей степени. Я, конечно, эти атомы лично не пересчитывала, но предполагаю, что немец Оствальд, который, собственно, моль и придумал, считать все же умел. Теперь перейдем собственно к молю: Отсвальд – девочка хлопнула рукой по одной из лежащих на кафедре книжек – предложил считать эквивалентную массу относительно массы атома кислорода. Глупость, конечно, правильнее было бы считать ее относительно массы углерода-двенадцать, но пока и так сойдет. Так вот, зачем вообще нужен моль: эта единица позволяет для химической реакции подобрать реактивы так, чтобы использовать нужные количества вешеств, атомы поштучно не пересчитывая, а просто их взвешивая, ведь в одном моле любого вещества количество этих атомов одинаковое. То есть в двенадцати граммах углерода атомов столько же, сколько в грамме водорода – а, согласитесь, взвешивать химикаты куда как проще, чем атомы считать. Так, Васин, угол освободился, давай, иди думать…

– Иду уже… а почему ты говоришь, что лучше использовать углерод, да не любой, а именно углерод-двенадцать? Он чем от обычного-то отличается?

– Так, в угол не иди, я вижу, что думать ты все же не разучился. Каждый химический элемент состоит из кучи почти одинаковых атомов, но атомы только почти одинаковые, а на самом деле там присутствуют разные изотопы с совершенно различной атомной массой. Но в углероде изотоп с атомным весом двенадцать преобладает, а так как этот углерод сам по себе легче кислорода, извлечь из кучи именно этот изотоп довольно просто, поскольку разница в массе большая, процентов почти десять. Но вы это пока не запоминайте, вам это не нужно, а про углерод я сама для себя придумала, чтобы проще считать было. И с ним дефект массы тоже проще определять… тьфу на вас, с мысли сбили. Итак, в одном моде любого вещества содержится одинаковое количество атомов, поэтому расчеты химических реакций получаются гораздо проще. Рассмотрим это на следующих примерах…

Движимый любопытством Николай Дмитриевич тихо зашел в аудиторию – а девочка, его увидев, просто махнула рукой – примерно так же как и большинство преподавателей опаздывающим на занятия студентам, и профессор просто присел за задней партой. И остаток лекции прослушал с удовольствием: девочка, конечно, ничего особо нового не сказала, но практически по каждому важному пункту в изложении материала приводила легко запоминающиеся примеры – причем часто собственно к химии не относящиеся. А когда лекция закончилась, он все же подошел к вере с несколькими вопросами. Но уже совсем даже не про полиакрилат калия:

– Интересно вы лекции читаете, надо бы и нашим преподавателям вашу манеру изложения принять: вы, вроде и не о химии примеры даете, но ведь студенты наверняка все запомнят! Я, например, про день крота раньше и не слышал, да и значения числа Авогадро… я его и не знал даже – а теперь, думаю, до конца жизни его без запинки воспроизведу, даже спросонок.

– А детям по-другому то и рассказывать бесполезно, они запоминают лишь что-то необычное. Я и сама раньше про этот праздник не знала… просто прочитала где-то. И, хотя это может быть вообще выдумка какого-то товарища, запоминается легко. Но – и тут это главное – само число никому, по большому счету, и знать не надо, однако сегодня почти все слушатели наверняка поняли, что такое моль и как этими величинами пользоваться при планировании химических опытов.

– Это верно… но забавно, что вы своих слушателей детьми называете, словно вы и на самом деле древняя старуха.

– Привычка, я же пионервожатой была.

– И в угол их по привычке же отправляете?

– Ну… один раз по привычке сказала, а теперь это элемент шоу.

– Чего?

– Шоу, спектакля. Лекция должна быть интересной, а для этого из нее лучше всего именно такое театрализованное представление и устроить. Веселое, ведь для студентов-то этих очень забавно выглядит когда я их, как детей малых, в угол отправляю. Элемент легкой комедии – но очень помогает всем расслабиться. Обратили внимание – они не стесняются мне вопросы задавать если что-то не поняли? Потому что даже очень серьезные вопросы они рассматривают как развлечение – а развлечься-то кто не любит?

– Тоже верно… а пришел-то я зачем. Вы рыбу какую-то упоминали, фугу, которую каждый самурай съесть должен – но я с нашими зоологами говорил и никто о ней не слышал.

– Тоже понятно: фугу – это не название рыбы, а название блюда из нее. А рыба называется, если не ошибаюсь, иглобрюх. Смертельно ядовитая такая рыба.

– А почему тогда самураи ее есть должны?

– Чтобы доказать, что они смерти не боятся. Рыба-то не вся ядовитая, яд содержится только в печени, икре и молоках. Так что если рыбу правильно разделать, что есть ее можно. А если повар ошибется – противоядия-то нет! Там яд такой – тетродотоксин называется – он изменяет физиологию тканей организма, нервы перестают передавать сигналы мышцам и организм спокойно помирает. То есть в страшных мучениях помирает. А чтобы человека любого убить, хватает и пары миллиграммов, а семи-восьми миллиграммов любому хватит. Но прелесть рыбки не в этом: у нее скелет примерно такой же, как молекула полимера: внутренний объем в зависимости от того, как каждая косточка повернется, может увеличиваться в десятки раз. У нас ее называют вообще рыба-шар… но вы-то на Дальнем Востоке не были, вот и не знаете. Да, честно говоря, это и знать не обязательно: у час в стране самураев нет и, надеюсь, никогда больше не будет.

– Вера, а у меня еще один вопрос появился, пока я вашу лекцию слушал. Кое-что из рассказанного вами вообще-то хорошо известно, но в учебниках-то об этом нигде не писалось. Откуда вы это узнали-то все?

– Прочитала где-то, но точно не скажу где именно. У меня книжек по химии много, кто что в них написал, я не помню: мне не автор интересен, а содержимое.

– А взглянуть можно на книжки, которые вы читаете?

– Сколько сейчас времени, около восьми? Пойдемте со мной, покажу – тут недалеко.

Вера Николая Дмитриевича в гости пригласила не просто так, а для того, чтобы у него исчезли вопросы на тему «откуда девочка столько знает». Прочитала – а где конкретно… Книг по химии у нее было уже не просто много, а очень много – хотя, по большому счету, это вообще случайно вышло. Однако любую случайность нужно тщательно подготовить – и только при этом условии получившийся случай станет счастливым.

С первых дней учебы вера, имеющая, по нынешним временам, просто «кучу денег», каждые выходные бродила по барахолкам в поисках всего полезного – в том числе и полезных книг. Ей удалось купить «Органическую химию» Менделеева, причем и первое – однотомное – издание, и двухтомник тринадцатого года. Конечно, при наличии двухтомника первое издание представляло лишь «исторический интерес», а лишних денег у Веры все же не было – но двухтомник ей попался гораздо позже. А в октябре ей и вовсе повезло.

На книжном развале она вдруг заметила хорошо ей знакомую монографию «Аналитическая химия» – по которой она училась в Сорбонне. Но у прилично одетого, но явно страдающего тяжелым похмельем мужчины лежал лишь второй том. Для Веры это было некритично – но продавец, заметив блеснувший в глазах девочки интерес, тут же начал нахваливать столь необычный товар:

– Барышня, купите книжку» Смотрите, какая она красивая: буковки золотые, обложка… вы не смотрите, что тут порвана немного, если на полку ее поставить, то и не видно совсем. Да и прошу недорого, рупь всего!

– Ну да, недорого. Тут вот циферка «два» нарисована, а где с циферкой «один»? Полтинник дам… нет, не дам, зачем мне только вторая книжка?

– А у меня и первая есть! Наверное… там их много разных, с циферками и без циферок.

– Краденая?!

– Как можно, барышня! Мне комнату дали, а в ней книжек было – весь шкап заставлен. Я выкинуть хотел, а жена говорит, что лучше продать: вдруг кто купит. То есть вдруг кому нужны эти книжки… Те, что на русском книжки были, я уж продал, а эти… третье воскресенье тут стою…

– А посмотреть на другие книжки можно?

– Можно, почему нельзя. Только уговор: если вы с циферкой один найдете, то обе заберете… за рупь обе отдам. Тут недалеко, можем прямой сейчас пойти. Вот только… барышня, мне идти-то тяжко, а вот если вы аванс в двугривенный дадите, я на минутку в лавку забегу… вот, книжку держите, ваша она за двугривенный будет – чтобы не подумали что я сбечь решу.

Идти было не очень далеко: мужик привел веру в дом возле Кузнецкого моста – и комнате, в которой мужа (все же успевшего двугривенный пропить) ждала явно недовольная этим событием женщина. Однако женщина (очевидно, жена мужичка) Веру не заинтересовала, она ее, можно сказать, и не заметила. Потому что сразу заметила стоящие на неказистой этажерке книги. Очень интересная тут подобралась коллекция: почти половина книг была посвящена химии. Правда, ни одной на русском языке не было – но вот вере Андреевне это было вообще неважно:

– А почем вы все книги продать можете?

– Все? Так… за сто рублей отдам! Всего за сто, а тут такая прорва книжек-то, и все такие… иностранные! Сто рублей честной ценой будет…

– Да, вижу зря я с тобой пошла. Ну какая это прорва? Тут всего-то… не мешай считать… всего-то сорок две книжки. Если по полтиннику за каждую, то…

– По рублю!

– Я что, на дуру деревенскую похожа?

– По рублю, и я еще четыре даром добавлю… они только снаружи немного попачканы – а задарма совсем отдам.

– А давай за пятьдесят рублей все, я еще три добавлю в кожаных обложках… и вот из-под цветов тоже все книжки отдам!

Века оглянулась: на подоконнике стоял штук пять горшков с цветами, и стояли они почему-то на книгах – сильно покоробившихся от воды. Но внешний вид был не особо важен: судя по изрядно покореженному корешку одной их книг была очень интересная монография немецкого химика Вильгельма Оствальда.

– А что за кожаные обложки? Опять рванина покоробившаяся?

– Нет, сами, барышня, смотрите! – мужик вытащил три толстых тома откуда-то из-под дивана. – Кожа натуральная, сафьян! ПО трояку за такую брать – и то мало! Я их сапоги при случае чинить припас, но вам…

– Хорошо, я возьму все книги за пятьдесят рублей, но ты их упакуешь, извозчика поймаешь и в пролетку книги погрузишь.

Мужик оглянулся на стоящую у стены и злобно глядящую на него жену, вздохнул:

– Договорились, давайте, барышня, деньги.

Вера полезла за пазуху, но вместо денег достала браунинг: что-то во взгляде мужика ей не понравилось.

– Деньги отдам когда книги в пролетке окажутся. И ты не бойся, я не обману: сам видишь, что если бы хотела, то просто так все книжки забрала бы и никто бы не вякнул: пистолет-то у меня наградной, стрелять я право имею. А насчет денег – вот, смотри, два червонца и тридцатка. Твоими будут как только книги в пролетку лягут… Бечевка есть книги перевязать?

Женщина, пистолета явно испугавшаяся, при виде червонцев все же вздохнула с облегчением и отослала мужа:

– Беги извозчика ловить, я книги сама перевяжу.

А когда тот скрылся за дверью, Вера протянула деньги хозяйке:

– Держите, у вас они целее будут. А если ему отдавать, то половину пропьет.

– Эх, если бы только половину… Спасибо! Я сейчас все быстро перевяжу!

Библиотека эта явно раньше принадлежала человеку не из народа: все приобретенные Верой книги были посвящены химии, физике, математике, а три «кожаных» тома были вообще подшивками бельгийских сельскохозяйственных журналов. Причем для Веры Андреевны бесполезные в принципе: они были на фламандском, которого она не знала. Но вот по части химии – книги были, похоже, со всей Европы собраны: немецкие, французские, английские, итальянские. И очень заинтересовавший ее том на испанском Мануэля дель Рио: конечно, в нем ничего «нового и интересного» по определению вроде бы быть не должно было, поскольку помер этот испанцу еще в середине девятнадцатого века – но все же подробнейшее изложение способов выделения металлов из руд (в том числе и металлов, содержащихся в руде в исключительно малых количествах) было довольно полезно. Но интересна книга была даже не этим: изданная вообще в Мехико, она была написана таким кондовым латинос, что даже Вера Андреевна, свободно говорящая на испанском (причем и на кастельяно, и на каталано) с трудом написанное понимала. Вера Васильевна вообще думала, что от дель Рио в книге только фамилия на обложке, а текст является пересказом малограмотного (в языковом смысле) мексиканца для таких же мексиканских студентов. А так как собственно химических формул в книге вообще не было, то в случае неудобных вопросов всегда можно было сказать, что «это еще древний испанец писал» а в то, что современный русский химик в принципе книжку прочитать сможет, Вера Андреевна поверить не могла.

Так что библиотеку она Зелинскому показала с тихой радостью – но одного момента она точно не учла:

– У вас, Вера, я вижу, просто замечательная библиотека! Не самая, конечно, софременная, однако вполне фундаментальная. Вот только… тут же, я гляджу, и на немецком книг много, и на французском, и… а эти на каком языке?

– Эта на испанском, а вот эти две итальянские.

– А кто вам их переводил-то?

Вопрос оказался для Веры очень неожиданным и она ответ заранее не придумала. Так что пришлось легенду строить на лету:

– С немецкими книжками мне Дора Васильевна помогла – и это было в целом правдой: Верина хозяйка, для которой немецкий был вторым – а то и первым – родным, действительно иногда объясняла девочке отдельные непонятные (то есть давно устаревшие) слова. А вот с прочими языками… впрочем, Вера Андреевна давно уже усвоила некоторые навыки формирования ответов на вопросы, для которых нормальных ответов в общем-то и не было.

– А с другими… французский и английский у нас в гимназии неплохо давали, а итальянский с испанским… В интервенцию кого только к нам на Дальний Восток не заносило! А партизаны почему-то считали, что раз я знаю иностранный язык, то этого достаточно чтобы с любым иностранцев общаться. Так что набралась понемногу, для чтения специальной литературы вроде хватает. А чего не хватает, так в библиотеке и словари есть.

– И вы все эти книги прочитали?!

– Нет конечно, я некоторые проглядываю когда к лекциям готовлюсь, смотрю, что по теме здесь написано. Целиком я только «Органическую химию» Менделеева прочитала, да и то только для того, чтобы знать где в ней про что написано…

– Тогда понятно: книги у вас все же старые, кое-что в них все же устарело изрядно, отсюда и некоторые… не совсем верные вещи вы рассказывали. То есть примеры-то правильные, просто сейчас кое-что давно уже иначе делают… хотя я и не знал, как кое-что в прежние времена производилось. Но я рад, что мне такая целеустремленная ученица встретилась, так что если в чем помощь потребуется, то обращайтесь ко мне без смущения.

– Вы, к сожалению, нужную помощь оказать не сможете: лаборатории в университете прекрасные, и с реактивами довольно неплохо – а вот с оборудованием… дорогое оно, а денег у страны нет… Хотя…

– И что вы замолчали? Все же помощь-то я оказать могу?

– Вы – точно нет. И Вера Синицкая тут ничего сделать не сможет – а вот член комитета комсомола товарищ Старуха… Николай Дмитриевич, я вам, как обещала, на неделе роспись по стадиями синтеза полиакрилата принесу, не уделите пару часов для обсуждения того, что будет необходимо для промышленного синтеза препарата? Мне именно ваше заключение потребуется.

– Не уверены в верности процессов?

– В этом-то я уверена. Но вы – химик известный, у властей большой авторитет имеете. И с вашим заключением мне будет проще все нужное для университета добыть.

– Что добыть? – с некоторой тревогой спросил профессор.

– Нужное химическое оборудование. И не только оборудование… я на неделе все вам предоставлю. К субботе, вы в субботу пару часов для меня выкроить сможете?

Вера чуть позже решила, что с выбором «начальника» ей сильно повезло. Зелинский – сам человек образованный весьма разносторонне – не очень и удивился тому, что какая-то девочка знает несколько языков: он-то и сам почти свободно общался на четырех. На пяти, если русский считать – а знание немецкого и французского он вообще считал «минимальным квалификационным требованием» для людей, всерьез решивших химией заниматься. Поэтому ответом Веры на вопрос о том, как она такие разные книжки читает, он был удовлетворен и больше его не поднимал. Правда, поднял он совсем другой вопрос: летом комиссия ВСНХ объявила конкурс (причем «международный» – хотя из «международа» на него никто в принципе откликнуться не мог) на предмет разработки дешевого способа синтеза каучука. Откликнулись, как чуть позже выяснил Николай Дмитриевич, ленинградцы из «гнезда Фаворского» – но заинтересовало его в этом вовсе не факт того, что «конкуренты обходят». Просто когда он прочитал заявку ленинградцев, он сразу вспомнил слова этой девочки о том, что «из спирта каучук делать будет очень дорого» и какие-то намеки на иные способы производства бутадиена. Но именно намеки, с обещанием «позже показать как правильно» – и теперь он решил, что пока на этот «показ» и посмотреть.

– Вера, вы мне, помнится, обещали показать синтез дивинила из бутана после того, как ы университет поступите. Вам не кажется, что время для этого уже пришло? – задал он вопрос, подойдя к Вере во время очередного «лабораторного семинара». Ему вообще было приятно смотреть, как четко, уверенно и даже как-то «машинально» девочка проводит нужный опыт, а так как она первая во всей лаборатории его завершила и просто сидела в ожидании других студентов, Зелинский подумал, что можно «свободным временем» и воспользоваться.

– Ну, если вы считаете, что время пришло, то значит так оно и есть. Препараты для изготовления катализатора имеются, азот… азот я из воздуха возьму: нам чистота его не важна, главное кислород выжечь и углекислый газ затем убрать. Осталось только найти где-то бутан… А лаборатории где-то бутан имеется?

– А с бутаном как раз у нас плохо.

– Неправильно вы говорите: с бутаном у нас все хорошо, это без бутана плохо. Но и это дело поправимо: я где-то кобальт тут видела…

– Кобальт? Зачем вам кобальт?

– В качестве катализатора. В институте кайзера Вильгельма Фишер и Тропш по слухам получили из светильного газа углеводороды на железном катализаторе, но кобальт в качестве катализатора мне представляется лучшим выбором. А процесс у них описан интересный: там чем выше давление, тем более тяжелые углеводороды синтезируются. Но нам-то тяжелые не нужны, и я тут прикинула, так при шестнадцати-восемнадцати атмосферах можно будет получить бутана где-то в районе десяти-пятнадцати процентов по весу от исходного сырья. А бутан чем хорош: при комнатной температуре он уже при двух атмосферах становится жидкостью, его из продуктов синтеза выделить – вообще раз плюнуть. А всякий там метан с этаном и пропаном можно снова в реактор запихнуть – и получится, что из тонны простого угля мы сделаем полтонны бутана. А когда его дегидрируем, то будет у нас… водород – он легкий, так что практически полтонны бутадиена и получим.

– Из обычного угля?

– Нет, лучше, конечно, все же антрацит использовать… хотя в принципе любой сгодится, просто выход продукта поменьше получится.

– А… вы сказали реактор. Какой именно потребуется?

– Я же не инженер. Посмотрите в журнале: сентябрьский вестник института кайзера Вильгельма вроде в библиотеке еще на самокрутки не пустили. В принципе там ничего особо сложного нет, но его всяко сначала изготовить надо. А вот где… Николай Дмитриевич, вы для меня на субботу пару часов нашли? Постарайтесь к ним еще с полчасика прибавить, мы и про бутадиен вопрос сразу обсудим. Потому что то, что я хочу предложить, оно и про полиакрилаты, и про каучуки любые…

– А сейчас вы мне это рассказать не хотите?

– Не хочу. Потому что пока у меня в голове расплывчатые такие идеи бродят, а вот послезавтра я из них соберу четкие и обоснованные предложения. Так что терпите до послезавтра.

– Вот ведь… вредная старуха!

– Да, я такая. Но вы же сами радовались, что такая вредная я вам в ученицы попала? Вот и продолжайте радоваться, а мне еще к сегодняшней лекции кое-что продумать нужно. Так что если у вас не горит, то постарайтесь мне сейчас не мешать думать. Я понимаю, это не просто когда новые идеи буквально требуют проверки – но вы все же постарайтесь…

Глава 7

В субботу Николай Дмитриевич и Вера после обеда удобно устроились в кабинете профессора, и сразу же немолодой химик едва удержался от смеха: уж больно эта похожая на школьницу девушка забавно разговор начала. Точнее, очень «важно»:

– Николай Дмитриевич, мы с вами давно уже не дети, поэтому и разговаривать будем серьезно. Я тут, как и обещала, принесла описание синтеза полиакрилата калия, вот, посмотрите, всего двадцать одна стадия, все довольно просто…

Но спустя минуту Зелинскому стало не до смеха:

– Вера, это тут что такое? Вы… вы на самом деле…

– Я вообще-то знала, что промежуточные вещества не очень полезны для живых организмов, просто тогда не знала, насколько они не полезны. Но все равно синтез я приводила, когда в здании вообще никого не было, да и Ивану оставила инструкцию по обеззараживанию помещений в случае чего…

– Но ведь вы сами…

– Могла. Но я уже пожила на свете достаточно, мне помирать уже не особо и страшно… не хочется, конечно, ведь еще столько интересного натворить можно! Но в нашей науке всегда нужно предусматривать и худший результат… исключительно для того, чтобы его все же избежать. Я вот избежала.

– А вы не думаете, что можно синтез провести как-то иначе?

– Я не думаю. То есть я знаю, и знаю пять других способов синтеза полимера. Вот, посмотрите, я их тоже описала. Первый, вот этот – он выглядит наиболее естественным, что ли, да и самым дешевым – однако на практике его применять нельзя.

– Это почему? Все выглядит очень даже неплохо.

– Выглядит – да, неплохо. Однако химия – наука вероятностная…

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что в результате реакции очень не всегда получается то, что хотелось. Возьмем простейший пример: два моля водорода сжигаем в моле кислорода. И что мы получаем?

– Воду конечно.

– Ответ неверный, а если этот водород сжигать не в чистом кислороде, а просто в воздухе, то картина становится еще более грустной. Аесли взять – да хоть с точностью до молекулы – эквимолярные количества кислорода и водорода, а затем произвести анализ того, что получилось в результате, то мы найдем там и непрореагировавший водород, и перекись водорода, и даже озон. А если жечь водород в воздухе, то тут и цианиды из-за углекислого газа, и закись с перекисью азота, и даже метан там обнаружить можно. Мало, конечно, в следовых количествах – но можно.

– А при чем…

– Так вот, в простейшем варианте синтеза целевого вещества получится, я думаю, процентов десять, и выделить из кучи всякой дряни нужный нам акрил будет очень непросто и очень накладно. Еще два варианта выглядят получше с точки зрения выхода продукта, но и двадцать процентов примесей – это очень много. А четвертый – там на промежуточных стадиях такая ядреная химия получается, что при аварии половина Москвы станет непригодной для жизни. Утрирую, конечно… но главное даже не в этом, а в том, что полимеризации будут подвергнуты и очень не нужные нам радикалы. Ненужные потому, что они при разложении в естественных условиях дадут такой набор сильно неполезных продуктов… вот, посмотрите: при такой реакции деструкции полимера получится вот такая замечательная гадость, почти гарантированно приводящая организм, в который она попадет, к заболевания раком.

– Я на этот счет ничего сказать не могу…

– Поэтому я говорю: приведет. И поэтому же единственный относительно безопасный способ синтеза полимера и получается такой… извилистый. Зато на выходе мы имеем больше девяноста процентов нужного вещества и, что важно, отходы в виде газов, из реактора легко удаляемых и еще проще нейтрализуемых.

– Не берусь оспорить этот тезис.

– И правильно делаете.

– Но раз уж вы так уверены, то надо готовить производство полимера по, как вы сказали, извилистой технологии. И, имея в виду то, что вы говорили про применение полимера в сельском хозяйстве, как можно скорее.

– И снова нет. Вы сами посмотрите: вот на седьмой стадии у нас прет такая бяка… я-то синтез в стекле вела, причем, честно скажу, даже в университетской лаборатории с трудом подходящую посуду нашла. И что? Получила около пятидесяти грамм продукта за полтора суток. Так что тут не стекло нужно, а могучие реакторы – однако эта бяка спокойно сожрет и простую сталь, и нержавеющую.

– Нужна позолота?

– Нет, золото слишком мягкое, вдобавок цианиды… реактор нужно платиной покрывать, причем слоем толщиной в палец. Или придумывать что-то другое, и я даже знаю что – но об этом чуть позже, а сейчас настало время поговорить по каучук.

– Я посмотрел реакции, которые вы расписали…

– А я сделала немножко бутана: в газовой трубе-то у нас именно светильный газ течет. Правда я не промышленный реактор сделала, а игрушечный, у меня выход по бутану получился процентов десять всего. Зато бутадиен получился прекрасный, и полимеризовался он замечательно. Вот, потрогайте кусочек синтезированного из угля каучука. Он, конечно, маленький – зато первый.

– Ну-ка – ну-ка… и когда вы его синтезировать-то успели?

– Это недолго… я просто у физиков насос… позаимствовала.

– И они так спокойно вам насос отдали? – очень удивился Николай Дмитриевич.

– Воспользовалась административным ресурсом: дала юным комсомольцам первое комсомольское поручение. Простое: спереть на кафедре насос и принести его мне.

– Ну зачем же обязательно спереть? Можно ведь и просто договориться.

– Нельзя. Там же попутно, хотя и в небольших количествах, получается пентакарбонил железа… в общем, я не очень уверена в том, что насос можно легко починить.

– То есть на этот кусочек каучука вы истратили насос высокого давления?

– Надо было быстро работу провести, а если всерьез, в промышленных масштабах процессы проводить, то ничего не испортится: если труба обратной циркуляции будет хотя бы пару метров длиной, то пентакарбинил еще в этой трубе и разложится. И потом: я же сказала, что не уверена, что починить его будет легко – но сейчас другие комсомольцы выполняют другое комсомольское поручение и, я надеюсь, на следующей неделе они насос к жизни вернут. А если он физикам за эту неделю не потребуется, то они об этом ничего и не узнают…

– Да, вредная старуха, с вами не соскучишься… А от меня вы чего хотите? Чтобы я написал, что вы выполнили работы, заслуживающие как минимум присвоения вам звания кандидата наук?

– Со званиями мы погодим. А вот если вы напишите, что разработанная в университете технология даст огромный эффект в народном хозяйстве и сэкономит миллионы денег, то это будет крайне полезно. Только меня в заключении не упоминайте.

– Почему? И какая вам от этого польза будет?

– Потому что никто не поверит, что первокурсница такое придумать смогла, но это и неважно. Важно, что если вы первокурсницу упомянете, то эффект будет совсем не тот, как если вы напишите «разработана в университете». Так-то звучит солиднее – для тех товарищей, к которым я с вашим заключением пойду. А польза будет как раз для университета.

– Пожалуй, вы правы… Старуха, как пить дать старуха. Нынче же заключение напишу и вам отдам. Или еще кому-то надо?

– Мне как раз лучше всего.

– Сделаю. А вы мне ответьте на парочку вопросов: какие тут использовались катализаторы? Я имею в виду и для бутадиена… для получения бутана.

– Ничего сложного, окись хрома на наждаке: здесь окись алюминия не реактоспособна, а просто пассивный носитель – это для бутадиена. А для бутана – там чистый кобальт на том же носителе, слой в долю микрона – зато активная поверхность в двухсантиметровой трубе уже получилась порядка двадцати квадратных метров.

– Да? А как вы наносили такой слой?

– Я же сказала: разговор будет серьезный. Это – действительно государственный секрет: вещество-то запатентовать нельзя, а технологию… ее патентуй-не патентуй, а буржуи все равно сопрут.

– Ну тут уже вы ошиблись: все же вещества, которые в природе не существуют, патентованию подлежат. Сами вещества, а не…

– Николай Дмитриевич, вы не ошибаетесь? Что, на самом деле можно запатентовать просто вещество?

– Нет, деточка, я не ошибаюсь…

– Так, тогда бросайте все и бегите а патентную контору. И патентуйте там дихлордифторметан! Я сейчас структурную формулу нарисую… вот, очень простая штука выходит. И настаивайте, чтобы и за границей его запатентовали, особенно в Америке!

– Это-то сделать можно, но зачем?

– Вы как холодильники устроены знаете? С компрессором?

– В общих чертах. Там аммиак…

– А вот эта гадость для таких холодильников лучше аммиака: ее проще давлением в жидкость превратить и испаряется она куда как шибче, то есть и холодит быстрее. Не так, конечно, сильно – но абсолютно безопасно: вещество практически ни с чем не реагирует, не ядовито совершенно… а еще им там в патентном бюро сразу скажите: если тем же американцам патент продадут меньше чем за миллион долларов, то продавца нужно будет расстрелять за нанесение огромного экономического ущерба нашей стране.

– Интересная структура… а как ее получить?

– Потом расскажу. Просто ее получить, куда как проще чем акрил и даже чем бутадиен. И опять – из угля. Еще из соли и, наверное, плавикового шпата… Ну чего сидите-то? Патентное бюро небось скоро закроется, а ждать до понедельника… есть подозрение, что если мы будем сидеть на попе ровно и в носу ковыряться сопли по столу размазывая, то американцы могут успеть раньше нас. И да, я название веществу придумала, его тоже пусть запатентуют…

Николай Дмитриевич так и не понял, почему он девочку послушался – но сделал все, о чем она его просила. Даже не так, сделал все, что она велела – но об использованных катализаторах она так ничего и не сказала. А спросить снова – профессор искал ее по аудиториям и лабораториям всю следующую неделю, но успеха в этом начинании не достиг: на учебу она просто не приходила.

А не приходила Вера учиться по очень серьезной причине: она как раз занималась «извлечением пользы для университета». С утра в понедельник она заявилась в партком, побеседовала с секретарем парторганизации университета – а затем на срочно собранном заседании уже комитета комсомола повторила сказанное в несколько «более расширенном формате»:

– Я целиком резолюцию профессора Зелинского зачитывать не буду, если кому интересно, то потом почитаете. А если вкратце, то у него на кафедре сделано серьезное такое открытие – но в промышленность мы его передавать не можем. Потому что десять грамм продукта – это вообще ничто, а по условиям конкурса нужно предоставить пару сотен килограммов. Но у нас нет нужного оборудования, и взять его негде. Да и заказать на стороне не выйдет: нет таких заводов, которые это сделать смогут.

– Старуха, ты так все здорово рассказываешь: мы сделали великое открытие, но оно никакой пользы не принесет. И что?

– И то. Вот, у меня есть, между прочим, список тех, кто это сделать на самом деле может. У нас же университет, и в нем учится довольно много студентов, у которых руки не из задницы растут. Например… сейчас, секундочку… вот, у нас только на физико-математическом рабочих-металлистов учится семьдесят два человека, причем – судя по тому, что им направления в университет выписали – работать они умели неплохо. Два потомственных часовщика… есть стекольщики, профессиональных каменщиков под сотню, даже печников пятеро.

– И что?

– Снова повторю: и то. Пусть мне комитет комсомола выпишет направление к товарищу Луначарскому, я ему лично все это расскажу, а еще расскажу, что возле заброшенного газового заводика в Лианозово простаивает большой такой пустырь. Газовый заводик мы – силами студентов, но за деньги наркомата – отремонтируем, рядом выстроим другие нужные нам помещения, и летом наладим для страны производство этого синтетического каучука, и делать его будем по две сотки килограммов… для разнообразия по две сотни в час. Государство заводику за каучук денежек отсыплет, мы на эти денежки общежитие отремонтируем… или даже новое построим, наладим централизованное снабжение студентов продуктами питания. Но даже не это главное…

– А что тогда главное? Нам просто интересно, что ты на самом-то деле предлагаешь.

– Что я предлагаю… сейчас мы только на кафедре профессора Зелинского много чего придумали – но придумали только на бумаге. Потому что химия – она здоровья не всегда прибавляет, и некоторые опыты проводить в центре Москвы категорически не рекомендуется. А там, в Лианозово, мы выстроим такую «удаленную лабораторию» – а же сказала, что вокруг пустырь огромный? И там мы получим возможность химичить от души: если кто и помрет, то только студент нерадивый, технику безопасности не соблюдавший – но так ему, дураку, и надо. Правда комсомол отдельно проследит, чтобы дураки в эту лабораторию не попали… я серьезно: есть довольно много химикатов, которые пользу могут принести огромную – но здесь с ними не то что работать, их даже хранить в этом здании нельзя!

– Почему? – удивился кто-то из комсомольцев.

– Потому что я живу тут неподалеку, и искренне считаю, что помирать мне рановато.

– А я, пожалуй, поддержу товарища Старуху, – хмыкнул секретарь парторганизации. – Пусть она к Луначарскому сходит: вреда нам от этого точно никакого не будет, а она так глазками полупает – и университету, возможно, что-то и перепадет.

– А я против, чтобы она в наркомат шла, – высказался секретарь комитета комсомола. – Ну придет она туда, ее спросят: девочка, ты кто? И ответит она что? Правильно: я, мол, член комитета комсомола – и куда ее такую пошлют?

– А ты верно говоришь, – заметил парторг, – но это дело поправимо. Вот прямо сейчас возьмем и выберем ее секретарем комитета комсомола…

– А я против! – взвилась вера. – Секретарь у нас освобожденный, а я учиться хочу!

– А мы тебя выберем неосвобожденным секретарем, вторым или – ведь второй у нас есть и тоже освобожденный – третьим. Будешь у нас третий секретарь по… научно-технической работе, и делать будешь что и раньше делала. А в наркомате тебя спросят – честно ответишь, что ты секретарь комитета комсомола Первого МГУ. Мне почему-то кажется, что там никто не станет уточнять, какой ты по счету секретарь… А как дело сделаешь – освободим тебя, по собственному желанию. Итак, кто за то, чтобы Старуху избрать секретарем комитета комсомола? Единогласно… Так, Старуха, вечером зайди в комитет, мы тебе мандат на переговоры с наркомом выпишем, только ты это…

– Что?

– Напомни, как тебя на самом-то деле зовут? А то, думаю, все уже и забыли как такая юная и шустрая Старуха в бумагах писаться должна…

Вера Андреевна о товарище Луначарском знала достаточно чтобы ни на секунду не сомневаться в полной бесполезности визита к нему даже секретаря комитета комсомола университета. Но ей, откровенно говоря, сам Луначарский был вообще неинтересен: в любом случае он был не в состоянии что-либо полезное сделать даже если бы и захотел. Но Старуха была уверена, что «не захочет» – и в ожиданиях своих не обманулась: на предписании, которое ей оформили в комитете комсомола, она все же смогла поставить резолюцию (за подписью всего лишь секретаря наркома) о том, что ее записали на аудиенцию на конец февраля. Ну сжалился секретарь, глядя на наливающиеся слезами глаза девочки, «отмазал» ее от суровых комсомольских руководителей…

Из наркомата Вера вышла довольная, хотя глаза и пощипывало: для полноты эффекта она перед тем, как войти в кабинет, палец, которым потом терла глаза, слегка измазала бромацетофеноном. Гадость попроще, чем пресловутый CN, не такая ядовитая – но слезу выжимает не хуже – зато воняет не так сильно. Платочек с нейтрализатором в нее заготовлен был заранее – и подготовка оказалась не напрасной, а с такой бумажкой…

С бумажкой она тут же, никуда не сворачивая, пошла в горком партии – а там все же нравы были попроще и уже через полчаса Вера разговаривала Николаем Александровичем Углановым, который был первым секретарем этого горкома. Правда, первый секретарь очень удивился при виде Веры, но та сразу «расставила точки над i»:

– Николай Александрович, только не надо шутить про то, как меня в детстве кормили. Я и сама знаю, что плохо – но меня направили не об этом беседовать. Вопрос очень простой, и я займу у вас буквально пять минут – а товарищ Луначарский, мне кажется, его намеренно саботирует… В общем, как вам, вероятно известно, ВСНХ объявил конкурс на разработку синтетического каучука – и в лаборатории процессора Зелинского этот каучук смогли получить. Но чтобы получить его достаточно для предоставления в комиссию ВСНХ, у университета просто нет…

– Я деньгами не распоряжаюсь.

– У университета просто нет места. Места нет, не возможностей – и мы хотим всего лишь попросить передать университету – или химическому институту при университете – простаивающего газового завода в Лианозово и пустыря вокруг него.

– Это, вероятно, можно сделать… а завод точно простаивает?

– Его еще в шестнадцатом закрыли, он уже развалился наполовину – но комсомольская организация университета его осмотрела, мы его силами студентов восстановим быстро. И на пустыре недостающее сами же и построим.

– А… а зачем вам этот газовый завод?

– Этот каучук синтетический как раз из газа и делается светильного, так что завод нам точно нужен. Просто одного этого завода мало, там еще кое-что выстроить потребуется… немного, мы, студенты, справимся. И летом, думаю, уже сможем запустить производство каучука, который сейчас за бешеные деньги за границей закупается.

– Знаешь что, девоч… знаете что, девушка, я по этому вопросу не очень, вам бы к Куйбышеву обратиться. То есть если Валериан скажет, что завод этот университету передать нужно, то я документы за полчаса подготовлю. Но только если он распорядится.

– Если узнает, что мы каучук придумали, то точно распорядится. Но как он узнает-то? Как мне к нему попасть и об этом рассказать?

– Да не визжи ты так, сейчас все решим, – недовольно поморщился Николай Александрович, хотя Вера вроде и не очень громко говорила. Ну да, добавила нотки «капризной девчонки», но в меру, без особого фанатизма. А товарищ Угланов снял трубку телефона:

– Быстро соедините меня с Куйбышевым! Валериан, тут у меня товарищ из университета, говорит, что они задачу по искусственному каучуку решили, но Луначарский им производство наладить не дает. Нет, я же ничего в этом не понимаю… А давай она сама тебе все расскажет… девушка, вы через полчаса к Куйбышеву зайти сможете? Я вам машину дам доехать… Да, она через полчаса у тебя будет. Зовут ее – он посмотрел на предписание – Синицкая Вера Андреевна. И да, ты там предупреди: она очень молодо выглядит, пусть народ не дергается… Так, – продолжил товарищ Угланов, – вы пять минут в приемной посидите, я машину вызову и вас отвезут. А что, с этим каучуком на самом деле настолько все серьезно? Валериан… Владимирович даже какое-то совещание отменил, так что вы уж меня не подведите!

С Куйбышевым у Веры все получилось гораздо веселее, хотя и он поначалу на нее уставился с недоумением. Но длилось оно недолго, и Вере даже не пришлось рассказывать про «голодное детство»:

– Ну да, Николай говорил, что ты выглядишь… так что у вас с каучуком? В Ленинграде тоже вроде обещали его сделать довольно скоро… и как вам Луначарский мешает?

– С каучуком у нас хорошо, даже замечательно: синтезировали мы его, причем из светильного газа – то есть фактически из угля, а не как в Ленинграде, из спирта. Спирт и для других применений очень даже неплох…

– А, на тебя глядя, и не скажешь…

– Я про применение в химии говорю, в том же производстве порохов без него никак, да и в производстве мыла он может быть крайне полезен. Но мы сунулись было к наркому просвещения – а он нас даже слушать не захотел. Предложил вообще в конце февраля к нему придти, а сейчас, вы уж извините, просто послал нас… я университет имею в виду и университетских профессоров вместе с комитетом комсомола. Но нам-то всего и нужно… сейчас, вот, смотрите здесь на карте: вот этот заводик полуразрушенный – мы его можем силами студентов восстановить. Еще вот тут, рядом, пара домишек – тоже стены одни остались, но подправить несложно, мы здесь химлабораторию откроем. И если сейчас все это университету передадут, то уже в конце лета, а может и раньше, на этом заводике будет выпускаться по двести килограммов синтетического каучука… в час. Я понимаю, что этого стране мало – но нам же нужно отработать технологию, а вот когда все заработает, можно подумать и о строительстве большого завода.

– Двести килограммов в час?

– За год примерно полторы тысячи тонн получится: заводик-то опытный будет. Но за зиму, получив опыт и отработав все процессы, мы – я имею в виду ученых университета – так вот они подготовят проект завода мощностью тысяч так на двести в год.

– И всё сами сделаете?

– Сделаем. Только все же кое-что для этого университету понадобится из того, что мы сами сделать не сможем: стекло, металл разный – немного, но, сами понимаете, ни студенты, ни профессора трубы те же стальные не сделают. Опять же кирпич для постройки лаборатории, лучше мытищинский, цемент. Еще бы хорошо автобус получить чтобы студентов в лабораторию возить, а лучше два автобуса…

– Так, аппетиты разгораются. А ты думаешь, я все так сразу и запомню?

– Уверена что нет. Но я же не просто так секретарем комитета избрана, у меня все заранее подготовлено. Вот проект сметы, вот списки материалов и оборудования – там отдельно указано, без чего не обойтись, а что можно и попозже получить… немного попозже, вот штатное расписание для строительного отряда, вот штатное расписание для самого опытного завода.

– Вы, гляжу, хорошо подготовились, все документы составили.

– Я старалась.

– Ты? Это ты все подготовила?

– Ну я же секретарь…

– Профессиональный ты бюрократ, но это и правильно. Но… откуда опыта-то набралась документы готовить?

– Живу долго, опыт сам пришел.

– Долго? И сколько же тебе?

– В январе девятнадцать стукнет, но возраст разве годами меряется? Меня в университете старухой прозвали.

– Ну… судя по качестве бумаг… – тихо произнес Куйбышев, – не напрасно прозвали. Кто от университета ответственным будет по этой работе? Профессор Зелинский?

– Он студентов учит и кучу исследований ведет, некогда ему. Давайте я ответственной буду.

– Ну что же, сама напросилась – сама и ответишь. Вот, специально резолюцию накладываю: ответственной от университета назначается товарищ… Старуха. Как там тебя по фамилии, а то уже подзабыл…

– Пишите просто: Старуха. Так всем понятно будет, в университете меня иначе только человек пять и называет – а кто такая Старуха там каждый знает.

Глава 8

Вообще-то, когда Вера выбирала для университетского опытного заводика Лианозово, где в «новой жизни» не была вообще ни разу, она знала что именно просит. Старый гаховый заводик был выстроен еще в начале века – вероятно одновременно с постройкой станции Бескудниково, и, скорее всего, для освещения этой станции и предназначался. Но весной четырнадцатого в Бескудниково пришло электричество (на станции поставили свой генератор аж на семьдесят с чем-то киловатт мощности) – и газ стал не нужен. А местное население по каким-то причинам не разобрало строения на кирпичи (только железный газгольдер украло на металл), и Вера Андреевна уже где-то в начале тридцатых там рассматривала возможность приспособить строение под химическое производство.

Тогда это оказалось ненужным (да и невозможным – химические установки, закупаемые в Германии, просто «по габаритам не помещались»), а теперь заброшенные строения оказались более чем кстати. В конце концов сам по себе газовый завод – штука довольно несложная, но строить печи с нуля – это ждать минимум полгода, причем полгода где-то с апреля, когда можно стройку начинать, а собирать новый газгольдер у уже имеющемся здании вполне можно и в зимнее время.

Конечно, добираться от университета в Бескудниково – дело не быстрое, только до Савеловского вокзала на трамваях от университета больше часа ехать, а ты еще в этот трамвай попробуй залезть! Да и пригородные поезда до Бескудниково ездили всего дважды в сутки, но, как Вера знала точно, если партия скажет «надо»…

Партия сказала, ВСНХ денег дал, Вера тут же посетила еще одного своего «старого знакомого» – инженера Дорохеева, который «через пять лет займется строительством химзавода в деревне Черное», ставшее к тому времени поселком Дзержинском – а сейчас кое-как перебивался мелкими контрактными заказами нэпманов, возжелавших осчастливить страну мылом. Но мыла в СССР уже хватало, так что мало нэпманов к Дорохееву с денежкой бежало – и уговорить его заняться новой стройкой труда не составило. А сама Вера этим заниматься даже ввиду не имела – просто потому, что очень мало разбиралась в вопросах строительства химических заводов.

Зато очень неплохо разбиралась собственно в химии, и смогла показать это всем в химическом отделении: и преподавателям, и студентам. Студентам особенно, так что на ее «картофельные лекции» приходили и студенты других отделений факультета, и даже с других факультетов, причем вовсе не с целью пожрать. С питанием у студентов стало заметно лучше после того, как пример «Сытого студента» как лесной пожар распространился по всем факультетам и в общежитии (Вера просто раздала «методичку» по созданию таких «коммун» комсоргам всех факультетов), просто студентам очень нравилось, как девочка просто и понятно объясняет кажущиеся поначалу осень сложными вещи. Ну да, опыт преподавания химии малолетним школьникам у Веры Андреевны никуда не делся…

Да и лекции Вера читала не только по химии: твердое убеждение Веры Андреевны в том, что «химику математику надо знать лучше чем физику» она и на общение с товарищами по учебе перенесла, так что среди студентов уже математического отделения некоторые ее лекции стали «неотъемлемой частью учебы». А преподаватели… все же в университете большая часть преподавателей – в том числе и на физико-математическом факультете – были учеными «старой закалки» и с неодобрением относились к новведениям в учебном процессе, однако «против политики партии» выступать не рисковали. А тут – ну захотелось студентам в таком виде заниматься в свободное от занятий времени, так имеют право. И профессора-математики с явным удовольствием помогали Старухе готовиться к таким лекциям, а Вера – тоже с удовольствием – быстро расширяла свои знания в том, чего ей «в прежней жизни» не хватало…

А Николай Дмитриевич все же «добрался» до девочки с вопросами по катализаторам – и спустя еще неделю у Старухи появился «личный куратор». Симпатичная девочка-аспирантка Саша Новосёлова: ее «куратором» назначил лично Николай Дмитриевич, выяснив, что в качестве катализаторов Вера использует довольно доступные металлы, а так же их соли и окислы – а Саша как раз металлами и занималась. Не просто металлами, а металлами редкими – а Зелинского удивило (и порадовало) как Вера интересно к этим металлам относится, изготавливая катализаторы. Просто на вопрос профессора о том, как она придумала способ покрыть приличную горсть наждачного песка микронным слоем кобальта, девочка ответила с обескураживающей наивностью:

– Да чего там придумывать-то было? Взяла наждак, растолкла в ступке…

– Эту часть вы можете опустить.

– А это, собственно, самой сложной частью работы и было. А дальше все вообще просто: взяла немножко октокарбонила дикобальта… надеюсь, вам неинтересно будет слушать как его изготовить? Так вот, октокарбонил расплавила, намочила им наждак, потом нагрела – он распался обратно на угарный газ и осевший на песчинках чистый кобальт. Честно говоря, правильнее было бы через спекшийся песок пары октакарбонила пропускать, но там за температурой без специального оборудования не уследить – так что как могла, так и сделала. Мне же для лабораторной установки его немного нужно было, так чего выделываться-то?

– Получается, что вы… мы таким манером любой катализатор по пористой структуре размазать можем?

– Конечно нет. Но вообще-то с карбонилами, мне кажется, много чего интересного сделать можно. Тот же хромокисный катализатор для получения бутадиена я почти так же делала, через гексакарбонил хрома. Только его не разлагала, а в кислороде сжигала на наждачной матрице – но там потруднее все же было… Я только одного не пойму: почему этот гексакарбонил сам по себе разлагается при ста шестидесяти, а в кислороде начинает гореть только при трехстах градусах предварительно никак не разложившись… Но вот так как температура кипения у карбинилов очень разная, ими можно металлы друг от друга разделять простой ректификацией.

– Ну, это не ко мне вопрос, а, скорее, к Ивану Алексеевичу… да, кстати, у профессора Каблукова этими вопросами как раз аспирантка одна занялась, вы не хотите с ней поработать?

– Вы бы еще сказали «ей поруководить». Она-то аспирантка, а я кто? Пер-во-курс-ница!

– Тогда… я тогда попробую договориться с Иваном Алексеевичем, чтобы он девушку эти вам… хотя бы в качестве куратора выделил. Насколько я понял, вы производили катализаторы эти поскольку взять их было просто негде готовые, так? Вот пусть аспирантка эту часть работы на себя возьмет: я уж не знаю, чего вы товарищу Куйбышеву наобещали за те деньги, что нашему отделению ВСНХ выделил, но уверен, что каучуковый заводик точно без катализаторов не заработает…

Однако по большому счету Вере каучуковый заводик был не очень-то и нужен. То есть нужен исключительно «в демонстрационных целях», ну и чтобы сколько-то денег на другие проекты получить – а основной целью Старухи было создание – в тех самых «двух неиспользуемых зданиях» – завода по выпуску химического оборудования. И ведь Куйбышев дал ей для достижения этой непростой цели практически карт-бланш: для строящегося «опытного завода» разрешалось забирать «неиспользуемые станки с неработающих предприятий» – а таких заводов и фабрик, остановленных после революции, в одной Москве насчитывались сотни. Большинство, конечно, были совсем мелкими – но и там попадались станки далеко не самые плохие, так что к началу марта «два здания» – которые были, по сути, недостроенными в войну складами при железной дороге – были заполнены станками. Что было очень хорошо, вот только сами по себе станки работать не могли. И с рабочими, рядом со станками стоящими, не могли – потому что в складах не было машины, которая должна была крутить валы этих станков. Инженер Дорохеев предложил было поставить в одном из цехов электрический мотор, причем он даже этот мотор откуда-то приволок – но идея всеобщей поддержки не нашла поскольку сейчас даже на станции Бескудниково электричество «кончилось»: по одни слухам генератор Ленин приказал в Кремль перенести на случай отключения от городской сети (что было, скорее, плодом воспаленной фантазии: бескудниковский генератор выдавал электричество с напряжением в семьдесят вольт и в Кремле точно никому нужен не был), по другим – его сперли на металл окрестные крестьяне (коих в сугубо дачном поселке Лианозово было чуть меньше чем вообще нисколько). Но электричества просто не было, так что электромотор проблему решить не мог – и станки «просто стояли». Однако товарища Старуху и это не волновало.

– Саш, а ты не знаешь где у нас можно нарыть сухих титановых белил? – поинтересовалась она у «куратора» как-то в начале марта, когда закончился «очередной цикл изготовления катализатора для бутановой установки».

– Понятия не имею, если тебе нужно, то на складе в АХО, насколько мне помнится, почти что полная бочка цинковых лежит.

– Цинковые мне вообще не нужны, мне даже белила не нужны, а нужен обычный титан, в слитках желательно.

– Ну ты и словечки выбираешь! – рассмеялась аспирантка. – Обычный титан в слитках! Ты бы еще сказала бериллий химически чистый.

– А что, с чистым бериллием проблемы какие-то? Тебе сколько его надо?

– Чего?

– Бериллия. Я слышала краем уха, что у тебя работа с ним как-то связана… кстати, ты бы это дело… очень осторожно делала, бериллий вообще-то страшно ядовитый.

– Я знаю. Но он еще и очень интересный, а вот как чистый бериллий получить… мне-то нужен именно химически чистый!

– Тоже мне, бином Ньютона! Ты бериллий из чего выделить-то хочешь?

– Из руды, я как раз и должна придумать как его из руды извлечь.

– Достань мне полтонны титановых белил, я и тебе все, что нужно, извлеку.

– Я могу написать заявку в АХО, только я не уверена…

– Будешь каждый день к ним ходить и нудеть у них над душой пока они белила не привезут. А из руды бериллий доставать не просто, а очень просто: берешь гидрофторид аммония, выщелачиваешь из руды все металлы – а потом в водном растворе все примеси осаждаешь, переводя их в нерастворимое состояние сама придумай чем. А тетрафторберрилат аммония ты ничем просто не осадишь, так что потом раствор выпаришь и нагреваешь – и получишь фтористый бериллий.

– А дальше?

– А дальше… восстанови его магнием: фтористый магний хорошо растворяется, ты его легко от металла отмоешь. А заодно и мне поможешь: мне тоже очень много магния нужно будет чтобы титан чистый делать.

– Старуха, ты же вроде органической химией занимаешься, а не металлами…

– Ну да. Только химия эта такая ядреная, что даже платиновые реакторы не помогут. А вот титан ко всей химии очень устойчив, к тому же прочнее любой стали легированной – из него реакторы в промышленности делать очень удобно.

