Старуха 2

Старуха 2

— Ты сам-то веришь в то, что говоришь? — Сталин перешел на грузинский.

— Я же сказал: сам поверить не могу. Но факты…

— Тогда и меня с этими фактами познакомь.

— Я и собирался. В общем, когда меня в Москву перевели, я поначалу подумал, что кому-то очень хотелось меня из Тбилиси убрать. Но потом мнение переменил: в университете — благодаря этой девочке — действительно многое поменялось, ну и мне удалось тоже многое поменять — и опять благодаря ее, скажем, советам. Я на нее сразу внимание обратил, ведь это по ее совету меня на эту работу поставили. И заметил, что пашет она как паровой каток, что в учебе и науке, что в работе комсомольской. Особенно в комсомольский работе: подход у нее был, откровенно говоря, весьма странный — но результат-то вышел замечательный! В общем, мы быстро сработались… и она мне еще очень много полезных советов дала. Но все же оставалась в ней какая-то непонятность…

— И долго молчать будешь?

— Думаю, как объяснить. Выглядела она как школьница, но студенты к ней относились с уважением, да и большинство преподавателей тоже. И вроде бы все было понятно… разве что к студентам она обращалась как к детям несмышленым… за что ее Старухой и прозвали. А с преподавателями — причем со всеми — она обращалась как с равными. Но меня чуть позже другое зацепило: у нее были неважные оценки по математике и физике, а как программу поменяли на… на дореволюционную практически, она сразу же отличницей стала. Я с людьми поговорил… Оказывается, большинство профессоров были убеждены, что девочка закончила гимназию, а профессор Зелинский даже прямо указал какую: в Харбине. И вот это было уже непонятно: какой Харбин? Сотрудники КВЖД, если с детьми были, их в советской школе при консульстве обучали. Я послал запрос в Хабаровск — и все стало еще более непонятно.

— Вот мне ты сразу все очень понятно сказал.

— В общем, девушка Варвара Синицкая там была хорошо известна, то есть и в горкоме, и в ОГПУ. Вот только образование у этой Варвары было всего семь классов, да и то не законченных по большому счету. Хотя комсомолкой она была очень активной: в комсомол вступила в четырнадцать… когда сиротой осталась, одновременно училась в школе и в ней же пионервожатой работала. Возраст ей учиться не мешал: уж больно, как там написано, мелкой она была.

— И за хорошую работу ее послали в Москву, так?

— Нет. Пионервожатой она была неплохой… в общем, да, поехала она в Москву, а приехала сюда уже не она. Но я тогда еще не понял, кто именно приехал.

— Они тебе фотографии прислали?

— Нет. Эту комсомолку местные бандиты невзлюбили… в общем поймали ее, затащили в свою берлогу и несколько дней там насиловали. А потом она их всех поубивала…

— Интересно как? Ты же говоришь, что была она очень мелкой.

— Городская банда, пьянь или даже кокаинисты… она у кого-то гранату сперла, а когда бандиты в одной комнате собрались, она туда гранату и закинула. А потом вошла, подняла с пола пистолет и всем им отстрелила… в общем, все, когда она милицию привела, были уже мертвыми. А банда эта в городе много дел наделать успела — в общем, ей пистолет этот в награду вручили. Но в городе слишком много людей знали… о ее беде, вот в горкоме и решили девку не позорить, послали в Москву учиться — но к нам сюда приехала не она. Точно не она: наша Вера Андреевна — девственница.

— Сам проверял? — не удержался от сарказма Сталин.

— По совету Веры Андреевны для абитуриентов — ну и для студентов тоже — была в обязательном порядке создана медкомиссия — чтобы тех, кого учить не стоит, без лишнего шума и скандалов убирать. Старуха тоже медкомиссию прошла… да не в этом дело. В общем, стало понятно, что ничего не понятно — и я решил копнуть поглубже. В общем, по фотографии в Хабаровске ее никто не опознал. Зато опознал ее единственный выживший в катастрофе попутчик, командир особого батальона охраны границы Сергеев. Опознал как девочку, которую на поезд подсадили в Свободном — и эту девочку он запомнил только потому, что ее в этот вагон со скандалом одна комсомолка подселила: у девочки-то билет был в общий вагон. Не то чтобы со скандалом, но уж очень она боялась одна в вагоне с одними мужиками ехать. А девочку ту звали — но он тут не уверен — вроде Натальей.

— И кто эта девочка?

— Тут уже все интереснее получается. Эта девочка — а чтобы узнать, кто она, нам почти полгода потребовалось — была приемной дочерью начальника заставы Талдыкина, погибшего в июле в перестрелке с белобандитами. Он еще незадолго до этого овдовел, а женился, судя по некоторым данным, году так в двадцать четвертом. Точно пока выяснить не удалось, но выяснили, что женился он на вдове с ребенком, некой Дарье Авдеевой. Про эту Дарью тоже кое-что выяснить удалось — и странностей от этого выяснения лишь добавилось.

— Что странного-то? Что красный командир на вдове женился?

— Нет. Эта Дарья родом из Албазино, там и замуж вышла в первый раз. Овдовела в пятнадцатом: муж ее, казак, на войне с германцем погиб. Тогда же из Албазино и уехала — а вот куда, никто не знает. Уехала с дочерью — а вот куда никому не известно. И где жила девять лет до свадьбы с Талдыкиным, тоже неизвестно. Но на заставе девочку кое-кто еще помнил, по фотографии ее опознали сразу шестеро: наша-то Вера Андреевна при поступлении у университет сфотографировалась… мы потом фотографа нашли, он негатив достал и нам отпечатков наделал.

— Он что, все негативы хранит?

— Нет, но Вера… наша Вера Андреевна с ним… в общем, ему помогала за небольшую оплату очень существенно, вот он ее фото и сохранил. Говорит, хотел ей на окончание университета портрет подарить… Но и это неважно.

— А что важно?

— Я тут с некоторыми специалистами поговорил… с врачами, хорошими. В общем, наша Вера Андреевна на имя Наталья не реагирует. Вообще не реагирует.

— Но по фотографии ее опознали?

— И не только по фотографии, мы троих бойцов с той заставы а Москву свозили, все трое без сомнений говорят, что это она. Наталья то есть. Но она это имя с собой ну никак не соотносит, и, врачи говорят, что это не результат какого-то специального обучения. И получается, что этой девочке сейчас пятнадцать,тогда было двенадцать… кстати, возраст и врачи готовы подтвердить… примерный. Но еще получается, что наша Вера Андреевна — и не Варвара Синицкая, и не Наталья Авдеева-Талдыкина. Она вообще неизвестно кто и взялась неизвестно откуда. Зато известно, что она прекрасно разбирается в химии, очень неплохо в математике и физике, про геологию исключительно много знает… а еще свободно говорит на французском, испанском и итальянском, неплохо говорит на немецком, шведском и английском… но это не гимназия: латынь и греческий она не знает совсем. Правда шведский она вроде в Швеции и выучила, мне докладывали, что она специально какую-то шведку, русским владеющую, учителем к себе наняла. Но выучить язык буквально за две недели… слышал я, что встречаются люди с талантом к языкам, но лично таких не встречал.

— Ну вот и встретил. А вообще… интересная история. И что будем делать?

— Что делать? А ничего делать не будем. По крайней мере пока она деньги на заводы от Хадсона не изыщет. Девочка-то хитрая: любые поступления из Швеции проходят через неё. Лично через неё.

— А она… с деньгами-то она не убежит?

— Захотела бы — так давно бы убежала. Еще раз повторю: все деньги, которые она получает в Швеции, по шведским законам — ее личные. Независимо от того, в СССР она живет или где-то еще. Но она буквально каждую копейку из этих денег тратит на нужды НТК. И да, она точно не шпионка, у нее просто бзик в голове какой-то, она наоборот все засекретить старается. И мне немало советов дала… полезных по поводу того, как от шпионов уберечься.

— Да уж, картину ты мне нарисовал удивительную… но в целом понятно: наша Вера Андреевна — Сталин голосом выделил слово «наша» — гениальный ребенок неизвестного происхождения. Думаю, от нее мы точно про происхождение не узнаем, да и стараться узнать тоже не стоит. Пользы стране от нее…

— Много пользы.

— Вот и будем этой пользой пользоваться, — Сталин перешел на русский. — И будем об этой девочке сильно, но незаметно заботиться. Да, раз уж разговор о пользе зашел… товарищ Кржижановский выделил НТК из особого резервного фонда сорок миллионов рублей на постройку заводов тракторного, автомобильного, где эти мелкие грузовички делаться будут, и завода электрических машин. Откуда он про них узнал, не спрашивай.

— Зачем? Я уже догадался откуда.

— Вот и хорошо. Но… если что-то новенькое эта… девочка придумает, ты мне сообщай. Сразу сообщай, договорились?

Глава 1

Джо Хадсон был простым торговцем дешевой готовой одеждой. Но, вероятно, не очень-то и простым: денег он на продаже удобного и недорогого тряпья заработал столько, что спустя некоторое время у него появились контролирующие доли в четырех весьма крупных банках, а число прочих немаленьких компаний, принадлежащих лично ему, превысило дюжину. Например, компания, снабжающая газом весь Детройт…

Понятно, что причиной такого преуспевания было то, что Джозеф был очень грамотным управляющим. И еще более грамотным «менеджером по подбору персонала» и великолепным рекламщиком. А еще он был очень честным бизнесменом: когда Третий национальный банк Детройта, в капитале которого старина Джо держал контрольный пакет, рухнул в результате биржевой паники, он всем вкладчикам банка из личных средств вернул утраченные деньги до цента. Обошлось ему эта «благотворительная акция» почти в триста тысяч очень полновесных тогда еще долларов (по нынешнему курсу — больше сорока миллионов), но в результате имя «Хадсон» стала символом надежности, честности в бизнесе и высочайшего качества предоставляемых услуг и товаров. Поэтому вкладчики разорившегося банка все полученные денежки принесли на сохранение в другой — и тоже принадлежащий Хадсону — банк, да и не только они…

Ну а сам Джо финансово от этого пострадал не очень-то и сильно (а злые языки говорили, что на этой благотворительности он заработал уже больше миллиона тех же полновесных), считать, хватит ли ему получки до следующей зарплаты ему уж точно не приходилось, а так как жил он один и на семью не тратился, то денежки вкладывал больше для удовольствия нежели для прибыли (хотя получение прибыли — тоже вид удовольствия). И радость от того, что твое имя становится стандартом качества — тоже. Но, скажем, тех же магазинов, на вывесках которых красовалась его фамилия, было что-то не слишком много — а душа просила, чтобы фамилия эта сверкала везде.

Именно душа: Джо профинансировал новую автомобильную компанию с единственным условием — чтобы продукция носила его имя. То есть условий было два, и даже три — но важными были только первые два. И второе условие было тоже интересным: новая фирма должна была производить автомобили как минимум лучше, чем у любого конкурента, а еще желательно столь же недорогие, удобные и практичные как готовая одежда в его магазинах. А для выполнения первых двух условий Джо еще своих (выдрессированных на продаже одежды) руководителей в новую компанию направил.

Финансовые же результаты работы новой компании Джо уже особо не интересовали (совсем не интересовали): возраст у него был уже «гораздо выше среднего», а в саване карманов нет. А вот качество того, что будет носить его имя, его волновало очень сильно — и ненужных на том свете денег Джо конструкторам новой компании не жалел. И хотя сам он ожидаемого результата не дождался (помер он в двенадцатом году), компания заветы его реализовала так, что Джозефу и на том свете стыдно не было. Потому что автомобили «Хадсон» были не просто «лучшими в своем классе», они были лучшими из всех серийно выпускаемых автомобилей. А уж если откровенно говорить, то большую часть из того, что сейчас люди считают в автомобилях данностью, конструктора «Хадсона» и придумали. Например, левый руль на автомобилях впервые появился именно на «Хадсонах», на них же появились тормоза с усилителем, раздельные тормоза для передних и задних колес с двойным приводом и многое другое: инженеры свято выполняли заповеди старины Джо о необходимости давать потребителю самое «лучшее за минимальные деньги». И менеджеры фирмы, натасканные самим Джозефом Хадсоном, за этим внимательно следили. А еще они следили за тем, чтобы заводы приносили прибыль — и когда на горизонте замаячил тот самый пушной зверь, эти менеджеры решили, что активы, которые в обозримом будущем будут генерировать лишь убытки, было бы неплохо продать. Тем более, что имелся вполне состоятельный покупатель, которому они тут же сделали предложение, от которого — по их мнению — было просто невозможно отказаться.

То есть они так думали, но ошиблись: будучи сами бизнесменами действительно честными (насколько вообще бизнесмен может вообще считаться честным), они не учли человеческой алчности. А вот Генри Форд — учел, и контракт на «строительство автозавода в Горьком» ушел к нему. Потом, конечно, тех, кто контракт этот заключил, расстреляли (и жалко, что не всех) — но СССР влетел на очень приличные деньги и долгие годы выпускал автомобили, которые Вера Андреевна считала «полным говном».

Вообще-то все перипетии «ГАЗовской аферы» Вера Андреевна знала буквально «из первых рук»: ее муж довольно долго занимался приемкой изготавливаемого в зарубежных странах для СССР оборудования и ему пришлось поработать и над заказами для будущего автозавода. Над германскими заказами: чтобы завод вообще смог хоть как-то автомобили выпускать, Советскому Союзу пришлось две трети оборудования закупать не у Форда, а вообще в других странах — главным образом в Германии, и муж довольно часто за ужином ругал тех, по чьей вине цена завода превысила сметную стоимость почти втрое. Ругал поименно и с детальными подробностями их «злодеяний», так что Вера Лаврентию Павловичу принесла очень интересный «обзор» — причем еще и «технический»:

— Вот, сами смотрите: у Хадсона мотор, хотя и посложнее в изготовлении, чем у Форда, но гораздо эффективнее. А с доработками, которые сделали МВТУшники, он вообще чудом покажется: даже если его перевести на бензин с октановым числом всего лишь в районе восьмидесяти, то у нас будет грузовик с девяностосильным двигателем. А если мы еще немного заднюю подвеску усилим, поставим по паре дополнительных пружин на каждое колесо, то грузовик будет таскать не по две тысячи фунтов, а по две тонны.

— А ты откуда все это знаешь? — с сильным подозрением в голосе поинтересовался Лаврентий Павлович. — Ты же у нас вроде химик, а не автоинженер?

— Ну, где-то да, химик. Но химик, у которого в собственности Хадсон Супер Сикс, на базе которого этот грузовичок и разработан. Мне инженеры и рабочие с Лабораторного завода вот эти все доработки уже давно сделали… кстати, на вашей машине тоже, а студенты из Технилища с собственно мотором поразвлекались. И мне — как заказчице — все в деталях рассказали: мне же интересно хоть куда-нибудь бензин высокооктановый пристроить. Пристрою — мне правительство премию какую-нибудь даст… большую-пребольшую, я себе дачу куплю где-нибудь в Крыму…

— Вот трепло! Но все равно денег на заводы Хадсона ВСНХ нам не даст… да, за персональный список по ГАЗу Иосиф Виссарионович велел тебе его личную благодарность передать. Передаю, а теперь скажи мне, прекрасное дитя, у тебя хоть какие-то идеи появились по поводу того, где деньги для Хадсона найти?

— Появились, но пока еще такие… В общем, можете гонцов в Америку посылать и контракт на поставку нам заводов подписывать.

— Так, а поподробнее можно? И почему ты таким нехорошим тоном произносишь слово «такие»? Это вызывает у меня подозрения и нервную дрожь.

— Можете не дрожать. Где мне взять деньги, я не придумала, но контракт Марта оплатит. Что же до слова — это я переживаю о том, что Марте-то деньги возвращать придется! И обязательно придется: у Марты своих денег нет… столько нет, она сама кредит взяла — а если его не отдать, то конец всей нашей прокладкостроительной индустрии.

— А из каких источников отдавать планируешь?

— Ну, у нас же на опытном заводике МВТУ ребята сделали установку для полиэтилена высокого давления — а он мягонький такой получается.

— Химические детали можешь опустить.

— Она сейчас готовит производство пеленок для младенцев, тоже одноразовых. И непромокаемых: там поверх слоя целлюлозы распушенной будет еще тоненькая мягонькая плёночка. Но есть у меня смутные сомнения, что не сможет она продать миллионы таких пеленок в сутки: народ у Европе не сильно богат, им дешевле ребенка в мокрой тряпичной пеленке держать, которую потом постирать можно и снова использовать. По прокладкам-то все ясно: их использовать дешевле чем использовать не их. А вот с пеленками — тут, кроме удобства, мы предложить ничего не сможем.

— Это да… а расходы на мыло ты посчитала?

— По цене одной пеленки можно мыла накупить столько, что сто тряпочных выстирать можно будет… хотя… Лаврентий Павлович, а в Бобрики еще пару сотен тонн уголька добавить сможете?

— Всего пару сотен?

— Я имею в виду в сутки. Но это не вот прям щяз нужно, а месяца через два.

— Даже боюсь спрашивать, что ты еще придумала. Подмосковный уголь сгодится?

— Вполне.

— Ты скоро всю страну без топлива оставишь.

— Если получится, то мы на сдачу сможем уголь хоть в Аппалачах покупать. То есть могли бы, но вот где его нам разгружать?

— Это ты спрашиваешь или опять что-то задумала?

— Это я думаю, но процесс лишь пошел потихоньку. Когда закончу думать, то вам расскажу что получается. Или не получается…

— Я подожду, а с Мартой ты, я думаю, сама все уладишь. Только вопрос небольшой у меня остался: ты у нее денег только на этот контракт попросила? Мне мысль о хромовом руднике пока покоя не дает.

— Это хорошо…

— И чего в этом хорошего?

— Раз вам эта мысль покоя не дает, значит, что уже осенью у нас будет много хрома. А мне нужно очень много нержавейки. Ректификаторы-то для газоразделительных станций из нее делаются!

— Да уж… за стремительным потоком твоих мыслей уследить непросто… у нас в стране гвоздевой стали не хватает, а тебе подавай нержавейку. Но как начет денег?

— Со сталью… вопрос решаемый. А про деньги… Ну, мелкая заначка у меня еще есть… от Электролюкса копеечка капнула. И я даже знаю, куда я эти денежки потрачу!

— На хромовый рудник?

— Ну не такая я уж и дура. Куплю у шведов железа кой-какого, новые реакторы в Бобриках поставлю, и Лену Нарышкину на уши тоже поставлю… Осенью денежка и попрет. В червонцах попрет, а, возможно, и в валюте. Вы как, отпустите меня на недельку-другую в Стокгольм?

— Можно подумать, что если я отвечу «нет», ты смиришься… А в Москву шведов позвать — никак?

— К сожалению никак. Потому что это нам надо, не им…

Лаврентий Павлович вообще очень любил приезжать на «опытные заводы», а на Лабораторный завод он особенно любил приезжать летом, когда в большом лабораторном корпусе сотни студентов предавались какими-то интересным (хотя часто и очень вонючим) занятиям. Все студенты «иногородние» и большинство «москвичей» только что учрежденного химфака, а так же многие «физики» перебиралось в большое общежитие, выстроенное возле проходной завода (то есть там стояли четыре «коробки»), и на заводе они веселились вовсю. То есть большую часть времени они все же работали — но и веселиться тоже не забывали: рядом с корпусами общежитий был выстроен и довольно большой клуб. В котором периодически показывали кино — примерно раз в неделю, а раза три в неделю студенты там показывали «спектакли». Самодеятельных коллективов — музыкальных, театральных и даже «кинолюбительских» организовалось десятка два, и Лаврентий Павлович часто с удовольствием их смотрел. Особенно ему нравились устраиваемые каждую субботу юмористические соревнования, которые, как он узнал с большим удивлением, придумала Старуха.

Вера Андреевна в «прошлой жизни» с удовольствием смотрела по телевизору передачу «КВН», которую вела Светлана Жильцова — и решила устроить для работающих на заводе студентов что-то похожее. А так как Светлана Алексеевна еще не родилась, вести «соревнование» она взялась сама. И получалось у нее это вроде неплохо.

Товарищ Берия как-то после такого «соревнования» подошел к ней:

— Старуха, я по поводу этого вашего развлечения в клубе…

— Лаврентий Павлович, ребята в лабораториях по десять, а то и по двенадцать часов проводят, им просто необходимо время от времени расслабиться!

— Так я что, против разве? Мне наоборот все очень понравилось, и я просто подошел выразить тебе свое восхищение! Просто ты всегда такая серьезная, я и не подозревал, что у тебя такой талант людей веселить…

— Ну спасибо, теперь меня еще и в клоуны записали.

— Не записали. Я просто вот что подумал: тут студенты веселятся, а, скажем, в Реутово часто расслабляются совсем иначе. Бывает, что водки напившись даже буянить начинают, а у тебя и без водки всем весело.

— Здесь у нас – химическое производство, на работу не то что пьяным, а даже с похмелья никто не допускается. И все знают: заметили человека выпивши, даже с пивом — и с завода он вылетает. А при наших здесь зарплатах…

— Это я знаю, там тоже пить запрещено — но народ все равно нарушает. Потому что при такой интенсивной работа, ты совершенно права, необходимо время от времени расслабляться. А если ты такие же веселые соревнования у них устроишь… Скажем, тоже раз в неделю…

— Это без меня, я ведь тут тоже кручусь как белка в колесе. Вы уж сами тамошних комсомольцев дерните, пусть к нам приедут, посмотрят, сами у себя что-то такое же организуют…

— А осенью устроим уже соревнования между университетом и МВТУ! И ведущей тогда уже… не обессудь, но на тебя в этой роли смотреть исключительно приятно.

— Я не гожусь: университет победит — все скажут, что я специально подсуживала, а проиграет — меня же мои же и сожрут с потрохами.

— Да… но соревнование такое устроим, а ведущего… ведущего подберем. Но я вообще-то не за этим сюда приехал. То есть да, за этим, на тебя и на соревнования эти посмотреть: мне же тоже иногда расслабляться надо. Однако есть вопрос и поважнее: как у тебя с идеями по расчетам с Мартой? То есть когда в Стокгольм-то поедешь?

— Идей у меня столько, что самой страшно, а в Стокгольм… Я как раз в среду поеду в Реутов, кое-какие детали пластмассовые тамошним умельцам завезу. Если и они, и мы не напортачили в чертежах, то, думаю, в четверг я буду готова и в пятницу можно будет выезжать. Сейчас, я слышала, пароходы в Стокгольм дважды в неделю ходят?

— А самолетом не хочешь воспользоваться? Все же двое суток на дорогу тратить…

— Знаю я эти ваши самолеты…

— Они неплохо летают, кстати, зря ты их боишься.

— Я их не боюсь. Но у них двери такие маленькие, а у меня будет вот такущий ящик, он ни в какой самолет просто не влезет. Так что пароход без вариантов! А НТК что, уже и своим самолетом разжился?

В Стокгольм Вера прибыла в сопровождении большого деревянного ящика с маркировкой «дипломатический груз» — но на таможне ее встретили несколько таможенников, напяливших на головы велосипедные шлемы: кто-то (а это был встречающий Веру Карл) сообщил, кто именно в ним в Стокгольм на пароходе приплыл. Остальные пассажиры с некоторым недоумением стояли и ждали, пока эти бравые парни с явным удовольствием грузили тяжеленный ящик в машину…

В полпредства Вера даже заезжать не стала, а поехала в гости к Густаффсонам: она Карла телеграммой предупредила, что «приезжает с частным визитом» и остановится у них. Густаффсоны теперь жили в большом красивом доме, даже с небольшим садиком — и когда Вера сказала Марте, что хотела бы там провести «пару частных переговоров», ей — кроме красивой спальни на втором этаже — выделили и большую гостиную на первом. Гостиная, по счастью, примыкала к кухне, так что Вере удалось все к встрече подготовить. К двум встречам, и для первой кухня была не нужна:

— Аксель, — недовольным тоном обратилась девушка к усаженному в удобное кресло директору «Электролюкса», — до меня дошли не очень радующие меня слухи. Мы договорились, что холодильники в Америке будут продаваться по двести пятьдесят долларов, однако вы, как я поняла, решили схитрить: вы их с завода отгружаете оптом, а розницей занимается как бы независимая компания, которая продает их уже почти по триста.

— Фрёкен Вера, это, как любят говорить у вас в России, происки империалистов — последние два слова он сказал на ломаном русском. — Я правильно произнес? Но я сейчас вам все объясню. Завод наш в США только начинает производство, а спрос крайне велик — и мы просто объявили в газетах, что пока завод не заработал на полную мощность, мы временно увеличиваем цену: кому не терпится, то может холодильник купить сразу, но немного дороже. Если вы мне не верите, то я могу вам показать эти газеты…

— Я верю, но…

— А так как я предполагал, что вы об этом узнаете и что вам может не понравиться такое нарушение наших договоренностей, то я уже сегодня принес отчет по продажам. Он, правда, по начало прошлой недели, но мы ведем полный учет и, должен заметить, договоренности наши соблюдаем. Вот, смотрите: это количество проданных холодильников, это — плановая выручка, а вот это, отдельным столбцом, выручка дополнительная. И обращаю ваше внимание, тут указаны две цифры: наша доля дополнительной выручки, о которой мы будем отчитываться перед налоговыми службами — и отсюда сумма налога уже вычтена, и ваша доля… мы ее проводим как «специальные лицензионные отчисления». Извините, что мы вас не предупредили, но по телеграфу… но на эту сумму налоги не начисляются, так что ваша половина получается заметно больше нашей…

— А через постпредство вы мне не могли это передать? Заставляете меня… чувствовать себя неудобно, ведь я заподозрила вас в нарушении контракта…

— Никакого неудобства вам испытывать не нужно, ведь это, согласен, все же наша вина. Как любит говорить ваш… товарисчь Василий, плюнули друг другу в морду, утерлись и довольные пошли вместе пить пиво, так?

— Примерно так, да. Тогда я бы попросила вас сегодня после обеда или завтра с утра навестить меня здесь с вашими инженерами и финансистами. Из финансистов полезно будет пригласить вашего вице-президента по финансам, а из инженеров — тех, кто занимается серийным производством. И ведущих конструкторов тоже.

— Вы…

— Я думаю, что без демонстрации, на которой все они увидят то, что я хочу предложить, вы новый контракт не подпишите. А я в Стокгольм ненадолго приехала…

— Контракт? Новый? На новый холодильник?

— Нет, но, думаю, он будет еще более для вас выгодным. Ну и для меня, конечно: деньги лишними не бывают.

— Это надолго? Я имею в виду демонстрацию? Ведь придется отрывать людей от работы…

— Это примерно на час, а для инженеров, возможно, часа на три. Но даже если вы всем этим людям за три часа выплатите по полугодовому окладу, то в убытке не окажетесь…

— Хм… судя по вашей холодильной машине… вы не знаете, в этом доме есть телефон?

После обеда (а Вера с Акселем пообедать зашли в небольшой ресторанчик поблизости) в гостиной собралось человек двадцать. А с «принимающей стороны» было уже двое: Вера настояла, чтобы и Марта посмотрела на очередное «чудо техники»:

— Итак, господа, я хотела бы вам показать стиральную машину.

— А вот это окно сбоку сделано чтобы любоваться на стираемые вещи?

— Вы не ошиблись, ведь если в машину случайно залезет кошка или вы забудете вынуть бумажник из кармана, то окно поможет вам не получить серьезного ущерба. Но на самом деле здесь просто использовать металлическую дверь было бы неправильно: стекло ведь гладкое пока его не разобьют, в металл может поцарапаться, вещи за него зацепятся и порвутся. Мотор-то в машине довольно мощный… а сейчас собственно демонстрация. Вот я кладу белье в машину… не обращайте внимания на то, что полотенце чистое, напрягите фантазию и представьте, что им я уже пол помыла. Насыпаю вот сюда волшебный порошок, теперь просто поворачиваю эту ручку до… здесь время стирки указано в минутах, но я поставлю на минимум чтобы вы не уснули со скуки. И, как видите, ничего не происходит.

— Да уж, очень интересное зрелище, — хмыкнул кто-то из инженеров.

— То есть вы видите, что ничего не происходит потому что что-то происходит внутри машины. А конкретно — в нее наливается вода. Горячая вода, потому что в доме установлена водогрейная колонка, но если бы колонки не было, то наливалась бы холодная, которая затем электрическим нагревателем нагревалась до установленной вот этой ручкой температуры. Можете подойти поближе и посмотреть, отсюда видно как вода заливается… залилась — и машина заработала. Теперь у нас есть две минуты, можете пока задавать вопросы.

— А сколько этот агрегат может стоить? — спросил финансист

— По моим прикидкам — я же не знаю ваших внутренних расценок, ориентируюсь на те цены, по которым здесь же, в Швеции покупаю металл — стиральную машину можно будет сделать примерно за пятьсот-пятьсот пятьдесят крон.

— А что так дорого?

— Я покажу, пять минут подождите. Вот, машина белье достирала и включила насос, который воду вот по этой трубе выливает в канализацию.

— Забавно, выглядит, что машина сама знает что делать.

— Ну да, и машина знает, что все белье еще в мыле. Поэтому она снова включает — сама включает — кран для заливки свежей воды… я могу еще пять минут подождать, а могу ее выключить чтобы зря время не терять. Обратите внимание: если я выключаю ее вот этой ручкой, то она все равно сначала выливает воду. Потому что пока вода не выльется, дверцу открыть невозможно — и невозможно вылить воду на пол!

— Вот это уже интересно…

— Я вам еще не все показала: если машину не выключать принудительно, то она еще белье и отжимает сама. То есть для стирки хозяйка должна всего лишь запихнуть в нее грязное белье, засыпать сюда стирающий порошок и где-то через час вынуть из машину выстиранное и выжатое белье. У меня к этой машине в комплекте еще и сушилка для белья есть, я ее просто не стала тащить через море. Но все описание обеих машин вот в это брошюрке.

— Так, машина выглядит очень интересно. Но… а о чем контракт вы предлагаете заключать?

— Вы начинаете делать такие машинки и продавать их — и меня не волнует, кому и за какие деньги вы их будете продавать. Я вам поставляю несколько деталек… — Вера отвинтила пару винтов, сняла заднюю стенку: — вот тут подшипник, которые в принципе не пропускает воду если кто-то сможет залить ее слишком много, еще ручки пластмассовые — нужно, чтобы домохозяйку током не ударило, еще там внутри специальный контактор, который переключает режимы работы. Контактор вам никто, кроме меня, не сделает: я использую примерно такую же пластмассу, как в компрессоре холодильника и здесь он проработает лет двадцать не истершись в порошок. Мои детальки вам обойдется в семьдесят шесть крон, а все остальное вы и сами прекрасно сделаете. Еще я бы посоветовала вот эту резинку уплотнительную у меня тоже брать, она вам обойдется в восемнадцать крон. Можно ее и у кого-то другого заказать, но я на свою даю гарантию в двадцать лет… но все, что вы будете покупать у меня, я продавать буду по заводской себестоимости, так что дешевле вы эти детали вряд ли где найдете. Ну, в качестве платы за то, что я — такая красивая и умная — придумала эту машину вы мне будете бесплатно отдавать каждую двадцатую, сошедшую с конвейера…

— Вы сами сконструировали эту машину? — очень удивился кто-то из приглашенных инженеров.

— Извините за мой плохой шведский. Я ее не сконструировала, я ее придумала. Придумала, как она должна работать, а разработкой ее занимался целый институт. И разработали ее довольно неплохо. Но я — девушка слабая, делать их не умею… да и не хочу. А ваша компания сможет их делать много и с великолепным качеством…

— Откровенно говоря, я не вижу, в чем тут ваша-то выгода? — с некоторым подозрением в голосе поинтересовался Аксель.

— Моя выгода? Сейчас покажу. То есть… вы ведь в окошко-то при стирке смотрели? Пену там заметили? Если в машину засыпать мыло, то весь бак мгновенно заполнится пеной и стирать она уже ничего не будет. Но я-то не мыло в нее совала, а свой безпенный стиральный порошок. Я же вообще-то химик…

— И он хорошо стирает?

— Вот мы и пришли к самому важному вопросу. Прошу всех, кого разбирает любопытство, подождать еще сорок пять минут. Вот этим, обратите внимание, махровым, полотенцем я на самом деле вымыла пол в автомобильной мастерской господина Густаффсона. Вот эту шелковую кофточку я облила красным вином и кофе. А вот эту хлопчатую рубашку я просто вываляла в луже на дороге. Итак, я кладу все это в машину, засыпаю порошок, поворачиваю ручку…

Спустя час господин Веннер-Грен с легкой улыбкой обратился к девушке:

— Фрёкен Вера, у вас контракт уже подготовлен?

— Аксель, а вы понимаете, что успех предприятия будет зависеть от того, смогу ли я беспрепятственно поставлять туда, где вы будете продавать эти машины, мой порошок?

— Могу гарантировать, что в Швеции вы даже пошлины на таможне платить не будете. Насчет Америки — сказать не могу, но на то же мыло там пошлины невелики, так что решим вопрос. В особенности, если порошок вы будете поставлять нам в бочках, а по коробкам с нашими этикетками мы его сами расфасуем… Можете вписать в контракт по этому поводу пункт, что наша доля в продаже порошка составит не более десяти процентов… без учета пошлин, конечно.

— А у вас сколько уже магазинов в Америке?

— Достаточно, чтобы не успевать выпускать холодильники. Но мы и этот вопрос решим, это я вам обещаю.

— Приятно общаться с умным человеком.

— Взаимно. А вашей любезной хозяйке мы подарим первую серийную стиралку.

— Я ей уже подарила ту, которую вам показывала. Но если вы Карлу продадите пару десятков по льготной цене… я просто не помню, сколько у него уже автомастерских в Швеции.

— Это и неважно, я теперь свой автомобиль в его мастерской обслуживаю. Мы с ним договоримся… Не желаете поужинать в очень неплохом ресторане? Думаю, моя жена с огромным удовольствием бы с вами познакомилась поближе…

Вернувшись через неделю в Москву Вера доложила Берии:

— Заказы на два с половиной миллиона долларов в год подписала, там два миллиона чистой прибыли будет. Еще пять тысяч стиральных машин бесплатно получим, раздадим их нашим ученым и инженерам как премии за отличную работу. А еще втридорога буду им порошок стиральный продавать, его, думаю, уже до конца года на двадцать миллионов крон к шведам уйдет. Так что всё: что могла, то и сделала. Теперь денег на все работы НТК у нас хватит. Или вы, пока меня здесь не было, еще что-то задумать успели?

Глава 2

Придумываешь всякое у нас ты, — несколько недовольным тоном ответил Лаврентий Павлович, — а мне приходится думать как придуманное тобой воплотить. Хотя, — он все же улыбнулся, — это тоже очень интересно.

— В основном-то не я придумываю, этим у нас ученые занимаются. В МГУ, в МВТУ…

— Ну да, а кто им через комитеты комсомола темы работ придумывает? Ладно, спорить не буду, ты права: в любом случае в НТК столько всякого придумывают, что тут явно не один человек мозги напрягал. Но крутиться-то по всем этим задачам мне приходится! То есть в каждой задаче я, может, и очень немного кручусь, но задач много — и получается, что кручусь я как пропеллер на самолете. И иногда от этого даже голова кружиться начинает. Вот и сейчас: купили мы у американцев экскаватор большой, а вот куда его пристроить — решать приходится мне. Потому что одни кричат, что его в карьер под Бобриками отправить надо уголь копать, другие — что в Актюбинск за хромовой рудой…

— В Актбюинск, тут и думать нечего. Я же говорила уже: мне будет нужно очень много нержавейки. А с конца октября, как Электролюкс начнет машины стиральные делать, у шведов ее вообще будет не купить, они сами всю ее сожрут на свои стиралки!

— Как я понял, все же на твои стиралки, но, замечу, ты сама виновата. Шучу, а насчет отечественной нержавейки… Ты вроде говорила, что со сталью вопрос решить можешь…

— Ну могу…

— А почему не решаешь? — Берия чуть ли не расхохотался. — У шведов она заканчивается, у кого теперь ее покупать собралась?

— Буду поддерживать отечественного производителя.

— Ну-ну… я же тебе тоже говорил: в стране стали даже на гвозди не хватает!

— Это временно… пойдемте, покажу вам кое-что: ребята работу закончили пока я шведам полиэтилен втридорога втюхивала. Вот, видите? Знаете, что это?

— Думаю, что это очередная газоразделительная твоя машина.

— Не моя, но в целом вы правы, это она. И она — то есть не именно она, а другая такая же, которую недели через две доделают, даст нам столь нужную мне сталь.

— Что-то не понял: какое отношение…

— Вы сами подумайте: если на вход установки не нефтяной газ подать, а просто воздух, то что получится на выходе?

— Что? Думаю, что кислород и азот.

— Еще и аргон, но вы угадали. Ну так вот, есть такая наука химия, которая нам толстым голосом говорит: если повысить температуру, то скорость химической реакции увеличится. Ну, если в детали не вникать и специальные случаи не рассматривать.

— И что?

— Если в домну к закачиваемому в нее воздуху добавить кислорода, то уголь в ней будет гореть шибче, температура повысится, реакции ускорятся — и чугун плавить она будет быстрее. Еще есть наука арифметика, которая говорит, что если добавить кислорода сорок процентов, то домна заработает быстрее вдвое — а вот кокса для нее потребуется тоже больше, но только в полтора раза: очень много тепла просто не успеет вылететь в трубу.

— То есть если к домне приставить такой газоразделитель, она сразу вдвое больше чугуна давать будет, так что ли?

— Если пока не углубляться в технические детали, то да, так.

— А почему просто кислород в домну не качать? Ведь еще быстрее она заработает.

— Ага, потому что в ней будет очень горячо. Так горячо, что домна сама расправится. Вместе с огнеупорами расплавится и со всем остальным. Арифметика — она наука точная.

— Ты уверена?

— Абсолютно: арифметика на самом деле очень точная…

— Вот ведь зараза! Я про то, что домна быстрее чугун давать будет.

— Химия — тоже довольно точная наука. Будет.

— Хм… вдвое больше… то есть если на каждую домну в стране поставить такой разделитель, то сразу у нас будет не пять миллионов в год, а десять…

— Ну, не совсем сразу. Во первых, сначала нужно будет эти газоразделители сделать…

— Это-то понятно…

— А чтобы их сделать, нужно очень много нержавейки. Криогеника-то — это сплошь нержавейка! А чтобы сделать нержавейку, нам что нужно? Подсказываю: начинается на «х» и заканчивается на «ром». Вопрос про экскаватор закрыт?

— Да. А у тебя в загашнике на еще пару экскаваторов денег нет?

— Нет у меня больше загашника. Я на все деньги у шведов нержавейки закупила, надо же из чего-то газоразделители делать пока вы мне хрома не накопаете.

— Уже бегу лично с лопатой на плече руду тебе копать! Ты что думаешь, этот хром там просто кучками закопан? За лето новая экспедиция профессора Мирчинка все же месторождение оконтурила, наметила, где карьер копать, уже и рыть его начали… потихоньку. И небольшую шахту уже вырыли, так что руду тоже понемногу уже копают. Но ее потом на девяносто верст в грабарках лошадьми везут к железной дороге! Надо туда железку прокладывать, по сути целый город выстроить придется — а ничего нет. Стали на рельсы нет, угля для кирпичных печей нет…

— А что Глеб Максимилианович говорит? В смысле, чего там на самом-то деле нет, без чего не обойтись?

— Есть в Госплане один товарищ, он подсчитал чего у нас нет. Двенадцати тысяч тонн стали — это только на дорогу… тебе список дать?

— Не нужен мне список, мне хром нужен. Чтобы делать нержавейку чтобы делать из нее газоразделители чтобы делать больше чугуна чтобы из него делать нержавейку… Да уж, чего у нас в СССР только нет: чего не хватишься, того и нет!

— Да не горюй, справимся потихоньку.

— Ага, справимся. А там еще и Голощекин палки в колеса совать будет: он нашим из университета неукраденный мой Хадсон не простит до гроба.

— Значит, уже простил.

— Что?

— Помер Голощекин. Ты кое в чем права была… на вечеринке мужеложской и помер: какая-то сволочь им вместо кокаина героин подсунула.

— Нашли сволочь?

— Ну да, просто пошли в магазин, где они марафет всегда покупали, продавца арестовали… Ты бы, прежде чем вопросы задавать, думала бы сначала иногда. Но не суть: сейчас там секретарем человека поставили, как ты говоришь, вменяемого, он на карьере большую помощь нам оказывает. Так что обещать не стану, но надеюсь, что хром до Нового года ты оттуда получишь.

Когда девушка ушла по своим делам, Лаврентий Павлович нехорошо усмехнулся — вспомнив последний разговор со Сталиным.

Разговор тот состоялся, когда Вера занималась «торговлей» в Стокгольме — и в основном этой самой «торговли» и касался:

— Тут мне сигнал поступил, что наша Вера в Стокгольме даже не зашла в постпредство, у каких-то шведов дома поселилась.

— У Марты и Карла, она с ними нам миллионы бешеные зарабатывает. Все поставки шин и порошка, который воду впитывает, через них двоих идут. Ну, почти все — если про шины говорить.

— И возникает вопрос: а не слишком ли она дешево продукцию нашу туда отправляет? Эти же Густаффсоны за год такими богатеями стали…

— Я с Верой об этом говорил, по ее мнению она очень дорого продукцию продает. Там прибыли, причем в валюте, за двести процентов! А без этих Густаффсонов, говорит, прибыли могли бы быть в процентах больше трех сотен…

— Вот именно!

— Но это в процентах, а в объемах мы хорошо бы десять процентов продать смогли бы. То есть наш доход был бы раз в семь меньше. И это только в Швеции, а Марта сейчас с Бельгии гребет в наш, между прочим, карман вдвое больше, чем дома, а уж во Франции…

— Понятно. То есть не совсем, ну да ладно. А ты все же точно уверен, что она не шпионка какая? Сам же говорил, что и по секретной части она слишком многое знает…

— Она просто очень быстро фантазирует, и считает хорошо: та же пропускная система… мы посчитали, что вероятность того, что шпион на завод просочится, настолько к нулю близка… а придумала она ее чтобы свой полиэтилен хоть куда-то пристроить и какие-то деньги для университета получить. А про шпионку можно вообще забыть: придумывать-то она горазда, а сама свои придумки… Она уже больше года даже не замечает, что я с ней в одном доме живу!

— Это как?

— Это так: в доме два подъезда, и в одном ее квартиры… то есть ее и Доры Васильевны. А второй подъезд мне отдали — и она даже не в курсе, что отдали его мне! Я с ней как-то вечером из университета домой пошел пешком, а она мне так недовольно: не надо меня провожать, я и сама дойду!

— А ты что?

— Что-что… в обход домой пошел.

— Значит, не шпионка…

— Девочка она, глупенькая еще… хотя и умная чрезвычайно, тут не поспоришь. А к чему этот разговор?

— Ты мне ее слова насчет Голощекина передал и записку пояснительную… мы проверили. В общем, в крайкоме на самом деле подготовили документы о преобразовании автономии в союзную республику. С правом выхода из Союза…

— Вот это поворот!

— Ладно, мы-то с этим разберемся, а вот она откуда об этом узнала?

— Откуда… у нее поговорка есть: чтобы что-то тихое услышать, не обязательно иметь уши как у слона. А она по своей комсомольской работе со студентами часто общается… с многими тысячами студентов — вот где-то что-то и услышала. Про Хадсона-то она ведь у МВТУ что-то узнала, по мелочам — но у нее ум действительно аналитический, из мелочей она умеет полную картину восстанавливать. И если ей картина такая не нравится… она же мне все уши прожужжала о том, что право выхода из Союза и даже экономическая независимость республик — это дорога в пропасть. А объяснять она умеет, причем, как профессора в университете говорят, она может человеку объяснить даже то, что сама не понимает — и человек все поймет. Но она и дальше сама этого понимать не будет, — добавил Берия со смешком. — Мне иногда кажется, что у нее рот работает отдельно, а голова — отдельно, и когда она говорит, то мозги у нее совсем другим заняты. Какие-то в это время она себе картины мира строит…

— Еще бы придумать, как из нее эти картины извлекать на наше обозрение… Ладно, ты уже ужинал? Пойдем, я тоже вроде уже проголодался…

Тот давешний разговор «о природе Веры» как-то незаметно сблизил Берию и Сталина. Дружбой то, что получилось, назвать было нельзя — так, приятельские отношения. Но и это неплохо помогало решать некоторые «технические вопросы»: в неформальной обстановке можно было вещи называть своими именами и откровенно обсуждать возникающие проблемы. А если проблемы понятны, то и решать их становится проще…

Задачи решать проще, когда эти задачи понятны — но только при условии, что для решения задачи есть нужные ресурсы. Например — деньги, а вот с деньгами, точнее с источниками их получения, все выглядело… как-то сомнительно выглядело. И серьезные сомнения в надежности этих источников у Лаврентия Павловича возникли в конце октября. А раз возникли, то товарищ Берия решил, что сомнения следует рассеять — и обратился к привычному уже источнику «рассеивательных знаний»:

— Старуха, тут до меня дошло — из Америки дошло — что у буржуев заокеанских кризис назревает. Товарищ Струмилин — ну, это тот самый экономист из Госплана, про которого я говорил, считает, что кризис будет грандиозным. Это я к чему: вся твоя программа выкачивания денег из буржуев основана на том, что мы им задорого поставляем разную продукцию… то есть Марта твоя поставляет, Аксель этот, как его… Веннер-Грен. А если они народу товар продать не смогут, то и ты денег от них не получишь…

— Ерунду не говорите. Вы просто слишком буквально писанину Ленина воспринимаете, думаете что кризис — и сразу все в буржуинии ходят сирые и босые, но на самом деле все не так. Все совсем не так, поэтому мы даже больше денег от буржуев получим.

— Ну-ка, поясни…

— Поясняю. Случился у них крах на бирже, миллионы акционеров потеряли свои деньги, ну и что?

— Как это «ну и что»? Деньги-то они действительно потеряли, им не на что наши товары покупать стало…

— В ваших рассуждениях есть серьезная логическая ошибка. Эти вкладчики потеряли не деньги, а всего лишь надежду получить бесплатную прибыль. Во-первых, вкладывали они не последние гроши, а деньги, которые у них буквально лишними были, а на пожрать-одеться у них деньги остались. Не у всех, были, конечно, идиоты, которые акции в кредит брали, но идиотов все же мало, так что так им и надо. А не идиоты потеряли какие-то накопления — но денежки-то эти никто в печке не сжигал! Одни идиоты их потеряли, другие приобрели… Но не идиоты пока еще работают, зарплату получают, часто весьма приличную. У них какие-то лишние деньги остаются — иначе у них раньше не было бы на что акции эти покупать — и вот эти лишние деньги они теперь в акции вкладывать не станут. И в банки их не понесут, потому что куча банков со свистом теперь разорится: как раз банки и были основными акционерами прогоревших компаний.

— Ну… допустим, и что?

— Так вот, денег на руках, наличных денег у народа внезапно станет больше — а в банк их не положить. Дома хранить — это грабителей к дому приманивать. Так что народ денежки эти будет тратить на приобретение товаров длительного использования. Холодильников в частности, машин стиральных. Элекролюкс, я думаю, сможет раза в два продажи увеличить! Потому что кризис без штанов оставляет сельских бедняков, которые и так ни холодильников, ни стиралок не купили бы, рабочих, работу потерявших — но они тоже основными покупателями техники не были. А то, что называется «средний класс», то есть инженеры, служащие — в основном государственные, врачи и так далее — те просто резко объемы таких покупок увеличат, причем больше всего увеличат покупку стиральных машин: этому среднему классу уже будет трудновато прачек содержать. И увеличат наши доходы — но и это еще не все.

— Звучит… логично, и даже, я бы сказал, оптимистично. А что еще хорошего скажешь?