– То есть чтобы мне сделать чистый бериллий сначала титан получить нужно?

– Не нужно. Титан ко всему устойчив кроме фторосодержащих химикатов, тебе от точно не пригодится. Но вот магний…

– А… ты тоже магнием из фторида титан выделить собираешься?

– Из хлорида, но магния все равно нужно будет дофига.

– А где его взять? Немного можно в магазине Химтреста, где его для фотографов… а денег, чтобы его купить…

– Саш, ты у нас химик или кто? Проблему нужно решать комплексно, исходя из того, что в магазине мы для наших задач ничего купить не сможем. Так что для начала нам потребуется большая такая электростанция чтобы магний электролизом из соли, из хлорида магния, выделить в потребных нам количествах.

– А хлорид магния…

– Получится после обработки магнием хлорида титана. Шучу, хотя и не очень: в воде того же озера Эльтон этого магния просто завались. И вообще он много где есть, так что нам нужно всего лишь разжиться электростанцией – и дело в шляпе! В двух шляпах, в бериллиевой и титановой.

– Спасибо, финальную стадию я поняла. Осталось только придумать в чем все эти фториды…

– Тебе в аспирантуре сколько еще учиться? Два с лишним года? Я думаю, задачку про бериллий мы уже почти решили, так что отвлекись от ядовитых металлов: есть идея из чего мы сделаем устойчивую к фтору посуду. Клин клином вышибают, подобное лечат подобным. Дихлордифторметан я уже практически синтезировала – то есть знаю как его сделать, мы оттуда хлор вообще уберем, потом пиролизом… а потом тетрафторэтилен полимеризуем – и ура, все твои фториды на эту химию повлиять не смогут потому что снаружи пластик из атомов фтора как раз и состоят, а фтор со фтором не реагирует.

– Интересно… а ты думаешь, мне просто так разрешать тему диссертации изменить?

– Нет конечно. Но ты мне по части металлов помогаешь в резинохимии, а я тебе в части получения посуды для твоих металлических занятий помогаю. Комсомольцы же должны помогать друг другу!

– Ну… да. Я просто не знаю сколько все это времени займет…

– Саша, я пионервожатой работала.

– Это ты к чему?

– Это к тому, что если пионервожатый что-то делать сам не хочет, а делать это все равно нужно, просто говорит своим пионерам что он придумал для них новое развлечение, и ему удалось – причем с огромным трудом – получить разрешение пионерам этих заняться. Ты не будешь сама сто тысяч опытов проводить, а будешь следить за пионерами… то есть за юными комсомольцами-химиками, которые все для тебя сделают. Следить, конечно, все же придется – но зато ты получишь все нужное для тебя оборудование, причем очень быстро. Как ни крути, а сотня юных химиков любую работу сделают быстрее даже десятка опытных профессоров – если за ними следить, конечно, и в нужную сторону направлять. Куда направлять – я тебе напишу. А ты пока займись поисками титановых белил…

Больше всего Веру в этом времени раздражало то, что средства коммуникации были отвратительными. К строящемуся заводу – по приказу Куйбышева – протянули телефонную линию от станции (там и тянуть-то было чуть больше километра), но разговаривать по телефону можно были лишь обладая спокойствием, более уместным для каких-нибудь буддийских монахов. А просто поговорить – тут для того, чтобы встретиться с тем же Дорохеевым, только на дорогу в один конец нужно было почти два часа потратить. Правда был один (не очень общественно одобряемый) вариант решения этой проблемы: автомобиль. Нэпманы уже начали себе активно автомобили из-за границы выписывать, и разные автомобили (причем не пресловутые «Антилопы Гну», а вполне себе современные Мерседесы, Роллс-Ройсы и Испано-Сюизы) побежали по московским улицам – но они в народе рассматривались как символы «буржуазного разврата», да и стоили отнюдь не три копейки. Поэтому пока что лучшее, что могла себе позволить Вера, был простой велосипед – но позволить-то она его могла, однако не позволила. Прежде всего потому, что была абсолютно уверена: велосипед у нее сопрут не позднее чем через пару дней.

Но проблему решать требовалось, и решать срочно: близилось лето, нужно будет запускать каучуковое производство – а вот запустить его без личного со стороны Веры контроля казалось делом совершенно безнадежным. Ведь даже «правильно» поместить катализатор в «бутановый реактор» рабочие без ее помощи не сумели, хотя казалось, что просто засыпать пару ведер блестящих песчинок в вертикально стоящую трубу не особо и сложно.

А Николаю Дмитриевичу она по этому поводу рассказала «печальную историю», из-за которой пуск линии задержался больше чем на неделю:

– Там же нужно просто катализатор в трубу засыпать, так как реакция идет практически в кипящем слое… ничего там не кипит, это просто я так его называю, так как песок, снизу которого воздух качается, выглядит похожим на кипящую воду в самоваре. Впрочем, когда труба закрыта, этого никто и не видит, не в этом дело. Реакция-то экзотермическая, чтобы газ в трубе не перегревался нужно его охлаждать, поэтому там внутри еще пять маленьких труб вставлено – а эти бараны песок насыпали и в реактор, и в охлаждающие колонны.

– Ну и высыпали бы.

– Ну и высыпали. Но для этого трехтонную трубу пришлось поднять и перевернуть, а потом еще все продуть чтобы в воздушных каналах песок не застрял. И снова трубу на место поставить – а это дело не быстрое.

– Вера, я тут подумал… вот вы… вот мы будем газ светильный снизу качать, под давлением в восемнадцать атмосфер. Песок, как вы выразились, в трубе «кипеть» будет, что есть… он же стальную труду как наждаком скрести будет! И сколько часов этот реактор продержится?

– Если песок кипеть будет, то почти нисколько. Поэтому сверху мы на этот песок и поставили уже спеченный блок катализатора – его как раз сейчас Саша Новоселова испечь старается, а снизу напихали мочалку из кобальтовой проволоки. Кобальт потихоньку все же разъедаться будет: там же угарный газ пойдет, а затем так же потихоньку получившийся октокарбонил обратно разложится в газ и металлический кобальт – и через год там вообще монолит получится, металлом скрепленный. Но на самом деле это паршиво: как раз где-то через год катализатор закоксуется – его из трубы реактора уже кувалдами выколачивать придется. Завод на пару месяцев встанет…

– А выжечь углерод? Я уже этот способ опробовал, получается неплохо.

– Выжигать-то в кислороде нужно, и там весь кобальт окислится и в трубу вылетит. Но для опытного завода все это на самом деле не страшно, просто для настоящего, промышленного производства… Нам нужно будет выстроить отдельный завод для выпуска именно катализаторов для промышленных установок, причем не только для бутановых или каучуковых, а для очень много чего еще. Мы с вами это уже поняли, а вот объяснить это тому же Куйбышеву лично я не берусь. Пока не берусь, а вот когда наш опытный завод встанет на очистку колонны, он первый, как в задницу ужаленный, вскочит и завод такой лично строить побежит!

– Интересно вы рассуждаете… Старуха, как есть Старуха.

– Какая уж есть. Я вот думаю: если я себе мотоцикл через университет куплю чтобы на стройку ездить, меня сразу в тюрьму за растрату посадят или подождут пока завод не заработает?

– А вы умеете управлять мотоциклом?

– Да чего там уметь-то!

– Да уж, молодость… все вам, молодым, просто.

-– Конечно просто: ведь нас всему старые учат, мы просто не знаем что это каких-то десять лет назад казалось вообще чудом. Вы это придумали, вы это сделали – а мы просто пользуемся, не задумываясь о том, как непросто было все это изобрести и построить.

– В этом вы, пожалуй, и правы… а насчет мотоцикла я постараюсь вопрос решить. Вам этим точно не нужно заниматься, поскольку кое-кто это поймет неверно, а вот если, скажем, партком решит что вам без мотоцикла нельзя… Только один вопрос: когда вы думаете первую продукцию получить?

– Когда? Непростой вопрос: паровую машину чтобы насосы качать нам обещают в мае поставить. То есть в мае ее привезут, а вот когда запустят – я не знаю. Зато знаю точно: первый каучук завод выдаст через двое суток после запуска паровой машины.

– Тогда я вам вот что обещаю: на следующий день после первого каучука вы получите мотоцикл. Вам шведские мотоциклы нравятся?

– Шведские? Не знаю. А что, шведы мотоциклы делают?

– Делают. Я давеча просматривал журнал химический, там реклама на обложке была мотоцикла шведского. Цена мне страшной не показалась…

– Это вам не показалась, а вот тому же парткому…

– Вера! Вы университету достали почти полтора миллиона рублей, и выделить вам чуть больше тысячи… они не захотят купить, так я сам вам его куплю! И не спорьте, вы-то уж точно его заслужили, вы куда как больше заслужили!

– Ну раз заслужила… К тому же и на бензин тратиться не надо и на масло.

– А это почему?

– К тому, что если в реакторе по ошибке, скажем, давление поднимут атмосфер до тридцати, то из реактора уже не столько бутан, сколько бензин попрет и масла моторные. Они и так попрут, но понемножку – но немножка этого на страну маловато будет, а вот на одинокий мотоцикл, в особенности если над всей этой гадостью совершить таинство каталитического гидрокрекинга…

– Так… Старуха, про это вы мне раньше ничего не говорили. Но если вы… короче, пока вы все в деталях мне сейчас не расскажете, я вас из комнаты не выпущу. Итак, что там с бензином и маслами?

Когда Вера, «освободившись от груза знаний», шагала по коридору в сторону лекционной аудитории, к ней подошел какой-то малознакомый преподаватель, вроде как с какой-то из физических кафедр. И в этом Вера не ошиблась:

– Девушка, извините, я не знаю вашего имени, а называть вас Старухой…

– Все называют, так что не страшно. А вообще я Вера, фамилия моя – Синицкая. Если у вас вопрос надолго, то я на лекцию спешу, может, отложим на другое время?

– Да я по дороге и спрошу: мне сказали, что вы товарищам не только по химии лекции читаете, но и по математике…

– Пересказываю своими словами то, что мне наши же математики и говорят.

– Да, мне так и говорили – но пересказываете вы всё так, что любой поймет. И это уже преподаватели замечают: успехи у студентов в математике заметно выросли. И мы тут подумали: может, вы согласитесь попересказывать и про физику? Мы вам все, что пожелаете, расскажем…

– Ничего себе у вас способы за девушками ухаживать! Впрочем… давайте для начала попробуем про электричество: мне для своей химической работы это очень пригодится, а вам… Давайте все же завтра поговорим… нет, не получится, завтра мне по заводу отчитываться… вы мне лучше скажите, какая у вас кафедра, я, как освобожусь, к вам зайду и поговорим об этом. Я точно зайду, обещаю, просто сейчас не знаю когда. Но в любом случае учебный год заканчивается, а на следующий мы точно договориться успеем. Как вас зовут чтобы точно знать кого на кафедре искать?

Глава 9

Девятого мая двадцать седьмого года Вера с очередным отчетом о ходе строительства «каучукового завода» приехала к Куйбышеву. К ее некоторому удивлению, несмотря на понедельник Валериан Владимирович был трезв как стеклышко, от него не разило привычным уже по предыдущим встречам перегаром, и, вероятно поэтому Куйбышев выглядел злым. Однако то, что он был трезв, Вере понравилось – поскольку разговор предстоял – с ее точки зрения – очень серьезным.

– Ну, здравствуй, Старуха, говорят, что у тебя на стройке дела идут неплохо. Когда завод запускать-то собираешься?

– В целом дела идут действительно неплохо, в Бескудниково паровую машину уже привезли. Теперь мужики думают, как эту десятитонную железяку перетащить на полторы версты со станции – но, надеюсь, скоро придумают. Гром-камень-то куда как тяжелее был, а ведь и его перетащили, причем куда как дальше. Так что в принципе можно было бы уже в конце месяца завод и запустить – но мы его запускать не будем.

– Это почему?

– Это потому. Не вдаваясь в детали скажу лишь следующее: с точки зрения чистой химии каучук делать совсем несложно – но несложно если точно знать, какие там используются катализаторы, ну и некоторые детали технологического процесса. И пока все это знаю только одна я…

– Ну-ну. А те, кто всё это изобретал, они что – не знают?

– Они как раз и знают, потому что всё это я изобрела. И пока – подчеркиваю – пока всё это знаю одна я. Еще четыре человека в курсе отдельных деталей. Но когда в газетах напишут, что в СССР научились дешево делать резину из обычного угля, угадайте, как скоро какой-нибудь работяга за бутылку водки принесет какому-нибудь английскому атташе горсть катализаторов? Я ставлю на то, что до обеда на следующий день…

– Это… это ты верно заметила. Надо бы к охране завода ОГПУ подключить…

– Не надо ОГПУ. Там у каждого второго близкий родственник за границей, у того же Петерса вообще тесть – банкир английский. Они все иностранцам сообщат так быстро, что всяким посольским даже на водку мужикам тратиться не придется.

– Ты же просто так не приходишь, а всегда с идеей какой-нибудь… дурацкой. Излагай свое предложения, я его критиковать буду – ну а потом решим вместе, как все же поступить следует.

– Предложение у меня простое: нам ОГПУ не нужно, а нужна отдельная организация по охране государственной тайны. Которая подчиняться будет только двоим: вам, как председателю ВСНХ и, наверное, по партийной линии товарищу Сталину – он же у нас Генеральный секретарь?

– И руководителем этой конторы мы, конечно же, тебя и назначим. На тебя только взглянешь – и сразу же понимаешь: вот единственный человек, который государственную тайну сохранит!

– А не издеваться над тем, как я выгляжу, нельзя было? Хотя… извините, это у нас в воскресенье выходной, а в правительстве-то вы, наверное, и по воскресеньям отдохнуть не имеете возможности – вот голова и болит от переутомления. Вы бы сейчас приняли две таблетки аспирина с чашечкой кофе… сладкого обязательно, и кофе чуть попозже аспирина выпить нужно, а на будущее совет дам простой: чашечка кофе по-турецки, сладкого, и каждый маленький глоток кофе записать большим глотком виноградного сока, лучше из красного винограда. Но именно сок, не вино: от вина с кофе еще хуже будет.

– И кто тут издевается? Где ты в мае виноград возьмешь?

– И то верно, не подумала. Но ведь осенью-то он вырастет, тогда можно… тогда нужно будет сока из него нажать и по бутылкам или банкам стеклянным разлить. Как его при этом законсервировать чтобы он не прокис и не забродил, я знаю – а так получится, что вы и зимой, и летом, и вообще когда угодно кофе с соком пить сможете. Замечательная штука, скажу я вам: усталость снимает, бодрость прибавляет, голова болеть перестает. Мужики говорили, что даже похмельный синдром убирает! А то им, бывало, такую бурду с китайскими партизанами пить приходилось…

– Ну… спасибо за совет, а аспирин у меня где-то был. Погоди две минуты, сейчас вернусь…

– Значит кофе, говоришь… – вернувшись в кабинет, продолжил Куйбышев. – То есть завод нужно как-то от шпионов защитить, для чего создать комитет по охране гостайны. Но из ОГПУ туда людей брать нельзя, так?

– Я сказала, что там каждый второй готов врагу информацию продать, но каждый первый-то – человек все же честный. Проблема в том, что заранее узнать кто из них честный, а кто нет, нельзя – так что выбора у нас практически и не остается.

– Слушаю внимательно.

– Есть один товарищ, который Советский Союз во-первых точно не продаст, а во-вторых, уже хорошо умеет секреты государственные защищать. Работает он вроде как начальником Секретно-оперативного управления Полномочного представительства ОГПУ при СНК СССР в Закавказской республике. Думаю, у него там работы вообще-то хватает, но нам без него здесь точно не обойтись: каучук-то этот паршивый – это лишь малая, совсем крошечная часть тех разработок, которые в университете ведутся, а сколько таких же в других институтах проводится?

– Я записал. Но с заводом-то твоим что делать? Мы уже, к сожалению, как я теперь понимаю, про искусственный каучук нашумели…

– А ничего не делать. Обнести его забором кирпичным в три метра высотой, охрану поставить – и никого туда не пускать кроме тех студентов, которых я выберу. Студентов пускать можно: они технологию не знают, где что спереть – не в курсе. Каучук мы потихоньку делать начнем – и потихоньку его вывозить на какие-нибудь далекие резиновые заводы. А вот работу Лебедева, который в Ленинграде такой же каучук из спирта синтезирует, нужно поощрить, ускорить – и, скажем, к осени, когда он первые свои пару килограмм схимичит, мы сможем на всех углах кричать: вот какие мы молодцы! Научились из спирта галоши делать! Там, за границей, просто посмеются и больше в наши дела – я имею в виду на каучуковом фронте – лезть не будут.

– У них что, спирт дорогой очень?

– Дешевый. Просто резину из спирта как делать, немцы придумали еще задолго до революции – но это никому не надо, так как натуральный купить все равно дешевле выходит. Это из угля он таким дешевым будет – но про уголь-то мы умолчим!

– Девочка, а ты точно двадцать лет в царской контрразведке не служила? Хотя что я спрашиваю: такая старуха где только не служила! А ты знаешь, помог аспирин-то! Что ты там насчет забора трехметрового говорила?

– С колючей проволокой поверху.

– С колючей проволокой. В два ряда?

– В два ряда. А завод запустим когда начальник службы… комитета охраны гостайны рабочих подберет. Понятно, что зарплату им придется повыше установить…

– Ты за сегодня небось на миллион уже наговорила! Иди уже, я все записал. И ты это… через неделю зайди, мы с тобой еще раз кое-что обсудим…

На кафедру общей физики Вера зашла в среду во время второй пары. Вероятно поэтому там народу почти не было – кроме секретарши там сидел какой-то парень, но парень был знакомым, он в комитете комсомола как раз «от физиков» числился:

– Привет, Старуха, что тебя привело в нашу скромную обитель?

– Анатолия Болеславовича ищу, он вроде со мной поговорить хотел.

– Товарищ Млодзеевский сейчас занят, – начала было секретарша, но в этот момент завкафедрой сам вышел из огороженного шкафами угла:

– Вера, очень рад, что вы нашли время нас посетить! Надеюсь, сейчас вы никуда не спешите?

– Не спешу, точнее, не очень спешу. Я зачет по лабораторкам досрочно сдала, у меня теперь почти полтора часа времени свободно. Так что ваше предложение мы, надеюсь, обсудить успеем.

– Очень на это надеюсь, то есть надеюсь что обсудим его в положительном смысле. Чаю хотите? Антонина Сергеевна, вы нам чаю не заварите?

– Чаю можно.

– Если я не путаю, вы говорили насчет раздела по электричеству, и, я думаю, устроить это несложно. Только вот сейчас аспирант, который эту тему ведет, как раз на семинаре, так что давайте пока саму процедуру обсудим. Насколько я узнал, лекции вы в пять часов читать начинаете, а третья пара заканчивается в три пополудни… у вас же сейчас только три пары?

– Сейчас да.

– Тогда мы можем вам дать нужный материал… вы-то успеете к нам сюда к четвертой паре придти?

– Анатолий Болеславович, вы что, серьезно думаете, что я только что услышанную лекцию с лету пересказать смогу? То есть смогу, конечно – но очень даже не уверена, что половину не перевру при этом. Хотя… я тут со старшими товарищами поговорила, они сказали, что вы всякие пояснительные демонстрации на лекциях давали, и если мне вы с ними поможете…

– Безусловно поможем!

– Ну давайте попробуем. Какую тему сейчас первокурсники физфака проходят? Вот на ней и попробуем – если у вас к лекции материал уже готов. То есть я уверена, что готов: вы же уже сколько лет его студентам даете, а физика – наука консервативная.

– Вот тут вы, Вера… как вас все же по отчеству-то?

– Если для документов, то Андреевна, а если для разговора, то лучше уж без отчества. С ним я и сама поверю, что старухой стала.

– В логике вам не отказать. Но вот по поводу физики, боюсь, вы несколько заблуждаетесь, физика сейчас бурно развивается и будет неверным студентов от новых знаний изолировать. Но в целом… да, некоторые резоны в ваших словах есть. Что же касается текущего курса… Вам, химикам, физику все же аспиранты наши читали, и углубленно в материал вас не посвящали, так что, боюсь, вам действительно будет трудно вот так, с лету…

– А вы мне помогите. У меня в лекциях окно как раз по пятницам, можно пятницу сделать «вечером физики». Найдете вечером пару часов? Если я где-то в дебри полезу и там потеряюсь, то вы мне сразу же и поможете. Попытка-то – не пытка?

– Вот вы сразу быка за рога… молодость всюду спешить старается.

– Ага, а слона сразу за хобот. Не попробуем – так не узнаем, имеет ли ваше предложение хоть какой-то смысл. А пробовать обязательно нужно: в этом учебном году от меня всяко пользы большой не будет, а можно ли будет из меня эту пользу извлечь в следующем, мы должны заранее выяснить.

– Ну что же, давайте так и договоримся. Мы своим студентам сообщим, что завтра Вера Андреевна Синицкая прочитает…

– Сообщите, что Старуха будет лекцию и по физике читать. Кто такая Вера Синицкая, у вас хорошо если пара студентов знает, а кто такая Старуха, знает весь университет.

– Ну да, – хмыкнул сидящий за своим столом парень, – кормилица наша, кто ж ее не знает? А тебя, значит, Верой зовут? И фамилия у тебя Синицкая? Надо будет в группе студентам рассказать, то-то они удивятся.

– Это почему? – удивился уже профессор.

– Потому что все думают, что это фамилия у нее такая: Старуха. Я тоже так думал: к ней даже секретарь комитета комсомола и парторг наш обращаются «товарищ Старуха»…

– Хм… странно, видно отстал я от жизни. Ладно студенты прозвищем пользуются, но секретарь парткома… Вот вы, Володя, объявление о лекции… товарища Старухи и напишите! А вы, Вера… давайте, если у вас есть еще немного времени, вкратце обсудим тему завтрашней вашей лекции…

В пятницу Верину лекцию пришлось перенести в большую аудиторию, поскольку количество желающих послушать, как Старуха будет рассказывать про физику, оказалось неожиданно большим. И, хотя материал вроде был анонсирован сугубо «для первокурсников», заметно больше половины собравшихся студентов были со старших курсов – и хорошо, что народ начал собираться сразу после четвертой пары и времени на перенос «оборудования» в большую аудиторию хватило.

А кроме студентов там присутствовали еще и профессора: Млодзеевский, который обещал Вере «в случае чего помочь с подачей материала», Зелинский – который пришел чтобы девушку «морально поддержать», Каблуков – этот пришел «морально поддержать» Зелинского, который – было невооруженным взглядом видно – очень волновался за ученицу. Да и не только он волновался, было сильно заметно что в той или иной степени все собравшиеся волнуются: все же к Вере большинство студентов относились очень хорошо и не хотели, чтобы она «провалилась». Потому что все знали: химикам физику, конечно, давали – но больше «по верхам», и ждать глубокого вскрытия вопросов от девочки было сложновато… однако даже преподаватели-математики замечали, что Вера математические лекции читает очень интересно и материал дает достаточно полно всего лишь после полуторачасовой лекции, которую сама прослушала. Правда, эти преподаватели просто не знали, что Вера к каждой такой лекции готовится дома долгими часами – благо, времени на «изучение химии» ей почти и не требовалось.

Вероятно поэтому сразу после того, как Вера вышла к кафедре, в аудитории раздались сначала робкие хлопки, а спустя буквально мгновение – «бурные аплодисменты»: народ старался ее хоть так подбодрить. Но стоило Вере лишь поднять руку, как в аудитории мгновенно наступила полная тишина.

И Вера, выйдя на кафедру и воткнув в розетку провод, идущий от высокой довольно широкой мензурки, тут же подсвеченной снизу приятным зеленым светом, начала свою лекцию:

– Добрый всем вечер. Как все вы знаете, мы тут собираемся вечерами для того, чтобы получить немножко дополнительных знаний, которые – в силу разных причин – мы не можем… не успеваем получить в учебные часы. Но если с химией мне особо напрягаться не приходится – за что хочу сказать отдельное спасибо профессорам Зелинскому, Каблукову, всем преподавателям и сотрудникам наших химических кафедр, то с математикой получается уже посложнее – и только невероятное терпения наших профессоров и преподавателей математики, которые, вместо того, чтобы выставить меня за дверь, снова и снова объясняют мне непонятные для меня детали, позволяет мне это обретенное таким варварским путем знание передать товарищам. Но знания, как оказалось, таким образом передаются успешно, и мы решили попробовать то же самое и по части физики. Не знаю, как для других – а мне физика очень интересна: химик без знания физики вообще подобен балерине безногой, так что меня новые знания порадовали. А теперь попробуем передать их, знания эти, и всем вам.

– Старуха, а зачем ты расставила на столе эти банки? Оно, конечно, красиво – но причем тут стеклопосуда?

– Объясняю специально для бестолковых: физик без знания химии подобен балерине уже безрукой: хочет станцевать маленьких лебедей, а махать-то нечем. А так как тема сегодняшней лекции касается уравнения Стокса-Навье, которые вообще-то про жидкости, то изучать их в отсутствие упомянутых жидкостей как-то некузяво. Еще вопросы есть? Да, заранее предупреждаю: то, что вы увидите, категорически не рекомендуется повторять в домашних условиях. Потому что просто физика может вам разве что голову оторвать в соответствии с третьим законом товарища Ньютона, а вот химия легко может вас отправить на тот свет постепенно и в жутких мучениях. Итак, приступим… да, вот в этом аквариуме простая вода налита – но это пока.

По просьбе Веры один из парней включил проекционный фонарь с дуговой лампой – и содержимое аквариума отразилось на повешенной на доске белой простыне. То есть – так как в аквариуме была обычная вода – эта простыня стала всего лишь ярко освещенной.

– Итак, показываю: я специально сделала два таких химических кусочка на веревочке, кусочки содержат внутри красители – для бестолковых особо поясняю: довольно ядовитые красители. А снаружи они покрыты тонким слоем казеина и поэтому я их в воду опускаю – а ничего не происходит. Пока не происходит… ага, клей поплыл. Теперь я медленно поднимаю первый кусочек, и что же мы видим? Мы видим, что за комочком остается ровный красный след. Это потому, что окрашивается только вода на поверхности комочка, и эта красная вода с остальной вообще не смешивается. Потом, конечно, из-за диффузии смешается, но мы так долго ждать не будем. Теперь я берусь за другую веревочку и быстро ее тяну наверх. Красный след тоже остается, но не ровный, а весь какой-то покореженный. Это происходит потому, как мне рассказали наши ученые физики, что в первом случае у нас поток жидкости получился ламинарный, то есть невозмущенный, а во втором – турбулентный, и краска показывает нам степень возмущения этого потока столь грубым с ним обращением. Это я продемонстрировала всего лишь то, о чем мы с вами сегодня говорить будем… ага, вот и лампа поплыла…

Вера подошла к мензурке, со дна которой начал медленно подниматься прозрачный зеленый шар:

– Вот это – тоже демонстратор уравнений, которые нам предстоит сегодня изучить. И тоже до жути ядовитый, зато наглядный. Там снизу лампочка нагрела более тяжелое вещество, оно расширилось и медленно и неторопливо стало всплывать. За счет сил поверхностного натяжения вещество это пытается принять форму шара, а сопротивление жидкости – которое нам описывает то самое уравнение Стокса – эту форму старается исказить – и это ему удается, хотя пока и без особого успеха, так как эта зеленая дрянь движется довольно ламинарно. Сейчас наверху она остынет, съежится, плотность ее вырастет – и она мирно опустится обратно на дно. То есть она думает, что мирно, но мы включим вторую лампочку… греть ее будем пошустрее и посильнее… вот, смотрите: вверх бяка поплыла заметно быстрее, уравнение Стокса ее начинает изрядно корежить – и мы видим это своими собственными глазами. Ладно, пусть дальше развлекается, минут через пять желающие увидят, как динамическое сопротивление в жидкости этот кусок вообще порвет на мелкие части… а теперь перейдем к той загадочной формуле, которая нам всё это бесформенное художество позволяет описать в строгой математической форме. Именно в математической: если ученый не знает физику и химию, то он подобен всего лишь безногой и безрукой балерине – а если он математику не знает, то вообще неважно, если ли у него руки и ноги, так как отсутствие головы делает все эти мелкие детали вообще неважными.

– Красиво… ты смотри, уже на два куска зеленая хрень разорвалась… Старуха, а как самому такую штуку сделать?

– Я же сказала: ни в коем случае не повторяйте это в домашних условиях! Здесь это проделывали специально тренированные люди – а вы сможете считать себя достаточно подготовленными лишь по окончании университета. То есть сами себя такими будете считать, а окружающим еще года три ждать придется, пока вы обретенные знания не научитесь применять на практике…

– Жалко…

– Жалко у пчелки в попке, а мы сейчас изучим уравнение Навье-Стокса. Оно вообще-то довольно простое, в векторном виде выглядит вот так, – Вера быстро написала уравнение на доске, – но есть одна мелкая загвоздка: дифференциальные уравнения в частных производный нам на математике должны дать на втором курсе, так что я здесь диаметрально отличаюсь от столицы Камбоджи.

– А при чем тут Камбоджа? – с о смехом поинтересовался кто-то?

– А при том. Столица Камбоджи называется Пномпень, а я в дифурах строго наоборот пень пнём. Но на наше всеобщее счастье к нам присоединился уважаемый Анатолий Болеславович, который к импортному городу вообще никак не относится, и он, надеюсь, поможет нам разобраться с этими кроказябрами. Анатолий Болеславович, расскажите нам пожалуйста, что за ересь я тут написала и как вообще нам, простым советским студентам, с этим жить…

Спустя час, когда лекция закончилась и профессор Млодзеевский пригласил Зелинского, Каблукова и Веру попить чаю, Анатолий Болеславович, пока Антонина Сергеевна заваривала чай, со смехом обратился к девушке:

– Скажу откровенно: удивили вы меня с этим плавающим пузырем, очень наглядная демонстрация получилась. Там действительно препараты ядовитые используются?

– Ага, конечно, я люблю страшные яды по университету носить. Там парафин окрашенный в глицерине плавает… все просто как три копейки.

– Но ведь до вас никто до такого не догадался, а вы… ловко вы меня на кафедру-то вытащили! Но возникает вопрос: а что мы вам перед лекцией непонятно рассказали, в чем конкретно вы не разобрались так, что другим рассказывать не решились?

– Да все вы мне понятно рассказали. Вот только я со старыми студентами поговорила, все считают, что лучше вас лекции по общей физике никто не читает. А зачем студенту слушать плохую лекцию если есть возможность слушать хорошую? Вот они хорошую и послушали, всем очень понравилось. Да и я кое-что новенькое поняла, из того что вы мне раньше рассказать успели. Поэтому, честно говоря, я считаю вашу затею… скажем, не самой умной. Ну да, я материал пересказать могу – на манер попугая. Но будет ли в этом смысл? Его, смысла то есть, здесь столько же, как Шаляпина слушать в моем перепеве.

– Ничего не скажешь, сравнения у вас меткие… и забавные. Но нам наркомпрос спускает сверху программу, в которой лекций как таковых почти не предусматривается. По истории партии лекций – две трети учебного времени, а по физике, математике, той же химии… Откровенно, без лести скажу: наши математики считают что вы университету самим господом посланы…

– Бога нет.

– Вот тем, кого нет, и посланы. По указанию товарища Крупской мы должны…

– Извините, я Крупскую понимаю: так как эту старую кошелку выгнали с Бестужевских курсов в связи с непроходимой тупостью, ей хочется выглядеть умной сделав все население страны тупыми неучами. Но вы-то профессора! Вы-то должны понимать…

– Вера… Вера Андреевна! – резко встрял Николай Дмитриевич. – что вы вообще говорите! То есть мы-то на вас доносить безусловно не станем, но если кто еще услышит…

– Антонина Сергеевна тоже не донесет, она все же дочь статского советника и моего старого друга… но вы, Вера, все же язычок попридержите. Возмущение ваше понятно, но что-то сделать здесь…

– Я поняла. Попробуем решить проблему иначе. В этом году все оставим как есть, лекции по физике продолжать не будем, а со следующего… есть листок бумажки?

Секретарша кафедры молча подала Вере лист отличной белой бумаги, протянула – очевидно свою, личную, так как из сумочки женской достала – великолепную ручку-самописку. Девушка на несколько секунд задумалась, затем быстро что-то написала. А спустя полминуты приняла «величавую позу», чтобы вслух зачитать написанное:

– Проблему я поняла и вроде бы осознала. Но страшен не сам закон, а подзаконные акты. И вот как с такими актами закон обойти, я уже на примере с «Сытым студентом» способ отработала. Итак, завтра… нет, летом комитет комсомола в соответствии со своими полномочиями примет вот такое постановление…

Глава 10

Тридцатого мая без какой бы то ни было шумихи в Лианозово была запущена установка по синтезу дивинила из светильного газа, а спустя неделю на выделенном лично товарищем Куйбышевым грузовике тонна ценнейшего сырья была перевезена на склад, выстроенный специально для этого в гарнизоне Монино рядом с новеньким аэродромом. По мнению Куйбышева, «секретные» склады у военных особого интереса у иностранцев не вызывали, а отправлять синтетический каучук на какие-то резиновые заводы особого смысла не было: и технология изготовления из него резин была не отработана, да и количества сырья пока что воображение не поражало.

Отдельным постановлением ВСНХ (нигде не опубликованном конечно) Вере была вручена положенная по условиям конкурса премия – причем, после того, как Николай Дмитриевич долго рассказывал Валериану Владимировичу «историю открытия процессов», премию делить не стали, все сто тысяч рублей просто перевели на счет девушки в сберкассе. Точнее, на несколько счетов: по настоянию Куйбышева Вера специально оформила сберкнижки в нескольких сберкассах.

Еще в качестве «дополнительной награды» правительство выделило Вере собственную квартиру, причем проделано все было исключительно «элегантно»: соседа Доры Васильевны с первого этажа куда-то переселили, а вся квартира досталась теперь «юной химичке». Неплохая такая квартира: кроме собственно жилой части на первом этаже имелся, как назвала этот закуток Дора Васильевна, «каретный сарай». То есть большой такой гараж с отдельными воротами – и Вера решила, что будет там хранить обещанный мотоцикл, однако «переезжать в новую квартиру» не спешила: кроме купленной когда-то кровати у нее и мебели-то не было, да и нужды особой в переезде она не испытывала. Зачем куда-то переезжать, если даже в прежнее жилье она приходила только поспать, да и то далеко не каждый день?

Во время запуска «каучукового завода» девушка вообще оттуда дней десять не вылезала, даже ночевала там же – и из-за этого «пропустила много интересного». В университете пропустила, в том числе и начало экзаменационной сессии. Конечно, предварительно договорившись с преподавателями о том, что она все экзамены сдаст попозже…

То есть не совсем все: от сдачи экзамена по химии ее освободил Николай Дмитриевич, лично поставивший в зачетную книжку «отл», а от экзамена по «марксистской философии» ее «освободил» комитет комсомола: когда секретарь комитета как бы ненароком поинтересовался, какую оценку заслуживает девушка, «личным примером увеличившая количество комсомольцев в университете до почти семидесяти процентов», у «историков» мнение сформировалось единодушное. Но Вере это помогла не очень, все же математику и физику ей сдавать пришлось…

Двадцать четвертого июня Вере пришлось вечером ехать с докладом к Куйбышеву: он очень внимательно следил за работой каучукового завода и, похоже, был не очень доволен полученными результатами. Вера и сама была ими крайне недовольна – но пока ничего лучшего у нее сделать не получалось. Правда, были определенные идеи – но воплотить идеи в суровую реальность сама она была не в состоянии, и поэтому к председателю ВСНХ она приехала в настроении весьма мрачном. А разговор Куйбышев начал таким образом, что эта мрачность мгновенно трансформировалась во что-то, близкое к ярости:

– Итак, Вера Андреевна, – обратился к ней Валериан Владимирович так, как раньше никогда не делал, – вы говорили, что каучуковый завод обеспечит производство почти пяти тонн каучука в сутки, а что мы имеем?

– Вообще-то я говорила, что завод будет запущен к концу лета, сейчас идет просто процесс наладки его работы… на три месяца раньше, чем я обещала поначалу. Трудно идет, но мы стараемся трудности преодолеть. Вот только…

– Что «только»? СССР сейчас вынужден закупать каучук за границей, за очень большие деньги – но дело даже не в том. Дело в том, что в этом году страна смогла закупить и заключить контракты на закупку всего двенадцати тысяч тонн каучука, к тому же пока у нас нет уверенности в том, что контракты эти иностранцы не сорвут. А двенадцать тысяч тонн – это крохи: сами, вероятно, знаете, что на один автомобиль каучука тратится по сто шестьдесят килограммов, на самолет – вчетверо больше… Мы не можем развивать нашу промышленность без каучука, а вы со своим «вот только»!

– Ну хорошо, давайте посчитаем. Завод сейчас в состоянии произвести около тонны каучука в стуки – если мы его, наконец, сможем запустить в постоянную работу. А за год он произведет тонн триста – и если посчитать в сэкономленных золотых рублях, то получится семьсот пятьдесят тысяч.

– А университету на постройку завода было выделено почти два миллиона рублей!

– Даже при этом завод окупится за три года…

– Так, ответьте мне на такой вопрос: мне доложили, что объемы производства ограничены какой-то одной трубой, которая составляет лишь малую часть всего используемого оборудования. Почему вы таких труб там не поставили пять, десять? Ведь газовые печи, о важности которых вы так много мне рассказывали, почти не используются, вы лишь одну их четырех вообще запустили!

– Еще раз: есть проблемы, сугубо научные проблемы. Конкретно: эта, как вы выразились, труба – то есть бутановый реактор – почему-то производит бутана впятеро меньше чем должна. Я даже знаю почему – но вот лично я проблему решить не в состоянии. Потому что я только что первый курс закончила, мне знаний не хватает!

– А в университете разве нет людей, у которых нужные знания имеются?

– Есть такие люди, и их много – но благодаря активности товарища Луначарского у них просто времени нет мне помогать! Преподаватели, профессора университета, способные эту проблему решить за неделю, по уши заняты никому не нужной деятельностью. То есть с точки зрения Луначарского и Крупской они «улучшают учебный процесс», а на самом деле они изо всех сил пытаются хоть как-то организовать работу таким образом, чтобы не нарушить идиотские инструкции наркомпроса и все же студентов научить тому, без чего СССР просто загнется!

– Эк вы сурово-то к наркомпросу относитесь. Вы что, всерьез думаете, что вы умнее тех, кто занимается вопросами просвещения в стране?

– Вот этого я не думаю. Мне некогда об этом думать: я точно знаю, что без помощи профессоров университета у меня не получится разработать установку для промышленного синтеза каучука. У меня опытная установка на двадцать процентов мощности работает сейчас, а если речь пойдет о заводе, производящем по сотне тонн каучука в сутки… я, набравшись опыта, хотя опыта и отрицательного, с уверенностью могу сказать одно: если промышленную установку буду опять проектировать я одна, то она не на двадцать процентов мощности работать сможет, а хорошо если на пять. И огромный завод будет давать каучука столько же, сколько эта опытная установка могла бы при помощи университетской профессуры.

– То есть, как я вас понял, вы хотите профессоров университета отстранить от их нынешней работы и заставить их…

– Так, давайте на этом остановимся. Я имею в виду на угадывании мыслей друг друга. А то мы придумаем, что другой из нас якобы думает, будет думать как ответить на то, что оппонент и предлагать не собирался… Результата так точно мы не получим. А результат – результат вы уже увидели: одна недообученная первокурсница уже стране пользы принесла… довольно много принесла. В том числе и потому, что секретаря комитета комсомола, хотя бы и третьего секретаря, наркомпросовскими инструкциями не тиранили, а обучали так, как обучать и положено. Так, как профессора университета считают необходимым обучать. Вот только так они смогли пока обучить меня, еще с десяток студентов: маловато в университете секретарей комитета комсомола однако. А если их освободить от мелочной опеки наркомпроса они – профессора эти – со своим огромным опытом и, особо замечу, с огромным желанием принести пользу нашей стране, в рамках учебно-исследовательских программ пользы стране принесут в десятки раз больше. Вот взять того же профессора Зелинского: он на рабфаке свою программу лично разработал, без оглядки на постановления наркомпроса – и на отделении химии у него выпускники рабфака, которые химию изучали, уже успехи демонстрируют куда как выше, чем рабфаковцы, обучавшиеся по наркомпросовским программам. Разница просто в глаза бросается! И я даже не говорю о том, что в комсомол они куда как чаще записываются и общественную работу огромную ведут.

– И ведь чушь вы откровенную несете, и не прислушаться к вам не получается, – задумчиво произнес «в пространство» Валериан Владимирович. – Я бы вас, Вера Андреевна, за такие слова мог бы… да и вы и сами знаете. Должен даже тебя за антисоветчину – но ты, Старуха, вроде и чушь несешь, а как посмотришь – оказывается дело говоришь. Знаешь, мне тут достали сок виноградный в бутылках, иностранный, компании Уэлш – и этот сок с кофе действительно помогает. Вроде и пустяк… а ты обещала этим летом придумать, как и нам такой сок делать. Народу он точно лучше вина будет. Сделаешь?

– Сделаю, там все несложно… только сколько-то денег потребуется и чтобы меня все же слушались беспрекословно. А то, знаете, если каждый мужик со своим ценным мнением в техпроцесс полезет, то вместо сока получится… ничего хорошего.

– Денег-то, надеюсь, не миллионы?

– Тысячи. Может тысяч двадцать… посчитать надо, каталоги полистать: там кое-что придется пока за границей заказать. Но за границей действительно мелочи, я вам смету и список оборудования через неделю принесу, годится? А наладить производство сока, если оборудование быстро привезут, мы уже в сентябре успеем. Хотя это такая ерунда…

– Ты бы знала, сколько в стране такой ерунды сделать нужно, то промолчала бы. Но, вижу, у тебя уже и не ерунда в голове зреет. Давай, вываливай мне всё, я тебя, конечно, тут же обматерю – но если ты от такого же ответа воздержишься, то, глядишь, мы опять что-то умное придумаем. Кстати, поздно уже, ты сама кофе с виноградным соком не хочешь? А то, гляжу, сидишь вся такая бледная и уставшая.

– Не откажусь.

– Сейчас сделаем, – Куйбышев выглянул в приемную, распорядился насчет кофе и сока. – Они бодрит, и аспирин экономит – а нам, я чувствую, разговаривать еще довольно долго.

– Кстати, насчет аспирина, – Вера вспомнила от чего Куйбышев умер, – вам все же стоит его пару раз в день по четверти таблетки…

– Ничего, мне и кофе хватает. С лекарствами у нас, сама знаешь… ладно, а теперь давай, неси сюда свою чушь.

– Ну, в порядке привнесения чуши предлагаю физмат университета вывести из подчинения наркомпроса и позволить факультету самостоятельно определять кого, чему и как учить – скажем, в порядке эксперимента. Еще было бы неплохо партком и комитет комсомола факультета от общеуниверситетского отделить и наделить их правами райкомов.

– С чего бы это?

– Это я в порядке бреда, а брежу я примерно так: в университетских организациях большинство, естественно, составляют всякие историки, биологи, медики – которые в наших дисциплинах ни уха, ни рыла – но всякие постановления принимать, мешающие и научной, и учебной работе именно на физмате, принимать горазды. Опять же – раз уж мы именно бредить начали и чушь нести – раз факультет больше наркомпросом не управляется, то глупо было бы оставить такое управление через партийные и комсомольские организации. Автономия – так автономия.

– И что мы получим в результате? Ты хоть понимаешь…

– В результате я могу гарантировать, что уже к следующему лету СССР себя полностью тем же аспирином обеспечит. И это всего лишь жалкое начало, потому что через год холодильные шкафа, такие де как у Кирова в Ленинграде дома стоит и даже лучше, у нас в стране любой рабочий домой купить сможет. А это – не только холодный квас в жару, но и возможность дома хранить продукты на неделю, резкое сокращение нагрузки на торговлю…

– Не врешь?

– Профессор Зелинский по моей просьбе уже запатентовал все, что для производства таких шкафов нужно – а если подключить студентов для обдумывания и разработки их серийного производства…

– Так, про патенты ты мне попозже подробно расскажешь, а дальше что?

– Дальше? Там перспективы необозримы, конечно, но кое-что интересного предложу сразу. Мне тут университет мотоцикл подарил шведский, Хускварну. Очень неплохой мотоцикл, кстати, но есть у него один серьезный недостаток: шины на нем служат недолго, их всего на пять тысяч километров хватает.

– Тебе запасные шины нужны? Это несложно, тем более что деньги у тебя есть.

– Мне этих денег маловато будет, поэтому я хочу предложить шведам для их мотоциклов шины советские покупать, за твердую, понимаешь ли, валюту. С ходимостью километров так тысяч в двадцать – двадцать пять. И по цене не дороже Мишлена или Дэнлопа.

– Зачем?

– А затем, что производство каучука мы в конце концов отладим, у нас резины будет много и недорогой к тому же. А через шведов мы репутацию советским шинам уже создадим, и когда будем готовы и за рубеж шины поставлять, сразу очередь из буржуев выстроится. Очень, замечу, небедная такая очередь… нам что, лишняя валюта лишней будет?

– Ну да… ладно, побредили – и хватит, десять уже, тебе домой пора, да и мне, пожалуй, тоже. Машину для тебя вызвать?

– Спасибо, я но мотоцикле, если его еще не сперли – я его во двое поставила.

– У нас во дворе никто ничего спереть не может. Ладно, до свидания. Я пока тебя арестовывать не стану, обещанного сока подожду. А ты, если еще чего удумаешь, ко мне побредить заходи, я обычно после семи свободен и до девяти просто сижу тут отдыхаю…

Спускаясь по лестнице, Вера Андреевна вдруг подумала, что «в прошлой жизни» Куйбышев алкоголиком стал не от природной склонности и от безделья, а просто не придумав другого способа расслабиться после действительно напряженнейшей работы. А сейчас он вот уже третий раз с Верой общался будучи трезвым – так может, оно и к лучшему? То есть для него, и, возможно, для страны, к лучшему. А вот у самой Веры дела выглядели не самым радужным образом: она не просто так назвала себя недообученной первокурсницей. Она и была именно «недообученной»: экзамен по математике (письменный) она благополучно провалила…

В субботу Вера постаралась пересдать экзамен по математике, и старания ее увенчались «относительным успехом»: Сергей Павлович Фиников, принимавший у нее экзамен, в конце концов глубоко вздохнул и подвел итог данному мероприятию:

– Вера, вы, наверное, и сами понимаете… я хочу вам предложить следующее. Вы, насколько мне известно, снимаете жилье у Доры Васильевны, а она – математик довольно известный. Я вам сейчас поставлю оценку «удовлетворительно», а вы мне пообещайте, что у хозяйки своей вы за лето возьмете дополнительные уроки и все же предмет хоть как-то выучите. Если потребуются деньги за уроки эти платить, то мы со своей стороны в этом поможем, – (по поводу премии «за каучук Куйбышев Вере кому-либо рассказывать все же запретил), – если нужно будет, я сам с ней об уроках договорюсь.

– Пообещать-то мне несложно, вот только я через неделю из Москвы уезжаю, до конца лета уезжаю. Дело у меня появилось неотложное, так что лучше я вам пообещаю что сама заниматься буду. А если чего не пойму, то осенью наверстаю – преподаватели с кафедры мне же помогут?

– А что за дело? Отложить его никак нельзя? Речь же идет о том, сможете ли вы дальше учиться!

– Смогу учиться, а дело на самом деле неотложное. Мне начальство приказало, и начальство не университетское…

– Ну… ладно. Тогда так договоримся: вы ко мне снова придете в конце сентября и снова постараетесь этот экзамен все же сдать. И я уверен, что вы сделать это сможете – только вот вам действительно придется предметом очень серьезно заняться.

– Вот это я точно обещаю, мне как раз математики очень сильно не хватает. И физики – но по физике я знаю, что мне в учебниках поглядеть нужно, а вот как все нужные уравнения решать… Кстати, вы сегодня не видели в университете профессора Млодзеевского?

– Нет, не видел. Я и пришел-то сегодня только экзамен у вас принять, мы с вами вместе в университет зашли и его вроде не встретили. Но вы просто зайдите на кафедру физики, так, по крайней мере, вам скажут когда и где его застать можно.

Вере повезло: профессор Млодзеевский оказался на кафедре, и с большим интересов ее выслушал. Вероятно потому, что задачку для него Вера принесла довльно интересную:

– Анатолий Болеславович, как хорошо что я вас застала! А то мне тут слегка пинков надавали некоторые товарищи за несоответствие фактических параметров установки теоретически возможным, и я даже знаю в чем проблема – а вот у самой ее решить мозгов не хватает.

– Ну, давайте посмотрим на вашу проблему. Надеюсь, это недолго, а то, знаете ли, приходится отчеты составлять…

– Ну, я в глубины химии не пролезу. Есть у меня очень простая установка, выглядит вот так, – Вера нарисовала на доске очень схематичный эскиз, – труба, а в нее насыпан катализатор, на котором происходит нужная реакция. И проблема в том, что происходит она при температуре от двухсот до где-то двухсот сорока градусов – но реакция экзотермическая, то есть тепла тут выделяется много. И чтобы лишнее тепло убрать, вот тут проложены другие трубы, поменьше, через которые холодный воздух качается. Через большую трубу я хотела качать по пятнадцать кубометров газа в минуту, но если качается больше четырех, то реактор уже перегревается и реакция… в общем, из реактора выходит совсем не то, что требуется. А если при этом увеличить охлаждение, то вокруг труб холодильника температура падает настолько, что реакция вообще прекращается – но чуть подальше от них все равно идет перегрев, и из реактора одна гадость прет.

– Так, интересно… а вот эти трубы, насколько я понял…

– Да, они с середины реактора входят, так как эта часть нагревается уже тем газом, который внизу успевает прореагировать. Я думала, что так охлаждение равномернее пойдет – но, судя по всему, ошиблась. Честно говоря, мне и этот реактор было бы исправить интересно, но от нас ждут реактор в двадцать раз мощнее и крупнее – а там термобаланс как организовать я вообще не представляю.

– То есть у вас получается типичная задачка по термодинамике…

– Ну если для вас это типичная, то для меня – дебри в принципе непролазные. Я в учебнике-то посмотрела, там решение подобных задач вроде вообще на третьем курсе рассматривают… А проект промышленного реактора с меня требуют до конца года предоставить.

– А что за катализатор?

– Металл на наждачной крошке, а вглубь химии вам лучше не лезть… это я не из вредности, мне Куйбышев сказал что чем меньше людей знают тонкости технологии, тем меньше их придется расстреливать. Шутка это была, но… лучше к ней всерьез отнестись. Но я вам все, что смогла, приготовила: вот это параметры по статической теплопроводности, вот это – распределение температур в зависимости от скорости потока реактива и мощности охлаждения… если еще что-то потребуется, то вы и сами измерить на работающем реакторе можете, там инженер Дорохеев, он вам все покажет. Да, если потребуется в корпусе реактора дырки сверлить, то сверлите: реактор опытный, именно для разных исследований и построен.

– Да уж… – Анатолий Болеславович внимательно поглядел на доску с нарисованным реактором, на таблицы, переданные ему Верой, – задачка-то у вас очень непростая.

– Зато решить ее вам будет очень интересно!

– Было бы интересно, но…

– А я не про научную сторону вопроса говорю. Вот, посмотрите еще: это договор вашей кафедры с ВСНХ, вот это – сколько кафедра получит за то, что вы его подпишете, а вот это – сколько получит когда задачку решит. И, обратите внимание, это только фонд зарплаты и премиальный фонд, а все расходы на приборы и материалы будут оплачены отдельно.

– Вера… Андреевна, а вы, часом, товарища Куйбышева огнем не пытали чтобы он вам такие договора подписывал?

– Ну как вы вообще могли такое обо мне подумать! Нет, конечно – я его всего лишь на муравейник посадила и встать не давала пока все бумаги мне не выдаст. С муравейником оно как-то быстрее получается.