— А самое хорошее — это то, что стиральных машин Аксель будет продавать все больше и больше. А к стиралкам обязательно нужен наш порошок: янки такой же еще года три синтезировать не смогут. И вот те, кто купил у Акселя стиралки, прибегут в магазины с воплем «подайте нам порошок»! Аксель, конечно его продаст. Много продаст, столько, сколько мы ему поставить сможем. Потому что, кроме всего прочего, стирать им выгоднее чем мылом, по деньгам выгоднее. Кроме того, «Электролюкс» стиралку уже доработать успел: у них теперь машина есть, которая включается только если в нее запихнуть четвертак. Вроде как копейки, а такая машинка в прачечной самообслуживания себя за год полностью окупает — а вот воспользоваться ей и последний оборванец сможет. Но и таким прачечным наш порошок необходим. Это я к чему: до нового года нужно кровь из носу запустить в Бобриках новую линию по его выпуску. Сейчас этот порошок даже несмотря на кризис продаваться будет дороже, чем, скажем, уран переработанный…

— А причем тут уран?

— Да не причем… то есть… Так, давайте вот о чем договоримся: я всех наизнанку выверну и на уши поставлю, но уже в ноябре Лена мне двести тонн стирального порошка выдаст. А Аксель его продаст… а к марту мы и на тысячу тонн в месяц выйдем…

— А мире нет столько стиральных машин, и к марту столько не будет.

— А порошок и без машины неплохо стирает, он все равно дешевле мыла обходится — так что буржуи и больше его сожрут. Но это даже неважно, я и без порошка… в общем, в Бельгии на все деньги от прокладок нужно будет уран купить. Весь уран, сколько его найдете, столько и покупайте. В Бельгии, в Конго, где угодно.

— Зачем? Он же никому не нужен после того, как из него радий вытащат…

— Пока не нужен — и пока не нужен, его можно хоть по тысяче долларов за тонну купить. То есть окись-закись урана, но вы его в любом виде скупайте. И как можно быстрее. Но без шума и ажиотажа: организуйте у буржуев компании подставные, людей туда самых надежных направьте…

— А пояснить это можешь?

— Поясняю: уран нужно скупить весь, до которого мы только дотянуться сможем. Вообще весь, пока его цена не поднялась до ста долларов…

— Но ты же только что сказала, что он уже тысячу стоит.

— Да, но тысячу долларов стоит тонна. А лет через… довольно немного сто долларов будет стоить фунт урана. А я по такой цене его покупать не готова.

— У тебя как с головой? А то, сдается мне, ты уже бредить начала: сто долларов за фунт…

— Лаврентий Павлович, у Лены сейчас килограмм рения обходится примерно в семьдесят тысяч рублей, чуть больше даже. Но мы, потратив этого рения всего пять граммов, за год произведем больше тридцати тысяч тонн высокооктанового бензина, причем из мазута и только на лабораторной установке!

— А какая связь рения и урана?

— Для другой установки урана потребуется уже не граммы, а сотни килограммов, может даже многие тонны — но он окупится еще быстрее. Так что нам сейчас — и пока мы все деньги на всякую ерунду промотать не успели — просто необходимо весь уран скупить. Да, отдачу мы получим не очень быстро — но денежки мы из-за кризиса новые одним стиральным порошком сто раз отобьем, так что давайте не будем жевать сопли, а займемся очень важным делом. И да, особо предупреждаю: тут уровень секретности должен быть на два порядка выше, чем даже с рениевым катализатором. Про то, что мы уран скупаем, не должен знать вообще никто!

— И даже товарищ Сталин?

— Ему это знать можно и даже, наверное, нужно. Вот только, боюсь, вы ему о причинах такой секретности внятно объяснить не сможете…

— А ты сможешь?

— Я — смогу.

— Ну и договорились, заодно и я эти причины уясню.

— Вы — нет. Вам еще просто рано их уяснять. Потом — то есть лет через несколько — вы, уверена, будете вообще главным по урановому проекту, а пока вам просто не стоит забивать голову ерундой. Страна должна из буржуйского кризиса извлечь максимум пользы, и на другие задачи мы просто отвлекаться сейчас не можем.

— А уран этот твой все же должны скупать.

— Работая на сегодня нельзя и про завтра забывать. На скупку урана уйдут лишь деньги, а работать с ним мы будем, когда текущую выгоду из буржуев полностью вытащим…

— Да уж, Старуха ты суровая… а товарищу Сталину ты постарайся уж получше все объяснить, чтобы мне перед ним краснеть не пришлось.

— Не придется, уж это я обещать могу. А вы знаете: если я пообещала…

Собственно, на этом разговор и закончился. То есть только разговор закончился, а работа продолжилась. И работа эта уже начала приносить видимые невооруженным взглядом результаты. То есть и не очень видимые тоже начала приносить: в Ростове (Великом) заработал относительно небольшой завод, с нуля буквально сконструированный и выстроенный студентами МВТУ, и начал выпускать «сельские электростанции». Не генераторы, а электростанции целиком, каждая из которых помещалась на обычной железнодорожной платформе. То есть на четырех таких платформах, а состояла она из двух турбогенераторов общей мощностью в полтора мегаватта, одного парового котла и машины, которая для этого котла топливо делала. Правда «основная часть» топливной машины изготавливалась на колесном заводе в Рязани — из «обрезков шведской стали», переплавленной в электропечи, а вот все остальное изготавливалось в Ростове. Почти все остальное: все же лак для изоляции проводов туда шел из Бобриков, керамические изоляторы делались на небольшом заводике НТК, выстроенном в Туле — но если придираться, что можно сказать что и руду для выплавки металла тоже не в Ростове из земли выковыривали…

А «видимый результат» производился уже на запущенном в ноябре (как раз к празднику) заводе в Нерехте: там начали выпускаться небольшие трактора с «мотоциклетным» мотором. У МВТУшников мотор получился для тракторов вполне пригодный: двухцилинровый четырехтактник бензина жрал немного, заводился легко… Правда, пока тракторов там делалось едва ли по десятку в сутки — но это потому, что пока рабочих на заводе не хватало, а не хватало их там потому что новых просто селить было негде — но и эта проблема быстро решалась.

На встрече перед Новым годом Сталин с явно читаемым удовольствием в голосе поинтересовался у Берии:

— А как студенты так быстро завод по производству грузовичков-то выстроили? Там же даже с кипричем проблемы…

— В МВТУ студент рукастый, кирпич на месте сделали. Старуха придумала пресс ручной, им просто из земли безо всякого обжига кирпич сделать можно. А чтобы он очень прочным стал… она же химик, сказала, что если в эту землю досыпать процентов пять золы уноса с действующих электростанций или шлак, в пыль перемолотый… в общем, если такой кирпич просто на земле недельку пролежит, то он чуть ли не прочнее обожженного глиняного становится. А еще студент нынешний — очень хитрый: на прессах там работать они местных мужиков нанимали, причем без оплаты…

— Это как? Уговаривали мужиков бесплатно работать?

— Без оплаты деньгами. Сделает мужик десять кирпичей — может один себе забрать. А нормальный мужик за день на прессе и пару тысяч легко сделать может. Так что с кирпичом там все просто было. Конечно, стройке не только кирпич нужен, но уж остальное мы как-то изыскать смогли. А уж станки расставляли рабочие, на завод нанятые.

— Опять Старуха… интересно, есть хоть что-нибудь, что она придумать не сможет?

— Все, что хоть как-то с химией связано, она придумать в состоянии. А так как с химией хоть немного вообще все связано… Вот дрова для тех же сельских электростанций: они же вообще из опилок и мусора древесного делаются! А все химия: она сказала, что лигнин, который в дереве, при большом давлении нагревается и опилки слепляет. И не только который в дереве, эти дрова и из соломы делать можно. Однако… я иногда не понимаю, о чем она вообще говорит.

— И что, какие-то ее просьбы не выполняешь?

— Выполняю. Просто в таких случаях предпочитаю ей верить на слово. Но выполняю, вообще не понимая, зачем ей это…

— Попросил бы объяснить. Сам же говорил, что она может объяснить даже то, в чем сама вообще не разбирается, а уж если разбирается…

— А… раз уж об этом речь зашла. Я тут потихоньку одну ее такую просьбу как раз и выполняю. Но насчет объяснить… она сказала, что мне это знать пока рано. А вот тебе… Нет желания с ней встретиться и узнать какую-то страшную химическую тайну? По ее словам, это Союзу даст больше, чем вся пятилетняя программа индустриализации. Правда вроде и не сразу, но точно даст…

Глава 3

То, что товарищ Сталин был не против поговорить с удивительной девочкой, отрицать было бы неверно. И даже вполне возможно, то Иосиф Виссарионович только об этом и мечтал — однако у него просто не было на это времени. Впрочем, свободного времени для пустых разговоров вообще ни у кого не было: работа такого времени просто не оставляла. И у Лаврентия Павловича тоже времени на разговоры с «соседкой» особо не было: ему приходилось очень много сил и времени посвящать двум новым организациям, с осени двадцать девятого переведенных в НТК. То есть организации эти и раньше существовали, но при переводе их в НТК так сильно было расширено штатное расписание, что теперь куча времени уходила на поиск и обустройство их новых сотрудников.

То есть обе этих «старых» организации (и еще почти полдюжны новых) вошли в состав так называемого Научно-производственного объединения «Химавтоматика», которое должно было заниматься соответственно и химией, и автоматикой. А ведь даже химия бывает очень разной — так что кроме Института высокого давления под руководством Владимира Николаевича Ипатьева и Химико-фармацевтического института под руководством Алексея Евгеньевича Чичибабина в него вошли вновьучрежденные Институт редких металлов под руководством Александры Васильевны Новосёловой (которая так и осталась заведующей новой кафедры химфака университета), Институт нефтехимии под управлением Ивана Михайловича Губкина, который так же руководил и новеньким Институтом сланцевой промышленности. Еще в Объединении появились (пока практически лишь на бумаге) Институт угольной химии, институт черной и цветной металлургии и — что в деле химической автоматики было безусловно необходимым — Институт геологических исследований.

Постановление правительства о создании НПО и перевода в него ряда институтов и предприятий после недолгих препирательств со Сталиным подписал Куйбышев, так и не нашедший аргумента против того, что «НТК денег их госбюджета вообще не тратит». Хотя, откровенно говоря, он его подписал не столько убедившись в вескости данного аргумента, сколько просто подчинившись «партийной дисциплине». Но — подписал, а теперь Лаврентий Павлович крутился как уж на сковородке, пытаясь и людей для всего этого отыскать, и жилье для всех сотрудников НПО выстроить, и соцкультбыт им обеспечить. В основном, конечно, последнюю часть, то есть именно «быт»: все же в стране даже с продовольствием было не очень хорошо, а уж прочие блага цивилизации…

Хотя как раз с «прочими благами» стало заметно лучше. Не для всех в стране стало лучше, но для людей, задействованных в системе НТК, с этим всем получшело более чем изрядно. Во-первых, Вера все же довольно много денег тратила за приобретение в той же Швеции «бытовухи» — и тратила даже не для того, чтобы «своих обеспечить», а для «поддержания имиджа Советского Союза» как серьезного покупателя всякого разного — что делало уже закупки товаров «стратегического назначения» на порядок более простыми. Только потому, что шведские буржуины осознали: если кого-то приглашают в советское торгпредство, то нужно все бросать и бежать подписывать контракт — ну а что в нем написано, можно будет и потом почитать, на досуге. Торгпредство (причем тоже организованное по линии НТК) возглавил Егор Дементьевич Афанасьев — а он в подобной торговле успел уже целую стаю собак съесть. И всегда «демонстрировал выгоду партнерам» — которые чуть позже к собственному изумлению узнавали, что денег от Советского Союза вообще не получат, но на продаже советских товаров, получаемых в оплату поставляемой в Россию своей продукции, получат прибыли в два, а то и в три раза больше. Вера и ему сумела объяснить, что лучше уж получать пятьдесят процентов прибыли, продав товара на миллион, чем сто при продаже его на пару тысяч…

А товары, хотя и были в общем-то копеечными, тому, кто организует их розничную торговлю, могли прибыль принести огромную. Лаврентий Павлович даже рассмеялся при чтении очередного месячного отчета, присланного Афанасьевым: владелец нескольких «аптечных» магазинов попросил «срочно поставить ему еще два миллиона зубных щеток», и за срочность был готов платить не по одной кроне за щетку, а по полторы. То есть по восемьдесят «золотых» копеек — при том, что на крошечной (и тоже «опытной») фабрике такая щетка (с щетиной из какой-то пластмассы и с пластмассовой же ручкой) обходилась в производстве всего по двадцать одной копейке, причем копейке «червонной».

А эти щетки тоже входили в перечень «доступных работникам НТК благ». Вроде бы и пустяк — но он демонстрировал людям то, что НТК «заботится о своих сотрудниках». А то, что буржуи на перепродаже советских товаров наживались…

Откровенно говоря, Вера потратила «много сил и здоровья», объясняя Лаврентию Павловичу, что «сейчас для нас важнее буржуинов ублажить». То есть он и с самого начала против такой торговли особо не возражал, все же прибыли от нее обеспечивали очень быстрое развитие собственной производственной базы НТК. Однако Старухе было важно, чтобы он это делал «не по принуждению, а по зову души»:

— Лаврентий Павлович, проклятый буржуин должен быть уверен в том, что мы наизнанку выворачиваемся только для того, чтобы им, буржуинам, лучше жилось.

— А на… а зачем?

— Тогда буржуин будет думать, что мы все для этого делаем, и оборудование всякое у них заказываем чтобы еще лучше их ублажить. Именно их, а уж если что и для советского мужика останется, так на такую мелочь и внимания обращать особо не стоит. Поэтому они даже не спрашивают, зачем нам нужно то или это.

— Мысль свежая… ну, договаривай.

— Сейчас бельгийцы делают для нас фактически новый завод химический. Думая, что делают его для шведов, а шведы думают, что они у бельгийцев для нас завод заказали чтобы мы им больше тех же щеток сделали. Сейчас они наши щетки готовы миллионами в континентальной Европе продавать, во Франции, в Италии, в Германии с Испанией… в Швейцарии, в Бельгии той же.

— Зубные?

— И не только. Вон, платяные и обувные щетки с прозрачной пластмассовой ручкой они готовы миллионами заказывать — и мы должны наизнанку вывернуться, но им эти щетки дать.

— И сколько мы на этом можем заработать?

— В деньгах в общем-то и немного получается, что-то в районе восьми миллионов крон. А если посмотреть на это с точки зрения железа — то это увеличение вчетверо мощностей нашего тракторного завода и еще целиком новенький завод по производству небольших легковых автомобилей.

— А твои химики столько щеток-то нахимичить смогут? Не отвечай, сам знаю что смогут. Но меня давно уже такой вопрос беспокоит: зачем ты жилы рвешь чтобы оплатить заводы автомобильные именно компании «Хадсон»? Стране ведь грузовики нужны, а чтобы из этого «хадсона» грузовик нормальный сделать, там чуть ли не четверть оборудования менять придется на заводе. И как бы он не обошелся нам дороже фордовского…

— Странные вы вопросы задаете, Лаврентий Павлович. У меня автомобиль какой? Так вот, если в нем что-то сломается, не придется мне запчасти из Америки заказывать и ждать их подвоза месяцами, так что могли бы и сами догадаться.

— Ты это серьезно⁈

— Нет, шучу, и двадцать миллионов долларов на шутки трачу. Если серьезно, то у «Хадсона» сейчас лучший в мире автомобильный мотор. Я в детали особо не вникала, поскольку все равно не понимаю этого, но там мотор, как парни из МВТУ говорят, не нижнеклапанный и не верхнекоапанный, а вообще какой-то среднеклапанный. Что это значит — спрашивайте у них, но я хорошо понимаю одно: они с таким мотором машины делают уже почти пятнадцать лет и ни у кого такой же экономичный мотор пока не получился. А с нашими добавками — то есть со стартером электрическим и аккумулятором, да под высокооктановый бензин мотор получился такой, какого у буржуев вообще нет и, как я понимаю, нескоро будет.

— Думаешь, буржуи такие глупые?

— Думаю, что делать массово и дешево бензин с октановым числом больше восьмидесяти они еще лет десять минимум не смогут. И я думаю, что покупать у буржуев что-то уже устаревшее — глупо, так мы их никогда по технике не догоним и уж тем более не обгоним. А купили что-то самое современное, слегка напильником подточили — и опа, мы уже впереди планеты всей!

— Ну да, а бензина такого мы целых сто тонн в сутки произвести можем, да и то силами студентов университета, причем старшекурсников…

— Лаврентий Павлович, вы же сами у Сталина пробили создание НПО. Которое именуется «Химавтоматика», и когда под руководством товарища Ипатьева выпускники МВТУ эту самую автоматику наладят… а они ее наладят уже к лету, тогда бензина этого у нас будет хоть обпейся.

— А завод заработает весной… считай, то отмазка твоя прокатила, — усмехнулся Берия. Он и в разговорах не только с ней начал периодически вставлять словечки из ее лексикона, особенно когда считал вопрос не особо серьезным. — А что за завод нам бельгийцы делают?

— Они думают, что завод по обработке целлюлозы и выпуску крафт-бумаги. В принципе, бумагу такую он тоже производить будет.

— А что кроме бумаги?

— Порох.

— Из древесной целлюлозы⁈

— Я знаю, как из нее сделать нормальный порох. Это с одной стороны потруднее, чем его из хлопка делать, но зато он получится раза в три дешевле. Да и хлопок можно будет все же на текстильные фабрики отправлять, а то у нас людям одежды не хватает. Да что там одежды, полстраны простыни в глаза еще не видели!

— Ты это… — Лаврентий Павлович тут очень захотел задать Вере один вопрос, но, вспомнив о просьбе товарища Сталина, замолчал. А Вера, усмехнувшись — так и не поняв причину того, что Берия тут заткнулся, с ехидной улыбкой ответила:

— Да, я именно это. Я специалист по разным взрывчатым веществам, а довольно скоро, после того как бельгийский завод запустим, вам еще и не такое покажу. Но это не очень скоро случится, да и чтобы показать все это, нам потребуется много специалистов. А вот с ними…

— Сам знаю, у Ипатьева институт едва на четверть укомплектован, а уж у остальных… Тут еще ОГПУ палки в колеса вставляет…

— Есть же постановление о неприкосновенности сотрудников НТК.

— Есть, но постоянно в ВСНХ и товарищу Сталину приходят кляузы на то, что НТК покрывает антисоветчиков. По тому же Пальчинскому лично Менжинский трижды к Сталину приходил на меня жаловаться!

— Паршиво все это, — Вера сморщилась, как будто целиком лимон разжевала. — Но выход из любой ситуации найти можно.

— Какой уж тут выход? Людей к расстрелу приговаривают…

— А вот это неправильно. Человек, конечно, может быть плохим — но при этом хорошим специалистом. Так что приговаривать их лучше не к расстрелу, а к заключению… в специальных, скажем, тюрьмах для инженеров и ученых. Они будут в тюрьмах свой срок мотать — а заодно и работать по специальности, принося пользу всей стране, искупая тем самым вину. Я уж не знаю, как вы сможете это организовать, но такие тюрьмы должны подчиняться исключительно НТК, и НТК самостоятельно должен определять режим содержания заключенных в этих тюрьмах и то, чем будут эти заключенные там заниматься.

— Ну у тебя и выражения… а идея выглядит неплохо. Только что-то сомневаюсь я, что заключенные там всерьез работать будут. Это на лесоповале видно, кто сколько наработал, а в научной работе…

— Назначьте меня контролером, я, думаю, сумею определить кто работает, а кто ваньку валяет.

— Суровая ты Старуха…

— Какая уж есть. Нам людей не хватает, мы каждого беречь обязаны! И сбережём, даже если человека для этого придется в тюрьму посадить. А уж как сделать, чтобы в тюрьме человек сам хотел бы хорошо работать, мы придумаем. Сами придумаем, а уж как — не ОГПУ решать. В правительстве кто там решил с буржуазными проявлениями так зверски побороться, Бухарин поди?

— Ты что-то хочешь по этому поводу сказать?

— Нет. То есть хочу, но не по этому поводу. А по поводу дальнейшей деятельности НТК. Пункт первый — набор, хоть и через тюрьмы, специалистов. Пункт второй — придумать, как под НТК перевести вообще весь химпром в стране. Пункт третий — всерьез заняться черной металлургией. Всю нам, конечно, не нужно забирать, но вот производство спецсталей нужно иметь своё. Про металлургию цветную я еще не совсем придумала…

— Орджоникидзе нам не позволит…

— Тьфу на него. Раз он специалистов защитить не может или не хочет, то и мы на него наплюем. И загребем себе тихой сапой все, до чего дотянемся, я в металлургии имею в виду. В частности, где сейчас Пальчинский кислородную установку налаживает, в Керчи? Вот Керченский завод под НТК и перетащим.

— Ты, Старуха, такая у нас шустрая…

— Ага. И внезапная как понос. Обоснований для передачи завода в НТК я виду три. Первое: там своя коксовая фабрика, а коксовый газ нужен… нам нужен чтобы стране валюту из него добывать, причем по совершенно секретной технологии. Второе: руда в Керчи изумительно паршивая из-за фосфора, но с этим мы бороться умеем. Мы, то есть НТК, и еще получим в довесок к металлу ценные удобрения… опять по секретной технологии. А третий аргумент — самый весомый: достройку и пуск завода НТК проведет за свой счет. То есть и валютную часть оплатит — а там очень много еще платить придется потому что оборудование болваны заказывали и его серьезно дорабатывать нужно, и в советских рублях.

— А ты… а где НТК деньги возьмет?

— Где? Да весь советский народ в едином порыве хоть по рублю, да скинется на это строительство!

— Бредить начинаешь?

— Отнюдь. Весь советский народ с огромным воодушевлением купит советские галоши и боты, выпуск которых начат на колесном заводе в Рязани. Цена на эту ценную обувь будет вполне демократической, а за спрос наши российские дороги волноваться не дадут.

— Ну, допустим мне удастся этот завод перетащить в НТК…

— Там — ванадий, опять же марганец. Опять же, Азовское море рядом. Там можно такие великолепные стали производить!

— А ты у нас специалист и по сталям?

— Нет, но справочники читать умею. Если выкинуть фосфор, то тамошняя руда превосходит по составу лучшие шведские… ну, еще с кремнием как-то поступить надо, но я знаю как. Химически знаю, а технологически… еще раз: нам нужны специалисты. Которых не расстреливать нужно, а на работу ставить — и вот тогда мы обгоним весь мир.

— Считай, что уговорила. Я поговорю с нашими чиновниками, может и вытащу тебе этих специалистов из ОГПУ. Но учти: за каждого ты лично отвечать будешь!

— А можно мне будет молча расстреливать тех, за кого отвечать не захочу?

— Расстреливай, черт с тобой… когда от галош копеечка появится?

Веру всеобщий энтузиазм среди молодежи вообще не удивлял: Вера Андреевна этот энтузиазм уже видела — как, впрочем, и результаты этого энтузиазма. Поэтому больше всего Старуха старалась энтузиазм направлять в нужное (ей нужное) русло. Но на голом энтузиазме многого не сделать, все же требуется материальная база — и Старуха изо всех сил старалась эту базу создавать. С переменным успехом — но те же выпускники университета и МВТУ успели поверить в то, что «Старуха всегда дело говорит», и ее «рекомендации» старались воплощать. И, что характерно, чаще всего и воплощали, однако теперь уже слишком часто результаты «воплощения» быстро утекали на сторону. Вот взять, к примеру, Ростовский завод электрических машин: там еженедельно делалась одна полуторамегаваттная электростанция, но три четверти этих станций ставились вовсе не там, где было запланировано. Совсем не там — а потом на завод шли мешками рекламации…

Потому что электростанция шла вместе с установкой по фабрикации топлива для котлов — а вот как раз его-то где угодно делать было невозможно. То есть возможно, но с такими затратами, что терялся смысл производства электричества. Потому что топливо фабриковалось из древесного мусора — и ставить электростанции имело смысл лишь там, где вокруг было много леса. Причем даже не любого леса, а леса относительно ухоженного, разбитого на кварталы, оберегаемого лесниками. А если дрова для электростанции нужно было возить за сотни километров — а котел сжигал по две тонны топлива в час — то электричество получалось уж слишком дорогим.

К тому же на станции ставилось два генератора мощностью по девятьсот киловатт каждый, а на выходе получалось только полтора мегаватта просто потому, что остальные киловатты как раз машина по фабрикации топлива и потребляла. Но отдельные «комсомольские энтузиасты» на местах считали, что это — бездарная трата электричества, ведь можно в котел и угля подбросить, а вот о том, что на угле котел или прогорит за неделю, или зашлакуется еще быстрее, никто даже задумываться не собирался…

Поэтому девушка не очень и удивилась тому, что к ней прибежал секретарь парткома МВТУ:

— Старуха, у нас, похоже, беда: в ЦК поступила жалоба на то, что в Ростове наши инженеры саботажем занимаются и поставляют стране негодное оборудование…

Однако, выслушав сбивчивый рассказ парторга, она лишь хищно улыбнулась. Партийный секретарь пошел со своей бедой именно к Вере скорее всего даже не потому, что девушка давно уже заработала серьезный такой авторитет в качестве комсомольского работника, а потому что знал, что Вера по несколько раз в неделю плотно общается с председателем НТК. А может быть и потому, что о их соседстве знали, за исключением самой Веры, практически все «ответственные работники НТК». В любом случае он точно знал, что к Лаврентию Павловичу быстрее всего достучаться через Старуху. Однако он в своих расчетах ошибся: к Берии Вера жаловаться не пошла.

Пошла Вера к Карлу Бауману, работавшему Первым секретарем Московского губкома:

— Карл Янович, я к вам за консультацией… просто не знаю, у кого еще спросить. Дело-то, извините, больше партийное, чем государственное, но я думаю, что налицо явный саботаж и даже, я бы сказала, активная антисоветская работа по возбуждению ненависти простых людей к советской власти.

— Ты, говоришь, секретарь комитета комсомола университета? А почему в свой партком не обратилась?

— А потому что дело не входит в его компетенцию, тут заговор против правительства налицо.

— Говори, только быстро.

— Инженеры НТК разработали и начали серийный выпуск очень хороших электростанций, но они работают исключительно на дровах. А первый секретарь Сталинского округа своей властью три таких станции захватил, перевез к себе и приказал их топить углем. От угля котлы — очень, кстати, дорогие — меньше чем за неделю прогорели, электростанции вышли из строя — а теперь Сталинский окружком с целью уничтожить высококлассных специалистов и не дать советской власти продолжить выпуск столь нужных стране электростанций пытается обвинить их в саботаже. А завод, между прочим, уже теперь за год в состоянии электростанций выпустить по мощности на две Волховских ГЭС. И это — только первая очередь завода, там еще за год две таких же в эксплуатацию пустить собирались…

— А ты-то тут причем?

— А я еще секретарь комсомола в НТК, а завод как раз в ведомство НТК и входит. Хрущев, гад, хочет лишить страну двух Волховских ГЭС в год, троцкист паршивый…

— Хрущев? Не знаю такого.

— Он как раз и был той сволочью, что лично приказал котлы электростанций сжечь. А теперь он, нагадив, смылся, сам себя рекомендовал на обучение в Промакадемию направить…

— Так, теперь понял. Записал, разберемся.

— Обязательно разберитесь, я вот еще и документы по этому вопросу собрала. Приказ об изъятии электростанций, направленных на предприятие НТК под Вологду, подписанное им решение об использовании угля в дровяных котлах… еще копия решения о направлении его на учебы в Промакадемию…

— Хм… давай их тоже сюда. А когда ты все это собрать-то успела?

— У меня комсомольская организация — самая организованная организация в стране, мы все быстро делаем. А в Сталино выпускников университета и МВТУ достаточно работает, помогли чем смогли…

Хрущева Вера ненавидела искренне и до глубины души. Как химик ненавидела. Когда-то ей довелось немного поработать на Воскресенском химкомбинате, ее как раз пригласили оценку предложения двух тамошних молодых инженеров провести. Простое такое предложение: кое-что подправить, местами автоматизировать — и комбинат смог бы выдавать свою продукцию силами трехсот всего работников вместо работавших тогда более чем трех тысяч. А «побочным эффектом» предложения было то, что практически полностью исключались происходившие почти ежедневно небольшие «технологические аварии». В результате которых каждый год больше полусотни человек погибали, а в городе средняя продолжительность жизни на двенадцать лет не доходила до средней по стране. И тогда уже не требовалось направлять на комбинат «химиков» — осужденных на принудительные работы мелких правонарушителей, которые в основном и становились жертвами тех самых аварий. Но тогда, получив все необходимые заключения специалистов о том, что страна получит огромную выгоду, Никита Сергеевич лично наложил резолюцию «модернизацию комбината не проводить». С обоснованием «чтобы избежать появления в стране безработицы, поскольку трудоустроить больше двух тысяч ныне работающих на комбинате не представляется возможным». А в «неофициальной части», с которой Вера ознакомилась как член комиссии, сообщил:

— А куда мы будем тогда преступников «на химию» отправлять?

В прошлой жизни Вера смолчала, прекрасно понимая, что сделать ничего не сможет. А спустя полгода она горько рыдала, узнав, что инженер-технолог с Воскресенского комбината, с которой она там успела подружиться, погибла при такой «технологической аварии» при попытке спасти нескольких тех самых «химиков»… А в жизни этой решила, что если подсуетиться заранее, то изрядную охапку соломки можно будет подстелить — и собирала про Хрущева любой компромат, какой только удавалось найти. Материала накопилось достаточно на несколько смертных приговоров, и она все это Бауману и предоставила.

Карл Янович все же был «верным сталинцем» и подобных безобразий никому спускать не собирался, а первый секретарь в Москве — это фигура весьма весомая в нынешних политических раскладах. Так что в феврале тридцатого Вера Андреевна «с чувством глубокого удовлетворения» прочитала в «Правде» крошечную заметку о том, что «за руководство вредительской деятельностью» и еще кучу существенных прегрешений «приговор приведен в исполнение»…

А прочитала она эту заметку, посетив в составе делегации комсомольской организации НТК небольшой волжский городок с простым названием Городец. В котором был запущен автомобильный завод под простым названием ГАЗ — на котором уже до конца года намечалось изготовить первые сто тысяч грузовиков…

Глава 4

Завод, купленный у «Хадсона», в своей первой жизни производил чуть больше тридцати тысяч автомобилей в год. Но там он работал в одну (хотя и десятичасовую) смену, а в Городце было решено использовать его в две полных смены. Однако им это все же сотни тысяч автомобилей в год вроде бы дать не могло — но это если завод переносить «as is». Но так как даже намека на мастер-монтаж контракт не предусматривал, все станки просто перевозились на строительную площадку и устанавливались силами уже совершенно советских рабочих. А по пути от причала до завода довольно многие из них заезжали на Лабораторный завод или, чаще, на опытный завод МВТУ, где специально обученные люди проверяли их износ и даже при необходимости производили мелкий ремонт. Но как ремонтировать станок, если неизвестно, как он вообще сделан?

А если — после тщательного осмотра — становится это известно, то в принципе и сам станок можно повторить. Что тоже не очень-то и просто — в особенности когда станкостроительных заводов под руками нет, но возможно — в тех краях, где такие заводы имеются. Часть станков — те, которые в Америке располагались в станкоремонтном цехе — сразу уехали на другой завод, выстроенный рядом с автомобильным, где предполагалось устроить завод уже станкостроительный. А все прочие «недостающие» были заказаны за границей, главным образом в той же Америке. Потому что в Германии станки делали гораздо лучше — но заметно дороже, а у американцев станки были дешевыми. Но гораздо хуже: все же янки изначально считали, что станок больше десяти лет работать не должен, ибо устаревает — и делали их так, что на одиннадцатый год станок можно было просто выбрасывать. Собственно, поэтому из всего станочного парка приобретенного завода лишь процентов пять имели возраст больше пяти лет, а в основном станки были двух- и трехлетние.

К тому же проведенный преподавателями и аспирантами МВТУ детальный анализ описания техпроцессов, предоставленный компанией Хадсона, показал, что больше половины станков на заводе вообще работали на половину возможной загрузки или даже меньше — так что если «дополнить» остальные производства так, чтобы эти станки задействовать «на полную», то объемы производства автомобилей можно прилично увеличить. Правда, при этом потребовался бы еще один «главный конвейер» — но эта часть завода как раз наиболее просто могла быть повторена своими силами. А то, что места под второй конвейер просто не было…

Станки американцы делали недолговечные, а вот сами заводы ставили «на века». Лаврентий Павлович, по должности периодически вынужденный вникать в определенные детали процесса переноса завода, с усмешкой подумал, что «оригинальный» завод Хадсона в Америке строил Альберт Кан, который проектировал и завод в Нижнем Новгороде. Один из лучших (и просто самый «дорогой») промышленный архитектор США, услугами которого, кстати, сам Форд никогда не пользовался…

А в Городце здания завода проектировали несколько московских архитекторов «второй лиги» — и, по мнению Берии, получилось ничуть не хуже, чем у американца, а в чем-то даже и лучше: например, два параллельных корпуса двух сборочный конвейеров мало того, что смотрелись очень гармонично, так еще и обеспечивали поставку всех деталей с остальных производств с гораздо меньшими усилиями. Хотя мнение Лаврентия Павловича нельзя было назвать непредвзятым, центральную проходную завода он сам ведь спроектировал, лично. Как и проходную и главный корпус завода уже станкостроительного.

Деньги «в червонцах» НТК для постройки в Городце зарабатывал главным образом продавая населению различную «полезную мелочевку»: расчески, щетки, столовое «серебро» из нержавейки. Нержавейки при изготовлении криогенных ректификаторов установок газоразделения в обрезках оставалось довольно много, а небольшие электропечи для их переплавки (в аргоне) перестали быть «недоступным чудом»: «сельские электростанции» очень хорошо себя показали и на небольших заводах НТК. Конечно, стальные ложки с вилками несчётных миллионов не приносили, но ведь и курочка по зернышку — а «зернышек» народ напридумывал довольно много, так что с рублями всё было если не прекрасно, то, по крайней мере, терпимо.

А вот с валютой было гораздо сложнее: как получить иностранные деньги, думала не одна только Вера — и периодически какие-то из придуманных вещичек начинали добавлять какую-то валютную копеечку ко все же весьма скудному бюджету Комитета. То есть скудному относительно, ведь только на дополнительные станки для автомобильного завода пришлось потратить больше сорока двух миллионов крон — то есть почти одиннадцать с половиной миллионов долларов. И по этому поводу товарищ Сталин с изрядным ехидством поинтересовался у Лаврентия Павловича:

— Ну и чем твой автозавод лучше Фордовского? Им по контракту надо было тридцать три миллиона отдать, а вы тридцать один уже отдали и, говорите, это лишь только начало.

— Начало, да не такое как в Нижнем. У нас уже начался выпуск некоторых нужных нам станков, причем не только для автозавода нужных. К лету первая очередь завода уже выйдет на мощность в шестьдесят пять тысяч машин в год, и вторая летом тоже заработает. А уж про качество машин я и говорить не стану. А когда нижегородский завод заработает, никто сказать не может, и никто даже примерно не представляет, сколько еще за него буржуям заплатить придется. Ну а про то, что завод Хадсона нам вместе с электростанцией достался, я лучше вообще промолчу.

— Это почему?

— Это чтобы матом не ругаться, Старуха, если узнает, за ругань так отчитывает!

— Ты что, боишься этой девочки?

— Не боюсь, просто ее расстраивать не хочу. Она, когда расстраивается чем-то, уходит к себе в лабораторию и начинает что-то химичить. Только при этом всех из лаборатории выгоняет — потому что, говорит, то, что она химичит, опасно для жизни. А мы ее все же беречь должны. Мы ее хотя бы за один порошок стиральный до конца ее жизни обязаны на руках носить!

— Хочешь — носи… а чего так-то?

— А того. Она ведь верно предсказала: этот порошок продается по две кроны за фунт, то есть по доллару за килограмм примерно — и только американцы его покупают по сто тонн в сутки! Сейчас они у нас готовы брать лишь зерно — и этот порошок! Струмилин подсчитал все, сказал, что на одного американца порошка можно продавать по фунту в месяц — а это уже пятьдесят четыре миллиона долларов! Мы, правда, пока столько произвести не можем, но инженеры с Лабораторного завода говорят, что на пятьдесят миллионов фунтов в месяц вероятнее всего заводы выйдут уже к концу года, а это — уже больше двадцати миллионов нашего дохода. Двести сорок миллионов в год эта девочка нам обеспечила!

— И что, так никто у американцев и не придумал, как такой порошок сделать?

— Лично меня больше всего это и удивляет. Точнее не это: как порошок сделать, всем известно. Ну, не всем, но уж химикам-то профессиональным — наверняка. Вот только даже наши химики, из института Ипатьева, между прочим, до сих пор считают, что производство его дешевле, чем по три с половиной рубля за фунт наладить невозможно! А Электролюкс его в Америке продает по полдоллара, то есть по золотому рублю, или по два с полтиной червонцами.

— То есть чтобы заработать валюту, мы себе в убыток торгуем?

— В том-то и дело… на придуманных ею установках себестоимость получается даже чуть меньше рубля за килограмм.

— Установки такие сложные?

— Простые. Там все дело в катализаторах, которые она придумала. А без них такое производство, как я понял, вообще смысла не имеет. Но мне это столько головной боли добавляет…

— Секретность?

— Она, родимая. А Старуха говорит, что может кое-что и получше придумать… то есть она придумала, но в производство не пускает и даже никому не говорит как продукт получать… там насчет взрывчатых веществ разных. По ее уверениям порох, причем даже лучше, чем из хлопка, можно делать из дерева. Не любого, она говорит что лучше всего эвкалипт серый подходит или, чуть похуже, лиственница. Но пока, говорит, мы перебьемся.

— Это почему? Может, она все это просто выдумала и тебе врет?

— Она рассуждает как старуха, подмечает любую деталь и долго эту деталь разжевывает и обсасывает. И она говорит, что если кто-то в Европе просто узнает, что мы бездымный порох из дерева делать научились, то они не постесняются и дивизию пехотную послать на захват такого секрета, и даже танковую колонну. И поэтому, говорит, нужно для охраны таких пороховых заводов организовать службу, способную пехотную дивизию размотать и танковую колонну сжечь.

— То есть вокруг каждого завода дивизию размещать?

— Нет. Она говорит, тут интеллектом брать надо.

— Это как?

— Придумать такую систему охраны, чтобы один батальон с дивизией мог справиться. Вокруг первого завода катализаторов мы уже как раз батальон охраны поставили, осталось придумать, как он дивизию разгонять будет.

— Ну, успеха тебе! А ты мне объясни, почему в Керчи металлургический завод не запускают? Мне уже с десяток жалоб пришло на то, что НТК злобно, заметь, срывает планы и вообще занимается вредительством.

— Вредительством занимались те, кто этот завод проектировал. Кстати, Пальчинский еще в двадцать втором году предупреждал, что завод безграмотно проектируется и специалистов «Югостали», которые этим занимались, гнать надо поганой метлой с работы. Осенью правота Пальчинского — кстати, я считаю, что ему надо полную амнистию объявить — подтвердилась: невозможно из керченской руды нормальный чугун сварить. То есть по технологии, которую «Югосталь» предложила.

— А что сделать можно? Есть какие-то рабочие варианты?

— Ими и занимаемся. Старуха-то наша — химик, предсказала, что керченский агломерат будет футеровку домн разрушать, то есть обычную футеровку. Но в университете есть такая замечательная дама — Александра Васильевна, так она предложила делать футеровку не основную, как чаще для фосфористых руд кладут, и не кислую, а вовсе нейтральную. Вот ее институт эту футеровку сейчас и делает. К лету как раз на первую домну всё изготовят. А Вера наша велела на аглофабрике процесс поменять, чтобы делать там… подожди минутку, у меня записано, я такое наизусть не выучу… вот, доломитизированный железнорудный металлизированный агломерат. И вот он, да в домне с футеровкой из окиси циркония, прекрасно превратится в нормальный чугун, а с учетом того, что в этой руде еще полезного есть, то в чугун еще и легированный. Но чтобы все это получить, мало одних огнеупоров, там чуть ли не четверть оборудования аглофабрики менять приходится — а его еще и сделать надо. Так что да, по срокам задерживаемся, зато гарантируем… то есть Старуха гарантирует, что Керченский завод заработает на своей руде, на своих флюсах и даст стране не просто какой-то чугун и сталь, а чугун и сталь высших сортов. А те, кто тебе жалобы пишет — они стараются просто задницы свои прикрыть. Или, тоже исключить не могу, свою вредительскую деятельность скрыть.

— Что-то она слишком много гарантирует… но по Сеньке ли шапка?

— Новосёлова в лаборатории все процессы проверила, в отчете ее написано, что такая футеровка выдержит минимум пару лет непрерывной работы печи. И не верить ей у нас никаких оснований нет. А если учесть замечания Старухи насчет газоразделительной установки…

— Какие?

— Там первая печь, «американка» на шестьсот с чем-то кубометров, должна по расчетам давать в день около трехсот тонн металла. А Вера утверждает, что с кислородом она даст минимум шестьсот тонн — и ведь даст! К тому же отпадет нужда в легкоплавких флюсах, потому что печь будет сильно горячее работать, там и обычный доломит с кварцем жидким станет.

— А ты… а мы уверены в этом?

— В этом — точно уверены, — довольно улыбнулся Лаврентий Павлович. — МВТУшники вместе с университетскими химиками прошлым летом эксперимент провели: в поселке Ханино — это недалеко, в Тульской губернии — они древнюю домну по своим проектам осовременили. И почти месяц на ней местную руду плавили, так вот: раньше домна… то есть в прошлом веке еще, ее задолго до революции остановили, так вот раньше она давала до двадцати пяти тонн чугуна в сутки. А в осовремененном варианте, да с кислородным дутьем, она обеспечила уже почти девяносто тонн!

— Очень даже неплохо. А что эксперимент остановили? Сломалось что?

— Руда закончилась. То есть… в МВТУ сейчас бригада студентов организовалась, придумывают машины как руду с таких месторождений дешево добывать. Потому как руда такая, озерная или болотная, много где имеется, а домну это… студенты ее за три месяца из полной руины подняли, такие буквально в копейки обойдутся, если их много потребуется. А тридцать тысяч тонн чугуна в год силами дюжины металлургов и, как конструктора обещают, двух десятков «механизированных шахтеров»…

— Много руды? В Тульской губернии? Где?

— Да везде, просто добывать ее… она там слоем хорошо если в аршин, редко где в два-три, ее сейчас добывать себе дороже получается, хотя она и очень хороша сама по себе, можно сразу в печь ее отправлять. Так что когда они машину для ее добычи придумают…

— Если придумают.

— Когда. Старуха придумала, как людям фантазию пробудить: за выполнение подобных заданий те, кто его выполнил, премии получают.

— И сколько же она платить собирается?

— А премия не в деньгах. За такую шахтерскую машину каждый, кто над ней работал, получит право купить себе автомобиль, а кто больше всего поработал, главный вклад в общее дело сделал — тот и вовсе автомобиль бесплатно получит.

— Опять она будет автомобили за границей… у нее что, много лишних денег завелось?

— Никакой заграницы. Заводик по выпуску маленьких грузовичков с мотоциклетным мотором от Хускварны уже выстроен, так опять же студенты и преподаватели МВТУ… студенты в основном, конечно, за лето выстроили завод, где с тем же мотором и небольшой легковой автомобиль делается. То есть он пока только готовится эти автомобили делать, но там уже к пуску производства почти всё готово, Старуха собирается его в апреле запускать. Завод, конечно… заводик, полтора десятка автомобилей в сутки делать будет…

— А ты не зажрался? Это же получается больше пяти тысяч в год! У нас где-то столько автомобилей уже делается?

— Грузовиков уже куда как больше, а легковых… все равно не зажрался, я тоже считаю, что этого очень мало будет.

— Знаешь, а мне все больше нравится НТК. То, как народ в НТК работает.

— Старуха говорит, что хорошо простимулированный материально энтузиазм масс…

— Опять Старуха! А без нее вы что, в НТК вообще ничего сами сделать не можете?

— Мы — можем, и делаем. Но если кто-то дает очень полезный совет, то не выслушать его — просто глупо. А она советы дает полезные.

— Пятнадцатилетняя девчонка…

— Уже шестнадцатилетняя. Шестнадцатилетняя Старуха… звучит смешно, конечно, но дела-то она делает совсем не смешные. И про возраст ее только мы знаем… предполагаем, а в том же университете… Профессор Зелинский ей уже предложил обучение в качестве студентки закончить и перейти в аспирантуру — да и то, если ей не хочется обучение в университете закончить. Или сразу преподавателем там же работать пойти.

— А она что?

— А ей он этого не говорил, он мне это сказал. Еще сказал, что готов за ее работы, химические, ей сразу присвоить степень кандидата наук, а возможно и доктора: профессор Каблуков давно уже говорит, что Старуха уже на три докторских степени наработала. Это когда мы в НТК постановили снова дипломы выпускникам и ученым выдавать, разговор зашел…

— Ну ладно, об этом потом поговорим. Но у меня тогда такой вопрос возник: если работы по строительству завода в Керчи приостановлены…

— Не приостановлены. Просто сейчас Пальчинский занимается немного другим. Вынуждено, но не из-за приостановки строительства завода. На заводе же рабочие потребуются, а жилья в городе нет, так что сейчас часть строителей направлена на пилку ракушечника, другие в городе жилье строят из пиленого камня. Так что к пуску заводу будет у нас там и жилье для рабочих. А то если на стройке такая текучка, что из ста рабочих за год остаются меньше десятка, то без нормального жилья на заводе просто работать некому будет. Еще в Керчи большие проблемы с водой, с питьевой водой простой, эту проблему тоже решать приходится. Но и ее решим, думаю, что летом завод уже даст стране металл…

Решение НТК о возвращении дипломов об образовании и ученых званий вообще-то инициировала Вера, просто капая на мозги Лаврентию Павловичу при каждом удобном случае. Капая, прикрывая идею необходимостью «тщательнее подходить к вопросу набора персонала на секретные предприятия», и одним из параметров отбора она как раз наличие соответствующих дипломов и называла: мол, НТК специалистов еще в процессе обучения тщательно проверяет, и нужно бы им соответствующий «документ о благонадежности» выдавать. Поэтому решение о выдаче этих ценных бумаг вышло не само по себе, а в составе постановления о том, что на инженерные и технический должности предприятий НТК будут приниматься лишь выпускники ВУЗов, входящих в систему Комитета. А дипломы ученых званий теперь выдавались в качестве документов уже «квалификационных», наличие которых обуславливало заметное увеличение зарплат обладателям этих дипломов.

Но когда в стране всего два учебных заведения, такие дипломы выдающие, с набором персонала на новые предприятия грандиозных успехов ожидать довольно трудно. Очень трудно — но успехи-то нужны, и нужны срочно! А «старые кадры» отнюдь не спешили «влиться в дружную семью секретных специалистов», и не потому что категорически этого не хотели. А потому что эти «кадры» вообще боялись что-либо делать…

Однако долгое и тесное общение Берии со Старухой натолкнуло председателя НТК на определенные мысли — а тут и прецедент случился подходящий. Так что когда ОГПУ произвело массовые аресты ученых и инженеров, он «пошел в контратаку» и высказал свое видение ситуации не где-нибудь, а на заседании Политбюро ЦК, кандидатом в члены которого его назначили в конце зимы:

— Как мы уже знаем, отдельные… граждане, прикидываясь нашими товарищами, на самом деле ведут тайную, но яростную борьбу с Советской властью и исподтишка вредят на всех фронтах. И в первую очередь — на фронтах научно-технического развития, пытаясь уничтожить специалистов, этим развитием занимающихся. Мы прекрасно помним банду Хрущева, но ведь таких как он, к сожалению еще немало окопалось и затесалось в наши ряды чтобы нам же тайно вредить. Вот последний пример: вы все хорошо знаете об успехах советской химической науки, и я могу поименно перечислить тех выдающихся ученых, которым страна обязана этими успехами. Однако чтобы их перечислить, я буду вынужден зачитать список арестованных сотрудниками ОГПУ, причем арестованных ровно в тот момент, когда страна, с кровью добывающая валюту для индустриализации, почти половину этой валюты зарабатывает на поставляемой за границу продуктах химии. С моей точки зрения, это не что иное, как попытка лишить Советский Союз валютной выручки и, возможно, поиск способа передачи наших производственных и научных секретов иностранным капиталистам путем принуждения ученых к бегству из страны…

— А вас есть точные данные по тому, кто именно производил аресты? И кто отдавал приказы об этом? — тихим голосом поинтересовался товарищ Ворошилов.

— Конечно есть, список я подготовил… правда, лишь в одном экземпляре.

— А нам, думаю, больше и не нужно. Так вы говорите, что аресты наносят ущерб зарубежной торговле?

— Да, и вот подсчет сумм, которые мы из-за этих арестов теряем. То есть это прямые убытки, а суммы убытков косвенных, которые страна получит из-за того, что заводы не будут выстроены вовремя, подсчитать пока невозможно…

— Давайте ваши бумаги, разберемся — и в голосе товарища Сталина вряд ли кто-то смог бы услышать что-то хорошее…

На заседании ВСНХ, собранном девятого апреля, Валериан Владимирович тоже коснулся вопроса о репрессиях в отношении «старых специалистов», правда не напрямую, а в слегка завуалированном виде:

— Мы, к сожалению, видим, что планы пятилетки уже находятся под угрозой срыва, и происходит это в значительной степени по причинам все чаще случающихся актов саботажа со стороны бывших буржуазных специалистов. Однако мы не должны закрывать глаза и на то, что часто и сотрудники ОГПУ мешают таким специалистам работать с должным качеством, с их стороны уже отмечены многочисленные попытки — как по незнанию, так, возможно, и умышленные — заставить этих специалистов работы проводить в неверном направлении. Сейчас специалистами металлургии проведена повторная проверка причин существенной задержки со строительством металлургического завода в Керчи, и было выяснено, что на принятии явно неверных решений… кстати, обошедшихся нашей стране в миллионы золотых рублей, настаивали как совершенно некомпетентные сотрудники «Югостали», так и сотрудники ОГПУ, привлекаемые этими специалистами для якобы защиты, а по факту — прикрытия этой вредительской деятельности. По счастью, передача завода в ведение НТК помогла вскрыть эти нарушения и завод, хотя и с некоторым отставанием от плановых сроков, но заработает уже в этом году. И не только он, так что я ставлю на голосование вопрос о передаче в ведение НТК еще и следующих крайне важных для страны строек…

Глава 5

Первого мая на торжественном митинге на Сормовской верфи был спущен на воду каспийский танкер-газовоз. Все же достижения советской газохимии по части извлечения из буржуев валютных средств произвели должное впечатление на руководство страны и Сормово получило столь нужное для Веры распоряжение. Вообще-то в соответствии с планом строилось сразу шесть таких танкеров — но планы, как всегда, не выполнялись, поэтому даже то, что был выстроен всего лишь один танкер, доставило девушке огромную радость. Хотя она даже на фотографии этот танкер не увидела.

Вообще-то первый танкер предназначался для перевозки пропана — и шесть танков, представляющих всего лишь огромные стальные баллоны по двести кубометров каждый, должны были вместить шестьсот тонн ценного газа, который доставлялся из газоперерабатывающего завода в Баку на газохимический завод, выстроенный «в чистом поле» чуть выше (по Волге) Астрахани. То есть заводик (довольно небольшой) предназначался для переработки на что-то полезное всех «тяжелых газов» — то есть этана, пропана и бутана, однако танкер для этана не сделали потому что там танки нужны были, выдерживающие пятьдесят атмосфер с приличным запасом, и первый из уже изготовленных просто не выдержал испытаний, а на танкер для бутана не успели изготовить дизельный мотор.

В Баку нефтяной газ разделялся на фракции, и метан частично направлялся на производство метанола. Метанол тоже перевозился на новый перерабатывающий завод, где из него тут же производился этилен и пропилен, которые на месте и полимеризовались в реакторах низкого давления. А в Баку этан перегонялся на этилен, из которого делался полиэтилен в новенькой (фактически опытной) установке высокого давления. Тоже продукт очень нужный: из него стали делать влагостойкий слой для женских прокладок, что несколько снизило их стоимость при производстве (и повысило получаемые Верой доходы). А лишняя копеечка была очень нужна…

Но к этому реактору Вера вообще никакого отношения не имела, она лишь показала место в статье Пехлера, где описывался процесс, а все остальное придумали и воплотили в сталь и некоторые другие металлы инженеры «Химавтоматики». И придумали и воплотили очень даже неплохо — но появилась новая проблема: проблема с количеством выделяемого газа. В бакинской нефти газа было относительно немного. То есть, по мнению Веры Андреевны, совсем немного, потому что нефть в Баку залегала неглубоко и за долгие миллионы лет изрядная часть газа нашла выход наружу и успела рассеяться в воздухе. Так что на тонну добываемой в Баку нефти попутного газа получалось всего-то кубометров с тысячу, лишь самую малость больше. А на вес — даже чуть меньше шестисот килограммов. Вот только нефти там в двадцать девятом году добыли около десяти миллионов тонн…

Шесть миллионов тонн газа, из которого около трех с половиной процентов было газами «тяжелыми», состоящими наполовину из этана. И в год этана там можно было получить больше восьмидесяти тысяч тонн — а установка могла его переработать по двести тонн в сутки, и остальное приходилось все же сжигать (хотя из-за этого жаба душила уже не только почти всех членов правительства, но и поголовно всех инженеров и даже рабочих бакинского газоперерабатывающего завода). А пропана получалось уже за сто восемьдесят тысяч тонн, и, понятное дело, на одном танкере столько было просто невозможно перевезти. С бутаном (которого получалось тоже порядка восьмидесяти тысяч тонн) было несколько полегче: для перевозки этого газа были изготовлены специальные железнодорожные цистерны, но их, понятное дело, тоже излишка имелся огромный недостаток. А еще все это сопровождалось активнейшей «работой» разного рода настоящих врагов советской власти (как местных, так и зарубежных, сильно недовольных тем, что такое богатство проплывает мимо их карманов), так что Лаврентий Павлович чуть ли не треть своего времени либо лично в Баку занимался работой по защите как нефтехимии, так и нефтедобычи, либо инструктировал своих старых знакомых из Бакинского ОГПУ.

А в «Химавтоматике» с невероятной скоростью делались еще пара установок по переработке этана, Лабораторный завод все силы прилагал к скорейшему изготовлению оборудования для производства полипропилена, строились новые заводы по выпуску различных каучуков с использованием бутана…

Но все огромные усилия очень большого числа людей так и не давали ясного ответа на основной вопрос (возникший сразу же после того, как часть газа все же перестали сжигать в факелах): куда девать десять миллиардов кубов метана, получаемых за год? Особенно этот вопрос беспокоил товарища Сталина, товарища Куйбышева и товарища Кржижановского, которым Лаврентий Павлович на очередном заседании правительства (точнее, группы по проверке работы НТК) мельком сообщил полученную от Веры «всем известную информацию»:

— Один кубометр сухого метана, пропущенный через электростанцию, дает минимум два киловатт-часа электричества. И на бакинском метане мы легко можем получить постоянную электрическую мощность в две с четвертью тысячи мегаватт и вдвое больше тепловой энергии. А еще она говорит, что если использовать надкритические — что это такое, пусть Глеб Максимилианович нам расскажет — котлы, то и три с половиной тысячи одного электричества не покажутся сказкой…

— По планам, предложенным на Всесоюзном съезде по теплофикации, мы к концу года должны будем получить двести тысяч киловатт мощности ТЭЦ… — задумчиво прокомментировал слова Берии Сталин, — а тут получается в десять-двенадцать раз больше… то есть не получается, и мы всю эту прорву тепла просто на воздух пускаем, да?

— Ну, почти всю и пускаем. Пока пускаем… — так же задумчиво ответил Берия. — А Старуха говорит, что объемы газа каждый год еще и уменьшаться будут… не особо сильно, но ведь обидно что мы столько теряем! Пока — пока по ее совету — в Ростове для сельских электростанций стали делать котлы уже не дровяные, а газовые, в Баку уже с дюжину таких станций отправили — но ведь это крохи.

— А какие будут предложения?

— Мы форсируем выделение из МВТУ в том числе и энергетического института, уже есть договоренность с профессором Рамзиным о том, что он займет там пост проректора по научной работе.

— А я спрашиваю о конкретных предложениях!

— А это как раз оно и есть. Товарищ Рамзин уже разработал котел — правда пока угольный — на шестьдесят пять атмосфер, сейчас под его руководством ведется его доработка для работы на метане… да, по Рамзину, Иосиф Виссарионович, я отдельно хотел с вами поговорить — но это потом. Там же, то есть пока на энергетическом отделении МВТУ, уже готов проект турбины высокого давления мощностью в двадцать пять мегаватт, ее уже начали делать на ЛМК, причем предполагается, что до конца года они четыре таких успеют изготовить — и все их поставят на новой электростанции в Баку, товарищ Багиров лично контролирует ее строительство. А Старуха заказала все оборудование для нового турбинного завода, строительство которого мы уже начинаем… есть надежда, что уже осенью завод заработает.

Куйбышев открыл было рот, но сказать ничего не успел, его опередил Глеб Максимилианович:

— С котлами и турбинами я понял, а генераторы? Их-то кто делать будет?

— А Старуха у Аси тоже заказала четыре генератора, и, насколько я в курсе, еще и опцион на десять в следующем году подписала. То есть Егор Дементьевич контракт заключил по ее просьбе.

— А на какие шиши? У нас в Госплане с валютой…

— Вот потому контракт и подписан, что она для него шиши нужные изыскала. Электролюкс шведский в этом году собирается изготовить почти что двести тысяч холодильников…

— Я уже несколько раз слышал эту фамилию… или это не фамилия? Кто такая эта старуха?

— Это химик, которая изобрела ту резину, из которой у нас шины делаются.

— А какое она имеет отношение… то есть я слышал, что мы сколько-то шин поставляем за границу, но ведь это копейки…

— Что она еще придумала? — заинтересовался Иосиф Виссарионович.

— Она и Александра Новосёлова придумали. То есть профессор Новосёлова какой-то металл придумала как добывать, а Старуха из него делает маленькие магнитики и запихивает их в резину, из которой делает уплотнительный шнур для этих холодильников. Раньше шведы на холодильники ставили автомобильные замки, а теперь, с этой магнитной резинкой, эти замки уже не нужны. Старуха их шведам продает по двадцать три, что ли, кроны, получает двадцать крон чистой прибыли с одного их холодильника в дополнение к прочим доходам. А в целом это уже лишних четыре миллиона крон — а один генератор у Аси стоит только три.

— Но на четыре генератора…

— А еще она предложила шведам новый материал для теплоизоляции холодильников. И Электролюкс уже подписал контракт с ней на почти двадцать миллионов крон, правда на два года. Я, откровенно говоря, не знаю, что за материал она им предложила… то есть химический состав не знаю и название, но там слой в два сантиметра держит тепло примерно так же, как пять дюймов пробки. Холодильник у шведов получился размером меньше, а ценой дороже как раз на эту сотню крон. А чтобы этот год закрыть по валюте… то есть по дополнительным валютным выплатам Асе, она… то есть наши специалисты подписали неплохой такой контракт с германской «Саламандрой». На подошвы для обуви и на негниющую дратву для нее же. То есть все равно немного мы с выплатами Асе не успеваем, но они согласны оплату получить даже с опозданием до трех месяцев — а в такой срок мы точно укладываемся.

— А я хотел спросить, — все же влез с вопросом Валериан Владимирович, — вы вроде сказали, что новый турбинный завод, который вы только строить собрались, уже осенью заработает. Это что, опять будет крошечный опытный заводик? Сколько и каких турбин он производить-то сможет?

— Большой это завод будет, в Калуге почему-то она его строить предложила. И людей на него набирать… довольно разумный способ тоже она выдумала. Цеха-то выстроить недолго, рабочих — да хоть в Москве — при такой безработице сколько нужно наберем на стройку, а оборудование начнет поступать уже летом и в октябре все, что нужно, уже в Калугу привезут. Кстати, там же и одну из электростанций, правда с готовым угольным котлом, разместим. И несколько «сельских», на дровах, тоже…

— Интересная у нас эта Старуха, в одиночку весь Госплан заменяет, — хмыкнул Глеб Максимилианович.

— Это не она все придумывает, она придумывает как нам деньги получить для того, что придумывают специалисты НТК. И кое-что нужное добывает, пользуясь своими связями… точнее, своим авторитетом у шведских промышленников. Причем даже не лично, а так она занимается одной своей химией. Да, кстати, раз уж про химию вспомнили. Глеб Максимилианович, вам придется всю программу теплофикации пересматривать, причем серьезно так. В МГУ коллектив преподавателей и студентов придумал новые трубы для подачи горячей воды, как раз из разных пластмасс и сделанные. В них потери тепла при перекачке от ТЭЦ до домов составят меньше одного процента, а прослужат эти трубы с гарантией не менее двадцати лет. То есть Старуха так говорит — а насчет именно химии она вроде пока ни разу не ошибалась…

Поскольку Кржижановский попросил Берию дать ему более подробную информацию по пластиковым трубам, Лаврентий Павлович на следующий день заехал в университет и попросил Веру подготовить для него «в срочном порядке» нужный Кржижановскому документ с детальным описанием характеристик предлагаемых труб. А Вера, глядя на унылую физиономию председателя НТК, поинтересовалась:

— Лаврентий Павлович, что у вас за вид такой? Вас что, заставили кило лимонов съесть без сахара?

— Да нет, с лимонами… уж лучше бы я их съел. На профессора Рамзина из МВТУ дело открыли, а он у нас сейчас главный специалист по энергетическим котлам. И по нему-то я постановление вроде выбил, но… чувствую, что не просто так его засадить в ОГПУ решили, кому-то очень не нравится, что мы так быстро промышленность и энергетику поднимать стали. А вот кто…

— А что проще-то? Отловили тех, кто постановление об аресте готовил, допросили потихоньку, затем тех, про кого он расскажет — и так по цепочке главгада и найдете.

— А как потихоньку-то? Да и люди там… ничего они даже под страхом смерти не расскажут.

— А зачем их пугать-то? Надо тихо и спокойно попросить их рассказать все, что они знают — они и расскажут. Главное — все, что они расскажут, запротоколировать — а уж кому в правительстве протоколы эти показать…

— Издеваешься, да?

— Не совсем. То есть совсем не. Я тут мельком читала, в германском журнале каком-то медицинском… В общем, немцы в гинекологии применяли для беременных женщин препарат один, чтобы тем рожать было не страшно и не так больно.

— А там беременных женщин нет!

— Я догадываюсь, но речь не о том. Немецкие врачи случайно заметили, что женщины, которым этот препарат вкололи, сразу расслабляются, не буянят, не дергаются, от боли не орут. Сидят спокойно и вообще инициативу не проявляют. Но зато отвечают на любые вопросы и вспоминают даже то, что давно уже вроде и забыли. То есть без препарата они это бы не вспомнили даже, как вы говорите, под страхом смерти, а с препаратом — вспоминают. В том числе вспоминают и мельчайшие малозначимые детали, которые когда-то случайно заметили и вообще значения им не придали — и если их расспросить, то они обо всем этом рассказывают. Сами рассказывают, точнее, точно отвечают на задаваемые вопросы. И еще одна мелкая особенность: врать люди в этом состоянии не способны в принципе, и не способны отказаться отвечать на вопросы.

— Это… ты не выдумываешь?

— Препарат называется скополамин, а если к нему добавить еще и мескалина… думаю, процентов пять хватит, но нужно пробовать…

— Так, а где его взять? Какие дозировки использовать?

— Скополамин, думаю, в немецких аптеках найти можно. А мескалин… это из Мексики, наркотик такой, его в магазинах точно не продают, но я его вам синтезирую если захотите.

— Уже хочу.

— Сегодня какое число? Вот девятнадцатого мая за ним и приходите. Только… во-первых, про дозировки я ничего не знаю, нужно у немецких акушеров спрашивать. Во-вторых, с мескалином он сработает гарантированно — это насчет ответов на вопросы, но есть шанс, что человек после такой смеси полностью спятит, а если слегка переборщить с дозой, то и вовсе помрет. И да, человек о том, что его о чем-то спрашивали и что он на вопросы отвечал, скорее всего забудет. А если коктейль с мескалином использовать, то почти наверняка забудет. Но все же… сначала нужно испытания препарата провести. А на ком… у кроликов-то спрашивать бесполезно: они бы, может, и рады бы были ответить, так ведь не могут…

— А тебе не кажется… а откуда ты все это знаешь?

— Я не знаю, а просто случайно запомнила то, что в журнале прочитала. А прочитала тоже, можно сказать, случайно: у меня просто… в общем, мне иногда довольно больно бывает.

— Ладно, вопрос снимается. Спасибо, а если препарат сработает… буду должен. И, мне кажется, не только я один…

«Новый, но не освоенный источник энергии» помог Лаврентию Павловичу забрать в НТК примерно полторы тысячи специалистов из числа тех, на кого местные отделы ОГПУ готовили постановления об арестах. И сразу же перед ними были поставлены не самые простые задачи, и одной из главных была задача разработки и создания двух разных по сути, но одинаковых по целям установок. Первая — это установка для парового риформинга метана, а вторая — для парациального каталитического его окисления, и на выходе обеих установок должен был получаться водород и всякие разные другие вещества (в основном — угарный газ). Ну а дальнейшие процессы были уже всем хорошо известны: водород соединяется с азотом воздуха — и получается аммиак, из которого потом делают или карбамид (добавляя сколько нужно углекислого газа), или азотную кислоту и (потенциально) аммиачную селитру. И то, и другое обещало приличную прибавку урожаев — а с продуктами в СССР было лишь «едва терпимо», так что на «прибранных» инженеров и ученых руководству ОГПУ было велено рот не разевать. Причем распоряжение это отдал лично товарищ Куйбышев, с которым, как «старые чекисты» знали, спорить было весьма чревато…

Еще товарищ Берия настоял на том, чтобы профессор Ипатьев был награжден орденом Ленина. Правда когда он с таким предложением вылез, Валериан Владимирович удивленно поинтересовался:

— А как мы его наградим-то? Он же, если я не путаю, в Германию уехал и теперь там минимум год еще лечиться от чего-то будет…

— Именно поэтому его и нужно сейчас наградить. Болезнь у него тяжелая, операция предстоит очень непростая, он сейчас, по сути, уже готовится там и умереть — но я говорил с товарищем Семашко, и, по его мнению, профессора там скорее всего вылечат, а позитивные эмоции могут в лечении очень сильно помочь. Если мы покажем Владимиру Николаевичу, что вся страна его очень ценит и уважает, то это его, безусловно, изрядно порадует — и поможет быстрее выздороветь. А его знания принесут еще Советскому Союзу огромную пользу: не зря же Ленин называл его главой советской химической промышленности…

— Ясно, кто представление подготовит? Несите представление мне, товарищ Калинин его подпишет. Но… а кто орден вручать будет? По статусу Михал Иваныч должен, но он точно в Германию не поедет.

— Я…

— Вы тоже не поедете.

— Я пошлю нашего специалиста, хотел сказать. Причем такого, которого Владимир Николаевич очень и очень уважает и будет дополнительно рад тому, что именно он вручать орден и приедет.

— Ну что ж, представление, я полагаю, от НТК будет?

— Почему будет, я его уже принес…

Идею о награждении Ипатьева Лаврентию Павловичу внушила Вера. То есть не просто внушила, а очень хорошо объяснила, почему его следует наградить высшим орденом страны именно сейчас:

— Вы, конечно, прикрываете многих ученых от необоснованных арестов, но все равно пока еще среди них бродит страх за свои жизни. А это довольно паршиво, хотя бы потому что в таком состоянии ученый просто побоится работать в полную силу: как бы чего не вышло. Но если вы добьетесь награждения Ипатьева, да еще когда он вообще за границей находится, то это очень многим таким зайкам трусливым покажет, что во-первых у НТК сил для защиты и даже поощрения своих — именно своих — специалистов на уровне государства достаточно, а во-вторых, что страна ценит их работу, не обращая, по большому счету, внимания на некоторые их заскоки…

— И эти заскоки, как ты говоришь, у них лишь усилятся.

— Наоборот, они поймут, что изрядная часть этих заскоков, а уж все хоть сколь-нибудь антисоветские наверняка, по сути является глупостью неимоверной. Такой мелкой детской шалостью, над которой страна лишь посмеивается снисходительно. Да, не у всех так случится, но вы-то на что? Тайны государственные — они охраняются довольно разнообразно… и изощренно.

— И вот кто у нас тут из нас двоих более изощренно собирается тайны охранять? Но в целом твои рассуждения… посмотрим. Но Калинин в Германию не поедет, а ты говоришь, что профессору будет важно своими руками к ордену прикоснуться…

— И вы тоже не поедете, вас, скорее всего, работа не отпустит. А у меня каникулы начинаются…

— Как же, каникулы! Ты через неделю диплом защищаешь и поступаешь на работу!

— Еще раз повторяю: каникулы у меня. Меня Николай Дмитриевич в аспирантуру к себе взял, приказ уже подписан. А Владимир Николаевич давно, по слухам, со мной про химию поговорить обстоятельно так хотел, так что совмещу приятное с полезным. Приятное для профессора Ипатьева с полезным для СССР.

— Есть у меня смутные подозрения, что ты что-то в Германии уже присмотрела… Много денег потратить собралась или, наоборот, очередные миллионы загрести собираешься?

— Сейчас у немцев ничего для нас особо интересного нет, да и денег у них нет, чтобы что-то у нас покупать. То есть сейчас для страны самое интересное и нужное в этой Германии — это как раз Владимир Николаевич лично и персонально. Я разговаривала с сотрудниками его института, у них очень много сейчас идей по нефтепереработке в плане новых материалов, но все эти идеи принадлежать как раз Владимиру Николаевичу, а они только их до ума доводят. Так что вернется он с новыми идеями — это обеспечит еще один даже не шаг, а скачок страны в светлое будущее. А не… то есть моя задача — сделать так, чтобы он выздоровел как можно скорее и с новыми силами — и с новыми идеями — вернулся в СССР руководить своими сотрудниками.

— У тебя, пожалуй, новых идей не меньше чем у него.

— Опять вы повторяете ту же ошибку. У Ипатьева идеи — новые, а у меня, неуча, всего лишь перепевы старых идей. Да, на новой технологической базе — но по сути я делаю ту же работу, что и сотрудники Ипатьева: довожу идеи до промышленного применения. Чужие идеи… и, между прочим, в том числе и идеи Владимира Николаевича. А так как у меня сейчас в работе как раз одна его идея, я бы очень хотела прояснить как можно скорее некоторые непонятные для меня вопросы.

— А каков ожидается результат, если прояснишь?

— Я что, Кассандра? Если все получится, то прибавку урожая на треть получится обеспечить быстро и относительно безболезненно…

— Урожаев чего?

— Чего угодно. У Ипатьева в этом плане идеи прут с удивительно широким охватом…

— Вот объясни мне, Старуха, почему я, даже когда считаю, что ты не права, все равно делаю как ты просишь?

— Потому что вы — человек умный. Вы умеете сразу увидеть всю проблему целиком, прикинуть выгоды от ее решения, и даже если времени у вас на переосмысление прежнего взгляда на нее не хватает, то все равно на уровне буквально интуитивном вы принимаете единственно верное решение. Талант у вас такой…

— Опять издеваешься.

— Нет, говорю, что думаю. У меня тоже талант: говорить людям правду так, что она людям нравится. Я, конечно, не всю правду людям говорю, и очень даже не всегда…

Лаврентий Павлович внимательно поглядел в смеющиеся глаза этой удивительно талантливой девчонки:

— Вот ведь зараза! Старуха и есть, вредная и склочная. Так когда у тебя каникулы-то начинаются? В смысле, какого у тебя защита диплома?

Глава 6

— Я одного понять все же не могу, — поинтересовался Иосиф Виссарионович у Лаврентия Павловича, когда они в очередной раз обсуждали вопросы «ускоренной индустриализации», — как у тебя в НТК заводы строят и запускают буквально за месяцы, а везде на такие заводы годы на строительство уходят. Тот же автозавод у Нижнем…

— Это не мы быстро строим, это остальные строить разучились. Я вот посмотрел документы… старые, дореволюционные: в Царицыне металлический завод строили девять месяцев, ровно девять месяцев прошло с момента выделения участка под будущий завод до первой плавки. Позже там же рельсобалочный стан поставили, так мало что его выстроили и запустили за семь месяцев, так и корпус цеха строили зимой. В Мариуполе завод целиком за одиннадцать месяцев построили и запустили, вместе с коксовым производством, с прокатными цехами — и работали на стройке две тысячи сто человек всего, и руководили ими только пятеро инженеров. Или наш завод в Керчи взять: первую домну-американку ставили три года, и работало на ней куда как больше тысячи человек — а у американцев такую же домну поднимают за четыре месяца и работает на строительстве человек сто от силы. Так что мы сделали как у американцев — и результат налицо: две домны меньше чем за полгода поставили, причем с новыми нашими газоразделительными станциями. И заметь: за эти же полгода мы и жилье для всех рабочих завода поставили.

— А чем этот американский метод от нашего отличается?

— А ничем, просто организация труда другая. Такая же, между прочим, какая и на постройке тех дореволюционных заводов, про которые я говорил, была. Замечу, кстати, тогда в России строили даже побыстрее американцев…

— А на других стройках?

— А на других стройках нет никакой организации труда. И создать ее никакой возможности там в принципе нет!

— Это почему?

— Это потому. У нас в НТК все просто: на всех объектах режим жесткий, рабочий не выполнил указание мастера или инженера — пошел вон и радуйся, что тебя не посадили за саботаж. А в других местах как? Не захотел рабочий работать — послал инженера… в общем, далеко очень, да еще бумагу в ОГПУ написал что такой-то инженер занимается саботажем и специально неправильно руководит. А от ОГПУ там кто сидит? Инженер? Хотя бы техник? Да нет, такой же мужик, или, что хуже, озлобленный сын трактирщика или зерноторговца-мироеда вроде приснопамятного Льва Давидовича. Он с радостью этого инженера арестовывает — ему же за борьбу с буржуазными элементами премии дают, награды и в званиях повышают, а в результате стройкой руководить становится просто некому. И заводом, когда его выстроят, тоже некому руководить — и ставят там директором такого же потомственного мироеда или мужика от сохи, прочитавшего пару статеек Владимира Ильича или, чаще, того же Троцкого, который вообще не понимает, как завод работать должен. Вот мы и имеем что имеем…

— То есть вы считаете, что ОГПУ мешает постройке предприятий? — Сталин от возмущения аж на «вы» перешел.

— Ни в коем случае, ведь в Баку, например, только усилиями ОГПУ и удалось провести все мероприятия по обеспечению секретности… и безопасности нефтепромыслов. Но в ОГПУ необходимо произвести чистку и все эти рваческие элементы…

— Хорошо бы. Но как определить, кто там рвач, а кто всерьез за дело болеет? У тебя хоть какие-то мысли по этому поводу есть?

— Мысли есть. Санкции нет.

— Санкции тебе не хватает? Санкция будет…

Защита диплома у Веры была назначена на четверг двенадцатого июня, и прошла она без особых неожиданностей. Темой диплома было получение азотной кислоты в промышленных масштабах, экспериментальная установка уже заработала на Лабораторном заводе (ее поставили на место перевезенной на новый нефтеперерабатывающий завод установки гидрокрекинга), азотная кислота в тех самых требуемых промышленных масштабах из нее полилась — ну какие тут могут быть неожиданности?

Установка была, правда, совсем не такая, какие использовались раньше: в ней в реактор, заполненный перегретым водяным паром, вдувалась угольная пыль и кислород. Кислород поступал с газоразделительной установки, производящий по отдельности собственно этот кислород, азот и аргон (последний закачивался в баллоны и использовался уже в других местах). Уголь частично в кислороде сгорал, температура в реакторе повышалась настолько, что молекулы воды распадались на водород и кислород, «водяной» кислород доокислял остатки угля с получением угарного газа — а затем получившийся светильный газ разделялся — в следующей газоразделительной машине — на водород (который направлялся уже в установку синтеза аммиака вместе с ранее полученным азотом) и угарный газ, который сгорал в топке «сельской» электростанции, всю систему обеспечивающей электричеством. Получившийся в топке углекислый газ вымораживался азотом, который одновременно превращался из жидкости в газ перед подачей в аммиачный реактор, а затем отправлялся на установку, где их него и аммиака делалась мочевина для удобрения полей. Вот только в эту установку отправляли далеко не весь полученный аммиак, изрядная часть его «сжигалась» для выработки окислов азота, который разбавлялись водой и превращались в искомую азотную кислоту…

Да уж, даже простое описание всей технологии занимало в Вериной дипломной работе около двухсот страниц, поэтому не особо удивительным было и то, что «лабораторная» установка «в железе» едва разместилась на двух гектарах. Но интересна она была даже не размерами, а тем, что в ней впервые все основные реакторы и трубопроводы были изготовлены из титана. То есть титановыми были те части, которые непосредственно контактировали с циркулирующими внутри них веществами…

В результате защита диплома уложилась примерно в полчаса, из которых профессора химфака двадцать минут потратили на споры, какую все же степень девушке присвоить по результатам работы. Сошлись на кандидатской, да и то лишь потому, что Вера «отдельно объяснила» два довольно важных фактора. Первый был простым: не следует привлекать особого внимания «сторонних наблюдателей» к важности работы. А второй заключался в том, что «девяносто процентов работы по выбору и изготовлению нужных катализаторов выполнила Александра Васильевна, и именно она заслуживает присуждения докторской степени». С этим тезисом никто не согласиться не смог, и Саша совершенно неожиданно для себя стала доктором химических наук…

А Вера стала кандидатом этих же наук, что закрыло ей путь в аспирантуру… Впрочем, покидать университет ей не пришлось: Лаврентий Павлович, заранее выяснив бродящие среди профессоров настроения, дал «полезный совет» — и девушку тут же, одновременно с вручением дипломов (университетский ей тоже выдали, поскольку в НТК именно он был «пропуском в систему») назначили заведующей только что учрежденной «кафедры высокомолекулярных соединений».

Вот только «праздновать» назначение Старуха отправилась не домой, а к «начальству» — и это начальство смогла изрядно удивить:

— Ну все, Лаврентий Павлович, университет я закончила и теперь свободна как трусы без резинки!

— Что⁈

— Ой, извините, свободна как ветер в Африке. Я насчет ордена Ленина для Ипатьева, постановление подписано?

— Да. И товарищ Куйбышев не против, чтобы ты этот орден Владимиру Николаевичу и вручила. Специально постановление пока в газетах не опубликовали, так что готовься, поедешь порадовать старика.

— Вот и отлично. Только мне будет нужен паспорт швейцарский…

— Все же ты решила… извини, глупость чуть не сморозил. А зачем тебе швейцарский-то? Наш ничем не хуже.

— Хуже. То есть я хочу у буржуев кое-что ценное прихватить, но советскому человеку они это на за какие деньги не продадут. А швейцарке, да еще дочери Лизы… Паспорт должен быть на имя Гретхен Милнер.

— А почему именно это имя?

— Лиза Милнер — широко известная в узких кругах швейцарская исследовательница разных козявок и букашек, и если ее дочь попросит кое-какими козявками поделиться…

— Ну да, ты придешь, а тебе скажут: какая ты в… в общем, не похожа ты что-то на дочь нашей замечательной исследовательницы. Или вообще с этой Лизой встретишься.

— Не встречусь, не скажут, и причин две. Эта Лиза на самом деле полусумасшедшая тетка, одержимая жаждой славы. Она заказывает студентам Цюрихского университета статейки и печатает их под своим именем чтобы прославиться. Статеек много, но уровень их, естественно, детский, их никто всерьез не принимает… она их вообще за деньги публикует, Медицинский вестник Цюрихского университета вообще на ее выплаты существует… неважно. В общем, имя ее на слуху, но ее никуда никто не приглашает на разные научные собрания, да она и не ездит никуда. Потому что за дочерью ухаживает, которая вообще-то олигофрен полный. Дебил, в медицинском смысле дебил. Но в этих узких кругах про дочь — то есть что она существует — знают: Лиза какую-то козявку ее именем предлагала назвать и рассылала письма многим ученым с просьбой ее в этом поддержать. А вот про то, что дочка ее — дебил, особо никому неизвестно. Так что я с паспортом на имя Греты Милнер получу все, что мне надо… что стране надо. Так что этот паспорт нужен не только мне, но и всему Советскому Союзу.

— Да ты знаешь, сколько стоит сделать швейцарский паспорт⁈

— Не знаю и знать не хочу. И не хочу знать, как в этом паспорте окажутся все нужные печати о прохождении таможен и границ…

— То есть ты хочешь от нас по такому паспорту выехать?

— Нет, я хочу по этому паспорту выехать из Германии… или откуда-то еще.

— Вот что, давай оба глубоко вздохнем и ты мне поподробнее расскажешь, что затеяла. В мельчайших деталях расскажешь — а за это я не стану тебя пытать, откуда ты про это Лизу все знаешь.

— А меня и пытать не надо, я и без пыток все скажу. Про Лизу и ее дочь мне Марта рассказывала: она как раз у нее рекламную статейку заказывала, когда в Швейцарию прокладки поставлять начала. Она к этой Лизе по совету какого-то из своих знакомых ездила, а знакомый сам там учился и даже лично ей статейки писал за деньги… и Марта с этой Гретхен у Лизы и встретилась…

На самом деле Вера Андреевна с этой Лизой Милнер познакомилась еще в двадцать пятом, когда ее еще не муж пытался купить какие-то прецизионные станки в Швейцарии. А Лиза была владельцем контрольного пакета акций изготовителей этих станков, а так как она, несмотря не немецкую фамилию, хорошо говорила лишь по-итальянски, Веру Андреевну пригласили на встречу в качестве переводчика. Но, понятное дело, рассказывать это Берии Вера не собиралась, а что до Марты — она действительно много где по Европе моталась, поди проверь…

Так как швейцарские паспорта в ларьках пока еще не продавались, то Вера действительно оказалась «совершенно свободной». Вероятно, именно поэтому она с утра и до вечера моталась по Москве с окрестностями на своем автомобиле, пытаясь «в последний момент все исправить». То есть особо исправлять было вообще нечего, она разным выпускникам старалась выдать дополнительные инструкции по будущей работе. Например, Ивану Малкову, которому предстояло в далекой Сибири налаживать работу в том числе и уже «штатного» завода по производству азотной кислоты. Вообще-то парень и так все прекрасно знал, темой его диплома была как раз установка каталитического окисления аммиака — но Вера старалась ему еще толику знаний добавить, ведь там, в Сибири, в случае чего срочно уточнить что-то неясное будет крайне затруднительно. А неясного могло встретиться уж слишком много чего: производство азотной кислоты там вообще считалось «вспомогательным»…

В свое время Лаврентий Павлович очень долго не мог понять, почему новый завод нужно ставить в такой глуши, однако когда Вера ему показала, что на этом «бельгийском» заводе можно делать если его «слегка облагородить советским оборудованием», то большая часть его возражений отпала. Хотя далеко не все:

— Ты хоть понимаешь, что там придется дорогу верст, наверное, в сто прокладывать?

— Я понимаю, что верст в полтораста: местность там не на ровную степь вообще не похожа, дорога петлять будет. Но дорога — это всего лишь пятнадцать тысяч тонн рельсов… для начала, дорогу выстроить несложно.

— Думаешь, в стране пятнадцать тысяч тонн металла где-то без дела валяются?

— Вы бы уже привыкли к тому, что думать я вообще не умею. Я просто знаю, что дорогу строить нужно, а где взять рельсы…

— Опять хочешь их у шведов купить? Так у американцев рельсы вроде чуть не вдвое дешевле…

— Нет, нужно поддерживать отечественного производителя. Если совсем уж худо с металлом, так запустим еще раз печь в Ханино, а руду можно пока, как и кокс, туда по железной дороге возить. Да и в Сибири дорогу можно пока узкоколейку пробросить… пока стройка идет, а для нее мы пионеров сагитируем металлолом собрать. Пионеров в стране много, а потом и в Керчи завод заработает. Найдем рельсы…

Тогда Лаврентий Павлович рельсы изыскал, дорогу (пока что именно узкоколейку) проложили (и получилось почти сто сорок километров), выстроили заводской поселок (временный, там просто поставили много обычных изб), завезли сразу десяток «сельских дровяных электростанций»… А теперь Вера рассказывала Ивану, что дорогу нужно постепенно (но очень быстро) поменять на «нормальную колею», жилой городок сделать все же именно городом — и еще советовала сделать кучу разных дел. Откровенно говоря, Иван даже не отбрыкивался — он лишь сказал, «я ведь химик, не строитель и не железнодорожник, но все равно постараюсь». И в то, что он стараться будет, Вера не сомневалась — а вот что у него в результате получится…

Поэтому она ездила еще в МВТУ, в МИИТ — и уговаривала юных выпускников на трудовой подвиг во славу страны. Получалось… неплохо получалось, молодежь все же действительно мечтала о таких подвигах, а потенциальные бытовые трудности… студентам прошедшим через московские общежития, даже отдельная изба в глухой сибирской тайге казалась верхом роскоши, к тому же в МВТУ прекрасно знали, что НТК своим специалистам очень быстро обеспечивает почти любые из доступных жизненных благ. А путейцы — они и изначально на «сладкую жизнь в столице» не рассчитывали.

Еще Вере пришлось мотаться в наркомат путей сообщения, где были очень не рады тому, что выпускников МИИТа кто-то «забирает на сторону» — но и они предпочли из-за десятка выпускников с НТК не ссориться. Так что уже через неделю Иван отправился к месту работы с двумя десятками «помощников». Но «бельгийский бумажный завод» был лишь одним из новых предприятий химпрома НТК, так что поездки Веры по Москве и окрестностям не прекратились. Благо теперь по городу стало перемещаться гораздо легче.

После того, как в Москве появился ОРУД, движение по улицам очень быстро перестало напоминать суету муравьев после того, как муравейник разворошили палкой. Упорядочилось это движение, а еще в городе быстро стало сокращаться число извозчиков. Потому что город стал стремительно наполняться автомобилями (грузовиками из Городца), которые «взяли на себя» большую часть грузовых перевозок. Пока что грузовики ездили неспешно, соблюдая ограничение скорости в двадцать пять километров в час (скорее всего потому, что водители еще были неопытными и быстрее ездить просто боялись). Но так как в кузов грузовика влезало две тонны всякого, а автомобилю перерывы на кормежку и отдых не требовались, то уже бегающие по улицам почти четыре тысячи авто убрали с этих же улиц больше двадцати тысяч разного рода телег. А чуть меньше тысячи легковых малолитражек, работающих в качестве такси, полностью вытеснили извозчиков — так что порядка на улицах стало больше, а ездить по ним стало гораздо легче. Вот только все же долго бороздить просторы московских улиц у Веры не получилось: тридцатого июня ее пригласил к себе Лаврентий Павлович. Домой к себе пригласил, и Вера долго изумленно оглядывалась, зайдя в соседний подъезд:

— Так значит Нина Теймуразовна — это ваша жена, а Сережка — сын… Интересно, а как я вас здесь так ни разу и не заметила?

— Ну, если домой раз в две недели заходить, то трудно с соседями познакомиться. Очень приятно, я ваш сосед, Лаврентий Павлович меня зовут, а вас? Ладно, поудивлялась и хватит, я тебя по делу пригласил. Но на работе о деле этом говорить… а здесь точно никто чужой не услышит. Тебе все равно откуда со швейцарским паспортом ехать?

— Ну, в принципе, да, все равно.

— Приедешь в Берлин, вручишь орден, а потом, дня через два… кстати, когда вернешься, свой орден получишь. Трудовое Знамя…

— Никаких орденов! Не нужно ко мне привлекать лишнего внимания. Ладно, получила я кандидатскую степень вместе с дипломом, ну так это дело не особенно удивительное, не первый раз выпускники такого удостаиваются.

— Ага, в пятнадцать лет…

— В шестнадцать. Стоп, кто еще об этом знает?

— Я знаю… Еще Иосиф Виссарионович, а больше никто. И не узнает, мы решили, что если ты хочешь быть Верой Синицкой, так это твое личное дело. Заслужила хотя бы зваться как пожелаешь… а копать про тебя глубже мы точно не будем. Захочешь… неважно. Значит так: из Берлина ты по своему, то есть нашему паспорту отправишься в Софию — для этого тебе дипломатический паспорт уже оформили — поездом отправишься, а там погуляешь по улицам, зайдешь… ты адрес запомнить сможешь? Записывать его нельзя…

— Запомню.

— Значит так, бульвар… Евлоги Георгиев…

— Георгиев, на «и» ударение.

— А ты откуда… не отвечай.

— И не отвечу: у нас и болгар было много довольно. Не то, чтобы очень много, но вот как они смешно ударения ставят, я запомнила. Потому что смешно… Ладно, дальше: Канал, а дом какой?

— Какой канал?

— Бульвар Евлоги и Христо Георгиев местные называют именно Каналом, потому что там как раз канал какой-то и выкопан.

— А ты… ладно, канал так канал. Дом сорок два, квартира три. Спросишь там Василя Петрова, вот его фотография, запомни на всякий случай… он тебе даст паспорт.

— Понятно, это вроде за Орловым мостом… Паспорт настоящий?

— Да, и даже с отметкой о прибытии в Болгарию с местного аэродрома. Там в швейцарском посольстве очень жадный секретарь… а у Василя родной брат там на митнице служит… только я не знаю, что это такое. Милиция, что ли?

— Таможня, на русском таможенники тоже мытниками назывались.

— Все-то ты знаешь… А вот если бы ты знала, во что нам этот паспорт обошелся…

— Не знаю и знать не хочу. Знаю одно: даже если вы за него отдали половину золотого запаса СССР, то покупка окажется выгодной.

— Да я помню… В Берлин отправляешься сегодня вечером, вот тебе твой паспорт и билет. Вот деньги, тут немного, но сама знаешь где взять если еще понадобится. И ты это… не подведи!

— Сама не хочу.

— Ну все, с богом, как говорится… да, за скополамин тебе отдельное спасибо, и за этот, как его… ну ты поняла.

— Интересный результат? Мне не детали, а в общем…

— Пока только его испытали, и, честно скажу, удивились наши специалисты безмерно. А теперь мы и санкции необходимые получили, так что вернешься — угощу тебя веселыми историями. Все, беги уже, тебе ведь еще чемоданы собирать… а мне — работать. Ну, склочная Старуха, до встречи…

По дороге в Берлин Вера много размышляла над последними словами Берии. В том, что он человек достаточно умный, она не сомневалась, но вот поверить в то, что он не будет дальше копать ее биографию, было крайне непросто. Но даже если он и продолжит ее изучать — что он накопать-то сможет? В крайнем случае обвинять ее в использовании чужих документов… а за это, если иных преступлений совершено не было, полагается лишь ссылка. Тоже штука неприятная — но вряд ли Лаврентий Павлович захочет терять по-настоящему ценного специалиста. Разве что отправит ее в «исправительно-трудовой коллектив» где-нибудь в глубине Сибирской тайги, но в жизни — в прошлой жизни — бывали условия и похуже, а сейчас, когда стараниями Веры такие «коллективы» стали быстро превращаться в «закрытые», но весьма комфортабельные города, это и вовсе страшным не казалось. Вот только оттуда «влиять» будет сложнее — однако есть надежда, что такого все же не случится.

В Берлине Вера навестила Владимира Николаевича и в торжественной (насколько позволяли условия госпиталя — ему недавно сделали операцию) обстановке вручила ему орден. А затем, видя, что разговаривать профессор не способен, сказала:

— У меня к вам накопилось множество вопросов, но с ответами я вполне и подождать могу. Сейчас я занята запуском сразу нескольких заводов, которые будут пластмассы по вашим технологиям изготавливать… вашим, вашим, я только разве что катализаторы немного более эффективные нашла… а на неотложные вопросы и специалисты из вашего института пока ответить могут. Но вот в следующем году, когда я всерьез займусь синтезом различных сополимеров, мне без вашей помощи будет не обойтись. Так что очень надеюсь, что в начале года мы с вами сможем уже встретиться всерьез так и надолго, и все вопросы обсудить. Да, хочу отдельно поблагодарить вас за то, каких вы учеников выучили, и от себя лично поблагодарить, и от Лаврентия Павловича, и от товарища Сталина. А в качестве благодарности… Институту высокого давления сейчас строится новое здание в Москве и опытный завод неподалеку от Москвы. А еще для вашего института, химико-фармацевтического и института нефтехимии рядом с новыми корпусами и новый жилой квартал строится. Так что для научных сотрудников обещанный коммунизм наступит лет на несколько раньше… и главное: ЦИК, ЦК и ВСНХ приняли совместное постановление о том, что ОГПУ отныне не имеет права даже заводить дела на работников НТК и членов их семей. Надеюсь, я вас порадовала… орденом, символизирующим высочайшую оценку ваших заслуг всем советским народом…

Профессор Ипатьев сморщился, затем суетливо пододвинул к себе листок бумаги с тумбочки и карандаш, и написал:

— Это вас называют зловредной Старухой?

— Нет конечно! Меня называют просто вредной Старухой. Склочной и вредной, и никак иначе! Ладно, я больше вас пока беспокоить не стану, подожду вашего выздоровления… скорейшего выздоровления. А вот потом…

— Я согласен, — написал Владимир Николаевич, — мы потом поговорим…

И, когда Вера выходила их палаты, она заметила на лице пожилого химика какую-то мечтательную улыбку…

Глава 7

Чтобы выстроить домну с огнеупорами из окиси циркония, нужен цирконий. А проще всего цирконий вытаскивать из циркона, которого можно найти довольно много в рассыпных циркон-рутениевых месторождениях. И месторождений таких тоже немало — в мире немало, а вот в СССР… В СССР они тоже имеются, причем и большие имеются, и не очень большие — но самое-самое месторождение еще в конце девятнадцатого века русские геологи нашли на юге Нижегородской губернии. Не особенно большое, точнее даже его можно было назвать особенно маленьким — а самым-самым его можно было называть лишь потому, что докопаться до него пара мужиков (один с лопатой и один с ведром, чтобы землю вытаскивать) могли за пару недель, а искомых минералов там хотя было и мало в мировом масштабе, но вот в масштабе, скажем, Лабораторного завода их было достаточно.

Достаточно для того, чтобы приготовить в очень обозримые сроки футеровку для трех доменных печей из окиси добытого в шахте циркония, и даже на то, чтобы на окиси этого самого циркония осадить катализаторы для получения азотной кислоты. Но кроме как цирконий добыть из шахты, его нужно было еще и очистить от примесей, а среди примесей в добытой руде было целых четыре процента двуокиси гафния.

А отделить цирконий от гафния было далеко не самой простой задачей, однако Саша Новосёлова отнюдь не за красивые глазки получила степень доктора химических наук — и производство трехсот тонн циркониевых огнеупоров как-то «естественным образом» дало стране целых двенадцать тонн двуокиси гафния. Забавный металл, его и открыли-то всего пять лет назад, так что пока еще никто даже не знал, зачем он вообще нужен. То есть не то, чтобы вообще никто…

Как из окиси сделать чистый металл, у химиков вопросов не было. Как сделать металл совсем уж чистый, не было вопросов уже конкретно у Александры Васильевны (гафний очень хорошо подвергается йодной перегонке). А куда воткнуть гафниевый электрод…

Старуха же, как всем в МВТУ было известно — химик, а химики-то должны знать свойства простых веществ? Поэтому когда Вера сказала, что у металла очень низкая энергия выхода электрона и поэтому вот такой девайс нужно делать с электродами именно из гафния, то в ее словах никто не усомнился. И никто в пользе девайса не усомнился тоже, а то, что его никто в мире еще не делал, никого в институте не остановило. Раз никто не делал, то сами и сделаем! Так что когда группа из пяти студентов под руководством одного аспиранта притащила на защиту дипломов плазменный резак для металла, работающий на аргоне, всех интересовал лишь один вопрос: какой толщины лист он сможет резать? Вопросов «почему электрод гафниевый» и даже «как вы до этого вообще додумались» никто не задавал. Да и зачем было задавать глупые вопросы? Вопросы следовало задавать умные, например такие, как «а когда вы, товарищ Слепнев, планируете продемонстрировать нам автомат для раскроя листового металла?» — так как именно для этого автомата резак и делался. Ну а то, что с его помощью и руками стальные листы можно было резать, так это всего лишь мелкая, но приятная опция диссертационной работы.