– Ну что же, если до конца года, да еще с фондом зарплаты…

– Зарплату так же можете аспирантам и студентам толковым платить, это сверх того, что они сейчас получают начисляться будет.

– А если мы задачку все же решить не сможем…

– То премию просто не получите, так что лучше постараться. И с реактором можете творить что захотите, а нужно будет – так еще один на заводе закажем, средства на это предусмотрены.

– А если к вам будут какие-то вопросы…

– Не будут, я на следующей неделе из Москвы уезжаю и до первого сентября тут не появлюсь. Так что все вопросы решайте сами, с товарищем Дорохеевым. Что, подписали? Я этот экземпляр пока забираю, отвезу его в ВСНХ, а в понедельник все документы вам привезу – то есть по счеты в банке, остальное что там бюрократы напридумывают… Я побежала, до понедельника! Если вас не застану, то все оставлю Антонине Сергеевне.

– Ну вот, – задумчиво проговорил профессор, когда Вера умчалась, – а мы еще решали, оставлять ее в университете или отчислить. Да с ее шустростью она нам еще столько интересного принесет!

– Ну да, – тихо ответила Антонина Сергеевна, – шустрости нашей молодежи не занимать. Просто у этой девочки шустрость уж точно не рабфаковская… а задача-то, которую она принесла, сложная?

– Очень сложная. Но она верно сказала: решать ее будет весьма интересно. И вовсе не с денежной точки зрения…

Глава 11

На заседании факультета, состоявшемся в середине июля, декан Мирчинк снова спросил:

– Ну и что мы будем делать с этой девицей?

Георгий Федорович был вообще-то геологом и не совсем понял суть ранее сказанного, однако разобраться в этом очень хотел, поскольку согласно новому постановлению правительства на него внезапно свалилась огромная ответственность – но насколько на его работу могла повлиять эта юная особа, он пока не разобрался.

– Мнение профессоров Зелинского и Каблукова я уже выслушал, меня все же интересует, что скажут руководители других направлений.

– А что мы можем сказать-то? – усмехнулся профессор Фиников, – девочка нам попалась просто поразительная. Откровенно говоря, я удивился несказанно, когда она успешно завалила экзамен в первый раз, но когда и во второй раз она продемонстрировала практически полное отсутствие понимания предмета, я понял, что в первый раз еще не очень-то и удивился. Ведь на всем химическом отделении студенты – благодаря ее лекциям – продемонстрировали успехи даже выше, чем на отделении математическом. И я вообще не понимаю, как она смогла студентам донести материал, в котором в принципе не разбирается!

– А я понял, – хмыкнул профессор Млодзеевский, – причем она мне это сама рассказала. У нее просто великолепная память, она тот материал, который вы ей перед лекцией рассказывали, просто как попугай повторяла, и в процессе пересказа думала не о том, что она говорит, а о том, как говорит. Вот вы, когда ей лекцию читали, какие-то места обозначали как очень важные – и она в этих местах просто говорила с такими интонациями, что внимание слушателей именно на этом и концентрировалось. Я еще поговорил с ее квартирной хозяйкой, она сказала что девочка специально у нее спрашивала, что в материале легко запоминается, а что трудно, и для этих трудных мест придумывала какие-то легко запоминаемые образы. Стишки дурацкие, какие-то глупые или даже неприличные ассоциации, благодаря которым формулы легко в памяти воспроизводятся… Но материала-то много, и она для себя все это запомнить целью не ставила, поскольку вся на химии сосредоточилась. Но главное, что ей пока вся эта математика для занятий химией не нужна, то она на нее просто внимания не обращает. Но, должен заметить, что когда ей что-то из той же математики потребуется, то она с ней разберется быстрее студента-отличника.

– И с чего это вы так уверены? – с явно читаемым недоверием в голосе поинтересовался Георгий Федорович.

– А она мне перед тем, как из Москвы уехать, задачку принесла по термодинамике. Очень, прямо скажу, непростую, мы решать подобные студентов уже на четвертом курсе начинаем – но она собрала и мне предоставила все экспериментальные данные, для решения задачи необходимые. То есть она заранее провела нужные эксперименты, точно зная, что их результаты нам понадобятся, и я больше скажу: о том, что кое-какие данные для решения задачи будут крайне полезны, я вообще сообразил буквально на днях – а она все заранее продумала и сообразила об этом куда как раньше меня. И у меня сейчас складывается впечатление, что она и способ решения задачи уже знала, просто – и тут снова чистая математика – лень ей было решать очень непростую систему интегральных уравнений.

– Скорее всего, она просто в части математики до способов такого решения не добралась… – задумчиво отметил Сергей Павлович, к которому с просьбой о помощи в проведении расчетов успел обратиться Анатолий Болеславович – ведь у нас эти способы тоже курсе на четвертом рассматриваются. Но вы правы: то, как она эту задачу смогла поставить, уже говорит что девочка крайне неглупа. Однако насчет лени… если сейчас эту систему уравнений решают сразу две кафедры университета в полном составе, то она, скорее, поняла что сама с такой задачей просто физически не справится. И передала задачу тем, кто справиться с ней может.

– Плохо, что мы сейчас у нее спросить не можем… – усталым голосом (ведь заседание длилось уже больше трех часов) пожаловался в пространство Георгий Федорович. – Может быть, кто-то знает, где ее сейчас найти можно? Ведь в постановлении ясно сказано: подлежит согласованию с секретарем комсомольской организации…

– Она работу важную делает, – внезапно ответил на этот вопрос новый сотрудник факультета. Тихонов Валентин Ильич был почти для всех человеком еще незнакомым, а то, чем он должен был заниматься, знал один лишь декан – пока только один знал, но этот довольно молодой товарищ уже определенный авторитет заслужил в химическом отделении – поскольку в настоящий момент руководил ремонтом нового выделенного отделению здания неподалеку. Однако вряд ли его, одетого в строгий серый костюм-тройку, кто-то мог назвать «строителем».

– А насчет согласования… – продолжил он после небольшой паузы, – мне дано указание на нынешнем этапе просто утвердить ваши предложения. Так что решайте сами, я согласующую подпись поставлю – но прошу все же за советами и консультациями ко мне не обращаться, я в этих ваших науках и в педагогике слабо разбираюсь…

А еще в конце июня в «Правде» промелькнула заметка о «выдающемся достижении советских химиков, разработавших способ получения каучука из спирта». Особого ажиотажа ни в стране, ни за рубежом заметка на вызвала. В стране – потому что это «достижение» вроде никого лично пока не затрагивало, разве что, по мнению отдельных граждан, этого намекало на то, что производство спирта в СССР теперь увеличится и можно будет… ну, если получится… там же наверняка и охрану поставят неслабую…

А за рубежом над заметкой больше посмеялись: способ получения бутадиенового каучука из спирта был уже лет десять как широко среди химиков известен, однако ни ценой, ни в особенности качеством продукт никого удовлетворить не мог. Конечно, было бы неплохо узнать, какие резины эти русские из такого каучука делать собираются и как именно – но это разве что в плане общей эрудиции. А на пути осуществления этого плана стояли мощные корпорации, уже создавшие огромные плантации гевеи по всему миру и очень даже желающие инвестиции не просто быстро окупить, но и изрядную прибыль с этого получить. А если за каким-то проектом стоят большие деньги… в общем, ни один химический журнал за границей заметку в «Правде» даже не упомянул.

Но печатали эту заметку вовсе не для того, чтобы произвести впечатление на иностранцев или заставить своих граждан срочно возгордиться достижениями советской науки. Все объяснялось проще: после выхода этой заметки отдельные советские граждане, проживающие в непосредственной близости от столицы, совершенно не удивились тому, что вокруг новенького завода началось строительство огромной кирпичной стены. Всем же ясно: на заводе, как каждый мужик знает, собираются резину делать – а без стены-то как обойтись? Ведь народ без стены весь спирт с завода украдет: такие стены и вокруг водочных заводов ставили, а тут-то спирт вообще по железной дороге цистернами возить будут, вон ведь какой здоровенный завод строить собрались!

Заметку в «Правде» напечатали после того, как новый начальник совершенно нового Комитета, внимательно прочитавший переданную Старухой Куйбышеву тетрадку (довольно толстую), высказал свое мнение по поводу написанного:

– Не знаю, кто это писал, но если хотя бы четверть того, что в тетрадке написано, окажется правдой, то… одно скажу: очень верно отмечено, что камешек нужно прятать на морском берегу, а лист нужно прятать в лесу.

– Что-то я этого в тетрадке не заметил.

– Это я Честертона процитировал, писатель такой был британский. А в тетрадке не цитата написана, а суть такого подхода. И расписана, должен заметить, детально и довольно грамотно, однако кое-что здесь выглядит слишком уж сложно, а мы поступим попроще. К заводу же даже железную дорогу тянуть придется?

Небольшую ветку от станции Бескудниково до «завода» уже выстроили: уголь телегами возить – занятие не самое «прогрессивное». А теперь здесь довольно быстро поднималась стена, и не простая, а с красивыми небольшими башенками (окружающее народонаселение было убеждено, что на них пулеметы поставят чтобы от воров народный спирт защищать). Насчет пулеметов народ ошибался, просто начальник Комитета охраны гостайны решил, что просто забора маловато будет, так что нужно и места для установки приборов товарища Термена предусмотреть. А пулеметы… если они понадобятся, то куда их пристроить, место найдется.

А Вера обо всех этих событиях даже не подозревала: она занималась «очень важной работой» очень далеко от столицы. Неподалеку от станицы Цимлянской еще с дореволюционного времени сохранилось несколько «помещичьих» виноградников, в самой станице и вокруг нее было разбито множество разных садов – но вот «пользу народному хозяйству» (кроме зерна, конечно) здесь приносили лишь яблоневые сады, откуда яблоки все же получалось доставить в ближайшие города на рынки. Многочисленные груши тоже урожаи давали славные, но для перевозки они не годились: слишком мягкие да сладкие – но местные их хотя бы сушили и на рынки сушеными везли. А виноградники – за ними крестьяне даже и не следили особо: местный спирто-водочный завод продукцию делал из пшеницы, винные погреба были после революции заброшены: местные для себя вина делали достаточно и со своих «домашних» виноградников, а ягоды продавать просто некому было. Опять же, в станице небольшой колхоз уже организовался, но в нем лишь самая беднота собралась…

Районная власть, получив «указание из Москвы», этой бедноте безлошадной – то есть колхозу – бесхозные виноградники и передала. И местные мужики (очень обижавшиеся, когда их мужиками называли, а не казаками) против этого вообще не возразили. Как не возразили и против передачи – правда не колхозу, а все же новому «заводу» – старой виноградной «давилки», расположенной в паре верст от станицы.

Ну не возразили – и хорошо. Вера виноградники обошла, увиденное ей понравилось Понравилась и «давилка»: здоровенный кирпичный сарай с довольно широкими окнами (из которых, правда, все стекла куда-то «испарились»), рядом с которым были выстроены – по рассказам местных жителей чуть ли не при Петре Первом – давно опустевшие винные погреба, и девушка приступила к работе.

То есть собственно работы у нее было немного, созданием завода руководил назначенный Куйбышевым инженер из Москвы – но и тому особо надрываться не приходилось. Все оборудование было уже закуплено и даже привезено в станицу, а инженер руководил установкой этого оборудования по местам. Вера же лично только поставила «на линию» проточный пастеризатор – единственный «прибор», которого «за границей» пока не имелось. Пастеризатор был устройством не самым простым, вдобавок большей частью вообще стеклянным: сок должен был пастеризоваться в довольно длинных трубках из борного стекла, так что «местные кадры» к его установке не допускались.

Еще в работу Веры входила «наладка оборудования» (не всего, а только той части, которая отвечала за пастеризацию и розлив сока по бутылкам), обучение рабочих завода – и вот последняя обязанность была самой трудной. В свое время Вера Андреевна занималась обучением рабочих на химических предприятиях, и она прекрасно знала, что самое трудное в этом деле – это заставить рабочих соблюдать технологию производства. Но здесь, в Цимлянской, это оказалось проще, чем ФЗУшников обучать тонкостям изготовления пороха: все же народ был достаточно взрослый, в большинстве своем грамотный… в смысле, читать и писать они точно умели. А стимул работать хорошо девочка быстро нашла, объявив на первом же собрании, проведенном с «нанятым персоналом»:

– Здесь работа не очень сложная, просто нужно довольно внимательно за машинами смотреть. Где чего крутить – я покажу, когда крутить – расскажу. Но должна предупредить: если кто-то крутить будет не то и не тогда, когда надо, то продукт испортится. Причем испортится быстро, а за взорвавшиеся бутылки страна вам платить не будет. Больше того, за бутылки попорченные еще и из зарплаты вычтет…

– А вычитать-то будет из чего?

– А вы сами посчитайте. Виноград на завод пойдет по пять копеек за кило, бутылки мы считать не будем, они с других заводов пойдут и в цену продукции не включаются – в цену произведенной вами продукции. Чтобы бутылку соком заполнить, нужно винограда на семь копеек, а государство с завода сок берет по гривеннику за бутылку. Это за собственно сок, за уголь и все прочее государство не вам платить будет.

– И много мы с этих трех копеек…

– Завод должен виноградного сока только этой осенью выдать сто тысяч бутылок. Это получается три тысячи рублей только с виноградного сока вам в зарплату. Сделаете больше – больше и получите…

– Получается по триста рублей на рыло… не сказать, что очень много – это вы за год посчитали?

– Вот этот пастеризатор в сутки может подготовить пять тонн сока. Арифметику учили? За сколько он пропустит через себя сто тонн?

– Девушка, а ты не врешь? И еще спрошу: мы, выходит, за три недели с работой справимся, а потом до следующего урожая без получки сидеть будем?

– Не будете, если работать хорошо станете. Потому что когда в правительстве увидят вашу хорошую работу, то уже зимой здесь поставят специальные танки, где пастеризованный сок может хоть полгода храниться – и тогда уже вам работа до весны всегда будет. А потом, тут же не один виноград растет, кто вам запретить сок их тех же груш делать… из груш трудно, но можно из яблок… за них, конечно, платить меньше будут, но сами подумайте, почем в сезон яблоки на рынке. Но это я к чему: за каждую испорченную бутылку двадцать копеек будет из чего вычесть.

– Сдается мне, что хрен мы чего получим с такими-то кондициями, – выразил свои сомнения один из рабочих.

– Не будете технологию соблюдать, то еще и должны останетесь. Но технологию, снова повторю, соблюдать совсем не сложно, в особенности если на работу с похмелья не приходить. Но еще скажу: если приходить с похмелья… я тут несколько телег яблок купила чтобы оборудование опробовать, завтра с утра покажу как оно тут все – и увидите: кто технологию нарушит, тому вообще не до денег будет.

– Это почему?

– Потому что все мысли у него будут о том, где бы руки новые отрастить взамен оторванных. Миксер, который плоды для соковыжималки готовит, не то что руку – он лом железный порвать может. Однако я, как вы видите, все еще хожу с руками, причем со старыми, от рождения мне даденными… а вы же тут не дурачки деревенские собрались? Научитесь быстро – и стране пользу приносить будете большую, и семьи свои не обидите…

В принципе, обещать «златые горы» Вере было нетрудно – но вот с имплементацией этих гор в стране имелись определенные трудности. Прогнать пять тонн сока через пастеризатор было не очень и трудно, но потом эти тонны требовалось разлить по бутылкам. Литровым – и поэтому заводу в день нужно было откуда-то взять пять тысяч этих бутылок. Понятно, что в станице бутылки не делались, их привозить требовалось – но и с транспортом проблема была решаемая. Однако чтобы их привезти откуда-то, бутылки требовалось где-то сделать – а вот с этим было непросто. То есть сделать пять тысяч бутылок страна была в состоянии: по плану две тысячи бутылок в сутки должны были привозиться из Царицына (то есть уже из Сталинграда), а три тысячи – аж из Ростова. Но еще нужно было для бутылок сделать крышки (тоже стеклянные) – и с ними почему-то было хуже. То есть их тоже делали, на тех же заводах, что и бутылки – но если с бутылками получался брак одна на тысячу сделанных, то крышки в брак шли минимум одна из двадцати.

Еще для того, чтобы сок закупорить в этих бутылках, нужны были резиновые уплотнители – и Вера специально предупредила Куйбышева о том, что «ее синтетическая резина не подойдет». На одну банку резины нужно было немного, примерно два грамма – но все равно заводу требовалось ее по десять килограммов в сутки. Тоже немного, но в стране ее для кучи других дел катастрофически не хватало… Правда, изыскать эти килограммы все же удалось, направив для других нужд продукцию Лианозовского заводика, но и это получилось проделать лишь после того, как Вера клятвенно пообещала «до Нового года подготовить полный аналог натурального каучука для промышленного производства». Тогда Валериан Владимирович просто недоверчиво хмыкнул и, подписывая наряд на выделение «стратегического материала» тихо, но очень веско добавил:

– Старуха, ты пообещала, и я твое обещание запомнил…

А еще одной проблемой стало то, что в стране просто не делалось пружинной проволоки, из которой нужно было делать пружину, прижимающую крышку к бутылке. Вообще не делалось, так что и ее приходилось за границей закупать. В Швеции, и поначалу Вера даже предложила оплатить поставку из свое «резиновой премии», но все же Куйбышев это предложение отверг:

– Еще не хватало нам юных старух обирать… а ты точно уверена, что в СССР такую проволоку никто не делает?

– Уверена.

– И никто ее сделать не сможет?

– Сразу – не сможет. Но если постараться, что через год мы уже отечественной пользоваться будем.

– Ну смотри… И учти, если ты мне результат осенью не покажешь…

– То я убегу в тайгу и там спрячусь, и никто меня в тайге не найдет. Шучу я, просто нервничаю немножко…

– А ты не нервничай, просто работу сделай. А то на меня уже отдельные товарищи косятся: что это я по вечерам с какой-то школьницей тут сижу и университету бешеные миллионы выделяю…

Двадцать седьмого августа специально выделенный рабочими «сочного завода» курьер доставил в Москву специально для Валериана Владимировича посылку с пятью бутылками сока. Ради этих бутылок Вера смоталась в Сталинград, где – пользуясь выписанным Куйбышевым мандатом – в городской типографии заказала красивые цветные этикетки. И продукция заводика руководству страны понравилась: и виноградный сок (белый и красный), и грушевый (сделанный все же исключительно «в качестве демонстратора технологий»), и яблочный, и вишневый. А Вера, вернувшаяся в Москву тридцать первого, прямо с вокзала позвонила Куйбышеву и поинтересовалась:

– Добрый вечер, это Старуха. Я спросить хотела: мне бежать в тайгу прятаться или можно просто домой возвращаться?

– Старуха, ты откуда звонишь?

– С вокзала, поезд пятнадцать минут как пришел.

– С вокзала… тогда ладно. Ты ко мне зайди завтра…

– Завтра первое сентября, мне учиться надо.

– Тогда в пятницу, часам к шести, тут с тобой… есть кое-что для обсуждения. Очень важное, так что жду.

– Второго в шесть… хорошо, буду. Вам сок-то понравился?

– Второго в шесть все вопросы. Все, до встречи…

Честно говоря, Куйбышев по поводу сока для запивания кофе беспокоился не очень, и выделил довольно немаленькие деньги не потому, что сок Уэлш ему поперек горла встал. Просто в начале лета состоялся у него один разговор, и собеседник высказал одну очень интересную мысль:

– Мне тут товарищ подсказал насчет сока консервированного… На Кавказе земли много, где особо ничего вырастить нельзя, но для лозы подходящей. Земля-то подходит, а виноград на ней никто не выращивает – потому что крестьянам хватает и того, что у них дома растет. И вино там делают… армяне и грузины делают, а азербайджанцы виноград так кушают. И выращивают сорта чтобы просто кушать: вино-то им делать аллах не разрешает. А больше выращивать вроде и нетрудно, но куда урожай деть? Изюм делают, но кишмиш большого урожая не дает, а изюм с косточками народ не особо покупает. И я вот что подумал: если эта твоя старуха за такие деньги обещает наладить производство сока из винограда, то сколько же страна этого винограда вырастить сможет?

– Так она только обещает…

– А мы посмотрим, выполнит она обещание или нет. Есть мнение, что выполнит: американцы же сок уже сколько лет делают? Я посмотрел: уже больше полувека делают, а мы что, хуже них? Еще думаю, что если заводики такие поставить… государственные, то тамошних крестьян будет проще в колхозы собирать: объявим, что урожай закупать только в колхозах будем…

– Но ведь придется очень много всего за границей покупать…

– А мы за границей образцы купим. Получим результат – сами все нужное делать будем: тут по расчетам получается, что заводик такой за год окупится, и даже быстрее чем за год. Нам, конечно, быстрота и не особо важна, но если десять рабочих дадут для индустриализации сто тысяч за год…

– Она говорит, что за два месяца, пока урожай собирается… правда потом можно будет раза в три время работы такого завода увеличить…

– То есть уже триста тысяч в год. Десять рабочих.

– Это все равно получится не сразу, там еще станки специальные придумать нужно будет, в пока – в этом году по крайней мере – завод будет на четверть обещанного работать.

– У нас есть кому их придумывать?

– Найдем.

– Тогда пусть она нам покажет как все это работает и расскажет, что потребуется чтобы работать еще лучше. Как я понял, она уже стране денег заработала на пяток таких заводов и останавливаться на этом не собирается?

– Не собирается. Но она планы расписала миллионов на сто уже.

– Я эти планы видел, и нам они понравились. Особенно тем, что платить за их исполнение нам придется лишь поначалу и довольно немного. Я тут попросил товарищей эти планы с позиции экономики просчитать, и мне сказали, что старушка эта как-то очень скромно к оценке экономического эффекта подходит. Правда, мне это товарищ Струмилин подсчитывал, а у него со скромностью как-то… сложно. Однако в любом случае эта старушка твоя…

– Старуха.

– А я что сказал?

– Не старушка, а Старуха, это у нее прозвище такое…

– Пусть будет Старуха. Ты мне, как она работу закончит, о результатах расскажи, вместе подумаем, стоит ли эти результаты на Кавказ переносить.

– Если она опять не наврала, то стоит.

– А что, уже наврать успела?

– Ну, если строго подходить, то да. Тот же каучук она обещала за восемь месяцев сделать, а сделала за четыре.

– Да уж, обманщица воистину бессовестная… надо бы с ней познакомиться… при случае. Ладно, этот вопрос рассмотрели, что там у нас следующее?

Первого числа у Веры было столько «новых впечатлений», что она почти и не заметила как день пролетел. А второго с утра пришлось последствия этих «впечатлений» устранять – так что в кабинет к Куйбышеву она вошла в состоянии, напоминающем «утомленного зомби». И как-то совершенно машинально поприветствовала сидящего на левом приставном кресле очень давно знакомого ей человека:

– Добрый вечер, Лаврентий Павлович. Валериан Владимирович, у вас ко мне вопросы по соку или все же по резине? А то я, боюсь, не те отчеты захватила…

Глава 12

Берия повернул голову в стороны Веры, оглядел ее внимательно:

– Мы знакомы?

– Мы? Думаю, что нет, я ваш портрет где-то видела просто.

– А вы и есть Старуха?

– Ну… да.

– Понятно, приятно было познакомиться. Ну что, Валериан Владимирович, у меня вопросов больше нет… – с этими словами он встал и быстро вышел из кабинета.

– Товарищ Куйбышев, так по какому вопросу-то вы меня вызвали? А то я спешила очень, еще в университете дел навалилось… я только по соку отчет взяла.

– Что? Ну да, давай его сюда. И… это… словами, вкратце расскажи, что там с заводиком.

– Да нормально там все. Оборудование было комплектное, инженер этот, Бушуев, все быстро установил и запустил. Сейчас каждый день по пять тысяч бутылок выпускают. Линию обкатали на яблоках и грушах, потом вишня поспела – но вишни там очень немного обработали: вишневый сок без сахара – гадость редкостная, а сахара… я два мешка в станице купила – и всё, больше не было. То есть я денег с собой больше не взяла. А потом пошел виноград, и рабочие говорят, что еще недели за две остаток урожая весь переработают. Я там в райком записку написала, что если они денег выделят на закупку винограда у населения, то до октября работать можно будет – но результата не знаю.

– Решим вопрос. А как думаешь, какое оборудование мы у себя выпускать быстро сможем? Есть мнение, что было бы неплохо на Кавказе таких же фабрик понастроить.

– Этот вопрос вообще не ко мне, лучше Бушуева спрашивать, он все же инженер. А я могу лишь сказать, что потоковый пастеризатор в СССР мы делать сможем, тем более что такие вообще никто в мире пока не делает и у нас и выбора-то нет.

– Где, есть идеи?

– Там же где и этот: в Казани. А вот насчет резины для пробок… и для труб пастеризатора тоже – это мы в университете, думаю, к следующему лету отработаем.

– Ты говорила, полный аналог природного каучука?

– Аналог тоже сделаем, это нетрудно. Но для пищевиков нужны другие каучуки, силиконовые. Природный-то хоть немного, но резиной воняет. Совсем немного, но сделать лучше лучше чем хуже. Опять же, потом можно будет силиконовую резину буржуям впарить…

– Что сделать? Старуха, я уже давно не школьник и даже не студент, слова новые не всегда понимаю. Однако суть я уловил – но ты уверена, что через день после того, как ты эту резину… в общем, эту, которая лучше, им продашь, они сами такую же делать не начнут? Ведь нынешнюю, сама же говорила, они не производят только потому что не знают что мы ее не из спирта делаем.

– Не начнут. Просто потому что никто там не поймет во первых что это такое вообще…

– Думаешь, там химики глупее наших? Разберутся.

– Ну да, из чего это сделано – разберутся. А вот как сделано… я же эту резину буду делать из того же угля и песка.

– Какого песка?

– Белого, лучше всего болотного.

– Какого болотного?

– Если из болота торф весь вычерпать, то снизу будет очень чистый песок: в болоте вода кислая, за столетия кислота эта все примеси кроме собственно кварца растворит и унесет подальше – и вот этот песок будет лучшим сырьем для новой резины. Она, конечно, не для любого применения годится, но для пищевой промышленности окажется лучше всего иного.

– Так… и когда?

– Что?

– Резину эту ждать.

– Я что, на господа бога похожа? Ну, маленький кусочек, вот такой, – Вера показала на кончике пальца, – я вам к концу месяца точно принести смогу. А вот про массовое производство… оно-то куда как посложнее будет, чем бутадиеновый каучук из угля получать. Нужны будут реакторы специальные, оборудование всякое непростое.

– И ты знаешь какое? Где купить?

– Какое – знаю, где купить – нигде, самим делать придется.

– Чертежи есть? Подыщем завод и…

– Ничего не выйдет. Во-первых, чертежей нет, а во-вторых, нет материалов, из которых те же реакторы делать можно. И сразу скажу: материалы тоже никто пока в мире не делает.

– Мне вот буквально интересно стало, как это ты про резину… про разные резины…

– Мне тоже интересно, я книжки всякие читала, журналы, думала о них – и придумала. То есть я думаю что придумала, а правильно ли придумала – вот через месяц я и скажу. То есть или покажу такую резину, или признаю, что я просто дура.

– Это будет интересно поглядеть… на твое признание. Ладно, что хотел – спросил. И ты это… извини, если я тебя вызвал сюда напрасно… но все же не совсем напрасно. Мне тут доложили, что ты автомобиль купила через Внешосылторг…

– Ну да, деньги-то есть, а зимой на мотоцикле ездить холодно наверное.

– А что за машину купила? Роллс-Ройс поди?

– Ну не настолько же я и дура. Хадсон Ессекс Супер Сикс седан, он и недорогой, и зимой в нем тепло.

– А ты машину-то водить умеешь или тебе еще и шофер будет нужен?

– Не нужен шофер, сама научусь. Мотоцикл-то освоила, а автомобиль, говорят, даже проще водить.

– Ну-ну… молодец, а я к чему: за то, что ты выпуск сока наладила, правительство приняло решение тебе автомобиль подарить. Но так как ты его уже купила, и он уже в Москву доставлен, то мы тебе ее лишь оплатим. Да, еще спросить хотел: а чем ты там наладилась ягоды да фрукты мыть? Народ не отравится?

– Насчет народа не знаю, а я сок этот с удовольствием пью: каюсь, сперла я с завода дюжину бутылок.

– Не сперла, а взяла для тщательной профессиональной дегустации! – рассмеялся Валериан Владимирович. – Ну а все же? Если твоя химия на фабрике закончится, они бурду какую-нибудь не начнут гнать?

– Не начнут, им химиката на три месяца работы хватит, а я потом еще сделаю. Химикат простой, его еще в восьмом году немцы синтезировали… и там как процесс-то идет: сначала ягоды просто моют, потом в моем растворе топят – все вредные микробы дохнут, а всякие плохие ягоды при этом всплывают. Потом моют в кипяченой воде под душем, воздухом сушат – и только потом в миксер отправляют. Но даже если со шкурки что-то из химии моей и не смоется, то все равно шкурка на фильтре остается, вдобавок эта химия для человека вообще не вредная… Да, вот еще что: там остается очень много косточек виноградных…

– А тебе их жалко выкидывать? Ну так съела бы.

– Мне их выкидывать жалко потому что я знаю, как их них виноградное масло вытащить. Между прочим, не хуже кедрового оно. Но это потом доработаем, пока у нас одна мелкая фабрика… хотя косточки-то и при изготовлении вина чуть не тоннами в отход идут?

– Масло из виноградных косточек… ну и фантазия у тебя! Впрочем , лишнего масла не бывает… Пресс нужен? Это можно, прессы для масла у нас очень неплохие делаются.

– Пресс не нужен, не изобрели еще такой пресс, который из виноградных костей масло выжмет. То есть из неподготовленных костей, а для подготовки опять химия нужна… простая, но мне пока недосуг ей заниматься. Мне учиться надо, а на учебы времени и так не хватает.

– Куда тебе еще учиться? Ты, я гляжу, на лету всякое придумываешь…

– Ну да, придумываю. Про то, что выучить успела. А выучу больше – больше придумывать буду. И не так, как сейчас, а по настоящему.

– То есть ты резину понарошку придумала что ли?

– Плохо я ее придумала, потому что математику и физику современную не знаю. У меня получалось сорок килограммов в час делать – а наши, университетские физики с математиками подумали, подсчитали что нужно, мою установку полностью переделали – и с начала недели установка выдает по четверти тонны каучука. А вот если бы сама могла все раньше посчитать правильно… Учиться мне надо, чтобы правильно думать.

– Ну учись… если еще чего-то придумаешь, то дурью не майся, сразу ко мне приходи.

– Да, насчет приходить: вы вот о чем подумайте. Сейчас кто угодно к вам придти может…

– А это плохо?

– Отвратительно. Всяких шпионов и диверсантов толпы бродят… надо бы устроить тут бюро пропусков, дядек серьезных с маузерами у дверей посадить. И чтобы в здание могли войти только те, кому положено: кто здесь работает и кого по работе из других мест вызвали. А то мало ли что…

– Поясни слова свои…

– Вот, допустим, я шпионка и диверсантка.

– Ага, прям вылитая она.

– И к вам пришла – а потом опа! – с этими словами Вера вытащила свой «наградной браунинг». – И что, прощай, страна не забудет верного сына, отдавшего жизнь свою ни за понюшку табаку?

– Ты это… он у тебя заряжен?

– Нет, это я с собой ношу чтобы было чем орехи колоть.

– Какие орехи?!

– Например грецкие, лещину-то можно и зубами разгрызть. Конечно заряжен! Но все же пулю я в ствол не досылала, – Вера вынула обойму, на всякий случай передернула затвор. – Вот держите… не насовсем, это посмотреть только.

Куйбышев прочитал надпись на пистолете:

– А чего, шпионка-диверсантка, не стреляла?

– Опять вы меня за дуру принимаете! Меня тут же и арестовали бы или даже просто пристрелили! Но я вообще стрелять не собиралась, только показала что случиться может!

– Очень наглядно показала… Ладно, я тебя услышал. Иди уже… старуха-шпионка… А насчет масла этого, виноградного, ты мне отдельно бумагу напиши, – крикнул он уже вслед выходящей из кабинета Вере.

Пистолет Вера стала с собой носить после того, как ей одногруппники рассказали о том, что одну из студенток чуть не изнасиловали буквально во дворе университета. Вера Андреевна с пистолетом обращаться умела – в войну пришлось научиться, применять его по назначению тоже пришлось – осенью пятьдесят третьего, и тогда рука не дрогнула. А значит, и сейчас не дрогнет, так что она, купив на рынке в шорной лавке несколько ремней и приличный кусок кожи, сшила себе кобуру «для скрытого ношения». Откуда у нее возникла идея сшить именно такую, она и сама не поняла – но получилось очень удобно: и при оружии всегда, и грабитель заранее не насторожится. Последнее было особенно важно: нынешние бандиты, видя у человека оружие, просто стреляли без предупреждения и грабили уже трупы – а Вере стать ограбленным трупом все же не очень хотелось.

Да и впечатление на Куйбышева вроде вышло произвести нужное: ну никак не ожидал он, что у девочки буквально из ниоткуда может пистолет появиться. Но девочка-то ладно, она вроде как уже своя – но вот по поводу диверсантов и шпионов он точно в нужном направлении думать стал. Подумает, потом думками своими поделится с кем надо… но это потом, а пока… И Вера снова стала вспоминать вчерашние события.

В четверг Вера пришла в университет пораньше – чтобы без толкотни расписание поглядеть, и у дверей университета встретилась с Анатолием Болеставовичем. Который Вере очень обрадовался и уволок ее к себе на кафедру – чтобы «сообщить важную новость»:

– Вера, а мы ведь решили вашу задачку! Правда пришлось еще и кафедру математики подключить, уж очень непростая задачка оказалась – но мы ее решили! И я хочу вам особую признательность высказать за то, что вы отдельно теплоемкость ваших песчинок указали и специально уточнили, что тепловое равновесие в колонне вашей наступает минут через пятнадцать – а то бы мы и сейчас мучились, думая почему расчеты с экспериментом не сходятся.

– А вы уже и эксперименты провели?

– Мы уже новую колонну изготовили. Не мы, конечно, а товарищ Дорохеев со своими рабочими – но она теперь работает так, как мы рассчитали, и выдает по двести пятьдесят килограммов бутана в час. То есть она уже с пятницы работает. Только вы об этом никому не говорите, тут дело такое…

– Какое?

– У нас на факультете серьезные изменения случились пока вас тут не было, и, думаю, вам сначала нужно будет поговорить с товарищем Тихоновым, он вам все подробно расскажет.

– Это кто?

– Это представитель Комитета по науке и технике, сейчас весь факультет под его управление перевели. Зовут его Валентин Ильич, в принципе товарищ неплохой…

– А вне принципа?

– Работать не мешает, а вам, химикам, так и вовсе помогает. Химическому отделению даже новое здание выделили, он за его ремонтом следит. Ладно, что хотел – сказал, поздравляю вас с большим успехом. Вы уж извините, что я вас к нам на кафедру притащил, но не в коридоре же такую новость сообщать. Вы бегите уже, только обязательно сначала к Николаю Дмитриевичу на кафедру зайдите, он, скорее всего, вам больше сказать сможет.

Профессор Зелинской тоже Вере обрадовался, да и рассказал он куда как больше «нового и интересного» – поскольку и он никуда не спешил, и Вера: по расписанию у нее была лабораторная работа, но в связи с первым днем учебы ее просто отменили.

– Вера, позвольте вас поздравить!

– С тем, что вы все же сделали из моей кривой поделки работающий реактор?

– Ну и с этим, наверное, тоже. Но я вас поздравляю с избранием секретарем комитета комсомола! Кстати, ваше постановление июньское оказалось вообще ненужным: весь факультет, как там было написано, передается из подчинения наркомпроса в подчинение какого-то комитета по науке и технике. Думаю, скоро к нам зайдет его представитель при факультете – он сейчас новую лабораторию нам оборудует и всегда заходит спросить, все ли там для нас хорошо уже сделано…

– Про комитет этот я что-то уже слышала, а про секретаря комитета комсомола вы, мне кажется, где-то на год почти припозднились.

– А вам что, не сказали? Теперь у факультета свой, отдельный комитет комсомола, и секретарь в нем один, первый – он же и последний. Последняя: вас секретарем избрали… то есть назначили.

– Вот это действительно новость! Без меня меня женили! Хотя я и третьим секретарем ничего не делала, и сейчас делать не буду: мне учиться нужно. Надеюсь, хоть секретарь у нас не освобожденный? Меня с учебы не отчислили?

– Никто вас нее отчислил и не отчислит, хотя кое-что вам все же подтянуть придется – но все преподаватели готовы вам любую помощь в этом оказать. А насчет ничего не делать – тут, боюсь, вы заблуждаетесь. По постановлению все учебные программы, а так же правила приема и отчисления студентов мы просто обязаны с вами… то есть с секретарем комитета комсомола… то есть как раз с вами и согласовывать. Программу по химии и я, и Иван Алексеевич с вами, надеюсь, легко согласуем, вы же хотя бы понимаете, о чем речь пойдет. А вот по физике и по математике… я уже про геологию не говорю… ведь вам придется довольно глубоко все предметы изучить…

– А вот тут вы уже ошибаетесь. Я сюда учиться пришла, искренне думая, что преподаватели у нас умные, и сейчас так же думаю. То есть преподаватели ерунды уж точно не напридумывают – так зачем же мне, недоучке, их проверять и поправлять? Это же просто глупо – а вот подписи поставить где надо вообще в текст бумаг не вникая – это будет, напротив, очень умно. Потому что экономит кучу времени и сил: мне – как раз силы, которые я не потрачу в попытках понять написанное, а преподавателям – время, которое им не придется тратить, чтобы объяснить мне то, что я в принципе пока понять не способна.

– В ваших рассуждениях, конечно, есть доля здравого смысла… а вот и товарищ Тихонов пришел. Валентин Ильич, вы просили познакомить, так вот, знакомьтесь: Вера Андреевна Синицкая, товарищ Старуха…

Валентин Ильич остановился, как-то странно посмотрел на девушку:

– Это… это вы товарищ Старуха? – на лице его была видна лишь крайняя степень изумления.

– По моему достаточно просто на меня внимательно поглядеть и сразу станет ясно, что в университете никто кроме меня так именоваться и не может. Верно ведь?

– Я не… мне не сказали…

– Вам не сказали, что Старухе всего тринадцать лет от роду? – едва удерживаясь от смеха, поинтересовалась Вера.

– Она шутит, – довольно сердито вмешался Николай Дмитриевич, – ей давно уже девятнадцать, так что не слушайте её.

– А… ну да… извините, я на минутку… мне позвонить срочно нужно, – и товарищ Тихонов быстро ушел куда-то вдаль по коридору. А спустя пару минут он вернулся и, уже не с таким удивлением бросая взгляды на Веру, тихо, но очень настойчиво произнес:

– Мы не могли бы пройти ко мне в кабинет? Я обязан вас проинструктировать…

– Вера, вы идите, – сказал профессор Зелинский, – а с вами мы всегда время найдем поговорить.

В кабинете – маленькой, но отдельной комнатке с двойной новенькой дверью с тамбуром – Валентин Ильич усадил Веру в кресло, стоящее напротив простого письменного стола, сам сел за стол, еще раз внимательно оглядел девушку – и мгновенно превратился в «очень серьезного дяденьку»:

– Вера Андреевна, я являюсь представителем Научно-технического комитета при ВСНХ в университете…

– Понятно, значит товарищ Куйбышев решил его так назвать…

– Не товарищ Куйбышев, а начальник комитета. Мне сказали, что комитет в какой-то степени по вашей инициативе был создан, но, сами понимаете, писать на двери «здесь хранятся страшные военный тайны Советского Союза» как-то не очень умно.

– Буржуи все равно быстро догадаются…

– Да, быстро, но все же не сразу – а мы тем временем успеем наладить его работу. И вы, как секретарь комсомола, в университете нам с этим поможете.

– Ну да, секретчик из меня…

– Работу налаживать вы умеете, мы прекрасно знаем, что именно вы привлекли в комсомол большую часть студентов – хотя многие и не понимают, как вы это сделали.

– Очень просто: я ловила студентов в коридоре, говорила, что у меня есть план по приему людей в комсомол, и что если они не вступят, то меня накажут и не дадут обещанную конфетку. И плакать начинала горько – хотите покажу как? Студент у нас жалостливый, дать маленькой девочке конфетку, причем за счет государства…

– Мы, в отличие от многих, прекрасно осведомлены каким образом вы это проделали. И, откровенно говоря, такой способ категорически не одобряем – но результат вы получили, и новые комсомольцы активно и, главное, с энтузиазмом комсомольскую работу выполняют. Так что оставим это, а вот с оказанием помощи…

– Все же вы не к тому человеку обратились: я всего лишь второкурсница, могу комсомольцев разве что на сбор металлолома сагитировать или на заготовку дров на зиму.

– Вы предоставили товарищу Куйбышеву план на выполнение различных исследовательских работ, обещающих дать очень важные стране результаты. И, по мнению наших специалистов, если результаты будут соответствовать планам – хотя бы частично, то нашей обязанностью будет проследить за тем, чтобы эти – сугубо научные – результаты не попали в руки иностранных разведок.

– Ну да, мне шпиона поймать – вообще раз плюнуть! Я их по дюжине в неделю ловлю…

– Вы, несмотря на ваш возраст, показали, что в людях разбираетесь неплохо. А сейчас для проведения ряда работ из вашего списка университету передается новый лабораторно-исследовательский корпус…

– Ну, хоть в лабораториях толкучки не будет.

– Не будет. Потому что допуск в этот корпус и лаборатории будет официально давать комитет комсомола.

– Почему комитет?

– Потому что так будет проще: юные комсомольцы сами решают, кто чем может заниматься, я, как сотрудник НТК, просто пожимаю плечами, преподаватели вздыхают: ну что они могут сделать с капризной девчонкой? А вы, как человек, неплохо знакомый с нынешними студентами, сможете подобрать тех, кто не будет бегать по улицам и рассказывать каждому встречному чем он тут занимается.

– Ну, для начала сойдет, я согласна.

– Почему «для начала»?

– Потому что… две причины. Первая: такая система заточена на конкретного человека, то есть на меня. Случись что со мной – и все пойдет прахом. То есть вы-то мне замену найдете, но при этом сама идея такой маскировки будет дискредитирована: меня-то комсомольцы сами выбрали, а замену вам назначать придется, причем, скорее всего, человека нужно будет со стороны брать, среди студентов я подходящих кандидатур не вижу. Вторая причина: я все же студентов знаю не очень хорошо – и вообще один человек всех здесь занять просто не может. И поэтому я могу дать допуск людям не очень-то и достойным – а за это кто отвечать будет?

– Мы вам с подбором людей поможем… незаметно. То есть поможем этих недостойных, как вы их назвали, не допустить. Но с вами это будет сделать просто, вы же и сами все понимаете – что, собственно, ваши слова сейчас и подтвердили.

– Но опять мы возвращаемся к персонализации подхода, и поэтому я предлагаю его пока принять, но постепенно наладить что-то более… в общем, придумать систему, от конкретного человека никак не зависящую.

– Я вижу, что мы сработаемся. А теперь перейдем к следующему вопросу: на факультете этим летом опробовали новый подход к набору студентов, но нам, откровенно говоря, он не понравился. Вы почитайте пока, что там профессора напридумывали, а я быстро в новый корпус схожу с профессором Зелинским: у него были некоторые замечания по обустройству лаборатории…

Спустя час Валентин Ильич вернулся и с порога поинтересовался:

– Прочитали?

– Да.

– Вам понравилось?

– Не очень.

– А что конкретно не понравилось, У вас есть предложения по улучшению?

– Сложно так сразу объяснить… подумать надо.

– Ну подумайте… только быстро: завтра с утра состоится заседание руководства факультета по этому вопросу. То есть уже не столько по части приема студентов, сколько по части их отчисления. И если у вас будут готовые предложения…

– Придумаю что-нибудь… может быть. Я могу идти? А то сейчас вторая пара начнется, а мне все же занятия пропускать не хочется.

– Да, конечно идите. Но я на вас надеюсь…

Глава 13

Пятница второго сентября для Веры началась напряженно: вместо занятий ей пришлось идти на заседание руководства факультета. Преподавателям-то было просто: лекции вместо профессоров отправились читать аспиранты (благо, и сами лекции почти на всех курсах были «вводными», материалы для них чуть ли не поколениями готовились и аспиранты – почти все – их и сами неоднократно прослушали). То есть они, конечно, отличались от лекций, читаемых в предыдущие годы – но не очень-то и сильно: по сути, студентам рассказывалось о том, что им предстоит изучить в новом семестре, на что следует обратить особое внимание и – к сожалению, эта часть стала необходимой в последние годы – какие учебники было бы крайне полезно отыскать «хоть где-нибудь». Вера про эту «часть» знала «по прежней жизни» и всегда ее наличие вызывало у нее крайнюю степень удивления: в СССР в двадцать седьмом году действовало почти две тысячи разных «издательств» – а учебники для высшей школы вообще практически не печатались.

Но на предстоящем заседании намечалось обсуждать совсем другие вопросы – и Вере Андреевне было что сказать по этому поводу. Но она понимала, что уговорить ученых и преподавателей принять ее точку зрения будет очень и очень непросто – в том числе и потому, что она все еще выглядела как школьница-переросток, и поэтому прежде всего Вера озаботилась своим внешним видом. То есть просто «оделась по-взрослому».

С одеждой у нее было хорошо, гораздо лучше, чем у подавляющего числа студентов, да и преподавателей тоже. Когда еще только «налаживала взаимодействие» с лавочником Евдокимом Герасимовичем, она ему как-то мимоходом посетовала на невозможность найти иглы для швейной машинки – и буквально через неделю получила от него целую упаковку таких игл: оказалось, что их было очень просто заказать через контору под названием «Внешпосылторг» – и лавочник про нее знал. Так что у Веры появилась работающая швейная машинка – а тканей она уже успела накупить немало. Ну а шить умела каждая «воспитанная девушка Российской империи»: рукоделие девочкам не только в гимназиях преподавали, но и в «институтах благородных девиц». Конечно, в империи разного рода ателье было очень много – но уже начиная класса с пятого в гимназиях большинство девочек ходили в платьях, сшитых собственными руками, даже те, чьи семьи могли позволить дочерям хоть туалеты из Парижа заказывать, хоть самих портных оттуда… Просто принято так было – и Вера Андреевна исключением не была.

Так что одежды она себе нашила много, хорошей и разной – в том числе и два строгих «английских» костюма из серой «английской» же шерсти. Правда, чаще она все же ходила в одежде менее строгой, стараясь хоть в этом «слиться с толпой» – но сегодня случай был особый, и Вера выбрала именно строгий костюм. Светло-серый: все же для темного погода была еще недостаточно прохладной. И – по нынешним временам – костюм был все же покроя несколько необычного: юбка-карандаш пока особой популярности не завоевала. Вообще-то до ее распространения в женских народных массах оставалось еще лет тридцать, но Вера Андреевна в таких (практически одного покроя, разве что размеры постепенно увеличивались) почти всю жизнь проходила, так что чувствовала себя она в этой одежде совершенно свободно – но и такая мелочь могла помочь ей в предстоящей «дискуссии».

А еще она хорошо позавтракала. У Веры вообще получилось быт наладить очень удобно: вопросами приготовления еды занималась Дора Васильевна, до сих пор, похоже, так и не поверившая в счастье, которое свалилось на нее в виде этой жилички. Она же следила за тем, чтобы белье всегда было свежим (Вера настояла, чтобы постельное белье менялось еженедельно), одежда всегда была выстирана и выглажена (для чего хозяйка наняла приходящую прислугу) – поэтому на заседание Вера шла «во всеоружии». Сытая, довольная, приодетая – и, похоже, старалась она не зря: собравшиеся преподаватели поглядывали на нее с заметным интересом – и не менее заметным уважением. Не с таким, как уважают, скажем, коллег по работе, а с таким, с каким относятся к малознакомому человеку, который «следит за тем, чтобы в любых обстоятельствах даже внешне этим обстоятельством соответствовать».

Когда все собрались, слово взял Валентин Ильич, и речь свою он толкал недолго:

– Ну что же, начнем? Давайте по морской традиции предоставим слово самому младшему: пусть каждый получит возможность высказать свое мнение, не задавленное мнениями более авторитетных товарищей. Есть возражения? Вера Андреевна, мы вас слушаем.

– Ну раз традиция… Я тут внимательно прочитала нынешнее положение о приеме студентов на обучение, и мне кое-что не понравилось. То есть то, что каждый из абитуриентов должен успешно сдать вступительные экзамены, мне наоборот понравилось очень, однако вот список исключений, записанный после этого пункта, несколько настораживает.

– И чем же? – спросил Зелинский, который половину этих «исключений» лично и предложил.

– Вот, например, пункт о том, что университет принимает без вступительных экзаменов лиц с направлениями из партийных организаций.

– Вера, вы ведь и сами поступили по такому направлению.

– Уверена, что легко сдала бы любые вступительные экзамены. А вот в том, что все принятые сейчас товарищи с такими направлениями смогли бы их сдать, не уверенна совершенно. В особенности потому, что знаю, как такие направления обычно… довольно часто… иногда добываются этими студентами. Но даже если не принимать этот момент во внимание, не будете же вы отрицать, что никакой партком не в состоянии оценить знания потенциального студента? А вот экзаменационная комиссия не просто в состоянии это сделать, она это делать обязана: в конце-то концов людям за это деньги платят. И если эту работу не делать, то и последствия будут соответствующими: практика показывает, что примерно четверть… в общем, комитет комсомола проведет отдельную работу по проверке знаний нынешних первокурсников и, будьте уверены, пинками выгонит безграмотных общественных деятелей из университета.

– Но комитет комсомола не полномочен…

– Я его уполномочу, так что можете не сомневаться: выгонит. Но продолжим: положение о том, что студенты рабфака, выдержавшие выпускные экзамены, в университет зачисляются без экзаменов уже вступительных.

– А это чем вам не нравится?! – уже возмутился Николай Дмитриевич, отдававший массу сил и энергии на обучение рабфаковцев.

– Я очень одобряю политику партии и правительства по привлечению рабочей молодежи в науку. И считаю, что рабфаки – ну, после того, как силами милиции там хоть какой-то порядок навели – стране пользу приносят. Но университет наш – он, к сожалению, не резиновый, всех желающих мы принять не можем. А так как задача университета состоит в том, чтобы растить элиту советской науки, то принимать мы обязаны лучших абитуриентов. Выпускник рабфака может быть вполне подготовленным – но он не обязательно будет лучше, чем какой-нибудь вчерашний школьник, которому из-за наплыва рабфаковцев на факультет просто места не хватило. Мы обязаны всем абитуриентам давать равные условия при поступлении. Ну хорошо, человек на экзамене может переволноваться и не показать всей глубина своих знаний, поэтому дадим право профессорам, лично ведущим занятия на рабфаке, без экзаменов зачислять на обучение на своей кафедре двух-трех человек с рабфака под личную ответсвенность. Право, а не обязанность – это раз, а два – только профессорам и только в отношении своих кафедр.

– Я вижу, вы действительно серьезно обдумали новые правила, – заметил Валентин Ильич, – и ваши предложения лично мне кажутся разумными. Это, конечно, не значит, что мы их немедленно введем в действие, тем более что до следующего учебного года времени, чтобы тщательно их продумать, у нас достаточно. Но вы тут мимоходом заметили, что собираетесь какое-то количество студентов отчислить, а у нас в программе заседания как раз есть пункт о правилах отчисления. Поэтому давайте вы сразу и об этом скажете.