А резак оказался очень своевременным и весьма востребованным приспособлением: возможность легко резать толстые стальные листы много где могла пользу принести. В судостроении, например, резка металла для корпуса судна влетала в такую копеечку, что расходы на нее составляли до десяти процентов от полной стоимости корабля. А если есть возможность резать его быстро и дешево, то появляется очень много интересных вариантов. Тем более, если и листа этого внезапно стало гораздо больше, чем даже планировалось…

А листа стало больше после запуска Керченского металлургического завода, который заработал в середине июня. И заработал он «как-то сразу», то есть рабочим не потребовалось «полгода на раскачку»: первая домна уже на третий день вышла на ровный режим работы, производя чуть больше шестисот тонн чугуна в сутки и металл выдавая строго по расписанию — а два дня, собственно, и потребовалось, чтобы это «расписание» определить. Потому что печь, обвешанная разным дополнительным оборудованием, действительно чугун нарабатывала вдвое быстрее, чем американские «прототипы», и рабочим пришлось несколько пересматривать свои привычки. Очень профессиональные рабочие: из двухсот человек, на домне работающих, доменщиков с опытом работы больше трех лет набралось почти сто семьдесят. Просто потому, что в далекой Америке уже всерьез разгорелся «предсказанный классиками» кризис и набрать там людей на трехлетний контракт труда не представляло. Не представляло труда даже набрать рабочих русскоговорящих — вот их и набрали.

Лаврентий Павлович лично приехал на завод чтобы принять участие в торжествах по поводу выдачи первого металла, а на следующий день, оглядев толстую стопку стальных листов, сложенных на складе возле заводской железнодорожной станции (для их отправки просто вагонов не хватило) задал директору завода Петру Иоакимовичу Пальчинскому вопрос:

— В стране стали не хватает, а вы, я гляжу, ее с завода отправлять и вовсе не спешите. Почему?

— Мы бы поспешили, но железная дорога вагонов не дает. Но, — поспешил он добавить, — не потому что на железной дороге какие-то саботажники сидят, у них просто нет этих вагонов. Да и взяться им неоткуда: дорога-то к нам исключительно перегружена. Сейчас мы стараемся с моряками договориться чтобы продукцию морем хоть в Ростов или Таганрог отправлять, однако и с судами все очень грустно. И, боюсь, картина в обозримом будущем вряд ли изменится — а ведь мы вскорости еще три печи запустим и что тогда с продукцией делать станем, я не представляю.

— Интересно, а тогда зачем этот завод вообще проектировали, если с него металл вывезти невозможно?

— Было бы желание… но, мне кажется, еще было бы очень хорошо часть металла произведенного здесь же, на месте, и использовать.

— На что?

— Сразу, конечно, его использовать особо и негде, однако если рядом, в Камыш-Буруне, поставить завод уже судостроительный… мы же сейчас как раз судовую сталь и катаем…

— Мне вот даже интересно стало: почему каждый инженер в НТК считает, что НТК заводы строит из ничего и… Вы мне пояснительную записку с этим предложением составьте, скажем, в недельный срок. И отправьте в Москву через первый отдел нашей курьерской почтой. А еще… вы подумайте, кого вместо себя на заводе оставить сможете, вы же всяко не металлург — а вот как экономист-практик…

Однако в Керчи Лаврентий Павлович поехал в основном «для отдыха», так сказать, чтобы набраться сил перед тяжелой работой. А когда Вера отбыла за границу, он к этой работе приступил со всем возможным усердием. То есть все же не лично приступил, но лично он занимался «анализом поступающей информации» и согласовывал со Сталиным дальнейшие шаги в этой очень невеселой работе.

А началось все довольно тихо, мирно и спокойно: решением ЦК партии «на укрепление руководящего состава НТК» был переведен из ОГПУ товарищ Вейншток. Опытный специалист по части контрразведки — ну как такого не направить на защиту государственных секретов? Направили, и в процессе «стандартной процедуры медицинского освидетельствования» специально обученные врачи задали Якову Марковичу несколько вопросов. А Яков Маркович, будучи честным коммунистом, честно на них ответил. Очень подробно ответил: врачи специально обучались не одной лишь медицине. Но и медицину они тоже выучили прекрасно — так что товарищ Вейншток даже не догадывался, что он вообще на какие-то вопросы отвечал…

А вот Иосиф Виссарионович с ответами товарища Вейнштейна с большим интересом ознакомился. А затем задал Лаврентию Павловичу вопрос:

— Что делать будем?

— Я думаю, что было бы неплохо порасспрашивать вот этих товарищей, наш Яков Маркович упомянул, что они могут рассказать нам гораздо больше.

— А как ты их… порасспрашиваешь?

— Есть способы, но мне нужна санкция…

— Считай, что ты ее получил.

— Еще люди нужны, я хотел бы несколько человек привлечь из Баку и Тбилиси, но только на время: там работы им всяко хватает. Но повод… разве что их вызвать на учебу?

— Вызывай. Средства… я попробую из партийных денег…

— Не надо, скоро Старуха вернется, она деньги найдет. Вот ведь девчонка хитрая, из всего прибыли умудряется извлечь! Да, кстати, она теперь знает, что мы знаем о ее возрасте.

— И что говорит?

— Ничего. Как я понял, ей на это наплевать. Да и, откровенно говоря, лично мне тоже: работу она делает, на страну работает не щадя сил…

— А зачем тогда ты ее в Германию отправил?

— Просто повод подвернулся, а поехала она… если у нее получится, что СССР, считай, пару миллиардов сэкономит.

— А не получится?

— Она сказала, что сотню тысяч крон, которые мы на ее поездку потратили, она за пару месяцев вернет.

— Что так дорого?

— Пришлось задействовать болгарских… бандитов, а их услуги не очень-то и дешевые. Нужно было документы для Старухи сделать, причем настоящие: как она выразилась, не стоит привлекать внимание буржуев к не совсем нормальной советской девочке.

— А эти… бандиты?

— Контрабандисты, и они сами не знают, для кого документы добывали. Это через людей Димитрова было проделано, причем через тех, о ком очень мало кто знает…

Вообще-то Васил Петров был не совсем Петровым, он даже не совсем болгарином был. А был он скорее греком, хотя его покойные родители его греческой фамилии тоже никогда в жизни не слышали. Отец — болгарин родом из Смирны, всю жизнь был простым рыбаком, мать — полугречанка-полутурчанка — вообще только семьей занималась, но благодаря им Васил свободно говорил на четырех языках, знал все национальные обычаи — и в любой стране (то есть и в Греции, и в Турции, и в Болгарии) мог легко сойти за своего. Что очень ему помогало в работе, а работал он контрабандистом. В молодости работал, а подзаработав заметный капитал и повзрослев, переквалифицировался в солидного бизнесмена и владельца судоходной компании из Салоников. Но связей со старыми товарищами он не потерял — что помогало ему уже в новой работе.

Компания его преуспевала в том числе и потому, что экипажи всех его четырех пароходов (состоявшие как раз из «бывших» контрабандистов) неплохо использовали свои старые навыки при исполнении заказов клиентов. Иногда довольно странных заказов — но не Васил не Петров никогда на задавал вопроса «зачем». Клиент за заказ платит — и этого достаточно. А когда пару лет назад появился новый денежный клиент, то работать стало уже совсем выгодно.

Правда, иногда у клиента возникали просьбы, с перевозками всякого по морю не связанные — но «скорее грек» обычно их исполнял даже не требуя отдельной оплаты: уважаемого клиента нужно именно уважать. Вот только последний его такой заказ выполнить оказалось ой как не просто: все же Швейцария — страна не морская, это французский или британский паспорт можно за пару дней достать, а этот… но — получилось, хотя пришлось заказчику назвать сумму, обычно порадовать платящего не способную. А вот зачем… хотя такого вопроса он клиентам никогда не задавал, не задать его хотя бы самому себе у него иногда не получалось. И сейчас он раздумывал над тем, кому и зачем потребовался этот не самый доступный, а потому и очень дорогой паспорт добыть для какой-то девочки…

В Софии Вера Андреевна бывала неоднократно, и город — то есть, конечно, его центральную часть — знала прекрасно. Так что найти указанный Лаврентием Павловичем дом для нее труда не составило, а квартиру в доме… Вера обратила внимание на то, что эта квартира в явно доходном доме была единственной, у которой был отдельный выход во двор. А еще заметила, что она — несмотря на очень приличную обстановку внутри — была явно нежилой. То есть в принципе ничего особенного — но вот запах… дома, в которых люди все же живут, пахнут иначе.

Зато хозяин квартиры ей понравился — не задавая лишних вопросов он выдал ей паспорт и предупредил:

— Если вы собираетесь покинуть Болгарию самолетом, вам не стоит лететь рейсами в понедельник или в четверг: в паспорте штамп и подпись служащего пограничной охраны, который в эти дни там и работает. А у него очень хорошая память на лица…

— То есть сегодня можно?

— Сегодня, если я не путаю, рейсов в Швейцарию нет. Разве что вы закажете спецрейс…

— А это возможно? Я имею в виду, в Софии?

Мужчина поглядел на нее взглядом, в котором уже читалось уважение:

— Думаю, что да. Особенно если оплачивать наличными…

— Надеюсь, у них найдется автомобиль, чтобы съездить со мной в банк. Спасибо, я пойду…

С паспортом в кармане Вера прогулялась до Витоши, а оттуда, поймав такси, доехала до аэродрома. Конечно, заказывать себе чартер она не собиралась — но она заранее выяснила, что в час отправляется рейс до Вены через Белград, а со швейцарским паспортом в кармане такие путешествия ограничивались лишь количеством денег в кармане. Денег же у нее было достаточно — и уже через два дня Гретхен Милнер вышла из аэропорта Лондона. А еще через три дня Вера Андреевна Синицкая села на поезд до Ленинграда, отправляющегося из Берлина…

В Москве ее прямо на вокзале встретил Лаврентий Павлович:

— Старуха, у меня к тебе один простой вопрос: у тебя случайно не родилась идея как нам заработать у буржуев кучу денег? Вариант «украсть» тоже принимается, если ты скажешь, как это сделать не привлекая излишнего внимания.

— Дайте хотя бы до дому доехать и душ принять, в этом поезде двое суток болтаться было, прямо скажу, не особенно приятно. А зачем вам еще деньги? То есть я понимаю, что лишние деньги никогда лишними не окажутся, но все же?

— Твой Пальчинский выдал очень интересную идею по использованию стали с Керчинского завода. Идея заключается в том, чтобы там же, рядом с городом, выстроить завод уже судостроительный…

— А что по этому поводу сказал товарищ Орджоникидзе?

— Ты еще маленькая такие слова слушать. Но если НТК финансирование из бюджета на такое строительство не запросит, то товарищ Куйбышев постановление о начале стройки подпишет. Вот только строить-то завод нам не на что, вот я и подумал… а еще было бы неплохо поставить в Керчи и рельсопрокатный стан, там же буквально на днях две новые печи запускать будут.

— И вы подумали, что Старуха в своем ридикюле покопается и вынет оттуда миллионы рублей.

— Ну, примерно так я и подумал. Но судостроительный нам на самом деле очень нужен, да и рельсы, чтобы ко всем новым заводам дороги прокладывать… так что если ты что-то придумаешь…

— А кроме Старухи в стране думать уже некому.

— Да думают все, кто еще думать способен! Проблема в том, что буржуи в СССР ничего покупать не хотят. Страна валюту зарабатывает только продажей хлеба и твоего стирального порошка, а все остальное… то есть и червонные рубли для нас лишними не будут, но в Ленинграде в проект судостроительного столько иностранных станков записали…

— А с Алексеем Николаевичем вы говорили?

— С каким Алексеем Николаевичем?

— С Крыловым. Он судостроитель от бога, но, насколько я его… о нем слышала, большой патриот и прекрасно разбирается и в том, с помощью чего суда строить можно. Может он отечественные станки вместо этих иностранных посоветует…

— А… считай, что говорили. Там иностранные нужны для изготовления деталей судовых машин, гребных валов и прочих особо точных деталей большого размера, в СССР пока ничего подобного не делается. В Иваново, правда, строится новый станкостроительный завод, может там… но когда его еще запустят — а судостроительный нам уже сейчас нужен. Сама понимаешь, если мы его даже завтра строить начнем, то минимум пару лет потребуется на его обустройство.

— Это вы верно заметили. Но у меня загашника за границей нет, Марта тоже деньгами свободными не располагает, а кредит… сейчас в Европе кредит получить — проблема почти нерешаемая. Разве что… нет, это вообще не вариант.

— Почему? В смысле, что именно «не вариант»?

— Да так, посетила мысль дурацкая, но что она дурацкая, я не сразу сообразила.

— Все же изложи ее, вдруг и в ней рациональное зерно есть?

— Немцы, да и бельгийцы с голландцами очень даже с удовольствием могут покупать удобрения, карбамид тот же, а установки по его производству из метана сделать недолго. То есть малой мощности и которые прослужат всего пару лет, недолго…

— А почему считаешь, что мысль твое дурацкая?

— Потому что удобрения нужно на свои поля сыпать. Есть такая наука статистика, которая говорит, что у нас засуха каждые одиннадцать лет случается, это как-то с циклами солнечной активности связано… в общем, через год у нас эта засуха случится и может даже голод настать — если запаса продовольствия не создать. А чтобы его создать, нужно поля как следует удобрить. Так что продавать буржуям удобрения значит себя на голод обречь.

— А ты насчет засухи уверена? — встревожился Лаврентий Павлович, причем встревожился настолько, что машина, в которой они ехали с вокзала, задергалась. Почему-то, как он сам с удивлением осознал, слова Веры он воспринимал очень серьезно.

— Уверена. И уверена, что нужно сильно продажу зерна за границу сокращать. Так что будем не судостроительный завод строить, а элеваторы и зернохранилища.

— Не было печали… Тут и без этого проблем выше крыши, а еще и ты с засухой…

— А какие проблемы?

— Дома расскажу. В гости пригласишь чаю попить?

В гостях у Веры Лаврентий Павлович слегка расслабился, и вовсе не от чашки с очень вкусным чаем, который Вера привезла с собой из Лондона. Просто он подумал, что Вера, скорее всего, по своей давней привычке «нагнетает» — чтобы после успешного решения очередной задачи все вокруг радостно вздыхали с облегчением. Да и мысли его все же переместились в другую сторону:

— Я тебе обещал веселые истории рассказать по возвращении? Ну так слушай. Мы тут кое-кого порасспрашивали кое о чем… со скополамином порасспрашивали. И кое-что интересного узнали… много, гораздо больше, чем хотелось. Если, как ты говоришь, сопли по столу не размазывать, то получается, что у нас, причем в руководстве ОГПУ в том числе, зреет заговор, и основные его участники вышли из ОГПУ Украины. Не только из ОГПУ, но интересно то, что все примерно так, как ты и предупреждала: там основные фигуранты — как раз дети мироедов. Но проблема в том, что взять их и, скажем, арестовать, мы не можем: заговорщиков слишком много и у них большинство рычагов реальной власти. Ну, нескольких из них мы, можно сказать, нейтрализовали: как ты и предупреждала, скополамин с мескалином иногда дает фатальные последствия. Но этих фигурантов-то не жалко, они на десяток расстрельных статей уже навредить успели. Только вот основная из масса… Иосиф Виссарионович в курсе, кое о чем сейчас знают товарищи Куйбышев и Киров… Киров особенно, а Ленинграде партия зиновьевцев еще очень сильна. А вот что с прочими делать…

— Батрахотоксин срочно нужен?

— А как его применять-то? Если кому вколоть, что сразу все станет понятно…

— Вы на Литвинова уже вышли?

— А толку?

— Насколько я знаю… то есть слышала, товарищ Валлах очень любит пыль в глаза пускать, особенно иностранцам.

— Ну и…

— Приемы устраивает, в особенности в нашем посольстве в Лондоне, или в ресторанах тамошних.

— Допустим.

— А химия умеет много чудес. Если я вам сделаю маленькую такую штучку, похожую на икринку осетровою, а ваш человек эту икринку ему на бутерброд положит…

— И что?

— Есть такая страшная химия, называется поливинилацетатфталат. В желудке она не растворяется совсем, а вот попадая после желудка в кишечник… я сделаю такую каспулу, которая растворится минут через сорок, а так как современная медицина и даже современная химия определить батрахотоксин в организме, особенно через час после того, как он сработает, не в состоянии, то в заключении напишут «внезапная остановка сердца». Они и в самом деле будет абсолютно внезапной, но нужно будет эту капсулу именно нужному товарищу на бутерброд положить.

— Ты… ты страшный человек! Когда эти икринки изготовить сможешь? Ты не волнуйся, я даже Иосифу Виссарионовичу ничего говорить не буду. А человек, который икринку в нужное место положить сможет, у меня есть…

О господине Валлахе Лаврентий Павлович знал несколько больше, чем ему «полагалось по должности», и знал даже больше, чем сам Меер-Генох Моисеевич о себе знал. В свое время Вера ему подсказала очень простой способ обнаружения источника утечек информации: выдать разным людям информацию, слегка отличающуюся в деталях, и проследить, какая попадет туда, куда ей попадать не надо. Так что после того, как англичане бросились произволить полиакрилат калия, для выяснения источника утечки Вере потребовалось лишь провести анализ «британской прокладки»: пять принципиально разных технологий давали очень четкий «отпечаток» в виде совершенно различного состава побочных продуктов. Тогда — из-за существенно более высоких затрат, нежели при использовании Вериной «защищенной» технологии, британская попытка ущерба бизнесу Марты Густаффсон не нанесла, но за Максимом Максимовичем Лаврентий Павлович стал приглядывать очень внимательно — и постепенно отношение к этому «товарищу» у Берии переросло в откровенную ненависть. То есть все же не в совсем уж откровенную, чувства свои Лаврентий Павлович скрывать умел прекрасно — но когда британские газеты в октябре сообщили о скоропостижной смерти «видного большевика» во время приема в советском посольстве, устроенного для английских промышленников, он не сказать чтобы очень расстроился. А орден Красного Знамени бывший белогвардеец и житель далекой Восточно-Туркестанской республики получит позже: как сказала Старуха, нашим разведчикам разгуливать по Пикадилли в буденовке и с волочащимся по земле парашютом все же не стоит.

Не особенно расстроился по поводу тяжелой утраты всего советского народа и Иосиф Виссарионович. Правда, у него были для этого совершенно иные причины…

Глава 8

Визит Алексея Евгеньевича к Лаврентию Павловичу начался странно. Очень странно: его — директора Химико-фармацевтического института НПО «Химавтоматика» НТК — попросили внимательно прочитать и подписать «Обязательство о неразглашении». Его — то есть человека, такими подписками обмотанного в три слоя, и это было очень странно. А еще более странным стало то, что после подписания «Обязательства» в кабинете Лаврентия Павловича он встретил несколько человек, с химией явно не связанных. То есть были и химики, причем химики ему прекрасно известные, но что тут делал Сергей Николаевич Скадовский, только что получивший кафедру на новом биологическом факультете университета, было совершенно неясно.

Но когда в кабинет вошла Старуха, недоумение Алексея Евгеньевича тут же испарилось: у этой девушки химия как-то очень органично сплеталась с самыми разными науками (включая и биологию), а то, как она себя повела, войдя в кабинет, показало, что опять собравшимся будет необходимо совместно решать какую-то именно «химическую» проблему. Но какую именно, предсказать было просто невозможно: Химико-фармацевтический институт половину своих работ выполнял как раз с реактивами, придуманными, как теперь Алексей Евгеньевич точно знал, именно этой девушкой. Ну, синтез аспирина, допустим, разработала не она — но предложенная ей технология сделала продукт вчетверо дешевле и гораздо чище, а препарат «стрептоцид»… тоже не она создала, однако до использования его в качестве лекарства додумалась именно эта девушка. Да и сам синтез, существенно отличный от предложенного почти двадцать лет назад немцами, шел совершенно иначе — а технологическую схему, над реализацией и улучшением которой вот уже год работал новый отдел его института, она разработала лично.

Ну и вообще, она столько интересного придумала… Алексей Евгеньевич вдруг вспомнил, как этим летом он буквально с ужасом слушал рассказ Наташи об аварии, случившейся на заводе, где та проходила практику. Тогда из лопнувшей трубы олеумом буквально окатило несколько работавших неподалеку человек — но, благодаря тому, что все были одеты в защитные комбинезоны из полиэтилена, в результате аварии только двое рабочих получили небольшие ожоги, так что, можно сказать, никто и не пострадал. То есть во время аварии не пострадал: позже Алексей Евгеньевич узнал, что того начальника, который распорядился поставить на установку простую стальную трубу из-за того, что специальная (из титана) еще не поступила с завода, решением суда расстреляли… Но это были всего лишь слухи, а вот комбинезоны, на которые постоянно раньше жаловались все, работающие в лабораториях или цехах химики (и рабочие), стали пользоваться повышенной популярностью: за заводах даже грузчики стали требовать и их обеспечить этой «спецодеждой» — а ведь такие комбинезоны тоже Вера Андреевна придумала, и, по слухам, она же и уговорила Лаврентия Павловича приказать их использовать в обязательном порядке…

Но сегодня произошло что-то еще более интересное. Во-первых, после того, как в кабинет вошла товарищ Синицкая, Лаврентий Павлович, оглядев всех собравшихся, у нее спросил:

— Ну, я глажу, все уже собрались. Вера Андреевна, я здесь еще нужен? Если нет, то пойду другими делами…

— Нужны, ведь если вы не будете знать детально фронт работ, то как вы будете с нас шкуру сдирать за срыв планов? Но в любом случае мы здесь недолго совещаться будем, так что вы много времени не потеряете. Да и мы его терять не будем. Товарищи, тут нам удалось у буржуев утащить одну интересную плесень, интересную тем, что она продуцирует, по сути, лекарство от всего. Не совсем, конечно, от всего, но от очень многих даже ранее неизлечимых болезней. Итак, задач у нас всего три. Первая — для Сергея Николаевича. Я знаю, что вы не по плесени специалист, но тут как раз вопрос больше по физическо-химической биологии будет: плесень растет на поверхности и продукта производит очень мало. Поэтому предлагается субстрат разработать, который будет представлять собой пену — поверхность пены ведь на порядки больше, чем у него же в чашке Петри и плесени на таком субстрате вырастет куда как больше. Это для вас главная задача, а вторая из срочных заключается в том, что по моим ощущениям в привезенной культуре штаммов этой плесени штук двадцать, а то и больше — и вам нужно будет из как-то разделить, выбрать самый продуктивный… можете хоть половину студентов биофака на эту работу посадить, от них не убудет. А им — прибудет, работа будет оплачиваемой… в меру. Еще — но чуть позже, когда нужные штаммы найдете — нужно будет изучить как эта гадость растет, подобрать лучшие условия по питанию, обеспечению кислородом, что там еще потребуется… то есть разработать требования к автоматике, которая будет эту плесень выращивать — и вот уже институт Алексея Евгеньевича вам эту автоматику разработает и изготовит.

— А какого рода предполагается автоматика? — не удержался Чичибабин. — И какие средства будут выделены на исследовательские и конструкторские работы?

— Какая будет нужна автоматика, вам расскажет чуть позже товарищ Скадовский, он у нас биолог, а не я. А средства… да любые. Вплоть до того, что если вы скажете, что для выполнения работ всем сотрудникам института нужно будет по личному «Мерседесу» выделить — выделим. То есть сначала выделим, а уж потом будем разбираться, можно ли было без этого обойтись — хотя слова Веры прозвучали довольно грозно, широкая улыбка на ее лице говорила, что бояться тут пока нечего.

— Старуха… Вера Андреевна, а я–то тут все же зачем? — не удержался Берия.

— А затем. Товарищи ученые тут напридумывают всякого, но потом-то это придуманное нужно будет в производство пускать. На специально выстроенных, причем заранее выстроенных, заводах…

— А как их строить если даже неизвестно, какие там будут приборы и агрегаты ставиться?

— Как-как… В этом и состоит работа начальника: на основании неполной или даже ложной информации принять правильное решение. Начальник у нас кто? Вот и принимайте то, что нам всем будет нужно… где-то через полгода максимум. А мы, то есть все здесь собравшиеся, будем потом восхищаться вашей прозорливостью… да, я насчет полугода не пошутила, шесть месяцев — это предельный срок исполнения всех перечисленных здесь вкратце работ. Одно лишь уточнение: если кому-то для выполнения работы срочно потребуется что-то совершенно иностранное, то немедленно обращайтесь непосредственно ко мне. А немедленно значит сразу, если с обращениями кто-то задержится в надежде, что само рассосется, то за это будут наказывать. Причем наказывать сильно… я правильно говорю, Лаврентий Павлович?

— А чего на меня-то стрелки переводишь? Сама пообещала — сама и наказывай. Но если ты задачи будешь ставить неправильно, то уж не обессудь: товарищи здесь собрались далеко не глупые, разберутся — и тогда уж тебя они наказывать будут… всем скопом.

— Я по задачам все рассказала что знала, дальше пусть сами копают. То есть… Алексей Евгеньевич, я вам процесс финальной обработки биоматериала уже расписала… на химическом уровне, а вот как все это в железо воплотить, то тут уж слово за вашими специалистами. А теперь все глубоко вздохнули и разбежались работать, причем каждый с осознанием того, что работает над лекарством, которое ликвидирует смертность от пневмонии. Оно, конечно, еще пару сотен болезней излечит, но все должны знать: сейчас у нас от пневмонии в первый год жизни умирает больше пятидесяти младенцев на тысячу рожденных, и столько же, если не больше, не доживают до пяти лет по той же причине. Я думаю, такого знания будет вам достаточно для обострения трудового энтузиазма…

В конце октября на опытном заводе МВТУ в Реутово закончили изготовление забавного агрегата: машины, которой добывала полезные ископаемые из тонких пластов этих самых ископаемых. То есть это была не одна машины, а целый комплекс машин (причем довольно недешевый), но студентам, которые над этим комплексом работали почти полтора года, было очень интересно опробовать его в реальном деле — и всю эту технику с изрядными трудностями перетащили уже на «опытный полигон», обустроенный в Калужском округе неподалеку от Ханино, и там его запустили для добычи железной руды. Руды было маловато для добычи ее в обычной шахте, но новый «добычной комплекс» ее — из пласта «толщиной в аршин» выкапывал аж по две сотни тонн в сутки. То есть выкапывал он ее всего за десять часов, а остальные четырнадцать комплекс наоборот «закапывал» пробуренный им штрек, забивая его пустой породой и специально привезенным «со стороны» грунтом — что было само по себе занятием недешевым, но позволяло избежать обрушения штрека и тем самым помогало следующий прокладывать вплотную к только что отработанному. А если учесть, что в тех краях этот самый «пласт в аршин» занимал несколько десятков (если не сотен) квадратных километров территории, то потенциальная сотня миллионов тонн очень неплохой руды выглядела уже довольно интересно.

Тем более интересно, что комплексом управляло всего семь человек: трое «на добыче» и четверо «на забивке», так что картина становилась еще более радужной. Вот только становилась она такой все же не особенно быстро: все машины комплекса были электрическими, и для их работы на полигоне специально поставили «сельскую электростанцию». Тоже не ахти какая проблема — если не учитывать один момент: комплекс потреблял киловатт семьсот с небольшим только в процессе добычи руды, при забивке отработанных штреков землей ему вполне хватало и трехсот киловатт, а часа четыре в сутки электричество в шахте вообще нужно было лишь для освещения, пока специалисты производили профилактику и мелкий ремонт всех агрегатов. Тоже не очень страшно — вот только запуск котла электростанции занимал часов шесть, так что, по прикидкам инженеров, котел электростанции практически половину времени просто «бесплатно пережигал дрова на золу»…

Но так как теперь «опытная домна» в Ханино ежедневно выдавала по девяносто тонн очень неплохого чугуна, такая «бездарная трата топлива» никого не раздражала, тем более и дров в окрестностях можно было найти в достатке. Ну да, приходилось пару вагонов дров и из других мест привозить, но ведь это такая мелочь! Да и в любом случае проблемы с дровами должны были скоро закончиться: другие студенты в МВТУ практически подготовили «рекомендации и мелкие доработки» котла электростанции, позволяющие в нем сжигать и подмосковный уголь. Так что недовольной этим достижением МВТУшной технической мысли осталась одна Вера. То есть не то чтобы уж совсем недовольна…

Когда летом МВТУ «поделили» на три независимых института, то к новенькому МАИ причислили не только авиационные кафедры, но и часть кафедр, занимавшихся двигателестроением. Причем поделили кафедры довольно странно, так что в МАИ попала довольно большая группа преподавателей (и, соответственно, студентов), занимавшихся в том числе и разработкой паровых турбин. Понятно, что в новом институте задачи у них поменялись — но они с собой и «старый опыт» унесли, причем опыт довольно неплохой — и Вера поехала (не как химик, а все же как секретарь комитета комсомола НТК) в МАИ. Где отловила тамошнего секретаря комсомола — недавнего выпускника МВТУ Алексея Петрова:

— Леш, я к тебе, в общем-то, по делу, причем по делу сугубо комсомольскому.

— Старуха, если ты опять какой-то субботник на опытном заводе хочешь устроить, то отвали: сейчас у нас, можно сказать, организационный период не закончился, то есть в институте пока еще полный бардак…

— По научно-комсомольскому делу. Ты же участвовал в разработке турбины для сельской электростанции?

— Ну… было дело, а что с ней не так? Да и вообще, я ведь только помогал лопатки рассчитывать…

— Вот смотри сюда: это — турбина. И сюда в нее подается пар…

— Художник из тебя так себе, но в принципе понятно.

— Я продолжу? Так вот, этот пар у нас перегрет, то есть его сначала вскипятить надо, то есть воду вскипятить, а процесс кипячения занимает несколько часов до того, как в котле нужное давление получится.

— Ты, гляжу, кое-что и в турбинах понимать начала…

— Заткнись. Я что хочу сказать: а если в турбину не пар подавать, а, скажем, керосин и уже внутри турбины его сжигать, то ничего заранее кипятить уже не надо. И турбина запустится почти сразу после подачи в нее керосина, а так как температура горящего керосина будет гораздо выше, чем у даже перегретого пара…

— Ну да, а через полчаса лопатки прогорят и…

— Вот поэтому я к тебе и пришла. А нас на кафедре сделали интерметаллид, я тебе потом скажу какой. Когда ты все подписки дашь, скажу, а пока запомни одно: лопатки из него будут прекрасно работать даже при температуре в девятьсот, а может и в тысячу градусов. То есть пока закладывайся на девятьсот, а чтобы они тысячу выдержали, я тебе снова потом расскажу как их делать будет нужно.

— Ну да, но ведь кроме керосина в нее и воздух нужно будет подавать…

— Нужно. Но турбина-то у нас механическую энергию произведет, так что если на вал насадить еще и компрессор вот тут, то что мы получим?

— Интересно, тут подумать надо.

— Подумай. Собери группу студентов, преподавателей толковых подключи. Только сразу им не рассказывай, чем они заниматься будут, НТК для всех предложенных тобой кандидатур углубленную проверку на допуск к госсекретам особой важности проведет…

— Сразу запугиваешь?

— Сразу. Мне будет нужна турбина мощностью в семьсот киловатт для электростанций, которые на шахтах ставиться будут.

— Ну… попробуем что-то придумать, но вот в тематику института как это вписать? Или снова институт делить начальство собирается?

— Я про это ничего не слышала, думаю, что делить вас никто в ближайшие годы не будет: вам еще организационный бардак пару лет разгребать придется. А в тематику института… я, конечно, арифметику в школе плохо учила, но помню, что паровая турбина на тысячу девятьсот киловатт у вас получилась чуть больше полутора тонн весом. Мне турбина нужна вдвое меньшей мощности — и получается уже где-то килограммов семьсот-восемьсот…

— Ты неправильно считаешь, так делить нельзя…

— Как хочу, так и считаю, а если рабочая температура повышается больше чем вдвое, то и мощность растет соответственно. И турбина на семьсот киловатт у меня выходит весом центнера в три. Еще раз, для особо бестолковых: двигатель мощностью в тысячу лошадиных сил весом в триста килограммов…

— Так не бывает!

— Так будет, если вы тут сопли жевать не станете. Я по материалам вам много интересного рассказать смогу, но во всем остальном я знаю… например, знаю, что турбина говорит «жжжу», а вот остальное знать будете вы, когда ее сделаете.

— А мы ее сможем сделать?

— Какой-то венгр сделал такую турбину еще в одиннадцатом году. Правда у него компрессор крутился обычным мотором, но у вас-то, в отличие от того венгра, мозги-то имеются!

— Ну, мозги да… есть у нас мозги. И студент у нас сообразительный в основном. А вот денег на все это…

— Лёш, мы с тобой сколько уже знакомы?

— Понял, уже осознал и раскаялся.

— Вот и хорошо. Теперь вот тебе бумажка о неразглашении, подписывай… да прочитай ты ее сначала! Так, молодец. Я тебе машину выделю для разъездов, ты же машину водить умеешь?

— Умею… а вот что там было насчет «неотвратимого наказания»?

— Надо было до того, как подпись ставишь, спрашивать. Это значит, что если ты разгласишь, что я тебя лично пристрелю, причем особо извращенным способом.

— Это как?

— Поверь, тебе лучше об этом не знать. Фантазия у меня богатая…

— Ясно. А людям-то что обещать можно?

— Ничего. Сначала по всем отобранным кандидатурам несешь запрос в первый отдел на предмет допуска по первой категории секретности. Скажешь, по постановлению председателя НТК… но к новому году чтобы у тебя ядро коллектива разработчиков было сформировано. А кто им будет руководить… точно не ты, мал еще. Но у тебя появляется редчайшая возможность самому себе назначить начальника. И, надеюсь, ты этой возможностью воспользуешься правильно…

В конце ноября произошла очередная встреча Лаврентия Павловича с Иосифом Виссарионовичем, и товарищ Сталин выглядел на встрече «слегка озабоченным»:

— Опять на тебя Серго жалуется…

— А в этот раз на что? — очень флегматично поинтересовался Берия.

— Что ты у него рабочих с автозавода сманиваешь. С «Гудка октября» больше двух третьих рабочих ушли к тебе в Городец…

— Ну, во-первых, не ко мне, а, уж если на то пошло, к Старухе.

— Почему к Старухе?

— Это же она завод у Хадсона купила. А во-вторых, Старуха же предупреждала… я теперь понял, почему у нее в химии так все хорошо получается.

— А причем тут химия?

— Она все сначала просчитывает, заранее думает что у нее получится и как это применить с пользой. И с автозаводом то же самое: она все заранее просчитала… у нее в голове арифмометр, наверное, стоит…

— И что она такого просчитала, что с автозавода народ просто валом валит?

— А то, что людям в Нижнем просто жить негде. Серго ведь как решил: город большой, рабочие сами найдутся. А подумать, что рабочие эти уже где-то работают и на новый завод придется и рабочих новых завозить, не сумел — а новым рабочим ведь и жилье новое нужно. И даже тем, кто работу поменял бы — тоже нужно: даже из Канавино до автозавода час ехать, не меньше, а уж из верхней части…

— Но там и жилья уже немало понастроили…

— Какого? Двухэтажные домишки с довольно странными удобствами, а в Городце дома для рабочих ставятся трехэтажные, удобства — Москва позавидует. Вот народ и старается в Городец перебраться.

— То есть ты считаешь, что если в Нижнем дома приличные поставить…

— Да ничего я не считаю! То есть Старуха сразу предупреждала: в Нижнем нормальное жилье для рабочих выстроить просто нельзя за нужное время.

— Это почему? Если нужен будет тот же кирпич, то…

— Есть еще пять минут? Объясняю подробно, то есть пересказываю, что Старуха говорила. В Нижнем сначала завод строить начали, а потом уже о жилье думать стали. Но, слава богу, хоть стали — а вот не слава богу, думали они там жопами. Ладно, отопление печное: печками народ не запугать. А вот канализация… там три четверти домов вообще к канализации не подключены, в придомовые ямы дерьмо собирают. И те, которые подключены…

— Думаю, и остальные подключат…

— Нет. То есть если подключат, то очень нескоро. Ведь завод уже выстроен большей частью, а там канализацию правильно как раз через территорию завода и вести — но уже нельзя. А в обход завода — так это дерьмо в гору качать нужно. Те дома, которые с канализацией, они к заводской подключены, но…

— Что «но»?

— Заводская-то на жилье вокруг не рассчитывалась. Сейчас в домах с канализацией на выходе трубы из дома слесари решетки ставят, чтобы газетка использованная в трубу дальше не пошла: пусть дерьмом лучше дом затопит, чем половину завода! Я уже не говорю, что там и с водопроводом проблема, многие вынуждены воду из колодцев таскать — а если колодец окружен выгребными ямами… А в Городце все по уму делалось: завод — отдельно, жилье — отдельно. И всю канализацию и весь водопровод проложили еще до того, как дома строить начали. Так что новый дом поставили, тут же его к трубам подключили — и можно заселяться. Да еще и об отоплении зимой не беспокоиться: там теплофикацией занялись куда как серьезнее, чем в Москве даже. И город зимой дармовым теплом с электростанции пользуется, да так пользуется, что в домах даже краны с горячей уже водой ставят! Ну и кто бы отказался туда перебраться? Но польза-то всей стране: на «Гудке» сколько грузовиков собрали, тысяч десять?

— Четыре, но это потому что рабочих не хватает.

— А в Городце благодаря этому рабочих хватает, и завод уже почти семьдесят тысяч машин выдал! А с нового года будет по сто двадцать тысяч в год выпускать, причем только грузовых: для легковых тамошние товарищи уже новое производство готовят…

— Я вот удивляюсь: твой НТК по сути на планы индустриализации плюет, самодеятельностью какой-то занимается… а уже столько всего полезного сделал! Может, когда Серго окончательно уберем, ты промышленностью займешься?

— Вот только промышленности мне и не хватает. Ты последние списки-то смотрел? Всех этих родственников Свердлова, друзей родственников и родственников друзей кто зачищать будет? И, главное, когда?

— Сейчас у нас нет пока силы достаточной, чтобы их победить. Так что будем, как и прежде, маленькими кусочками их убирать. Ой, как некстати Литвинов помер! С ним хотя бы было понятно, кто куда тянет, а теперь…

— Ну извини.

— Что «извини»? Так это твоя… — Сталин аж запнулся, подбирая подходящие случаю слова. Но Лаврентий Павлович эту запинку понял не так:

— Старуха тут не причем, она только препарат изготовила.

— Какой препарат?

— Тот самый. Который ни одна экспертиза обнаружить никогда не сможет.

— И… и много у тебя этого… препарата?

— Больше нет. Она изготовила одну дозу… таблетку размером меньше макового зернышка. И сказала, что больше его делать не будет.

— Сказала… но раз сделала, то может и повторить. Скажи, а ты ее не боишься?

— Ты знаешь, — Лаврентий Павлович на несколько секунд задумался, — нет, не боюсь. Она говорила, как препарат действует: нет ни боли, ни… ничего нет: практически мгновенно организм… просто перестает существовать. То есть если я ей не понравлюсь, то об этом просто не узнаю… а чего тогда бояться-то?

— Интересно ты рассуждаешь… А если ее попросить…

— Она предупредила: если сразу много народу помрет от внезапной остановки сердца, то это будет очень подозрительно. А так — ну помер Валлах, бывает, главное, что никто не сможет это на нас свалить, и даже подумать об этом не сможет. Ну, понесла страна тяжелую утрату, пусть об этом у большевиков голова и болит…

— Хм… забавная у нас девочка, она даже об этом подумала… ладно, ты говорил что-то насчет грядущей засухи?

— Старуха говорила.

— Тем более. Она, конечно, странная… и даже страшная иногда, но ты прав: впустую она языком не треплет, а сначала все в деталях продумывает. Вот ты мне про детали эти и расскажи — будем вместе думать, как нам эту напасть преодолеть…

Глава 9

Так называемая «малая установка по производству удобрений из метана» представляла собой «классическую немецкую колонну» высотой в пятнадцать метров и диаметром чуть меньше метра, к которой подключалось несколько «вспомогательных агрегатов», вполне себе размещающихся в здании площадью метров в двести пятьдесят. То есть это можно было бы назвать «зданиями», если не принимать во внимание то, что строились эти сараи из того, что под руку подвертывалось (чаще всего из самана). Еще один сарай требовался для размещения электростанции, питающей все это оборудование, и ставящиеся там ростовские агрегаты тоже запитывались метаном: новенькие газовые котлы обеспечивали паром высокого давления (и высокой температуры) новенькие же турбины, которые крутили новенькие же генераторы мощностью в три с половиной мегаватта. «Стандартная» электростанция для установки состояла из двух таких «новых» генераторов, питающих колонну синтеза, и одного «старого» мощностью в тысячу девятьсот киловатт, и вся эта машинерия, занимая примерно треть гектара территории, производила по три с половинной тонны карбамида в час. Немного, но в сутки получалось уже восемьдесят пять тонн — а этого хватало, чтобы «по норме» удобрить уже две тысячи гектаров полей…

Такие установки начали выпускаться с октября, и делалось их по две штуки в неделю. А затем они в самом авральном режиме отправлялись в Баку, где неподалеку от города в том же самом авральном режиме они запускались и немедленно начинали «приносить пользу государству». Но чтобы государство могло этой пользой воспользоваться, ее требовалось из Баку доставить туда, где ее требовалось применить по назначению — а к новому году «пользы» карбамидные заводики уже производили чуть больше двух тысяч тонн в сутки.

Две тысячи тонн — это пять «тяжелых» товарных составов, а железная дорога из Баку и без того была перегружена сверх всяких пределов, так что в сутки с огромным трудом получалось отправить два поезда с удобрениями в сторону Порт-Петровска. Еще один состав (правда «легкий») почти каждый день удавалось отправить в Поти — а остальную продукцию приходилось отгружать морем. Что тоже было делом не самым простым: карбамид (он же мочевина) неплохо впитывает воду и превращается при открытой перевозки морем в монолит. Поэтому перед погрузкой на корабли (а точнее, непосредственно на заводах) ее распихивали по стальным ящикам с крышками, имеющими резиновые уплотнители — но, во-первых, ящики тоже сделать нужно было, а во-вторых, грузить на корабли тяжелые, больше тонны каждый, тоже было непросто.

То есть одна транспортировка ценного удобрения обеспечила кучу проблем — но пока удавалось эти проблемы как-то решить, и в решении их очень помог товарищ Багиров. Не только тем, что кинул клич «коммунисты и комсомольцы — вперед», но и первоочередным выделением бензина для грузовиков, которые перевозили удобрение от заводов до мест погрузки, обеспечением тех же грузчиков бесплатным питанием на работе…

А еще тем, что поручил местным заводам «срочно разработать и изготовить погрузочные машины». То есть те же подъемные краны, которые ящики с удобрением расставляли по вагонам и трюмам судов, и это было действительно серьезной помощью: краны изготовили быстро (благо, подъемные механизмы разнообразные, в основном для буровых вышек, местные заводы и рабочие делать хорошо умели). А еще Мир Джафар Аббас оглы, давно и хорошо знакомый с Лаврентием Павловичем, договорился с ним и о том, что такие же краны в Баку сделают для уже российских портов и железнодорожных станций в обмен на поставки металла для их изготовления. А «плату за услугу» он брал частью продукции карбамидных установок, причем часть довольно небольшую. Но — «достаточную» для полей Азербайджана.

А еще началось ускоренное строительство вторых путей на дорогах в Баку, благо с рельсами стало получше. После пуска второй и третьей домны в Керчи там же заработал и новый рельсобалочный стан (причем целиком отечественный), через который пропускалась уже треть изготовленной на заводе стали. А сталь на заводе получалась очень хорошая, все же в руде и марганца было в меру, и ванадия — и после всех «плясок с бубном», в процессе которых из руды извлекался фосфор и сера (а в металл добавлялся в небольших количествах алюминий — не для того, чтобы какой-то «хитрый» сплав получить, а исключительно для раскисления), так что и рельсы с завода выходили чуть ли не лучшие в стране. А уж народ на постройку дороги найти было несложно: все же безработицу еще до конца не изжили. Да и «начало» изживания двигалось как-то не особенно успешно…

Впрочем, кое-что в этом направлении все же продвигалось достаточно успешно — а заодно помогали решить пресловутый «квартирный вопрос» в столице и в определенной мере и в «колыбели революции», хотя и довольно «извилистым» способом. Настолько извилистым, что когда Лаврентий Павлович о нем узнал, он долго и изощренно матерился (хотя и про себя).

Когда в Ростове только началось строительство заводе электрических машин, Вера «провела воспитательную работу среди будущих инженеров». Во-первых, внушила им, что завод и жилой городок при нем нужно строить вдали от исторического центра — чтобы «не испортить пейзажи», а во-вторых, дала «полезный совет» по поводу набора рабочих на стоящийся завод. Причем дала их «от имени комитета комсомола НТК», так что будущие руководители завода (да и города целиком) восприняли ее советы как руководство к действию. И в город потянулись московские «лишенцы». О том, что «начальство плохого не посоветует», у заводчан последние сомнения исчезли сразу после того, как всего за три с небольшим месяца в городе медобслуживание поднялось на уровень, о котором даже в столице можно были лишь мечтать. В школах учителями теперь работали не люди, сами грамоту освоившие лет пять назад, а вполне себе грамотные преподаватели. То есть не в школах: городские школы так и остались как были, а в «рабочем городке» действовали сугубо ведомственные «профессионально-технические училища НТК», и учебные программы довольно серьезно отличались от программ «нормальных» общеобразовательных школ.

Спустя несколько месяцев такой же трюк проделали и в Нерехте — и за полтора года только из Москвы в эти два города перебралось чуть больше пятидесяти тысяч человек. А еще порядка тридцати тысяч переехало за один только тридцатый год в Переславль-Залесский, где заработал новенький завод по производству пластмасс. На этом «лишенцы» в Москве практически закончились, так что для новых заводов НТК в Юрьеве-Польском и Тейково «спецконтингент» пришлось выискивать уже в Ленинграде и области.

Лаврентий Павлович, высказав мысленно все, что он думает по поводу Вериных подходов к набору рабочей силы, не удержался — и в самом начале тридцать первого года потребовал от Старухи объяснений:

— Ты чего творишь? Мне, ни капли не смущаясь, руководители городов говорят, что выполняли мои же указания!

— Ну, если копнуть в глубь, то да, они все именно ваши указания и выполняли. Вы же что им велели? Как можно быстрее запустить производства. А чтобы их запустить, требуются квалифицированные специалисты — а в худшем случае, который у нас имеет место быть, поскольку таких специалистов в природе еще не существует — люди, которых можно очень быстро обучить и в квалифицированных работников превратить. Кто у нас может быстро обучиться? Это могут люди грамотные, и я имею в виду вовсе не то, что они уже освоили азбуку. Вы, конечно, можете спорить — но действительно квалифицированный специалист в мире появляется лишь в третьем поколении работников. Не обязательно в семье работников той же профессии, а в семье, где отцы и деды лично осознали, что научиться можно всему, но для этого требуется приложить серьезные усилия.

— Что-то ты слова слишком умные произносишь, тебе не кажется…

— Мне не кажется. Взять хотя бы Охтинский завод, или тот же ЛМК: потомственные рабочие там составляют процентов десять от общей численности, но эти десять процентов делают больше восьмидесяти процентов всей работы. А вот на путиловском потомственных нет, их в революцию всех разогнали — и что? За весь тридцатый год десять тысяч непотомственных рабочих смогло изготовить девять тысяч тракторов, из которых треть сломалась по дороге в колхозы. А в Нерехте полторы тысячи рабочих за тот же прошлый год сделали уже почти сорок тысяч тракторов. Просто потому, что там работают как раз те, у кого отцы и деды работали по-настоящему. Не рабочими работали, но работали там, где требовались знания — и научились новые знания получать! И детей своих научили учиться — вот те и научились, научились трактора строить. Я достаточно наглядно прояснила вам вашу же идею?

— Вот ведь зараза ты какая, все так извратить норовишь… ну а где эти трактора теперь, кстати?

— Где-где… в соответствии с вашими указаниями распределены по хозяйствам, входящим в НТК.

— Как интересно! Это какие такие хозяйства в НТК входят? А то я, видимо, что-то интересное пропустил.

— Не иначе. Вы же пробили постановление — после того, как биофак университета под НТК перевели — о том, что для выполнение исследовательских работ в области сельского хозяйства университет имеет право договариваться с колхозами о временном переходе под управление сельхозотделом НТК на три сезона, и об учреждении опытных сельскохозяйственных предприятий на неиспользуемых землях. Вот университет такие договора и подписывал. В Ивановской промышленной области подписал договоров на примерно миллион гектаров пахотных угодий, организовал на столько же гектаров сельхозпредприятий на севере Киргизской АССР на землях киргиз-кайсаков и на полмиллиона в Сибири и на Дальнем Востоке…

— И что?

— И то. Есть трактора — и в Ивановской промобласти осенью миллион гектаров распахали, причем дважды, землю удобрили… пока только томас-шлаком из Керчи, но это потому, что карбамид надо по весне вносить — но карбамида тоже запасли достаточно. То есть недостаточно, но с учетом того, что из Баку за зиму привезут… в общем, лично я за урожай беспокоиться бы не стала.

— А ты ведь про засуху предупреждала…

— На полях НТК за урожай беспокоиться не нужно. Там, конечно, наши биологи особо высоких урожаев не обещают, от силы центнеров по семнадцать с гектара возьмут…

— По сколько? Ты хоть иногда думаешь, что говоришь? В прошлом году взяли в среднем центнеров по восемь, хорошо если по девять…

— А если поля не удобрять, пахать их на быках, да и вообще только раз в пару лет… А если поля палкой-копалкой ковырять на манер древних людей… Но даже урожай собрать — дело не главное. Я тут посмотрела статочтеты, которые приходили профессору Каблукову, так получается, что в прошлом году мы потеряли… то есть СССР потерял больше двадцати процентов от урожая. Минимум двенадцать миллионов тонн псу под хвост страна отправила!

— Так, продолжай. Мне кажется или ты на самом деле придумала, как потерь избежать?

— Ничего я не придумала. То есть придумала совсем не я, много в стране Советов людей, думать в эту сторону умеющих. А я только придумала как подешевле фосфид алюминия сделать чтобы зерно в хранилищах всякие букашки не жрали. И придумала еще кое-какую отраву, которой зерно перед посевом крайне невредно протравливать. А все остальное… Валентин Ильич, я уж не знаю как, людей набрал, которые во всех этих хозяйствах среди крестьян правильную агитацию проводят, так что мужики росту урожаев не мешают. Орден бы ему за это дать…

— Товарищ Тихонов сейчас работает начальником отдела персонала в НТК, это его работа… но насчет ордена мы подумаем. А вот то, что ты всерьез сельским хозяйством…

— Я занимаюсь химией, и только химией. Но раз уж ко мне пристали со всеми этими ядохимикатами для сохранения урожаев, то пришлось немного вникнуть…

— Опять с ядами работаешь…

— Я химичу то, что нужно стране. Сейчас нужно, чтобы страна с голоду не сдохла — а раз в этом стране только лишенцы помочь в состоянии…

— Да понял я, понял… просто не знаю, как на это другие посмотрят.

— Да пусть как хотят смотрят, лишь бы драться со мной не лезли. А то я девушка нервная…

— Послушай, нервная… Старуха, я вот еще что спросить хотел. Мы у бельгийцев весь уран, что у них в Бельгии скопился, скупили. Еще во Франции пару тонн забрали, у американцев тоже тонны две, но это вообще ничто, а у бельгийцев уже две с половиной тысячи тонн забрали. Может, хватит? У меня, конечно, никто пока не спрашивает, на что я валюту трачу такими темпами — просто потому что никто не знает, что я ее на эту дрянь трачу. Но теперь они просят по восемь с половиной тысяч шведских крон за тонну этого, как его…

— Желтого кека?

— Вот-вот. Не дороговато ли?

— Снова повторю: покупайте столько, сколько они готовы продать. Если получится году так к тридцать пятому набрать двадцать тысяч тонн, то я скажу, что может быть и хуже, но пока сойдет…

— А все же рассказать мне, зачем нам этот уран, ты не хочешь?

— Не хочу. Рано еще, и не потому рано, что рано, а потому, что сегодня у нас главнейшая задача не дать стране сдохнуть с голода. Вот ее решим — и займемся ураном, а пока у нас просто времени нет этим заниматься.

— Ну, раз рано, значит рано. Но ты смотри у меня!

— Что смотреть?

— Знаешь, почему ты еще так свободно по земле ходишь? Ты же, если тебя послушать, просто контра последняя! Однако из-за тебя НТК производит автомобилей и тракторов больше, чем товарищ Орджоникидзе, и что-то мне подсказывает, то он даже с пуском тракторного завода в Харькове нас… то есть тебя фактически, не обгонит. То есть ты, зараза такая, что-то на самом деле знаешь, что другие не знают, понимаешь больше, чем все его специалисты…

— Это-то совсем нетрудно, достаточно просто школу закончить… десятилетку. Ну какие у него специалисты? Он везде родню свою руководителями поставил и друзей — а вы везде упор делаете на профессионалов. Вот НТК и побеждает его… в социалистическом соревновании, я имею в виду.

— Ну не контра ли? Вдобавок о том, что я профессионалов подбираю, похоже вообще последним в НТК узнаю… Спасибо, Старуха, вечером на чай приходи: Нино родственники прислали какой-то очень хороший, и она сегодня обещает такие хачапури напечь! Будем ждать, так что обязательно приходи…

Иосиф Виссарионович еще раз внимательно прочитал предоставленный ему список:

— Что-то не радует меня твоя бумажка…

— Можно подумать, что меня радует! Хотя да, в чем-то радует: теперь мы по крайней мере знаем, от кого нам защищаться придется.

— Неправильно рассуждаешь: не нам защищаться, а страну от кого защищать! Сам же говорил, что половину твоей промышленности лишенцы обеспечивают, а их от них ты сумел защитить.

— Честно говоря, я об этом узнал… то есть о том, что я их защитил, только недавно. Это Старуха мои указания так хитро вывернула… но да, не половину, однако изрядную часть. По крайней мере трактора и автомобили, да и электростанции эти маленькие они делают… в основном. И, что сильно радует, они сейчас и будущие кадры готовят более чем изрядно. Я тут программы обучения в ПТУ посмотрел — когда об этих ПТУ сам узнал — так выпускник ПТУ по техническим знаниям не уступит студенту курса так второго-третьего иных институтов. И, что самое главное, руками тоже работать умеет. Старуха говорит, что в этом году в Спасске автозавод этих маленьких машин легковых не меньше сорока тысяч изготовит — а ведь там на заводе и людей-то меньше двух с половиной тысяч трудится.

— Вот это-то и непонятно: как с такими силами твои заводы столько делать успевают?

— Да все понятно: завод делает только сами машины. Колеса для них в Рязани делаются, сейчас еще — специально для Спасска — в Моршанске завод заработает. Все пластмассовые детали в Бобриках на новой фабрике делают, провода и фары — на трех других заводах, отдельный завод аккумуляторы производит, стартеры — филиал Ростовского завода в Семибратово. Даже все винты и гайки на других заводах изготавливаются, так что если все вместе взять, то машины-то эти человек так тысяч тридцать делает, а то и больше. Просто точно подсчитать никак не выходит: каждый мелкий заводик детали делает для многих других, поди высчитай, сколько из его рабочих для одного завода трудится.

— Это хорошо. А вот что НТК изрядную часть очень нужной продукции не отдает в распоряжение ВСНХ…

— И не отдаст. Пока не отдаст. Я тут подсчитал… после того, как со Старухой сильно разругался, подсчитал: если мы то, что сами для народного хозяйства сделали, сами же в народном хозяйстве и использовать будем… те же, кто это делал, лучше понимают, для чего и как ее использовать… Вчера специально в Сельхозакадемию заезжал, так они согласны: так, как в опытных хозяйствах НТК на земле работают, обещает прибавку урожая более чем заметную. По крайней мере я теперь верю, что там урожай пшеницы в следующем году будет под семнадцать центнеров с гектара.

— Я даже с тобой спорить не стану, и смеяться над тобой тоже. Но ответь мне на такой вопрос: в подсобных хозяйствах такой урожай будет, а в других? Ведь если другим хозяйствам, колхозам тоже технику передать…

— А нету у нас техники для других хозяйств! У нас в опытных хозяйствах один трактор на восемьдесят гектаров полей!

— Погоди, погоди… ты же говорил, что завод в Нерехте сорок тысяч тракторов уже сделал…

— Вот именно, всего сорок тысяч.

— Это сколько же в твоих опытных хозяйствах полей-то?

— Много. Очень много. Потому что ученые из университета опыты свои проводят… с размахом проводят. И по осени уже засеяли больше трех миллионов гектаров. И с каждого из этих гектаров грозятся собрать по семнадцать центнеров! А это, как ни крути, лишних три миллиона тонн зерна. Только…

— Что еще?

— Эти миллионы тонн за границу точно не уйдут, они все в хранилища лягут.

— И там сгниют…

— Не сгниют! Старуха придумала какую-то химию страшную, мне наши сельские академики подтвердили: гадость эта убивает всех вредителей. И насекомых убивает напрочь, и мышей, если те сдуру в хранилище залезут. Но если зерно из хранилища достать и проветрить — то вся отрава за несколько часов развеется. А университетские сказали, что с этой гадостью зерно в хранилище и три года пролежать может, не испортившись вообще нисколько.

— Три миллиона тонн… это же сколько амбаров-то понадобится?

— Парни со строительного отде… то есть уже из МИСИ, так вот они разработали несколько проектов типовых хранилищ. На пять тысяч тонн, на восемь и на двенадцать. И уже их выстроили столько, что можно на хранение заложить больше семи миллионов тонн. То есть мы вообще весь урожай с опытных полей туда положить сможем и еще место останется.

— То есть ты все же всерьез к засухе…

— В том году сколько урожая потеряно? А в таких хранилищах мы бы минимум вполовину потери сократили. Так что тепло настанет — будем еще их строить на сколько цемента хватит. И вот еще что…

— Ну что замолчал-то?

— Думаю. Потому что самому что-то не очень верится. Старуха сказала, что если поля с самолетов какой-то другой ее химией опылить, то потери от вредителей втрое сократятся. Сказала, что этой гадости она наделать к началу лета успеет чтобы миллионов пять гектаров опылить, только нужно будет летчиков хороших на это дело отправить: если пыль эта мимо полей хлебных полетит, то могут окрестные пчелы пострадать… в смысле, вообще подохнуть полностью.

— Пчелы… мед — это, конечно, тоже важно… а какие она потери… то есть насколько урожаи зерна при этом вырастут?

— Говорит, что при нынешней культуре сельского хозяйства… то есть она сказала, что при нынешнем бескультурье мужиков прирост урожая составит от двух до трех центнеров с гектара.

— И ты, конечно, ей поверил!

— Я проверил. В прошлом году на опытном поле под Сталинградом такой эксперимент провели… на двухстах гектарах. Там прирост урожая составил почти четыре центнера, но и поля были правильно обработаны, и… на необработанном поле с тех же двух сотен гектаров собрали по двадцать два центнера. Вот так как-то.

— А самолеты для этого…

— Она сказала, что можно… что нужно использовать У-2 Поликарповский.

— И сколько их у нас есть? Сотня-то наберется?

— К лету будет минимум тысяча.

— Думаешь, двадцать третий завод…

— Я думаю, что наш новый авиазавод в Воронеже столько выстроит.

— А где моторы…

— На них будут ставиться доработанные двигатели от Хадсона, а на обшивку пойдет специальная ткань… опять какая-то химическая, она раза в три легче авиаполотна и ее даже красить не нужно. То есть по технике у нас есть чем задачу решать, а вот по летчикам… С Барановым ты можешь договориться?

— Поговорить с товарищем Барановым я могу, а вот насчет самолетов… они точно будут?

— Товарищ Тихонов на завод уже рабочих… и инженеров набрал, первые три машины уже выстроены…

— Опять лишенцев набрал?

— И их тоже. Но я все чаще задумываюсь над словами Старухи…

— Какими?

— Поговорка у нее забавная: мне, говорит, неважно, какого цвета кошка, для меня главное чтобы она ловила мышей.

— Кошек любит?

— Не знаю, у нее дома кошек точно не видел.

— Да уж… мне уже говорили, что она очень меткие сравнения придумывать умеет. Что же, посмотрим, как ее кошки будут мышей ловить этим летом.

— Посмотрим. Только вот еще что: она… не то чтобы просила, не то, чтобы предупреждала… говорила просто: мужиков на Дону и на Украине обирать в плане зерна не надо. Но и помогать им, даже если они начнут с голоду дохнуть, тоже не следует.

— Это как так?

— Она не объясняла. И, думаю, объяснять не будет даже если ее об этом попросить.

— Жестокая настолько? Хотя… а ведь наверное, в этом есть смысл. Похоже, я понял, что она сказать-то хотела!

— А я?

— А ты так и ходи без понятия. Для постройки самолетов тебе что-то особое надо? Что угодно — как надумаешь, даже можешь не приходить, по телефону только скажи. Или записку пришли: партия тебе поможет. То есть поможет тебе помочь стране. Забавно звучит? Но мне нравится… не слова, суть. Потому что так оно и есть…

Глава 10

Пожалуй, самым выдающимся достижением советской промышленности в прошедшем тысяча девятьсот тридцатом году стало освоение не самой простой технологии изготовления тонких проволочек из вольфрама. То есть самым выдающимся с точки зрения простого советского человека, ведь когда такие проволочки не приходится закупать за границей, то можно советские лампочки в любую деревенскую избу повесить. И сидеть теперь не при лучине (даже не при керосиновой лампе, так как с керосином тоже в деревнях было довольно неважно), а при ярком электрическом свете!

Правда, чтобы этот свет в избы провести, нужно очень много менее, что ли, заметных вещей. Провода нужны, а на другом конце этого провода нужна какая-нибудь станция электрическая. Но если провода можно было на худой конец и железные использовать, то без электростанций и они становились бессмысленным украшением сельского пейзажа.

Поэтому обеспечением селян электростанциями был озадачен Семибратовский филиал Ростовского завода электрических машин, и теперь он производил ежесуточно не только несколько сотен автомобильных стартеров, но и несколько вполне себе «промышленных» генераторов мощностью по пятьдесят киловатт. А крутили эти генераторы немного доработанные моторы от грузовиков «ГАЗ», и вся доработка сводилась к тому, что моторы изначально делались для работы на генераторном газе (то есть получившаяся электростанция работала на дровах). По этому поводу Глеб Максимилианович, в общем довольно высоко оценивший «инициативу», все же спросил у Лаврентия Павловича:

— А почему вы решили не использовать бензин? Ведь на дровах эта электростанция запускается больше получаса, а на бензине и минуты достаточно.

— И вы туда же. Нет у нас лишнего бензина, совсем нет! И в ближайшее время тоже не ожидается, а дрова — они везде есть. То есть много где есть, и электростанции эти как раз в места, дровами не обделенные, и поставляются.

— Но ведь нефтяные заводы бензина производят довольно много…

— Ну да, много. Московский завод выпускает бензина аж по триста тонн в сутки, а Бакинский — по полторы тысячи тонн. Еще Грозненский… всего годного бензина страна производит чуть больше двух с половиной тысяч тонн. Я имею в виду, годного для грузовиков и тракторов, которые на заводах НТК производятся. Вроде и много, то вот трактор в посевную тратит в сутки до ста килограммов этого бензина, а имеющиеся сорок тысяч тракторов его сжигают уже четыре тысячи тонн. И автомобилям бензин необходим, с каждым днем все больше и больше, так что мы на эту посевную для тракторов бензин копили три месяца. Так что, пока новые заводы по выпуску такого бензина не запустим — а это будет все же не очень скоро…

— Понятно. Лаврентий Павлович, а где ваш Ростовский завод медь берет? У нас меди острая нехватка, многие электростанции генераторов ждут месяцами, если не годами…

— Есть у нас одна неугомонная дама, которая много чего придумала для продажи за границу — и вот она… я не знаю, она ли придумала или бельгийцы ей условие выдвинули, но она десять процентов выручки из Бельгии на бельгийскую же медь и тратит. Но, сразу предупреждаю, выручка там не особо большая, меди как раз на Ростовский завод и хватает… и НТК ее другим предприятиям страны выделить не в состоянии. Зато НТК может помочь в скорейшей постройке Блявинского рудника, точнее, медного завода возле него.

— Средств до следующей пятилетки на него не будет…

— А мы его в рассрочку выстроим, а расплатится с нами завод уже готовой медью: честно говоря, мне и самому жалко от бельгийцев медь возить и мы сами хотели бы свою медь оттуда получать. У вас в Госплане какие-то проекты завода есть уже?

— Пока нет, но если вы в такой работе заинтересованы… думаю, что к началу марта предварительный проект мы получить уже сможем.

На самом деле медь (из Конго, конечно, бельгийцы ее к себе оттуда и привозили) была в значительной части «прикрытием» перевозок урана. Уже лежащие на складах запасы удалось вывезти с помощью «греческой» пароходной компании «в Бразилию» (а пароходы бывшего контрабандиста, сменив по пути название, вместо Бразилии оказывались в Мурманске), но с прямыми поставками из Конго такой способ оказывался слишком уж ненадежным и мог вызвать нехорошие подозрения у продавца — а так все понятно: деньги — в Бельгию, медь — в Россию. А уран просто «попутным грузом» довозили до Антверпена, там перегружали на бразильский пароход…

Поэтому, по крайней мере пока, Лаврентий Павлович отказываться от «бельгийской» меди не собирался — тем более, что в разговоре с Глебом Максимилиановичем он все же слегка прибеднялся. На самом деле НТК, конечно, всю эту медь самостоятельно перерабатывал — однако полученный в результате «переработки» медный провод (главным образом в двойной полиэтиленовой изоляции) шел на стройки не одного лишь НТК. Но все же Кржижановский был прав: меди стране не хватало — впрочем, список того, чего в СССР не хватало, мог бы поместиться в несколько томов энциклопедического формата…

Зато было и то, что в стране уже имелось в достатке. Например, еще в начале декабря тридцатого года в Клину заработал новенький подшипниковый завод (и Лаврентий Павлович лишь удивлялся, отчего при его упоминании на лице Старухи расплывалась широкая улыбка). Завод был, как и большинство «опытных заводов НТК», довольно небольшим, но его продукции хватало и на все три «собственных» автомобильных завода Комитета, и на нужны завода электрических машин. И товарищ Берия тихо радовался тому, что ВСНХ не потребовал «срочно увеличить его мощность»: в Москве уже год как строился ГПЗ-1, на который и возлагались надежды на обеспечение страны этими незамысловатыми, но весьма трудоемкими в изготовлении изделиями. Однако радовался он тихо, а негодовал «громко», и не только по поводу ГПЗ:

— Я почему-то все чаще жалею о том, что взял со Старухи обещание эту отраву не делать больше. У меня складывается впечатление, что Орджоникидзе с Куйбышевым соревнуются, кто больше валюты выкинет напрасно.

— С чего бы это у тебя такие мысли возникают?

— А вот взять хотя бы первый ГПЗ, который уже полтора года как строится.

— Он еще не строится, его строительство запланировано начать только в марте.

— А денег на него уже сколько потрачено? Обрати внимание: проект завода опять заказали Кану — то есть снова наняли самого дорогого промышленного архитектора Америки. И заплатили ему денег, как будто он этот проект лично составил!

— А что не так?

— У Кана в архитектурном бюро всего двадцать четыре человека работают, включая его самого. И вот это бюро для СССР спроектировало — ты только подумай! — уже почти полторы сотни заводов. То есть они выдают по одному проекту в неделю! Двадцать четыре человека за неделю проектируют огромный завод! А у нас, допустим, тот же ГАЗ проектировала команда из восьми архитекторов — это если студентов считать, но не считать сотню только чертежников и прочих вспомогательных работников — и работу сделала эта группа за четверть цены от проекта Нижегородского автозавода. И само строительство обошлось втрое дешевле. Вот только ГАЗ уже год как работает, а как насчет автозавода в Нижнем?

— Хочешь забрать ГПЗ в НТК?

— Не хочу. В НТК своих проектов хватает, что мне вздохнуть иной раз некогда. Но вот ставленников Орджоникидзе я бы с этого строительства заранее убрал, а то с ними и завод будут несколько лет строить, и продукцию он хорошую очень нескоро выдавать начнет. Да еще и Старуха начинает истерики закатывать…

— Может, ее замуж отдать?

— Я бы отдал… но идти туда, куда она меня послала после такого предложения, мне что-то не очень хочется. Да и рановато ей еще, семнадцать недавно исполнилось… а истерики она по иному поводу закатывает. И даже не так, она меня до истерики доводит по разным поводам. Заводы, видите ли, у нас медленно стоятся… и опытные сельхозпредприятия. Алюминия ей не хватает…

— Она же вроде сама валюты зарабатывает столько, что уж алюминия на опыты купить может не задумываясь.

— У нее поговорка постоянная, по любому поводу использует: «поддержим отечественного производителя». Выдала обоснование какое-то, что для того, чтобы алюминий правильно, по ее мнению, производить, нужно в электролизерах ток держать не меньше ста пятидесяти килоампер. А у нас всего сорок пока…

— Это где это «у нас»?

— Да на опытном заводе, там алюминий для Керченского завода делается, чтобы сталь раскислять, ну и для ее ядохимиката, которым зерно от вредителей в хранилищах защищаться должно. Этот ядохимикат она пока просто из боксита делает, но, говорит, из металла дешевле получится и быстрее. Но не получается, все, что сейчас производится, идет сталеварам в Керчь…

— Ты со своим НТК меня когда-нибудь с ума сведешь! Мы тут мечтаем на Волховской ГЭС завод алюминиевый пустить, а у тебя, оказывается, уже производство налажено… а зачем нужно сто пятьдесят килоампер?

— Старуха говорит, что экономика должна быть экономной. Там сколько-то тока уходит на нагрев электролизера, причем уходит одинаково независимо от его мощности. И если сейчас на нагрев тратится две трети электричества, то при таком токе на нагрев уйдет чуть больше десяти процентов. И на тонну металла протратится не сорок пять мегаватт-чесов, а всего пятнадцать.

— А почему же…

— А потому что те, кто завод на Волхове проектирует, говорят, что «американцы так не делают». Я же говорю: хочется мне снова у нее отравы попросить для команды товарища Орджоникидзе…

— Не надо. А вот мне, думаю, со Старухой все же стоит познакомиться. Не из-за отравы…

— Сейчас, боюсь, не получится. То есть всерьез поговорить с ней не получится. Она только о грядущей засухе и думает, а если что-то другое у нее спрашиваешь, то впечатление складывается, что со стенкой говоришь: она просто тебя не слышит.

— И как тогда она вообще с людьми-то общается?

— Да она мало с кем вообще сейчас общается. Разве что со мной, да и то, чтобы нервы мне потрепать. Представляешь — в университет поступил настоящий князь! Ну, какие-то бдительные комсомольцы это узнали, не наши, а с факультета марксистской философии… Старуха мне такую истерику закатила! Пришлось этого Голицына в университете оставить, а бдительных…

— Я думаю, что она сама из дворян. И гимназию она и в самом деле окончила… хотя скорее, с таким талантом, да в двенадцать лет… наверное, ей вообще частных учителей нанимали.

— Тогда уж не в двенадцать, а в десять: почти два года до того, как она в Москву поехала, люди ее знали, а на заставе той точно никаких гимназий не было. Разве что мать ее тоже была не той, что в документах написано было, и сама ее учила…

— Не будем гадать, все равно без толку такие гадания. И я же просил: не надо копаться в ее прошлом. А поговорить… я как раз про засуху поговорить и хочу. Но, скажем, неофициально. На чай в гости пригласишь?

— Конечно. Только вот надо время подобрать, чтобы и она ко мне в гости зайти смогла…

Примерно в это же время в «столовой» на улице Огарева сидели и обедали три заведующих кафедрами университета. Две — с химфака: Вера и Саша Новосёлова, а третья — с биофака — Анна Быховская, которая одновременно была и деканом этого факультета. А собрались они далеко уже не в первый раз, эти «обеденные посиделки» стали практически традицией. Потому что от университета к Вериной квартиры идти было десять минут неспешным шагом, а домашняя кухня куда как вкуснее и для организма полезнее. Ну а так как из «начальства» особ женского пола с бывшего физмата было всего трое…

И разговор у них, как это обычно на таких обедах и было крутился вокруг «учебного процесса»:

— Вот не пойму я, — пожаловалась подругам Аня, — вроде как после передачи факультета в НТК студент пошел вменяемый в основном, но поди ж ты, опять нашлись буяны. Какое-то общество организуют, требования выдвигают, чтобы в университете, как и в других институтах, устроили эту ублюдочную групповую систему обучения.

— А ты мне списочек буянов принеси, — проглотив очередную ложку супа, отозвалась Вера. — Вылетят они из университете быстрее собственного визга. У нас не какой-то там балаган, а серьезное учебное заведение, и кто учиться не хочет, тот пусть валит куда подальше.

— А ты, как комсомолка, не можешь им объяснить, что они не правы?

— Могу, вот только пользы от этого чуть меньше чем вообще нисколько. Ты же, как коммунистка, даже не попыталась это сделать — потому что понимаешь, что смысла нет. Если человек уже готов не учиться, а только делать вид — то он и дальше будет лишь вид делать, что учится. Может быть даже хорошо будет вид делать, и даже экзамены сдаст на отлично — но работать он пойдет все равно для того, чтобы ничего не делать.

— Мне кажется, что ты ошибаешься.

— Когда кажется, креститься надо. Или что там у вас в таких случаях делают… в общем, я не ошибаюсь. А буянов нужно давить не потому что они сами буянят, а для того, чтобы у них не было возможности других на глупости подбивать. И давить их надо с шумом и показухой, чтобы всем было понятно: болванам в СССР никакой карьеры не сделать. Ни научной, ни, прости господи, общественной.

— Я — атеистка! — пафосно заявила Аня.

— Я тоже, — хмыкнула Вера, — что не мешает мне выражаться по-русски. По возможности, без использования обсценной лексики, хотя довольно часто удержаться и трудно.

— А я слышала, что сам Лаврентий Павлович в твоем присутствии… в общем, удерживается, — рассмеялась Саша.

— Но это вовсе не потому, что он боится мне в этом деле проиграть, — в свою очередь улыбнулась Вера. — Просто он понял, что я и без этого в состоянии понять, что он сказать хочет. А сказать я хочу… Саш, у тебя же день рождения скоро, может тебе новый автомобиль подарить? Там, говорят, ребята много нового в машину впихнули, ей управлять стало еще легче…

— Тоже скажешь: скоро! Еще почти через месяц, а новый автомобиль мне не нужен. Да и куда мне на нем ездить-то? В Лианозово разве что, но сейчас на дорогах снова такое творится, что, кажется, на трамвае и то быстрее получится.

— В Лианозово скоро на метро ездить будем.

— Уж поскорее бы, а то по плану, который в газете опубликовали, только до Петровско-Разумовской метро полтора года копать будут, а до Лианозово когда еще докопают!

— Тоже примерно через полтора года. В Реутове еще парочку щитов уже в марте доделают, и я слышала, что их опустят в тот же котлован, из которого сюда тоннели роют. Так что уже в апреле копать начнут, а там расстояние-то в полтора раза меньше!

— А мне вот непонятно, — сообщила Аня, — почему метро именно туда копать решили. Там же, кроме сельхозакадемии и, дальше, Лабораторного завода и нет ничего, кто в метро ездить-то будет? Одни студенты?

— Лазарь Моисеевич у Петровско-Разумовской уже начинает строить новый жилой район, так что пассажиров в метро хватит. А с Савеловского вокзала в центр народу ездит меньше чем разве что с Каланчёвки. А эти щиты, которые в МВТУ разработали, пока получается только там под землю опустить… Сейчас в МВТУ новый вариант, я слышала, придумывают, который можно прямо в тоннеле собрать. А пока его только в таком здоровенном котловане собирают, то по главной ветке его пустить не получается. Но — нам же лучше.

— А чего МВТУшники к себе метро не стали копать? Или у них тоже места под котлован не нашлось?

— Не знаю, я слышала, что что-то с грунтами непросто. Если земля неподходящая, то у котлована стенки просто осыпаются. Они вроде собираются летом где-то в Измайловском парке котлован копать… но это уже их проблемы. Кстати, в МВТУ партком постановил, что студентов, которые будут за групповое обучение агитировать, будут отчислять с волчьим билетом.

— Я поняла. Но ты мне правильно напомнила, так что я сначала с этими буянами поговорю как коммунист… и как декан, конечно. А вот если кто-то не внемлет, то список тебе принесу. И когда ты только все делать-то успеваешь, ведь тебе еще и секретарем комсомола всего НТК работать приходится…

— А там вообще напрягаться не приходится: Лаврентий Павлович так все удобно устроил! Там я, как секретарь комитета, ничего вообще не делаю, я просто смотрю и время от времени говорю членам комитета что делать как раз не надо. А что надо — они и сами прекрасно знают, и делают. Так что я в основном трачу время на работу со студентами, черт бы всех их побрал!

— А ты чего так сурово к ним?

— Студентов нужно учить тому, что я сама прекрасно знаю, а когда они обучаются настолько, что могут самостоятельно работу какую-то исследовательскую вести, то обучение заканчивается и они уходят. И что-то новое просто не с кем придумывать и проверять! Но хуже всего, что сами студенты искренне считают, что они «уже умеют» — и на работе начинают ошибки делать. А вот обучиться на своих ошибках… это еще лет несколько потерянных будет.

— А я давно говорила, — заметила Саша, — что в университете нужно срок обучения увеличить до пяти лет минимум.

— Это ты кому говорила? Мне — так точно нет. Но… знаешь, ты ведь не одна так думаешь. Собери всех единомышленников, составьте по этому поводу петицию в руководство НТК, я ее подпишу… у Лаврентия Павловича. Но не просто общие слова в петиции пишите, а конкретные предложения по программам обучения. И на меня не смотри: я слишком давно студенткой была, уже забыла, с чем у меня в учебе трудности возникали, поэтому напишу «все изучить за два года, а остальное время заниматься научной работой»…

Дружным хохотом женщины завершили обед и, встав из-за стола, поспешили обратно в университет: готовкой и уборкой давно уже у Веры в квартире занималась приходящая (вообще-то к Лаврентию Павловичу) домработница. Но когда они уже выходили на улицу, из соседней двери выскочила Нина Теймуразовна:

— Вера, ты сегодня вечером к нам на чай зайдешь? Очень нужно…

— Ну, раз нужно… часов в восемь нормально будет?

Рабочий день Иосифа Виссарионовича всегда был довольно напряженный, но именно сегодня вопросы решались исключительно важные. И решались они вовсе не с товарищем Берией: после того, как Лаврентий Павлович покинул кабинет Сталина, в него зашли товарищи Куйбышев и Молотов. То есть председатель ВСНХ и председатель СНК СССР. И вопрос, который они решали, был исключительно важным.

Вообще-то в Стране Советов власть (в частности, экономическая) была довольно странным образом разделена на три в значительной степени независимых ветви: ВСНХ был властью «законодательной», Совет Народных Комиссаров — исполнительной. А еще имелся ЦКК, который «контролировал» первые две ветви и мог (хотя бы формально) руководителей первых двух ветвей от работа отстранить.

Однако эти «властные ветви» были в огромной степени персонифицированы, и каждый из руководителей имел «собственный взгляд на вещи» — и особенно «собственный» был у председателя ЦКК. Настолько «собственный», что любой руководитель любого предприятия (или даже наркомата), который его «не радовал», практически мгновенно смещался с должности (в лучшем для него случае смещался), а на освободившееся место немедленно назначался другой товарищ. И как-то «незаметно» получилось, что большинство руководителей важнейших предприятий были родственниками, друзьями или родственниками друзей и друзьями родственников товарища Григория Константиновича Орджоникидзе…

Еще его друзей или родственников было очень много в органах уже партийных — и Иосифу Виссарионовичу это очень не нравилось. В особенности не нравилось потому, что результаты их экономической деятельности лишь удручали — особенно при сравнении с работой предприятий НТК. А несколько уже откровенных провалов, когда важнейшие для страны стройки не только не заканчивались в срок, но и по сути дела высасывали из бюджета огромные средства неизвестно на что, показали, что кадровую политику председателя ЦКК иначе, как вредительской, и назвать невозможно. И то, что она именно «вредительская» очень хорошо продемонстрировал НТК под руководством товарища Берии: несколько ведущих специалистов, арестованных по поручению «людей Серго» за срывы производственных заданий, Лаврентий Павлович вытащил из ОГПУ, поставил из на аналогичную работу в НТК — и там они эту работу выполнили на отлично и даже с опережением плановых сроков…

Но нынешнее «совещание в узком кругу» было обусловлено даже не этим: Серго потребовал (именно потребовал!) передать ему и пост председателя ВСНХ (который, хотя бы и формально, считался «выборным»). Понятно, то Валериан Владимирович этому обрадовался не очень, а Молотов, чьим заместителем (вдобавок ко всем прочим должностям) был товарищ Орджоникидзе, просто пришел в ярость: в его некомпетентности он уже убедился, а совмещение в «одном лице» и законодательной, и контролирующей функции — причем именно в лице председателя ЦКК — он считал гарантией срыва индустриализации.

— Орджоникидзе надо убирать из ЦКК, — высказал свое мнение Вячеслав Михайлович, — половина наркомов просто стонут от его кадровой политики, он же просто не дает укомплектовать заводы профессионалами. А его назначенцы… Родной его братец, руководящий Кавказской железной дорогой, мало того, что постоянно срывает перевозки продукции из Баку, так еще и просто грабит соседние дороги. Соседи уже просто боятся отправлять на Кавказ хорошие вагоны, потому что вместо них возвращается один хлам! А другой его братец, двоюродный, работая в парткомиссии Закавказской республики, эти грабежи прикрывает, направляя на тех, кто на грабеж жалуется, обвинения в антисоветской деятельности в местные отделы ОГПУ… С этим нужно что-то делать, и делать срочно!

— Допустим, мы можем на пленуме ЦК отстранить его от должности, — задумчиво проговорил Валериан Владимирович, — все же в ЦК наших сторонников достаточно, чтобы продавить такое решение… если кое-кто на пленум приехать не успеет. Но вся его команда такую бучу устроит…

— Не устроит, — недовольным голосом ответил Сталин. — Это, конечно, довольно рискованно, но вы правы, терпеть такое положение дел больше недопустимо. Товарищ Менжинский и его замы товарища Орджоникидзе, мягко говоря, тоже недолюбливают: он не дает им работать со своими ставленниками — а там, как заметил товарищ Молотов, поработать есть над чем. Так что собираем пленум… надо позаботиться, чтобы на нем все-таки имелось наше большинство, а затем разрешаем… поручаем товарищу Менжинскому всю необходимую работу выполнить.

— Я позабочусь, чтобы на пленуме были в основном наши сторонники, — мрачно заметил Куйбышев, — а вот с Менжинским…

— А это я возьму на себя, — дополнил Молотов. — Есть у меня к нему нужные подходы. Сам он, конечно, ничего особо решить не в состоянии, но вот как спустить нужных собак на нужного зверя…

— Ну что, товарищи, — подвел итог этому короткому совещанию Сталин, — за работу! Сколько сейчас уже времени? На сегодня закончим, у меня намечена на вечер одна интересная встреча… Есть мнение, что по результатам мы тоже должны будем принять определенные решения, так что продолжим завтра в полдень. В немного расширенном составе…

Глава 11

Николай Федулов с огромным удивлением оглядывал место, в которое привезли его вместе с семьей, и это состояние удивления у него не прекращалось уже почти неделю. Да и семья его тоже находилась в глубочайшем шоке — ведь все, что случилось, казалось какой-то невероятной сказкой. А начиналось все так паршиво…

Зимой общее собрание колхоза постановило считать семью Федуловых кулаками и направили куда-то наверх требование о выселении их «в Сибирь». Наверху, где таких писем приходило довольно много, рассмотрение бумаг все же заняло какое-то время, так что отряд красноармейцев, который Федуловых должен был доставить на станцию, в село прибыл лишь в конце февраля. Прощание с односельчанами долго времени не заняло, ведь почти все имущество те разграбили сразу, как решили Федуловых «раскулачить», корова Машка за это время даже околеть успела на колхозном дворе, а на лошадей (двух, у Федуловых как раз две лошадки и было) вроде на мясо отправили, так что даже сборы много времени не потребовали. И красноармейцы, посадив всю семью в две телеги (четырнадцать человек в одну просто не поместились), отвезли их на станцию, где посадили в какой-то сарай в ожидании поезда.

Сидеть в сарае — в котором уже сидело с десяток семей таких же «раскулаченных» — пришлось почти два дня, хорошо еще, что охранники выпускали мальчишек за водой, да и хлеба немного выдали. А потом… потом началось «странное». На станцию приехали какие-то важные комиссары, которые с командиром красноармейцев страшно ругались. А когда ругань закончилась, эти важные комиссары отобрали шесть семей и погрузили их всех в три теплушки. Но странное было не это, а то, что в каждую теплушку выдали по большому ведру с кашей, причем горячей, по три каравая, на каждого человека дали по жестяной миске, по ложке деревянной, явно в льняном масле проваренной, по кружке — а затем, все пять дней пути, на станциях кашу и хлеб давали по три раза в день. А когда поезд приехал куда-то, всех выгрузили и посадили в автомобили!

Ехали долго: по автомобилям их рассадили рано утром, практически на рассвете, а привезли в какой-то небольшой поселок уже сильно после полудня — и какой-то командир сообщил ошарашенным «раскулаченным» новость, от которой всем стало как-то не по себе:

— Ну что, мужики, теперь будете здесь жить. И будете здесь теперь хлеб растить и скотину. А пока осваивайтесь: домишки, конечно, невелики — но сами летом отстроитесь. На одну семью положен один дом… пока. Сами поделите кто в каком жить будет или мне приказывать? Дома тут все сейчас одинаковые, и вообще времянки, а вон там, где колья понаставлены, потом еще дома строиться будут, и там дома будут уже настоящие. По плану в селе будет сто домов, но это уже на следующий год план. Так, по печам поясняю: дров очень немного запасено, ими только для розжига печей пользуйтесь — а топить углем будете. Уголь у каждого дома пока кучей во дворе свален… Стасов! Собери мужиков, покажи как печь растапливать, а то померзнут сдуру, на куче угля сидя… Слушайте дальше: товарищ Стасов побудет у вас пока директором совхоза, совхоз называется «опытное степное хозяйство Московского университета номер семнадцать», проще — семнадцатый совхоз. Работать вы вроде умеете, за работу будете получать оплату деньгами, крупой и зерном, обзаведение скотиной и прочим — это будет в рассрочку и очень недорого, вам потом товарищ Стасов расскажет. Детей в школу отправлять обязательно… школа пока в правлении будет, это вот тот дом. Что еще — вам всем потом расскажут… да, бани пока нет, но завтра привезут сруб готовый, доски, кирпич, так что сами выстроите. Пока одну, общую, но со временем обустроитесь: тут вам жить и работать теперь много лет.

— А мы тут с голоду не помрем, пока до работы дело не дойдет? — робко поинтересовался Николай, глядя на раскинувшуюся до горизонта снежную степь.

— Насчет еды, то в каждом доме для вас уже крупа запасена, ее на месяц хватит — а через неделю-другую еще привезут: в мороз-то ту же капусту и картошку не запасти пока дома не протоплены. А работа — работа уже завтра начнется. Ладно, обустраивайтесь, а мы поехали: нынче нам еще одно село заселить нужно…

Леонид Константинович в этот день с волнением наблюдал, как в затерянном в далекой степи Акмолинске постепенно набирал «рабочие параметры» новенький, только что смонтированный котел его конструкции. Волнение было обоснованным: котел делался в спешке, его пришлось разрабатывать очень быстро — как сказал Лаврентий Павлович, для доказательства того, что «НТК абы кого на работу себе не берет». А это доказательство и самому Леониду Константиновичу очень хотелось предоставить, ведь люди из НТК его попросту вытащили из арестантской камеры в ОГПУ, заявив, что профессор Рамзин является их сотрудником и поэтому ОГПУ права его арестовывать не имеет. А вечером в тот же день Лаврентий Павлович ему дал некоторые пояснения:

— Я, Леонид Константинович, очень слабо представляю, чем вы, собственно, занимаетесь. Однако одна особа, мнению которой я могу доверять, сказала, что вы у нас в стране — единственный, кто может разработать вот такое устройство. Это — котел для новой проектируемой электростанции, и, как мне сказали, аналогов этот котел пока не имеет. Я не знаю, много это или мало, и не знаю, насколько сложно его разработать, но стране этот котел нужен, и нужен не позднее, чем через год, а лучше вообще к весне. Я сейчас произнесу некоторые слова, которые сам не совсем понимаю, но котел, который вам предстоит спроектировать, должен быть сверхкритическим, с давлением в двести пятьдесят атмосфер — и даже я понимаю, что это довольно много. А вот про температуру в шестьсот градусов я не знаю, много это или мало — однако турбину наши специалисты именно под такие параметры и разрабатывают.

— Это… это очень много, и я не знаю, какие материалы могут понадобиться.

— В НТК есть специалисты, которые нужные материалы вам предоставят. За вами — конструкция котла, конструкция топки. Подразумевается, что котел будет угольный, и уголь будет достаточно хороший. То есть для этого конкретного котла хороший, позже мы вас попросим придумать подобный котел, который сможет использовать даже уголь Экибастуза.

— А чем он отличается…

— Еще раз: я не специалист, но мне сказали, что угле Экибастуза золы практически половина. Это, вероятно, очень плохо — хотя, опять-таки, как мне сообщили, уголь все же лучше подмосковного, с которым вы уже справились. И прошу вас учесть одно: я той особе верю, но отчитываться мне приходится все же перед правительством страны, и мне не хотелось бы там объяснять, что я в вас сильно ошибся. Поэтому прошу вас сейчас мне ответить на один лишь вопрос: все это, что я вам сообщил, в принципе-то возможно сделать?

— В принципе… возможно. Но все же насчет материалов…

— Вот вам… это не просто тетрадка, а справочник по материалам, из которых вы можете ваш котел выстроить. Если потребуется еще что-то… экзотическое, вы, думаю, и такое получить от наших химиков-металлистов сможете: мне они сказали, что если вопрос не касается цены, то сделать они смогут вообще что угодно… в разумных, конечно же, пределах. А вот то, что здесь в тетрадке перечислено, уже производится. В ограниченных количествах, но вам на котел должно хватить…

Перечисленного в тетрадке хватило, а теперь в топке бушевало пламя, операторы (все, как один, инженеры) внимательно следили за температурой и давлением, другие операторы — уже электрической части — напряжено ждали команды запуска турбины. А далеко, километрах в пятнадцати от Акмолинска, так же напряжено ждали электричества работники нового алюминиевого завода, первая очередь которого почти все электричество с электростанции и должна была употребить: тридцать мегаватт из тридцати двух, которые будет вырабатывать генератор. Именно первая очередь алюминиевого завода — вторая уже тоже была почти достроена, как и второй агрегат электростанции. И Леонид Константинович подумал, насколько же ему руководство НТК доверяет, если изготовление второго и даже третьего котла распорядилось начать еще до того, как был испытан и даже до того, как был достроен первый…

Когда давление и температура в котле достигли рабочих значений и была отдана команда на запуск генератора, он вдруг совершенно неожиданно для себя подумал о том, что так и не поинтересовался, что же за «особа» выбрала именно его для этой работы. Очень интересной и, как уже можно было считать, исключительно полезной. Для Советского Союза полезной… и для него, Леонида Рамзина, тоже.

Вообще-то подготовка к созданию совхозов на левом берегу Иртыша началась еще в двадцать девятом, когда несколько человек с биологического отделения физико-математического факультета разбили в десятке километров на юг от Иртыша опытную делянку, на которой исследовали «воздействие полиакрилата калия на урожаи в степной засушливой зоне». Результат получился довольно интересным, настолько интересным, что университет открыл в Павлодаре новенький «биологический филиал», куда направилось несколько молодых выпускников с целью «продолжить исследования». Лаврентия Павловича тоже «экспериментальные результаты» изрядно вдохновили, филиалу выделили довольно приличные средства — и к началу осени тридцатого года работы по освоению «бесплодной степи» развернулись уже всерьез. Настолько всерьез, что только в «первом отделе» филиала штат сотрудников превысил тысячу человек.

Впрочем, остальных сотрудников, причем даже включая уборщиц и истопников с дворниками, в филиале было чуть больше сотни, и они исследовали именно способы повышения урожаев, а вот работники первых отделов…

В Тобольске был запущен небольшой «лесопильный завод», который не просто пилил лес, а из досок и брусьев собирал комплекты для постройки небольших «засыпных каркасных домов». Очень небольших, шесть на четыре метра — зато такой домик бригада из четырех человек могла выстроить за три-четыре дня (а еще пара мужиков за это время и засыпку стен землей производила). Очень, в общем-то, примитивный домик, даже крыша застилалась всего лишь толем — но для жилья (хотя и не самого комфортного) вполне подходящий. Печки для этих домиков делались уже на небольшом заводике в Павлодаре: по сути дела, в клепанный из стального уголка каркас ставились керамические (язык не поворачивался назвать эти трехпудовые изделия кирпичами) блоки, труба к ним тоже делалась керамическая (всю это «керамику» делали на кирпичном заводе все в том же Павлодаре). Мелочи вроде колосников, дверец и заслонок, а так же варочные плиты поступали в готовом виде (в последнее время из Керчи в основном), так что поставить в голой степи дом было несложно. А рабочих для стройки нанимали… да где только не нанимали, безработица все еще доставляла правительству очень много головной боли.

Снабжение топливом новых поселков шло с шахт Экибастуза: уголь конечно, паршивый был и вонючий, но все же вполне себе горел, а возить уголь (или дрова) издалека было просто глупо: зимой так точно не навозишься. Пока доставка всего необходимого велась автотранспортом (но летом планировалось все эти совхозы соединить друг с другом узкоколейкой), поэтому «на первом этапе» в сотню с небольшим выстроенных за осень тридцатого года поселков предполагалось привезти всего-то тысячи полторы-две семей.

А вот с семьями — тут Вера с Лаврентием Павловичем очень серьезно поработала:

— Я уже ведь говорила вам, что мужик в своей основе жаден, глуп и ленив?

— А я уже говорил тебе, что ты у нас вообще контра?

— Да, и вы правы, только пользы от меня гораздо больше чем вреда. Я же все свои антисоветские речи исключительно перед вами толкаю, и если их рассматривать не как безнадежную попытку совратить вас с единственно верного социалистического пути, а как указания на отдельные все еще встречающиеся недостатки и предложения по устранению по мере возможности этих отдельных, но все же все еще встречающихся… Так и от мужиков, если их правильно применить, можно пользу получить — хотя способы такого получения и выглядят не совсем очевидными.

— Ну ты и зануда!

— Есть такое. А если по существу… Сейчас в деревнях массово идет раскулачивание.

— Слышал о таком, и считаю, что это совершенно правильно.

— А я тем более считаю это правильным, даже с учетом того, что жадные, глупые и ленивые мужики в кулаки записывают даже тех, кто, согласно ленинскому определению, является «крепким середняком», и за которого партия должна всячески бороться, чтобы привлечь его на свою сторону. Но так как с тупой массой бороться бесполезно и даже опасно… мы должны из потока раскулаченных вытаскивать таких середняков, и, отправляя их в качестве рабочей силы в опытные хозяйства НТК, как раз за них и бороться, показывая изо всех сил, что партия — в отличие от тупого мужичья — их ценит высоко и готова это доказать на практике. Они же на самом деле работать умеют, не гнушаются трудом с утра и до ночи в полях и лугах. Вот мы им и создадим условия такие, в которых они работать будут еще больше. Не в смысле еще и с ночи до утра, а в смысле вырастят больше урожая, скотины разной — то есть дадут стране больше хлеба и мяса.

— Хм… а как ты из толпы раскулаченных выделишь таких… середняков?

— Я — никак не выделю. Этим должны заниматься специально обученные люди, причем вами обученные. А критерий отбора должен быть простой: были у раскулаченных батраки наемные — тогда да, кулак. А если вкалывала на полях только семья, которая и обеспечила собственный достаток — ну какой же он кулак? Он — настоящий, причем советский, крестьянин. А то, что он в колхоз не побежал записываться, так это понятно: туда в основном голодранцы ленивые шли, в расчете, что за них кто-то другой вкалывать будет. А нормальный труженик всякую рвань кормить как-то не особо мечтает…

— Ну ты точно контра! А денег на наем этих специально обученных найдешь?