– И скажу. Но чуть позже, я еще с приемом не закончила. Я предлагаю несколько дополнить саму процедуру приема. Для начала пусть каждый, кто подает документы, заплатит какую-то денежку за рассмотрение этих документов. Немного, рублей, скажем, десять…

– Десять рублей – это по-вашему немного? – поинтересовался профессор Яковлев с кафедры физики. – Принять документы – это работа не такая уж и затратная, расходов там на копейки, а поступившие студенты в любом случае за обучение деньги заплатят, так что по несколько копеек из этих сумм…

– Константин Павлович, вы несколько неверно считаете. Ну, во-первых, на шесть сотен мест на факультете в этом году было, если мне в канцелярии не наврали, почти четыре тысячи заявлений. Но с учетом сказанного мною раньше по проводу целей университета, целей факультета в основном, заявления придется проверять гораздо тщательнее. И тут мы получим экономию уже двойную: на тех, кому в приеме заявлений будет отказано, преподавателям экзаменационных комиссий не придется тратить свои силы и нервы, а те соискатели, которые и сами знают, что экзаменов им не сдать, не будут отнимать время и силы у приемной комиссию. Ну а лишняя копеечка, которую я, кстати, предлагаю целиком направить для финансирования работ вашей кафедры…

– Это вы меня подкупить так пытаетесь? – возмутился Яковлев.

– А вы так дешево себя цените? Этих денег едва хватит, чтобы всем на кафедре свинцовые трусы купить – а их-то у вас пока нет!

– Свинцовые трусы? Это… это какой-то эвфемизм новый? – растерянно произнес профессор.

– Никакой не эвфемизм. Радиация, как вы, Константин Павлович, и сами прекрасно знаете, здоровья людям отнюдь не прибавляет, а в известных дозах человека вообще может стерильным сделать – то есть к размножению не способным. Про трусы, это я, конечно, несколько сгустила, а вот те же фартуки из свинцованной резины… я вам такую сделаю. Но речь не об этом совсем: для того, чтобы к нам поступали лучшие студенты, нужна многоуровневая система отсева непригодных. И начинать отсев необходимо еще на этапе приема заявлений. Вот пусть этим как раз займется товарищ Тиханов – но один-то он с этим не справится, ему потребуется соответствующий персонал. Так что – это уже в порядке реорганизации оргструктуры факультета – ему нужно специальный отдел организовать… надеюсь НТК финансирование для этого изыщет. А так как этот отдел будет первым стоять на страже наших рубежей, предлагаю его так и назвать без лишних изысков: Первый отдел факультета. Но это лирика… и я перехожу к вопросу о правилах отчисления.

– А не кажется ли вам, уважаемая Вера Андреевна, – тихо проговорил Георгий Фёдорович, – что комитет комсомола сейчас пытается влезть в несколько несвойственные ему дела?

– Вере Андреевне так не кажется, – ответил декану Валентин Ильич. – Реорганизация факультета и переподчинение его НТК была проведена по ее личной инициативе, и мне кажется, что советской науке от такой реорганизации кроме пользы ничего не будет. И она очень верно заметила, что теперь задачей факультета является выращивание элиты советской науки, а вот как эту элиту сделать именно советской… это мы сейчас и обсуждаем. Я не хочу сказать, что ее предложения все должны немедленно броситься исполнять, нет. Она их высказала, а вы – как ученые, как профессора и преподаватели – должны их обсудить, раскритиковать, если она не права в чем-то, решить, что из сказанного науке и университету пойдет на пользу, а что во вред – и принять взвешенное и, главное, правильное решение. А теперь давайте все же выслушаем ее мнение о правилах отчисления студентов…

После того, как заседание закончилось, Тихонов снова пригласил Веру в свой кабинет:

– Послушай, товарищ Старуха, ты на заседании столько наговорила… тебе не кажется, что где-нибудь на Соловках тебе было бы уютнее?

– Возможно, но тогда страна лишилась бы выдающегося химика.

– От скромности ты точно не умрешь!

– Я вообще помирать ни от чего не хочу, но сейчас я просто факт констатирую. Я вон резину изобрела…

– Интересно как? Тут же химиков на факультете, причем знаменитых химиков, толпы буквально бродят, а все говорят, что ее именно ты придумала как делать.

– Это они мне льстят. Форма ухаживания такая за девочками… а как резину бутадиеновую делать, придумал Иван Иваныч Остромысленский еще в одиннадцатом году. Просто он до правильных катализаторов не додумался…

– А ты додумалась. Как?

– Эксперименты разные проводила в лаборатории, и подыскала… практически случайно. Вы же сами, наверное, знаете, что найти подходящий катализатор можно только методом тыка: повезет – не повезет.

– Не знаю я, у меня за плечами только шесть классов реального училища в Баку… не полные.

– А вот это паршиво: представитель научно-технического комитета в университете и с шестью классами… Но это дело поправимо, причем быстро поправимо: вы в училище математику изучали?

– Ну да…

– По Киселеву?

– Конечно!

– Значит университетский курс быстро освоите. Вы, под предлогом, скажем, наблюдения за учебным процессом, на лекции походите, на семинары… вам же экзаменов потом сдавать не надо будет, так что спокойно знаний и наберетесь. В вашей работе без знаний ведь никуда…

– А студенты еще с преподавателями непонятные вопросы разбирают – а мне как в таких случаях быть?

– Вот это вообще не вопрос. До прошлого года шесть лет в университете и математику, и физику преподавали в расчете на людей, которые Киселева в глаза не видели, а математику учили по тезисам очередного съезда партии. И прочие науки тем же манером, а потому науки давали в настолько запутанном и непонятном виде, причем давали в виде кастрированном, ориентированном на полных неучей, что хороший результат в учебе показать могли лишь те, кто еще и самостоятельно, причем по старым, дореволюционным учебника занимался. То есть показать успехи они могли, но даже не на экзаменах: экзамены ведь на то, что студентам под видом науки преподносилось, ориентировались. Мы сейчас… вы сейчас стараетесь вернуть обучение в нормальное, традиционное академическое русло – и вот в процессе этого, прямо скажу, непростого разворота возникает у студентов очень много вопросов. НТК, понятно, в стороне от проблемы стоять не может, вы – как представитель НТК – просто обязаны выяснить, как преподавательский состав на подобные вопросы отвечать собирается…

– Да… мне говорили, что ты на придумки шустра, но чтобы так… А что, может и получится! Ты права: мне подучиться точно придется – ну, чтобы хотя бы понимать что ты придумываешь. Только давай договоримся: если что, то ты мне в науке-то поможешь.

– Не договоримся. Не потому что не хочу, а потому что времени на это у меня не будет, так что вы уж других учителей подыщите. По математике я вам посоветую мою квартирную хозяйку, она действительно математик от бога, а по физике… сейчас никого не посоветую, но обещаю подумать.

– Ну, с этим ты меня, можно сказать, порадовала. А вот если вернуться к правилам отчисления…

– Вы список задач, которые университету решать придется, видели?

– Видел. Слова некоторые запомнил, но все равно почти ничего не понял.

– Тогда попробую на пальцах объяснить, а заодно уточнить зачем вы вообще здесь нужны. Задачи эти очень непростые… а еще я сегодня и о кое-чем новом узнала, нужно будет списочек-то расширить… но суть такова: одни профессора их не решат, там просто нужно привлечь толпу грамотного народа. Тех же студентов – но при этом нужно, чтобы студентам этим никто задачки мелкие, которые будут частью задач уже больших, решать не мешал. Простой пример: когда я отрабатывала синтез каучука из угля, я могла бы все за пару месяцев сделать – но мне мешали, причем непосредственно в лабораториях, тупые неучи, которые в неизвестно какой раз пытались учебные работы выполнить. Они реактивы дефицитные на всякую дрянь тратили, ту же посуду били… В общем, наличие в коллективе нескольких двоечников снижает продуктивность такого коллектива на порядки. Да еще и снижает мотивации для других студентов хорошо учиться: человек от природы ленив – а если можно ничего не делать и учебу продолжать как ни в чем не бывало, то зачем лишний раз напрягаться? Поэтому по результатам каждой сессии всех, эту сессию не сдавших, нужно гнать из университета немедленно и безусловно!

– Тут спорить не буду, а вот насчет родственников…

– Тут еще проще: университет должен готовить именно советских ученых. Поэтому мы должны безусловно не принимать на обучение тех, у кого близкие родственники являются гражданами или подданными других стран. Пока что за границей жизнь выглядит несколько более сытой, что ли, соблазна после окончания университета к родне уехать достаточно – и зачем таких учить?

– Но ведь многие за границу уехать и не захотят.

– А мы не знаем. Но опять повторю: университет не резиновый, у нас нет возможностей – да и желания – готовить ученых для зарубежных стран. Мы должны быть полностью уверены, что университет готовит людей именно для нашей страны!

– Не совсем разделяю это мнение… я насчет, что «заранее не допустить».

– Тогда рассмотрим вопрос с другой стороны. В той программе, которую вы все же прочитали, больше половины пунктов касаются обороноспособности страны. То есть результаты этих работ будут государственными секретами. У вас есть уверенность в том, что кто-то не пожелает материально помочь близкому родственнику за границей, продав через него иностранцам эти секреты? Вот то-то же!

– А вести эти разработки в других местах? В том же НИИ химии при университете?

– Не получится. Я же сказала: потребуется толпа исполнителей, обладающих хотя бы зачатками научных знаний, и студенты для этого очень даже подойдут. Вы же не сможете в НИИ химии набрать еще несколько сотен сотрудников, тем более нужных, знаниями обладающих, сейчас в стране вообще не найти? Так что тут только студенты, без вариантов… а если эти студенты в процессе работы свои зачатки еще и разовьют, причем в нужную для страны сторону, то будет вообще замечательно. И для науки польза, и для обороноспособности всей страны. Поэтому придется ряды студентов чистить, тут уж точно выбора у нас не остается…

– Я знаю, что тебе девятнадцать. Но гляжу на тебя – и вижу школьницу, стащившую мамкину одежду…

– И вы туда же!

– Но слышу-то я действительно… старуху, полвека проработавшую в органах. И, наверное, из-за этого я не сразу воспринимаю то, что ты говоришь. Но, подумав немного, потихоньку соображаю, что ты в целом говоришь совершенно правильные вещи. Так что тебе тоже придется понять: окружающие тебя понимают… не сразу. Поэтому дам тебе один небольшой совет: ты особо не спеши.

– Так дела-то не ждут!

– Дослушай. Я уже начинаю понимать, что ты все что говоришь, говоришь всерьез, и обдумываешь сказанное тщательно. Поэтому мне тебя понимать становится проще – а вот другим… Так что ты, если чего нового придумать сможешь, сначала ко мне зайди. Мы вместе обсудим, как это людям представить, возможно, кое-что мне лучше от своего имени высказать… я не претендую на авторство, ты не беспокойся…

– Не беспокоюсь, мне вообще плевать, кого автором идеи назвать.

– А я беспокоюсь. Вот ты с профессором Зелинским чуть не разругалась – а вдруг это на учебе твоей скажется? Или на разработках резин тех же? А если бы то же самое я сказал, то поворчал бы профессор, да и смирился бы. Они-то, профессора, знают, чем занимается НТК…

– Вижу, не зря вы в реальном штаны протирали, думать точно хорошо научились. А я вот об этом не подумала – но, надеюсь, с Николаем Дмитриевичем я все же отношения не испорчу. Он в молодежи вообще хорошо относится, мелкие шалости прощает, а уж ко мне…

– Пристает?

– Вы, Валентин Ильич, еще раз не меня внимательно посмотрите: могу я вызвать у мужчины желание поприставать? Просто я у Зелинского лучшая ученица, можно сказать, гордость отделения и всего факультета – а если в голове у девчонки какие-то тараканы водятся, разве это повод на нее обижаться? Разве что посмеяться про себя над глупостью нынешней молодежи… У вас еще вопросы есть? Меня Куйбышев на сегодня зачем-то вызвал срочно, опаздывать нехорошо – а я с утра ничего не ела. Так что если вопросов больше на сегодня нет, то я побегу. Перехвачу чего-нибудь пожевать и помчусь к начальству.

– А на сколько он тебя вызвал? Успеешь?

– Успею. Я на мотоцикле поеду, тут быстро.

– Быстро не езди! Если о себе думать не хочешь, то подумай… хотя бы обо мне подумай: если ты разобьешься, то с меня голову снимут!

– Хорошо, подумаю. Но вам про придуманное говорить не стану. Все, до свидания, побежала…

Вообще-то день выдался какой-то… нервный, так что Вера даже не задумалась о том, зачем к Куйбышеву заходил Берия. Мало ли у начальства вопросов важных, ей-то какое до всего этого дело? Тем более, что Лаврентий Павлович обсуждать их при ней явно не захотел. И Вера надеялась, что еще долго не захочет..: к разговору с наркомом (скорее всего, будущим) она была еще совершенно не готова…

Глава 14

Засыпая, Вера почему-то подумала странное. То есть мысль была вполне ситуации адекватной, но форма выражения Веру несколько удивили: «Ну что, поляна подготовлена, жалко, что косить на ней придется не скоро». Впрочем, долго об этом думать ей не пришлось: сон сморил. А на следующий день у нее возникла новая мысль, уже ее не удивившая: «вот и появилось то, что можно успешно косить». А на самом деле в лаборатории, куда она зашла утром, ее встретила Саша Новоселова и с довольной улыбкой сообщила ей «интересную новость»:

– Вера, ты мне помогла, и наконец мне удалось тебе за помощь расплатиться: я еще весной заказала титановые белила и они вчера пришли. Два ящика!

Правда, на последних словах она как-то внезапно помрачнела, и Вера, заметив резкое изменение настроения «кураторши», поинтересовалась:

– Так, а по какому поводу ты такая мрачная стала? Что, половину по пути разворовали или ты краской испачкать любимую кофточку успела?

– Да нет, просто эти их АХО… они сами получать посылку не стали, меня послали на станцию.

– Так, и тебе пришлось извозчика оплачивать? Сколько?

– Да немного, полтора рубля… не в этом дело: в АХО и лошади есть, и извозчики, а они…

– Плевать на АХО, а вот то, что тебе платить пришлось – это неправильно. На, держи!

– Да ты что? Ты же еще студентка, а я уже аспирантка, у меня стипендия твоей куда как больше…

– Держи, держи! Спорить еще вздумала! Я же эти белила для собственного развлечения просила… а вообще это паршиво, когда ученая копейки считает.

– Не копейки!

– Хоть ты большая и умная, но пока еще полная дура. У тебя стипендия сколько? Пятьдесят рублей? Да на эти деньги только с голоду не помереть можно!

– А у тебя стипендия двадцать…

– Скажем так: у меня – дуры не совсем полной, а скорее даже худой, если дополнительные источники.

– Вер, а к этим источникам… к ним как-то припасть можно? Ты верно говоришь: стипендии с трудом на еду хватает…

– Можно, и даже можно считать, что ты к ним практически припала. Только вот не прям сейчас… до понедельника дотерпишь? Я имею в виду, до понедельника-то у тебя деньги на еду есть?

– До понедельника? – с затаенной радостью спросила Саша. – До понедельника точно есть.

– Вот и отлично. В понедельник ты оденься посолиднее так, понаряднее… да, у тебя документ какой-нибудь с фотографией есть?

– Паспорт уже есть.

– Его захвати обязательно, не забудь только. И в понедельник в обед ты в этот источник у меня окунешься. Только я попрошу потом мне немножко помочь, там будет мелкая работенка с металлоорганикой. Несложная, но гадость получится достаточно ядовитая, так что… впрочем, я уже заметила как ты с бериллием работаешь, там примерно так же поберечься придется.

– С металоорганикой? И все равно покрасивее одеться?

– В понедельник покрасивее… нет, все же посолиднее, а химичить ты уже потом начнешь. А пока… слушай, соку виноградного не хочешь? У меня вон еще полбутылки…

– А… а тебе? Он же, наверное, дорогой…

– Саша, я, между прочим, все лето занималась тем, что работу налаживала на фабрике по выпуску этого сока. Ну и взяла с собой… для профессиональной дегустации несколько бутылок. Только мне сейчас нужна бутылка пустая, а поллитра сразу мне не выпить.

– А в обед?

– Я в стекляшку иду, и иду я туда с пустой бутылкой… должна с пустой идти. Есть стакан? Вон, вижу… он чистый?

– Предлагаешь пить сок из химпосуды?

– Не страшно, он легко отмывается. Ну как тебе сочок?

– Вкусный… а он теперь в магазинах продаваться будет? Дорого?

– Терпимо. Про этот год не знаю, там заводик-то крошечный – но точно знаю, что в следующем году на Кавказе таких заводов понаставят немало. Но ты без сока и сейчас не останешься: я отдельно закупила у тамошних крестьян пару возов винограда, мне на заводе сок из него отдельно по бутылках разлили… в общем, обещали пару раз в месяц по паре ящиков с бутылками присылать мне. Будем их на троих распивать!

– Лене, наверное, тоже понравится… только ты себя не обделяй!

– Не обделю. Если кто спросит, то я сейчас в стекляшку иду, ну а потом на занятия…

Когда Вера зашла в стекольную мастерскую химического отделения, ее встретил радостный голос тамошнего мастера:

– Верунчик вернулся! Вера, я тебе обещанный сокслект на два колена давно уже сделал, а тебя все нет и нет… я два сокслета сделал. Сама заберешь или мне куда-то принести? Да, Любаша моя тебе за юбку подаренную отдельно спасибо велела передать, она в ней все лето щеголяла – юбка-то почти новая была!

– Василич, спасибо, только деньги-то я за один принесла… в понедельник за второй отдам, с этим словами Вера протянула мастеру пятерку. Вообще-то «стеклянных дел мастер» за работу в мастерской от университета зарплату получал – но, во-первых заказы он должен был исполнять только поступающие от преподавателей, в письменном виде и за подписью кого-то из профессоров. А во-вторых, преподаватели и за такие заказы тоже ему доплачивали. Василий Васильевич был очень хорошим мастером, практически что угодно мог из стекла изготовить – и «в царские времена» получал оклад жалования в полтораста рублей. Но деньги сотрудники кафедр ему платили не только в надежде удержать мастера в университете, сейчас столько почти нигде давно уже не платили, даже профессора получали меньше…

Вера «в прошлой жизни» Василича не знала, но слышала о нем от коллег по работе, которые в разные годы в университете учились, и слышала ото всех примерно одно и то же: стекольщик один содержал пятерых малолетних детей – а зарплаты в такой семье даже на еду не хватит. А еще он – в возрасте уже пятидесяти пяти лет от роду – чуть ли не первым в университете записался в ополчение, а с войны вернулся в сорок шестом, отставным старшиной с тремя орденами и кучей медалей на гимнастерке – и с одной рукой. Еще с год проработал – уже завхозом на химфаке, и тихо ушел: раны военные дали о себе знать…

Так что Вера не просто «следовала традиции», а отдавала дань уважения настоящему человеку – который, тут же скорчив обиженную физиономию, заявил:

– Верунчик, мы договаривались о пятерке, а не а количестве сокслетов. Так что мы в расчете.

– Не совсем, я с новым заказом пришла, вот…

– Бутылка? Молочная? Тебе нужна такая же, но из химстекла?

– Не совсем. То есть не совсем такая же и совсем уж не из химстекла. Мне надо на этой бутылке сделать резьбу на горлышке, и форму горлышка чуток поменять. Я тут эскиз набросала…

– Дай-ка посмотреть… а резьба тебе какая нужна будет? Дюймовая или метрическая, опорная или проходная? Шлифованная или полировать нужно? И вообще… это у тебя что тут написано, что-то я не пойму…

– Что непонятно? Печатными же буквами специально писала…

– Буквы-то я разбираю, и слова тоже… но тут же чушь какая-то: четырезаходная резьба с синусоидальным профилем. Такого инструмента, чтобы резьбу эту нарезать, в природе нет!

– А мне и не надо нарезать, мне нужна прессованная в стекле резьба. Как будто бутылку с такой резьбой на бутылочном заводе изготовили.

– Вер, я такую сделать не смогу. То есть я знаю, как такую сделать можно… но тут оснастка требуется которой у меня нет.

– А где такую заказать, знаешь? Только чтобы быстро, мне бутылка через месяц нужна будет.

– Да знаю, но… она же рублей в полтораста встанет, а то и дороже, а университет на нее денег точно не даст.

– А бутылка мне нужна, а не университету, так что денег на оснастку я дам. Сама бы и заказала, но не знаю где, да и времени у меня нет. Да ты не смотри на меня так, мне за то, что я в прошлом году в твоем стекла наделала, премию дали, а если бутылка будет, то еще дадут. Ты не думай, я с тобой премией поделюсь.

– Знаешь что, девочка… не надо премией со мной делиться. Если тебе нужно, то постараюсь сделать, и за саму бутылку рупь возьму… два с полтиной, все же покорячиться придется. А за оснастку – попробую договориться подешевле, но тут как уж получитмся, лишнего с тебя не возьму. Только скажи, где такие бутылки продают, а то с простым стеклом я давно не работал – а вдруг она треснет?

– Я тебе таких дюжину принесу, пару штук уже в понедельник принесу. А если у тебя получится сделать мне три таких, то за три и заплачу, по два с полтиной. Ты только сделай…

– Ну и за что мне такая напасть! Свалилась ты, Верунчик, мне на голову… я постараюсь сделать. Изо всех сил постараюсь: ты же ведь не просто так все сделать-то просишь, а для науки своей. И человек ты хороший… я тебе в понедельник скажу, сколько за оснастку попросят.

Занятия в субботу Вере понравились. Было две лекции, по физике и по математике – и на обеих преподаватели не несли ставшую уже привычную чушь о роли партии и лично товарища Ленина в становлении математического анализа, а предмет излагали в «классической» академической манере. Так что Вера просто «быстро вспоминала» то, что учила когда-то и – что ее радовало больше всего – прекрасно понимала, о чем идет речь. Правда один момент в лекции по физике ее слегка покоробил – но она тут же вспомнила, что представления физиков об атомном ядре находятся еще в зачаточном состоянии. И тут же подумала, что с заведующим кафедрой физики ей, вероятно, будет о чем поговорить… хотя и несколько позднее.

А два семинара – тоже по физике и по математике – порадовали ее еще больше, ведь впервые за время «учебы» в университете она смогла внятно ответить на вопросы преподавателя. Конечно, вопросы были вообще «детскими», но ведь смогла!

Поэтому вечер у нее прошел в настроении радостном, да и Дора Васильевна постаралась ужин приготовить повкуснее… но в воскресенье девочке пришлось снова вставать очень рано. Хотя опять по радостному поводу: наступил день, когда можно было забрать приобретенный автомобиль. И за автомобилем ее повез Валентин Ильич, который сказал, что «ему поручено». На задворках Казанского вокзала они нашли ворота, за которыми выдавались «большие посылки» от «Посылторга», и Вера воочию увидела разницу между продажами авто в Европе и в Советской России…

В Европе все было просто: пришел, выбрал машину, прокатился на ней (недалеко и только пассажиром), заплатил деньги в кассу – и можно катиться на ней куда угодно. И как угодно: с момента уплаты кроме покупателя за машину никто никакой ответственности не несет. А в СССР все было совершенно иначе: сначала какие-то товарищи долго изучают документы, свидетельствующие о том, что именно ты за машину заплатил и именно ты имеешь теперь право ее забрать. Правда, так как с документами суетился как раз Валентин Ильич, это заняло совсем немного времени, даже чуть меньше часа. Потом специально обученные люди автомобиль вытаскивают из огромного ящика (почему машины поставлялись в ящиках, Вера так и не поняла – то ли потому, что доставлялись они именно ПОСЫЛторгом, то ли потому, что кто-то опасался, что в ином случае до покупателя доедет лишь обглоданный остов автомобиля. Затем два других человека (очевидно, механики) машину тщательно проверяли ( и у Веры сложилось впечатление, что эти механики именно такую машину вообще впервые в жизни увидели). И только после этого в машину пускали владельца – но сразу уехать все равно нельзя было: после того, как владелец сам убедится, что внутри машины все в порядке, ему (ей) нужно было еще подписать кучу бумаг – и только после этого – а еще после выдачи расписки о том, что владелец не позднее завтрашнего дня поставит машину на учет в милиции – можно было уезжать. Правда лишь в случае, если этот владелец не забыл с собой захватить канистру с бензином: на станции бензина не было, а автомобили с заправленным баком к перевозке почему-то не допускались…

Вера захватить бензин не забыла (конторщик Внешпосылторга, у которого она оформляла покупку, ее об этом предупредил). Механики (которым девушка незаметно сунула трояк) аккуратно перелили бензин в бак – после чего Вера села за руль и со спокойной душой поехала… нет, не домой, а вслед на автомобилем, на котором приехал товарищ Тихонов, в нужное отделение московской милиции: таких, где регистрировались автомобили, на всю столицы два всего было. В милиции все оказалось совсем просто: товарищ Тихонов зашел куда-то внутрь, через пару минут вернулся с двумя милиционерами, которые дали Вере номера и попросили расписаться в двух местах в большой амбарной книге. Затем Валентин Ильич тихо, чтобы никто другой не услышал, еще раз спросил «а ты машину-то до дома довести точно сумеешь?», кивнул, получив ответ – и на этом вся бюрократия закончилась. А еще через полчаса (и две остановки по требованию постовых милиционеров, которым пришлось показывать выданные номера и бумажку, подтверждающую то, что номера эти только что выданы и лишь потому не привязаны к автомобилю) Вера, очень сегодняшним днем довольная, закатила машину в «каретный сарай».

Столь редкую на просторах советских дорог машину Вера заказала не случайно: в «прошлой жизни» она почти такую же купила в Париже перед возвращением в СССР, только «та» была с кузовом ландоле и цвета кофе с молоком с вишневыми крыльями и подножкой, а эта – седаном и целиком белой. Понятно, что управлять этой машиной Вера умела более чем неплохо. И теперь, как она подумала, в СССР будет две таких машины: у нее и у «настоящей Веры Андреевны» – но встретятся они точно уж не скоро: до тридцать четвертого «настоящая» останется в Ленинграде…

Зато у девочки Веры – в отличие от Веры Андреевны – не было такой мороки с удостоверением на право вождения автомобиля, так как это «свидетельство на право управления экипажем» выдавалось вообще не милицией, а в райисполкоме, то Вера его получила вместе с правами на мотоцикл. Точнее она в «Свидетельство» попросила вписать «и автомобиля» – и конторщик, документ выписывающий, так и написал. Правда попросила его Вера об этом, приведя в качестве аргумента то, что она «в отряде и мотоцикл, и автомобиль водила», подкрепив аргумент демонстрацией наградного пистолета. Да и молодой парень вероятно Веру зауважал: он почти наверняка комсомольцем был, а в качестве документа Вера, паспортом так и не разжившаяся, продемонстрировала удостоверение «секретаря комитета комсомола»…

Так или иначе, но права на вождение у нее были (а Вера Андреевна в Ленинграде их только в конце октября получить смогла, два месяца обивая пороги органов местной власти), так что жизнь ей представлялась в радужном свете. Но одной-то радоваться не так весело!

В понедельник, после второй пары – которую так кстати вел профессор Каблуков, Вера к нему подошла и очень вежливо попросила:

– Иван Алексеевич, можно у вас с семинара отпроситься? То есть не насовсем, просто у меня с Сашей Новосёловой одно неотложное комсомольское дело возникло, и мы можем там задержаться. Я, конечно, постараюсь побыстрее все закончить, но там не от меня все зависеть будет. Я в любом случае надеюсь, что ко второму часу успею вернуться.

– Вот вы, Вера Андреевна, только обещаете, а как до дела доходит… ладно, можете на семинар опоздать – только тогда уж перемены дождитесь, в аудиторию посреди занятия не ломитесь.

Саша, в это время уже несколько нервно ожидавшая Веру у двери аудитории, сильно смутилась, а пока они шли к Вериному дому, не удержалась:

– А почему на тебя Иван Алексеевич так рассердился? Ты ему какую-то лабораторку не сдала?

– Да нет, это он так шутит. Я пообещала отчислить с факультета всех партийных назначенцев и рабфаковцев, которые учиться не хотят или не могут, так он мне уже принес список тех, кого он считает необходимым выгнать… утром сегодня принес, а я их до сих пор не отчислила.

– Как это ты не отчислила? Этим же деканат занимается!

– По новому положению о факультете этим занимается НТК, точнее, НТК этим руководит – но Тихонов это дело на комитет комсомола спихнул. То есть даже не так: комитет должен ему предоставить список студентов, которых комиссия НТК обязана проверить на предмет успеваемости.

– И этим ты теперь должна заниматься? Ужас…

– Это еще не ужас. Потому что комитет комсомола не просто может, а обязан предоставить еще список тех, кто в общежитии пьянки разводит, мешает другим студентам учиться… Я еще в список этот включу всех тех, кто занимается травлей преподавателей и других студентов – а тут уже каждого десятого выгонять придется если не каждого пятого. Хорошо еще, что люди из НТК сами будут искать тех, кто аудитории у преподавателей отбирал, мебель ломал и все прочее такое.

– Да уж, этих выгнать будет правильно: если бы не Василич, который мне заново перегонную установку сделал, я бы даже дипломную работу закончить не смогла бы. Я тогда единственное, о чем пожалела – так это о том, что отмыла ее от бихромата натрия…

– Не жалей, они еще сами успеют пожалеть что не сдохли от отравления. Так, ты есть-то хочешь?

– Нет, что-то аппетит совсем пропал… а мы у тебя дома будем к источнику денег припадать?

– Тоже нет, мы сейчас поедем в одно тихое местечко… это недалеко. Так, залезай на это сиденье…

– Ты умеешь машину водить? А чья эта машина? – с подозрением в голосе поинтересовалась Саша.

– Моя, и я умею ее водить хорошо.

– Я бы тоже хотела научиться, но зачем? Машины у меня нет и никогда не будет…

– Купи и учись. Хочешь, я тебе такую куплю? Она сейчас всего чуть больше двух тысяч стоит, еще за доставку почти пять сотен берут… то есть ты ее, конечно, сама купишь, просто я покажу тебе где и как покупку оформить.

– Смеешься? Когда я закончу аспирантуру, то зарплату, наверное, получу рублей в сто двадцать, мне на машину придется два года копить, и при этом ничего не есть и не пить.

– Через два года такая будет тысяч пять уже стоить… вот мы и приехали. Паспорт-то ты взять не забыла?

– Нет, вот он.

– Ну, пошли.

– Куда? В сберкассу?!

– Конечно, ведь деньги-то правильнее всего хранить именно в сберкассе. Девушка, – Вера обратилась к сидящей за конторкой даме очень средних лет, – Вот этой девушке нужно оформить сберегательную книжку.

– Какая я тебе девушка? Книжку чтобы оформить нужно положить не меньше десяти рублей. Паспорт и деньги давайте.

– Вера, у меня нет десяти рублей… с собой.

– Нестрашно, паспорт давай. Вот паспорт, вот десятка… вы уж извините, я просто плохо вижу. Услышала голос приятный, вот и решила к вам как к девушке обратиться.

– Ладно, не извиняйся, – голос у дамы сильно подобрел. – Так, вклад десять рублей… готово. Что-то еще нужно?

– Да, теперь мой черед. Я хочу вот эту сберкнижку закрыть… Вера протянула даме книжку и удостоверение секретаря комитета комсомола с фотографией

Дама внимательно сберкнижку полистала, чуть ли не обнюхала, а затем, сильно наклонившись к Вере, чуть ли не шепотом – хотя в зале вообще никого, кроме Веры и Саши не было – внезапно охрипшим голосом произнесла:

– Девушка, а у нас в кассе столько денег вообще нет. Если вам столько сразу надо, то нужно заранее заказать… но я бы не советовала: вдруг кто узнает, что касса столько заказала? Вы бы с инкассаторами договорились, они все же деньги с охраной возят – может и вам помогут.

– А мне столько и не надо, мне надо всю сумму как раз на книжку вот этой девушке перевести. То есть не всю, десятку свою я назад все же заберу.

– Девушка, а я… подождите минутку, я не знаю как это сделать, я сейчас заведывающего позову…

Минуту ждать не пришлось: уже через несколько секунд из какой-то внутренней двери в зал вошел мужчина в костюме – очевидно, этот самый заведующий отделением. Он выслушал то, что ему на ухо шептала дама, и произнес с очень важным видом:

– Как я понял, вы хотите сделать перевод денег с одной книжки на другую. За это взимается комиссия в два процента…

– Нет, мы не хотим сделать перевод. Я хочу просто снять все деньги со своей книжки и закрыть ее – это же делается бесплатно?

– Конечно.

– А эта девушка хочет ровно столько же денег положить на свою книжку. За это ведь тоже платить не надо?

– Нет…

– Ну так сделайте это!

– Мы не можем, у нас просто нет в кассе столько…

– Если девушка положит столько же денег, сколько я заберу, разве количество их в кассе изменится?

– Но вы сначала должны из забрать, но раз у нас в кассе столько нет, то мы не можем выдать… Как мы проведем это по кассовой книге если у нас столько денег просто нет?!

– Как? Давайте поступим проще: эта девушка сначала положит на книжку сколько денег, а потом я их заберу. И касса у вас останется в неизменном состоянии.

– Вы столько с собой принесли?

– Нет! Вы просто запишите так в кассовой книге, просто запишите что сначала приняли деньги, а потом их тут же отдали! – Вера пошарила в кармане, вытащила скомканный фантик от карамельки: – Вот вы берете эти деньги и записываете операцию в кассовой книге. А затем я закрываю свою книжку и все эти деньги забираю себе – так понятно?

– Но мы не можем записать расход по кассе больший, чем в кассе имеется средств…

– Так запишите сначала приход, а потом расход! Вот вам специальная секретная банкнота на всю сумму – вы ее принимаете у девушки, кладете в кассу – а когда спустя некоторое время, скажем, через полминуты, прихожу я и снимаю такую же сумму, то вы со мной этой же секретной банкнотой и расплачиваетесь, надеюсь, так-то можно сделать? Вы же никуда не записываете номера банкнот?

– Ну… да, так, наверное, можно. Конечно можно… Мария Ивановна, запишите приход в размере этой суммы, а следующей строкой – выдачу такой же суммы этой гражданке. И после этого внесите записи в их сберкнижки.

– Тут еще ведь процент по вкладу посчитать нужно…

– Ну так считайте, черт вас побери! Побыстрее только… нет, спокойно считайте, не ошибитесь главное… – и, повернувшись к Вере, он с какой-то извинительно-язвительной интонацией сообщил ей:

– Вы, девушка, даже не представляете, какие идиотские инструкции нам спускают из Центрального управления сберкасс.

– Представляю, ведь мы к вам и приехали потому, что премию на весь коллектив нам зачислили каждому, но все книжки выписали на мое имя просто потому что я одна в наше управление приехала…

Мужчина, услышав такое, быстро успокоился и даже заулыбался – вероятно тому, что не у него одного начальство состоит из идиотов. Да и Мария Ивановна, щелкающая костяшками счетов, стала заниматься этим делом как-то менее нервно – так что уже через пару минут девушки покинули сберкассу. Сберкнижку – одну – в руке несла Вера, а когда они уже сели в машину и поехали, она спохватилась:

– Саш, это же ведь твоя книжка, свою-то я закрыла и там оставила. Держи, спрячь ее пока куда-нибудь.

Но Александра Васильевна, которая в зале сберкассы просто стояла, замерев, в стороне, вообще не очень понимая что тут происходит, книжку открыла и прочитала что в ней написано.

– Ой… Вера, это что? Что ты наделала? Откуда у… откуда такие деньги?

– Саш, а ты, кроме диссертации своей, что-нибудь вокруг замечаешь? Газеты читаешь?

– Читаю… «Правду», «Известия»…

– В газетах про премию за изобретение резины читала?

– Что-то припоминается… наверное читала.

– Ясно. Премию за изобретение выдали мне, еще и июне – но выдали на всех, кто в работе участвовал. А участвовали в ней я и ты, и это как раз твоя часть премии. Просто ее выдали когда тебя в Москве не было, а потом меня не было. И вот когда я в Москву вернулась, твою долю тебе и перевела.

– Но ведь там куча народу работала, и физики, и математики...

– Они делали уже серийный реактор, за деньги делали, причем за очень немаленькие. А изобретали и опытную установку делали мы вдвоем, бесплатно делали – вот нам премия и положена.

– Но я же только немного тебе помогала…

– Поэтому тебе и премия… такая маленькая, – рассмеялась Вера. – Всего двадцать тысяч.

– Но там на книжке больше!

– Ну да, проценты набежали за два с лишним месяца… ты государству деньги же не забесплатно доверила?

– Ужас! А с них еще и взносы комсомольские… а я не просрочила? Ведь премия-то в июне была…

– Премия от ВСНХ на то и премия, что с нее все налоги и взносы правительство уже заплатило. Но так как премия выдана по закрытой тематике…

– Какой?

– Это значит по секретной, то и сама она секретная, поэтому в билете комсомольском такую сумму взносов отмечать тоже нельзя. Так что не дергайся, а лучше подумай, на что ты эту премию проматывать будешь.

– Я… я лучше деньги сберегу. Неизвестно, какую работу найти получится… и если замуж выйду, дети пойдут, работать сколько-то не смогу…

– Глупости говоришь. Есть мнение очень серьезных товарищей, что раз сейчас стройками новых фабрик и заводов занялись как раз выпускники институтов из рабфаковцев и партназначенцев, в экономике вообще ничего не смыслящие, то эта экономика пойдет в разнос и цены как на дрожжах взлетят. Уже ведь взлетают! Ты вот машину хотела…

– Это я просто так… хотя да, хотела, но вообще.

– Так вот, еще неделю во Внешпосылторге такая же, как я купила, будет стоить в пределах двух с половиной тысяч. А уже в октябре, даже в конце сентября – больше четырех! Так что мы завтра… нет, завтра не получится, послезавтра едем вместе и тебе машину покупаем. И еще кучу всего покупаем: одежду, обувь, мебель всякую…

– У меня все это складывать некуда будет.

– Не страшно, ко мне положишь, у меня есть куда. А насчет денег – я же сказала, что ты к источнику припадаешь. Не глотнула и убежала, а именно припала. Сейчас будет новая работенка и за нее будет новая премия. Наверное, даже не одна, как и работенок – так что больше тебе о деньгах не нужно будет волноваться.

– Да? Спасибо, Вера, я помню, ты говорила… А что делать-то нужно будет?

– Для начала ты мне синтезируешь триэтилалюминий. Отрава та еще, но с металлогадостями ты работать хорошо умеешь.

– Умею… и я даже знаю как этот алюминий сделать! Как раз в субботу… Вер, это ты мне на стол журнал тот положила?

– Угадай с трех раз. Ладно, мы, похоже, по времени уложились, хотя на семинар я все же опоздала. Зато опоздала с разрешения, так что нестрашно. Ну что, машина-то нравится? Пошли уже, будущая автохомичка, работа сама себя не сделает.

А у Веры снова в голове пронеслась мысль, которая была ей воспринята на этот раз без малейшего удивления: «Ну что, начинаем поляну засеивать?». А чем именно – Вера уже давно знала…

Глава 15

Месяц прошел в довольно напряженной работе – и в не менее напряженной учебе. Поэтому домой Вера приходила уже только поспать, да и то выспаться у неё не каждый день получалось. Однако обещания нужно выполнять – и вовсе даже не потому, что обещание она дала самому председателю ВСНХ. Впрочем, именно потому: если этот самый председатель поверит, что девочка обещания свои «всегда выполняет», то можно у него будет просить куда как больше всего полезного. Причем просить даже не «выделить деньги», а «часть заработанного использовать для увеличения производства» – а это, понятное дело, выглядит куда как более «солидно» и аргументировано.

Наличие автомобиля очень существенно увеличило возможности именно «напряженно поработать»: довольно многое кое-что Вера ни в коем случае не собиралась делать в центре Москвы – а в не самом ближнем пригороде, каким было Лианозово, Вера считала вполне допустимым и «рискнуть». А именно рисковать ей приходилось – просто потому, что все было вовсе не так прекрасно, как могло показаться на первый взгляд…

Восьмого сентября ей удалось, наконец, добраться до привезенной в университет «посылки» с титановыми белилами. Два деревянных ящика, в каждом лежали по пятьдесят симпатичных картонных пеналов с красивыми надписями «titan hvit kunstnerisk» – и при виде этой надписи Веру охватило нехорошее предчувствие. Саша, присутствующая при распаковке, заметила резкое изменение выражения лица Веры и не удержалась от вопроса:

– Что-то не так?

– Норвежские… – злобно пробормотала Вера Андреевна и открыла один из пеналов, – так я и знала! Ну ничего, справимся… Саша, у меня к тебе будет неожиданная, но очень срочная просьба: мне еще вчера нужно грамм пятьдесят химически чистого железа.

– А где его взять?

– Сделать, через пентакарбонил этого железа. Но действительно срочно.

– Это несложно, но зачем?

Вера повернула к ней открытый пенал, в котором находился светло-бежевый порошок:

– Как думаешь, это похоже на белила?

– Я бы не сказала. Что, норвежцы не то прислали?

– Это снабженцы наши не то купили.

– Но, я слышала, они говорили что норвежские белила чуть ли не впятеро дешевле шведских…

– Ну да, дешевле. Норвежцы не умеют или не хотят очищать белила от ржавчины, ну да ладно, сама очищу, хотя это и противно.

– А зачем тогда тебе чистое железо? Ты же краску от него очищать собираешься.

– Ты не поверишь: я белила от железа буду как раз железом и очищать! В белилах этих железо трехвалентное – а окись титана к нему очень прочно прилипает. Я эту дрянь растворю в серной кислоте, а потом туда засуну чистое железо – и так как железа в растворе будет избыток, то оно все преобразуется в двухвалентное. Которое у окиси титана не прилипает, поэтому, когда а осажу эту окись едким натром, то железо останется в растворе и белила станут по-настоящему белыми.

– Интересно, добавлять железо в реактив чтобы железо из реактива убрать… думаешь получится?

– Я знаю, просто придется столько кислоты бездарно извести… и это при том, что мне вообще белила не нужны!

– Вер, ты что говоришь-то?

– Слова говорю, русские, я надеюсь. А… я не в том смысле, мне эти белила как сырье нужны. И чем чище будет сырье, тем проще будет все остальное делать. Хотя это как раз не осень-то и срочно, так что не суетись: железо на досуге сделаешь, мне сейчас алюминий куда как важнее. Да и кислоту я собираюсь на кое-что другое пустить… как думаешь, мне Иван Алексеевич по шапке даст если я одну бутылочку кислоты изведу?

– Большую бутылочку?

– Ага, двухведерную…

– Изводи, я их себе много заказала, но с угарным газом бериллий вроде проще чистить получается. Так что если он спросит, скажу что я всю кислоту выпила.

– С тебя станется… За неделю алюминий мне сделаешь?

– Считай, что он уже у тебя.

– Я в тебя верю!

Василий Васильевич как раз восьмого сентября переехал в новый корпус химического отделения: под «стекляшку» там ему было выделено довольно большое помещение. А еще по настоянию товарища Тихонова ему выделили сразу четыре «вакансии», причем даже предоставили право самому новых стекольщиков набирать – хотя по поводу набора новых сотрудников он довольно долго с Валентином Ильичем предварительно беседовал. Результаты этой беседы проявились несколько своеобразно: из примерно десятка знакомых Василичу «кандидатов на вакантные должности» сам он смог выбрать троих, а после обсуждения кандидатур с товарищем Тихоновым на работу были приглашены лишь двое – но и это Василич счел существенным успехом. Потому что работы внезапно стало буквально невпроворот, химические кафедры как будто вступили в соревнование «кто больше стекла закажет» – но им всем все же было не тягаться с заказами от Веры (и ее подруги Шуры, заказы от которой Вера «очень просила» считать важными наравне с ее собственными). Профессора теперь каждый день приходили в стекляшку ругаться – но Василич Верины заказы все равно ставил с высшим приоритетом, а на профессоров нажаловался Валентину Ильичу. И только после этой жалобы ругань со стороны профессоров не то чтобы прекратилась, а несколько ослабляя – а товарищ Тихонов пообещал «до конца месяца кадровую проблему решить». Как – это Василич не понял, ведь практически всех московских стеклоделов он лично знал, однако решил, что «начальству виднее» и больше об этом не беспокоился, сосредоточившись на изготовлении очень заковыристых стеклянных приборов для девочки. То есть для девушки, но выглядела-то она разве что малость старше двенадцатилетней его дочери Любаши!

В Лианозово, точнее в «экспериментальной лаборатории Первого МГУ», как раз к началу сентября закончили наладку паровой машины, от которой теперь крутились многочисленные станки. А к станкам инженер Дорохеев набрал почти два десятка рабочих-металлистов, причем с учетом указания, поступившего от представителя НТК: рабочих брать самых лучших. Откровенно говоря, сам инженер не совсем представлял, чем будет заниматься этот заводик и даже думал, что рабочим здесь предстоит больше дурью маяться – однако уже восьмого сентября он отправился в Москву на Моховую, чтобы поговорить с товарищем Тихоновым на предмет «увеличения штатного расписания»: рабочие, конечно, были очень не против и сверхурочно поработать, поскольку сверхурочные неплохо оплачивались – но по опыту товарищ Дорохеев знал, что при таком режиме работы скоро повалит сплошной брак: уставший рабочий наверняка что-нибудь, да испортит. А заказы пошли такие, что у него даже начали возникать мысли, а не слишком ли он небрежно относился к проверке профессиональных навыков нанимаемых рабочих. Хотя по части грузчиков у него таких мыслей не было, тот же вагон бочек с креозотом они разгрузили вообще меньше чем за полчаса…

Веру Куйбышев вызвал к себе в пятницу, тридцатого сентября. Вероятно, ему было просто интересно посмотреть на то, как девочка будет объяснять «почему у нее не получилось» – Вера так подумала потому, что «приглашение», которое ей передал Валентин Ильич, гласило «приходить даже если результата никакого предъявить не сможешь» Но ей было что «предъявить» – и товарищ Тихонов долго с кем-то ругался по телефону, объясняя, что девочка придет с большой сумкой. Причем сразу ему не удалось это объяснить, однако чуть позже ему перезвонили и сообщили, что «пусть приходит с сумкой». Так что ее даже не очень долго на проходной мурыжили (и Вера порадовалась, что Валериан Владимирович внял ее предупреждению «про шпионов и диверсантов»), а один военный даже помог ей сумку до кабинета донести. Впрочем, в кабинет он заходить не стал, и Вера, кряхтя от демонстрируемого напряжения, сама ее затащила.

– Что-то, Старуха, сумка у тебя тяжелая, как я посмотрю.

– Так достижений-то много, это я еще не все притащила.

– Даже так? Ну давай, хвастайся.

– Хвастаюсь, – Вера вытащила завернутую в несколько слоев мятой бумаги двухфунтовую стеклянную банку. – Это – наш, советский аспирин, тут его грамм шестьсот наверное, я не взвешивала. Получен из креозота, который с какого-то коксового завода привезли, а с какого именно – я просто не знаю. Сразу предупреждаю: если все лаборатории университета все бросят и буду только один аспирин делать, то сделают максимум полкило в сутки. Примерно неделю делать будут по полкило, а потом все нужные реактивы просто закончатся. Если… когда будем фабрику аспириновую строить, то я предлагаю строить ее в Туле.

– Это почему?

– Там рядом много шахт по добыче угля. Уголь, конечно, самый паршивый – если его как топливо рассматривать. Но вот аспирина из него получится очень много, больше, чем из донецкого. То есть это сколько из тонны угля получится. Но, думаю, на нынешних коксовых заводах тоже стоит с креозотом поработать… у меня расписано как. Там, конечно, не один аспирин получаться будет, аспирин вообще как отход других производств будет…

– Сейчас рассказывать будешь или сначала покажешь что еще в сумке у тебя интересного лежит?

– Сейчас рассказывать не буду, а то вам плохо станет когда я скажу, сколько нужно будет денег потратить… золотых рублей. Поэтому…

– Слушай, лекарства – это очень важно, так что насчет денег ты особо не стесняйся.

– Я и не собираюсь, просто чтобы вы в обморок от произносимых сумм не падали я сначала покажу, откуда такие суммы вытащить можно будет. Вот это – та самая резина из песка, которую я вам показать обещала. Получается, что я все же не дура последняя. Правда с ней по производству еще хуже: лаборатории университета ее смогут сделать грамм по триста, зато в неделю. Только шины из нее автомобильные делать нельзя: она при растяжении рвется очень быстро.

– А зачем тогда она вообще нужна?

– Она нужна там, где ее растягивать не будут потому что сжатие многократное она переносит куда как лучше даже натуральной. Те же резинки для консервных банок, например. А еще она совершенно не ядовита, для человека вообще абсолютно нейтральна. Не растворяется ни в щелочах, ни в кислотах. Для медицины – просто находка: из нее всякие медицинские трубки делать можно – а можно на ферме молокопровод из нее соорудить. Моется она прекрасно, стерилизуется… в общем, я списочек составила краткий для чего она будет лучше натуральной, потом почитаете если захотите или дадите тому почитать, кто ее внедрять будет.

– А ты ее внедрять не собираешься, я правильно тебя понимаю?

– Ну ничего от вас не утаить! Конечно не собираюсь…

– Потому что тебе учиться надо, я помню.

– И поэтому тоже. Но не только. Вот, держите!

– Это что?

– Ну, если честно, то пиво.

– Сама сварила? Или оно искусственное?

– Ни то, ни другое. И не третье: я пиво в пивнухе рядом с университетом купила. Потом его все же очистила, осветлила, простерилизовала, углекислого газа добавила потому что природный в процессе весь вышел. В бутылку налила и закупорила. То есть сначала налила, потом газ добавила – и только потом закрыла.

– И зачем так сложно?

– Это несложно, рассказывать тут сложнее чем сделать. Зато теперь это пиво в этой бутылке может полгода простоять и не испортится.

– А зачем пиво полгода хранить?

– Ни зачем, это просто пример. Вот еще два примера, только тут уже не пиво, а сок томатный и лимонад, и лимонад этот я сама как раз сделала. Тоже по полгода простоять могут. Вы попробуйте, я думаю, что томатный сок народу очень понравится. Потому что довезти в Москву помидоры из Сталинграда или Астрахани почти невозможно, да и сезон у них невелик, а сок – его можно летом сделать и только следующей весной в торговлю пустить. На вкус – чистый свежий помидор!

– Что-то ты соками увлеклась, а говорила, что ты химик, а вовсе даже не повар и вообще не садовод-огородник.

– А я вовсе не сок вам показывать пришла. Вы бутылку-то откройте!

– Ну ладно… э… а как ее открыть-то?

– Вот мы и подошли к самому ответственному моменту демонстрации! Показываю: берете бутылку, поворачиваете крышку – и она просто отвинчивается! Слышали такой чпок? Это воздух в герметичную бутылку вошел… так, если пиво открывать будете, сильно ее не трясите, а то тут пивной фонтан устроите: там не воздух входить, а газ выходить будет, причем вместе с пивом. Ну так вот: на бутылке осталось оторвавшееся от крышки колечко: отвернуть крышку колечко не оторвав невозможно. И назад колечко приклеить уже нельзя.

– Ну-ка, дай посмотреть… действительно… а из чего ты крышку-то сделала?

– Ну наконец-то вы догадались спросить! Это пластмасса такая, полиэтилен называется. Если ее всерьез делать начинать, то она будет дешевле не то что стали, но и стекла. Но из полиэтилена не только крышки для бутылок и банок делать можно, а очень много чего очень нужного и полезного: например, изоляция для проводов из него гораздо лучше чем из гуттаперчи или резины. Ну и в разы дешевле, конечно. Кстати, проще всего его делать из того, что в бутановом реакторе вместе с бутаном получается, так что если производства слегка по промежуточному сырью объединить…

– Сколько?

– В деньгах или в тоннах?

– Да уж, Старуха, ты точно не дура, суть с лету ухватываешь.

– Работа такая: если студент не будет с лету понимать своего преподавателя, то…

– И что?

– То гнать такого преподавателя нужно поганой метлой. Однако у нас и метел поганых в стране нехватка, и преподавателей – так что выбора у вас нет, остаюсь практически одна я.

– Ты? – рассмеялся Валериан Владимирович. – Ну, на преподавателя ты похожа не очень, значит метишь на роль поганой метлы?

– Я бы пошла в мётлы, но кто меня послушает? Приходится вот химиком перебиваться…

– Но химик ты вроде неплохой. Только не пойму я: как ты, такая… маленькая Старуха, все это придумывать успеваешь? Откуда знания у тебя такие?