— А вы все еще думаете, что моего дедушку Рокфеллером звали? Но если у вас найдется надежный товарищ… где-нибудь в Болгарии, например…

— Насколько надежный?

— Ну, не знаю, достаточно надежный чтобы сдуру не убежать с сотней тысяч шведских крон, твердо зная, что через год он уже получит вдвое больше…

— Найдется, что дальше?

— Пусть этот товарищ, который, скажем, случайно найдет заначку покойного дедушки, организует заводик по выпуску небольших коммерческий автомобильчиков. Маленьких таких, которые будут возить килограммов по триста, а может и по пятьсот, разных грузов. Пусть для заводика моторы у нас покупает, колеса, рамы, все остальное — а кузова пусть сам клепает из дерьма и палок. В Болгарии же свинца добывают много?

— А причем тут свинец?

— Еще пусть покупает у нас банки карболитовые для производства аккумуляторов, а стартеры с фарами тоже мы ему продадим.

— И ты думаешь, что он сможет много таких болгарских автомобилей продать?

— Их у него в драку брать будут. Потому что моторчик — сильно обновленная версия мотоциклетного от Хускварны…

— А сразу шведские моторы ему покупать совесть не должна будет позволить?

— Трезвый расчет. Я же сказала: моторчик сильно обновленный, он теперь ровно поллитра объемом — но мощностью как Хускварновский объемом в пятьсот пятьдесят, то есть те же шестнадцать сил. Но весит уже не пятьдесят килограммов, а всего тридцать, и масло в нем менять нужно не каждый пятьсот километров, а только через пять тысяч, а может и через десять тысяч. Потому что…

— Это как — тридцать килограммов?

— Саше Новосёловой можно новый орден давать: новый интерметаллид, который она разработала, позволяет цилиндры для моторов отливать с толщиной стенки в два миллиметра, ну в три.

— А буржуи этот сплав сами не…

— Состав — секрета не представляет, но вот чтобы получился не сплав, а именно интерметаллид — нужно знать технологию его производства, а буржуи до этого еще лет десять не додумаются. Это раз, а два — в мотор нужно лить только наше масло, и с этим маслом уже можно использовать полнопроточный масляный фильтр. Фильтры, кстати, мы тоже уже делать начали, их тоже буржуям продавать будем. По моим прикидкам этот болгарский негоциант, если глупостями заниматься не станет, нам через полгода с выручки найденные дедушкины капиталы вернет, а мы только на продаже масла и фильтров за год заработаем несколько миллионов. Это в худшем случае несколько, а если те же немецкие автомобилестроители заинтересуются возможностью ставить на моторы полнопроточные фильтры, то миллионов будет уже многие десятки. А уже не говорю про то, что и американцам такое может интересным показаться.

— А масло это…

— Чистая синтетика, пока мы сможем сохранять составы наших катализаторов в тайне, его никто в мире повторить не сумеет.

— Интересно… ты мне всю эту схему на бумажке распиши поподробнее… а я подумаю, куда бы дедушка болгарского товарища мог загашник свой засунуть?

— Марта открыла филиал своей компании в Америке, просит увеличить поставки полиакрилата… не сильно особо, но на загашник там хватит…

Предчувствия Веру обманули не сильно: спрос на «непортящееся масло» в Европе образовался более чем быстро, а компания «Буссинг» и мотор под него (и под полнопроточные фильтры, причем именно под «советские») меньше чем за три месяца доработала, так что деньги на организацию нескольких сотен совхозов в НТК появились. А с февраля тридцать первого в совхозах стали появляться и мужики…

Иосиф Виссарионович страшно не любил, когда кто-то опаздывал на встречи, и себе такого не позволял. Поэтому в гости к Лаврентию Павловичу он приехал заранее, еще в половине восьмого. Несколько неудобно даже получилось: сам товарищ Берия домой вернулся минут через десять после приезда гостя. Но пока его не было, Сталин поговорил с хозяйкой (с которой познакомился раньше), о семье, о детях… О «соседке» тоже: Нино Темуразовна сказала, что «девушка-то хорошая, добрая, но какая-то замученная: работает с утра и до ночи, себя не жалея»…

Берия, вернувшись, тоже принялся извиняться:

— Что на улицах творится, заторы сплошные: знал бы, так пешком домой бы пошел.

— А тебе пешком не положено ходить, причем исключительно из соображений безопасности. Или ты думаешь, что враги не знают, чем НТК занимается?

— Знают, конечно… но мне Старуха такой пиджак сшила, что врагов можно не бояться, — усмехнулся Лаврентий Павлович. — Он, конечно, тяжеловат для постоянной носки, но вот по улице в нем пройтись… Пистолетную пулю, даже из прикладного маузера, при выстреле в упор держит. Правда Вера сказала, что при этом пару ребер человеку, конечно, поломает…

— А враги могут и в голову стрельнуть твою бестолковую. Ладно, ты и сам все понимаешь…

— Вот на машине и езжу там, где пешком быстрее дойти. А машину, кстати, она же для меня сделала…

— Она что, и машины строить умеет?

— Нет, но вот стекла, которые тоже пулю держат, она сделала… схимичила: там простого стекла несколько слоев, а между ними какая-то ее пластмасса проложена. И это стекло — проверяли уже — даже винтовочная пуля в упор не пробивает. Стекло, конечно, потом все равно менять придется…

— А у тебя что, машина вся стеклянная?

— А где стекол нет, там внутри такие же пластины, как в моем пиджаке, вставлены, только куда как потолще. В пиджаке — в линию, а на машине — в три линии. Вера постоянно мне по этому поводу талдычит, что Александре Новосёловой за эти пластины орден дать нужно: там ведь не сталь, а какой-то… она называет это «интерметаллидом», но в основном титан. Его чаще в химии используют, реакторы из него химические промышленные делают и трубопроводы, но и в качестве защиты от пуль он, оказывается, тоже хорош. Только дороговат он…

— Ладно, химик ты у нас знатный, я уж лучше у нее сам спрошу.

— Пока ее ждать будем, перекусим? Мне в воскресенье очень хорошее вино товарищ Багиров прислал: в Агдаме сейчас делать начали.

— Лучше потом, хочу со Старухой на трезвую голову поговорить… а вот чаю…

За чаем продолжились простые, ни коим образом с работой не связанные, разговоры: обсудили фильмы (и оба пришли к выводу, что единственным по-настоящему интересным фильмом в прошлом году стал «Праздник святого Иоргена», а на Украине снимают полное… в общем, не очень хорошее кино). Еще обсудили новые автомобили — и тут оба решили, что и новые городецкие грузовики, и начавшие выпускаться там же легковые авто под названием «Волга» заметно превосходят импортные изделия. Сталин про себя заметил, что было бы неплохо обсудить с Берий вопрос о передаче в НТК нижегородского автозавода — но уже потом, в рабочее время.

Но в целом «чай» получился неплохим: и отдохнули, и поговорили о многом — найдя изрядно общих интересов и обнаружив, что точки зрения на очень многие вещи у них совпадают. Но когда Иосиф Виссарионович мелком взглянул на стоящие в комнате часы, настроение у него начало быстро портиться. Начало, ведь времени-то уже было половина девятого. Но окончательно оно испортиться не успело: раздался телефонный звонок, Лаврентий Павлович взял трубку, выслушал, что ему говорят, померк лицом и, повернувшись к Сталину, глухим голосом сообщил:

— Старуха не придет. Мне сейчас сказали, что ей плохо стало, на площадке Лабораторного завода. Просто потеряла сознание, ее уже в больницу в Лианозово увезли. Собственно, из больницы мне сейчас и сообщили: она в себя не приходит, уже третий час не приходит. И что с ней — врачи вообще не понимают. Я приказал держать меня в курсе, сообщать о любых изменениях в любое время…

— Понятно… жаль. У тебя, думаю, нынешняя ночь очень веселой будет… но что узнаешь — сразу мне сообщай. Сразу, на время внимания не обращая. А я… не буду тебя пока больше беспокоить, домой поеду. И там буду ждать от тебя новостей. Любых новостей! И сразу же, как они появятся…

Глава 12

Вообще-то Верин «Хадсон» считался автомобилем шестиместным: как на многих других американских автомобилях передний диван предполагал возможность размещения еще двух пассажиров рядом с водителем. Но так как машина была в общем-то достаточно большой, а студент во все времена считался существом неприхотливым, Вера умудрялась посадить с собой в машину еще и девять своих студентов, когда из здания химфака в центре Москвы ездила в лабораторию в Лианозово. Кафедра у Веры была небольшой, группы студентов — маленькие, так что обычно группа целиком в машину и влезала. Что было довольно удобно: лекции или семинары закончились — и можно очень быстро с теми же студентами провести практические занятия на «почти настоящем» производстве.

Так что после обеда с подругами Вера провела семинар в группе четверокурсников, посвященный синтезу арамидов — а затем она с этой же группой отправилась на завод, где уже имелась установка по изготовлению волокна из арамидов. Даже две установки: одна волокно делала из раствора этих арамидов в концентрированной серной кислоте, а другая — из раствора их же в диметилацетамиде. И по дороге Вера продолжала нести студентам «разумное, доброе, вечное»:

— Ну, сейчас вы уже знаете, что из себя представляют параарамиды, а если кто-то из вас придумает в обозримом времени как из них можно промышленным способом делать волокно для изготовления арамидных тканей, тому я — кроме ордена Ленина, который, несомненно, даст изобретателю наше правительство — подарю новую «Волгу», причем даже разрешу выбрать цвет машины.

— Старуха, а почему ты сама не придумаешь? — все же «разница в возрасте» и дружба со вчерашней студенткой студентов нынешних не давала субординации воплотиться при обращении друг к другу.

— Потому что это будет выглядеть совершенно по-идиотски: я что, сама себе буду сразу две «Волги» дарить? Я знаю два способа изготовления таких волокон, мы сейчас и едем смотреть на установки, которые это проделывают. Вот только установки лабораторные, они делают одно-единственное волокно толщиной в десять микрон или даже в пять, я не измеряла — а стране нужны установки промышленные, чтобы ежечасно ткать арамидной ткани по сто квадратных метров.

— Ну и зачем стране столько?

— Ага, сдашь ты мне зачет… Ты лекцию каким местом слушал? Я же про свойства арамидных волокон вроде на совершенно русском языке рассказывала.

— Вера, не кипятись, лучше за дорогой следи, а то врежемся в кого-нибудь… вот мужик на телеге едет чуть не посреди улицы. И как ты вообще с машиной так ловко управляешься, ведь она так быстро едет…

— Быстро? Вы, ребята, еще не знаете, что такое быстро. В принципе, эта машина может ехать, причем со всеми вами внутри, со скоростью быстрее ста сорока километров в час — и вот это будет быстро. А здесь быстрее двадцати пяти и ездить запрещено.

— Но ты же…

— А меня ОРУДовцы на трассе все уже знают, предпочитают не связываться и то, что я скорость на пять километров превышаю, просто не замечают. И правильно, кстати, делают…

— Это почему это правильно? — возмутился кто-то из «настоящих комсомольцев». — Ты же правила нарушаешь…

— Правильно потому, что они привыкают белых машин не замечать. А у нас все машины скорой помощи уже весной будут именно белые.

— В журнале «За рулем» писали, но там говорилось, что машины с красной полосой будут.

— Полоса будет сбоку, а спереди машина будет белой, и ОРУДовцы должны сразу такой машине дорогу расчищать. Ладно, бестолковый это спор… приехали, пошли установки смотреть. И думать: стране нужно именно массовое производство волокна, а не одна паутинка в сутки…

На завод все они, понятное дело, пошли переодевшись в «защитные костюмы»: порядок есть порядок. Но так как обе установки, размещенные в отдельном корпусе, были вроде бы герметичными (в них даже иллюминаторы ставились на тефлоновых уплотнителях), то маски никто надевать не стал, хотя в корпусе (как, впрочем, и вообще на всем заводе) определенный «химический» аромат чувствовался. Обе установки работали, а управляли ими аспиранты из МВТУ — которые эти установки и разработали. Не лично, конечно, разработку вели два студенческих КБ, но сегодня просто им выпало дежурить у установок. И один из них тут же Вере похвастался:

— Мы сейчас на обеих установках делаем нить в десять микрон. На ацетамидовой уже сделали катушку пятимикронной, но по испытаниям прочность нити при этом увеличивается всего на пару процентов, а так как скорость выхода нити вырастает всего процентов на пять… мы думаем, что тоньше десяти уже особого смысла нет делать.

— Не о том думаете, при выходе волокна в пятьдесят миллиметров в минуту все эти мысли вообще смысла не имеют. Я тут химиков привезла, вы с ними поговорите, расскажите как и что — а они потом будут думать, как все по уму сделать уже в промышленных установках. С точки зрения химии, конечно. Так, ребята, делимся на две группы: на кислотную установку думать пойдут девочки, ну и Петров конечно, а оставшиеся парни — на диметиацетамидную.

— Это почему? — возмутился было Петров, которого Вера поставила в одну группу с молодой женой.

— Потому что я так сказала. А еще потому, что кислота — штука, конечно, неприятная, но при утечке разве что ожог химический случится. А если органический растворитель, да еще с хлоридом лития потечет… им же еще детей рожать. Ладно, вы тут с конструкторами поговорите, у вас еще примерно часа полтора до пригородного от Бескудниково, а мне уже ехать пора. Сами видели, что на улицах творится…

На самом деле времени, чтобы добраться до дома, было с запасом, так что Вера не спеша переоделась «в гражданское», аккуратно повесила «скафандр» в закрепленный за ней шкафчик и, думая о том, зачем Лаврентий Павлович так настоятельно ее пригласил на сегодняшний ужин, зашагала к площадке возле проходной, где всегда оставляла свою машину. На территории завода вообще разрешалось ездить лишь грузовикам, которые привозили детали собираемых здесь установок и вывозили готовую продукцию, а легковым машинам — почти всем — въезд вообще был закрыт. А немногие легковушки, все же имеющие допуск на территорию, всегда ставились на парковку возле главных ворот. Маленькую парковку, но и легковушек «с допуском» было заметно меньше десятка.

Так, раздумывая о некоторой странности поведения «начальника», Вера дошла до парковки — и то, что она увидела, заставило ее насторожиться: ей показалось, что в машине уже кто-то сидел. Она немного ускорила шаг — а подойдя уже практически к автомобилю, остановилась, с недоумением думая, почему она сюда вообще подошла: машина-то была бежевая. Но когда из нее справа вышел высокий молодой мужчина, у Веры буквально перехватило дыхание: девушка вдруг осознала, что это был не какой-то там случайный товарищ, а ее мужчина! Хотя разум и сопротивлялся чувству, и Вера мысленно снова и снова повторяла: «это — не мой, совсем не мой…» Но ноги у нее от такого противоборства чувств и разума подкосились, и она, чтобы не упасть, обеими руками уперлась в крыло автомобиля. В темно-вишневое крыло…

Ну а когда выскочившая с другой стороны машины высокая женщина с тревогой в голосе спросила: «Девушка, вам плохо? Я могу вам помочь?», свет окончательно померк в Вериных глазах…

Открыв глаза, Вера поняла, что она лежит на кушетке, причем не где-нибудь, а в палате Лианозовской больницы: она сама полгода назад принимала участие в мероприятиях по ее открытию и не узнать отделанные мрамором стены не могла. На тумбочке возле кровати стояла настольная лампа с металлическим абажуром, а на стуле, стоявшем ближе к двери, сидел пожилой мужчина в белом халате — и Вере показалось, что он дремал сидя.

— Не подскажите, сколько сейчас времени? — поинтересовалась она, и поинтересовалась потому, что время явно было довольно поздним, за окном уже было совершенно темно.

— А, наконец очнулась! — мужчина явно обрадовался, — это хорошо, это просто замечательно. А времени… времени сейчас наверное девять, или, скорее, начало десятого.

Поскольку металлический абажур оставил лицо мужчина в тени, лишь усугубляемой ярко освещенным белым халатом, Вера его сразу не узнала — но по голосу поняла, что сидел рядом с ней лично главный врач этой больницы. Ведомственной больницы НТК, которую выстроили как «расширение» заводской медсанчасти. Выстроили потому, что и жителей окружающего завод поселка как-то требовалось «охватить медобслуживанием», и потому, что и рабочие, и студенты, и даже «квалифицированные специалисты» периодически «нарушали технику безопасности вплоть до летального исхода», а серьезную помощь (те же хирургические операции, например) в медсанчасти оказать было просто негде.

— Как вы себя чувствуете?

— Замечательно. А… а почему я вообще здесь?

— Вы на заводе без чувств свалились, в себя не пришли даже когда санитарка вам нашатырь под нос сунула… хорошо еще, что добрые люди нашлись, к нам вас привезли. Ну, рассказывайте, чего вы там нанюхались? А то вас лечить надо, а вот от чего — совершенно непонятно.

— Не надо меня лечить…

— Это вы так думаете. А другие… ну сами судите: привезли к нам какую-то Старуху без сознания, а шум поднялся будто королевну заморскую, шрапнелью всю израненную и если ее… то есть вас срочно не излечить, то прям война начнется.

— Война… война не начнется, а я ничего не нанюхалась. Просто переволновалась: мне нужно было ехать с докладом к начальству, а что докладывать, я даже придумать не смогла. Работы-то ведутся, а вот когда результат будет — один бог знает.

— И это мне говорит секретарь комитета комсомола НТК! Как вам только не стыдно, вы должны твердо знать, что бога нет! — врач произнес это строгим голосом, но глаза его улыбались.

— Не стану оспаривать ваш тезис, ведь он лишь усиливает мой: когда будут выполнены работы, не знает вообще никто. А мне за работу отчитываться!

— Вы меня успокоили: вижу, что мозговая деятельность не нарушена. — Доктор пододвинул стул поближе к кровати, сел, взял Веру за руку. — И пульс, гляжу, теперь нормальный. Но вы все же выпейте вот это…

— Это что?

— Всего лишь раствор глюкозы. Он вам сейчас крайне показан: привезли вас с пульсом едва слышным, а глюкоза поможет сердцу успокоиться и заработать в полную силу.

— Мне бы сейчас не пить, а наоборот…

— И это организуем. Маша! — позвал он кого-то из коридора, — помоги Старухе дела свои справить… но только сначала все же выпейте. А если не донесете — так больница это, тут всякое случается и стесняться вам не нужно. А я вас подожду тут, еще раз внимательно осмотрю…

Когда Вера в сопровождении сиделки вернулась в палату, заметно повеселевший доктор ей сообщил:

— Я уже Лаврентию Павловичу оттелефонировал: он велел сразу же сообщать, если ваше состояние поменяется. Так что вам беспокоиться больше не следует: начальство знает, почему вы к нему с отчетом не прибыли и наоборот, о здоровье вашем волнуется… я гляжу, даже больше чем вы сами. Вы голод не чувствуете?

— Пока нет. Ладно, поеду домой: вечером-то дороги пустые, быстро доеду.

— А я вас никуда не пущу. Это вы там, — доктор махнул рукой в сторону окна — главный комсомолец НТК и распорядитель завода, а здесь, в больнице, вы обычный пациент и должны слушаться врачей. Даже Лаврентий Павлович распорядился: если вы нас слушать не станете, сразу ему лично жаловаться, а уж он на вас управу найдет. Зачем вам еще раз волноваться? Мы вам сейчас все же ужин… легкий ужин принесем, поедите, выспитесь — а утром уж решим, что с вами дальше делать. Откровенно говоря, я бы вас вообще на отдых отправил, куда-нибудь на море…

— Там сейчас холодно и сыро.

— Не везде, на Фуэртевентуре или Тенерифе и тепло, и даже в море купаться приятно… но это так, в порядке пустого разговора…

— Тогда зачем и говорить? Все равно никакого отпуска мне сейчас не светит: учебный год, студента нужно в человека превращать. Разве что летом…

— Но вы обязательно о летнем отпуске подумайте… вот, уже и ужин принесли. Я вас покину, а вы поужинайте — и спать ложитесь. Я к вам снова часиков в семь наведаюсь…

Засыпая, Вера еще раз прокручивала в голове события этого дня. Она и раньше иногда думала о том, что вполне может встретить «себя из другой жизни», но думая об этом, она не предполагала, что это может так ее взволновать. «Своего» мужа она похоронила, много лет назад похоронила — а этот… Этот был не ее мужем, а мужем «другой» Веры Андреевны — а к ней отношения ни малейшего не имел. У него было своя жена, старше его на два года — и «нынешняя» Вера на него не имела никаких прав. И, как вдруг поняла Старуха, к этому мужчине у нее и чувств не было! Просто он «был похож» на ее мужа в молодости, вот воспоминания и нахлынули — воспоминания о другом человеке, который вот уже пятнадцать лет как ушел…

А вот к «той» Вере Андреевне… Вера вдруг подумала, что она сейчас может сильно — и в лучшую сторону — изменить ее жизнь. Вспомнила, как они горевали с мужем, что детей у них не было — а гораздо позже, когда уже она оформлялась на постоянную работу в школе и прошла требуемый для такой работы полный медосмотр, врач-гинеколог как-то мимоходом заметил:

— А вас тут мелкая проблема… но на нее внимания можно не обращать, это только молодым она не дает ребенка родить.

— Мелкая?

— Очень мелкая. Да и для молодых… операцию, которая все исправить может, немцы еще в начале века придумали, там дел-то на десять минут… правда, в начале века она тоже не особенно популярна была, из-за возможного сепсиса. А вам ее и делать нужды нет.

Тогда да, делать операцию смысла точно не было, а вот сейчас… Но как этой милой женщине помочь-то? И, думая об этом, Вера спокойно уснула.

Утром сиделка, принеся завтрак, выдала много интересной информации. Сказала, что в больницу ее привезла какая-то женщина, «на таком же, как у вас, автомобиле, только разноцветном», и что привезла буквально «в последний момент»: доктор ей тогда сделал укол камфоры и из-за этого Вера, скорее всего, и жива осталась. А доктор, проведя после завтрака новый осмотр, измерив пульс и даже давление (Вера с удивлением увидела у него уже отечественный сфигмоманометр), решил, что ее можно из больницы все же отпустить. Решил — но все равно лично проводил ее до ворот завода…

На заводе все оказалось просто: уже через десять минут Вера узнала, что «на том автомобиле» приезжал военпред из ВВС с направлением от товарища Баранова — а дальше все оказалось еще проще. Уже через час Вера с грацией слона вломилась в Управление ВВС и добилась аудиенции непосредственно у Петра Ионовича:

— Петр Ионович, к нам вчера на завод приезжал от вас военпред, мне необходимо срочно его разыскать. Где я его могу найти? Желательно вообще сегодня.

— Девушка, а вам не кажется, что вы хотите узнать то, что знать вам не положено?

У Веры было много разных удостоверений: Первого секретаря комсомола НТК, Управляющей Лабораторным заводом, Инспектора химпрома НТК — но к Баранову Вера пришла, показав удостоверение заведующей кафедры полимеров МГУ.

— Не кажется. Этот военпред приехал, как мне сказали, изучить возможность получения оборудования для производства новой авиационной ткани. Ткани, которую придумала лично я — а вот этому вашему военпреду мои сотрудники информацию дали… скажем, не совсем верную.

— Сотрудники вашей кафедры? — удивился Баранов. — Какое отношение…

— Сотрудники моего завода, — Вера, порывшись в карманах, достала и удостоверение Управляющей заводом. — Ваш, извините за выражение, военпред не предоставил документы, дающие ему доступ к государственной тайне, но я уже проверила и считаю, что такой доступ НТК ему предоставить может. А в свете этого мне просто необходимо ему кое-что сообщить, причем срочно.

— Я не уверен…

— Вас не затруднит поднять трубку телефона и связаться в Председателем НТК? Он вам все немедленно и объяснит.

Спустя пять минут у Веры появился адрес так заинтересовавших ее людей: они сейчас проживали в Яхроме, где ВВС оборудовало новую «техническую базу», и где — среди всего прочего — военные летчики захотели и небольшую фабрику по выпуску столь интересного «полотна» организовать…

Сразу после Баранова Вера отправилась в университет, но не на занятия, а в университетский «преподавательский» буфет, в котором вот уже больше года (и после долгих споров со Старухой) ежедневно делали разнообразные пирожные и (специально для Веры, ну и по заказу иногда и для других преподавателей) пекли ее любимый торт «Захер». Причем торт пекли каждый день, хотя Вера его себе брала лишь пару раз в неделю — но продукт не пропадал: если Вера его не забирала, то его просто резали на кусочки, которые со свистом разлетались среди любителей сладкого. Но в этот день торт еще порезан не был, и Вера, забрав его, отправилась прямиком в Яхрому.

В Яхрому было ехать не особо близко, но Веру это заботило крайне мало: еще в больнице врач передал Вере указания Лаврентия Павловича о том, что она «принудительно отправляется в отпуск до конца недели» со строгим приказом «отдыхать» А вот о форме отдыха ничего сказано не было, так что Вера выбрала наиболее привлекательный (для нее здесь и сейчас) способ. И не пожалела: «Настоящая» Вера Андреевна оказалась дома, а муж ее был «до вечера на стройке», так что обстоятельно побеседовать с «прототипом» Вере удалось.

Сначала она горячо поблагодарила «первое Я» за спасение, вручила торт (который она полюбила еще в юности), затем естественным образом дамы принялись пить чай, обсуждая всякую ерунду. Вера «как бы невзначай» восхитилась тем, что у «первой Веры» автомобиль был почти как у нее самой — что привело к разговорам об достоинствах «Хадсонов». И об их недостатках, на что тут же было предложено и бежевый автомобиль «довести до нормальных кондиций». Так, слово за слово, (отдельно указав на то, что на задних сиденьях можно и коляску детскую поместить, раз уж туда получается запихнуть сразу шестерых студентов), дошли и до «детского вопроса». После чего Вера не просто сказала, что «проблема легко решается», но и порекомендовала конкретного врача в Москве, который в этом деле легко поможет.

— Так то в Москве, а мы-то в Яхроме, — с грустью ответила на предложение «Вера-первая».

— И что?

— Кто меня вообще там к врачу пустит?

— Так, нюни распускать не будем. Вы мне жизнь спасли, и я просто обязана вам тоже со здоровьем помочь. Вот, я вам на бланке НТК пишу в эту больницу направление, с ним в любое время приезжаете… только мужа предупредите, что вас два дня дома не будет… а пока вы в больнице отдыхаете, мы вам и автомобиль в порядок приведем. У нас в Комитете таких «Хадсонов» несколько было куплено, их всех до кондиции довели, а нужные запчасти… Сейчас в Городце новые автомобили делают, «Волга» называются, так они как раз на базе Хадсонов и сделаны, и все детали от них к вашей машине подойдут.

— Это же, наверное, стоит кучу денег!

— А у вас с деньгами проблемы?

— Вообще-то нет, но сейчас только муж работает, а я как-то еще не устроилась: нас сюда всего недели две как перевели.

— А по профессии вы кто?

— Химик. Муж говорит, что когда здесь запустят фабрику по выпуску новой авиаткани…

— Не запустят. Я точно знаю, потому что я сама химик, и лично эту ткань изобрела. И знаю, что сейчас завод по ее выпуску ставится под Воронежем, и там эту ткань на всю нашу авиацию наделают.

— Жалко… я-то надеялась…

— Не жалейте. Я скажу Баранову, чтобы он глупостями не занимался и всякие базы свои тут не строил. Мы лучше нормальные производства в Сергиеве поставим, а там и нормальный химзавод будет. Так что переедете в Сергиев, заодно и квартиру получите нормальную, а не эту убогую комнатушку…

— Вы так говорите, будто Петр Ионович вас послушать может…

— Меня — нет, а вот к голосу разума, скорее всего, прислушается. Здесь, в Яхроме даже людей поселить негде, а в Сергиеве, кроме химзавода, еще и большой жилой комплекс строится, так что там и нужные ему производства поставить будет проще. А если эти предприятия под себя НТК загребет… ладно, еще раз огромное вам спасибо за спасение, но мне уже пора: дорога все же не самая близкая.

По пути в Москву Вера с некоторым удивлением думала о том, что она себе даже и представить не могла, что в молодости она была такой робкой и застенчивой. Хотя… если неизвестно кто вваливается к тебе с любимым тортом и сулит буквально звезды с небес, тут, пожалуй, проще прикинуться дурочкой — чтобы с явным психом не спорить. А «Захер» был действительно Вериным любимым тортом, который она «в прошлой жизни» не ела… да наверное с момента возвращения в СССР и не ела. Правда, потом появилась «Прага», по сравнению с которым «Захер», хотя и был «прототипом», казался неудачной подделкой. И Вера с усмешкой вспомнила, как она, будучи уже учительницей в школе, раз в неделю специально в Москву ездила, чтобы купить «Прагу» на станции «Комсомольская»: ее туда привозили прямиком из ресторана и продавали в буфете на балконе радиальной линии. А что торт уже порезали и каждый кусочек в отдельную бумажку завернули, так это была мелочь неважная: вкус от этого не менялся, но в ресторане-то торт можно было и не купить (они там быстро как-то заканчивались), а в этом буфете в метро он был всегда.

Кстати, подумала Вера, нужно будет научить и университетского кондитера «Прагу» печь: рецепт она знала, просто руки не доходили себя таким образом порадовать. А если человек за приготовление тортов зарплату получает, то пусть он ее и радует! И Веру Андреевну: из Сергиева-то тоже до Москвы на электричке доехать не особо долго… Правда, метро «Комсомольская-радиальная» здесь пока еще не появилась, и неизвестно, когда появится и появится ли вообще — но будем надеяться на лучшее. А вот химзавод в Сергиеве… Старуха подумала, что уговорить Берию завод разместить именно там у нее получится. Точно получится, потому что она уже приготовила для показа начальнику то, что этот завод будет производить…

А уже приехав домой, поужинав и уложившись в кроватку, Вера вдруг поняла, что «изначальная Вера Андреевна» — это все же совсем другая женщина. Потому что она еще не прошла войну, а война — она людей меняет очень сильно, иногда вообще до неузнаваемости. Разве могла Вера тогда, до войны, даже подумать, что можно просто ударить ребенка? А во время войны она детей лупила не жалея, лупила за невыполнение плана. Потому что не просто знала, а буквально спинным мозгом чувствовала, что каждый несделанный взрыватель — это еще минимум один убитый советский человек на фронте. Совсем убитый, насмерть, так что слезинка избитого, но план все же выполнившего, ребенка всё окупит. Да пусть он хоть обрыдается, но спасет несколько наших жизней! А вот те, кто умышленно отправляет людей на смерть, причем смерть бессмысленную… Вера вдруг вспомнила кое что, о чем она, вроде бы, и знать не должна была — но это ее не удивило. Совсем не удивило, а даже, скорее обрадовало. И заснула она с улыбкой на лице. С очень такой хищной улыбкой…

Глава 13

Городецкий автозавод вкупе с новыми нефтеперерабатывающими производствами прилично так толкнули вперед и вверх добычу всяких полезных ископаемых. Потому что появление довольно неплохих и достаточно мощных моторов помогли заводам, делающим технику для добычи этих ископаемых, выпускать лучше и дешевле. Так, например, в Коврове — где в тридцатом году изготовили паровой экскаватор с ковшом емкостью в кубометр, повторить его в варианте не с тремя паровыми машинами, а с двумя моторами уже бензиновыми, и стоимость экскаватора (как и трудоемкость его изготовления) сразу упала на треть, а завод теперь оказался в состоянии этих экскаваторов производить по штуке в неделю. А в Лысково в апреле заработал завод (как и большинство предприятий НТК небольшой), где начали делать тяжелые «карьерные» грузовики-самосвалы, способные перевозить сразу по семь тонн того, что накопает экскаватор. А чтобы эти самосвалы могли ездить, в Воротынце заработал и небольшой шинный завод, где делались шины именно «большие».

Все эти чудеса техники Лаврентий Павлович с гордостью продемонстрировал на открывшейся в начале мая Выставке достижений советской промышленности, и уже на следующий день после начала ее работы Валериан Владимирович у него поинтересовался:

— Лаврентий, а что тебе нужно будет чтобы завод самосвалов выделывал не по три штуки в день, а хотя бы по тридцать? Мы тут с Глебом обсудили, и получается, что за счет того, что НТК делает для народного хозяйства, мы в бюджете на индустриализацию уже почти полмиллиарда сэкономили, так что можешь не скромничать.

— Вы, конечно, с товарищем Кржижановским большие молодцы, — ответил Берия, к Глебу Максимилиановичу относящийся довольно «прохладно», — не прошло и трех лет, как решили спросить, а что же ГТК нужно чтобы развивать науку и технику. Да дохрена чего нужно! Но в первую очередь — электростанции. Причем… нет, ты погоди, выслушай, электростанции нужны не только для, скажем, завода карьерных самосвалов. Чтобы эти самосвалы работать могли, им требуется особый бензин, для производства которого нужны особые, причем секретные, заводы. А чтобы на этих заводах сырье появлялось… Нужна еще железная дорога от Гудермеса до Астрахани, но с этим НТК своими силами справится.

— Ты сам-то… молодец. Я тебя спросил про то, что тебе нужно, не для того чтобы твои претензии выслушивать. А для того, чтобы ты мне список этого нужного подготовил и прислал, причем чем раньше, тем лучше. И насчет «раньше» это очень серьезно, тут наши вояки, вероятно прослышав об этой экономии, уже готовятся губы раскатать — так нужно успеть раньше них.

— Успеем, тебе прямо сейчас список передать или можно после обеда? Сам понимаешь, мы ведь тоже работу по планам ведем…

— Давай после обеда, я как раз к обсуждению и Госплан пригласить успею. Только ты тогда не курьером бумагу свою присылай, а лично с ней приди: обсуждать будем всерьез. Кстати… тут на тебя Баранов жаловался, на то, что НТК отказался ему какое-то оборудование изготовить.

— Слышал… кстати, и об этом поговорим, вопрос куда как интереснее, чем выглядит поначалу…

Вера, вернувшись в университет после двухдневного «отдыха», получила сильный нагоняй от Лаврентия Павловича. Во-первых, за то, что переутомилась на работе, а во-вторых, за то, что важные работы не выполняются в запланированные сроки. Вера его довольно флегматично выслушала, а затем сказала, что она обо всем этом думает — благо, разговор состоялся наедине, после работы, в Вериной квартире:

— Вам бы, Лаврентий Павлович, надо свои выступления на пластинки записывать и слушать в минуты тоски, чтобы настроение повысить и посмеяться от души. Вы де мне приказываете не переутомляться, но при этом работать уже не по двенадцать часов в сутки, а по двадцать четыре.

— Ты просто не должна всю работу делать сама! Ты должна поручать работу другим людям, которые…

— Я и поручаю. У меня таких других людей аж тридцать человек — это если первокурсников не считать. Сейчас вот десяток занялся, совместно со студенческими КБ из МВТУ, разработкой способов получения арамидного волокна, и, скорее всего, к лету хоть что-то, да придумают. Но тут ведь такой момент: прежде чем мне им поручения раздать, пришлось эти самые арамиды придумать, разработать методику их синтеза. А так как кроме меня никто про все это не знает, то я лично МВТУшникам и инженерам их «Химавтоматики» рассказывала, что именно им придется изобретать. И проверять, что они меня правильно поняли.

— А… давай тебе штат кафедры увеличим…

— Увеличим, всенепременно увеличим. Из последней группы двое студента хотя бы примерно понимают, а чем я им рассказываю, я их к себе в аспирантуру возьму обязательно — и года через три у меня появится еще два сотрудника, которые буду в состоянии что-то кому-то объяснить. Ну а пока…

— А если у тебя только двое толковые, зачем других-то учишь?

— Двое — умеют думать, и будут неплохими учеными, которые много чего полезного придумать смогут. А остальные… в науке нужны и просто исполнители грамотные. Да и на производствах они окажутся отличными технологами. А вообще на одного, кто думать умеет, нужно пару десятков, кто сможет понять о чем они думают и это воплотить. И вот этот думатель без воплотителей тоже пользы не принесет… Да, я тут пока отдыхала, очень интересную вещь придумала. Даже две вещи, и обе заключаются в том, что новый завод нужно строить в Сергиеве.

— И большой завод? И почему именно в Сергиеве?

— Из Москвы туда добираться легко, а завод — да, на этот раз большой. И будут на том заводе делать специальные пороха.

— Это какие такие специальные?

— Это прежде всего деревянные пороха, то есть не из хлопка, а из дерева. Так как эвкалиптов у нас пока не изобилие, а лиственницу трудно разделывать, я разработала процесс для ели или сосны. Несколько процессов, и по одному получается неплохой порох для стрелкового оружия, в смысле винтовок там, пистолетов. По второму процессу — не лучший, но вполне терпимый для артиллерии. А вот насчет третьего… я вам результаты уже летом покажу, где-то, думаю, в конце июля или даже в августе.

— А словами рассказать?

— Врать мы все горазды. А если вранье уж совсем откровенное получается, то без демонстрации того, что вообще-то это не вранье, а самая что ни на есть правда, никто в это и не поверит. Вы — так точно не поверите.

— Тебе — поверю.

— Нет. Потому что пока я и сама себе не верю. То есть умом понимаю, что правда, а чувства просто кричат: врет Старуха, как пить дать врет! Так что — ждите ответа от первого освободившегося оператора.

— От кого?

— Что? Вы правы, что-то я переутомилась. В общем, вы ждите, а я пойду, пожалуй, спать. Завтра с группой третьекурсников будем обкатывать машину по производству других амидных волокон. Кстати, вам они точно понравятся…

Такой разговор с Верой у Лаврентия Павловича состоялся еще в марте, и за два месяца девушка успела довольно много интересного «нахимичить». По крайней мере в Дзержинске, рядом с заводом по производству взрывчатки, уже заработала первая установка, производящая очень интересное волокно. То есть установка сама по себе волокно не делала, а делала пластик, из которого это волокно начали изготавливать на новеньком заводе в Мытищах… Мытищинский завод (как и сам город) очень быстро стал расти, причем «из собственных резервов», а точнее — за счет выручки от производимой продукции. Причем выручка шла как из советских магазинов, так и из-за рубежа: Вера какими-то своими путями закупила австрийские машины для вязания чулок — и теперь недорогие, но мгновенно ставшие очень модными женские чулки из капрона неплохо так пополняли бюджет НТК. Да и всего Советского Союза, хотя все же государственный бюджет гораздо в большей степени пополнял нейлон. Конечно, нейлоновые чулки никто срочно вязать не стал, а вот в качестве замены дефицитному баббиту в подшипниках скольжения материал пользовался большим спросом в Германии и в Бельгии. А еще и капрон, но не в виде чулок, а в виде шестеренок для станков, тоже приличную копеечку приносил…

Иосиф Виссарионович, так и не встретившийся с Верой для «вдумчивого разговора» дома у Лаврентия Павловича, выкроил время и приехал в университет — но и тут ему не повезло. Потому что Вера и Саша как раз уехали в Кстово, где вдали от слишком любопытных соглядатаев как раз запускалась новая (и очень мощная) установка гидрокрекинга. Очень нужная установка: количество автомобилей и тракторов, жадно пьющих бензин с октановыми числами от восьмидесяти восьми и выше росло стремительно. Так что даже новой установки, которая должна была выдавать по тысяче тонн такого бензина в сутки, было бы слишком мало — и еще две таких же строились там невероятными темпами. А чтобы темпы такие выдержать, в Кстово сейчас чуть ли не половина работников Химавтоматики сидела — но вот пуск агрегата без тех, кто его придумал (и кто мог бы при необходимости объяснить, что же пошло не так), никто проводить не рискнул.

— Я что-то вообще не понимаю, зачем мы тут потребовались, — с недоумением сообщила Александра Васильевна Вере Андреевне. — Тут же вся «Химавтоматика» собралась, а уж они свои установки знают куда как лучше нас с тобой, так что какая тут от нас польза может быть…

— Ну да, они-то инженеры, а мы с тобой — просто химики.

— Ну и зачем…

— Еще раз: они просто инженеры. Им сказали, какие нужно обеспечивать параметры внутри реакторов — и они их обеспечили. Но они, поскольку всего лишь инженеры, не понимают, что творится внутри реактора…

— Там и химиков достаточно.

— И химики не понимают. Но они все думают, что раз мы с тобой эту штуку придумали, то наверняка понимаем — и в случае чего подскажем, как процессы получше отрегулировать.

— Глупости все это, я, например, тоже не понимаю всю физику процессов. Ты мне сказала сделать молибден-никелевый катализатор на корунде — и я сделала. А зачем такой нужен и как он работает…

— Не переживай, я тоже не понимаю как он работает. Но знаю, что работает — и мне этого достаточно. А нас позвали просто потому, что никто здесь поверить не может в то, что мы тоже нифигашечки не понимаем как вся эта фигня работает. Так что мы с тобой здесь только потому, что всем остальным будет спокойнее, если мы здесь будем. Так что польза от нас есть: она нас видят и работают из-за этого спокойно. Ну а мы… мы просто отдохнем немножко.

— Время терять жалко, сейчас работы столько…

— А мы физически отдохнем, мозги-то нам отключать не требуется. Будем думать думы разные, а если вдруг чего придумаем — то тут очень неплохая лаборатория имеется.

— Тебе-то да, для твоих полимеров парочки пробирок хватит на опыты, а у меня только установка для выщелачивания…

— Саш, не суетись. Делай умное лицо, поглядывай на всех свысока так… пусть думают, что мы все под контролем держим. А ты тем временем вот над чем подумай: наш дорогой и горячо любимый товарищ Мирчинк раскопал под Кустанаем приличное такое месторождение бокситов.

— Слышала…

— Ну так вот: в тех бокситах кроме глинозема очень много всякого интересного. Ну, почти пять процентов титана за бесплатный отход советской химической промышленности пойдет, однако есть вещи и поинтереснее. Там скандия грамм до тридцати на тонну боксита, галлия почти столько же, еще ванадия вообще до полутораста граммов.

— Это граммы на тонну руды?

— Нет, это граммы на тонну уже боксита. Но нам эти граммы нужно оттуда извлечь и у делу пристроить.

— Ты из них будешь суперкатализаторы вроде рениевых делать? Тогда извлекать смысл, конечно, появляется…

— Я тебе потом скажу, что мы будем из этого делать. Ты сначала придумай как все это вытащить.

— Думаешь, это просто? В берилле его довольно много встречается, но я его от алюминия даже не пыталась отделять…

— А теперь попытайся. Причем сильно так попытайся, с большим успехом обязательно: кроме тебя, я уверена, сейчас никто даже подумать правильно в эту сторону не сможет.

— Ну, спасибо за комплимент. Но если вытаскивание этих веществ будет стоить столько же, сколько вытаскивание рения из руды…

— Возможно, что и дороже, но ты методику вытаскивания хотя бы отработай. Я знаю… случайно знаю, месторождение, где скандия уже граммов сто на тонну, но там пока даже конь не валялся. А когда кони туда валяться придут, у тебя уже будут отработанные процессы получения чистого металла.

— Ну ладно, ты права: здесь нам остается лишь мысленные эксперименты проводить, так почему бы и про это не подумать? Тогда вопрос: а кони валяться когда придут?

— Не очень скоро, думаю, что пара лет у тебя точно есть.

— А расходы… там же наверняка такие непростые установки потребуются…

— Я тебе сейчас открою страшный секрет про то, как денежки из карманов народа тащить. Из зарубежных, заметь, карманов. Ты чулки новые видела капроновые?

— Не только видела.

— А теперь подумай не торопясь: если взять пару чулок и сверху их сшить…

— Ерунда какая-то получится. А зачем?

— Да, словами это не объяснить, вернемся — я тебе покажу. В общем, сейчас люди Лаврентия Павловича такие сшитые вместе чулки патентуют в куче стран, и когда СССР эти патенты получит… гарантирую: бабы всего мира эти штуки будут в драку покупать. А если в нить добавить полиуретановые волокна…

— И что будет?

— Хорошо, что в МВТУ набрали много девчонок, они такие вещи влёт понимают. Сейчас там бригада, практически из одних девчонок, машину разрабатывает, которая полиуретановое волокно производить будет. То есть у них уже одна опытная машинка есть, на десять элементарных нитей. Ее, конечно, для промышленного производства не хватит, а вот нам с тобой приодеться…

— Старуха, я в твоих полимерах мало что понимаю, ты бы на человеческом языке…

— Относительное удлинение такой нити до обрыва составляет аж восемьсот процентов, ну шестьсот, если технологию не очень четко соблюсти. Ты чулками за колючку зацепишься — а они не порвутся, а просто растянутся, колючку уберешь — обратно стянутся.

— Вот теперь понятно. А сколько такие чулки стоить будут? Сильно дороже нынешних капроновых?

— Сильно дороже будут установки по их изготовлению, в смысле не чулок, а нитей. А сами чулки… там ведь не только чулки можно будет делать, а очень много чего. Но начнем с чулок, а как кучу денежек заработаем… То есть ты насчет цен на нужные тебе реакторы не волнуйся, изыщем финанс.

— Вот удивляюсь я тебе: твои установки вообще многие миллионы стоят, а ты все мне стараешься помочь. Да и не только мне…

— Мои установки, между прочим, сами себя окупают довольно быстро — но на в рамках НТК, а с точки зрения нанесения пользы стране. А вот то, чем ты занимаешься, оно себя окупит в перспективе, но я точно знаю что окупит — и с этой точки зрения я занимаюсь инвестициями в будущее. Сама подумай: вот состаримся мы, работать не сможем — а кушать-то меньше хотеть не станем. Даже больше, захотим кормиться бананами с авокадами разными — а на что это купить? Но работать нам и не надо будет, мы эти инвестиционные проекты из загашника достанем — и нам такие премии отвалят, что сможем авокадами с кокосами хоть объесться!

— Опять ты все в жратве сводишь, — рассмеялась Саша.

— Понимаешь, без еды человеческий организм как-то очень быстро помирает, вот ведь какая засада-то. Так что приходится о ней думать, причем о еде к тому же еще и вкусной. Да, вернемся — я тебя новым тортом угощу, мне наш кондитер обещал приготовить. Надеюсь, он его не испортит… ага, насос загудел, значит температурный режим уже выставлен. Пошли отсюда, сейчас они факел зажигать будут, а от него вонищи…

— Сама же сказала, что мы должны тут сидеть и всех успокаивать.

— Ну да, должны были. А сейчас установка уже заработала, им всем на нас уже вообще плевать… пошли быстрее.

Однако далеко уйти им не удалось: девушек перехватил Владимир Николаевич Ипатьев, который вместе с большинством сотрудников своего института тоже приехал в Кстово на пуск нового завода. И очень обрадовался тому, что встретил Сашу с Верой:

— Какое счастья, что я вас заметил! Здравствуйте… а вы куда-то спешите?

— Очень, — с самой серьезной физиономией ответила Вера, — мы ведь сегодня только позавтракать успели, да и то в поезде, так что спешим куда-нибудь, где нас хоть чем-нибудь покормят.

— Ну, если вы еще не умерли с голода, то могу предложить… приглашая вас отобедать со мной. Машина у меня вон там стоит, меньше чем через час мы навестим прекрасное заведении рядом со Свердловкой… а чтобы вы по дороге не умерли, можно на минутку забежать в рабочую столовую вон там и перехватить по стакану чая с бутербродами. Тут, знаете ли, довольно неплохие есть, с бужениной…

— Вера, — поинтересовался он уже когда машина поехала в Нижний, — я давно хотел у вас спросить: как вы придумываете все эти катализаторы? Ведь вы, насколько я знаю, вообще занимаетесь химией высокомолекулярных соединений, а вовсе не нефтехимией. Но в последней вы уже сделали открытий больше, чем все прочие химики мира за последние лет двадцать…

— Вы знаете, Владимир Николаевич, чем комсомол отличается от крепостничества?

— Я надеюсь, что вы меня сейчас просветите, — улыбнулся профессор.

— Помещик своих крепостных заставляет урожай растить, но те работать не хотят. А в комсомоле — партия сказало «надо», и комсомол ответил «есть». Вот у вас в институте сколько химиков работает?

— Достаточно… только с высшим образованием больше сотни специалистов.

— Ну вот: у вас трудится всего жалкая сотня человек, а у нас на химфаке студентов уже больше полутора тысяч! Ну ладно, первоклашек считать не будем, они еще не освоились — но вот тысяча человек, которых не страшно за лабораторный стол усадить — это же сила! Сами знаете, подобрать годный катализатор непросто, никогда заранее не знаешь, получится что-нибудь или нет. Так что приходится методом перебора: берешь очередную дрянь и проверяешь, будет она для чего-то катализатором или нет. И чаще всего оказывается, что ничего хорошего не получается…

— Вот именно, но вы-то уже несколько десятков катализаторов придумали.