– Откуда-откуда – из книжек. Тот же полиэтилен Пехманн – это немец такой, он уже вроде как помер – еще в прошлом веке придумал. Я просто попробовала его для чего-то полезного применить – и результат вы видите. Ну, еще придумала как его получать подешевле – из отходов резинового производства, например. Жалко же в печке просто так сжигать отходы эти…

– А аспирин?

– А тут я вообще ничего не придумывала, только отработала способ как фенол из креозота почище и побыстрее вытаскивать – но это любо химик за неделю придумать может если ему заплатить как следует.

– Но тебе же никто ничего не платил…

– За резину я сто тысяч получила, и, надеюсь, вы же не пожалеете мне еще какой-то премии огромной за аспирин? В меру огромной, тоже тысяч в сто-двести…

– Пожалею.

– Тогда за полиэтилен не пожалеете. А если пожалеете, то я могу обидеться и перестать изобретать всякое.

– Вымогательница!

– Есть такое дело, но вы бы знали, сколько стоят все эти реакторы, на которых я всё это изобретала! А уж сколько понадобится для следующих изобретений…

– Так ты все оборудования из своей премии оплачивала? Это непра… так, ты еще сказала, что покажешь из чего на твои игрушки денег вытащить можно. Давай, показывай.

– А вот из этой крышки. Я же сказала: у меня полиэтилен получается очень дешевый, а если те же американцы или немцы его производить захотят, то во-первых, завод они буду строить года три, а то и пять лет, во-вторых, завод этот им обойдется миллионов в пятьдесят золотых рублей или даже долларов американских. А в третьих даже когда завод у них заработает, полиэтилен они дешевле пары рублей за килограмм сделать не смогут. А мы будем его делать как не в себя и им продавать дешевле, чем они его сделать будут в состоянии.

– А где выгода?

– Я же сказала: я придумала как его делать очень дешево. Уголек у нас донецкий, скажем, почем? Три рубля за тонну? Пять рублей? Из тонны угля я сделаю – причем, обратите внимание, кроме двух центнеров резины – еще и пару центнеров полиэтилена. Ну, с учетом прочих затрат получится у нас центнер рублей за двадцать пять-тридцать, а мы буржуям его будем впаривать по полтораста. Рубль с килограмма – разве не выгода?

– Красиво рассказываешь. Чувствую я какой-то подвох, только вот какой, пока не пойму. Может, сама признаешься?

– Никакого подвоха, а грустная реальность: у нас на то, чтобы эти производства наладить, денег нет.

– А продать что-то… не особо нужное.

– Чтобы что-нибудь ненужное продать, нужно сначала купить что-нибудь ненужное, а у нас денег нет, – Вера Андреевна мысленно хмыкнула, вспомним этот новенький – в «прошлой жизни» новенький – диафильм, а затем Вера продолжила уже серьезно: – Если университет будет получать хотя бы половину сэкономленной валютной выручки от того же каучука, причем всего лишь пару лет, не больше – то уже через год у нас будет свой, советский аспириновый завод, который всю страну лекарством обеспечит, завод, который консервную промышленность резиной из песка снабдит… кстати, мы ее тоже сможем буржуям задорого продавать.

– Ты думаешь, что у нас валюту девать некуда? У нас стройки стоят потому что денег на оборудование иностранное не хватает!

– Так давайте я валюту вам дам. Я половину дам от того, что мне буржуи сами в клювике принесут – а принесут они много! И половину рублей отдам – но вторую все же заберу чтобы новые химические производства строить.

– Ты просто… не хочу ругаться, но…

– Просто расчетливая и склочная старуха. Очень расчетливая и до изумления склочная. Мне для того, чтобы университетскую лабораторию в Лианозово полностью достроить и оборудованием укомплектовать, нужно шестнадцать миллионов золотых рублей – и миллионов сорок советских. Но я не прошу вас мне эти деньги выделить, я всего лишь прошу половину денег, которые лаборатория заработает, оставить мне на ее развитие. Времени у нас немного: если мы не подсуетимся, что буржуи сами до всего додумаются и мы им задорого ничего продать не сможем – а пока можем, то просто глупо этим не воспользоваться.

– И что же ты им продавать собираешься?

– Сначала не им. Сначала я советских людей обеспечу нужными вещами. За деньги, конечно, но очень недорого – и на выручку в лаборатории выстрою то, что позволит уже буржуям продавать то, чего в СССР уже будет достаточно. Сейчас я могу на нашей лабораторной установке наладить выпуск пары сотен килограммов полиэтилена в час – а это шестьдесят тысяч вот таких крышек для бутылок. То есть через месяц я смогу обеспечить такими крышками всю промышленность по выпуску соков и, возможно, пивоваренную – я просто не знаю, сколько в стране пива в бутылках делается. Пусть все эти фабрики берут у нас такие крышки по три копейки – и мы заработаем за год десять миллионов. Но не пропьем их, а на эти деньги выстроим более мощную установку, лаборатории оборудуем исследовательские – и даже если университетские химики ничего нового не придумают – а они наверняка что-то, да придумают – то к следующему лету мы сможем выпускать по двадцать тонн полиэтилена в сутки. И вот эти тонны мы сможем уже продавать буржуям по рублю, причем золотому рублю, за килограмм. За двадцать тысяч золотых рублей в сутки, больше семи миллионов буквально на бутылочных крышках.

– То есть завод, чтобы делать двадцать тонн в сутки, встанет в десять миллионов?

– Я же сказала: новые лаборатории, новые установки всякие. Сама полиэтиленовая установка на двадцать тонн обойдется хорошо если в миллион, но скорее всего куда как дешевле.

– А ты говоришь, что у буржуев она обойдется в пятьдесят миллионов…

– У них во столько обойдется установка мощностью в пятьдесят или даже сто тысяч тонн в год. А я установку на сто тысяч тонн в год и за десять миллионов смогу выстроить, а может быть и за пять. Но пока у меня нет хотя бы пяти миллионов, я и подсчитывать это не стала.

– И как это ты так дешево все сделать сможешь?

– А вот это я вам не скажу. Потому что это – самый страшный секрет, а вы можете случайно проговориться… например, на заседании Политбюро – но я не уверена, что кто-то из них не проговорится уже в ином окружении – а что знают двое, то знает и свинья, как говорят англичане. Так что пока НТК не обеспечит абсолютную секретность работ, никто ничего не узнает.

– Ну… а если я выделю тебе десять миллионов, то ты сможешь, не раскрывая секрета, сделать установку на сто тысяч тонн? Ведь по твоему получается, что это уже сто миллионов золотых рублей, то есть она за месяц буквально окупится.

– Легко! Секрет-то не в железках, а в том, что в эти железки положить. А пока строить завод будут, специально обученные люди всю необходимую секретность и организуют. Должны организовать, иначе завод просто не заработает: нельзя буржуям такие секреты открывать.

– Ты что, кроме себя вообще никому не веришь?

– Если честно, то почти никому, я даже и себе не очень-то доверяю. Люди-то в большинстве хорошие, честные – но они и про других так же думают. И если – опять повторю – совершенно случайно где-то не там проговорятся… А в том, что не проговорятся, я уверена лишь в двоих.

– И я, как понимаю, в это число не вхожу.

– Пока да.

– Грустно… а кто же эти двое? Я их знаю?

– Знаете. Это товарищ Сталин… и товарищ Берия.

Глава 16

Вообще-то разговор с Куйбышевым получился слишком уж спонтанным и излишне эмоциональным, но никаких существенных последствий он не вызвал. И причиной отсутствия последствий было даже не глобальная нехватка хоть каких-то «лишних денег» в правительстве, а то, что ни сам Куйбышев, ни хоть кто-то в его окружении просто не представляли, какую пользу может дать то, что принесла Вера в своей сумке. Ну да, резина для консервных крышек – это хорошо конечно, но страна практически никаких консервов и не производит. И зачем тогда надрываться и готовить ее производство? И даже аспирин…

Про аспирин Валериан Владимирович все же поинтересовался у товарища Семашко – и ответом был полностью удовлетворен:

– Конечно, было бы неплохо выделывать аспирин в СССР самостоятельно. Но у нас все же есть определенные запасы, да и восемьдесят тысяч золотых рублей на закупку его у Германии – все же сумма достаточно небольшая. А предстоящие затраты на постройку аспиринового завода… мне кажется, что если мы используем эти деньги на борьбу с тифом, то сейчас это будет более целесообразно. Вот если ВСНХ изыщет где-то дополнительные финансы…

«Дополнительных финансов» у Куйбышева под рукой не нашлось и на проект благополучно… наложили соответствующую резолюцию – то есть его «отложили на неопределенное время», даже несмотря на то, что двух миллионов таблеток, закупаемых за год у немцев, хватало лишь на то, чтобы «ответственных товарищей» ими обеспечить, да и то не везде. И Вера еще сильнее разочаровалась в «умственных способностях» советского руководства, ведь в СССР для производства этого несчастного аспирина уже фактически имелась мощная «сырьевая база» в виде нескольких немаленьких коксовых производств, а за восемьдесят тысяч золотых рублей можно было за полгода выстроить завод, который выдавал бы в год по цене вдесятеро меньшей, чем закупался германский продукт, по полмиллиона таблеток в сутки. Но эти восемьдесят тысяч университету никто не дал…

Впрочем, был у Веры и другой путь решения некоторых проблем, и назывался он «использование возможностей НТК». Точнее, использование «административного ресурса» в виде товарища Тихонова. Сам Валентин Ильич, конечно, денег дать ей тоже не мог – но Вере даже и деньги были не особенно нужны, а вот «связи и знакомства» начальника Первого отдела могли оказаться крайне полезными. Ведь если есть эти самые «связи», то довольно многое можно было решить и без денег. То есть все же с деньгами, но потратить их можно было заметно меньше. А если денег нужно меньше – то у самой Веры все еще имелась довольно приличная заначка.

– Валентин Ильич, – начала свой разговор с ним Вера «издалека», – а можно хоть как-то у знать, куда делся электрический генератор со станции Бескудниково?

– Можно, узнавай, – усмехнулся товарищ Тихонов, – это, думаю, секрет небольшой. Насколько я знаю, он валяется где-то на складе станции – а вот насколько он рабочий, то об этом я сказать ничего не могу.

– Интересно, а почему он там валяется? В стране электричества не хватает…

– Я уже тоже об этом подумал, и пришел к выводу, что он там валяется потому, что его электричество просто никому не нужно. В конце прошлого века на железных дорогах использовали напряжение в пятьдесят пять вольт, и таких лампочек было довольно много – но теперь-то их вообще никто в мире не делает – а переделывать генератор выйдет дороже чем новый сделать.

– Так, а паровая машина от него…

– А паровой машины нет и куда она делать, никому неизвестно.

– Ладно, генератор можно подключить к той, которая станки крутит…

– Старуха, ты же вроде арифметику в школе учила, и даже с математикой у тебя, Дора Васильевна говорит, все хорошо. Станки крутит машина в двадцать восемь, что ли, сил – и генератор мощность имеет семьдесят два киловатта, для него стосильная машина нужна. Это я не сам посчитал, конечно, мне Дора Васильевна подсказала… я ведь тоже думал генератор этот в лаборатории Лианозовской как-то использовать…

– Понятно, у нас здесь возникли две мелкие проблемы. Первая – как забрать генератор со станции…

– Тоже мне – проблема. Я выпишу постановление об изъятии и заберу, причем начальство во станции мне еще и грузчиков бесплатно выделит: они де за сохранность его отвечают, а в генераторе одной меди столько, что каждый его спереть норовит.

– Выписывайте и забирайте. А вторая проблемы – где взять паровую машину для него.

– Старуха, а зачем тебе вообще этот генератор нужен?

– Затем, что электричество не только для света нужно. Семьдесят два киловатта… с ним одним мы для себя сможем в сутки изготовить полтонны соды каустической и тонны полторы соляной кислоты.

– А дальше? Продавать будем соду и кислоту?

– Нет. Полтонны щелочи – это килограммов сто аспирина. То есть не сразу, и не одна щелочь потребуется. Щелочь нужна будет чтобы из угольной смолы вытащить фенол…

– Вера, я же всех этих слов твоих не понимаю. Но главное я понял: тебе генератор и электричество нужно для твоей химии. Ты просто скажи, куда генератор ставить когда я его на неделе со станции заберу, а с машиной… обещать не стану, но некоторые мысли у меня возникли, я кое с кем поговорю…

На самом-то деле щелочь в университете была вполне доступна, просто количество ее было все же довольно ограничено: один электролизер в университете был поставлен еще до революции, и на нем можно было сделать до пары килограммоы каустической соды в день – но его раньше запускали в работу редко и только по ночам, все же с электричеством в городе было не очень хорошо. В химическом институте при университете был поставлен электролизер помощнее, тем более что с пуском Каширской ГРЭС с электричеством стало полегче – но Вере каустика для выпуска аспирина не хватало. То есть не хватало для того, чтобы уже изготовленную (в стекле в основном) линию запустить на полную мощность – но девушка решила, что «пусть пока хоть так поработает», а вот когда будет своя специальная электростанция, работающая непосредственно на электролизер…

Однако ее мечты очень быстро разбила «суровая действительность»: генератор Тихонов со станции притащил, но оказалось, что медь из него уже полностью сперли, так что пришлось Вере смириться с тем, что «пока ничего хорошего здесь не светит». Тем не менее она все же зашла на кафедру физики и поинтересовалась у профессора Млодзеевского:

– Анатолий Болеславович, вы же по физике готовите специалистов по электрическим машинам?

– Ну как вам сказать-то… университет вообще-то готовит не инженеров, а ученых, наши выпускники могут электрическую машину рассчитать…

– Мне это и надо. У нас в Лианозово завелся старый генератор электрический, с которого пейзане всю медь своровали. Но все остальное там, по словам специалистов, правда не электрических, в состоянии совершенно исправном, так что если бы ваши студенты в порядке производственной практики его бы пересчитали и починили: генератор-то небольшой, в девичестве был на семьдесят киловатт с небольшим.

– Вера, боюсь, что это немного не по профилю… хотя если найдутся желающие вам в этом помочь, мы, конечно, препятствовать им в такой работе не станем.

– Желающих я назначу, вы мне только скажите, кто из студентов ваших потолковее и получше в электричестве разбирается. А я вам в отместку скажу, что если в чистую электролизную медь добавить полпроцента церия, то сопротивление меди на пять процентов уменьшается.

– Вы, вероятно, все же ошиблись, любые примеси сопротивление металла увеличивают и это всем известно.

– Насчет металлов я, конечно, спорить не стану, но тут получается не сплав, а интерметаллид – а вот у них свойства чаще всего от свойств просто металлов отличаются кардинально. Вы ведь и сами наверняка знаете, что, скажем, температура плавления многих интерметаллидлов получается гораздо выше, чем из любого из составляющих его металлов, а в данном случае повышается проводимость, и было бы глупо это тайное знание не использовать.

– Хм… церий, говорите? Название-то я слышал, а вот где и из чего его добывают…

– Проще всего из монацита. То есть редкие земли почти все из него добывать проще всего, хотя в данном случае слово «проще» имеет лишь сравнительную характеристику: они в монаците почти все присутствуют, а разделить их – та еще задачка. Но у профессора Каблукова в аспирантках ходит Александра Новоселова, которая по части получения чистых металлов любого доктора наук за пояс заткнет, так что задачка решаемая.

– С металлом для проводов…

– Для обмоток только: этот церий провод минимум вдвое дороже сделает.

– Ну да, ну да… если сопротивление упадет на пять процентов, то… теплопотери пропорциональны сопротивлению, а ток… можно увеличить квадратично чтобы ту же температуру в обмотках держать… получается, что мощность генератора можно увеличить больше чем на десять процентов… интересно, надо рассказать об этом на кафедре электрофизики. Я знаю, кто вам с генератором поможет! Идемте к ним… то есть у вас есть еще минут пятнадцать? Я думаю, что лучше будет если вы лично им об этом расскажете.

В начале ноября Валентин Ильич отловил Веру в лаборатории нового корпуса химического отделения и, приведя в свой кабинет, усадил в «кресло для почетных гостей». Вообще-то его так называли некоторые товарищи, ранее в это кресло усаживаемые: обычно это было предвестием довольно неприятной для данного товарища беседы – но Вера его воспринимала как просто очень удобное кресло. То, что ей пришлось оторваться от работы (совершенно в рамках учебного плана), вызвало у нее некоторое раздражение, но к этому она отнеслась все же довольно философски: «режим есть режим». А последующий разговор ее все же слегка смутил:

– Ну ты, Старуха, и даешь!

– Даю, в этом сомнений нет. А что конкретно? Мне самой интересно стало…

– Начальство от предложенной тобой пропускной системы просто в восторг пришло. Так что готовь карман поглубже: тебе и премию выделили, и заказ с предварительным финансированием определили. Только насчет заказа не совсем для меня ясно вышло: было сказано, что ты должна подписать вот эту бумагу сначала, а если не подпишешь, то заказа не будет.

– Что за бумага?

– Я начальству показал пропуск, который ты изготовила. И суть такая… то есть я им сказал, что для лаборатории ты их в лаборатории и сделала, а чтобы много таких наделать, нужно новую установку изготовить…

– И не одну, три новых установки.

– Я в детали не вникал, а сказал, что потребуется новое оборудование, которое только в самой же лаборатории и изготовить можно большей частью – и в бумаге написано, если вкратце, что денег дадут если это оборудование будет в течение полугода изготовлено, запущено и ты лично гарантируешь, что изготовишь до… там написано, что до тридцатого марта, но если получится раньше, то еще и премию отдельную дадут… не тебе, лаборатории, ну так вот, сто тысяч пропусков сможешь произвести. Если подпишешь гарантию, то сразу же тебе в лабораторию переведут сто тысяч рублей. Причем – потом мне пива долгоиграющего своего поставишь бутылку – можешь их считать не червонными, а золотыми рублями… до шестидесяти тысяч золотыми – и закупать за границей что тебе для этого потребуется. Я, конечно, проверю, чтобы ты лишнего там не закупала…

– Повесь бумажку на гвоздик в сортире, не буду я ее подписывать.

– Вер, что не так-то?

– Я ведь говорила, что на установку потребуется минимум полмиллиона, а может быть и миллион. Пропуск у нас сколько весит? Двенадцать граммов, значит чтобы их по сто тысяч в сутки выпускать, нужно будет одного полиэтилена делать, с учетом потерь в пластавтомате, полторы тонны – а про обложку я вообще еще не говорю…

– Ты это, Старуха, успокойся. Не сто тысяч в сутки, а всего сто тысяч до тридцатого марта. Получается, что всего по десять килограммов этого твоего полиэтилена в день, если выходные тоже считать.

– Ну… тогда… давай так договоримся: я эту бумажку подпишу, а ты побежишь к начальству и скажешь, что мне нужно не сто, а сто семьдесят тысяч, из которых сто двадцать как раз золотых.

– Сказать-то я могу…

– Не дадут, так перебьемся – но попробовать все же стоит. Где твоя бумажка?

– Ты бы хоть прочитала ее…

– Ну ты же прочитал, вряд ли подсовываешь мне смой собственный смертный приговор – а с остальным мы в университете справимся. Все, беги за деньгами!

«Пропуск», который «придумала» Вера, в общем-то никаким особых хайтеком не был: пластиковая рамка, в которую помещалась картонка с наклеенной фотографией и данными рабочего. Хитрость была лишь в том, что хранился пропуск исключительно на проходной, и каждый рабочий при входе на закрытую территорию наживал кнопку, этот пропуск выталкивающий из ячейки. Рабочий знал лишь номер своей ячейки – но вот пройти по чужому пропуску, просто ткнув на случайную кнопку, было при такой системе невозможно: вахтер внимательно сравнивал фотографию с лицом входящего. Должен был внимательно сравнивать – но за тем, чтобы вахтер не сачковал, тоже внимательно следил дежурный начальник проходной. Простая вроде бы система, в «прошлой жизни» Веры Андреевны внедренная практически на всех режимных предприятиях – но по нынешним временам это было чем-то абсолютно новым, а простора реализации такой пропускной системы и привела руководство НТК в буйный восторг.

Видимая простота, ведь чтобы ее просто внедрить, нужно было все же и рамки таких пропусков изготовить, и прозрачные «обложки» – и как рас с ними у Веры оказалось не все так просто. То есть с сырьем особых проблем вроде не было, ксилола в каменноугольной смоле хватало – а все остальное было «делом техники» (и знаний о том, какие катализаторы использовать нужно). Но чтобы сделать пару килограммов полиэтилентерефталата, Вере пришлось «мобилизовать» человек тридцать студентов даже несмотря на то, что этилен производился уже чуть ли не в промышленных масштабах. Правда Вера, подписывая «гарантию», была уверена, что уж изготовить пару центнеров «продукта» будет несложно и «в стекле» – но все же некоторый мандраж у нее оставался.

До тех пор оставался, пока она не поговорила с Николаем Дмитриевичем. Великий химик, выслушав девушку, попросил поподробнее рассказать о «химии продукта», покачал задумчиво головой, а затем постарался ее все же успокоить:

– Вера, я, откровенно говоря, с некоторым трудом понимаю, как вы все это проделали, и почти не понимаю зачем вы этим занялись. То есть это, безусловно, исключительно интересно… просто чаще все работы по органической химии раньше проводились исключительно в попытках познать суть химических превращений, а вы… мне кажется, что вы чуть ли не первая рассматриваете органическую химию как совершенно прикладную науку. То есть любой химический продукт вы рассматриваете с точки зрения применимости его для чего-то полезного не только в исследовательском плане, но и в обычной жизни – и, скажу откровенно, мне ваш подход нравится. И, безусловно, нравится и то, что остальные студенты, вас в подобных работах помогающие, гораздо глубже проникают в тайны собственно химии. И я вот подумал: ведь если эти студенты будут не повторять уже сотни раз проделанные эксперименты химиков прошлого, а займутся синтезом того, что от вас требует, насколько я понимаю, руководство страны, то им это будет гораздо полезнее именно в плане обучения. Вы сказали, что этот материал вам помогали три десятка студентов приготовить. Распишите процесс, все стадии процесса, как отдельные лабораторные работы – и этим займется, причем в учебное время, уже весь поток. Если ваш стеклянный реактор будет работать как вы предполагаете, то и замечательно, а если вы что-то недоучли, то у вас всегда будет подстраховка, так что я не вижу тут повода особо переживать.

– И я не вижу, но все равно переживаю.

– Давайте так договоримся: вы будете делать то, что от вас хочет… как я понял, НТК, а я возьму не себя ту часть работы, которая состоит из переживаний. Работу нужно распределять среди сотрудников… соратников, и каждый должен заниматься тем, что он умеет делать лучше других. Поверьте, я куда как лучше вас попереживаю!

Вера могла столько времени посвящать исключительно химии потому что с «общественной работой» ей очень сильно помог разобраться Валерий Ильич. Хотя было ему уже около тридцати, он предложил ей перейти сначала на «ты», аргументировав это очень просто:

– Если ты Старуха, то тогда я кто рядом с тобой? К тому же ты мне с наукой помогаешь изрядно, а учитель всяко стоит выше своего ученика… да и принято у нас к товарищам на «ты» обращаться. Ты-то не против?

А затем, выслушал Верины аргументы по вопросу о «чистке факультета от элементов», спросил:

– Я одного не пойму: почему ты предлагаешь все эти элементы сразу выгнать? Ведь не обязательно они так уж поголовно контрреволюционные…

– Не обязательно, но так вам, то есть НТК, работать будет проще.

– Не понял, поясни.

– Поясняю. Есть определенная вероятность, что граждане с родственниками за границей могут нанести стране ущерб. Но могут и не нанести. Однако проверять всех их – это работа слишком уж непростая, а если проверять только тех, кто, несмотря на наличие таких родственников, все же поделает прильнуть к лону науки… Во-первых, часть выберет науки, с обороноспособностью страны непрямую не связанные. А те, кто все же будет в эти области ломиться – этих вы сможете проверить гораздо тщательнее. И тех, против отчисления которых преподаватели наши возражать будут – а их, поверь, у нас не так уж и много.

– Ну, это вообще-то верно… но ты списки-то смотрела?

– Смотрела. И скажу так: увидела я в них чуть ли не половину троцкистов, действительных или потенциальных.

– А…

– Нам что, велели национальные чувства отдельных товарищей беречь или о сохранении гостайны беспокоиться? Лично я предпочитаю беспокоиться о гостайне, а на тех, кто начнет верещать о национальных чувствах, обратила бы особо пристальное внимание. Есть мнение, что верещание это будет из-за границы финансироваться.

– Ну ты и…

– Старуха. Которая много пожила, многое увидела и поняла. И очень много узнала про то, как научные тайны воровать: сама этим непрерывно занимаюсь. Но я-то ворую их на пользу Советскому Союзу… Знаешь же: есть разведчики, которые иностранные тайны для нас разведывают, а есть шпионы, которые только против нас и замышляют.

– Ладно, уговорила, ты тогда дальше разведывай, а я шпионами займусь. Мне теперь штат уже выделили, еще трех человек дали – вот они пусть факультет и почистят.

Поначалу к деятельности представителя НТК на факультете преподаватели отнеслись более чем настороженно, но уже через месяц настороженность эта пропала. Более того, все чаще «профессура» стала обращаться к товарищу Тихонову с просьбами «отдельно проверить» некоторых студентов. Просто потому, что все увидели очень положительный результат работы первого отдела: «безобразия», учиняемые студентами, полностью прекратились, а то, что любые попытки хоть как-то дискредитировать преподавательский состав пресекались исключительно жестко, вызвали глубокое уважение. Потому что все прекрасно помнили, что на факультете творилось еще пару лет назад: те же рабфаковцы могли профессора и из аудитории выгнать просто потому что в ней им «позаниматься» захотелось, а «партназначенцы» при любом в их сторону замечании – даже если профессора просили их все же больше времени уделять учебе – немедленно писали на преподавателей жалобы в городские парторганизации, и разбирательства с партийными начальниками – даже если они и не приводили к увольнению, нервы людям портили изрядно. А теперь если студент писал жалобу на преподавателя в партком, его просто пинком из университета изгоняли, причем неважно, обоснованной была эта жалоба или нет.

Правило товарищ Тихонов установил простое: не нравится тебе, что делает преподаватель – иди к товарищу Тихонову и жаловаться. Поскольку жаловаться следует исключительно «по инстанции» – а на физмате именно он представлял собой «высшую инстанцию». Впрочем, студенты быстро заметили, что Валентин Ильич к жалобам относится вполне себе серьезно, разбирает из по сути и – если преподаватель был неправ – то они проводил «воспитательную работу»и среди этого преподавателя. А если неправ был студент, то студент этот, по крайней мере, получал подробнейшее разъяснение в чем именно он был неправ – и, чаще всего, иных репрессивных мер к студенту не применялось. А если жалоба касалась не преподавателей, а других студентов…

В особенности такими «жалобами» отличались именно «партназначенцы», которые на факультет большей частью брали уже «сверх штата» и которые знали, что если к третьему курсу поток будет студентами укомплектован, то именно они (просто из-за низкого уровня знаний) будут отчислены. Вот и стремились «расчистить поляну» – но оказалось, что теперь у таких студентов возникли действительно серьезные проблемы. Потому что Валерий Ильич таких жалобщиков отчислял исключительно по одному-единственному основания: «за антисоветскую деятельность». Что чаще всего приводило к тому, что и родственники таких «товарищей» серьезно получали «по партийной линии»: все материалы по такому отчислению Тихонов немедленно отправлял в том числе и в горком партии. И не только в горком…

Так что Вера смогла спокойно заниматься «чистой химией» – ну, с некоторыми сугубо «побочными» занятиями, и ее почти никто не трогал. До определенного момента никто не трогал, даже, походе, Валериан Владимирович о существовании «очень молоденькой Старухи» забыл. Но, как оказалось, забыли о ней далеко не все: двадцать четвертого декабря ее снова нашел товарищ Тихонов и, отведя в сторонку, тихо сообщил:

– Старуха, в понедельник в восемь утра тебя ждет начальник НТК. И явка тут строго обязательна, уклониться можно только в случае смерти… да и то в этом я не очень уверен, – решил пошутить он чтобы слегка «разрядить обстановку». Я за тобой в семь заеду…

Глава 17

Жизнь Лаврентия Павловича резко изменилась в начале лета двадцать седьмого года, когда приехавший в Грузию «на отдых» товарищ Сталин решил ознакомиться с работой секретно-оперативной части ГПУ. Ознакомился, а затем, уединившись с начальником этой части в его кабинете, сделал товарищу Берии довольно странное предложение:

– Лаврентий Павлович, у вас, как я заметил, дело поставлено не просто хорошо, а великолепно. По крайней мере с секретами здесь уровень работы ведется на высоте. Я не просто так пришел вас похвалить: у нас в Москве тоже возникла проблема с сохранением определенных секретов, и было предложение пригласить вас на организацию такого дела. Как я понял, ваши заместители тоже дело свое знают… вы пока передайте все дела тому, кого считаете лучшим, а через неделю со мной поедем в Москву. Да, заранее предупредить хочу: неволить вас мы не собираемся, но прежде чем вы примите решение принять наше предложение или нет, сам, безусловно, нужно будет ознакомиться с задачами предстоящей работы.

– Если партия считает, что…

– Тут вот какое дело: партия как раз ничего не считает. Партия даже не уверена, что предлагаемая вам работа вообще имеет смысл. Но вот товарищ Куйбышев уверен, что предложение одной странной особы стоит все же рассмотреть поподробнее, а вас для выполнения этой работы как раз эта особа и рекомендовала. Нет, вы ее не знаете… и я бы, лично я, отдельно попросил бы выяснить, не связано ли желание товарища Куйбышева принять совет этой особы с какими-то, скажем, их не совсем рабочими отношениями... но это не особо важно на самом деле. Что же касается сути работы, то она будет заключаться в организации способов сохранения результатов научных работ, составляющих государственную тайну. В первую очередь – я имею в виду по срокам исполнения – в МГУ-1, где товарищи ученые успели придумать кое-что исключительно интересное и полезное для нашей страны. Но если то, что они придумали, станет известно за границей…

С собой в Москву Лаврентий Павлович взял трех человек: одного – из секретно-оперативной части и двоих (вызванных чуть позже) – из Бакинского управления ГПУ. Этих людей он знал лично и полностью им доверял – но было совершенно очевидно, что штат новой организации требуется резко увеличить. Что было, вообще говоря, сделать очень непросто, ведь от сотрудников нового комитета (который так именовать «для конспирации» предложил товарищ Тихонов) требовалась не только «преданность идеалам партии», но и обширные знания: судя по перечню работ, намеченных в одном лишь университете, контролировать секретность их проведения нужно было все же профессионалам – или людям, в решаемых проблемах хоть как-то разбирающимся. А пока на университет был «брошен» товарищ Тихонов, который, безусловно, «великим знатоком наук» не был, но вот в организации секретного делопроизводства уже поднаторел. Но с людьми, обладающими знаниями именно научными, было очень грустно, поэтому к концу лета кое-как получилось укомплектовать лишь административно-хозяйственную часть комитета. И у Берии возникла мысль попросить «кадровых советов» у той «особы», которую несколько раз упомянул Сталин: ведь если она предложила его кандидатуру, то наверняка ведь и какие-то другие держала в уме.

Но мысль эта мгновенно исчезла сразу после того, как Лаврентий Павлович эту «особу» увидел: по его просьбе Валериан Владимирович пригласил ее на встречу сразу после того, как она вернулась в Москву из какой-то командировки. И мнением об итогах «встречи» он немедленно поделился со Сталиным:

– Честно говоря, я не знаю, почему эта гражданка про меня вспомнила, мне кажется, что она где-то портрет увидела и решила, что раз человек сидит на должности… она вообще выглядит, как деревенская дурочка, да и на вид ей вряд ли можно дать больше лет десяти-двенадцати. Я с Валерианом Владимировичем поговорил пока мы ее ждали, так он вообще ее держит за забавную зверюшку: уж больно смешно, говорит, смотреть как школьница важные слова произносит. Да, и по поводу «особых отношений»: вряд ли. Он сказал, что она всего лишь рассказала, что пить нужно для поддержания бодрости, а так… соплячка она.

– И эта соплячка мало того что придумала как резину из простого угля делать, так еще и составила программу исследований всего физико-математического факультета университета на следующие пять лет? Я уже не говорю о том, что разработала структуру секретного отдела для учебных заведений… к тому же в парткоме университета убеждены, что именно она довела численность комсомольцев среди студентов до почти восьмидесяти процентов. Лично она, и никто вообще не понимает, как ей это удалось.

– Попросим товарища Тихонова это выяснить, это действительно очень интересно. А насчет того, что программу исследований университета она разработала, я, откровенно говоря, не уверен. Чтобы такое разработать… тут ведь и по химии много чего расписано, и по физике, и по математике – такое может быть лишь коллективным трудам почти всех, вероятно, профессоров университета.

– Тем не менее товарищ Куйбышев уже точно выяснил: об этой программе в университете пока никто и не подозревает. А Валериану Владимировичу ее принесла именно эта… девица, и написано все – это мы уже проверили – ее рукой.

– Я не знал… наверное, это моя ошибка, нужно было в ней действительно всерьез поговорить.

– Мы думаем, что с этим особо спешить не нужно. Хотя бы потому, что программа эта выглядит… несколько… сказочно выглядит, и неизвестно, хоть что-то из нее осуществимо ли в принципе. С резиной, как говорят университетские профессора, ей просто повезло – хотя все они и подчеркивают, что везение это опирается на ее какую-то невероятную работоспособность. Вообще-то все это выглядит так, что она на самом деле просто собрала всю информацию из зарубежный научных журналов, продумала, что из этого можно с пользой применить в народном хозяйстве – но даже такая работа крестьянской девочке, как вы ее назвали, явно не под силу. Профессор Зелинский, кстати, ее иначе как «гениальным ребенком», и не именует…

– И сколько же лет этому гениальному ребенку?

– Вообще-то девятнадцать, но я хотел другое отметить: в планах… не пока будем гадать, кто из на самом деле составил, так вот, в этих планах по целому ряду работ проставлены очень жесткие сроки. Которые те же профессора университета считают… нереальными, в отличие от Старухи такими считают.

– Какой старухи?

– У этой крестьянки прозвище в университете такое: Старуха. Как сказал профессор Каблуков, за ее занудливость ее так прозвали, и за заботу о товарищах, кстати, тоже: она еще организовала коммуну, обеспечивающую всех студентов физмата сытным и дешевым питанием. Мы думаем, что уже за это она заслуживает нашего уважения… и, возможно, защиты.

– Товарищ Тихонов об этом позаботится.

– Хорошо. Так вот, если эта Старуха свои нереальные планы не сорвет…

– Мы проследим.

– И помощь ей в том, чтобы планы все же выполнялись, окажите… так вот, если она планы в срок исполнит, то я бы хотел об этом сразу узнать…

Планы девочка выполняла точно в обозначенные ею сроки, но «достижения» были все же не особо и важными, так что пока нужды обсуждать что-то «наверху» еще не возникло. Тем более что «внедрение» этих «достижений» в народное хозяйство выглядело и вовсе проблематичным – кроме, разве что, производства каучука из угля – но завод, быстро строящийся неподалеку от Сталинграда (и строящийся под пристальным вниманием со стороны НТК) возводился совсем другими людьми. Сам завод – цеха, дороги, электростанция заводская, а вот две «основных» установки изготавливались как раз в Лианозовской «лаборатории» университета, где уже сформировался небольшой, но великолепно оснащенный заводик, выпускающий «экспериментальную химическую аппаратуру». И вот способы «сохранения гостайны» в этой лаборатории руководству НТК весьма понравились. Правда, сам Лаврентий Павлович считал, что в значительной степени это подход был Старухой придуман (именно Старухой, деревенская девочка до такого бы просто не додумалась), и придуман чтобы хоть куда-то пристроить изобретенный ею «полиэтилен» от производства которого отказался Куйбышев – но сама идея так просто и в то же время надежно оградить предприятие от проникновения иностранных шпионов ему понравилась. А после разговора с Валентином Ильичем (и последующей беседы с Иосифом Виссарионовичем) было решено, что производство такое все же стоит наладить – хотя бы для того, чтобы понять, действительно ли продукт можно использовать столь широко в народном хозяйстве. Запрашивать средства для этого у Куйбышева было, как уже понял Лаврентий Павлович, совершенно бесполезно: тот уже один раз в финансировании отказал, а решений своих он вообще никогда не менял. Но у НТК уже имелся собственный – и не самый маленький – бюджет, а если с заводиком все получится, то он и окупит вложения очень быстро. Ну, хотелось на это надеяться, ведь сумма была не очень-то и велика. Окупились же вложения «в резину», теперь и завод под Сталинградом строился практически полностью за счет выпускаемого в Лианозовской лаборатории на экспериментальной установке каучука…

Весь ноябрь и половину декабря Лаврентий Павлович был занят буквально по уши: НТК (при поддержке ЦК партии, правда поддержке довольно умеренной) «отъедал» у Наркомпроса МВТУ. Мероприятие закончилось относительно успешно: хотя институт и остался в формальном подчинение наркомата, НТК получил практически полный контроль над всеми проводимыми там исследовательскими работами. И на всех факультетах были созданы подчиняющиеся исключительно НТК первые отделы, а назначенные руководители этих отделав в срочном порядке проходили инструктаж у товарища Тихонова. Поэтому практически до конца декабря Берия старался Тихонова «не дергать по пустякам», но в преддверии нового года он все же решил уточнить, как в университете продвигаются дела с новым производством. Довольно все же недешевым, хотя деньги были университету выделены «по минимуму», дополнительный запрос Старухи Лаврентий Павлович решил не удовлетворять. Ученые всегда просят много, а если у ученого еще и юношеский энтузиазм в крови бурлит, то они все истратят, сколько им не дай…

Валентин Ильич на вопрос Лаврентия Павловича ответил не задумываясь:

– Я со Старухой всего лишь позавчера говорил об этом, она уверена, что уже в начале января производство полиэтилена будет запущено и почти сразу установка выйдет на полную мощность. Правда мощность-то невелика, она сама все время подчеркивает, что установка эта опытная, да и рабочие не из лучших. Не потому что рукожопые, – тут же поправился он, – а потому что для работы на установке она студентов набрала, а у них просто времени нет, они же все учатся еще. Старуха, правда, как-то с преподавателями договорилась чтобы те студентов на работу отпускали, а потом им отдельные занятия проводили, но все равно… она еще сейчас собирается несколько выпускников рабфака на работу взять, которые на курсе Зелинского обучение проходили но в университет не попали, но она говорит, что обучить их получится не раньше марта. То есть она уже для них учебный курс расписала, опять же с преподавателями договорилась что те их отдельно еще получат, сама тоже учить их собирается.

– Интересно, но если рабфаковцы в университет не поступили… они что, под дверьми сидели и ждали, что из все же зачислят?

– Нет конечно, просто некоторые, кого профессор Зелинский или профессор Каблуков готовы были зачислить, учиться не пошли: семьи, зарабатывать на жизнь надо – вот она таких и разыскала. А зарплаты в лаборатории все же заводские, почти все, кого она разыскала, сменить работу согласились – или не сменить, там же и безработными несколько человек осталось… то есть случайными заработками перебивались. Людей она через канцелярию нашла, все же выбирала именно москвичей.

– Ясно. А с расходами как? Все промотали?

– За границей Старуха только два насоса заказала, шведских – но это всего на восемнадцать тысяч. Еще посуды американской химической, но там вообще тысяч на пять всего, а на остальное почти все в лаборатории и делалось, разве что металл закупался… да, металл тоже на одиннадцать тысяч из Швеции привезли, нержавеющую сталь. А остальное по мелочи на московских заводах делалось, как раз мне… моим пришлось по заводам помотаться, и даже по рынкам. Но так как там почти все за наличные покупалось, справились быстро.

– Как на рынках и за наличные? А отчитываться за затраты вы как собираетесь?

– Так это не из тех денег, что НТК выделило, она тысяч на шестьдесят из своей премии за резину всякого накупила. Честно говоря, я даже не знаю, зачем ей все это было нужно, но платила-то она – значит ей это действительно было необходимо: если свои тратишь, то уж всяко семь раз прикинешь, можно ли без этого обойтись…

– И теперь она уверена, что заказ по пропускам она в срок исполнит… думаю, что мне с ней нужно поговорить. Пригласите-ка вы ее ко мне в понедельник… утром, до начала занятий.

– До начала не получится, в университете же они в восемь начинаются.

– В восемь, так в восемь… одну лекцию пропустит, ничего страшного не случится. То есть вы там проследите, чтобы не случилось… преподавателям, там, сообщите, что она не прогуливает, а по делу отлучилась…

В понедельник утром Лаврентий Павлович увидел Веру во второй раз, и увиденное ему уже понравилось. Хотя лицо ее и оставалось каким-то детским, но одета она было в строгий темно-серый костюм, делая ее весьма элегантной дамой… девушкой, и даже сумочка ее была… элегантной.

– Доброе утро, Вера Андреевна, давайте все же познакомимся: меня зовут Лаврентий Павлович Берия – впрочем, вы вроде это уже знаете, а работаю я начальником НТК.

– Очень приятно, и тем более приятно, что Куйбышев все же меня послушал, выбрав вас на эту должность. Но, думаю, вы пригласили меня не для того, чтобы мы тут комплиментами обменивались.

– Это вы верно заметили. Я хотел поинтересоваться… много чем, а для начала… почему вы почти всю премию, полученную вами за изобретение резины, потратили за установку для выделывания этого вашего полиэтилена? Или вы думаете, что государство вам за полиэтилен премию еще большую выпишет?

– Было бы неплохо, но премию лучше выписать не мне, а Александре Новоселовой, которая изготовила один из важнейших компонентов. К тому же я не изобрела резину, а просто сообразила, как иным способом сырье для его изготовления получить… подешевле.

– Должен сказать, что это уже огромное достижение – по крайней мере ваши профессора в этом уверены. А вот по поводу полиэтилена такой уверенности нет. Ведь вроде вы же и говорили, что его еще в прошлом веке придумали… ха границей придумали, так почему же они его до сих пор не используют?

– Потому что так, как они придумали, его производить сейчас практически невозможно. Я имею в виду, с приемлемыми затратами невозможно. Полиэтилен, который придумал Пехманн, возникает при давлении в тысячу атмосфер, а я что-то не слышала про насосы, которые способны такое давление создать. Промышленные насосы, я имею в виду.

– А вы такой насос смогли придумать…

– Глупости какие! Я вообще не инженер, я всего лишь химик. Но я придумала, как этот полиэтилен можно дешево делать без такого давления, а буржуи об этом не знают. Если узнают – то тут же бросятся его всячески применять, вели даже если просто изоляцию для проводов делать не из гуттаперчи или резины… к тому же резиновая изоляция хоть и не очень быстро, но провода разъедает, так как в ее состав сера входит, а в полиэтилене провода и через сто лет будут как новенькие. Я уже не говорю о том, что если с такой изоляцией сделать провода для полевых телефонов в армии, то солдатикам не придется таскать пудовые катушки, им будет достаточно фунтовый рулончик провода по полям разматывать.

– Хм… интересно.

– А всего подобных применений у полиэтилена десятки, если не сотни, он много где может заменить резину, стекло, дорогущие лаки, бронзу и даже сталь – и при этом при достаточно массовом производстве он окажется дешевле всего перечисленного. Но именно из-за этого категорически нельзя допустить, чтобы буржуи вообще узнали, что так делать можно – и тем более нельзя допустить, чтобы они узнали как это сделать.

– А я вот, допустим, не буржуй, мне об этом узнать можно?

– Конечно, вы же хранитель государственных секретов – а как вы будете секрет хранить если сами его не знаете? Я просто подобрала катализатор, который превращает этилен в полиэтилен без такого жуткого давления.

– Я понял, секрет именно в этом катализаторе. Кстати, товарищу Куйбышеву вы его рассказать не захотели, но мне – по его словам – готовы секрет доверить. Могу я узнать, чем я обязан вашим доверием? Ведь вы же меня не знали совсем, мы даже не встречались ни разу… до того, как вы Куйбышеву меня отрекомендовали. Если Валериан Владимирович мне все верно пересказал, то вы верите лишь двоим: товарищу Сталину и мне. И, откровенно говоря, интересно, почему такая… избирательность.

– Не верю, а доверяю, и это большая разница между прочим. А вы хотите чтобы я все вам рассказала, честно и откровенно?

– Было бы желательно.

– Тогда слушайте. Начнем с того, что вы мне совершенно не нравитесь, и то, чем вы занимаетесь, тоже не нравится – но я понимаю, что работа эта нужна и иного способа ее сейчас выполнить, просто нет. Чтобы не было недосказанностей и неправильно понятых слов, поясню на примере: мне не нравятся ассенизаторы потому что от них воняет, и не нравится их работа – то есть я бы такое не занялась. Но я понимаю, что если дерьмо не чистить, то мы в нем просто утонем…

– То есть я для вас просто говночист… Ну, спасибо!

– Я просто привела крайний пример, и он про именно мои ощущения, не про вас. А у вас работа иная. Вот врачи, хирурги, они практически никогда своих родственников не оперируют. Потому что боятся сделать им больно – и из-за этого страза боятся родню не вылечить. Вы же занимаетесь примерно этим, и родней у вас выступает вся страна – но вы способны отключить свои привязанности и операцию все же необходимую произвести. Выглядит это иногда крайне жестоко, лично я на такое не способна…

– А я, по вашему, способен…

– Да, и это лишь повышает уровень моего доверия к вам.

– Интересно, почему.

– Почему… Потому что из всех тех, кого я знаю, хотя бы и не лично, вам двоим разглашать секреты не выгодно ни в каком разрезе. Ни с финансовой точки зрения, ни с политической, ни с личной.

– Думаю, что товарищ Куйбышев…

– Ему тоже выгоды в этом нет, но вот в личном плане… Он способен напиться до поросячьего визга и спьяну что угодно разболтать может.

– А вы так уверены, что я или товарищ Сталин…

– Уверена. Вы двое во-первых искренне верите в дело, которому служите, во-вторых, делом доказали, что даже в самой экстремальной ситуации не теряете над собой контроля. А что касается лично вас, то мингрел и христианин, способный стать сотрудником разведки совершенно националистической и насквозь мусульманской партии, при этом заняв должность, дающую доступ почти ко всем секретам и при этом не вынужденный предавать личные идеалы с моей точки зрения величайший профессионал и великолепный, просто гениальный актер.

– Вы и об этом знаете… а можно полюбопытствовать, кто вам об этом рассказал?

– Можно, но он уже никому ничего больше рассказать не сможет. Нет, не смотрите так, это не я, просто… Я про Куйбышева вам говорила – так вот был у нас товарищ, который спьяну много чего рассказывал. Но его вскоре в пьяной драке свои же собутыльники и прирезали. Он, конечно, официально героический красный командир, героически павший в борьбе с врагами революции… в целом верно, зеленый змий и есть самый что ни на есть враг. Но вы не беспокойтесь, про вас он больше никому ничего не говорил, там просто к слову пришлось… а про змия вы и так все знаете.

– Интересный взгляд на вещи у вас. И вы после такого пьяного рассказа решили, что мне лучше всего подойдет работа…

– А я ничего не решала, я просто описала круг возникших задач. А уж работой это вы занялись по собственному желанию, а уж предложили вам эту работу совсем другие люди. Что же до полиэтилена, раз уж речь о нем зашла, то мне пришлось свои деньги тратить просто потому… нет, тратила я из потому, что ни для чего иного они мне просто не нужны были. Хранить их на будущее – глупо, цены за полгода уже почти вдвое выросли, а если бы я их сейчас не потратила, то еще через полгода денег и на производство катализатора бы не хватило. Зато теперь для установки у нас уже есть запас где-то на год работы…

– Что же это за… катализатор, правильно я слово запомнил?

– Ну что, проверим, насколько я права в своих ожиданиях… Есть две жутко ядовитые и практически бесполезные в мирной жизни жидкости. По отдельности бесполезные: тетрахлорид титана и триэтилалюминий. Но если их смешать, то в этой смеси этилен со скоростью свиста превращается в полиэтилен. И вот состав этой смеси и есть главный государственный секрет, а сами вещества по отдельности вообще никому не нужны. То есть тетрахлорид очень даже нужен, но, к сожалению, не сейчас.

– Почему не сейчас?

– Вот, смотрите, – Вера покопалась в сумочке и вытащила небольшую металлическую пластину. – Это – технически чистый титан, металл в несколько раз прочнее стали и вдвое ее легче – но пока он абсолютно бесполезен.

– И вы называете такой металл бесполезным?!

– Я вам пластину эту оставлю, покорябайте его на досуге напильником, что ли. Или попробуйте из нагана прострелить: эту пластинка толщиной в миллиметр пуля из нагана в упор не пробьет, а сколько она весит, вы и сами видите. Если такими пластинками подкладку пиджака подшить…

– А вы говорите…

– Чтобы такие пластины делать достаточно массово, мне потребуется целая электростанция. Причем не самая маленькая, для начала, думаю, мне мегаватт сто хватит.

– Сколько?!

– Я же говорю: пока металл бесполезен. Неи ни малейшей пользы от того, чего вообще нет, но со временем…

– Да уж, планы у вас… никаких денег в стране не хватит их осуществить.

– Пока не хватит, это вы верно заметили. Но я могу предложить сделать так, чтобы у НТК деньги нужные появились. И на это, и на то, и на всякое другое… Могу, но не прям вот щяз. Я-то внутри себя примерно понимаю как, но вот объяснить это человеку, который вообще не химик… Дайте мне пару недель на подготовку, я вам все в подробностях распишу.

– Две недели? Ну что же, я две недели могу и потерпеть…

Глава 18

Седьмого января, уже ближе к вечеру, Валентин Ильич привез Лаврентию Павловичу очень интересную тетрадку, в которой Вера написала как она представляет себе «будущее Научно-Технического Комитета» (именно так, каждое слово с большой буквы, и было написано на первой странице). Так что у начальника НТК было целое воскресенье для того, чтобы внимательно прочитать написанное и вникнуть в то, что буквами все же написано не было. Картина получалась весьма нетривиальная, и Лаврентию Павловичу это все довольно сильно понравилось – однако сам он был совершенно не в состоянии хоть в малейшей степени что-то подобное воплотить в жизнь. Впрочем, помочь ему в воплощении «светлых мечт излишне шустрой девочки» теоретически было кому, а вот практически…

Вечером воскресенья у него состоялась весьма серьезная беседа, как раз «воплощения мечт» и касающаяся:

– Я, конечно, могу поговорить с Валерианом Владимировичем, но, боюсь, особо полезным для вас разговор этот не станет. У Валериана свой подход к делам, и если он что-то решил считать не заслуживающим внимания, то… А вы считаете, что такие решения действительно окажутся на пользу Советскому Союзу в плане индустриализации?

– Да, конечно, иначе бы я к вам не пришел. Но вот просчитать, насколько все это обоснованно с экономической точки зрения, я просто не могу. То есть, если здесь это будет уместным сказать, я нутром чую что результат будет – но обосновать это не могу. Я просто приведу пример: так как так называемая опытная лаборатория университета уже дала многомиллионный эффект, то можно ожидать, что и подобная же, да, назовем это «лабораторией», выстроенная для МВТУ, даст эффект не меньший. Тут, правда, – Берия ткнул рукой в лежащую на столе тетрадку, – цифры называются уже совсем какие-то фантастические, но даже если лаборатория МВТУ даст результат, сравнимый по экономике с лабораторией университета, то это уже окупит все вложения, причем буквально за год окупит.

– Но в университет, в лабораторию эту, было вложено сколько? Миллиона четыре?

– Почти семь, но опять не могу не отметить, что больше трех из этих семи лаборатория, можно сказать, сама заработала. И это без учета экономии, которую стране дает их каучуковая установка.