— Не придумала, а просто выбрала. Из многих тысяч образцов. Мне-то для синтеза и для катализа полимеризации тоже разные катализаторы нужны, вот я и пользуюсь преимуществами комсомола. Использую, так сказать, общественный ресурс в личных целях.

— Не совсем понял вашу мысль…

— Ну вот, скажем, катализатор для получения полипропилена: я его просто выбрала из примерно двенадцати тысяч проверенных вариантов. Некоторые дали эффект совсем не в нужной мне области, но, допустим, для получения циклических алкенов, диенов всяких и полиенов очень даже подошли — так что я просто их в других целях решила использовать.

— Двенадцать тысяч…

— Ну да. Берется тысяча студентов, каждому дается задание что-то сделать… двенадцать тысяч вариантов отрабатываются за две недели. Ну за три, кое-какие варианты пришлось подольше проработать… и чего тут сложного? Я точно знаю, что хочу получить, знаю, какие реактивы можно найти в лаборатории или еще где-то, или, на худой конец, самостоятельно синтезировать. Отсюда я представляю необходимые процессы, следовательно, могу выкатить студентам правильные задания…

— Но вы же кафедру получили всего полгода назад, да и студентов на ней…

— Я про кафедру хоть словом обмолвилась? Я про комсомол говорю, и использовала возможности комсомола в шкурных целях.

— Да уж, куда шкурнее-то, — рассмеялся Ипатьев, ткнув большим пальцем в сторону заднего окна, — тысяча тонн высокооктанового бензина…

— И масла, масла моторного почти шестьдесят тонн. У меня автомобиль только на таком бензине и ездит, и масло в него тоже только такое заливать можно, так что цели самые что ни на есть шкурные.

— Ну, если в этом аспекте рассматривать… но в целом вы правы: ваши комбинезоны полиэтиленовые уж не одну шкуру нерадивых работников на химзаводах спасли. А эта новая ткань… капрон…

— Капрон растворяется в кислотах. А другой полиамид тоже не подарок: в воде растягивается процентов до сорока, то есть изделия из него форму не держат. То есть тканые изделия из волокна, а вот в других применениях… но защитные комбинезоны из капрона делать нельзя. Хотя, наверное, можно еще много чего-то подобного придумать: пластики можно весьма разнообразные, наверное, синтезировать. Но вот только кто этим заниматься будет: у меня на третий и четвертый курс всего парочка думающих химиков… Владимир Николаевич, а давайте вы об этом думать будете! Я вам все материалы передам, всему, что научилась, научу ваших специалистов. А Саша вам любой катализатор спроворит, вы ей только скажите, какой вам нужен будет!

— Не хотелось бы отнимать у вас хлеб… — с легкой улыбкой начал было профессор, но Вера ему договорить не дала:

— Вы не отнимете, я уже где-то летом на другую работу переключаюсь. А с пластмассами работу прекращаю, не до нее будет.

— Но ведь ваша кафедра…

— Она останется. Но я на ней — уже нет. Просто, знаете ли, есть дела поважнее…

— Поважнее⁈ Я тут на днях разговаривал с Глебом Максимилиановичем — это председатель Госплана…

— Я знаю, кто он.

— Так вот, он сказал, что по подсчетам статкомиссии Госплана ваши разработки стране далее уже больше миллиарда рублей!

— И вы не меньше дали, а займетесь полимерами — еще больше дадите. Но дать стране что-то — это даже не полдела, это четверть дела, а то и меньше. А вот сделать так, чтобы даденное никто не смог отобрать… Вы уж извините, Владимир Николаевич, я вам это предлагаю, можно сказать, от безысходности. Ну не знаю я, кто у нас в ССМСР специалист, а кто так, погулять вышел. И не знаю никого кроме вас, кто смог бы тему с полимерами развивать. А вы — вы, по крайней мере, знаете, кого себе по этой теме в помощники пригласить…

— Вы это все сейчас серьезно?

— Нет, это шутки у меня такие дурацкие! Конечно серьезно. Очень серьезно. Но у меня все равно часть работы с полимерами будет связана, так что я вам одного на растерзание точно не брошу, вместе на гильотину пойдем. И вот что: вы к себе в институт заберите Перовых, это мои выпускники, они в начале июня уже дипломы защитят. Лучше них специалистов по арамидным волокнам в стране сейчас просто нет…

— По каким волокнам?

— Арамидным. А это — задача государственной важности.

— Ну, раз вы так настаиваете… а что за волокна? Может и я смогу…

— Сможете. А раз вы давно уже в НТК и все подписки давали, то — специально для вас, Саша, а ты ничего не слышала: эти волокна прочнее стали. А какая от них польза… думаю, что уже в августе мы вам покажем…

Глава 14

Пока Вера «агитировала за Советскую власть» Ипатьева, Иосиф Виссарионович беседовал с профессорами университета. Конечно, он никому не собирался даже намекать на то, что в университет он приехал ради молодой девушки, и очень подробно расспрашивал преподавателей о проводимой в университете научной деятельности, а так же интересовался, чем Советская власть и партия может в этой научной деятельности помочь. Разговор получился интересным — в том числе и для самого товарища Сталина, но его больше всего заинтересовал тот мелкий факт, что даже в разговорах с профессорами физфака и мехмата эта девушка постоянно упоминалась:

— Нам теперь даже особой какой-то помощи и не надо, — заметил профессор Млодзеевский, — то есть если нам вдруг что-то требуется, мы об этом Старуху просим, и она изыскивает способы все необходимое нам найти.

— Старуху?

— Ну, так все у нас называют Синицкую, Веру Андреевну. Секретаря комитета комсомола прикладного отделения университета, то есть той его части, которая включена в структуру НТК. Она ведь еще и секретарь комитета комсомола НТК, под ее руководством и комсомольские организации МАИ, МЭИ, МВТУ, МИСИ, других институтов — и все комсомольские организации заводов НТК. Так она через комсомол организует работы по выделке нужного нам оборудования, или просто как-то из других стран его привозит. Вы, верно, просто не знаете, что продукцией химических производств, выстроенных в НТК для выпуска ее изобретений, идет большая торговля с капстранами, а она имеет какое-то отношение к тому, на что выручку с этой торговли тратить можно. Вот она об альма-матер и заботится…

Профессор Фиников Веру упомянул в несколько ином контексте:

— Не могу не отметить, что сильному повышению заинтересованности студентов-математиков в овладении знаниями способствовала Вера Андреевна Синицкая. Еще будучи студенткой, она — через комсомольскую организацию, секретарем которой и по сию пору является — смогла существенно повысить обеспечение всех студентов продуктами питания, жилищные условия резко улучшить, но все эти улучшения она обставила такими условиями, что студенты неуспевающие сразу же многого лишались. А тем, кто не просто в учебе успевал, но и занимался научными изысканиями, причем не важно, по какой специальности, она предоставляла подобных благ гораздо больше. И тем, кто вел работы по темам, определяемым НТК. Получалось так, да и сейчас получается, причем даже более заметно, что если студент хорошо учится и ведет активную научную или исследовательскую работу, то он практически перестает нуждаться в чем-либо.

— То есть она, как я понял, за хорошую учебу хорошую жизнь студентам обустраивала?

— Не совсем так, хорошую жизнь она обеспечивала за работу по проектам НТК. Но для того, чтобы в этих проектах участвовать и получать заметную, я бы так сказал, заработную плату сверх стипендии, студенту нужно было очень хорошо знать материал, который преподавателями давался. Взять, к примеру, расчет термодимнамического равновесия в ее химических реакторах: без прекрасного, углубленного знания и, что важно, понимания методов дифференциального исчисления к такой работе и приступить невозможно. Вот студенты и старались…

На химфаке и вовсе в обсуждении любой темы все разговоры быстро превращались в восхваление этой девочки — и Иосиф Виссарионович начал потихоньку понимать, почему товарищ Берия, хотя и ругмя ругал строптивую девицу, почти всегда исполнял «любую прихоть» белобрысой химички. Ведь все — по крайней мере в университете так точно — были абсолютно уверены, что ее «прихоти» были направлены исключительно на ускорение промышленного развития страны и увеличение мощи ее научного потенциала. И Иосиф Виссарионович подумал, что девица эта, с ее невероятной «пробивной способностью», наверняка не только в университете авторитет огромный завоевала. А уж ее способностям «из любого места извлекать деньги» на строительство чего-то нового — и очень стране нужного, можно было лишь позавидовать.

Он вдруг вспомнил, как товарищ Берия рассказывал, каким образом в НТК получается все свои предприятия строить так быстро и качественно, не вытаскивая при этом огромные суммы из бюджета Союза:

— Это все Старуха придумала, то есть она говорит, что у нас люди мало что работают даром, так еще и доход НТК обеспечивают.

— Это как «даром»? Она, что ли, их под конвоем работать заставляет?

— Под конвоем даром не получится, конвою-то тоже деньги платить нужно. Она просто деньги по-другому считает: мы рабочим платим довольно неплохую зарплату, но следим за тем, чтобы он эту зарплату у нас же и тратил. Не заставляем, боже упаси, а делаем так, чтобы ему всю получку в наши же магазины нести было всего выгоднее. Подсобные хозяйства обеспечивают все наши заводы продуктами, и получается, что часть денег рабочие нам же за еду и отдают. А остальные деньги… У нас же каждая стройка начинается с обустройства жилого городка. В нем квартира для рабочих обходится тысячи в три с половиной, рабочий, в нее заселившись, рублей двадцать пять каждый месяц в квартплату отдает, пятерку, а то и десятку — за электричество платит. Которое на своих же генераторах вырабатывается. А квартиру-то рабочий пустую получает! Вот он еще год все остатки с зарплаты тратит на мебель, занавески, еще посуду покупает и утварь кухонную, затем квартиру украшать начинает — и получается, что если из его зарплаты вычесть деньги, которые он нам через магазины возвращает, то работает он, выходит, и вовсе бесплатно. А в магазины наши и другой народ заходит…

— А где ту же мебель берете?

— По ее предложению… на самом деле это даже не предложение было, она так хитро контракты какие-то с буржуями заключила, что вместо денег пришлось станки забирать, так вот, у нас уже дюжина неплохих мебельных заводов. Мебель там желают простую, оттого и дешевую — и народ ее покупает чуть не в драку. Собственно, мы у австрийцев после такого и закупили станки для вязания фильдеперсовых чулок: я просто окончательно поверил в то, что выгоду она считать получше любого умеет. А тому, что станки эти, на три с половиной миллиона шиллингов закупленные, окупились выручкой в одной лишь Австрии меньше чем за полгода, я и не удивился даже. Хотя, думаю, австрийские дамы нам не очень в этом помогли: там, вроде бы, итальянцы в основном прибарахлялись. Но Старуха всегда говорила: неважно, кто нам денежку принесет, важно, на что мы ее потратим…

В конце мая вышло постановление НТК о том, что в высших учебных заведениях «технического профиля» срок обучения студентов увеличивается до пяти лет. Пока это постановление не касалось выпускников тридцать первого года, но все же только на химфаке почти восемьдесят человек потенциальных выпускников были оставлены «на дообучение»: новые химические предприятия все же требовали гораздо более квалифицированных специалистов, чем были отучившиеся четыре года студенты. Тем не менее все же большинство студентов благополучно защитили дипломные проекты и разъехались по всей стране, чтобы уже начать «наносить пользу» советскому химпрому. То есть непосредственно из университета по заводам разъехалось все же меньше половины выпускников, а изрядная их часть начала работу в исследовательских институтах. И довольно многие остались в Москве и ближайших ее окрестностях, а Вера, начиная с середины июня, постоянно моталась по этим институтам. Ну и по заводам тоже, а чаще всего она ездила в Сергиев, где началось строительство сразу двух «химических заводов». Один — непосредственно на окраине города, а один — рядом с поселком одиннадцатого завода Вохимтреста. По сути, новый завод в поселке был «расширением» завода уже существующего, с той лишь разницей, что военному химтресту он не подчинался. Но Лаврентий Павлович подозревал, что и «старый» завод Вера планировала «захватить»: ее постоянные жалобы на то, что практически одинаковые заводы подчиняются самым разным ведомствам и потому работают крайне неэффективно, на это явно намекали. Но вот способы такого захвата товарищ Берия пока не понимал: когда он в лоб спросил у Старухи, не желает ли она этими Сергиевскими заводами сама руководить, та ответила:

— Вам самим-то не смешно мне такое предлагать? Ну какой из меня руководитель завода?

— А я не предлагаю, а просто спросил. Чтобы понять, зачем ты так срочно эти заводы строить захотела.

— Я же показывала вам зачем.

— Ну да, а кто все это делать-то там будет?

— Вот как раз там есть кому все это делать. Одиннадцатый завод под руководством товарища Рдултовского создавался, там рабочий грамотный. А если меня на завод ставить… я же исследователь, завод больше ничего произвести не сможет: все будут заняты проведением интересных мне экспериментов. И кому это понравится?

Разговор этот ничем тогда и не окончился, разве что к новому поселку срочно начали железную дорогу тянуть от разъезда Бужаниново Ярославской дороги, а Вера, убедившись, что стройки идут по плану, снова пристала к начальнику с просьбой о «загранкомандировке»:

— Лаврентий Павлович, мне тут кое-какие станки срочно понадобились, и я даже наверное знаю, где их можно купить. То есть думаю, что эти станки купить можно, но они не самые дешевые и могут все же не подойти. Так что сначала их посмотреть нужно… это в Линце.

— Где?

— В Линце, это город такой в Австрии.

— Ну ты меня за полного-то дурака не держи, где Линц я знаю. А вот отпускать тебя опять на пару недель почему-то ни малейшего желания не испытываю.

— Я тоже не испытываю желания две недели где-то мотаться. Так что день — самолетом в Берлин, на второй день самолетом же в Линц. Там максимум день потрачу — и назад. А если вы снова не начнете мне читать нотации на тему выкидывания с таким трудом заработанных мною денежек на всякую ерунду, то уже через трое суток вернусь.

— Это как?

— Это так: от Берлина до Линца два-три часа лету, и если арендовать там самолет… Утром в Линц, днем — все дела там, вечером уже снова в Берлине…

— Я так понимаю, что ты уже об аренде самолета договорилась…

— Хуже, мне Марта свой предоставит. Но бензин — за мой счет, и оплата пилоту тоже.

— Черт с тобой, лети. Но если с тобой что-то случится…

— Как там матери детям обычно говорят, которые на ручку купаться идет: утонешь — домой можешь не возвращаться. Но не получится вам от меня так просто избавиться, и не надейтесь!

На самом деле Вера вдруг вспомнила, как ее муж примерно в это же время ездил в Австрию договариваться о закупке какого-то оборудования. Не договорился, но жене потом сказал, что в Линце довольно немелкая компания распродавала прекрасные ткацкие станки буквально за копейки. Советских представителей сделка не заинтересовала, ведь станки были спроектированы для работы с вискозными нитями и с хлопковыми использоваться не могли. Но если хлопок использовать даже не планировалось…

Марта Густаффсон Веру лично встретила в Берлине, прямо на летном поле, так что Вере даже через таможню проходить не пришлось. Причина такой встречи была очень простой: у нее в Америке спрос на капроновые чулки не удовлетворялся даже на десять процентов и она теперь хотела лично выяснить, что именно мешает фрёкен Вере удовлетворить растущие аппетиты заокеанцев.

— Да ничего особо не мешает… просто оборудование для производства ниток еще только делается. Но делается быстро, к сентябрю я смогу тебе отгрузку готовых чулок минимум втрое увеличить.

— А мне нужно увеличить раз в десять. Какие тебе станки для этого заказать? Я все куплю, куда надо доставлю. Обидно же, что такие деньги пролетают…

— … мимо наших карманов. Думаешь, мне не обидно? Но сейчас все упирается именно в производство ниток, а вот эти станки просто никто в мире не делает. Но у нас их делают быстро, я в Линц как раз и лечу чтобы купить разорившуюся ткацкую фабрику… кстати, если ты мне ее оплатишь, что уже летом я тебе буду вот такие плащи поставлять, — Вера достала из сумки голубой плащ из каландрированного капрона. — Думаю, его много кто купить захочет: видишь, он складывается так, что помешается в воротник, его можно в любой дамской сумочке носить…

— Захотеть-то захотят… а сколько он стоить будет?

— Тебе они достанутся примерно по сто пятьдесят крон.

— А сколько тебе с прибыли отдавать? Как всегда половину?

— Марта, я же сказала: тебе они обойдутся в сто пятьдесят крон. А какую ты с них получишь прибыль, меня уже интересовать не будет.

— Не зря Карл говорил, что ты… слишком честная. Плащи только голубые будут?

— Пока ткань эту только трех цветов мы делать можем: такую голубую, светло-зеленую и темно-красную. Но я еще подумаю над цветами, и ты подумай, какие цвета людям понравятся. Но макинтоши-то все одного цвета носят, и ничего?

— Макинтоши мужчины носят, а это ведь для женщин?

— Наверное, и для мужчин тоже плащи такие подойдут. Ладно, я еще подумаю: сначала нужно все же сделать ткань.

— Сначала нужно сделать много чулок! Их уже знают, и я знаю где и за сколько их продать. А американцы такие глупые: пошлину на чулки ввели.

— И чего ты в этом глупого увидела?

— А я просто на величину пошлины цену подняла — и все равно американки их расхватывают. То есть они своим же женщинам хуже сделали, а я и не заметила никаких для себя убытков. Правда, поговаривают, что Дюпон собирается такие же скоро делать начать…

— Пусть собирается, завод по производству нужного материала они года три строить будут — но ты права: за это время мы должны будем из американок денег вытащить как можно больше. Вернусь — надаю пинков тем, кто станки для выпуска ниток делает, чтобы пошустрее работали…

— А плащик-то очень неплох, — заметила Марта, кое-как в него одевшись в теской кабине самолета. — Очень даже неплох… сколько там за завод просят?

— Я пока не знаю.

— И не знай: торгуешься ты отвратительно, тебя, думаю, лучше туда вообще не пускать. Ты мне просто скажи, кто завод продает — и я уж сама как-нибудь… А пока напиши, куда станки все отправлять. И зачем ты только сюда прилетела, время только зря потратила… которое могла бы потратить на пинание твоих рабочих. Слушай, может тебе просто самолет подарить? А то тебе придется пару дней, пока я с австрияками торговаться буду, просто в гостинице просидеть… Или нет, торговаться я точно буду не один день, а тебя тем временем прямо из Линца мои пилоты домой и довезут, так что в городе ты только одну ночь и проведешь… Время — деньги! А твое время — это очень большие… мои деньги, — рассеялась Марта. — И твои, кстати, тоже, но ты и сама это знаешь…

В результате бурной деятельности, которую развила Марта Густаффсон, Вера вернулась в Москву к вечеру второго дня, и, заметив свет в окнах соседской квартиры, прямиком к начальнику и отправилась:

— Добрый вечер, Лаврентий Павлович, а, возможно уже, и добрая ночь. Но тут дело такое… не самое, конечно, срочное, но если я не поделюсь с вами, то просто не усну.

— А если поделишься?

— То не уснете уже вы, но я буду спать сном младенца, а это важнее.

— Вот ведь зараза! Ну ладно, делись… Видно, что новость не рядовая, раз уж ты из-за нее в Австрию не полетела.

— Я уже туда слетала. Меня Марта встретила, в Линц проводила, по дорогу вызнала, что мне там надо. И отправила на своем самолете домой: сказала, что я торговаться не умею и она все лучше сделает.

— И это столь важная новость, что ты мне спать не даешь?

— Нет. Мы в Линц поздно вечером прилетели, Марта нам заранее номера в гостинице, причем лучшей в городе, сняла. Но мне что-то не спалось… вы же знаете, что я люблю вкусно поесть? А деньги у меня в кармане были, так что отправилась я в ресторан…

— И ты мне будешь еще полчаса рассказывать, что ты себе в этом ресторане вкусного заказала…

— Не буду. А буду рассказывать, как ко мне начал приставать какой-то в зюзю пьяный господин. Ну он поприставал, даже представился, а потом я его затащила к себе в номер…

— Ты думаешь, мне это очень интересно?

— Вы даже не представляете как! В номере я ему дала еще рюмочку выпить, он уснул, а я — сугубо от скуки — просмотрела бумажки, которые в своем портфеле держал этот господин из австрийского генштаба.

— Гм… а если бы он проснулся?

— От моих снотворных невовремя не просыпаются. Потом я, конечно, скандал подняла, горничным заявила, что это пьяная свинья ко мне в номер вломилась… ну, его убрали, правда им все равно пришлось полицию вызывать.

— Детали можешь опустить. Что интересного прочитала?

— Много чего, а для начала… это вам для затравки, чтобы проверить: подсунули мне эту пьяную рожу или мне на самом деле повезло. Так вот, товарищ Блюхер — вообще нам не товарищ. Он даже в партию не вступал никогда! И вообще вся его биография — полнейшая выдумка. То есть все, что якобы с ним было до двадцать первого года — выдумка. Так что, возможно, он даже не Блюхер, а вот на кого работает… в бумажке той было сказано, что «это следует иметь в виду, но никаких попыток вербовки не предпринимать, чтобы не испортить…» — а вот что не испортить, там уже написано не было: следующей страницы в портфеле не оказалось.

— Ну у тебя и фантазия!

— Я именно такой реакции от вас и ждала, потому что и сама сначала там же подумала. Но потом вспомнила, что на Перекопе Блюхер угробил семьдесят пять процентов красноармейцев из своей дивизии. А все прочие, в штурме Перекопа участие принимающие, потеряли максимум процентов пятнадцать…

— И что? Это повод…

— Это, в совокупности с тем, что я случайно в Линце узнала, будет поводом как бы невзначай биографию-то его и проверить. Не думаю, что это эта проверка окажется слишком долгой и очень дорогой — зато мы будем точно знать. А вот что мы будем знать, я пока не знаю.

— Да ты соображаешь…

— Я уже ничего не соображаю и пойду спать. А завтра с утра снова работой займусь… да, третий и четвертый цеха Мытищинского завода пока никакими станками не занимайте, если у Марты все получится, то уже через пару недель там австрийские станки встанут.

Весь следующий месяц Вера крутилась как белка в колесе. Станки из Австрии поступили уже через две недели, хотя было их много меньше, чем она ожидала: когда Марта пошла «торговаться», то уже больше половины станков обанкротившегося завода были проданы. Но Вере, в общем-то, и был нужен всего один такой станок, а все остальные она рассматривала как «приятную опцию». И вот с этим «единственным нужным», с шириной выпускаемого полотна всего в шестьдесят пять сантиметров) она и возилась: все же производимые семейкой Петровых нитки от вискозных сильно отличались. Однако упорство Веры (и, в большей степени, троих молодых инженеров, только что закончивших МВТУ) обеспечили нужный девушке результат. А другие «нужные результаты» обеспечили инженеры уже не совсем молодые, с опытного завода в Реутове — и в середине августа она решила, что «можно показывать». А вот что именно…

Лаврентию Павловичу она сообщила, что хочет показать что-то «очень интересное», причем показать хочет не только ему, но и, желательно, товарищу Сталину и товарищу Ворошилову. Впрочем, последнего приглашать не очень-то и обязательно, а вот без товарища Сталина демонстрация не состоится.

Берия со смешком об этом Сталину рассказал, но тот, к удивлению Лаврентия Павловича, согласился:

— Если хотя бы четверть из того, что мне про эту егозу успели рассказать, правда, то показать она нам хочет что-то действительно интересное. Да и я давно уже с ней поговорить хотел. А Лианозово ведь недалеко.

— А она не в Лианозово демонстрацию организует, а на одиннадцатом заводе под Сергиевым.

— Туда, как я помню, можно за час с Ярославского вокзала доехать? Думаю, можно и прокатиться… а товарища Ворошилова мы пока беспокоить не станем.

В воскресенье шестнадцатого августа машина со Сталиным и Берией за полчаса доехала от разъезда Бужаниново до небольшого полигона, обустроенного за старой площадкой завода. То есть это был даже не полигон как таковой, а «продвинутое стрельбище», на котором можно было и гранатами побросаться, и даже их пушки стрельнуть. Недалеко стрельнуть, в стенку глубокого оврага. Но встретившая их там Вера повела начальников в заводскую постройку, где проводили испытания выделываемых на заводе патронов и только там сказала, что она, собственно, собирается показывать:

— Сейчас я вам покажу кое-что интересное. Вот это — германская армейская каска, это — французская.

— А это нам на завтрак? — с усмешкой поинтересовался Иосиф Виссарионович, указывая рукой на горку арбузов, лежащих у стены.

— Ну, при желании модно их и съесть будет, но чуть позже. А теперь Я надеваю вот эту каску на арбуз, ставлю арбуз в камеру, защищающую от рикошетов… какая сволочь мой пистолет сперла⁈

— Никто его не пёр, вот он лежит, — флегматично заметил сильно немолодой рабочий, — вы, барышня, его сами тряпкой загородили, пока каску на арбуз надевали.

— Спасибо, это я погорячилась, конечно. Значит так, я через эту дырочку стреляю в каску… открываю дверку и что мы видим?

— И что? — полюбопытствовал Сталин, а Лаврентий Павлович слегка напрягся, поскольку к манере разговоров Старухи он уже привык, а Иосиф Виссарионович еще точно нет.

— Видим, что в каске небольшая вмятина…

— Значит, она голову защищает, — резюмировал Сталин, — а вы хотите сказать, что нам нужно каски по германскому образцу для красноармейцев делать?

— Нет, арбуз-то весь на части раскололся. А теперь берем каску французскую и проделываем тот же трюк. Мы видим, что пуля из ТТ эту каску пробивает, и у нас уже два арбуза готовы для употребления внутрь.

— Что за ТТ?

— Новый пистолет, пока проходит испытания, а здесь готовятся патроны для него делать. Но это неважно…

— Хороший пистолет, если голову… если арбуз через каску ломает, а французскую, вон, и вовсе насквозь…

— А я не про пистолеты, я в них не разбираюсь. А теперь мы берем вот эту каску, которую изготовили у нас на опытном заводе. Пластмассовую, втрое легче любой стальной. Одеваем ее на арбуз, стреляем…

— И видим большую дырку, — прокомментировал Иосиф Виссарионович то, что он увидел, когда Вера открыла дверцу.

— Не дырку, а отверстие, причем замечу, даже не сквозное. Да, каску эту теперь можно даже выкинуть… но арбуз-то цел остался!

— Это как? — Сталин подошел, взял арбуз в руки, долго разглядывал, крутя его в руках. Затем положил на стоящий рядом верстак и стукнул кулаком. А затем, глядя на разлетевшиеся осколки, снова спросил: — А почему от пули он не треснул?

— Потому что каска с умом сделана. Пока много таких мы наделать не можем, но это только пока, а вот как завод арамидного волокна запустим… тут ткань, которая на разрыв прочнее стали, причем при одинаковой толщине, а не одинаковом весе. И полиэтилен сверхвысокомолекулярный. Тоже штука не самая дешевая, но люди-то дороже! Так что придется нам потратить еще примерно сто двадцать миллионов на нужные производства…

— Почему придется? Кто нас заставит?

— Жизнь заставит. Буржуи спят и видят, как бы им страну Советов захватить и разграбить. Ладно, это про защиту бойцов… там еще бронежилеты есть, которые вообще винтовочную пулю держат, но я их потом покажу, если не устанете. А сейчас поедемте в овраг, там кое-что поинтереснее имеется.

— Это что за орган такой стоит? — удивился уже Лаврентий Павлович, глядя на грузовик, на котором, казалось, была навалена куча труб.

— Это такая ракетная установка. Ее парни из МВТУ сделали, а ракеты к ним… я тут только химией занималась. Но химия получилась интересная, — Вера показала на еще одну трубу, которую подтащили к «органу» два крепких мужичка. — Эта ракета мало что летит километров на двадцать пять, так она еще несет взрывчатки, если на тол переводить, больше двадцати килограммов. То есть раз в семь больше, чем в снаряде от шестидюймовки, а в установку, как вы видите, можно таких ракет запихнуть сразу тридцать две штуки. И всех их выпустить за полминуты! Хотите посмотреть, как ракета взрывается? Лучше скажите «нет», тут в овраге так бахнет, что до обеда в ушах звенеть будет.

— Тогда мы скажем «да», — рассмеялся Иосиф Виссарионович. — Мы-то взрывы в жизни уже повидали…

— Ну, я вас предупредила. Стрелять мы недалеко будем, примерно на километр — дальше овраг заворачивает, а пускать ракету выше — так она до Переславля долетит.

— До Переславля больше двадцати пяти километров…

— Значит, не долетит. Но и в какой-нибудь деревушке будут не особенно рады, если им такая штука на головы свалится… так, смотреть только отсюда, а то огнем из ракеты поджарит так, что мало не покажется… Ну что, посмотрели? У нас еще с десяток таких ракет есть, можем показать, как они залпом летят…

— Спасибо, не надо, тут и так все понятно… Чья разработка?

— Я вам завтра список всех участников работ по этой теме пришлю. И по каске тоже, а вы уж сами решайте, кому Трудовое знамя давать, а кому орден Ленина.

— Язык-то попридержи! — не удержался Лаврентий Павлович.

— А мне кажется, что наша Старуха… Вера Андреевна дело говорит. Только вы уж, Вера Андреевна, заодно и распишите, какие затраты на то, чтобы вот это в производство большой серией запустить, потребуются. А пока… давайте на этом демонстрацию закончим. А с вами, Вера Андреевна, я бы хотел обсудить кое-что по поводу возможной засухи… вы ведь в Москву сейчас? Давайте вместе поедем, по дороге и поговорим.

Когда машина остановилась возле Бужаниново, Лаврентий Павлович, на секунду склонившись к Вериному уху, шепнул:

— А по Блюхеру-то, оказывается, ты все верно вызнала. Завтра… сегодня вечером расскажешь, что там еще было…

Глава 15

— Интересные вы нам вещи показали, — задумчиво сказал Вере Сталин, когда поезд отправился с разъезда. — И как вы только додумались-то такое сделать?

— Да ничего особо интересного. Просто каски… я их когда еще шведам-то продавать начала? А тут подумала — когда у нас получилось синтетическое волокно изготовить прочнее стали — что такие каски можно не только для мотоциклистов делать. Стальная — она тяжелая, а пулю из винтовки все равно не удержит. А если сталь потолще взять, то удержит, но шею-то солдату пуля в этом случае просто сломает — и все равно каска на выкид пойдет. А в пластмассовой пуля половину энергии потратит на то, чтобы относительно мягкую ткань продавить, у нее тормозной путь получится длиннее, то есть пуля будет тормозиться медленнее и сила удара по времени как бы размажется, так что шанс сломать шею уменьшится…

— А дорогая каска получается?

— Сейчас — да, дорогая. Но если выстроить нужные заводы — цену их я уже сообщила — то и каска в серийном производстве выйдет не дороже стальной. А, возможно, и дешевле. Но тут главное, что солдат жив останется гораздо вероятнее, а если на него еще и бронежилет надеть… бронежилет и винтовочную пулю удержит, а солдату в крайнем случае переломает пару ребер, он недельку-другую отдохнет и снова будет в бой идти готов.

— Правильно говорить «боец».

— И что такое имя? Что зовем мы розой, зовись она иначе, запах тот же!

— Вы и Шекспира знаете…

— Вы тоже, так что мы квиты. Но если вернуться к каскам и бронежилетам, то я считаю, что заводы по выделке арамидных волокон строить необходимо. И строить их под управлением НТК, чтобы никто не знал ни что они производят, ни где, и уже тем более чтобы никто не знал как.

— С этим и спорить смысла нет, а вот эта ваша ракета…

— Тоже ничего нового, ее вообще студенты из МВТУ придумали. Там единственная проблема была с порохом ракетным, но это я знаю, помогла ребятам. А вообще мы только одну ракета показали, а их уже три разных сделано. Одна — покороче, боеголовку несет километров на десять, другая — это которую вы видели, и еще одна — она уже метра три длиной будет, так вот последняя, по расчетам, и на полсотни километров улететь может. Но, считаю, длинные делать смысла нет… в таком калибре, а вот если сделать ракету миллиметров в триста… а туда можно будет взрывчатку и поинтереснее запихать…

— А как вы столько тола в эту… боеголовку? Да, в боеголовку запихнуть смогли? Она же на вид не очень велика.

— Тут два момента: физический и химический. Физический очень простой: ракета — не снаряд, поэтому боеголовка сделана из тонкой стали… ее вообще можно хоть из пластмассы делать, но это будет уже перебор. А второе — в ней не тол, а другая взрывчатка. Которая сделана в основном из гексагена, еще немножко в ней тола и алюминиевой пудры. И церезин — это такой очень тяжелый парафин, он как отход идет при гидрокрекинге нефти. Пока как отход, но установку гидрокрекинга можно по разному настроить, например, чтобы этого церезина до шестидесяти процентов по весу от нефти… точнее, от загружаемого в установку мазута выходило.

— А остальные химикаты?

— Тоже можно из нефти делать, а гексаген — вообще лучше из газа. Например, в Баку его пока избыток, так почему бы этот газ не пустить на благое дело?

— В Баку… Боюсь, там должную секретность обеспечить будет очень трудно…

— Практически невозможно, — тут же добавил Лаврентий Павлович, — там товарищ Багиров до сих пор британских шпионов пригоршнями собирает.

— А не надо там делать взрывчатку, пусть перегоняют газ на формальдегид. А возить можно полиформальдегид или его там же, на месте, перегонять на уротропин. Пусть враги думают, что у нас много народа страдает расстройством мочеиспускания…

— Ну у вас и идеи… Лаврентий, займешься?

— А денег…

— Изыщем, а вы, Вера Андреевна… а у вас кто-то сможет достаточно быстро потребные сметы приготовить?

— Изыщем, — лучезарно улыбнулась Вера.

— Вот ведь зараза языкастая! — пробурчал Берия, но эта реплика лишь добавила всем веселья. Которое уже через несколько секунд погасло:

— А вообще-то я хотел с вами немного о другом поговорить. Мне сказали, что вы предполагаете, что в следующем году в стране будет сильная засуха…

— Не предполагаю, а практически убеждена в этом. Статистика — наука довольно точная, в России засуха каждые одиннадцать-двенадцать лет случается… это как-то с активностью Солнца связано, но я про эту активность лишь где-то читала и уверенности в причинах засухи у меня нет. А вот в том, что она случится — есть.

— Понимаю, а вот ваши предложения о методах борьбы с последствиями несколько… смущают.

— Я, Иосиф Виссарионович, всего лишь маленькая девочка, а дети, как известно, существа довольно жестокие. Но если гнилые отмазки не лепить… НТК организовал кучу подсобных хозяйств и собрал в них, прямо скажу, наиболее трудоспособную часть крестьянства. Не лучшую его часть, но все же людей, тяжелой работы не боящихся. И вот эта часть… обратите особое внимание, включающая всего лишь полторы сотни тысяч человек, уже в этом году умудрилась собрать чуть больше трех миллионов тонн зерна.

— Которые вы предлагаете распихать по амбарам, в то время как стране денег не хватает!

— Ну уж всяко лучше, когда не хватает всего лишь денег, чем когда не хватает людей. Я что-то не очень радуюсь, глядя на то, как люди с голоду помирают. Ну так вот, за зиму НТК перетащит в свои подсобные хозяйства еще столько же народу… нет, в следующем году они двое больше зерна не соберут, очень хорошо будет, если они хотя бы столько же зерна получат… но в результате у нас будет запасец в пять миллионов тонн.

— А стране нужно минимум двадцать…

— Не будет у нас двадцати миллионов, можно даже и не мечтать об этом. Но тут опять нужно иначе считать: в этом году всего собрали и соберут почти шестьдесят миллионов — это не считая продукции НТК. Государство из урожая хочет забрать как раз двадцать миллионов, а остальное крестьяне все же сами сожрут.

— Ну… да.

— Но проблема в том, что не столько сожрут, сколько сгноят. Уже сейчас почти двадцать процентов собранного в пищу непригодно: зерно поражено головней, спорыньей, грибками разными. А в следующем году будет только хуже: я вон Лаврентию Павловичу говорила, что мужик — в особенности мужик из черноземных регионов — жаден, глуп и ленив. Посмотрите сами: поля засорены до невозможности, зерно перед посевом не травят — и в результате в следующем году мы в потери минимум треть урожая отправим!

— А вы предлагаете…

— А я предлагаю таких жадных, глупых и ленивых оставить в покое. Не хотят зерно по хлебозаготовкам сдавать государству — пусть не сдают. Но если норматив по заготовкам не выполнен, то и пусть на помощь от государства тоже не рассчитывают. Пусть жрут то, что сами себе запасли, мы плакать не будем. Вот только детей… думаю, лет до двенадцати-четырнадцати, нужно будет от голода спасать. Но спасать их тоже нужно самым простым способом: забирать в лагеря детские, детдома — и все это обустроить где-нибудь подальше от жадных и глупых родителей. Чтобы они потом сами не превратились в таких же охреневших мразей…

— Думаете, это спасет страну от голода?

— Это спасет от голода нормальных людей. А чтобы все же людей побольше спасти, нужно полностью свернуть торговлю зерном с зарубежными странами и все это зерно отправить в хранилища.

— На это мы пойти точно не можем, стране нужна валюта чтобы индустриализация продолжилась!

— А я для чего валюту зарабатываю? Мы продали в том году примерно пять миллионов тонн, получили меньше полумиллиарда золотых рублей за зерно…

— Вы считаете, что эта сумма не имеет значения?

— Имеет, но только если речь не идет о паре миллионов потенциальных трупов советских граждан. А вот если взять всего лишь отдельную Марту Густаффсон… она сейчас каждый месяц женских прокладок продает по двадцать миллионов пачек, и выручка от десяти миллионов идет непосредственно в наш карман. А это уже, если в золотые рубли перекладывать, двадцать пять миллионов. В месяц, и только от прокладок! И еще почти вдвое больше мы выручаем за стиральный порошок, а всего Марта всякого синтетического, на наших заводах выпускаемого, продает столько, что я получаю от нее почти по восемьдесят пять миллионов в месяц — только от Марты, а ведь еще Электролюкс нам денежку несет за холодильники. Немного, там выходит всего-то порядка двадцати миллионов в год, но ведь это тоже какие-никакие, но деньги. То есть НТК, торгуя газом и углем, стране приносит валюты вдвое больше, чем вся зерновая торговля. Еще денег надо? Я еще чего-нибудь придумаю такого, без чего буржуи жить не смогут…

— Ну… хорошо, прекратим мы зерновую торговлю. А зерно-то где хранить будем?

— Изыщем, — Вера мгновенно успокоилась и снова широко улыбнулась. — Вообще-то в подсобных хозяйствах уже зернохранилищ настроено столько, что в них и десять миллионов тонн заложить можно. С трудом, конечно, с перегрузом — однако в них зерно точно не испортится. Правда, могут испортиться воры, которые попытаются его украсть… окончательно испортиться, вплоть до летального исхода — но так им и надо. А если проблемы в целом рассматривать… в этом году НТК на Псковщине и Вологодчине тоже заберет под подсобные хозяйства пару тысяч колхозов, обеспечит их техникой, удобрениями — и там тоже урожаи приличные соберет.

— Там же зерновые…

— Там все поля следующей весной засадим картошкой и брюквой. Поля, конечно, мы угробим изрядно, но за пару лет потом это дело исправим.

— Картошкой?

— Тут товарищ один, Лорх его фамилия, вывел лет десять назад интересный сорт. Урожайность — минимум двести пятьдесят центнеров с гектара, а то и за триста. Правда, чтобы ее получить, урожайность эту, нужна техника — но вот как раз НТК ее и обеспечит. Я правильно говорю, Лаврентий Павлович?

— Ты всегда говоришь так, что хочется тебя сначала стукнуть больно, а потом вообще расстрелять за антисоветчину. Но так как ты все это говоришь не всем, а только мне… и Иосифу Виссарионовичу, то пока живи… непоколоченная.

— Спасибо. И напоследок: когда все эту засуху увидят — я мужиков имею в виду — то народ начнет ломиться из деревень в города, куда-нибудь в промышленные районы. Но там они вообще никому не нужны, так что…

— Ну, продолжай, — Сталин даже перестал к Вере на «вы» обращаться, вероятно, под впечатлением от ее финансовых выкладок.

— Нужно таких мужиков будет отлавливать и отправлять куда-нибудь в Сибирь и на Дальний Восток. Ну, тех, кто с семьями побежит, конечно. И не насильно отправлять, а тех, кто будет готов, чтобы с голоду не помереть, усердно поработать. Там-то, опять же по статистике, засухи особой не будет, а работы очень много.

— И, думаешь, много на переселение согласятся?

— Не знаю, но точно знаю: тех, кто не согласится, нужно будет обратно в родные деревни отправлять. Пусть спокойно и лениво дохнут с голодухи, нам такие мужики нахрен не сдались. Я имею в виду, Советскому Союзу. Стране нужен народ трудолюбивый…

— Какая-то у тебя не девочка, а злобная тварь выросла, — сообщил вечером Сталин Лаврентию Павловичу, — к рабочему классу относится как…

— Нормально она относится. Она только на словах злобная, а как до дела доходит… Вот кого она действительно сильно не любит, так это дармоедов и лентяев, а если кто работает хорошо, или хотя бы старается научиться хорошо работать…

— Я слышал, что она про мужиков думает.

— А мужики эти, ну, которые в подсобных хозяйствах, откуда-то знают, что Старуха придумала как им обустроиться — и только что не молятся на нее. То есть они не знают, что это девчонка несмышленая, думают, что на самом деле это какая-то мудрая старуха… Взять, к примеру прииртышскую степь: туда мужиков завезли, расселили их по балкам дощатым — но после посевной дали им возможность… да что там, практически заставили нормальные дома ставить. Большие, каменные. С водопроводом — это в деревнях-то! С сортирами теплыми… И обязательно в каждом селе заставила их выстроить детский сад, школу и, где успели, клуб. А где не успели, то там следующим летом построят. И это — лишь начало, мужики как попробовали хорошо жить, так уже готовы вдвое больше работать, чтобы жилось им еще лучше. Опять же, в Павлограде, в Омске и Семипалатинске фельдшерские училища открыты были весной, с задачей в каждом селе к весне фельдшерский пункт обустроить. Но главное — и мужики это особо отметили — на каждый десяток таких сел выстроена больница, а при больнице имеется машина «Скорой помощи» — и из любого села при нужде можно просто по телефону помощь эту вызвать! А к весне туда в больницы еще по специальной машине сделают специально для перевозки рожениц.

— И это все она устроила?

— Нет конечно, все эти программы разработали комсомольцы из НТК, но что-то мне подсказывает, что комсомольцы до всего этого сами не додумались бы. А кто у нас секретарь комсомола в НТК?

— Странная она какая-то получается…

— Не то слово! Но она сегодня тебя все же немного обманула… насчет урожаев.

— То есть?

— Три миллиона тонн в хранилища да, засыпали. А еще миллиона полтора, если не два, в этих подсобных хозяйствах оставлено было. На тот случай, чтобы если кто из новых переселенцев туда переедет до следующего урожая, чтобы и у них с прокормом проблем не было: по целине-то урожай почти всегда высокий получается. Конечно, без тракторов ее бы и не поднять было — а с тракторами очень неплохо получилось.

— А ты говоришь, что поначалу туда народ по балкам расселяли?

— Да, но народ их уже освободил, в них же теперь новых переселенцев на зиму распихают.

— А… а сколько такой балок стоит? Если их по степи побольше понаставить…

— Стоит-то он немного, чаще в четыреста рублей укладывались, это с работой и прочим всем. Но Старуха предупредила, а агрономы из Сельхозакадемии подтвердили: нельзя там сплошняком степь распахивать. И далеко от реки пока тоже народ селить нельзя: все же степь, с водой там… очень не очень. В нынешние поселки провели водопроводы временные, за лето поменяли, но далеко не везде, на постоянные — а вот с водопроводами мы закончить разве что через пару лет сможем. И только после этого можно будет села и дальше от реки закладывать…

— Жалко…

— Жалко у пчелки… тьфу ты, привязалась Старухина поговорка! Не жалко, мы еще неизвестно сколько нынешние новые угодья осваивать будем. Там почти пятьдесят тысяч квадратных километров обводняемая полоса получается, если хозяйства ставить на две тысячи гектаров, то по нормативу Сельзхозакадемии это уже на миллион человек сельских угодий. Вот только тракторов нынешних там понадобится, чтобы все их обустроить, минимум полста тысяч, а у нас столько просто нет. Но…

— Что «но»?

— Старуха говорит, что нам просто другие трактора нужны. И в Сталинграде их нужно срочно начинать делать.

— Это какие другие?

— Она говорит гусеничные, и с моторами по полсотни сил, причем моторы нужны будут дизельные. Потому что этот ее гидрокрекинг бензина хорошего много дает, но при этом солярки чуть ли не больше бензина получается. То есть пока там солярку тоже на бензин перегоняют, но дороговато выходит…

— А у нее, поди, уже и трактор нужный разработан?

— Нет. То есть если про чертежи говорить, то нет. Но это пока нет: она через Марту свою притащила в МВТУ два двигателя Даймлеровских. Дизельных, на сорок пять сил — а дала задание… то есть через комитет комсомола конкурс объявила на доработку этих моторов под наше производство. Причем потребовала… то есть в условия конкурса включила несколько дополнительных пунктов: довести мощность до пятидесяти пяти минимум сил, предусмотреть запуск мотора от электростартера… для этого она еще какую-то свечу, специально для таких моторов, придумала…

— И ты думаешь, что комсомольцы с задачей справятся?

— Я — не знаю, а она — уверена. По крайней мере в Талдоме уже приступили к постройке завода по выпуску топливной аппаратуры для таких моторов.

— Значит, уверена… А старые ваши трактора…

— И старые тоже: в Нерехте сейчас налаживают производство не самых, конечно, современных, но вполне рабочих дизельных моторов, которые тот же Бенц лет десять назад начал на трактора ставить. И вот перед Нерехтинской комсомольской организацией Старуха поставила задачу за три года на уже сделанных тракторах тоже моторы на дизели поменять.

— То есть старые моторы на переплавку пойдут?

— Нет, они же в большинстве своем вполне рабочие, их на грузовички маленькие переставят: там производство как раз количеством доступных моторов и ограничено. А так — три года по тридцать тысяч грузовиков в год сверх всяких планов!

— Тоже она придумала?

— Нет, — Берия вдруг неожиданно застеснялся, — про грузовички эти я придумал. Был как раз на том заводе, мне мастера и пожаловались… то есть я спросил, что нужно для увеличения производства, а они сказали, что только моторы, которые они как раз из Нерехты и получают. А про дизели услышал — и вот…

— Лаврентий, ты все-таки забери к себе в НТК Нижегородский завод.

— И не подумаю. То есть… там прежних специалистов через одного расстреливать пора, а вот где новых взять… Давай об этом подумаем лет так через пять? Сейчас студентов набираем по новым правилам, как раз они институты позаканчивают — и вот с ними уже…

— У нас нет пяти лет!

— Есть. Старуха тебе далеко не все, что у нее взрывается, показала… мне тоже еще не показала, но она-то не одна над этим всем работает… Есть у нас пять лет.

— Так… ты, гляжу, тоже стал… загадочный. Когда покажете?

— Я вот проект постановления принес. Уж не знаю, с чего бы, но… в общем, село есть на Нижней Волге, точнее, на Ахтубе. И вот за ним небольшой участочек Старуха просит под полигон.

— И насколько небольшой?

— Ну, примерно восемьсот квадратных километров.

— Аппетит у нашей девушки, однако, впечатляет… А почему с проектом ко мне, а не в военным?

— Секретный полигон НТК. Чтобы тень на плетень не наводить, сразу скажу: я словам Старухи не поверил… и сейчас не верю. И даже когда она мне все живьем покажет, верить не буду! Но и даже не веря, знаю: с тем, во что я не поверю, Красная Армия станет непобедимой…

Марта все же решила, что мобильность фрёкен Веры может существенно повысить ее собственные доходы — и на самом деле купила для девушки самолет. По нынешним временам самолет этот — Юнкерс G-24 — был максимально комфортным, но Вере, хотя она и сказала Марте «большой спасибо», он понравился, мягко говоря, не очень. Говорят, что дареному коню в зубы не смотрят, но это ведь вовсе не конь был!