– Лаборатория? Заработала? Интересно как, ведь в ней, насколько я понимаю, сотрудники университета проводят исследования и разработки, которые государством финансируются. И они все время жалуются, что им средств на проведение работ все время не хватает…

– Вероятно, я не совсем верно выразился, они такие суммы просто сэкономили, привлекая для выполнения тех же строительных работ студентов. Сейчас, если не считать выстроенного по поручению товарища Куйбышева забора, все строительство на территории лаборатории как раз силами студентов и ведется. Практически без оплаты – это инициатива университетских комсомольцев, их на стройке лишь кормят, хотя и очень неплохо. А часть студентов еще и в Мытищах на кирпичных заводах работает, университет за эту помощь часть кирпича с завода получает вроде как без оплаты, но стоимость этого кирпича НТК все же учитывает.

– А цемент для строек?

– С цементом особенно интересно получается: они его тратят раз в пять меньше, чем его тратится на других аналогичных стройках.

– Все же развалится!

– Не развалится, я лично проверял. Там кто-то придумал в цементный раствор добавлять золу с электростанций… какую-то особую… то есть не всю золу, я пока в детали не вникал. При этом раствор получается делать, используя цемента в пять раз меньше. Но там тоже есть свои тонкости в применении такого раствора: он застывает гораздо дольше и, как мне сказали, прочность набирает тоже много дольше – но уже через месяц он по прочности не уступает обычному раствору… то есть раствору, затвердевающему три дня, а через месяца три он уже становится прочнее любого цементного. Стройки, конечно, при этом ведутся гораздо дольше – но, похоже, в лаборатории особо никуда и не спешат, ведь просто пустые здания пользы принести не могут, а когда для них будет выстроено потребное оборудование, то здание уже будет готово.

– Надо будет со специалистами это обсудить, ведь цемента в стране сильно не хватает… а насчет вот этих расчетов, – Сталин сам показал рукой на тетрадку, – я вам посоветую обратиться к одному товарищу, который, мне кажется, с удовольствием их проверит. Но вот насчет выделения средств… – Сталин задумался, еще раз покосился на тетрадь, которую он лишь быстро пролистал. – Вы мне пока эту тетрадку оставьте, я ее сам покажу тому товарищу. И если он скажет, что написанное имеет хоть какой-то экономический смысл… Некоторые суммы мы сможем привлечь из партийной кассы – не очень, конечно, значимые, но, возможно, даже несколько миллионов выйдет на эти работы направить не влезая в епархию товарища Куйбышева. Мне кажется, что товарищу Куйбышеву и знать об этом не нужно… пока. И вообще, мы же просто за ужином в воскресенье поговорили на отвлеченные темы, на отдыхе, как совершенно частные лица, так?

– Я всего лишь поинтересовался мнением более опытного товарища о том, как партия видит мою работу…

– И это правильно! Я думаю, что дня через два-три мы нашу беседу сможем продолжить… в более официальной обстановке. Вам еще чаю налить?

В тетрадке Сталин заметил то «ненаписанное», на что Берия тоже не смог не обратить внимание: главное в НТК было даже не то, что Комитет по сути становился руководящим органом для всех ученых, занимающихся вопросами, хоть как-то связанными с обороной страны, а то, что эта организация рассматривалась как подотчетная исключительно Генеральному секретарю партии. Весьма мощная организация, и даже имеющая в своем составе хотя и не явно декларируемые, но вполне себе вооруженные силы. Так как сам Сталин на ОГПУ имел весьма ограниченное влияние, появление нового органа, способного в чем-то противостоять чекистам, выглядело весьма интересно. А то, что сам Комитет можно было сделать «самодостаточным», то есть не зависящим от финансирования со стороны государства, позволяло тихо и почти незаметно создать что-то очень интересное в плане защиты интересов государства от внутренних врагов и, что, вероятно, было не менее важным, от противников Сталина внутри самой партии.

Вот только насколько все эти планы осуществимы, было совершенно непонятно. Да и сомнений в осуществимости было уж слишком много, ведь все, что в тетрадке перечислялось, выглядело написанным вилами по воде: в то, что совсем молоденькая девушка была в состоянии так глубоко проанализировать общую картину в стране, верилось с трудом. Точнее, вообще не верилось – но так заманчиво было во все это поверить! А если точные экономические расчеты все же подтвердят, что в написанном этой девицей все же есть определенный экономический смысл, то открываются весьма заманчивые перспективы…

Вера, подготовив докладную записку для руководства НТК, вернулась к обычной своей работе. То есть главным образом к учебе: она прекрасно представляла, в каких областях она пока еще слишком сильно «плавает» и старалась упущенное в «прошлой жизни» как можно быстрее наверстать. И в этом ей преподаватели оказывали огромную помощь: все, к кому она обращалась, с явным удовольствием даже организовывали для нее дополнительные занятия. Еще бы не организовывать, ведь все знали, что благодаря Старухе всем преподавателям НТК заметно и зарплату увеличил. То есть не то чтобы увеличил именно зарплату, но НТК по отдельным ведомостям выплачивал такие большие премии (в разы официальную зарплату превосходящие), что жизнь и быт всего преподавательского состава физико-математического факультета стала весьма достойной. Пока – на уровне обеспечения «предметами первой необходимости», но уже каждый сотрудник факультета знал, что НТК приступил к строительству для них качественного жилья. Конечно, дело это не очень быстрое – но уже можно было посмотреть на то, что их ожидает в довольно скором будущем: на улице Огарева, буквально в соседнем квартале от дома, в котором Вера теперь жила, снесли сразу три маленьких домика и на их месте стали строить что-то новое (и сразу шестиэтажное). Что открывало для Доры Васильевны (и для Веры, конечно) довольно заманчивые перспективы: в строящемся доме была запланирована котельная центрального отопления, и дом Доры Васильевны обещали к этому отоплению подключить. Вероятно, из-за нового жильца: старый, занимавший вторую половину дома, выехал и сейчас там делали серьезный ремонт – похоже, готовили жилье для кого-то «важного», а в половину Доры Васильевны и Веры рабочие пообещали трубы отопления с батареями «в конце весны поставить»…

Но это было «светлым будущим», а пока Вера изо всех сил вникала в разные науки (ну и химичила потихоньку что-то «новое и передовое»). И ей никто в этом деле не мешал – то есть с вопросами их НТК к ней никто не приставал. Хотя вопросы к ней уже появились – однако они пока были сочтены «не особо срочными».

Но «не срочные» вовсе не означало, что заниматься ими не нужно. Лаврентий Павлович, получив «предварительный ответ» от товарища Сталина, решил про Старуху узнать побольше, хотя бы для того, чтобы самому понять как и зачем она все эти бумажки написала. Ведь, как в свое время охарактеризовал его Сталину товарищ Багиров, «товарищ Берия старается глубоко вникнуть в любую поставленную перед ним задачу, рассматривая ее со всех сторон и оценивая в том числе и возможные отрицательные результаты ее решения», поэтому и эту «задачу» Лаврентий Павлович решил рассмотреть «с другой стороны». Поскольку своего мнения у него еще не было, он просто внимательно побеседовал с большинством профессоров факультета, расспрашивая их о том, что они думают об этой девушке…

Николай Дмитриевич просто рассыпался в похвалах:

– Вера Андреевна очень, очень способная студентка. Много читает, в том числе и практически всю зарубежную литературу по химии, да и память у нее прекрасная. А еще она, я бы сказал, исключительно везучая: ведь подобрать катализаторы к любой реакции крайне сложно поскольку вообще никто не знает как эти катализаторы работают. Приходится проверять сотни, тысячи различных веществ – а ей удалось буквально за полгода минимум для трех очень важным реакций их найти. Даже для четырех, хотя я вообще не понимаю, как она смогла выйти на катализатор для полиэтилена. Но тут, думаю, ей серьезно помогла ее общественная деятельность в комсомоле – точнее, ее умение общаться с людьми. У нее подруга хорошая – аспирантка профессора Каблукова, которая как раз химией металлов занимается…

А профессор Млодзиевский выдал совершенно другую характеристику «студентки Синицкой»:

– Девушка, несомненно, весьма талантлива, но уж больно хитра и расчетлива. Конечно, с ее внешностью… но она даже этим весьма, знаете ли, расчетливо пользуется. Я-то по началу считал ее деревенской простушкой, с огромным трудом все же постигающей азы науки, но теперь, задним числом, мнение свое коренным образом поменял.

– И как?

– Я… вы ведь в НТК в курсе, чем она занимается, я в производственном плане имею в виду? Ну так вот, когда она пришла к нам с просьбой рассчитать термодинамику своего бутанового реактора, я решил, что она даже не понимает о чем просит. А теперь я абсолютно уверен, что она прекрасно понимала задачу, более того, она даже постановку задачи оформила так, что никаких двусмысленностей и возникнуть не могло. Но задачу она сформулирована… да, на уровне выпускницы деревенской школы. Внешне так постановка выглядела – но… как бы вам объяснить-то… она очень четко описала граничные условия, указала на временные характеристики термодинамических процессов, исследовать которые всем нам и в голову бы не пришло если бы на них она особый акцент не сделала, собрала и верно скомпоновала все необходимые для решения задачи данные. Я совершенно уверен, что она уже тогда была в состоянии решить эту задачу самостоятельно, но, прикинув объемы необходимых вычислений, просто спихнула ее на тех, кто мог эти вычисления провести достаточно быстро, то есть на нас. И, должен сказать, так четко расставила рамки, что мы, по сути дела, просто поработали для нее расчетчиками.

– А в то, что она действительно не понимала, как такую задачу решать, вы теперь не верите?

– Теперь – точно не верю. В прошлом году Вера с трудом смогла сдать экзамены по физике и по математике, точнее, по математике ей зачет авансом поставили, под обещание, что она за лето наверстает. Но сейчас, когда мы учебные программы перестали подстраивать под безграмотных выпускников пролетарских школ… извините.

– Я понял, что вы хотели сказать, продолжайте, не волнуйтесь.

– Так вот, теперь, когда учебные программы у нас стали весьма напряженными, рассчитанными не просто на уровень выпускников гимназий, а на лучших таких выпускников, то у нее все проблемы с усвоением материала будто испарились. Я теперь думаю, что на просто была не в состоянии воспринять изложение науки на уровне младшей школы, точнее, она не понимала, к чему такое упрощение и, соответственно, и ответы не могла сформулировать на таком примитивном, что ли, уровне – а мы просто не понимали, что она не в состоянии столь сильно примитизировать нужные и верные ответы, которые, она, несомненно, знала. Мне иногда даже казаться стало, что по каким-то вопросам она и преподавателям в знаниях не уступит. Тут давеча был случай… к стыду своему я на лекции в выкладках немного… ошибся, а материал я давал совершенно новый для второго курса, такой, какой в прошлом году только на четвертом едва касаться начинали. И вот Вера буквально мимоходом меня поправила. Причем, я бы сказал, специально поправила так, чтобы другие студенты не заметили где я оплошал… Но это значит, что этот материал она уже знала! И не просто знала, а понимала минимум на уровне выпускника кафедры общей физики, и не любого выпускника, а специально этой проблематикой занимающегося! Но она же вообще на химическом отделении учится, ее вопросы термодинамики вроде и не касаются… То есть, как показал опыт каучуковой установки, все же касаются – но кто из химиков об этом вообще знает?

– То есть вы считаете…

– Я считаю, что девочка невероятно талантлива, но еще и хитра как лиса – что позволяет ей изрядно лениться. Она – я на это в последнее время все больше внимания обращаю – всегда старается переложить работу рутинную на других. И ведь перекладывает! Ну кто может отказать такой маленькой девочке-лапочке? А если умильное личико в каком-то деле не срабатывает, то она мгновенно превращается в суровую и непреклонную комсомольскую активистку, готовую непослушных вообще… в общем, и за дисциплиной комсомольской она следит весьма сурово.

А интереснее всего про Веру высказался профессор Каблуков:

– Очень непростая девушка, хотя талант несомненный. И в химии, и в… Вы знаете, мне кажется, что она что-то задумала. То есть сделать задумала какое-то важное открытие в химии, я имею в виду. И она точно знает, чего хочет, но изрядную часть своих талантов использует… как бы вамсказать-то… она как-то заставляет других людей ей помогать. Нет, она как-то все поворачивает таким образом, что другие люди считают необходимым ей всячески помогать, вот так верно. У меня есть аспирантка, Александра Васильевна, тоже исключительно талантливая девушка. И Александра Васильевна сейчас уже работу свою диссертационную практически закончила… не без помощи веры Андреевны, конечно, причем помощи существенной – но она, я Александру Васильевну имею в виду, сейчас о защите и не думает, хотя могла бы уже летом перейти к работе в качестве научного сотрудника и, как мы надеемся, преподавателя на нашей кафедре. Но она наоборот настойчиво просит ее оставить еще на год в аспирантуре, и делает это для того, чтобы освободить себе больше времени в работе на Старуху! При том, что как аспирантка она получает всего пятьдесят рублей стипендии, а на кафедре сейчас можно не меньше пятисот рублей получать…

– Ну, с зарплатой тут все понятно, но вы правы, умеет Старуха людей за собой вести.

– Что понятно? Я, честно говоря, не совсем представляю, как с нынешними ценами на пятьдесят рублей вообще прожить можно.

– Можно, если есть и другие источники дохода, а у Старухи… ведь все премии сотрудникам факультета как раз из таких источников, которые Вера Андреевна и придумала, и выплачиваются. Но это к слову, а вам, мне кажется, стоит просьбу Александры… забыл отчество, но вы поняли… в общем просьбу эту удовлетворить. А возможно и по другому сделать: звание кандидата наук ей присвоить раз уж она работу сделала – и направить ее в докторантуру.

– У нас на факультете ее нет.

– Нет? Сделаем, неужели в университете профессоров для этого нехватка? Ученый совет здесь будет, мне кажется, весьма авторитетный…

– Наркомат будет против.

– Но факультет-то в подчинение НТК, а не наркомата? Вот я, как начальник НТК, приказ и подпишу. Давайте где-нибудь в конце недели соберем совет факультета, детали обсудим…

Вообще-то начальник НТК много с кем на факультете поговорить успел и узнал, что Вера-Старуха – девушка, обладающая просто массой различных талантов. И общительная, и веселая, в умеющая очень интересно и доходчиво разные вещи объяснять – но все же целостная картина у него так и не сложилась. Но и того, что узнать удалось, было «для начала» достаточно – и он поспешил обретенными знаниями поделиться. Но, похоже, пришел он делиться не в самое подходящее время: сказать, что товарищ Сталин был очень зол – было бы сильным преуменьшением того, что прочувствовал на себе Лаврентий Павлович. Поэтому вернулся он из Кремля и сам в настроении весьма отвратительном. И вероятно поэтому в голове у него начали возникать мысли под стать настроению…

Пятого марта он снова приехал в университет. Поскольку для всех он был лишь представителем «какой-то контролирующей науку конторы», причем конторы, эту науку прилично финансирующую, встретили его там приветливо и изо всех сил старались ему помочь в работе. Правда, в чем конкретно эта работа состоит, мало кто представлял, поэтому в основном все старались ему не мешать. И когда Лаврентий Павлович зашел в лабораторию и сказал Вере, что у него «есть несколько вопросов», через несколько секунд он остался с девушкой наедине.

– Добрый день, Вера Андреевна. Вы уж извините, но у меня вопрос к вам появился… личного, можно сказать, свойства. Мне тут рассказали, что вы какое-то вещество придумали, воду впитывающее в огромных количествах, и про молекулу его говорили, что она как рыба какая-то… японская. Хотелось бы посмотреть, а действительно ли эта рыба в шар раздувается: ведь если по такому образу изготовить, скажем, каркас дирижабля…

– Не думаю, что дирижабль получится с таким каркасом… там, чтобы каркас раздуть, потребуется и давление приличное. Да и просто посмотреть, как этот скелет устроен, непросто: рыба-то страшно ядовитая, смотрящий может и того… Тетродотоксин – штука очень опасная, лекарства от него… Я вам говорила, что мне очень не нравится, чем вы занимаетесь?

– Да, но…

– Мне это действительно очень сильно не нравится, но я так же говорила, что прекрасно понимаю необходимость такого занятия. Вот только заниматься этим, не обладая нужными знаниями… Смертельная доза тетродотоксина составляет для человека около семи-двенадцати миллиграммов, причем его нужно для этого принять перорально. Проблема же в том, что симптоматика здесь ярко выражена, да и препарат врачам известен: его в малых дозах используют как обезболивающее при проказе. Так что хороший хороший химик – например я, а я далеко не лучший химик на планете – яд впоследствии определит. Оно вам надо?

– Ну, спасибо за интересный рассказ…

– Я говорила, что мне не нравится то, что вы делаете, но не говорила, что не стану вам в вашей работе помогать. Так что садитесь и слушайте: есть в природе кое-что поинтереснее, называется батрахотоксин. Его какие-то древесные лягушки в Эквадоре вырабатывают.

– Очень интересно…

– Летальная доза для человека – примерно два микрограмма, человеку достаточно к этой лягушке просто прикоснуться чтобы перестать существовать. И никакой химический анализ его не определит. А… сейчас в Алма-Ате вроде бы еще холодно, а вот когда будет жарко… человека же может, скажем, скорпион случайно укусить? Вместе с ядом скорпиона этот батрахотоксин действует еще раз в десять сильнее. Наши среднеазиатские скорпионы конечно не особо и ядовитые, хотя тоже не подарок – но выглядеть все будет так, как будто у человека особая, сугубо личная непереносимость скорпионьего яда.

– Ну да, в Эквадоре водятся какие-то лягушки…

– А вы знаете… а я ведь знаю как его синтезировать! И ведь синтезирую! Не сказать, что получится у меня это быстро… к лету сделаю… из чисто исследовательского интереса, конечно. А вы мне найдите какого-нибудь… помощника, который затем займется… утилизацией этой отравы: ну не оставлять же такую гадость в лаборатории, кто-то ведь случайно и отравиться может… Помощник мне будет нужен знакомый с основами химии… или медицины, но не фельдшер, а все же… то есть вы лично не годитесь.

– Я понял. А вы упомянули Алма-Ату…

– Там яблоки очень вкусные, про них столько рассказывают! Просто мечтаю попробовать…

– Интересно, похоже, мы об одном и том же думаем, мне вот тоже… яблочек захотелось.

– Да, на всякий случай уточнить хочу: про батрахотоксин сейчас у нас в СССР… да и во всей Европе тоже, никто ничего не знает. В Америке знают, но, думаю, тоже весьма немногие. Кто-то что-то слышал про то, что тамошние индейцы ядовитыми стрелами животных вроде бы убивают – но большинство думает, что это вранье: как же мясо-то отравленное после такой охоты есть?

– А как?

– Многие знания – многие печали. Просто это продукт… скажем, сугубо одноразового действия. И вообще, нам-то какое до него дело?

– Действительно. Да, я зачем приходил-то: НТК изыскал некоторые средства для постройки завода по производству резины из песка. И еще чего-то, я просто пока не уточнял. Но обязательно уточню… как раз к лету.

Глава 19

Рабочие «Лабораторного завода» в Лианозово срочно выполняли «важный правительственный заказ» – впрочем, все заказы, поступающие с начала года на завод были «важными» и совершенно «правительственными» Просто потому, что приказом по НТК вся «лаборатория» целиком теперь стала производственно-исследовательским предприятием Научно-Технического комитета при ВСНХ, и, естественно, НТК все заказы выдавал от имени ВСНХ. А на самом деле заказы подписывал (но именно от лица НТК) товарищ Тихонов, а ему на подпись их приносили заведующие кафедрами и, естественно Старуха. Вера очень подробно объяснила что, собственно, она собирается делать и зачем все это нужно стране, так что на ее заказы Валентин Ильич ставил гриф «Важно!», означающий, что работа по этому заказу должна вестись с высшим приоритетом.

Еще некоторые заказы шли вообще не из университета, а из МВТУ: в Училище пока своей производственной базы не было, а вот потребность в изготовлении всякого разного внезапно проявилась. То есть она, потребность эта, и раньше была – но раньше на эту потребность представители наркомпроса просто клали тяжелое метизное изделие с резьбой, а теперь – когда институтскими исследованиями стал управлять НТК, эта потребность начала довольно быстро и эффективно удовлетворяться. В том числе и для демонстрации преподавателям и студентам, что работа под НТК – это хорошо и перспективно. Причем подобная «демонстрация» нужна была в первую очередь «в политических целях»: в институте до прошлого года было очень сильно влияние разного рода троцкистов – вплоть до того, что в актовом зале проводились «нелегальные собрания» так называемой «левой оппозиции», то есть откровенных троцкистов, а НТК большинство «оппозиционеров» просто разогнал.

Причем разогнал под лозунгом «они мешают нормальному учебному процессу и вредят советской науке» – и теперь сотрудники НТК в МВТУ демонстрировали, что в отсутствие данных товарищей наука буквально начинает процветать. И деятели этой науки – тоже: Вера выдала несколько не самых простых заказов именно преподавателям МВТУ, причем заказов очень неплохо оплачиваемых. А так как научное сообщество Москвы было не особенно и велико и преподаватели – профессора в особенности – в большинстве своем друг друга неплохо знали даже работая в разных учебных заведениях, то весть о «повышенной оплате» за решения таких задач для МВТУ новостью не стала, а потому и нежелающих за заказы эти браться в МВТУ не нашлось. Но Лаврентий Павлович понимал, что теперь нужно репутацию НТК и здесь создавать, по сути практически с нуля, а вот в плане обеспечения исследований «передовой техникой» у него ресурса почти и не было. Зато были деньги: Сталин высоко оценил качество «зачистки МВТУ от троцкистов» и выделил Комитету весьма приличные средства. Партийные – в текущей ситуации было решено, что Коминтерн может и поскромнее немного жить…

Однако «поскромнее» пришлось теперь жить и университету, однако некоторые заказы Старухи выполнялись с высшим приоритетом – даже несмотря на то, что Лаврентий Павлович считал их «блажью зарвавшейся девчонки». Но Валентин Ильич имел несколько иное мнение: все же Вера Андреевна – спасибо Бруно – умела очень доходчиво объяснять людям, что и почему нужно делать. И именно поэтому когда в середине мая товарищ Берия снова заехал в университет, у нее почти все для «серьезного разговора с начальником» было готово. Правда Лаврентий Павлович заехал «по другому вопросу»:

– Вера Андреевна, как вы думаете, когда в Алма-Ате яблоки поспевают?

– Я не думаю… то есть я думаю, что летом когда-то. Видите ли, природа чрезвычайно гармонична: многие тысячи лет разные лягушки миллионами дохнут ежегодно, но из-за этого другие звери вокруг отнюдь в депрессию не впадают. А все потому, что лягушки – они все же маленькие по сравнению с мировой революцией, сдохли – и уже через пару недель от них и следа не остается. Полностью разлагаются, быстро и бесследно для окружающей среды.

– Не совсем понял вашу сентенцию, но я хотел спросить…

– Я просто думаю, что если кто-то захочет этими лягушками аистов кормить, то и запасать лягушек нужно когда аисты уже прилетают.

– А если их в леднике хранить?

– Природа мудра, аисту мороженая лягушка ни малейшей пользы не принесет. Ну, я так думаю.

– Вопрос исчерпан. То есть я вот что, собственно, спросить хотел: мне товарищ Тихонов сказал, что вы вроде бы собираетесь решить проблему с острой нехваткой электричества в лаборатории и на новых строящихся заводах. Но, мне кажется, что если Лабораторный завод целиком перевести на производство электрических машин…

– То у нас не будет ни Лабораторного завода, ни машин электрических. Здесь рабочие и инженеры делают в основном химическую аппаратуру, оборудовании тоже химическое – но не для могучих химических комбинатов, а все же для опытных заводов, небольших таких.

– А как вы тогда собирались проблему решать?

– Легко. Я думаю, что нам некоторые буржуи с огромной радостью поставят и генераторы электрические, и турбины. Они и котлы с удовольствием поставили бы, но все же котлы лучше заказывать в Подольске или в Сормово: будем поддерживать отечественного производителя.

– Боюсь, в стране нет валюты на закупку электростанций для ваших предприятий.

– Для ваших предприятий, для предприятий НТК. Но я не собиралась буржуям деньги за электростанции давать…

– Они что, их подарят глядя на эту вашу смущенную улыбку?

– Ну, почти… давайте я вам все покажу. Найдется у вас час-другой?

– Наверное найдется. А почему такой разброс по времени? Думаете, что мне придется что-то очень долго объяснять?

– Думаю, что до Лианозово доехать может не очень быстро получится: пробки на дорогах в последнее время жуткие.

– Хорошо, уговорили, я пойду машину вызову.

– Не стоит, я знаю короткую дорогу… по переулкам и дворам, а ваш водитель наверняка такую не знает. Я-то туда почти каждый день катаюсь…

Лаврентий Павлович с некоторой опаской сел в белый автомобиль, который Вера ставила, будучи в университете, в дровяной сарай во дворе нового здания химического отделения. Он, безусловно, был в курсе, что девушка на машине постоянно ездит – но «женщина за рулем» у него все же вызывала некоторую опаску. Однако уже через несколько секунд все страхи его рассеялись – сразу после того, как Вера села рядом, куда-то под руль вставила небольшой ключ, напоминающий ключ английского замка. А сразу после этого автомобиль проскрежетал и мотор у него завелся – сам завелся!

– Это как вы сделали?

– Что сделала? – как-то вскользь спросила девушка, внимательно глядя на дорогу.

– Как у вас машина сама завелась?

– А… это… Я ведь девушка слабая и беззащитная, мне рукоятку крутить чтобы мотор завести тяжело и противно, вот и воспользовалась достижениями химии и физики. Можно было одной физикой обойтись, но с химией интереснее.

– Не совсем понял…

– Я поставила электрический мотор-стартер и аккумулятор. И теперь чтобы завести машину, достаточно ключ в замке зажигания повернуть. Замок мне рабочие на заводе сделали… за деньги, как и все остальное, конечно. Аккумулятор – тут да, без химии было сложно обойтись. Но ведь так-то удобнее!

– Да уж…

– И в целом недорого. Я на все потратила рублей, наверное, сто – включая работу по установке всего этого в машину. Нет, больше… все же я корпус стартера алюминиевый сделала, на него одного рублей наверное двадцать ушло. Кстати, было бы неплохо вам для НТК и небольшой алюминиевый заводик выстроить.

– А вы знаете как?

– Знаю… примерно, но пока на него денег нет. Но мы их заработаем, я вам обещаю.

– И как?

– Ну мы же и едем смотреть как. Черт, опять пробки… сейчас дворами объедем… с этими пробками нужно что-то срочно делать, а то Москва скоро вовсе встанет и помрет с голоду.

– А голод-то тут причем? – спросил Лаврентий Павлович, окончательно успокоившись: девушка машину вела вообще вроде не напрягаясь. Видно было, что опыт в вождении у нее приличный…

– А при том. В Москве скоро три миллиона людей будет, и каждый из них жрет как не в себя. Минимум по килограмму в сутки, хотя на самом деле полтора – и всю эту еду привезти в город надо и по магазинам и лавкам развезти. Минимум три тысячи тонн в сутки, а реально больше четырех – и если дороги встанут, то ничего никуда довезти не выйдет.

– Интересно, никогда про это не задумывался…

– А мне приходится задумываться, я же от комитета комсомола со всеми поставщиками коммун жрательных договариваюсь. Так, сейчас снова во двор, за потом уже полегче станет… эти водители кобыл вообще наглость потеряли, как хотят, так и ездят, козлы! Вот честное слово, давила бы козлов, но машину жалко, ведь ее потом отмывать придется от кровищи и дерьмища…

– А вы…

– А вы внимания не обращайте, это я просто пар выпускаю чтобы от злости мозги не вскипели. Я и не такое в сердцах сказануть могу… Ну вы сами-то посмотрите что творится, разве вам не захотелось их самому… так, ладно, проехали, дальше будет куда как получше.

– Да уж, здесь, в Москве, с движением как-то…

– Ну да. Ограничение скорости ввели для автомобилей в двадцать пять километров – но тут и до пятнадцати не разгонишься! Только глубокой ночью похулиганить можно, да и то не везде.

– Ну наверное, но сделать-то с этим ничего нельзя.

– Почему нельзя? Очень даже можно, просто никто этим заниматься не хочет. А давайте, Лаврентий Павлович, НТК этим займется!

– И на каком основании? НТК занимается наукой, причем далеко не всей, а только…

– Это и будет наука. Научная организация движения по дорогам общего пользования. Исключительно научная: введем строгие правила движения, расставим по дорогам милиционеров с дубинками и пистолетами, которые с нарушителей будут штрафы собирать. Назовем организацию Отделом регулирования уличного движения, сокращенно – ОРУД… Все, приехали, сегодня быстро получилось, – Вера поглядела на часы, надетые на левую руку, – всего-то сорок минут.

Ворота в «лабораторию» «сами открылись», и Вела поспешила объяснить Лаврентию Павловичу видимое «нарушение режима секретности»:

– Таких машин вообще в Москве только две, а может и по всей стране две, а уж белая у одной меня. И все равно охрана смотри кто в ней сидит… так только меня и Сашу на завод пропускают.

– Сашу?

– Александру Васильевну Новоселову, она здесь ведет исследования по металохимии. Вот у нее как раз вторая такая же машина, с премии за каучук куплена.

– Так премию-то только вам дали…

– А я ее с Сашей поделила: она для работы очень много сделала. Опять же, ей без машины сюда добираться – только зря время терять, а ее время очень дорого… для страны. Так, вот теперь совсем приехали, вылезайте.

– Привет, Старуха! – внутри небольшого цеха девушку радостно встретил высокий плечистый парень.

– Сам ты привет, вы сделали что я просила?

– Обижаешь, мы уже четвертую изготовили, к вечеру шесть, думаю, будет.

– Ну, показывай… вот, смотрите, Лаврентий Павлович, это шинка, – и Вера показала на лежащие в углу цеха шины. Немного странного вида и с большими белыми буквами на боковой поверхности: «Husqvarna».

– Это что?

– Я же сказала: шинки. Конкретно эти – для мотоцикла, у меня такой шведский есть. Но шинки не шведские, из как раз здесь и сделали, а буквочки – они для красоты… ну и в рекламных целях. Как раз такие я хочу шведам впарить, и они за такие шинки мне электростанции и подарят.

– Так уж и подарят…

– А куда они денутся-то? У шведов одна шинка для мотоцикла сейчас стоит примерно двести крон, я им предложу у меня их забирать по сто пятьдесят – то есть по семьдесят пять золотых рублей за шинку.

– И думаете, они купятся?

– Я же сказала: некуда им деваться. Нынешняя их шинка ходит около пяти тысяч километров, и это если очень аккуратно ездить, а вот эта – у нее ходимость минимум двадцать пять тысяч. Кстати, на машине моей почти такие же шины стоят, но не мотоциклетные, а автомобильные – и у них гарантия на пятьдесят тысяч километров. Но это детали, я чуть позже вам все поподробнее расскажу… наедине.

– А почему так дешево тогда вы их… впаривать собираетесь?

– Каучук в мире быстро дешевеет, плантации уже выросли, через год-другой и импортные шинки по такой цене пойдут, а может и дешевле. Но тогда уже все будут знать, что советские шинки – лучшие в мире и по такой цене они все равно окажутся самыми выгодными.

– И вы хотите, чтобы наше торгпредство в Стокгольме…

– Ни в коем случае! Там сидят воры и подонки, они не сумеют шины правильно продать. Это ведь продукция НТК? Вот НТК ее и продавать будет.

– Но у нас нет…

– Я поеду в Стокгольм и им шинки продам… задорого. А взамен получу электростанции.

– То есть вы… сколько же вы им шин хотите продать? Ведь электростанция стоит…

– Шинками тут не обойтись..пока. Хускварна сейчас выпускает около двух тысяч мотоциклов в год, то есть им нужно четыре тысячи шин. А нужная мне электростанция стоит восемьдесят тысяч таких шин, так что я им много чего еще впарю. Что именно – разберусь по месту, но гарантирую: осенью мы одну электростанцию получим, бесплатно, в смысле без денег. А может быть и две.

– Интересно, что вы еще собираетесь… впарить.

– Спрашивали – отвечаем. Вот, например, – Вера достала из тумбочки необычной формы… шлем. Со стеклянным забралом. – Ну как вам?

– Хм… вид, конечно, необычный, но…

– Не только вид. Давайте пройдем вот в тот цех, – девушка показала на стоящую рядом «коробку», в которой даже стекол еще в окнах не было. Там она положила шлем на строительные козлы, отошла на десяток шагов… Вытащила из-под полы пистолет и выстрелила, после чего шлем, крутясь в воздухе, отлетел на несколько метров.

– А теперь смотрите: видите, пуля в забрало попала? Если думаете, что у меня пули какие-то игрушечные, можете из своего нагана пальнуть.

– Но у меня нет нагана…

– Зря… а впрочем… так вот, это – не стекло, это пластмасса такая. Винтовочную пулю она, конечно, не удержит – но и не надо. А вот голову от раскалывания о камень при падении с мотоцикла вполне сбережет. Думаю, демонстрация получилась наглядной…

– Очень даже…

– Я меня еще и костюм мотоциклетный есть… в общем, если каждый шведский мотоциклист не купит минимум два таких шлема, то можете меня официально дурой называть. А если я их не смогу впарить крон так за триста-четыреста, то вообще деревенской дурочкой. Кстати, костюм – я его вам наверное завтра покажу – тоже пулю из пистолета держит… это я намек такой вам даю.

– Титановый?

– Ага, вроде лат средневековых. Нет конечно, на вид он от обычной тряпки не очень-то и отличается… не суть, это я просто для примера вам показала.

– Да уж, примеры у тебя, Старуха…

– И это правильно: надоело мне слышать «Вера Андреевна, Вера Андреевна» – так и в самом деле старухой себя чувствовать начну.

– А ты меня…

– Отставить, вы начальник, вам положено по имени-отчеству называться.

– Я вот еще что спросить хотел, – поинтересовался Лаврентий Павлович когда они уже поехали обратно в сторону университета. – А завод-то столько, сколько ты продавать шведам собралась, выпустить-то в состоянии?

– Ту и думать нечего, конечно не сможет. Но сможет сделать каучуковый реактор, который вы поставите на новом заводе НТК в Брбриках…

– Почему в Бобриках?

– Так нужного угля вокруг много копают, а в печках этот уголь жечь, как вы сами заметили, просто не очень умное занятие. Да и НТК его там без лишнего шума выстроить сможет, а чуть погодя, когда оттуда в НТК деньга попрет потоком…

– Ты все время о деньгах.

– К сожалению, в этом мире без денег что-то плоховато живется, причем и живется очень недолго. А с деньгами будет гораздо лучше: вот были у меня деньги – и мы сейчас быстро едем в машине, а не толкаемся локтями в трамвае. Кстати, что вы каждый раз машину в администрации ВСНХ заказываете? Нужно в НТК свою иметь. Рекомендую пока такую же, ребята с завода на нее и стартер поставят, и шинки правильные…

– Ну да, ну да… я вот все думаю: а стоит ли тебя в Швецию отпускать? С точки зрения секретности, о которой ты все время талдычешь. Ты девушка талантливая, вдруг убежать за границу захочешь?

– Опять вы меня дурой называете! Хотела бы – так давно бы убежала. Но не хочу. Потому что здесь, в СССР, да еще под прикрытием НТК я могу делать вообще что угодно и не бояться ничего, а буржуи меня там с какашками сожрут и не поморщатся. Чего у меня здесь нет, что я в буржуинии получить смогу? Квартира есть, шикарная, машина есть, дача… могу себе позволить если захочу. Так что там мне ловить нечего – а здесь…

– Ладно, попробую оформить тебе командировку…

– В конце июня, как раз экзамены закончатся. А в Стокгольме мне потребуется такая же машина… стартер и аккумулятор я с собой привезу, думаю, надеется кому там их в автомобиль воткнуть. Мотоцикл конечно, Хускварну, такую же как здесь – колеса показывать. Денег немножко, тысяч пять крон…

– Ну у тебя и запросы!

– Правильно подать товар – дело не дешевое…

– Да… занудливая старуха…

– И вот еще, раз уж разговор зашел. В Баку и в Грозном газ нефтяной просто сжигают…

– А что с ним еще-то делать? То есть ты хочешь сказать…

– Хочу. Черт, забыла вам показать, но это тоже не к спеху: на заводе почти доделали машину, которая газ на фракции разделяет. Так что… там, конечно, в основном метан, его тоже жалко, но пока и так сойдет. А вот все, что тяжелее метана, в особенности бутановую фракцию я прочие тяжелые алканы… а там ведь и алкены есть… в общем, этого газа хватит чтобы вдвое выпуск каучуков увеличить и на все остальное, вроде полиэтилена и прочих пластмасс, дофига останется. Так что просто газ нефтяной жечь – это вообще преступление.

– Половину слов не понял, но поддерживаю. А что за машина-то для разделения этого… на фракции?

– Турбина хитрая… даже и не очень хитрая. Вы мне про эту машину напомните, когда я из Швеции вернусь…

Иосиф Виссарионович, выслушав Лаврентия Павловича, задал простой вопрос:

– А вы уверены, что она не сбежит? Сейчас столько невозвращенцев среди ученых развелось…

– Абсолютно уверен. Она верно сказала: хотела бы, так давно убежала бы. Таежница, ей мимо постов пограничных пройти – раз плюнуть. Да и стреляет она весьма неплохо: с десяти шагов навскидку – и в центр забрала пулю влепила. А у нас ей на самом деле хорошо: все, что человеку захотеться может, у нее уже есть, опять же работа интересная – а ей работать действительно нравится. Видно же, как она гордится тем, что сделала! А еще…

– Что еще?

– Я вот что спросить хотел: в Стокгольме никто из видных троцкистов не замечен?

– Вроде нет, а с чего такой вопрос?

– У нее поговорка смешная есть, когда она про кого-то хочет сказать что-то хорошее, то говорит «безжалостен к врагам рейха». Вроде шутка у нее такая… но вот она именно безжалостна к троцкистам. Ненавидит их буквально до глубины души – и я вот подумал, может она кого-то из них там, в Стокгольме…

– Хм… насколько я наслышан, от вас кстати, она по поводу таких предложений всегда спрашивает, не считают ли ее дурой. Она вроде точно не дура, и должна понимать, что за границей ей такое с рук точно не сойдет. Ну ладно, все же у нас среди ученых много и тех, кто по делам за границу ездил и никуда убегать не стал. Так что… откомандируем ее в Швецию, пусть стране валюту добывает… попробует добыть. Лишней валюты у нас нет и не будет.

– Так она… в общем, она не за деньгами туда едет, а за электростанциями для новых химических заводов.

– Судя по тому, как работают – уже работают – придуманные ей заводы, она лучше многих знает что нужно чтобы они заработали еще лучше. И если для этого ей не потребуется выделять дополнительные средства…

– А автомобиль, мотоцикл? Она еще пять тысяч крон наличными просила выдать…

– Лаврентий Павлович, автомобиль потом останется в нашем постпредстве, мотоцикл… в конце концов можем его в Ленинград или Москву привезти и продать нэпманам втридорога. А деньги наличные… у нее сейчас в сберкассах сколько денег-то лежит?

– Да почти нисколько, она все, что у нее оставалось, на оборудования для новых заводов потратила.

– Ну вот видите, она свои деньги не пожалела для обустройства государственного завода. Мы что, для такой девушки пожалеем не особо и большую сумму? Даже если они все эти кроны на одежду потратит или по ресторанам прокутит… выдадим столько, сколько просит. А если ей не хватит, то еще выдадим: думаю, она заслужила. Верно?

– Верно. Да, еще хотел с вами посоветоваться: Старуха… Вера Андреевна предложила в Москве учредить ОРУД, иначе, говорит, скоро в Москве голод начнется потому что продукты в город не привезти будет.

– ОРУД? Это что?

– Отдел регулирования уличного движения. Предложила создать его при НТК, торбы движение это на научной основе регулировать.

– Насчет голода – это, думаю, по части детских страшных сказок. Но вот что на улицах творится полное безобразие… можете мне чуть поподробнее про подобный отдел рассказать?

Поздно вечером шестнадцатого июня Вера села в поезд, идущий в Ленинград, откуда ей предстояло отправиться в Швецию. Лаврентий Павлович лично ее проводил, а два других сотрудника НТК аккуратно втащили в купе четыре здоровенных деревянных ящика с «сувенирами». Именно в купе, сдавать эти ящики в багаж не полагалось, потому что они считались «дипломатической почтой», а «сопровождающие лица» числились дипкурьерами. А когда Вера вместе с этими «дипкурьерами» и багажом погрузилась на красивый шведский пароход, она чуть не расплакалась от воспоминаний: именно на этом пароходе (и вроде бы в той же самой каюте первого класса) «настоящая» Вера Андреевна совершила свое последнее международное путешествие из Стокгольма в Ленинград. А теперь «новая» Вера плыла в обратном направлении – но плыла она, твердо зная, что благодаря той, «настоящей», нынешняя поможет Стране Советов стать лучше и сильнее. Сильно лучше и много сильнее. А то, что для этого ей придется довольно напряженно потрудиться, ее совершенно не волновало – голова ее была занята совсем другими мыслями…

Глава 20

Двадцать второго Лаврентий Павлович снова посетил Сталина – и на этот раз разговор пошел о предложении Веры насчет попутного газа в Баку. То есть докладную об этом Берия еще пару недель назад представил, а теперь Иосиф Виссарионович решил что-то уточнить:

– Вы считаете, что внедрение ее предложения окупится?

– Думаю, что да. Я заметил, что она все, что касается именно денег, очень тщательно просчитывает. Но в любом случае наши сотрудники проконсультировались у специалистов, и отзывы были… в целом положительными.

– Что значит «в целом»? Были и отрицательные?

– Нет, отрицательных не было. Но Владимир Николаевич заметил, что он вообще не представляет, как можно провести разделение этих… алкенов? Нет, алканов, всегда их путаю… но он сказал, что и как Старуха бутан из смеси выходящих из реактора газов вытаскивает, он тоже не до конца понял.

– Опять Старуха?

– Она… ее все так называют и она не против. Смешно же звучит, правда! Ну так вот, он сказал, что если она их разделит, алканы эти, то за одно это ей можно будет степень доктора наук давать – а ведь она точно уверена, что разделит и даже без особого труда.

– Интересно как…

– Мне тоже интересно, но она сказала, что машину для разделения мне покажет когда вернется из Швеции.

– А чем она там занимается, вы знаете?

– Ну… да. Ерундой какой-то. То есть как вы и сказали тогда, кутит. Но не по ресторанам, а… в общем ерундой. Но она предупреждала, что у нее будет первой задачей выпендриться…

– Зачем это?

– Она сказала, что ей нужно чтобы в Стокгольме ее каждая собака за два квартала узнавала… Подозреваю, что уже сейчас не каждая, а разве что одна из двух, но точно ее узнаёт…

Пароход в Стокгольм прибыл в понедельник после обеда, и на причале «дипкурьеров» с Верой ждала машина. Две машины, и одна была пикапом для перевозки привезенных ящиков, а вторая – как раз обещанный Вере Хадсон, за рулем которого сидел одетый, несмотря на довольно теплую погоду, в кожаную куртку шофер. Так как плыли они первым классом, то и высадились они первыми (других пассажиров в первом классе вообще не было), матросы помогли погрузить тяжелые ящики в машину (из-за чего задние колеса заметно просели) – и они, помахав на прощание таможенникам диппаспортами, поехали в посольство. Но как только машина выехала из порта, Вера потребовала остановить машину и обратилась к водителю:

– Здесь управление передачами не такое, как на Форде или Бьюике, вы сейчас коробку переключения передач сломаете. Вылезайте, я машину поведу.

– Не положено, – начал было шофер, но один из «сопровождающих» немедленно сообщил:

– Ей положено. Машину эту вообще для нее купили, так что не спорьте.

Когда Вера с водителем поменялась местами, тот не очень уверенно сказал:

– Тут движение левостороннее…

– Я знаю.

– А сейчас нужно будет повернуть налево, я подскажу где…

– Не надо, я дорогу тоже знаю. Изучила по картам, – уточнила она, – и по путеводителям для туристов. Шведы очень хорошие путеводители делают…

Вера как-то уже привыкла сообщать окружающим не то чтобы неправду, а правду, но далеко не всю. В «прошлой жизни» она перед возвращением в СССР в Швеции провела чуть больше полугода и поначалу да, улицы Стокгольма по путеводителям и изучала. Но не только по ним: сразу, как она получила местную лицензию на право управления автомобилем, она и весь город объездила с окрестностями, все равно тогда ей делать было абсолютно нечего. Вот мужу приходилось работать буквально с рассвета и до заката, мотаясь по разным заводам, где делалось разное оборудование для советских заводов, а она «просто проводила время». И, как оказалось, с пользой проводила – хотя кто мог предположить тогда…

В посольстве их тоже никто из персонала не встретил. Тот же парень, который изображал шофера, просто показал им комнаты для ночлега, сообщил, где тут можно поужинать – и исчез. А Вера отдала распоряжение «дипкурьерам», которые с момента въезда в посольство это статус сразу потеряли, став «обычными техническими сотрудниками»:

– Так, ребята… было бы очень хорошо, чтобы вы все нужные прибабахи на этот Хадсон уже сегодня поставили: мне завтра на нем уже кое-куда выехать придется, а ручку крутить – этим пусть сильные духам занимаются.

– Мы постараемся, конечно, но если вдруг чего не так пойдет, то я с тобой съезжу, покручу ручку-то. Нет, это я на всякий случай сказал, мы в последний раз все это за два часа к машине привинтили! Но, сама понимаешь, в жизни всякое может случиться.

– Ты не поедешь, а вот Егор Дементьевич поедет, у него вид представительный. И он машину поведет, а я на мотоцикле прокачусь… кстати, и на мотоцикл мои колеса поставьте.

Лаврентий Павлович для Веры «дипкурьеров» подобрал правильных. Егор Дементьевич Афанасьев, тридцати восьми лет от роду, успел отработать почти два года бухгалтером в советском торгпредстве в Берлине, и каким образом его товарищ Берия перевел в НТК, было для всех загадкой – правда, отгадывать которую никто и не собирался. А Василий Кожемякин был совсем уже юным инженером – то есть как инженером юным, он весной только Технилище закончил – но до института успел поработать три года механиком на заводе и со всякими железками обращался виртуозно. К недостаткам его Вера отнесла лишь слабое владение иностранными наречиями: по-немецки читал он относительно свободно, но вот разговаривать у него получалось с трудом. И даже труд этот его понять не мог, а уж люди… Однако с Верой они очень быстро нашли общий язык, а затем они вместе несколько раз потренировались устанавливать стартер с аккумулятором на автомобиль: все же Лаврентий Павлович для НТК купил такой же Хадсон, а за заводе Вере сделали еще сразу три комплекта «электрооборудования». Три – потому что что-то могло ведь и сломаться… а раз могло, то и сломалось, однако времени исправить поломку тоже хватило. Ну а заодно они и автомобилем управлять научились. То есть оба они уже это делать умели, но сейчас у каждой модели управление было уникальным, и сходу с одной машины на другую пересесть было не очень-то и просто, так что парням и тут пришлось потрудиться.

И все «нужное железо» на новый автомобиль поставить, казалось бы, после таких тренировок было нетрудно – но в гараже постпредства не нашлось практически никакого инструмента. Парни сильно расстроились, ругая себя за то, что «не догадались все из Москвы прихватить». А Вера, оседлав мотоцикл, куда умчалась (буквально на ночь глядя, то есть ближе к шести вечера) и почти через час приволокла большую сумку со всеми нужными инструментами. Каких трудов ей стоило уговорить с этими инструментами расстаться (хотя и на время) владельца небольшой мастерской на окраине Стокгольма, она никому не сказала (и даже не сказала, во сколько ей этот «прокат» обошелся)… Зато утром и автомобиль, и мотоцикл были готовы к «приключениям».

Виктор Леонтьевич был не очень рад тому, что в постпредство приехали какие-то новые люди. То есть ему бы и плевать на них было – но полученные из Москвы довольно жесткие инструкции как раз плевать запрещали, более того, в инструкциях особо указывалось, что приехавшие «сами знают что им делать» и в их дела хоть как-то вмешиваться запрещалось. Зато если им потребуется какая-то помощь от полпреда, его обязали эту помощь – любую – им оказать. Ну раз обязали, то он окажет – если просьба последует, а пока он решил показать, что «гостям здесь не рады». И даже несколько расстроился тому, что «гости» этого, похоже, вообще не заметили.

Утром Вера (на мотоцикле) в сопровождении Егора Дементьевича (на Хадсоне) отправились «в город». Недалеко отправились, в ближайший полицейский участок. Правда, Егор Дементьевич нервно сглотнул, когда увидел входящую в гараж Веру – но решил промолчать. Лаврентий Павлович на последнем инструктаже особо предупредил:

– У девушки задача… в общем, она там будет выпендриваться, и вам не стоит интересоваться, зачем она это делает, вы свою задачу знаете – вот ее и выполняйте.

Он и выполнял, так что когда Вера скрылась за дверьми полицейского участка, он просто присел на подножку автомобиля и закурил: девушка сказала ему «ждать». Спокойно закурил, Верин костюм его уже смущать перестал.

А вот сидящий в участке полицейский только начал удивляться. Сначала он увидел, как то-тов светлой одежде подъехал к зданию на мотоцикле – шикарной Хускварне с мотором в пятьсот пятьдесят кубиков. Он и сам давно мечтал о таком мотоцикле, но зарплата полицейского гарантировала, что места эта еще очень долго останется лишь мечтой. Но если постараться сэкономить хотя бы сотню крон в месяц… И обдумывая это, он даже не сразу заметил, что водитель мотоцикла зашел в участок – а когда заметил, про мечту и думать забыл: вошедший человек в белом, довольно плотно обтягивающем тело костюме с красными полосами вдоль швов на рукавах, с белыми блестящими накладками на локтях и коленках и с красным, вроде бы русским, флагом на нагрудном кармане и в шлеме с забралом из какого-то черного стекла постоял, оглядываясь, а затем как-то неспешно и очень подозрительно направился к столу, за которым удобно устроился одинокий блюститель закона.

Но он даже испугаться всерьез не успел: человек неторопливо снял с рук такие же белые перчатки, щелкнул чем-то на шлеме, поднял забрало, а затем снял это странный шлем. И оказался молодой девушкой, а скорее всего даже девочкой, которая задала простой вопрос:

– Вы только начали дежурить или еще с ночной смены тут сидите?

– Секретарь Нильс Карлссон, чем могу быть полезен?

Почему-то девочка, говорящая с довольно сильным, вроде бы французским, акцентом при этих словах широко улыбнулась:

– Рада познакомиться, секретарь Карлссон. Я хотела бы получить лицензию на управление мотоциклом и на управление автомобилем.

Сказанное девочкой мгновенно стерло удивление с лица полицейского:

– Я видел, что вы приехали, управляя мотоциклом, и, как я понимаю, управляли им без лицензии? – голос его точно ничего хорошего не предвещал. – И вообще в вашем возрасте на таких мотоциклах…

– Нормальный у меня возраст, – девочка положила на стол визитную карточку. – Я работаю советником в советском постпредстве и у меня есть германская лицензия. Я в Швецию прибыла лишь вчера, и приехала довольно ненадолго…

– Вы дипломат? – недоверчиво переспросил девочку Карлссон.

– Ну да. Вот моя германская лицензия на мотоцикл и автомобиль.

– Извините, вы… вы очень молодо выглядите…

– И это меня радует, но вернемся к моему вопросу.

– Иностранцы могут использовать национальные лицензии до одного года, и если вы пробудете здесь недолго…

– Да, но по работе мне предстоит посетить провинцию, причем, скорее всего, неоднократно – а я не уверена что провинциальные полицейские свободно читают по-немецки.

– Вы правы, там и по-шведски-то… Но, флита… извините, девушка… госпожа, я должен вам сказать, что для получения шведской лицензии даже если у вас есть иностранная, нужно сдать некоторые экзамены, изучить правила перемещения по улицам и дорогам… – он достал из стола небольшую брошюрку. – Она стоит всего две кроны, и когда вы все это выучите…

– Какого года это издание? Двадцать седьмого? Тогда принимайте у меня экзамен. Если я правильно помню, за сдачу экзамена плата составляет десять крон?

– Ну… да.

– Держите. И проверяйте меня, начиная с любого места.

– Ну, если вам не жалко денег… расскажите мне, что написано в пункте третьем…

На Веру нашел кураж. Когда-то она, шведского еще совсем не знающая, эту книжонку просто наизусть выучила. Лет, конечно, прошло ой как немало – но то ли путешествие с знакомой каюте, то ли просто звуки шведского языка память так всколыхнули… Вера прикрыла глаза и начала по памяти зачитывать «третий пункт».

– Там еще на четвертой строке слово «vänstersväng» с двумя опечатками…

– Что вы говорите? Действительно… вижу, вы на самом деле все знаете. Ну что же…

– Если не путаю, двадцать шесть крон за лицензию и за то, что я иностранка, так?

– Да. Вам куда выслать лицензию?

– Знаете что, на самом деле мне вполне хватит временной лицензии – ее-то вы сразу выписать можете?

– Временную? Могу, но все равно…

– Фотография у меня с собой.

– А тогда… вы не присядете? Вам придется подождать… минут пять. Или десять: я не могу покинуть помещение, а мой напарник вышел за кофе, должен уже вот-вот вернуться.

– Спасибо, я подожду конечно.

– Извините, госпожа, а можно вам задать один вопрос?

– Да хоть десять, все равно просто сидим ждем.

– А у вас в России девушки все в таких… одеждах ходят?

– Нет. Это специальный костюм для езды на мотоцикле. Хускварна-то делает очень быстрые мотоциклы, и если человек на дороге свалится… Ткань здесь скользкая и очень прочная, так что в таком костюме человек по дороге не размажется, а просто соскользнет по ней. А чтобы не поломать руки и ноги, здесь такие очень прочные вставки: руку при падении не вывернет и локти и колени тоже целыми останутся. Шлем на позволит голове расколоться подобно спелому арбузу при ударе о какой-нибудь камень, а чтобы не сломалась шея, шлем еще пристегивается к специальному каркасу, расположенному на спине. Так что если свалишься с мотоцикла на скорости в сто пятьдесят километров, то почти наверняка останешься живым и, скорее всего, даже не сильно и поломаешься.

– Интересно, сколько стоит такой костюм?

– Жизнь гораздо дороже. А костюм – он все же дешевле чем мотоцикл, хотя и не намного.

– Спасибо, я вижу, что вы… вы, наверное, очень неплохо управляете мотоциклом. Вы гонщица?

– Нет, просто ездить люблю.

– А вон уже и напарник мой идет. Так вам, значит, нужна временная лицензия?

– Старуха, а зачем ты ездила в полицию? – поинтересовался Егор Дементьевич, когда они вернулись в посольство.

– Тут полиция очень не любит женщин за рулем, а еще они в большинстве своем говорят только по-шведски и наши разрешения на вождение для них – какая-то непонятная бумажка. Поэтому я получила шведское разрешение.

– Нам тоже нужно будет его получать?

– Мужчин за рулем они стараются не трогать, тем более иностранцев, так что вы и нынешними удостоверениями обойдетесь: шведское отдельных денег стоит. Ладно, содеете отдыхать, а я пойду прокачусь кое-куда.

– Куда?

– Ах да… Я поеду в гараж, тут недалеко, на Квамгатан, это улица такая.

– Я с тобой.

– Нет… то есть пусть Вася поедет, дубеете по очереди за мной следить.

– Вера!

– Ну, будете меня по очереди охранять. Вась, ты позавтракать-то успел?

– Старуха, ты сама с утра не жрамши.

– Вот по дороге и поедим. Тут всяких забегаловок полно, с голоду точно не умрем.

День у Васи Кожемякина выдался насыщенный и в чем-то даже интересный. Сначала он с Верой приехал в какой-то гараж во дворе большого, видимо доходного, дома и Вера, к его несказанному удивлению, начала довольно бурные переговоры с коренастым мужчиной, которого чуть позже она представила Васе как Карла Густафссона, владельца этого гаража и прекрасного механика. Правда в ответ на представление Вася смог из себя выдавить лишь «гутен таг», практически исчерпав этим свои знания иностранных языков, а Вера загнала автомобиль в гараж, поставив его над смотровой ямой, после чего она и Карл залезли в яму и долго (и очень громко) что-то осматривали на дне машины. После этого втроем они отправились (пешком) в какой-то небольшой ресторанчик неподалеку и прекрасно пообедали.

Очень не спеша пообедали, по Васиным прикидкам в ресторанчике они просидели часа полтора – в течение которых Вера все время что-то довольно эмоционально говорила, а Карл лишь улыбался и изредка что-то, похоже, переспрашивал. И когда Вася подумал, что уже пора бы и уходить, а ресторанчик пришел какой-то взъерошенный молодой парень – которому тут же снова был заказан сытный обед, а всем остальным подали кофе и пиво. То есть Вере-то пива не подали – и она столь же эмоционально что-то говорила парню. И все это было ужасно интересно – но абсолютно непонятно…

Когда пришедший парень с обедом покончил (а он уложился, опять же по Васиным прикидкам, минут в десять), Вера поинтересовалась, способен ли Вася еще часа три вот так проторчать с недоумевающей физиономией или желает все же вернуться в посольство – и все четверо снова вернулись в тот же гараж. Там Вера достала из машины какие-то листы бумаги с красивыми картинками, долго показывала их парню о чем-то с ним вероятно договариваясь, затем Парень, Карл и Вера уселись за стол, изображавший конторку, стали писать какие-то бумажки. Вера вытащила из-за пазухи толстую пачку шведских денег, передала изрядную их часть Карлу – а парень откуда-то пригнал другую машину (небольшую, вроде бы американскую) и отвез из на этой машине в постпредство. Где Вера захватила Егора Дементьевича и все они отправились снова в ресторан, поужинать, как сообщила Старуха. Честно говоря, Васю стало напрягать то, что он вообще не мог понять, что же происходит, но на его вопрос Вера дала ответ… не то чтобы уклончивый, но мало что проясняющий:

– А гараже нам сделают на автомобиле специальное крепление, чтобы мотоцикл сзади подвещивать, а Олаф – он неплохой художник, учится в художественной школе и работает в гараже маляром – нам машину красиво разрисует.

– Зачем? – очень удивился Василий.

– Чтобы было красиво. Сам увидишь, Олаф обещал все за два дня сделать… и Карл – тоже…

У Карла Густафссона день тоже выдался… интересный. В половине десятого утра к его гаражу подъехала белая американская машины и из нее вышли двое: высокий парень, одетый как клерк из банка, и девочка в странном делом костюме. То есть то, чо это была девочка, он понял лишь тогда, когда она зашла в гараж и как-то «привычно» бросив «Привет, Карл, Олаф у тебя все еще работает?», уселась на стул, предназначенный для нечастых в последнее время клиентов.

– У Олафа какой-то курс в училище не закончен, он после обеда только придет, – ответил он девчонке (которая, как он успел заметить, вылезла из-за руля автомобиля), а так как ее странный костюм выглядел довольно дорого, он не стал интересоваться, откуда она его самого знает.

– Тогда пока с тобой поговорим. Мне для моей машины нужно сделать подвеску для мотоцикла, и, насколько я знаю, лучше тебя никто в Стокгольме ее не сделает. Но она мне нужна уже в четверг до обеда.

– Какую подвеску? Для какого мотоцикла? – удивился Карл.

– Вот, смотри какую. На нее я буду вешать мотоцикл и возить его туда, куда мне на нем ехать будет неудобно.

– А… а какой, девочка, у тебя мотоцикл? – Карл специально назвал посетительницу именно «девочкой» в надежде что она обидится и высокий вместо нее придет парень и можно будет поговорить все же с нормальным мужчиной.

– Хускварна, пятьсот пятьдесят кубиков.

– Да? А ты подумала о том, сколько он весит? С таким мотоциклом, да еще висящем на пару футов позади, у тебя просто шины полопаются от тяжести!

– Мои шины не полопаются.

– Ну, тебе виднее. Но как мы эту… – он долго подбирал слово, – конструкцию к машине приделаем? Тут же жесть и дерево, мотоцикл любые шурупы просто вырвет.

– Карл, я прекрасно знаю, что ты – человек умный и не будешь привинчивать подвеску к жестяному кузову, а приделаешь ее к очень прочной раме.

– И как, по твоему, я это сделаю?

– Своими золотыми руками. А куда привинчивать, я сейчас покажу… у тебя сейчас смотровая яма свободна?

– Сейчас… если ненадолго, то…

– И я сразу поверила, что у тебя очередь из клиентов до самой Ратуши выстроилась, на улице ведь от них вообще не протолкнуться. Сейчас загоню машину, все вместе посмотрим и обсудим…

Спорили о том, как крепить к машине эту железяку, они долго – но все же пришли к устраивающему обе стороны решению. А когда они вылезли, наконец, из ямы, Карл вдруг сообразил, что «главное» они так и не обсудили:

– Девушка, я забыл вот что сказать… то есть не забыл, просто раньше не мог посчитать. Вам это обойдется, вероятно, крон в триста, а то и триста пятьдесят – и он посмотрел не нее эдак «выразительно», но девушку это заявление вообще не смутило:

– Я заплачу пятьсот если машина с подвеской будет у меня в четверг до обеда. Хотя… мне сначала нужно с Олафом еще один вопрос обсудить.

– Олаф придет часа через два… вы правы, работы сейчас немного. Но я могу послать за ним помощника… хотя все равно ждать придется…

– Вы помощника пошлете если он через два часа не придет. А ждать его мы будем… как насчет ресторанчика на углу?

– Можно ив ресторанчике… если придет новый клиент, помощник меня позовет. А могу я спросить, где вы такие шины купили?

– Шины такие я сама и делаю, то есть не лично, а мой завод из делает. Кстати, за обедом мы и про шины поговорим…

Когда все (включая Олафа) вернулись из ресторана в гараж, девушка показала художнику какие-то картинки и договорилась, что он такие же нарисует прямо на машине! Правда кое о чем его предупредив:

– Тут кистью рисовать нельзя, я вам сейчас дам… – она полезла в машину, достала какую-то хитрую железяку с привинченной снизу бутылочкой. Как-то по-хозяйски оглядела полки, сняла с полки банку с черной автомобильной краской, перелила часть в бутылочку. – Карл, вроде у тебя сжатый воздух был шины накачивать?

– Конечно, – и хозяин гаража с гордостью показал компрессор (который, откровенно говоря, обеспечивал ему чуть ли не четверть дохода).

– Так я и думала, – девушка взяла шланг, надела его на ниппель своей машинки. – Смотри, вот этой кнопкой ты регулируешь силу, с которой краска вылетает, – она нарисовала прямо на стене какую-то загогулину. – Часик потренируешься – и будешь ей рисовать лучше чем кистью. Мне обе картины нужны к обеду четверга…

– Я постараюсь, но за работу я возьму…

– Тысячу крон, но с условием, что с каждого заказа, с которыми к тебе прибегут другие клиенты, ты мне будешь отдавать десять процентов – это будет твоей платой за рекламу твоих художеств. То есть не мне, я познакомлю тебя с человеком, который тебе и новые аэрографы даст чтобы картины цветные рисовать, лаки цветные, и с рисунками для машин поможет…

– Зачем мне рисунки?

– А много ты, скажем, драконов видел? А ведь если ты даже тигра непохожим на настоящего нарисуешь, то прощай, клиенты! Люди должны помогать друг другу, особенно люди искусства… и настоящие, умелые мастера. Карл, мы обо всем договорились?

– Да, конечно.

–Тогда давай подпишем все договора… и расплатимся, то есть я расплачусь. Сделаете раньше – еще доплачу процентов десять, но сделаете плохо – просто вас сожру. То есть сначала поджарю на медленном огне, а потом обязательно сожру.

– Тогда я согласен: приятно быть съеденной такой красивой и умной девушкой. Вы… вы только извините, что я вас девочкой называл…

– Извиняю, для разнообразия и девочкой побыть иногда неплохо.

– А как к вам, госпожа, лучше обращаться?

– Если переводить на шведский, то обычно меня называют farmor. Забавно, да?

Машину к постпредству Карл (вместе с Олафом) пригнали ранним утром четверга. Вера ее внимательно осмотрела, затем вместе с Карлом подвесила на автомобиль свой мотоцикл, прокатилась вокруг квартала «с грузом», выдала шведам обещанную премию… Через час Егор Дементьевич отправил в Москву телеграмму, сообщавшую, что Старуха за большие деньги разрисовала автомобиль леопардами. Откровенно говоря, ему такая роспись ему самому очень понравилась – но тратить на это народные денежки…

А перед обедом Вера сводила его в шведский банк, глее открыла на его имя счет, положив туда сразу какую0то довольно немаленькую сумму. И подробно объяснила, зачем этот счет нужен – но об этом Егор Дементьевич уже телеграммой в Москву не сообщил. Бюрократия иногда может побороть даже саму себя: у него просто закончились выделенные на телеграммы деньги. На текущую неделю выделенные – но взять их из сумм, расписанных на следующую, инструкция запрещала, и поэтому в Москве Лаврентий Павлович, прочитавший первую телеграмму, остался в некотором недоумении…

Глава 21

Всю следующую неделю Вера поднимала «сопровождающих лиц» в восемь утра криком «работаем, негры, солнце еще высоко!» – и они отправлялись «работать». Правда, ни Вася, ни Егор Дементьевич не понимали, в чем, собственно, эта работа заключается и вообще можно ли такое времяпрепровождение назвать работой: Вера неторопливо каталась на машине по Стокгольму, раз в час останавливалась, снимала с подвески мотоцикл (конструкция была очень удобной, большим откидным рычагом даже девушка легко опускала очень тяжелый мотоцикл на землю), затем Вера на мотоцикле неторопливо объезжала пару кварталов, останавливаясь почти у каждого магазинчика. Во многие магазины она заходила, о чем-то разговаривала с продавцами. Иногда что-то покупала – так что к обеду они возвращались в постпредство с большими сумками, наполненными разнообразной едой и какой-то сувенирной ерундой. Книги она еще покупала, много – но их вообще не читала, а складывала в коробки… а в постпредстве весь персонал с удовольствием в огромных количествах потреблял свежие фрукты, ягоды и экзотические овощи. И не экзотические тоже не переводились…

После обеда «работа» повторялась, разве что магазины девушка выбирала другие – не овощные лавки и книжные магазины, а «хозяйственного» направления – так что кастрюль, сковородок, разнообразного мыла и прочих «полезных вещей» в постпредстве, видимо, лет на несколько хватит с запасом… А еще мужчин начали потихоньку раздражать растущие с каждым днем толпы глазеющего народа, сопровождающие эти бессмысленные поездки.

Лето, в городе особенно нечего делать детям – а тут такая красивая машина, и как тут на нее не поглазеть. К тому же и если уезжает она, то недалеко, на пару кварталов, так что мальчишки на велосипедах Верин Хадсон просто сопровождали. И поначалу глазели издали, а после того, как Вера на вопрос какого-то очень нетерпеливого парнишки очень дружелюбно и весьма подробно ответила, дети осмелели и на каждой «остановке» буквально обступали удивительную девушку, рассказывающие удивительные вещи – да еще с довольно смешным акцентом.

Ладно дети, потихоньку и взрослые осмелели: подходили, с огромным интересом машину разглядывали (точнее, нарисованного на машине снежного барса-кошку, несущую в зубах котенка). Олаф картинку срисовывал с черно-белой, вырванной из какого-то журнала – но не удержался и глаза кошке и котенку нарисовал голубыми. Вера, увидев такое художество, долго смеялась – но согласилась с парнем, что получилось очень красиво…

Однако как эта «передвижная выставка» может помочь Старухе решить какие-то важные задачи (очевидно важные, вон сколько на все было денег потрачено, причем в валюте) «дипкурьеры» понять не могли. Но – в соответствии с инструкцией – вопросов не задавали. Потому что своими глазами видели: девушка работает – и работа ей дается очень тяжело: коллегам она жаловалась, что комбинезон, несмотря на внешнюю красоту, для лета очень жаркий. Поэтому она даже специально номер в небольшой гостинице сняла неподалеку от постпредства: там в номере был душ с горячей водой, и она туда принять этот самый душ заезжала два, а то и три раза в день…

Но никакого видимого результата это не давало. Правда, Олаф все же занес «роялти» за нарисованные им картинки на чьих-то автомобилях, целых двести шестьдесят крон – но ведь Вера только за гостиницу, в которой даже не жила, отдавала по сто двадцать крон в сутки…

Потихоньку «дипкурьеры» стали сопровождать девушку по очереди (один до обеда, другой – после), а уже с четверга они и вовсе перестали «работать» – но Вера и особо не настаивала. Казалось, она тоже начинала нервничать. То есть не казалось, Вера и сама подумывала о том, чтобы кого-то из детишек «незаметно подговорить» – но ей все же «повезло»: в субботу, когда после обеда большинство взрослых работу уже закончили и разбрелись по забегаловкам или по городским паркам, вокруг нее собралась уже приличная такая толпа любопытствующих, и она больше общалась с ними нежели «обозревала окрестности». А когда она в очередной раз рассказывала каким-то прохожим, почему картинки на автомобилях рисовать не только красиво, но и полезно, и все же решила немного прокатиться и стала надевать шлем, какой-то мальчишка с велосипедом ее спросил:

– Фрёкен, а почему вы все время перед тем как на мотоцикл сесть, этот шлем надеваете? У него же стекло черное, в нем, наверное, ничего не видно…

Именно этого вопроса Вера и ждала всю неделю, а сейчас – так уж получилось – что задан он был и в самом удобном для ответа месте. То есть таких мест Вера наметила с десяток и останавливалась последние дня четыре только возле них…

Она сняла полунадетый шлем и поинтересовалась у «юного велосипедиста»:

– Тебе это на самом деле интересно? Ну так подожди пару минут, я тебе покажу зачем…

Вера, едва скрывая довольную улыбку, зашла в небольшой овощной магазинчик, расположенный в паре шагов от припаркованной машины:

– Фру Тулин, у вас арбузы сегодня спелые?

– Фрёкен Вера, в Швеции не бывает неспелых арбузов, я уже говорила вам об этом несколько раз, а вы все равно каждый раз спрашиваете. Вам какой?

Неспелых арбузов там действительно не было, в Швецию из возили откуда-то с юга, из Франции или даже Испании, так что если незрелые и были поначалу, то они дозревали по дороге.

– Мне сегодня не для еды… то есть я хочу вон мальчишек угостить. Но мне нужен арбуз такой, какой поместится вот сюда.

– У вас в России что, вообще нет сумок? Каждый раз вы что-то придумываете… как вам вот этот? Мальчишки точно будут довольны. Вам порезать?

– Ни в коем случае! – Вера аккуратно положила арбуз в свой шлем, проверила, что он входит туда довольно плотно, затянула потуже «подборочный» ремень и, поблагодарив хозяйку лавки, вышла на улицу. Почти вышла, а в дверях попросила:

– Фру Тулин, вы можете никого не выпускать из магазинчика минут пять? Просто что-то может упасть с крыши…

– Да что вы говорите? Вы что-то на крыше заметили? Я немедленно поднимусь и уберу!

– Подождите, мы вместе поднимемся, я сначала людей на улице предупрежу.

Возле машины, как и всегда последние дня три, крутились двое полицейских. Городские власти знали, что машина принадлежит советскому постпредству, и не хотели «дипломатического скандала» в случае, если какой-то прохожий отвинтит на сувенир какую-то деталь с этого уже всему городу известного авто. Вера подошла к ним:

– Господа, я сейчас буду объяснять детям почему нужно беречь голову при падении с… с велосипеда, и вот там сверху может что-то тяжелое упасть… вы не последите за тем, чтобы никто там пару минут не ходил? Спасибо…

Пожилой хозяйке овощной лавки она быстро объяснила, что ей, молодой, будет куда как проще и быстрее подняться наверх, так что фру Тулин только провела ее через магазинчик к лестнице, ведущей на верхние этажи. Забравшись на крышу, Вера, немного подумав, привязала к шлему шелковый шарф, который она надевала чтобы довольно жесткая ткань комбинезоне шею не натирала. Решила, что шарф точно поможет шлему «упасть правильно». Подошла к краю – и несколько удивилась увиденному: народ почти всю улицу заполонил. Хотя чему тут удивляться: все с работы ушли, без дела по улицам болтаются – а тут движуха какая-то намечается, ну как тут удержаться и не подойти посмотреть, что случилось? Так что девушка лишь громко поинтересовалась, не спрятался ли кто под крышей и, тщательно прицелившись, кинула шлем вниз.

– Эй, не трогайте его, я сейчас сама спущусь и все покажу…

Трогать шлем никто не стал: два полицейских за этим внимательно следили и шикали на особо шустрых мальчишек. Но народ все равно довольно плотно подступил к валяющемуся на брусчатке шлему, так что пробраться к нему у девушки получилось с некоторым трудом. А когда она все же к нему подошла, давешний мальчишка, стоящий со своим велосипедом буквально в «первом ряду», с некоторой грустью в голосе сообщил:

– Фрёкен, а ведь ваш шлем треснул…

Вера, прилично волнуясь (все же эксперименты – экспериментами, но стеклянный шар – это совсем даже не арбуз), подошла к шлему, подняла его:

– Да, треснул, жалко, хороший был шлем… – она аккуратно расстегнула ремешок, – но вот арбуз, который был внутри, не треснул. Это я к чему, – она с улыбкой повернулась к мальчику, – шлем можно и новый купить, а вот где продаются запасные головы, я пока не знаю.

– А как же вы теперь без шлема? – никак не хотел угомониться мальчишка, но у Веры Андреевны, с детьми много лет проработавшей, в общем-то, и на это был заготовлен подходящий ответ:

– Я без шлема уже никак, а вот со шлемом… – она подошла к мотоциклу и из прикрепленного позади сиденья ящичка достала другой шлем. – Со шлемом, как я тебе сейчас показала, я могу чувствовать себя в безопасности.

– А зачем вы второй с собой возите? – Вере даже показалось, что мальчишка как-то «прочитал» заготовленную ею «игру в вопросы и ответы».

– Ну сам-то подумай: если я упаду и шлем разобью, но останусь жива – мне что, такой тяжелый мотоцикл руками до дома толкать? Это же не велосипед, его толкать тяжело, а я, как видишь, на портового грузчика не очень похожа. А без шлема, как ты, наверное, уже заметил, на мотоцикле кататься опасно. Как, впрочем, и на велосипеде. Но на велосипеде… хотя и если на нем упасть, радости будет не особо много. Погоди, – Вера подошла к машине, покопалась внутри, и протянула мальчишке шлем уже велосипедный. – Вот, держи, а то видела я как ты за моей машиной на велосипеде мчался…

– Фрёкен, а… а у меня нет на этот шлем денег…

– Это тебе подарок, за любознательность. Я его на всякий случай купила: он и не дорогой особо. Но на меня он, оказывается, маловат… держи! И арбуз тоже держи, друзей угостишь.

– Спасибо, фрёкен!

– Фармоль, с тобой все в порядке? – раздался голос протискивающегося через толпу Олафа. – А то я иду, вижу машина твоя, толпа, полицейские вокруг тебя… – Олафу, вероятно, кто-то в его художественной школе сказал, что «художник должен игнорировать общественные запреты» и с Верой разговаривал буквально на грани хамства – но так как это «хамство» было явно показное, а Вера все же в тонкостях шведского языка и менталитета разбиралась плоховато, то к парню все равно она относилась по-приятельски:

– Все в порядке, Олаф, я детям показывала, как нужно голову беречь при езде на велосипеде.

– Фрёкен Фармоль, – тут же к Вере подлетела какая-то невысокая пухленькая женщина, – а где вы этот шлем купили? – она показала рукой на мальчишку, уже успевшего шлем на голову нацепить. Народ вокруг рассмеялся, ведь обращение прозвучало буквально как «девушка бабушка», но Вера решила на него «не реагировать»:

– Где? Тут неподалеку, в гараже на улице Квамгатан, хозяина вроде Карлом Густафссоном зовут.

– А сколько он стоит?

– Не могу точно сказать… я купила его за двадцать пять крон, но, думаю, мне хозяин дал приличную скидку: он мою машину обслуживает и я у него вроде как почетный клиент…

Женщина ответом удовлетворилась и исчезла, а к Вере пролез какой-то высокий и абсолютно бесцеремонный парень:

– Добрый день, фрёкен… – вероятно он тоже хотел сказать «бабуля», но сообразил, что что-то тут будет не так. – Я из «Стокгольмской газеты», скажите, зачем вы тут… разбили ваш шлем?

– Не зачем, а почему. Я не люблю разглядывать разбитые головы мальчишек, упавших с велосипедов, но чтобы они сами поняли, что головы нужно беречь, мальчишкам надо наглядно показать что с ними может случиться и как свои головы можно все же сохранить.

– Да, получилось очень наглядно. Но ведь ваш шлем… он ведь, наверное, не очень дешевый? И теперь у вас шлема нет… запасного…

– Я себе таких шлемов наделаю сколько мне понадобится, их я делаю на своем заводе. Сама их придумала и сама их для себя и делаю. А насчет того, что он дорогой… да, дорогой, но голову свою я оцениваю гораздо дороже. Люблю я на мотоцикле кататься, а где продают запасные головы, до сих пор так и не нашла, так что приходится беречь ту, что у меня уже есть…

Репортер задал еще несколько вопросов, Вера на них ответила, обратив внимание в том числе и на защитные наколенники и налокотники на своем комбинезоне, а заодно еще раз «прорекламировав» Олафа. Но надолго интервью не затянулось: в городе новости распространяются с невероятной скоростью и к месту событий уже подтянулись Егор Дементьевич и Василий:

– Вера, что тут происходит?

– Ничего неприятного… извините, господин газетчик, мне уже пора уезжать…

– Так, и что это было? Тут, кажется, полгорода собраться вокруг тебя успело, – сердито поинтересовался Вася.

– Это была рекламная акция, завтра у нас появятся тучи покупателей на всякое разное… Мы свою работу выполнили, теперь вы, Егор Дементьевич, займетесь работой уже вашей. Я вам сейчас дам подготовленный прейскурант на наши изделия…

– Какие изделия? – удивился Вася.

– Мы сюда приехали чтобы задорого продавать изделия лабораторного завода НТК, ну и других заводов тоже…

– Как же, будут буржуи наши изделия покупать… – с сомнением прокомментировал увиденные в прейскуранте цифры Егор Дементьевич.

– В очередь выстроятся, – отрезала Вера. – У них тут каждый год устраиваются мотоциклетные гонки под названием Новемберкосан, а Хускварна делает лучшие гоночные мотоциклы и содержит свою команду гонщиков. Но только за последние два года на гонках разбились пятеро, до смерти разбились, так что эти оружейники денег на экипировку точно не пожалеют.

– Ну купят они десяток шлемов…

– Они сначала прибегут к нам с просьбой им эти шлемы продать. Мы – продадим, а заодно уж, чтобы два раза не вставать, толкнем им и комбинезоны, и шины… или ты думаешь, что я просто от безделья на наши шины их название поместила? Купят они всё, а Карл еще и кучу другого околоавтомобильного барахла шведам продаст.

– И что он продавать будет?

– Я его уговорила взять на реализацию велосипедные шлемы, в четверг он с таможни ящики с ними уже забрал. Там немного, сорок восемь штук – но если он их сможет продать за неделю… думаю, сможет, я ему такую рекламу сделала! Ну так вот, Егор Дементьевич, тут как раз всё, что мы продавать шведам можем, перечислено. И еще указано когда – это тоже важно, так как многое только начинает производиться. А на выручку… посмотрим, когда к нам парни с Хускварны прибегут. И потом пойдем Асю потрошить.

– Какую Асю?

– Это компания, которая здесь разное оборудование электрическое делает, называется Allmänna Svenska Elektriska Aktiebolaget, сокращенно ASEA, читается Ася. Вам придется с их руководством подружиться…

– Станут они с советским человеком дружить… – все так же с сомнением в голосе отозвался бухгалтер.

– Они будут дружить с человеком, который придет к ним с заказом миллионов на двадцать крон. Сейчас у капиталистов кризис начинается, им каждый заказ как манна небесная… Подружатся. Но вы им спуску по ценам не давайте: у нас тоже лишних денег нет, у нас пока вообще никаких нет… почти. Но – точно будут, причем скоро.

Вера в своих прогнозах все же немножко ошиблась: Карл, сжимая в потном кулачке почти две тысячи Вериной доли от продажи велосипедного аксессуара, прибежал уже вечером в субботу. Вера с ним договорилась, что с первой партии он себе заберет по пять крон со шлема, а потом он их будет получать по фиксированной цене в двадцать пять крон – и херр Густафссон, продав «в рамках исследования платежеспособного спроса» их по сорок пять крон за штуку, страстно возжелал свои доходы побыстрее увеличить. А вот «большие люди» из Хускварны в Стокгольм пожаловали лишь в понедельник: Stockholms-Tidningen (то есть Стокгольмская газета) печаталась тиражом за полтораста тысяч и распространялась по всей стране, причем очень быстро, но все же обычным транспортом – и в далекой Хускварне заметку прочитали лишь вечером в воскресенье, так что приехать быстрее они просто физически не могли.

Затем Вера два дня вела с ними «очень интересные переговоры»… а когда этим переговоры закончились (подписанием контракта), девушка, довольно вздохнув, на ближайшем пароходе (то есть еще через неделю в пятницу) отплыла обратно в СССР…

На следующий день после возвращения в Москву Вера пришло с «отчетом по проделанной работе» к Лаврентию Павловичу, и тот начал разговор с упреков. То есть хотел с них начать:

– Вера Андреевна, я тут почитал отчет, присланный Егором Дементьевичем и поговорил с Василием, они жалуются, что ты…

– Врут, – прервала его Вера и почему-то широко улыбнулась. – То есть не врут, а неверно оценивают ситуацию, им же далеко не все сказали. Да, я провела довольно дорогостоящую рекламную кампанию, но результат-то получен, и результат положительный. Шведы уже заказали десять тысяч велосипедных шлемов – а это уже четверть миллиона крон.

– Можно подумать, что нам эти шлемы бесплатно достаются. Ты их им предлагаешь по двенадцать почти золотых рублей, а в производстве они обходятся уже по двадцать!

– Сейчас золотой рубль уже вдвое дороже червонного, так что выгода уже есть. В через полгода мы себестоимость снизим рублей до десяти, а может и до семи…

– Но через полгода, а сейчас…

– Но все эти шлемы – всего лишь часть нашей рекламной кампании, их и в убыток можно было бы шведам продавать, так что то, что они все же и прибыль какую-то дают, уже хорошо.

– А ты уверена, что буржуи за эти полгода сами их делать не начнут? И те же шины?

– Не начнут. Сейчас у буржуев производство стирола очень дорогое, практически такое же, как у нас на лабораторном заводе.

– И?

– У нас сам каучук почти бесплатный… ну, по сравнению с буржуинским. А бутадиенстирольный… за границей его разве что немцы в обозримые сроки делать научатся, то есть в течение лет пяти только – но у них он все равно будет много дороже нашего и куда как хуже… если мы сумеем сохранить тайну технологии его производства.

– Это мы… сумеем.

– Вот и отлично, то есть фора лет в пять у нас точно есть. Хускварна у нас заказала сотню комплектов шин, пока только для гонок, но очень скоро они сообразят, что продавать мотоциклы с шинами, которые прослужат минимум пять лет, а не полгода, гораздо выгоднее. А еще очень многие шведы сообразят, что и на автомобили ставить шины, которые впятеро дольше служат, тоже выгоднее. Уже соображают, когда я уезжала, Карл просил ему прислать сотню комплектов шин для Бьюиков и Фордов, причем уже созрел до полной предоплаты поставки. Но главное не в этом: до сентября на заводе сделают новую установку по производству стирола, и вот тогда мы уж развернемся!

– Десять тонн в сутки тебе хватит чтобы уж развернуться?

– Чтобы закрыть все поставки в Швецию – хватит. А следующую установку сделают к новому году, на пятьдесят тонн в сутки…

– А кто все это оплачивать будет?

– А вам разве Егор Дементьевич не сказал? Хотя да, мужчины почему-то об этом даже говорить стесняются. У Карла жена всю бухгалтерию ведет, и денежки она считать ой как хорошо умеет. Вот она все и оплатит.

– У этого Карла, как я понял, просто небольшая автомастерская в городе…

– Да. А у его жены уже есть, правда тоже небольшая, но вполне себе компания по выпуску предметов… женской гигиены.

– И что?

– В Швеции сейчас шесть миллионов человек, и половина из них – женщины. А половина из этих женщин примерно раз в месяц испытывает нужду в определенных гигиенических средствах. Деньги, конечно, не у всех есть, но сейчас-то они на это деньги как-то находят! Причем находят они их примерно на четыре с половиной миллиона крон в месяц… это очень приблизительная оценка. Марта закупает для своей компании целлюлозу, недорого закупает. Мы поставляем Марте немного недорогого каучука, идентичного натуральному – чтобы эти средства гигиенические не протекали, еще поставляем полтора миллиона граммов волшебного порошка – его уже очень дорого продаем, и опа!

– Что «опа»?

– Средняя шведская женщина тратит раз в месяц две – две с половиной кроны на гигиену, что довольно недорого, шведские семьи получают экономию в миллион с лишним крон в семейных бюджетах, а мы получаем за волшебный этот порошок по полкроны за грамм. Получается семьсот пятьдесят тысяч крон в месяц, и это пока Марта не разбушевалась и не вышла с этими средствами на большой европейский рынок. А ведь она выйдет… да, и половину прибыли этой компании мы тоже себе забирать будем. Я лично буду забирать – а это еще миллион крон.

– Чтобы выйти, ей тоже деньги потребуются, и даже чтобы шведский рынок захватить…

– Вы, Лаврентий Павлович, возможно и не поверите, но у шведских банкиров тоже водятся жены и дочери. И если с ними правильно поговорить, показать им, так сказать, достижения мирового и особенно советского химического прогресса… Марта получила кредит в Шведском Коммерческом банке в размере двух миллионов крон, и фабрика ее заработает уже в августе.

– А этот твой волшебный порошок… его буржуи что, не могут…

– Могут. Но не могут сделать его достаточно чистым. У Марты на этот случай все уже заготовлено: любой конкурент тут же получит по морде. То есть химики шведские сразу определят, что в составе препарата у конкурента куча исключительно вредных для здоровья примесей, результаты исследований в газетах опубликуют… да и по цене он будет раз в пять дороже нашего.

– А это почему?

– Потому что в мире акрил массово не производят потому что очень дорогой он выходит, а уж чистый акрил… А у меня даже в лаборатории он копейки стоит, Лена там его на весь университет синтезирует потихоньку…

– Только эта Лена? И сколько она его делает?

– Достаточно… для университета. Килограмма три в месяц – но если понадобится… то есть его в Лианозовской лаборатории уже по пять кило в сутки делают. А установку закончат… в августе уже закончат, то будут делать по сто килограммов.

– Как-то просто у тебя все получается…

– И не говорите! А то, что я уже полгода не высыпаюсь, в комбинезоне этом чуть не сдохла в Швеции – это, конечно, не в счет. И то, что три сотни студентов организмы свои молодые травят…

– Я понял. А, кстати, комбинезон это твой – он тоже из химии сделан, которую буржуи повторить не смогут?

– Пока не знают состава катализаторов, то не смогут. А так – это все тот же полиэтилен. То есть не совсем тот же…

То есть «совсем не тот же»: про тетраалкилалюминат лития Вера не рассказала вообще никому…

Глава 22

Вера не рассказала никому про новый, очень непростой катализатор – но все же Лаврентию Павловичу она рассказала много чего другого. И в основном все же совсем не про катализаторы – и после рассказов Старухи товарищ Берия срочно посетил товарища Сталина. Товарищ Сталин внимательно товарища Берию выслушал, хмыкнул и высказал свое мнение по поводу услышанного:

– Я думаю, что хуже от этого не будет. А вот будет ли лучше – мы посмотрим…

По мнению Веры, полпред СССР в Швеции товарищ Копп Виктор Леонтьевич был человеком довольно неприятным – но вот торговцем более чем неплохим, так что в том числе и благодаря ему у Веры получилось провернуть кое-какие сделки. По крайней мере он лично подписал «гарантию» о поставках «волшебного порошка» для Марты Густафссон, что сильно помогло ей с получением кредита. А по поводу прочих сделок – Вера думала (и совершенно обоснованно думала), что по предмету «торговли» у него знания были околонулевые, но вот по поводу фигурирующих в договорах сумм он мог до копеек вникнуть, особо даже по этому поводу не напрягаясь, и прекрасно понимал, что реклама является главным двигателем торговли. Так что, разобравшись в сути «рекламных трюков» Веры, он старался в подписании всех необходимых документов всячески помочь. Поэтому, когда в постпредство обратились два уважаемых шведских промышленника, херр Аксель Веннер-Грен – владелец компании Elektrolux, и херр Зигфрид Эдстрём – директор фирмы ASEA, визы для поездки в Москву они получили в тот же день. Правда, товарищ Копп несколько удивился, увидев их обоих сразу в своем кабинете, но в бизнесе и не такие встречи случаются…

Однако Виктор Леонтьевич просто не знал, что эти два господина в Москву поехали хотя и вместе, но с целями диаметрально противоположными: господин Веннер-Грен в столицу СССР отправился с целью «что-нибудь ненужное купить», а у господина Эдстрёма было острое желание «что-нибудь ненужное продать». Тем не менее, оба они в Москву ехали по приглашению «одной взбалмашной особы» и оба собирались именно с этой «особой» и вести переговоры. Так как господа эти в Швеции были весьма известны и единственное, о чем спорили прочие шведы, так это о том, кто из них является самым богатым из шведов, то им не составило особого труда выяснить, что «полпред России ее визитом не очень доволен потому что ее полномочия даже превышают полномочия самого полпреда» – хотя так и не узнали, чьей же родственницей это крайне молодая девочка является, о других причинах получения такой «свободы действий» они и предположить ничего не смогли. Но то, что она предложила им, было крайне интересно, настолько интересно, что они предпочли самим отправиться в эту варварскую страну, а не посылать каких-то своих сотрудников…

Пока шведы собирались в поездку, в Москве много чего интересного произошло. Например, был выстроен «экспериментальный завод» для МВТУ в фабричном поселке Реутов. Очень небольшой вообще-то получился заводик, но оснащен он был весьма неплохо, да и рабочих на заводик Лаврентий Павлович подобрал довольно профессиональных. И именно на этот заводик десятого сентября Вера привела двух богатеньких шведов:

– Аксель, я вам говорила, что ваши холодильники не так хороши, как могли бы быть?

– Фрёкен Вера, мне передавали, что вы их вообще охарактеризовали как полное…

– Это я не вам говорила, и вообще в сердцах, в целом мне холодильник понравился. Вот только аммиак с водородом, да еще в собственной квартире… я не хочу ставить свою жизнь в зависимость от возможно криворукого паяльщика на каком-то заводе. Поэтому придумала холодильник немного другой. То есть не я придумала, я придумала как уже существующую конструкцию немного упростить и сильно улучшить. Как химик придумала, и получилось… вот, смотрите, что получилось.

– Должен признаться, что этот железный шкаф не произвел на меня положительного впечатления. Я не туда посмотрел?

– А я вас и пригласила лишь потому, что лично мне этот шкаф тоже не нравится. Но если смотреть не на наружность, а на внутренность… давайте туда и посмотрим. Это – испаритель, тут все просто.

– Довольно большой…

– Да. И, обратите внимание, он алюминиевый.

– Должен сказать, что и это не особенно впечатляет.

– А я пока не закончила. В испаритель испаряющийся состав поступает вот через этот компрессор, который то, что испарилось, обратно в жидкость превращает.

– Хм… тут тоже вроде бы ничего нового и интересного я не увидел, разве что… у вас компрессор в запаянной коробке установлен? А как же его обслуживать, смазывать хотя бы?

– Вот вы на самую главную суть внимание и обратили. Отвечаю на вопрос: никак не обслуживать. Этот компрессор с гарантией лет десять без обслуживания проработает, а, возможно, и полвека. Сейчас я вам покажу, тут где-то был еще не запаянный… вот.

– Откровенно говоря, тоже ничего нового…

– А я сейчас вам это новое и покажу. Смотрите: цилиндр и поршень компрессора сделаны из придуманной мною пластмассы. Из двух разных пластмасс, которые… вы их сами потрогайте, они более сколькие, чем лед по весне. Эта пара трения вообще не изнашивается! Ну и в моторе такие же подшипники стоят.

– Вы, значит, хотите нам продать лицензию на эти пластмассы? И сколько вы за них хотите получить? Я из простого интереса спрашиваю, поскольку вряд ли их приобрету: Elektrolux не занимается никакими химическими производствами.

– И правильно не занимается, каждый должен делать то, что он умеет делать хорошо. Я эти пластмассы делать умею, и вы их будете просто у меня и закупать.

– Вы так уверены в этом?

– Да. Потому что тут одними пластмассами дело не ограничивается. Я же сказала, что не потерплю аммиак в своем доме? Ну так вот, в холодильный агрегат я заливаю не аммиак, а совсем другой состав… кстати, запатентованный везде в Европе и Америке. Так вот, эта жидкость – или газ, называйте как хотите – абсолютно безвредна для человека и вообще для любых живых существа, ничем не пахнет и для холодильных установок куда как лучше, чем аммиак, поскольку становится именно жидкостью при меньшем давлении – то есть не такой мощный мотор на компрессор можно ставить. И в результате конструкция становится настолько дешевой… американцы делают подобные холодильники на аммиаке, с большим компрессором на крышке, которые к тому же раз в месяц обслуживать приходится – и стоят они почти полторы тысячи долларов. А если вы такие холодильники в той же Америке станете продавать долларов по двести пятьдесят… у вас же есть уже завод в Америке?

– Итак, вы мне предлагаете покупать у вас вот эти детальки, эту вашу жидкость… А почему вы думаете, что я не найду лучших поставщиков? И почему вы думаете, что американцы, не купив у… у меня пару таких холодильников, сами не начнут из делать уже из своих материалов? Ведь тот же Дюпон…

– Потому что лучших поставщиков в природе не существует. Вот это – полиэтилен, его американцы уже делать научились. Можете у них образцы купить и увидите, что они от этих отличаются как небо и земля. Химический-то состав одинаковый, но технология изготовления… Янки его делают при давлении в реакторе всего в пару тысяч атмосфер, и у них пока получается просто желе какое-то. А чтобы получить вот такой продукт.. сколько лет Дюпону потребуется, чтобы сделать реактор с давлением в пятнадцать тысяч? И сколько будет у них стоить полученный продукт после этого? Вот то-то же!

– А у вас…

– Я… я не об этом хочу сказать. Я просто говорю, что в ближайшие лет десять никто не сможет вам поставить такие материалы. Никто, кроме меня. И если мы договоримся, то выгода будет обоюдная: вы же видели, насколько простым получается компрессор? Да и все остальное… ведь кроме компрессора и радиатора вам ничего и выдумывать не нужно, все остальное вы уже делаете для своих абсорбционных холодильников. И вы сможете их делать сотнями тысяч, а я здесь… ну вы и сами видите, пара штук в сутки – это предел для завода. Да и вообще я все же химик, мне заводом еще заниматься вообще неинтересно. А про цены на наши изделия договоримся. Только договариваться будем честно: для начала будем исходить из цены в двести пятьдесят долларов, тщательно подсчитаем ваши затраты – реальные затраты, затем прикинем, сколько вы мне сможете за все мое добро платить – считая, что всю прибыль мы между собой поровну поделим.

– И вы считаете, что делить прибыль поровну будет честно?

– Конечно. Потому что вы без меня не сможете захватить американский рынок, я уже про Европу не говорю. Но и я без вас тоже этого сделать не смогу. Зато мы оба будем заинтересованы в том, чтобы работать максимально эффективно и снижать затраты на производство… без снижения качества, конечно.

– Все это, конечно, очень интересно, – вмешался в разговор господин Эдстрём, – но вы сказали, что вопрос касается моей компании, но я что-то не вижу…

– Извините, Зигфрид, мы просто слегка увлеклись. Дело в том, что мне – чтобы удовлетворить аппетита Акселя после того, как он выйдет на американский рынок, придется сильно нарастить производство. А так как мы прекрасно понимаем, что рынок надо захватывать быстро и денежки американские перетаскивать в Европу для того, чтобы здесь производство развивать и жизнь шведам послаще делать, то мне внезапно потребуется много электричества. По моим самым скромным расчетам, мегаватт пятьдесят уже до конца этого года. И да, часть денег, чтобы у вас электростанции купить, у меня уже есть, но сама я на них деньги копить буду минимум год – а вот если Аксель вам деньжат подкинет и купит у вас для меня эти электростанции…

– То есть вы пригласили меня, не имея средств для заключения контракта?

– Средства у меня есть, и я могла бы просто заказать у вас эти электростанции: хотя лично у меня пока денег недостаточно, но получить кредит на нужную сумму в Госбанке мне труда не составит. Но я не хочу брать там кредит если можно без этого обойтись, я расскажу вам почему. Если я возьму кредит в госбанке, то правительство будет забирать у меня часть готовой продукции, причем большую часть. И Акселю ее достанется меньше, он не сможет захватить американский рынок, моя доля прибылей от продаж холодильников окажется заметно меньшей и я, в конце концов, не смогу у вас в Асе покупать столько электростанций, сколько мне хочется. А хочется мне очень много – и если за них будут платить американцы, то это будет выгодно вообще всем нам. Вот финансовая схема, ее считали лучшие в Европе специалисты… Если Аксель не продаст за год сто тысяч холодильников, то его можно будет назвать деревенским увальнем, а если через год он не продать еще миллион – то его просто нужно будет выгнать с работы за профнепригодность. Причем – обратите внимание – почти на всю сумму выручки заказы получать будут именно шведские компании: мне на зарплаты рабочим вообще крохи потребуются, а от вас, Зигфрид, мне не только электростанции нужны будут. Вы, конечно, еще раз подумайте, цифры все пересчитайте – но именно наш тройственный союз сможет обеспечить взаимное процветание. И союз этот будет исключительно крепким: мы же друг друга будем держать за глотку, без плотного – и честного – взаимодействия с двумя другими партнерами никто в одиночку даже приблизиться к такому результату не сможет.

– А вот это действительно серьезный аргумент, – рассмеялся господин Веннер-Грен, – теперь стало понятно, почему вы нас тут вместе собрали. Да, в этой схеме мы, выходит, обречены на тесное и, как вы говорите, честное взаимодействие. Но все упирается в одно: а вы сможете нам все обещанное поставить? Ведь если от вас поставок не будет…

– Еще раз: у меня есть деньги для того, чтобы все нужное самой у вас купить. А чтобы не залезать в казну родного государства – и чтобы в будущем себе обеспечить безбедное существование – я предлагаю заняться тем, что я предлагаю. То есть делом абсолютно выгодным, но вы правы, есть в этом один неясный момент, и потому вы договора подпишите все же не со мной, а с Научно-Техническим комитетом нашего ВСНХ, и в договоре будут прописаны неустойки на случай невыполнения мною каких-то обязательств. Вот, посмотрите сами договора, и, если вы не против, мы их подробно обсудим завтра. Или послезавтра, если до завтра все изучить не успеете…

Вообще-то почти все, сказанное Верой на этой встрече, было изложено еще в приглашениях, отправленных «богатеньким шведам». Но одно дело – слова на бумажке и совсем другое – вполне конкретные изделия, которые можно руками пощупать или даже во внутренностях покопаться. Ну а то, что два холодильника в сутки было сделано лишь вчера… то есть то, что всего было сделано два холодильника, которые как раз вчера и закончили собирать, Вера специально уточнять просто не стала. Как не рассказала и о том, что только на одном компрессор работал так, что холодильник не подпрыгивал от тряски: ведь каждому понятно, что если все сделать «по уму», то получится просто великолепный агрегат. А если этот великолепный можно уже показать потенциальному клиенту, то он быстро станет клиентом уже «кинетическим»…

Когда Лаврентий Павлович рассказал о заключенном «тройственном контракте» Иосифу Виссарионовичу, тот поинтересовался:

– Интересно, как этой девушке удается так ловко договариваться с прожженными капиталистами? Наши товарищи из накромата по внешней торговле с трудом получают кредита под десять-двенадцать процентов на закупку оборудования, а тут они фактически сами нам уже проценты готовы выплачивать.

– Она – Старуха исключительно хитрая.

– Можно подумать, что у нас в НКВТ сидят простофили деревенские.

– Я не о том. Она очень хитро пользуется тем, что выглядит как школьница. И все излагает этим капиталистам так, как будто рассказывает вещи, которые даже такие школьницы считают очевидными – и с ней становится просто невозможно спорить. Вдобавок она напрямую говорит этим капиталистам, что ее цель – всего лишь получить побольше прибыли, поясняет, как она эту прибыль будет получать, щедро делясь ею с теми, кто ей в этом помогать будет. И удивительно просто – это выглядит даже наивно – поясняет почему и ее в бизнесе обманывать крайне невыгодно, и почему ей обманывать партеров окажется себе в убыток. Обычно торговцы себе такого не позволяют…

– А почему позволяет она?

– А потому что… на самом деле она изначально таких, извините, партнеров уже обманула. Вот тут, посмотрите: указана себестоимость этих мелких пластмассовых деталей для компрессора. Без них, кстати, компрессор проработает максимум полгода, и капиталистам не потребуется много времени, чтобы в этом убедиться. Но они, эти капиталисты, и представить себе не могут, что эти детальки на самом деле обходятся так дешево. Им и в голову придти не может, что деталь, способная проработать в двадцать раз дольше, на самом деле стоит впятеро дешевле той, которая с трудом проработает едва лишь полгода. Вот впятеро дороже – это понятно, и они искренне считают, что получат все это по дешевке. А еще они уверены, что довольно скоро они найдут других поставщиков или даже сами сумеют наладить производство нужных материалов…

– А они что, не смогут? Я бы не очень доверял их обещаниям соблюдать наши патентные права. Ведь этот газ, фреон, они же довольно простой, а химики в Германии или в США…

– Старуха показала мне расчеты, которые провели два совершенно не связанных с нею химика. Товарищ Фаворский считал и товарищ Игнатьев, и у обоих получилось почти одно и то же: количество газа, необходимого для заправки одного холодильника, невозможно произвести дешевле, чем за двадцать восемь крон. С использованием даже самых современных заграничных технологий невозможно – а Старуха предлагает шведам его покупать по двадцать пять крон.

– То есть себе в убыток? А в чем же тогда тут…

– Не в убыток, совсем даже не в убыток. Буржуям она сказала, что такая цена получается из-за крайне низкой зарплаты рабочих в России и они склонны этому верить. Но на самом деле у нее себестоимость этого фреона колеблется в районе семи крон за флакон, причем с учетом стоимости самого флакона. А когда шведы поставят на свои заводы описанные ей компрессоры для закачки газа в холодильники, она фреон будет им отправлять в баллонах и цена упадет до примерно четырех крон. Но это если не выстроить специализированный химический завод по его производству, а там себестоимость и до одного рубля можно будет уронить, то есть до двух крон.

– А почему тогда завод этот не строится уже?

– Почему-почему… Старуха категорически не хочет его строить за деньги из бюджета страны, это раз. А два – она не хочет его строить быстро. Есть и третья причина – мы пока даже не решили где его строить, ведь нужно будет сохранять в абсолютной тайне и где этот завод будет размещаться, и что – и главное как – производить. И это – самое главное для первого ее возражения: если деньги будут выдаваться из бюджета, то в наркомфине будут знать куда и для чего. Но это уже моя забота, а вот быстро она его строить не хочет потому что, говорит, сначала нужно будет подготовить для него рабочих, причем рабочих очень не простых, их по деревням не набрать…

– Ну это-то понятно… тогда в какие сроки она планирует его строить?

– Думаю, тут уже есть повод для определенного оптимизма: для нее, если завод строится больше полугода, то это уже очень долго. В лоб я спрашивать не стал, но судя по некоторым ее словам, к следующей осени завод может и заработать.

– То есть выстроить его все же не очень и сложно. И я думаю, что НТК сможет его выстроить без оглядки на ее желания. Конечно, в нужном месте и без особой огласки.

– Не сможет. Тут ведь дело в том, что фактически кроме нее никто не знает, как этот фреон производить… так дешево.

– Но она уже его производит! И не одна, вы же говорили, что там сотни людей уже задействованы!

– Почти шесть сотен человек только студентов и преподавателей университета, и сотни две рабочих. Но фокус в том… я же говорил, что Старуха на удивление хитрая особа? Так вот, эти почти восемь сотен химиков что-то делают, но практически никто не знает, что именно каждый делает. Они не знают, для чего они производят какой-то… химический полуфабрикат. Больше того, они даже не знают, делают они полуфабрикат, или катализатор, или реактив для получения чего-то еще. Мы глубоко не копали, чтобы не спугнуть эту юную даму, но кое-что все же выяснили. Реально точно знает, чем занимаются, от силы человек десять. В первую очередь это, конечно, Александра Васильевна Новосёлова – бывшая аспирантка профессора Каблукова, и Елена Васильевна Нарышкина, лаборантка профессора Зелинского. Ну и вся группа, которой Елена Васильевна руководит.

– Лаборантка руководит группой в университете?

– Вообще-то она закончила Льежский университет, и в семнадцатом вернулась в Россию чтобы поступить в аспирантуру. Но не получилась: она ведь Нарышкина… я даже не понимаю, как Николай Дмитриевич ее смог хоть лаборанткой к себе пристроить. Но он говорит, что ей хоть сейчас можно звание кандидата присвоить, а Старуха ее готовит к должности руководителя нового завода по выпуску полиакрилата калия. Я, собственно, и не возражаю, ведь этот завод должен нам приносить по миллиону золотых рублей в месяц… или даже много больше. А ее группа – это те студенты, которые потом на этом заводе и работать будут.

– А, помню, вы говорили про эти… прокладки. Думаете, что вся Европа за ними бросится и нам непременно целый завод потребуется?

– Этим летом сотрудники биологического университета провели эксперимент: часть делянки просто очень тщательно подготовили для посадки ряда растений, а другую часть этой же делянки засыпали перед вспашкой этим полиакрилатом. И вот на той, где в землю добавили эту химию, урожай получился в полтора выше, чем на соседней, которую тщательно готовили, удобряли и от сорняков расчищали. Старуха говорит, что эффект сохраняется лет пять, и если мы поля этим порошком засыплем… колхозные поля… По ее расчетам, нам нужно будет производить его минимум полмиллиона тонн в год, а эти прокладки – они лишь помогут нам такой завод построить. Но тут опять встает вопрос о секретности.

– А тут-то зачем? Все же уже знают, что именно в эти прокладки…

– Я этим вопросом я тоже обращался к Фаворскому – потому что в первом МГУ многие уже знают об этом химикате. И получается та же картина, что и с фреоном: сделать его несложно, но он получится слишком дорогом… и слишком грязным, в нем очень много чего вредного будет. Так вот, как делать полиакрилат товарищ Нарышкина знает очень хорошо, но откуда Вера ей приносит чистую акриловую кислоту, она тоже не в курсе. И я не в курсе, не смотрите на меня так. И я ее просто не спрашиваю, хотя понять, как можно втайне сделать полторы тонны химиката в месяц, я просто не в состоянии. Единственное, что я могу предположить, так это что ее делают студенты или рабочие, которые даже не подозревают, что они ее делают.

– А вы не пробовали все же получить из нее эту информацию?

– У нее на все один ответ: будет обеспечен режим секретности – кому нужно, тот всё узнает. А вам, говорит, это не нужно: все равно ничего не поймете, тут химию учить надо. И ведь не поспоришь!

– А если с ней что-то случится? Может, к ней охрану приставить? Чтобы этот режим секретности обеспечить?

– Тоже с ней вопрос обсуждал. А она – вы, говорит, еще бы мне на лбу краской красной написали: девочка, которая знает все секретные секреты… То есть мы стараемся ее прикрыть, но тут уже с кадрами проблемы есть…

– Вы, Лаврентий Павлович, по вопросу кадров… принесите-ка мне примерные расписания штатные, сметы – постараемся средства на это изыскать. Изыщем средства, все равно эта ваша Старуха, похоже, любые мыслимые расходы так быстро окупит… Изыщем!

Глава 23

Иосиф Виссарионович насчет окупания расходов не просто так сказал: за предыдущую неделю он разбирал три серьезных жалобы, которые были непосредственно с этой девушкой связаны. А жаловались Генеральному секретарю товарищи Семашко, Кржижановский и Голощекин.

Вообще-то Семашко пришел жаловаться на первого секретаря Московского губкома товарища Угланова, который отказал в выделении «сверх фондов» ста тонн угля в сутки, и не для какой-то ерунды вроде отопления, а для производства очень нужного лекарства:

– Ко мне весной пришла девушка, секретарь комитета комсомола из первого МГУ, и сказала, что препарат, который она делает для обработки ягод перед выделкой сока, еще прекрасно уничтожает микробов, главным образом стафилококков, при ранах у людей. Мы провели клинические испытания, и должен сказать, что этот препарат – просто чудо! Инфекции при даже глубоких ранениях практически исключаются. А еще он удивительно быстро излечивает ангины, особенно фолликулярные, уничтожает холерный вибрион, в лабораторных условиях прекрасно помогает даже при чуме и, похоже, при сибирской язве. Эта девушка, Вера ее зовут, сказала, что при университете есть небольшой опытный заводик, на котором в принципе она может этот препарат производить в объемах до полутоны в сутки – но для этого ей нужен уголь, причем самый низкокачественный, подмосковный, однако Николай Александрович в выделении этого угля ей отказал. Я считаю, что это не просто безобразие, а преступление против советского народа…

– То есть простая студентка придумала лекарство против всех болезней?! В это просто поверить…

– Она не придумала, германцы его синтезировали еще в восьмом году. Фарбен этот препарат даже производит, в небольших количествах для своих исследований, они вроде бы какую-то краску из него собираются получать. И они же провели исследования по безопасности препарата для человека, а это комсомолка просто обратила внимание на мощнейший лекарственный эффект от него у рабочих фабрики по выпуску сока…

– Однако просто это заметить… Ведь препарат, как вы сказали, двадцать лет уже как известен, а о том, что его можно применять как лекарство, кроме нее никто не заметил… И сколько эта девушка угля просит?

– Так она не себе просит.

– Это я уже понял, ну так сколько?

– По ее словам, заводу для выпуска препарата нужно будет по сто тонн в сутки. С учетом того, какой этот препарат дает медицинский эффект… Наркомздрав готов выделить ей средства для строительства специализированного фармацевтического завода, который будет производить этот самый сульфаниламид… она предложила его называть «стрептоцидом», поскольку он наиболее эффективен против стрептококков… но строить завод если для него не будет сырья…

– А как вам этот отказ аргументировал товарищ Угланов?

– Я с ним не говорил, а на заявке от университета стоит его резолюция «нет возможности выделить». Но я считаю, что обеспечить это производство углем просто необходимо!

– Хм… она этот… препарат из угля, что ли, получает?

– Я не химик, но немцы вроде его получали из бензола, а бензол да, из угля можно производить.

– Спасибо, Николай Александрович, мы побеседуем с вашим тезкой. Холеру и чуму лечит, надо же! Я думаю, что если товарищ Угланов не сможет изыскать эти сто тонн угля, то ему стоит лично этот уголь идти добывать в шахте…

Товарищ Кржижановский пришел жаловаться на следующий день, и жаловаться он пришел… нет, он пришел ругаться, причем всерьез, по поводу действий товарища Голощекина. Который начал так щемить казахских скотоводов, что в Актюбинской губернии стало не купить еды у кочевников, и была почти сорвана важнейшая геологическая экспедиция. Экспедицию организовал университет, точнее даже лично декан физико-математического факультета Мирчинк, который в качестве геолога ее и возглавил – и если бы какая-то его студентка не передала экспедиции свой автомобиль, то экспедиция бы точно сорвалась. А товарищ Голощекин во-первых хотел этот автомобиль экспроприировать…

– Это как?

– Я в детали не вникал, но можно спросить у Георгия Федоровича как.

– А мне интересно как товарищ Мирчинк уговорил эту студентку ему автомобиль свой дать…

– Он ее, как я понял, не уговаривал, это она его уговорила экспедицию организовать. Сказала, что слышала от кого-то, кто врать не станет, о том, что в тех краях самое богатое в мире месторождение хрома, и сама и предложила у нее автомобиль взять… только я что-то не слышал про студенток, у которых есть свои автомобили…

– Я слышал, а что по этой экспедиции?

– Хром они нашли, причем руда действительно богатейшая. Но вот оконтурить месторождение не успели, как раз Голощекин им чем-то помешал. И сейчас он уже Госплану отказал в выделении ресурсов на постройку рудника…

– Спасибо, Глеб Максимилианович, мы с этим разберемся…

А Кржижановскому Сталин ответил… уклончиво, потому что как раз утром ему доставили жалобу от ответственного секретаря Казакского крайкома Голощекина на то, что « московский профессор Мирчинк отказался исполнять прямой приказ крайкома о передаче крайкому автомобиля». А автомобиль среди московских студенток водился лишь один…

Через день профессор Мирчинк прояснил некоторые неясности в жалобе Кржижановского:

– Вера мне сказала, что учась в гимназии, слышала от одного из родителей гимназистов, будто бы как раз в этом месте был найден хром, причем руда та просто аналогов в мире не имеет. То есть она сказала, что говорил от этом какому-то другому родителю некто Феклистов, а если это тот самый Феклистов…

– Кто такой этот Феклистов?

– Полковник Феклистов, он проходил по горному управлению, руководил изысканиями как раз в тех краях… давно, в царское время, до войны еще. По слухам, вроде служил у Колчака…

– Интересно, а какой такой гимназии его дети…

– Насколько я помню, Вера в Харбине училась, а там же белогвардейцев много было…

– Тогда понятно. И мне сказали, что хромовую руду вы нашли.

– Причем превосходную, в ней хрома… это самая богатая руда из тех, что мне вообще встречать доводилось! Жалко, что не смогли даже примерно месторождение оконтурить… товарищ Голощёкин прослышал, что у нас автомобиль уникальный, приказал его передать в крайком – а как я могу передать чужую вещь? К тому же тамошние товарищи его даже заправить бензином нужным не смогут, я уже не говорю, что только с его помощью мы для экспедиции продукты доставляли из Актюбинска, на месте-то вообще ничего не купить было… мы быстренько свернулись и уехали в Москву. Но образов взяли очень много, до весны, думаю, будем их разбирать. Если Вера на другое свое месторождение людей не заберет.

– Другое месторождение? Там тоже хром или что-то еще?

– Что-то еще. Очень редкий металл… я, правда, даже не знаю, зачем он ей вообще понадобился, но ей и нужно-то немного. Она говорит, что там просто можно обычную дудку отрыть саженей на двадцать пять… То есть сейчас НТК решает, нужно ли это, но если решит положительно, то… мы же указания НТК обязаны исполнять. И если получим указание выделить студентов…

– Я думаю, что вам об этом точно беспокоиться не стоит. Кому копать… как ее, дудку, я думаю что товарищи из НТК найдут не среди студентов. Тут ведь особых знании не требуется? Да, а что за такой автомобиль уникальный? Насколько мне известно, эта девушка его просто через Посылторг приобрела.

– Но в нем много чего переделала. Заводится он сам, от аккумулятора, потом она для него сделала колеса другие и шины… очень широкие шины, так что автомобиль даже по степным дорогам – если их можно дорогами именовать – прекрасно едет почти как по шоссе. Еще там много чего переделано вроде было, но я не специалист. С нами ездил сотрудник из НТК, он машиной управлял, может его спросить?

– А что там с бензином? Вы сказали, что товарищи в Кызылорде его даже заправить не смогут.

– Машина американская, ей очень качественный бензин нужен. Вера его вообще заправляет бензином, который получается как отход в ее бутановом реакторе… его разве что на одну машину пока и хватает, так не выливать же. Я слышал, что по ее просьбе в МВТУ студенты готовят переделку мотора как раз под этот бензин, и мотор ее мотоцикла тоже. Правда, мое мнение – глупость это, тогда она окажется навек привязанной в этой бутановой установке – но она смеется, говорит, что тогда никто не сможет у нее угнать ни машину, ни мотоцикл…

– Ну, мне тоже кажется, что такое решение не очень умное, и тем более тратить на это усилия будущих инженеров, которые можно было бы направить в иное русло…

– А вот Николай Дмитриевич… Я Зелинского имею в виду, так вот он говорит, что девочка… он ее так часто именует, или иногда наоборот, Старухой… он говорит, что решение весьма дальновидное: на Лабораторном заводе уже выстроена небольшая экспериментальная установка, в которой аспиранты и студенты вроде бы уже научились получать нужный бензин вообще из мазута…

На этом у Сталина разговоры, связанные со Старухой, вроде бы и исчерпались – но пришел товарищ Берия и все пошло практически по второму кругу. Точнее, в соответствии с заповедями основоположников, все же по спирали: информации стало больше и она, эта информация, становилась все интереснее…

Гораздо интереснее, хотя на прямой вопрос Лаврентий Павлович дал и не очень-то интересный ответ:

– Профессор Каблуков тоже считает Старуху весьма талантливой, хотя, по его мнению, талант этот иной, нежели считает профессор Зелинский. Они не придумывает ничего нового, но она придумывает как использовать то, что уже кто-то придумал.

– А какое мнение у товарища Зелинского?

– А Николай Дмитриевич считает, что девушка придумывает как иным способом получить то, что уже другие получали. Она придумывает способы более, что ли, дешевые, более эффективные. И он считает, что у Старухи просто невероятное чутье на новые катализаторы. Например, как получать из простого скипидара в любых количествах изопрен, из которого состоит натуральный каучук, еще до революции придумал профессор Остромысленский, но как их этого изопрена получить каучук, кроме этой девушки никто не сообразил. А оказалось, что это совсем несложно… правда, там такой катализатор используется, до которого да, никто в мире додуматься не смог.

– То есть она все же придумывает что-то сама!

– И снова ответ «нет». Мы проверили: профессор Циглер в Германии как раз экспериментировал с такими составами, правда не очень успешно – но Вера всего лишь немного поменяла условия его использования. Причем поменяла как раз в сторону удешевления процесса… даже не так: как я понял из объяснений Николая Дмитриевича, она применила этот катализатор для совершенно иных химических реакций и получила именно очень дешевый продукт. Ее резина, изготовленная из скипидара, идентичная натуральной, как она ее описывает, как раз натуральной и не идентична, она ее даже по ряду параметров превосходит. Например, из натурального пока вроде не у кого не получалось сделать бельевую резинку, которая кипячение выдерживает – а из ее «идентичной» получилось… кстати, НТК специальную артель по ее производству организовал, изрядные затраты сейчас этой артелью покрываются…

– А почему эта, как вы говорите, лучше натуральной, резина не производится в огромных количествах?

– А потому что… потому что для того, чтобы ее производить, нужно очень много электричества. И то, что Старуха уломала шведов нам электростанции срочно поставить практически бесплатно, поэтому-то столь и важно: всё это электричество пойдет на её химию… на советскую нашу химию. Все равно его не хватит, но хоть что-то.

– Ничего себе «что-то»: две Каширских ГРЭС… должен сказать, что относительно электричества к нее аппетит, можно сказать, зверский.

– Но и результаты она показывает…

– Да, результаты от ее изобретений… интересно, как она их все же добивается?

– Тут интересное мнение высказал по этому поводу профессор Млодзеевский. По его мнению очень много обусловлено тем, что она еще не очень образована, над ней не довлеют прошлые авторитеты, она просто не знает, что чего-то делать нельзя – и поэтому делает. Он говорил, что у Старухи представления о физике вещества весьма… странные, но ее это совершенно не смущает и она на основе этих представлений постоянно что-то придумывает. Иногда неудачно, а иногда и очень удачно придумывает. Это, по его словам, подобно теории теплорода: теория сейчас признана совершенно антинаучной – но ведь с ее помощью придумали паровозы. Вот и она: с чего-то решила, что на таких скоростях воздух уже нельзя рассматривать как газ, а нужно его считать ближе к жидкости. Вроде и ахинея, но теперь у нее газоразделительные установки прекрасно работают. То есть идея явно ошибочная, но результат-то руками пощупать можно…

– И профессора вам все так подробно рассказывают? А вот Менжинский жалуется, что ученые с его сотрудниками вообще общаться не желают.

– А я-то не Менжинский, – не удержался от усмешки Берия. – Для наших профессоров я – всего лишь чиновник, который распределяет деньги на науку и который желает понять, какую пользу какие-то работы могут принести государству, просто потому, что он за эти результаты ответить перед начальством должен. Чиновник, который отвечает за то, окупятся ли вложенные в науку деньги – и они наоборот пытаются мне все очень подробно объяснить и насчет пользы, и насчет возможных сроков и стоимости разных работ. Я даже заметил… то есть Вера обратила мое внимание на то, что многие профессора теперь очень тщательно продумывают свои исследования как раз в плане применимости результатов. И, должен заметить, именно Старуха мне и посоветовала себя так перед профессурой показать. Они, говорит, то есть профессора имеются в виду, как дети: если о них заботиться, причем демонстративно, то они тебя сразу и любить будут, и проблемами делиться, и даже тайны доверять…

– Ну да, она же пионервожатой была, с детьми работать научилась. И этот же опыт и с учеными использует, подсовывая им в работу какие-то вещи, о которых она вычитала в иностранных журналах. А потом результаты исследований собирает в кучу и показывает всем, какая она получилась умная…

– Ну, часто внешне все примерно так и выглядит, однако я думаю, что что-то тут все же не так, и Вера Андреевна просто знает больше, чем рассказывает, причем, мне кажется, вовсе не из-за задачи сохранения государственных тайн.

– Я не совсем понял, что вы имеете в виду.

– Простой пример: мы проверили, и оказалось, что ткань, из которой она сшила себе мотоциклетный свой комбинезон, на самом деле удерживает пулю из нагана с расстояния в пять шагов. А те же самые полиэтиленовые нитки, из которых она теперь делает защитную одежду для химиков, пулю не держит даже в три слоя – зато вообще не смачивается. Если студент или рабочий даже щелочью или кислотой обольются… Вера говорила, что в таком костюме можно по пояс в бочку с концентрированной щелочью залезть, так что теперь мы даже приказ по НТК издали о том, что химикам без таких костюмов в лаборатории и цеха даже заходить запрещается. А пример этот как раз о том, что она знает, но никому не говорит: материал тот же, а свойства тканей из него совершенно различные. Правда для своего комбинезона Вера делала нитки каким-то особым способом, называется вроде «гелевая экструзия», но я даже понять не в состоянии что это такое, просто слово запомнил. Ну так вот, этой экструзией у нее на большой и довольно дорогой установке пятеро рабочих в круглосуточном режиме получают около трехсот граммов ниток и цена у этих ниток выходит очень немаленькой. Но установка работает, вот уже пятый месяц работает: пуленепробиваемые подштанники мы знаем куда применить.

– Я уже читал ваш отчет… однако Льву Давидовичу и они не помогли бы.

– Там другой случай, но… я о другом говорю: Старуха знает как получать нужные нитки, но этого не знают и не понимают даже те, кто их на установке выпускает. А работают на ней не мужики с улицы, и даже не студенты, а лишь аспиранты и преподаватели, с химией на понаслышке знакомые. Но она не просто это знает, но знает и то, как сделать так, чтобы об этом не знали даже те, кто продукт изготавливает… И да, на мой вопрос она дала тот же стандартный ответ: когда будет обеспечен должный режим секретности.

– И когда вы этот режим обеспечите?

– Работаем. На новом заводе в Баку режим, по ее мнению, уже вполне достойный… для не особо секретных работ, в университете уже готовятся специалисты для завода. Для химического и для нового шинного тоже. И в МВТУ тоже инженеры для него готовятся, так что уже весной или даже в конце зимы завод заработает.

– Как я понимаю, эта Вара Андреевна в НТК сейчас самый ценный специалист, хотя она всего лишь студентка. И по химии очень много успевает, и по режиму секретности…

– И еще много по чему. Для того же «идентичной натуральному» каучука требуется очень много скипидара.

– Она и в лесное хозяйство вклад внести успела?

– Нет. Но она в МВТУ организовала через комитет комсомола группу, которая занимается доработкой иностранных моторов. То есть моторов ее автомобиля и мотоцикла. Из автомобильного, после переделки на новый бензин, должен получиться мотор сил так в сто двадцать – и в МВТУ уже проектируют на базе этого еще не сделанного мотора машины для вырывания пней на лесосеках! Потому что, она говорит, из пней скипидара можно получить больше чем из срубленного дерева…

– Не врет?

– Нет, специалисты подтверждают. Но вот выдергивать для этого пни – это какую же фантазию иметь надо, чтобы до такого додуматься!

– Да уж, судя по тому, что я услышал, с фантазией у нее хорошо. Но было бы неплохо узнать, как такую же фантазию у других людей развить… я тут вас вот о чем попросить хочу…

Веру все эти «обсуждения» вообще не касались, она трудилась не покладая рук. То есть в основном все же училась, еще некоторое время посвящала «комсомольской работе» – которая, правда, в основном заключалась в том, что она среди студентов распределяла новые задачи (и, конечно же, деньги за их выполнение). Причем не только среди студентов университета, но и среди студентов МВТУ (не лично, конечно, но в комитете комсомола прославленного Технического Училища ее воспринимали как «главного комсомольца НТК» и просто выполняли данные ею поручения). Еще немного Вера занималась химическими работами, связанными с организацией производства – и довольно много времени проводила с Леной Нарышкиной и Сашей Новосёловой. То есть до зимней сессии – главным образом с Леной, которой предстояло стать главным технологом с невероятной скоростью возводимого в Бобриках химзавода.

– Лена, ты пойми, – объясняла она «старшей подруге», – это – не ссылка, а серьезное такое повышение.

– Меня тут, в Москве, хотя бы Николай Дмитриевич как-то защищает…

– А в Бобриках тебя будет защищать вся мощь НТК. Между прочим, вышло постановление… секретное, но для тебя это уже не секрет: ОГПУ теперь вообще не имеет права не то что арестовывать, а даже дела заводить на работников НТК и членов их семей. И любые жалобы и анонимки в их адрес ОГПУ просто обязано передавать в НТК без рассмотрения. Конечно, пока еще Бобрики – глухая провинция, но во-первых это лишь пока, а во-вторых, Тула конечно не Москва, но вполне себе культурный город. А чтобы тебе до Тулы было добираться проще, я тебе вообще автомобиль куплю, такой же как у меня.

– Ну и зачем мне автомобиль? Я же им управлять не умею.

– Это да, проблема. Но я тебя научу, это несложно. А хочешь, мы тебе и личного шофера организуем, будешь как нарком какой-нибудь на нем ездить.

– А с чего это мне такие почести?

– А с того, что твоя работа теперь по важности будет приравниваться к работе наркома. И даже выше: нарком – он сегодня нарком, а завтра вообще никто, а ты главным технологом будешь уже навсегда. То есть пока тебе самой не надоест, конечно: без тебя-то завод просто встанет! Ну, лет так в ближайшие десять-пятнадцать точно: у нас в университете химиков, способных хотя бы понять, что ты там делать будешь, хорошо если десяток найдется, а уж разобраться с тем, как именно нужно техпроцессы проводить, вообще кроме тебя никто пока не может.

– Любишь ты говорить красиво, но ведь все эти техпроцессы ты же придумала! И меня всему именно ты и научила, так что насчет того, что никто кроме меня…

– Будь ты помладше, я бы тебя ударила больно, сугубо в воспитательных целях. Я придумала… и даже не придумала, а повторила придуманные другими химиками реакции, и смогла их как-то объединить в общий процесс. Но именно технологию, массовую технологию разрабатывала ты, и я, хотя и понимаю примерно, как там все, в детали не вникала. И не вникну, мне просто некогда –раз, и два – я еще многого, что для вникания в технологии нужно, просто не выучила. Не забывай: я всего лишь студентка!

– Ты еще скажи «обычная студентка». Мне что-то раньше не попадались студентки, которые – чтобы подругу утешить – автомобили подругам покупают.

– А теперь попалась, и глупо этим не воспользоваться. Так что с завтрашнего дня занимаемся обучением управлению автомобилем…

А с Сашей Вера стала «плотно заниматься» уже в январе: все же Георгий Федорович выбил (или выклянчил) у Лаврентия Павловича средства на постройку «дудки» в Рязанской области. Выкопать колодец – пусть даже довольно глубокий – работа не самая сложная. И не очень сложно было перевезти сотню тонн песка и камней вперемешку с каким-то уж совершенно худосочным углем из Скопина в Лианозово. А вот все прочее…

Саше Вера суть процессов объяснила очень просто:

– В этой земле много очень нужного мне металла. Очень много: в каждой тонне его может оказаться и пять граммов, и даже пятьдесят, а если уголь этот прашивый отделить, то в нем и по полкило на тонну окажется…

– Что-то не очень много…

– Поясняю: немцы его в этом году уже добыли целый грамм, и добыли они его из нескольких тонн руды, которую еще пришлось аж из Норвегии тащить – после чего буквально до потолка от радости прыгали. А тут его вон сколько! К тому же в качестве отходов ты получишь молибден в промышленных количествах, селен, уран, серебро, кобальт, никель, цинк… еще, конечно, железа много – но как его убрать, ты сама лучше всех знаешь.

– Я поняла. А химию процессов ты мне расскажешь?

– Саш, я тебе кто? Академик или все же студентка? Я знаю, что мне нужен металл, и знаю, что он в этой куче земли есть. А как его из этой кучи вытащить, знаешь ты. И вытащишь…

Иван Алексеевич Каблуков, после того как Саша ему рассказала о новой поставленной Верой перед ней задаче, поинтересовался:

– Вера Андреевна, а зачем вам этот металл? Мне Александра Васильевна сказала, какие средства вы предполагаете на его добычу направить…

– Иван Алексеевич, вы же знаете, что у немцев с экономикой. То есть нет у них никакой экономики, они и выживают-то с трудом. Но металл этот добыли, он у них получился чуть не по цене золота – а немцы – народ прижимистый, просто так деньги на ветер выбрасывать не хотят. Значит они знают, зачем он им нужен.

– И вы знаете?

– Я пока лишь догадываюсь… То есть я прочитала, что они про этот металл изучить успели, и есть у меня смутные подозрения…

– Тогда достаточно: ваши смутные подозрения как-то быстро превращаются в грандиозные открытия, – усмехнулся профессор. – Но если вы что-то интересное откроете, то не сочтите за труд и мне рассказать… если все же НТК мне допуск даст. Интересно же, зачем он немцам так потребовался.

– Если мои подозрения оправдаются… если после этого Куйбышев Саше не вручит орден, то я его в лицо и публично назову жмотом и крохобором. И даже в него плюну!

– Ну плеваться-то не обязательно… хотя, думаю, я бы вас в этом и поддержал. Если бы не Лаврентий Павлович, то у нас половину бы исследований пришлось отменить, если не больше… Но у меня теперь к вам вопрос как к комсомольскому вождю… к университетскому комсомольскому вождю: как по вашему, а мне можно доверить часть этой работы? Я бы Александре Васильевне с удовольствием бы помог… даже безвозмездно бы помог.

– Ничего не выйдет, – хмыкнула Вера, – никакой безвозмездной помощи нам не надо. Я вас, раз уж вам так интересно, просто включу в группу разработчиков проекта, со стандартной оплатой. Как говорил наш общий вождь, каждый труд должен быть оплачен в соответствии с нанесенной этим трудом пользой для общества. А какую вы пользу нанести можете, я прекрасно знаю.

– Даже так? Спасибо. А тогда еще один вопрос: а вы не хотели бы включить в какую-нибудь проектную группу Владимира Николаевича Ипатьева? Он весьма интересовался некоторыми вашими работами. Он, конечно, не молод…

–Я и сама, как известно, старуха, для меня возраст – это какие-то циферки в анкете. И очень хорошо, что вы о нем вспомнили: завтра же… нет, уже сегодня у Лаврентия Павловича уговорю включить его в состав экспертной комиссии НТК. Есть такие вещи, которые откладывать категорически нельзя. А эта в таком списке вообще стоит на первом месте…

Глава 24

В школе Вера Андреевка очень любила задавать ученикам вопрос, который ей попался в какой-то брошюре для подготовки к химическим олимпиадам: «какой удобрение можно произвести из воздуха и воды». Вопрос вообще-то был простейший, и Вера Андреевна радовалась тому, что почти все ее ученики на него отвечали почти даже не задумываясь. Но за все десять с лишним лет ее работы учителем лишь однажды одна девочка задала пару «уточняющих вопросов»: можно ли использовать катализаторы (вопрос понятный и действительно важный) и «а сколько у нас есть энергии» – а вот это было на самом деле самым важным. У девочки мать работала начальником заводской химлаборатории и, вероятно, кое-что сумела дочери объяснить про химию. А химия – это в первую очередь энергия, что же до «большой химии», то это просто прорва энергии, без нее химия вообще существовать не может.

А электростанция, которая эту энергию дает – вовсе не турбина с генератором. То есть без турбины с генератором электростанцию, конечно, тоже не выстроить – но на электростанции собственно эта часть составляет лишь небольшую долю всего сооружения. А все остальное – то есть здания, котлы, трубы разные, распределительная система – как раз и составляет большую часть этого не самого простого сооружения. И по размерам, что естественно, и по цене: мало кто задумывался в нынешнем советском правительстве о том, что в реальной жизни эта «большая часть» составляет более восьмидесяти процентов от общей стоимости ТЭС.

Но все же были люди, которые не просто «задумывались», а точно знали во что обходится строительство даже самой небольшой станции – и эти люди знаниями своими поделились с Лаврентием Павловичем. Ну, после того, как шведы сообщили, что «скоро все оборудование будет отправлено в СССР» и перед ним встал вопрос «а куда это оборудование-то ставить» и как, наконец, начать «извлекать из него пользу». При том, что больших денег правительство НТК не выделяло…

Правительство на самом деле вообще ведомству Лаврентия Павловича денег не давало ни копейки, те – довольно немногие – средства, на которые Комитет вообще хоть как-то существовал, ему выделял лично товарищ Сталин из партийной казны. А партийная казна – это отнюдь не бездонная бочка, да еще оттуда деньги и на собственные нужды партии щедро тратились. Так что у Берии оставался, по сути, единственный источник финансов: доходы от предприятий НТК. Все же Иосиф Виссарионович смог пробить постановление правительства о том, что НТК вправе самостоятельно вести международную торговлю и импорт товаров, закупаемых Комитетом за рубежом, никакими таможенными пошлинами не обкладывается. Да и вообще таможня даже права не имела проверять поступающие в страну пор линии НТК грузы. И те грузы, которые НТК экспортировал – тоже.

А эти потоки нарастали довольно быстро. Карл Густаффсон как-то очень быстро сообразил, откуда деньги в его карман текут – и теперь его семейный бюджет пополняли не только женские прокладки, но и автомобильные шины. Но вот каких трудов стоило товарищу Берии наладить относительно массовый выпуск новых автошин в Рязани, знал лишь он сам. А вообще новый завод в Рязани именовался вовсе даже не «шинным», а «колесным»: шины там «тоже делались», но во внешний мир большая их часть отправлялась вместе с колесами. И в Швецию – тоже с колесами, которые на закупленных в Швеции станках «ковались» из закупленного в Швеции листового металла. Вера смогла Лаврентию Павловичу очень доходчиво объяснить, что советский мужик, обрабатывающий буржуинский металл для продажи готовой продукции в Буржуинию даже не принося особой прибыли заводу привносит в государство дополнительные буржуинские деньги. Так что сами колеса шведам отправлялись практически «по себестоимости» (все же с минимальной прибылью, но это было и не особенно важно), а вот надетые на эти колеса шины выручку завали уже более чем заметную.

Даже с учетом того, что и проволоку для корда закупали у шведов, каждая восемнадцатидюймовая шинка приносила чистой прибыли около ста крон (или в пересчете на американские деньги двадцать пять долларов), причем считая вместе со всеми транспортными расходами. А в месяц завод отправлял в Стокгольм таких автомобильных шин около десяти тысяч. Отправлял бы и больше, но пока больше делать не получалось. А в долларах Вера считать прибыль решила просто потому, что у шведов почти весь автопарк был американским, колеса производились под наиболее популярные там модели Фордов и Бьюиков – и у девушки сложилось впечатление, что минимум половины поставок уходила (частным порядком, конечно) за океан. Вместе с колесами, конечно: колеса для того и делались чтобы непривычно широкие для нынешних времен шины народ все же покупал. И народ – покупал: Карл давал гарантию на шину в двадцать пять тысяч километров, а его рабочие, менявшие колеса шведским автомобилистам, шепотом новым колесовладельцам сообщали, что «на самом деле пробег может быть и вдвое большим»…

Ну а в качестве «отходов производства» завод выдавал тонн по десять неплохой шведской стали (в обрезках, но рядом уже строился завод по переплавке этих обрезков в электропечах) и по паре тонн «сэкономленного» при цинковании проволоки шведского цинка. На самом-то деле Карл цинк вроде у финнов покупал, но ни Лаврентия Павловича, ни Веру такие детали не интересовали. Что же до товарища Сталина, то он был более чем доволен тем фактом, что завод в Рязани уже полностью обеспечивал шинами отечественный автопром…

Еще шинами начала потихоньку барыжить «Хускварна». Они, конечно, мотоциклы делали, а производством резиновых изделий заниматься и не собирались, но после того как на прошедших гонках Новемберкосан все призовые места заняли гонщики на ее мотоциклах, интерес к используемым шинам проявился по всей Европе – и руководства мотоциклетного отделения компании просто «не смогло отказать» конкурентам из Цундапп и БМВ. Там, конечно, объем продаж был мизерный, но Лаврентий Павлович считал, что даже выручка от десятка тысяч «гоночных» мотошин лишней не будет. И откровенно не понимал, почему Вера настояла на включении в контракт с Хускварной пункта о том, что мотоциклетные шины ни при каких условиях не будут продаваться американцам…

Не понимал, пока Вера не выдала ему свое объяснение:

– У американцев своя шинная промышленность, там крупнейшие корпорации шины делают. И если они увидят конкурента, то нашу шинку разберут и сделают сами такую же.

– Думаешь, что они не смогут купить пару шин у шведов? Ты же сама говорила, что половину шин в Швеции как раз американцы и покупают.

– Я думаю… то есть я просто уверена: мелкие частные покупки эти корпорации вообще не волнуют. Там считают, что отдельные граждане с жиру бесятся потому что колеса у нас забавные. А рынок шин к мотоциклам невелик, мы в состоянии его весь занять – и если буржуи увидят, что на каком-то рынке европейцы из теснят, то шинами к мотоциклам уже присмотрятся. Разберут, все проанализируют – и сделают шины не хуже. Ну, почти не хуже, а потом нас же со шведского рынка и попрут. Так что лучше их пока не дразнить… кстати, поэтому и любые предложения от французов тоже необходимо с порога отвергать. Лучше иметь по четверти миллиона долларов в месяц постоянного дохода, чем разом получить миллион – и рынок потерять насовсем. А как насчет немцев? У них же тоже химическая промышленность…

– У немцев сейчас в экономике глубочайшая… экономическая депрессия, они еще лет пять наладить собственное производство качественных шин не смогут. Так что немцам шинки продавать безопасно… пока безопасно.

– Возможно, ты и права…

– Я точно права, так что пока Рязань дает нам валюту, надо на эту валюту и сам рязанский завод развить раз так в десять, и вообще все, что вообще к химии относится.

– А зачем? Рязань сейчас все автомобили в стране шинами уже обеспечивает…

– Есть мнение, причем не мое, а товарищей Сталина и Кржижановского, что скоро у нас автомобильных заводов будет много больше.

– Ты знаешь, и у меня тоже такое мнение… просто я раньше как-то о таких мелочах не задумывался.

– Поэтому задумываться приходится мне. Кстати, вы уже слышали что Марта Густаффсон открыла филиал своей компании в Париже, нет? Думаю, что к лету прокладки нам будут давать уже не пару миллионов крон, а не меньше десяти.

– А мы справимся с поставками твоего волшебного порошка-то?

– Лена Нарышкина справится. Мы же сейчас Марте вообще очень немного его поставляем, Лена же его собирается сотнями тысяч тонн в год производить.

– Весь мир прокладками завалить хочешь?

– И это будет нелишним, но – нет. В прошлом году люди с биофака провели небольшой эксперимент по использованию полиакрилата на грядках, сейчас они уже собираются пару сотен гектаров им засыпать. А уже в следующем году захотят засыпать им пару миллионов гектаров!

– С чего бы это?

– Ладно, мне сейчас делать нечего, вам, похоже, тоже… так что займу у вас пять минут объяснениями. Коэффициент инспирации у пшеницы составляет пятьсот.

– А можно без твоих химических слов?

– Это слово не химическое, и означает, сколько воды должно испарить растение на получение единицы урожая. Так вот, чтобы выросла тонна зерна, нужно чтобы растения на поле испарили пятьсот тонн воды.

– Понял.

– Отлично, едем дальше. Возьмем у примеру степь, приволжскую например. Южную, где зимой снег выпадает не особо сильно. Допустим, выпало там всего десять сантиметров снега за зиму.

– Немного…

– В пересчете на воду это четыре сантиметра. А, значит, на одном квадратном метре воды после того, как снег растает, получится сорок литров.

– Ну… допустим.

– Но этот метр впитать может только двадцать пять литров, а на тяжелых грунтах вообще литров пятнадцать – а остальное стекает и мы имеем наводнения.

– Спорить не буду, я такими цифрами не интересовался.

– А я интересовалась. В общем, на хороших почвах после таяния снега – сколько бы его не было – в земле остается по двадцать пять литров воды на метр. Или двести пятьдесят тонн на гектар – что в пересчете означает, что этой воды растениям хватит на выращивание пяти центнеров зерна. Конечно, летом еще дожди идут, но…

– Погоди, но ведь урожаи обычно выше…

– Я же сказала: идут дожди. Но тут важно вот еще что: когда земля полностью залита, семена в ней плохо прорастают, им воздуха не хватает. И поэтому чуть ли не треть воды испаряется до того, как эту воду растения тянуть начинают. Результат двойной: всходы появляются позже, а вода тратится напрасно. Теперь рассмотрим, что будет если на этот квадратный метр насыпать грамм двести полиакрилата. Берем только первый год, потом результат не такой хороший будет, но лет на пять все же эффект довольно сильный сохранится. Пункт первый: полиакрилат впитает от сорока до ста литров воды, в первый год как раз ближе к сотне. Поэтому вода не стечет…

– Как к сотне, ты же сказала, что воды всего сорок литров на метр…

– Не везде снег так тонко ложится, в средний год даже на Ставрополье его сантиметров сорок-пятьдесят выпадает. Так что этот квадратный метр впитает уже литров шестьдесят, а то и больше, воды. Возьмем по минимуму шестьдесят, пусть пять испарится. Набухшие зерна полиакрилата еще и разопрут землю вокруг себя, она порыхлее станет, воздух в нее легче проникнет – и семена взойдут быстрее и дружнее. То есть успеют больше еще не испарившейся воды употребить, но это уже мелочи. А не мелочь в том заключается, что вода уже весной удержит шестьсот тонн воды на гектар. Причем выцедить воду из полиакрилата смогут только корни растений. Но и это еще не все: поля дожди, пусть даже ливни, не затопят, воды пшенице той же будет достаточно даже в засуху. А еще… растения-то воду испаряют, а вот полиакрилат ее и из воздуха прекрасно впитывает. И почти треть воды будет использована повторно – то есть если на поле высыпать по две тонны на гектар волшебного порошка, до он обеспечит лет на пять урожаи центнеров по восемнадцать. А если учесть, что в массовом производстве он не сильно дороже той же пшеницы…

– Насколько не сильно?

– Ну… пока раз в пять дороже. Но я же говорю о массовом производстве!

– Понятно…

– Да ничего вам не понятно!

– Старуха, я арифметику в школе неплохо выучил, у тебя сейчас получается, что рубль, вложенный в полиакрилат, за пять лет даст стране пятьдесят копеек – и это всё. Или у тебя арифметика другая была?

– Говорю же, вы не поняли о чем я говорю. Такой урожай гектар даст в засуху, гарантированно даст. А еще этот полиакрилат впитывает не просто воду, а растворы. И точно так же удерживает в себе легкорастворимые удобрения вроде хлористого калия или селитры. Поля можно втрое реже удобрять: дождями эти ценные вещества с полей не вымоются. А если поля удобрять, то урожай и в двадцать два центнера чудом не покажется в средний год. Но все же здесь главное, что поля и в засуху зерно давать будут. А засухи – посмотрите статистику – накрывают нашу страну раз в десять-одиннадцать лет. Когда предыдущая была? Конечно, тут одного полиакрилата мало, но если поговорить с университетскими биологами или лучше с агрономами из сельхозакадемии… А давайте в НТК учредим специальный совхоз!

– НТК занимается развитием науки…

– Вот в рамках развития этой самой науки, как полигон для проверки достижений отечественной химии и инженерии, и учредим.

– И на какие шиши? Мы последние копейки на постройку электростанций в Бобриках…

– У Куйбышева деньги просить бесполезно… ладно, постараюсь буржуям еще чего-нибудь дорогого впарить. Хотя, мне кажется, что имея три с половиной миллиона долларов ежемесячного дохода найти немного на совхоз… а это я еще рубли не считала.

– И правильно делала, что не считала. Все рубли уходят на строительство заводов. Те же ребята из МВТУ – с твоей, между прочим, подачи – в Нерехте себе завод строят. И в Ростове Великом – тоже, а строителям приходится рублями платить. Ладно, станки там шведские будут, а цеха-то русские мужики из русских кирпичей ставят! Кстати, быстро ставят, а вот откуда взять для этих заводов электростанции…

– Купить. Продать буржуинам злобным что-то, и на выручку электростанции и купить.

– Интересно, что ты еще буржуям продать хочешь? Может там не всю выручку на генераторы потратить получится?

– А зачем вам еще-то деньги?

– А затем. Валериан Владимирович на последнем совещании высказался в том плане, что если нам так этот хромовый рудник нужен, то пусть мы его для себя и строим. У него-то денег, как и всегда, на это нет…

– Хромовый рудник? Мне эта идея нравится. Я, конечно, вообще не представляю, во что он может обойтись… но вы мне хотя бы примерно скажите, а уж я придумаю как у буржуев денежки отобрать… законными методами.

– Мне бы сначала придумать, как с Голощёкиным вопрос по руднику решить.

– Могу намекнуть: раз уж с Львом Давидовичем нам не повезло, то можно и на Шае Ициковиче продукт испытать.

– На каком таком Шае?

– Если вы про так называемого Филиппа Исаевича, то он как раз Шая Ицикович и есть. Между прочим, этот педераст – троцкист отъявленный, как и весь его крайком впрочем. Думаете, Троцкого в Алма-Ату он просто так предложил ссылать? Они там, мрази последние, хотели устроить отдельное государство вместо автономной республики… а что не успели, то им просто не повезло.

– Так… ты откуда знаешь про отдельное государство?

– Ну, уши-то у меня к голове приделаны не только чтобы было за что очки цеплять.

– А доказательства у тебя есть?

– Не царское это дело – доказательства искать. Есть специальные люди… жалко только, что в РГПУ половина таких же подонков сидит.

– Ты язычок-то пропридержи… а препарат тебе долго делать если что?

– Небольшой запас есть, я его еще для Давидовича сделала…

– Ты же говорила, что он очень быстро… разлагается.

– При контакте с живой природой разлагается, а если правильно его хранить… в общем, на Казакский крайком у меня запаса хватит.

– Понятно… ты его пока попридержи, а я… намекнешь, где доказательства искать?

– Не сегодня. Мне дней несколько потребуется чтобы намеки сформулировать… в понедельник принесу. А вы – если решите, что намеки мои уж вовсе скабрезные и приличным людям негодные… в общем, я вам говорила: нужен неплохой врач…

Со Львом Давидовичем в Алма-Ате прошлым летом произошла мелкая неприятность: его просто на улице какой-то нехороший человек взял да и пристрелил. Когда Вера, вернувшись из Швеции, поинтересовалась, что же там за оказия случилась, Лаврентий Павлович ей рассказал, правда без лишних подробностей:

– Да нашелся у него кровник, царский офицер, жену которого Троцкий расстрелять приказал в числе заложников.

– Его поймали? Или на месте пристрелили?

– Ушел, мерзавец, в Восточный Туркестан ушел. Там же казахов с лошадьми много бродит – а он малахай накинул – и ищи его в толпе прочих. Лично я думаю, что он к покушению очень тщательно готовился – а милиция-то да армия таких ловить вообще не обучена.

– А откуда же известно, что это офицер был?

– Так он на труп даже записку положил, в которой расписал кто он и за что стрелял. А ОГПУ там совсем мышей не ловит: он же в городе почти месяц прожил пока готовился… товарищ Менжинский меры, конечно, принял – но после драки-то чего кулаками махать?

Вера, конечно же, тут же поверила, что не очень молодой военный врач из-под Иркутска самостоятельно все это провернул – но тихо порадовалась тому, что ее знания в очень специальном разделе химии не потребовались. Но за прошедшие несколько месяцев у нее в голове родились уже другие мысли – в про Голощёкина она знала довольно много. Еще больше она знала про Лаврентия Павловича – но пока товарищ Берия был всего лишь председателем не самого важного комитета при правительстве, и возможности его были крайне невелики: даже то, что ему удалось «изъять» из-под ведения ОГПУ причисленных к комитету ученых, было на грани чуда. Но в свое время Лаврентий Павлович уже показал, что подобные чудеса он творить способен, и пока что мнения о нем Веры Андреевны не посрамил.

Вера Андреевна тоже не посрамила доверия Лаврентия Павловича: в мае, через неделю после того, как Саша ей выдала первые граммы рения, извлеченного из рязанской руды, она продемонстрировала товарищу Берии работу новенькой «перегонной установки»:

– Вот такая забавная у нас получилась колонка, и в ней из обычного мазута получается бензин высшего качества. Если в нее не мазут, а просто нефть бакинскую или грозненскую залить, то бензина получится почти шестьдесят процентов от веса этой самой нефти.

– Очень, очень неплохо. Вот только ты говоришь, что этот бензин в автомобили лить все же не стоит – это как?

– Это так: с этим бензином клапана у автомотора прогорят за пару дней – если не за пару часов.

– И на хрена тогда? – сердито поинтересовался Лаврентий Павлович, разглядывая «колонку», которая вместе со всеми «дополнительными агрегатами» вряд ли на обычное футбольной поле поместилась бы и на постройку которой ушли просто огромные деньги.

– Это не просто перегонная колонна, а установка для каталитического гидрокрекинга нефти. Которая – несмотря на то, что установка эта опытная, практически лабораторная – в сутки может произвести целый эшелон бензина. Ну не эшелон, но тонн сто точно может.

– Я уже понял, но если этот бензин нельзя лить в автомобили…

– В устаревшие автомобили. Ребята из МВТУ слегка так доработали мотор от моей Хускварны… то есть я им на мотор только посмотреть дала, они новый сделали почти такой же, но как раз под этот бензин. Вот он, на стенде тут стоит. Так вот, этот мотор имеет мощность уже в двадцать две силы, а в Нерехте завод будет таких моторов делать по двадцать штук в день… пока по двадцать штук.

– И куда эти моторы пихать прикажешь?

– Никуда приказывать не стану, они сами придумали куда его запихнуть. Завод-то не моторостроительный, они с этим мотором будут маленькие такие трактора делать. Тоже по двадцать в сутки… пока по двадцать, а в Рязани для этих тракторов уже шины делать начали. Еще они мотор от моего Хадсона так же доработали, он теперь развивает мощность почти в сто шестьдесят сил.

– Это для дергалки пней, как я слышал?

– Это для чего угодно. Студент-то – народ по природе шустрый, на выдумки богат. Они уже и автомобили придумали: под этот маленький – грузовичок уже сделали на тонну груза, сейчас думают, где автозавод под него строить. А под большой – я им заказала американский грузовик «Мак» на посмотреть, думаю, что к зиме и грузовик сконструируют, который тонн пять перевозить сможет. И автобус на полсотни пассажиров сделают – но для всей этой техники нужен будет именно такой бензин. Я думаю, что уж лучше бензин из мазута гнать чем этот мазут просто в топках сжигать. Затраты на перегонку невелики… да, я просто на всякий случай говорю: здесь вы режим нормальный организовать все же смогли, а если всерьез нефтеперерабатывающий завод строить… думаю, что за крошку катализатора, который я придумала, буржуи миллионы посулить не постесняются.

– Они будут готовы заплатить миллионы?

– Нет конечно, они того, кто им тайну раскроет, просто тихонько прикопают где-нибудь в тихом месте. Но сами же знаете: народ падок на громкие посулы…

– Знаю. А вот что еще я от тебя пока не узнал, не знаю. Рассказывай, что ты еще придумала? И вопрос еще такой: а твоя эта установка нормальный-то бензин выпускать может?

Насчет бензина… если хотите, то этим можно разбавлять самый паршивый прямогонный, он сразу станет лучше: октановое число с пятидесяти до семидесяти двух поднять будет совсем просто. Просто, хотя и глупо…

– Ты не увиливай, что нового-то придумала?

– За кого вы меня держите? Ничего я еще не придумала… разве что… а вы не хотите в ТНК свой автозавод быстренько выстроить?

– Грузовички эти маленькие делать?

– Это тоже лишним не будет. Но я слышала, что мы с Фордом контракт заключили на постройку автозавода?

– Трудно было это не услышать, – усмехнулся Лаврентий Павлович, – об этом во всех газетах…

– А вот о том, что Хадсон предложил для СССР завод выстроить дешевле и быстрее раз в пять, вы слышали?

– Ничего подобного…

– Так, я вам открою великую тайну… завтра утром дам вам перечень тех товарищей, которые нам совсем не товарищи и которые о предложении Хадсона в Москву просто не сообщили. А Форда контракт на тридцать три миллиона долларов, а обойдется он еще дороже потому что все дорожает. И завод он будет для нас лишь делать – а Хадсон предлагает за двадцать миллионов с копейками просто два готовых завода купить. Если мы не станем сопли по столу размазывать, то уже через год у нас будет нормальный автозавод.

– А где мы возьмем двадцать миллионов?

– Изыщу. Как только вы мне скажете, что завод в НТЕ строить готовы, то сразу же и изыщу. Так вам список гадов-то нести?

Первого июня, когда народ радостно шел в последний день перед выходными на работу, Лаврентий Павлович сидел в кабинете товарища Сталина с очень грустной (или очень сердитой) физиономией:

– Ну что, Лаврентий Павлович, подтвердились данные этой вашей Старухи?

– Да. Фирма «Хадсон» подтвердила, что готова продать за двадцать один миллион с учетом погрузки и транспортировки два завода: один моторный и один автомобильный. Вот по персонам пока ясности нет…

– С персонами мы разберемся… вы разберетесь. Тихо и спокойно разберетесь…

– Безусловно, Вера меня предупредила, что если шум поднимать, то получим обвинения в антисемитизме, хотя там и не евреев хватает. Но понять, откуда она эти списки взяла…

– А что по тому вопросу, который я вам весной задавал? Выяснили что-нибудь?

– Выяснил кое-что. Выяснил гораздо больше, чем ожидал, но все же сильно больше чем хотел.

– Что-то вы загадками заговорили.

– А теперь расскажу и разгадку, хотя вам она не понравится. А уж как она не понравилась мне…

– Ну так я слушаю.

– Наша, как вы выразились, Вера Андреевна не имеет ни малейшего отношения к Варваре Синицкой, по документам которой она была зачислена в университет.

– В принципе ожидаемо. А к кому она тогда отношение имеет, вы выяснили?

– Выяснил… наверное. Хотя пока и сам поверить в то, что удалось выяснить, я не могу. Просто не в состоянии поверить.

– Это почему так?

– Потому что нашей Вере Андреевне сейчас, оказывается, всего лишь пятнадцать лет. А это значит, что в университет она поступила когда ей было двенадцать…

Content

Старуха

Старуха

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24