Лаврентий Павлович, бормоча сквозь зубы разные сугубо русские слова, перемежая их с аналогичными по смыслу грузинскими, отправился договариваться с разными не относящимися к НТК заведениями о выделении нужных специалистов — но сильно в своих начинаниях не преуспел. Тем не менее кое о чем ему договориться получилось — и шестнадцатого октября в помещении кафедры высокомолекулярных соединений университета собралась довольно странная компания.

— Так, мальчики… и девочки, у нас появилась новая интересная работенка, — начала разговор Вера. — Тем более интересная, что те предприятия, которые могли бы такой работой нанести пользу Отечеству, предпочли работой не заниматься — так что пользу наносить будем уже мы. Причем, спешу заметить, пользу эту мы будем наносить практически на общественных началах, то есть за большое спасибо от нашей великой Родины.

— Ну, это, в принципе, можно, — пробасил инженер с ГАЗа, — это мы умеем. Но вот что мы, такие все из себя общественники, будем кушать пока пользу наносить будем… Старуха, нас хоть кормить будут в процессе?

— Будут, будут. Зарплаты вас никто не лишит, даже еще и премии по завершении каждого этапа на вас свалятся. Тоже небольшие… Квартиры, машины, дачи… ладно, посмеялись и хватит, переходим к делу. Мне подруга подарила самолет…

— Ох и ничего себе у тебя подруги!

— Какие уж есть, эта та, которая по всей Европе и в Америке продает наши прокладки женские, порошки стиральные, чулки капроновые… в общем, да, не сильно бедная, для нее такой подарок — это как вам подарить другу даже не велосипед, а фонарик для велосипеда с динамкой.

— Ну… понятно.

— Так вот самолет она подарила — но нам-то на нем летать! А лично я на этой рухляди… нет, не боюсь, а просто брезгую в нее садиться. Летает медленно, шумит громко… Так что у нас возникает три задачи. Первая — к химикам: девочки, вы должны очень быстро наладить процесс стабильного производства бензина с октановым числом не меньше ста. Вторая задачка — для автомобилистов: я тут привезла два мотора немецких, БМВ-шестерки под восемьдесят седьмой бензин и компрессией аж в семь и три. Ну так вот, вы, парни, компрессию в моторе доведете до четырнадцати…

— А что с моторами-то делать можно?

— А что хотите. Но в идеале — изготовите на заводе такие же, но уже под новый бензин и мощностью, получается, под тысячу сил. А вот Владимир Михайлович — кстати, знакомьтесь, он тоже из МВТУ родом — из трехмоторного самолета с двигателями по триста сил сделает двухмоторный с двумя по тысяче. Так как моторы тяжелее прежних, крылья, как я понимаю, просто придется заменить но новые, более прочные…

— Вы меня именно для этого пригласили?

— Ну, для начала — да. Сроку вам на всё… мне самолет понадобится, думаю, в конце весны, так что времени у всех вагон.

— Но для переделки самолета потребуется…

— В НТК свой авиазавод в Воронеже. И все доработки самолета вы проведете там.

— Я не уверен…

— Главное, что уверена я. По завершении работы правительственное спасибо превратится в ордена, а от меня каждый — и каждая тоже — получат по «Волге».

— Старуха, а не много ли…

— Не много. Потому что это — лишь самое начало той работы, которой всем вам придется заниматься, думаю, не один год. А в остальном… до лета можете приставать ко мне с любыми вопросами и запросами, а с первого июня я больше здесь работать не буду.

— Это почему? — недоуменно спросила одна из девушек.

— Потому что руководство НТК посылает меня очень далеко. Но не туда, куда вы подумали, а на новую — и довольно важную — работу. А какую именно — не скажу, иначе мне придется вас убить, но так как мне все же нужен самолет… Владимир Михайлович, я с вами хотела бы еще один вопрос обсудить. Вы не против со мной пойти сейчас пообедать?

Глава 16

Тридцать второй начался как-то очень суетливо. То есть в руководстве страны, а в особенности — в «экономической» его части, люди стали очень сильно суетиться в попытках как-то приспособиться к очень быстро меняющимся планам. В крошечном поселке Коробково НТК выстроил сразу четыре маленьких домны, по образцу той, что уже на постоянной основе действовала в Ханино — и заводик ежесуточно выдавал по четыреста пятьдесят тонн стали. Эти четыре домны перерабатывали добываемую тут же руду (которую можно было сразу, без обогащения, в печь засыпать), а из шахт эту руду вытаскивали механические комплексы почти такие же, как и в Ханинских шахтах, разве что новые могли штреки рыть высотой не до метра, а уже до двух с половиной. Правда специалисты-геологи на всякий случай (и с изрядной осторожностью) предупреждали, что такой руды здесь хорошо если на пару лет работы хватит, а потом руду придется все же обогащать — но обогатительный завод тоже уже начал строиться. А пока «лишние» полтораста тысяч тонн стали были очень полезны для изготовления разных нужных машин.

Чтобы этот металлургический завод мог нормально работать, в поселке (кроме пары кварталов жилых домов) была построена электростанция, причем — в отличие от большинства ранее поставленных ТЭС в городках НТК эта сразу строилась как «мощная»: с прямоточными котлами, работающими на угле, и с генераторами по тридцать два мегаватта. Пока удалось запустить только один такой генератор, но строительство продолжалось и уже к осени намечалось ввести в действие еще два таких же, а всего на станции планировалось поставить шесть одинаковых агрегатов. И, что больше всего радовало конкретно Лаврентия Павловича, собственно генераторы делались фактически «за шведский счет».

Нет, агрегаты были отечественными, но медь для генераторов шла из Швеции (а где ее шведы закупали, никто не спрашивал). И медь эта поступала не за деньги, а по бартеру: в отплату шведы получали медный провод в двойной полиэтиленовой изоляции. Все же, несмотря на кризис, в Европе продолжалось строительство нового жилья и даже некоторых промышленных предприятий, да и старое по мере необходимости ремонтировалось — а вот прокладывать электропроводку таким проводом оказалось настолько проще и дешевле (а еще и куда как удобнее для тех, кто в эти здания приходил жить или работать), что умные дяденьки из компании ASEA с удовольствием за тонну готового провода отдавали три тонны черновой меди. Сама концепция «скрытой проводки» была, в принципе, известна — но практика показала, что провод в изоляции гуттаперчевой склонен к возгоранию через несколько лет эксплуатации, поскольку сера, в этой гуттаперче неизбежно присутствующая, довольно быстро медь разъедает. А полиэтилен — нет.

Провод шведы использовали не только «дома», они его с изрядной выгодой продавали по всей Европе — и вот европейцы искренне думали, что покупают продукцию прогрессивной шведской промышленности: согласно условий контракта на наружном слое изоляции через каждый метр были выдавлены буквы «ASEA» и цифры, указывающие на марку провода и их количество в кабеле. А на заводе в Сызрани, где эти провода и делались, на буквы было наплевать, их вообще никто не рассматривал как «указатель на контрафакт»: ну хочет заказчик свое название на проводе видеть, так и бог ему в помощь. Ну, и сызранский кабельный завод тоже.

Но «шведская» медь шла не только в Сызрань, которая отправляла за границу половину произведенной продукции, но и в Сталинград, где небольшой завод «Электромашина» делал электрические водяные насосы и электрические же ветрогенераторы. То есть там делались только сами генераторы, а лопасти пропеллеров изготавливались в Воронеже на авиазаводе. Ну а вышки этих ветряков делались как раз из «сверхплановой» стали. Так как завод был все же действительно небольшим, выпускал он по паре трехсоткиловаттных генераторов в неделю (и по одному стокиловаттнику в сутки), однако пользы эти установки должны были принести немало: их предполагалось ставить по берегам рек и они должны были не деревни освещать, а качать воду в поля. По этому поводу у Лаврентия Павловича были крупные разногласия с председателем Госплана, однако в данном вопросе он верил Старухе больше, чем Глебу Максимилиановичу. Особенно после того, как посланные «в поле» наблюдатели сообщили от «небывало низком» запасе снега на полях…

Конечно, зимой много не настроишь, однако даже зимой строители старались ветровые установки поставить. На что поначалу приходилось тратить очень много электричества от генераторов бензиновых: электричеством грели застывающий бетон фундаментов возводимых вышек. Но обычно после того, как первая вышка на очередном участке начинала работу, с электричеством резко становилось куда как проще: оказалось, что быстро прокинуть времянку с десятикилометровым кабелем довольно несложно, а зимой-то насосы включать для полива полей вообще смысла нет. А вот весной и летом…

Впрочем, ни сам Лаврентий Павлович, ни товарищи Куйбышев и Сталин больших надежд на эти установки не возлагали: все же до посевной завод мог изготовить максимум сотню стокиловаттных установок и два десятка трехсоткиловаттных — а вся их совокупная «мощь» оросить все поля, конечно, была в принципе не в состоянии. Но хоть что-то…

Правда, все же насосов завод делал больше, чем электростанций, а в Коломне уже начали делать устанавливаемые на железнодорожные платформы дизельные генераторы на семьсот пятьдесят киловатт — но и их выпускалось лишь по штуке в неделю…

И на очередном совещании Валериан Владимирович спросил у Берии:

— Я вот честно не могу понять: НТК что, специально против советской власти работу ведет? В колхозы на МТС вы ведь вообще трактора не отправляете…

— Не отправляем, и пока отправлять не будем. По очень простой причине: на МТС, организуемых для колхозов, во-первых, просто нет нужного топлива, а во-вторых, ими некому управлять и чинить. В подсобных хозяйствах НТК мы хотя бы с топливом решить проблему можем, а с трактористами… это же именно подсобные хозяйства заводов, и на пахоту и уборку урожая привлекаются рабочие с заводов, с техникой работать умеющие. А крестьян мы еще года три учить будем — и вот когда выучим, я имею в виду крестьян, в подсобных хозяйствах работающих, то тогда мы сможем организовать учебу и для работников МТС. Лично я вижу у тракторов, которые в Харькове и Сталинграде делаются, одно неоспоримое преимущество: людей очень просто обучить на них работать. Ну да, к осени эти люди половину тракторов сломают, но за зиму научатся их и чинить…

— Я все же считаю, что ваш подход неправильный.

— А я и не говорю, что он правильный, но у нас просто никакие другие подходы не получаются. Сами судите: осенью мы отправили в МТС четыре с половиной тысячи тракторов…

— А могли бы отправить десятки тысяч!

— Но из этих четырех с половиной тысяч обратно на завод в Нерехте пришли почти три тысячи восемьсот, и вернулись они на завод потому, что в мастерских полевых их починить уже просто невозможно, требуется именно заводской ремонт! Мы сейчас в Россоши и в Сальске трактороремонтные заводы вынуждены строить…

— А когда крестьян научите тракторами управлять и они их ломать перестанут, куда заводы девать будете? — поинтересовался Сталин.

— Сориентируем их на выпуск тракторных деталей, чтобы завод в Нерехте мог тракторов еще больше производить, опять же тракторные прицепы делать — заводы в любом случае без дела не окажутся.

— Не окажутся… но что будем осенью делать, если урожай…

— У нас уже есть запас в три миллиона тонн…

— В почти восемь миллионов, — поправил Берию Сталин. — Так что не стоит особо нервничать, тебе, Валериан, в худшем случае придется решать задачу по перевозки всего этого запаса…

Посевная тридцать второго года прошла в целом неплохо. То есть с точки зрения Веры она прошла хорошо, даже не взирая на то, что в казахских и приволжских степях пришлось пересевать почти полмиллиона гектаров: озимые там вымерзли практически полностью. Но из этого полумиллиона больше ста тысяч гектаров были еще осенью «засеяны» поликакрилатом калия, хотя и в меньшей, чем хотелось, дозе: в среднем на квадратный метр высыпали по пятьдесят грамм ценного химиката. Однако «свежий» полиакрилат впитывал довольно много воды, так что распаханная степь после таяния снега даже не превратилась в непролазную грязь — и именно это позволило повторный сев провести очень быстро. А приличный (для весны) запас воды и то, что в почве все же было достаточно воздуха, привело к тому, что поля зазеленели очень быстро.

Еще Вере понравилось и то, что организованный осенью сельхозотдел НТК разработал и воплотил «прогрессивный способ использования дефицитной техники»: трактора после пахоты и сева в южных районах довольно быстро перевозились на север, так что большинство машин в посевную проработали в полях почти по месяцу. Маленькие, слабенькие трактора — но изделия Сталинградского и Харьковского заводов тоже особой мощью не отличались, так что из техники в стране выжали максимум. Ну а дальше оставалось просто смотреть за погодой и молиться…

Вот только молились селяне не господу богу, а Лаврентию Павловичу: от него зависело, где появятся новые оросительные системы. То есть не от него, конечно — но мужикам об этом никто не сказал. И точно так же не сказал, что и удобрения отнюдь не Лаврентий Павлович распределял. Однако все же товарищ Берия колхозам помог более чем изрядно: через Наркомзем он «продавил» постановление об обязательном протравливании семенного зерна и, хотя далеко не все колхозы бросились это постановление выполнять, почти две трети посевов удалось провести именно обработанными семенами. А еще получилось немало и колхозных полей неплохо так удобрить, но это делалось главным образом «в нечерноземной полосе»: агрономы из Сельхозакадемии были единодушны в том, что «удобрять черноземы смысла нет». Они, конечно, слегка в этом ошибались, но в целом идея выглядела здраво: повышать урожайность лучше было там, где она без удобрений гарантированно окажется слишком низкой…

После того, как посевная закончилась, мужики в «подсобных хозяйствах» были немедленно озабочены другой работой: вокруг степных полей они принялись сажать лесополосы. Очень поначалу странные: основной культурой там был гороховик (он же — карагана, он же — желтая акация). Причиной выбора именно этого куста стало то, что было можно очень быстро получить огромное количество рассады: гороховик прекрасно размножался черенками, так что во всех степных селах детишек заранее озаботили укоренением веточек (которые в банках с водой — и синтезированным Верой стимулятором роста корней) нужные корни выпускали уже через неделю, а как раз во второй половине мая стали пригодным и к высадке в почву. Причем кусты и сажали «по науке»: когда-то в «первой жизни» Вера где-то прочитала, что такую рассаду стоит перед посадкой макнуть корнями в разведенную навозную жижу (точнее, в разведенный в воде коровий навоз, уже пролежавший где-то с полгода), а мужикам зарплату платили с учетом того, сколько кустов успело загнуться. Ну мужики и старались «технологию соблюдать»…

В Павлодаре очень быстро строился мост через Иртыш: вырастить и даже собрать хлеб — это даже меньше, чем полдела, его все же и вывезти к потребителям нужно было. Причем вывезти именно тогда, когда он будет очень нужен — а без дороги это проделать очень непросто. Так что по плану мост должен быть введен в эксплуатацию уже осенью — и правительство средств (и сил) на строительство моста не жалело. И вообще стройка была объявлена «ударной комсомольской» — а под этой вывеской НТК активно перевозил в степи очень много сельской молодежи. То есть везли-то их именно на стройку — но молодые парни (и девчата), увидев, как тут живут крестьяне, домой уже не очень стремились. А по осени, как объясняла Вера начальнику, да и после того как перспективы урожая будут понятны всем, мало кто из этих строителей помчится обратно домой…

Но самого Лаврентия Павловича больше всего смущало то, что Вера — через комсомольскую организацию НТУ — перевозила в степи народ больше не с Украины, где по крайней мере руководству становилась понятна глубина наступающей задницы, а больше с Псковщины и Ленинградской области, и со Среднего Поволжья. Но на простой вопрос Вера ответила очень сердитым тоном:

— Эти хоть работать будут, а мужики с Украины ни хрена полезного сейчас не сделают. Менталитет не тот…

— Не тот что?

— Воспитание, привычки, образ мыслей. Там же урожаи всегда гораздо выше, чем в нечерноземных областях, при гораздо меньших трудозатратах. Нет у тамошнего народа привычки корячиться до седьмого пота, а нам нужно в этом году в подсобных хозяйствах собрать именно небывалый урожай. А для этого придется вкалывать… в следующем году мы с Украины потихоньку станем мужиков вывозить, но именно потихоньку, чтобы в поселки подсобных хозяйств на более двух семей оттуда попадало. Понятно, что сами такие мужики все равно работать станут отвратительно — но хоть дети их в приличном окружении нормальным людьми вырастут.

— Не нравится мне, что ты о людях думаешь…

— А я не червонец золотой, чтобы всем нравиться. По мне пусть хоть проклинают меня, но работу делают. Вон, в Воронеже на авиазаводе рабочие уже поняли, что чтобы хорошо жить нужно и работать хорошо — и у нас уже есть почти полторы тысячи сельскохозяйственных самолетов. А это, между прочим, даст нам процентов десять прибавки урожаев.

— Вот этого я точно никогда не пойму: как самолеты урожай прибавят?

— Очень просто прибавят. Пункт первый: они с воздуха уничтожат всех вредителей, которые урожай непосредственно на поле жрут. Ну, не всех, конечно, но большую часть насекомых точно уничтожат. И растения будут лучше расти, когда их всякая тля не грызет. Пункт второй: с воздуха нетрудно в поля и удобрений подсыпать. Тот же карбамид в виде некорневой подкормки, то есть в виде раствора, вылитого на листья, росту растений очень способствует. Пункт третий не так очевиден, но на самом-то деле с воздуха очень просто определять, когда урожай в поле поспел, так что можно начинать выборочную уборку гораздо раньше, то есть для уборки всего урожая техники меньше понадобится… это, конечно, мелочь по сравнению с мировой революцией, но хотя бы полцентнера с гектара такой подход даст. А если учитывать, что у нас только в подсобных хозяйствах больше двух миллионов гектаров полей…

— Ладно, спорить не буду. Все равно ни ты, ни я глубоко-то в сельское хозяйство вникнуть не сможем…

— А вникала-то не я, а биологи с биофака и агрономы из Сельхозакадемии. Я тут только с одного боку причастна: ядохимикаты разработала и некоторые удобрения…

— И, по слухам, разработала неплохо. Я тебя все же на орден осенью представлю.

— Лаврентий Павлович, снова повторю: как только я про это услышу, то сразу же все брошу и уйду в монастырь. Ну сколько можно одно и то же говорить: как только буржуи узнают, что кучу всего полезного придумала одна девчонка, то жить этой девчонке останется очень немного. Разве что в монастыре меня буржуйские наймиты найти не сразу смогут…

— Ну ты и перестраховщица! Сколько людей в стране уже орденами награждены? И никто их вроде как убивать не спешит!

— А мне на других плевать, мне своя шкурка дорога. Очень дорогая, между прочим, шкурка: как ни крути, а на моих изобретениях СССР только в валюте получает больше миллиарда золотых рублей в год…

— Ну… да. Ладно, я пока подожду с представлением… но в уме это держать буду, и когда-нибудь ты у нас за все заплатишь. То есть страна тебя за все вознаградит.

— Можно подумать, что сейчас меня страна не вознаграждает: я получаю все, что захочется, куда хочу — туда и езжу. Мне и так хорошо!

— Вот уж действительно: склочная ты старуха! Все бы тебе спорить… Ладно, ты кому кафедру-то передавать будешь?

— Кого-нибудь, да найду. Или пусть Зелинский с Ипатьевым решат: им же с новым завкафедрой работать. А как там завод для меня, уже готов?

— Заводы. В Капустином Яру тоже завод строится, к июлю его закончат. А вот насчет руководства полигоном…

— На меня даже не смотрите!

— Ты что, за дурака меня принимаешь? Куда тебе полигоном командовать — это же примерно как товарища Сталина назначить парторгом завода какого… Я тут подобрал несколько именно военных кандидатур, а ты их посмотри, а то знаю я тебя: кто-то рожей не вышел, а кто-то… в общем, сразу говори, кто тебе не по нраву: ему же потом с тобой собачиться придется. Сама небось знаешь, сейчас в армии такая перетряска после того, как мы с Блюхером плотно поговорили… а эти вроде в противоправных делах не замазаны, да и ты им при нужде мозги правильно поставить сумеешь. В чинах, они, конечно, все небольших — но таких из армии в НТК выдернуть проще, и я тебе самые подробные анкеты, какие смог подготовить, вот принес…

— Анкеты? Это хорошо, — совершенно скучным голосом пробормотала Вера, проглядывая довольно толстую папку. — Анкеты — это замечательно… вот только читать их мне лень. Вот этот командир батареи подходит. Потомственный артиллерист, с детства этим делом увлекается — лучшего, пожалуй, и не надо.

— Ну ты и читаешь! Я не уверен, что так быстро даже фамилии прочитать бы успел. Но — как скажешь, будет этот Митрофан начальником полигона. Пока побудет, а там посмотрим…

Поначалу Владимир Михайлович очень расстроился, когда узнал, то Туполев его так просто «отдал» в какой-то комитет, к авиации отношения не имеющий. Правда, на прощание ему Павел Осипович сказал, то Туполев давно уже «молодежь» чуть ли не прилюдно кроет матом за то, что они «смеют свое мнение иметь», и даже чуток ему позавидовал. Вероятно, Павел знал несколько больше об этом Комитете — а когда побольше узнал и сам Мясищев, то он понял, что зависть была вполне обоснованной. Просто это как-то не сразу случилось…

А сразу случилось что-то непонятное: на первом же производственном собрании какая-то девица (по виду лет на пять моложе любого из остальных собравшихся) раздала людям очень странные задания. То есть странными они были лишь потому, что звучали они как очень серьезные и сложные проекты (по крайней мере указание «изготовить мотор в тысячу сил за полгода» именно практически невыполнимым заданием ему и показалось), но и это было лишь самым началом. А ему — единственному авиаконструктору — эта девица поручила ни много ни мало как «переделать» германский самолет, причем из трехмоторного сделать двухмоторный. Пока Владимир Михайлович раздумывал, как бы этой девице повежливее рассказать про центровку самолетов, про то, что конструкция вообще-то выбирается исходя в том числе и из планируемой скорости машины и что поставить на самолет моторы, которые даже по весу вдвое тяжелее прежних, невозможно, она собрание закончила и позвала его «на приватную беседу». А за обедом задание уточнила:

— Владимир Михайлович, я к авиации имею отношение как пассажир. И вот в этом отношении мне этот самолет очень не нравится, поэтому я и пригласила вас, чтобы из этого дерьма сделать конфетку. Понятно, что крыло придется пересчитывать и переделывать, но скажу сразу: я хоть и химик, но училась-то на физико-математическом факультете и физику тоже как-то учила. А начала я ее учить, сколь ни странно, с уравнения Стокса, и знаю точно: с гофрированной обшивкой сопротивление трения о воздух у самолета вырастает минимум вдвое. На самом деле, если еще учитывать турбулентные потоки, неизбежно возникающими между выступами и впадинами на этой обшивке, даже больше, а в целом гофра увеличивает сопротивление самолета в полете почти втрое. Так что крыло — новое — вам будет нужно делать гладким, а по хорошему и фюзеляж нужно облагородить.

— Не думаю, что мне Добролет разрешит корежить машину…

— Я разрешу, это мой самолет. То есть лично мой, так что делайте с ним что хотите. Но я предлагаю его просто разобрать на составные части, а потом все эти части просто выкинуть и сделать уже нормальную машину. Очень обтекаемую, с гладкой обшивкой, с убираемым — если успеете сделать, конечно — шасси.

— Но прочность гладкой обшивки…

— Я вам дам алюминий, который будет прочнее стали. А так как этого алюминия у меня хватит чтобы из него вообще весь самолет изготовить, то вас я попрошу и силовой набор под этот же металл пересчитать. То есть там будет несколько материалов, отдельно для набора и отдельно для обшивки…

— А зачем… зачем тогда эту машину ломать? Наверное, проще с самого начала нужный вам самолет…

— Причин две. Первая: вы еще не имеете достаточно опыта, чтобы самолет с нуля спроектировать. А так вы, по сути, просто пересчитаете — с учетом наличия новых материалов — уже готовую конструкцию, что даст вам минимум полгода экономии во времени. Вторая причина поинтереснее: все знают, что у меня уже есть самолет и я его просто… слегка доработала. То есть никто не бросится ко мне приставать с требованием немедленно новые самолеты серийно производить. А мы сейчас до серийного производства просто не доросли, но вот, скажем, через год, когда новые алюминиевые сплавы не станут продуктом небольшой лаборатории, а будут массово делаться на заводах… но до этого нам еще пыхтеть и пыхтеть.

— Интересно вы задачи ставите, но я совершенно не уверен, что смогу в одиночку…

— Летом наберете молодых инженеров сколько потребуется, хоть весь выпуск МАИ заберете. А сейчас… там студенты выпускаться будут только в конце весны, но вы можете их уже сейчас к работе привлекать: пусть работа над этой машиной у них будет в качестве дипломных проектов. И если кого-то из своих старых знакомых к этой работе привлечь сможете… мы кого угодно, разве что кроме главных конструкторов, имеем право в НТК перевести.

— Ну, не знаю, разве что Павла Сухого…

— Павла Осиповича?

— Вы его знаете? Он, как мне кажется, не очень доволен тем, чем ему приходится заниматься у Андрея Николаевича…

— Нет, пока мы его оттуда выковырнуть не можем… но это пока. И Петлякова — тоже! Так что пока рассчитывайте именно на молодежь. Да, насчет аэродинамики: исходите из того, что стекла в кабине будут гнутыми, и они в каркас будут просто вклеиваться, да так, чтобы никаких зазоров, аэродинамику портящих, не оставалось. И даже заклепки… лист для обшивки будет тонкий, где-то в полмиллиметра, но их ставить придется так, чтобы головки не торчали. Я вам потом расскажу, как это сделать — да вы и сами сообразите. Ладно… вы еще чего-то заказать хотите?

— Нет, спасибо. А вы сможете договориться с заводом в Филях, например, чтобы там место для работы выделили?

— Нет. Но у нас есть свой авиазавод, в Воронеже, там всю работу и проведете. Жильем вас там мы обеспечим… но не для того, чтобы вы переехали туда, это ни вам, ни нам удобства не доставит. А временно, на время командировок… Но здесь, в Москве, мы вам к осени выстроим отдельное здание для конструкторского бюро, и жилье тоже — для всех работников этого КБ. Скажу честно: лично у меня на вас бо-ольшие такие планы… ладно, об этом потом поговорим. Когда мой слегка так доработанный самолет поднимется в воздух. Но именно доработанный, вы даже можете оставить в машине парочку приборов. Например, часы бортовые или фонарик… нет, вы просто обязаны будете хоть что-то в самолете немецкого оставить!

— Кресла?

— Мысль интересная, и для первой машины сойдет. Потом мы, конечно, и их поменяем… Я гляжу, что вы уже готовы приступать к работе — вот и приступайте! Кстати, а автомобиль вы водить умеете?

— Ну… немного умею.

— Немного — это плохо. Я вас отдельно запишу на вечерние курсы вождения, там вас быстро научат.

— А зачем?

— У нас в НТК каждый руководитель ездит на собственном автомобиле. Вам какого цвета «Волгу» прислать? Черный не рекомендую, в такой машине летом слишком жарко… Ладно, поели — и пойдемте посмотрите справочник по алюминиевым сплавам: он скоро у вас настольной книгой станет. И еще: если вам потребуется какой-то уж очень непростой сплав, вы сразу говорите: вам такой сделают. Вообще-то Саша любой сплав сделать может… но — время. А вот времени у нас уже нет…

Глава 17

Хотя Владимир Мясищев смог собрать команду из полутора десятков «почти инженеров» и трех уже инженеров настоящих, к лету самолет он сделать просто не успел. Но это вообще никого не волновало: все, как могли, готовились к наступающему голоду. То есть не то, чтобы готовились голодать, а совершенно наоборот, старались сделать так, чтобы голодать не пришлось. Однако сделать это оказалось очень не просто.

Засуха тридцать первого года — она наступила «по расписанию», хотя и не такая страшная, как ожидалось. Но — наступила, а вот на Черноземье почему-то большинство крестьян (и единоличников, и колхозников) буквально пальцем о палец не ударили, чтобы как-то ситуацию исправить. И больше всего — что доводило Иосифа Виссарионовича буквально до бешенства — не ударяли пальцами крестьяне на Украине. То есть вообще не ударяли: доехать до ближайшей речки, чтобы привезти в бочках воды для полива собственного огорода, было для них деянием абсолютно запредельным даже если эта речка протекала менее чем в полукилометре. А речки, хотя и обмелели изрядно, в большинстве своем все же не пересохли…

На всей Украине только в трех селах народ хоть как-то работал: Лаврентий Павлович зачем-то (то есть просто по настоянию Веры) организовал «подсобное хозяйство» рядом с поселком Желтая река, где на базе местной руды строился небольшой (и опять-таки входящий в структуру НТК) металлургический завод, еще одно «подсобное хозяйство» было организовано неподалеку от Миргорода (где строился трактороремотный завод). А третье — в крошечном селе Таганка неподалеку от Чугуева, в котором поднимался завод уже авторемонтный. В этом третьем селе народу проживало всего-то — включая детей — чуть больше полусотни, а пахотных полей в хозяйстве было уже чуть больше семисот гектаров. Но и три десятка взрослых там работали действительно героически: днем, в самую жару, они переставляли два «временных водопровода», которым перекачивалась вода из текущего неподалеку Серверского Донца, а с рассвета и до наступления жары и вечером, часов с пяти (когда жара немного спадала) и до темноты поливали поля из шлангов. В саму деревню они тоже (еще в прошлом году) проложили водопровод уже постоянный, только для полива огородов, так что и в огородах все росло неплохо — а вот в соседнем огромном селе Лебяжье, где было больше пятисот дворов, никто строить водопровод не захотел, хотя таганцы им и предлагали этим заняться, и даже обещали керамические трубы им поставить и бесплатно отдать один из двух насосов, приводимых в действие ветряком.

Результат оказался вполне предсказуемым, хотя и несколько неожиданным: для охраны таганских огородов и полей пришлось поставить в Таганке взвод вооруженной охраны из состава спецподразделений НТК. С жестким приказом «по ворам стрелять без предупреждения» — но пока охрана действительно не подстрелила троих таких воров, «соседи» не успокаивались…

Подранков отправили в госпиталь НТК в Чугуеве, а после выздоровления они пошли под суд и переехали уже в совсем нечерноземные районы Сибири, их семьи тоже выселили в весьма отдаленные места — что, естественно, никого в Лебяжьем не порадовало. Настолько не порадовало, что в начале августа, когда хлеба поспели, были совершены две попытки поджога пшеничных полей. И одна даже завершилась некоторым успехом: почти два гектара просто сгорели — но вот поджигатели об этом уже не узнали, поскольку теперь охранники стрелять стали не по ногам, а на поражение. Понятно, что понаехали разные комиссии, местное ОГПУ прибыло с целью стрелков немедленно арестовать и затем после скорого суда тоже расстрелять — но в последний момент все же вмешались «серьезные дяди» из Киева и бойни удалось избежать. С большим трудом удалось избежать — но все же удалось.

Хотя в масштабах республики все эти «неприятности» произошли из-за форменного пустяка: в Таганке собрали всего-навсего полторы тысячи тонн зерна (и местное зернохранилище было заполнено лишь на две трети), то есть в масштабах республики это было вообще меньше чем ничто, поскольку общий сбор зерна по республике составил четырнадцать миллионов тонн. Примерно на пять миллионов меньше «обещанного», но все же терпимо — но это все же без учета примерно девяти тысяч тонн, собранных в трех подсобных хозяйствах. Хотя и все тонны «подсобников» выглядели на общем фоне… никак не выглядели — однако в достаточно широких окрестностях этих хозяйств народ осознал, что лезть на «подсобные» поля и огороды чревато. И в тридцать втором году подобных инцидентов больше не случалось.

А общая ситуация в тридцать втором году коренным образом изменилась. То есть засуха в тридцать втором году была вообще нешуточная, но лишь в Поволжье и в Казахстане. А на Украине засухой и не пахло, там дожди поля буквально заливали. Не до наводнений, конечно, но лило там прилично — и местные мужики опять шевелиться не захотели. Поля зарастали сорняками — однако с ними бороться у крестьян не было ни малейшего желания. По приказу товарища Сталина в поля послали солдатиков (то есть все же бойцов-красноармейцев), но кроме них в этих самых полях никого и не было. А армия — она все же не бесконечной была, да и другие у армии вообще-то заботы…

— Ну, что будем делать? — поинтересовался Иосиф Виссарионович на очередном совещании «по зерновому вопросу», состоявшемуся в середине июля.

— Есть определенные предложения, — довольно неуверенно высказался Лаврентий Павлович, — но лично я не уверен, что они получат поддержку правительства, и в особенности — руководства Украины.

— Но предложения-то дельные? Если считаете, что они именно такие, то, я думаю, всем нам стоит их услышать. А насчет поддержки… никто не может поддержать то, чего не знает.

— Это верно, хотя есть некоторые… кто знает.

Иосиф Виссарионович ободряюще кивнул: он-то знал, на кого намекает Берия. Однако остальные собравшиеся не знали, и потому слова Берии ввергли всех в состояние, близкое к ступору:

— По имеющимся данным, на Украине растет урожай, близкий к рекордному, все же столь влажное лето этому существенно поспособствовало. То есть сейчас там в полях имеется несколько больше двадцати миллионов тонн зерна. Проблема — и проблема главная — заключается в том, что поля невероятно засорены сорняками и довольно сильно поражены ржавчиной и головней. И из-за этого недобор уже составит больше двух миллионов тонн. А из-за засоренности, в том числе и главным образом головоломом, а ржи — и спорыньей, мы потеряем еще до трех миллионов тонн в виде зерна, в пищу не годного. Еще столько же будет потеряно в ходе уборки…

— Мне кажется, что у вас не совсем… проверенные данные, — не выдержал Глеб Максимилианович.

— У меня данные… проверены. Мы провели выборочную проверку по разным районам, и пьяный плевел найден более чем на половине полей. Ржа и головня — на четверти, так что, боюсь, я даже несколько преуменьшил проблему. Но все же выход из ситуации просматривается: необходимо все зерно, проходящее по госпоставкам, немедленно перевозить главным образом в Нижнее Поволжье, где погода стоит исключительно сухая и зерно там не будет дополнительно поражаться вредными грибками в кучах. А на заводах НТК уже изготовлены в большом количестве… недостаточном, но довольно большом количестве механические грохоты для отделения зерна от плевел, а на химических производствах уже заготовлены химикаты, уничтожающие головню, спорынью и ржавчину на собранном зерне. Конечно, если зерно уже поражено, то ситуацию это не исправит, но если поражение минимально, то какая-то — и по нашим оценкам довольно большая — часть зерна будет годна если не для питания, то хотя бы на корм скотине. А вывоз необходимо проводить как можно скорее, поскольку именно плевел постоянно держит в себе вредные грибки, производящие яды, и эти грибки очень быстро могут заразить и остальное зерно.

— Но за время перевозки…

— Поэтому перевозить зерно нужно максимально быстро: у нас просто нет противогрибковых препаратов в количествах, достаточных для обработки всего урожая. То есть мы их просто не можем на местах применить… Мы, конечно, постараемся часть сортировки провести уже на местах, но… Зерноочистительные комплексы, выстроенные в Саратове, Камышине и возле Сталинграда — это огромные заводы, способные практически полностью очистить зерно — но это действительно огромные заводы. А на местах, да еще в условиях очень влажной дождливой погоды, мы сможем провести лишь предварительную, очень поверхностную очистку, серьезно на возможность вторичного поражения грибком хорошего зерна не влияющую. Тем не менее, если мы сможем вывезти из Украины, причем вывезти именно очень быстро, хотя бы половину собранного урожая…

— То есть десять миллионов тонн? — уточнил Сталин. — И вы предлагаете эти десять миллионов переработать на трех заводах?

— Девять миллионов, ржавчина и головня урожай все же прилично сократит. Но да, в Нижнем Поволжье в основном на трех. Но переработать в несколько этапов. Первый этап — окуривание зерна сернистым газом — проводится достаточно быстро, мощность заводов — и временных хранилищ при них — достаточна, чтобы на каждом комплексе в сутки обрабатывать больше ста тысяч тонн. Заметно больше, но обрабатывать зерно можно лишь там, поскольку этот газ весьма ядовит для человека при использовании в нужных для обработки зерна концентрациях. Зато все грибки при этом погибают, а плевел не будет в дальнейшем заражать полезное зерно. Вообще-то эти призаводские хранилища рассчитаны на то, что в них зерно и будет храниться до проведения полной очистки на заводе, но там можно зерно просто протравить — и вывезти его уже в другие места. И там, в других местах, уже не очень спеша провести полную его очистку. Это, конечно, дополнительная работа — и работа очень непростая, и я уже сказал, что всеобщей поддержки наши… мои предложения точно не получат. Однако лишь таким образом мы сможем по крайней мере обеззаразить десять миллионов тонн… девять, и минимум шесть-семь миллионов тонн после этого будут полностью годны в пищу, а остальное зерно при использовании в качестве корма не приведет к массовому падежу скотины. А других вариантов я не вижу.

— Но почему тогда вы говорите лишь о половине урожая?

— Потому. — Берия внимательно поглядел на Сталина, затем перевел взгляд на Куйбышева, задавшего этот вопрос. — Потому что если мы попробуем вывезти все зерно, то получим бунт, причем такой, что подавить его даже вся наша армия не сможет.

— Но перевезти за месяц в Нижнее Поволжье девять миллионов тонн, — задумчиво прокомментировал товарищ Кржижановский, — это ведь просто физически невозможно!

— Я не говорил, что все зерно нужно везти именно туда. Есть еще зерноочистительные заводы под Воронежем, в Тамбове и под Нижним Новгородом… там мощности заводов заметно меньше, но миллион, а то и полтора тонн они переработать в состоянии. Часть можно отправить в Брянск и Гомель: там, конечно, погодные условия далеко не лучшие, примерно как в Орле, да и мощности по переработке довольно незначительны — но там хотя бы уже заработали установки осушительные.

— Все равно, наши железные дороги просто не смогут столько перевезти.

— Если придется, то уж лучше остановить перевозку всех прочих грузов… на месяц. Потому что выбор у нас очень прост: всё зерно, которое мы сможем вывезти из Украины, мы спасем. А то, что там останется — пропадет.

— Но по плану мы готовились вывезти с Украины до шести миллионов тонн, причем за четыре-пять месяцев…

— Значит нужно менять планы! — довольно сердито произнес Сталин, — у нас сейчас сохранение урожая — самая первоочередная задача! Пусть НКПС составит новые планы в свете того, что сообщил товарищ Берия… и да, насчет остановки перевозки прочих грузов… я думаю, что и такой вариант стоит серьезно рассмотреть…

После завершения совещания Сталин попросил Берию немного задержаться:

— Ответь мне, если сможешь: откуда Старуха берет все свои цифры? Она же их тебе сказала еще в мае, а мы получили подтверждение верности ее расчетов лишь сейчас…

— Откуда-откуда… от верблюда. Мне товарищ Ипатьев в разговоре как-то мельком отметил, что у нее в голове стоит мощная аналитическая машина, которая по куче разрозненных фактов выдает полную и верную информацию. Он это по поводу ее химических достижений сказал, но, похоже, она не только про химию свою думает. И да, она сейчас срочно налаживает производство еще какой-то сильно химической гадости, которую нужно будет кидать прямо в вагоны, в которых зерно возить будут. Разные гадости: силикагель, который просто в мешках туда класть надо будет — он лишнюю воду из зерна вытянет. И отраву какую-то противогрибковую. Но производство лишь налаживается — я про отраву говорю — и на весь объем перевозок отравы не хватит…

— А людей этой отравой мы не перетравим?

— В смысле, не станет ли ядовитым зерно? Нет, не станет: сернистый газ американцы уже довольно давно используют, они нужные исследования провели и убедились, что зерно ядовитым не становится. А новая химия… Старуха говорит, что эта отрава сама по себе разлагается полностью за пару месяцев. То есть сразу его в пищу употреблять нельзя будет, а месяца через два — за милую душу. Только вот что… она предупредила, что мы хоть наизнанку вывернись, но больше шести миллионов тонн с Украины спасти не сможем. Просто не вывезем… но на это и наплевать бы…

— Так, а на что не наплевать?

— Еще она сказала, что тамошние мужики просто украдут два-три миллиона тонн, и ладно бы просто украли: им-то всяко что-то есть нужно. Но они по воровской своей натуре — это я ее слова передаю только — зерно это будут прятать, в том числе и от собственных соседей, и прятать будут в ямах.

— И?

— В ямах тепло и сыро, этот самый грибок с плевела всю пшеницу тоже заразит. А когда они зерно выкопают и начнут жрать — потравятся чуть не поголовно. И она сказала, что у тех, кто такое зерно жрать будет, быстро проявятся очень специфические симптомы… сейчас, я записал… вот. Яд сильно воздействует на почки, почки работать перестанут, люди опухнут как при водянке — а после неизбежно умрут. Лечить таких, по ее словам, уже бесполезно, и не потому, что вылечить очень трудно. А потому, что кроме почек яд и на мозги сильно действует. Очень сильно, по ее словам четверть просто с ума сойдут… окончательно, половина останется практически нетрудоспособной… в общем — жопа полная.

— Меры противодействия она предложила?

— Ну… да. Обыскивать села, искать такие захоронки, зерно из них изымать и уничтожать не месте. Причем она это совершенно всерьез предложила, настолько всерьез, что организовала питомник, в котором собак учат такие захоронки выискивать. Но это тоже будет таким поводом для бунтов…

— А других предложений у нее нет?

— У нее есть только развитие этих предложений. Поскольку, говорит, ресурс у нас ограничен, то зачищать села от отравы нужно лишь на Слобожанщине и в Малороссии. А прочие, говорит, сами выбрали свою судьбу, мешать им не стоит.

— Все-таки она…

— Сам почитай, она все в письменном виде изложила. И я в одном с ней согласен: на всю Украину у нас ресурса просто не хватит.

— Почитаю… а что у тебя с подсобными хозяйствами в Прииртышье и в Поволжье? Оттуда зерно хоть какое-то вывезти можно будет?

— Там… там относительно неплохо. Урожаи, конечно, не рекордные, но терпимые, местные хранилища и зерноочистительные заводы справятся. А насчет вывоза… Там почти все хозяйства узкоколейками соединены, так что за вывоз урожая в хранилища особо беспокоиться не нужно. И сухо очень… сохраним зерно. И… я тут подумал, что очень вовремя банда Голощекина потравилась: местные кайсаки стада не то что сохранили, а даже увеличили, сейчас с удовольствием скотину на забой продают. Выкрутимся… то есть везде, кроме Украины неплохо так выкрутимся. Ну а там… мы уже сделали все, что могли, теперь дело за НКПС… и за Старухой с ее химией.

На самом деле Вера Андреевна «в прошлой жизни» где-то в середине тридцатых некоторое время работала именно над фунгицидами, и от коллег узнала очень много интересного относительно голода тридцатых. Причем работать ей тогда пришлось в тесном взаимодействии с врачами, ведь просто уничтожить грибок, но при этом отравить кучу народу было недопустимо — так что каждый препарат тщательно проверялся как раз медиками. И они-то и рассказали тогда еще довольно молодой женщине про темулин, вырабатываемый грибками, всегда имеющимся в зернах плевела. А один пожилой доктор, перед этим работавший как раз на Украине, поделился знаниями о симптомах отравления темулином — и он был абсолютно убежден, что высочайшая смертность среди тамошних крестьян, пик которой пришелся на месяцы, когда огороды давали еды уже достаточно для утоления голода, вызван именно тем, что крестьяне доставали «сохраненное» в ямах насквозь отравлено зерно и тут же его сжирали. Он употреблял именно это слово, приговаривая, что «скоты именно жрут». А еще он считал, что очень частые случаи людоедства (замеченные лишь на Украине) объяснялись тем, что люди просто сходили с ума и не понимали, что они делают. Но с ума они сходили не от голода, а от воздействия темулина…

Тогда все это Вера Андреевна просто запомнила, а сейчас Вера прилагала все усилия, чтобы подобного развития событий избежать. Понимая, что украинских мужиков не переделать — но все равно старалась хоть чем-то стране помочь. По ее настоянию НТК «подгреб» под себя железнодорожную мастерскую станции «Бескудниково», и ее слегка расширили, после чего в мастерской на базе производимых в Ворошиловграде железнодорожных платформ стали делать вагоны-зерновозы на пятьдесят тонн зерна. Изготовили таких зерновозов довольно много, чуть меньше пяти тысяч штук (то есть столько сделали вместе с Ворошиловградским заводом, где их тоже собирали из поставляемых из Бескудниково деталей), так что в чем зерно возить — было. И в обычных вагонах зерно тоже стали возить, в мешках… Но Вера оказалась все же права: при всех практически нечеловеческих усилиях к сентябрю кое-как вышло вывезти и сохранить шесть с половиной миллионов тонн. Еще пара миллионов тонн все же была засыпана в местные зернохранилища, где все же смогли провести какую-то фумигацию, а остальное зерно…

По подсчетам, проведенным уже в октябре Госпланом, из восемнадцати миллионов тонн сжатого в полях хлеба в «закрома Родины» попало лишь около девяти миллионов, даже меньше. Больше трех миллионов оказалось непригодным для употребления, два миллиона разошлись по крестьянским амбарам — а четыре просто «испарились».

Лаврентий Павлович не удержался и приехал (точнее, прилетел) к Вере на завод в далеком сибирском городке, названном без затей «Лесогорском»:

— Старуха, ты оказалась права, на Украине половину зерна сгноили, а половину разворовали. Что делать-то будем? Ведь четыре миллиона тонн в землю закопали! И так по всей Украине…

— Ничего не будем делать. Сейчас у нас что, октябрь? Все зерно, что по ямам прикопано, уже полностью грибком поражено и стало ядовитым. Его даже скоту скармиливать нельзя, и даже на спирт перегонять, поскольку отрава получится.

— А какое-нибудь противоядие ты придумать не сможешь?

— Я много лет над этим думала, искала везде… Нет от темулина противоядий, вообще нет. Я, правда, индикатор для него разработала, Лена Нарышкина его сможет сделать… там много не требуется. Вот, смотрите: пять капель на столовую ложку воды, затем опускаем зерна — это как раз плевел, но на пшенице будет даже лучше видно. Ждем примерно минуту: зерна позеленели. Если еще подождать минут десять, то и раствор зеленым станет — но и так все ясно. Вот такой зеленый цвет означает, что пара столовых ложек зерна человека отправит на тот свет. Можете с собаками людей отправить, пусть мужикам покажут и скажут, что им самим решать: сдохнуть или нет. А отбирать это зерно уже не надо… разве что детей у тех, кто в ямах зерно спрятал, отбирать и в детские дома отправлять: так хоть дети выживут.

— А что-то поумнее предложить не хочешь?

— Не могу. Хотела бы — но нет, селюков не переубедить. А вот с кулаками… это же с их подначек мужики весной поля не перепахивали, с плевелом не боролись: кулакам сейчас самая пожива, ведь хлеб на рынке очень недешевым стал. Кстати, я подозреваю, что кулаки сейчас и на городских рынках ворованным зерном торгуют — но пусть этим займутся специально обученные люди.

— Иосиф Виссарионович мне поручил этим заниматься.

— Вам? Так пользуйтесь моментом, увеличьте вдвое-втрое численность отрядов охраны… хуже уже не будет, а лишняя охрана всегда пригодится.

— А деньги… у тебя какие-то еще мысли по поводу внешней торговли появились?

— Лаврентий Павлович, я сейчас работаю на бумажной фабрике — и пока работу не закончу, думать о каких-то заграничных сделках просто не стану.

— Да, а я в связи с этим вот что спросить хотел: бельгийцы теперь за уран хотят уже двенадцать тысяч крон за тонну…

— А мы его много уже запасли?

— Почти пять тысяч тонн. Может хватит?

— Я скажу это слово после того, как у нас будет двадцать тысяч тонн… или цена поднимется свыше пяти тысяч долларов за тонну.

— Но зачем он нам, ты пока не скажешь.

— Угадали.

— Тогда скажи: когда ты покажешь что-то на полигоне в Капустином Яру?

— Весной. Точнее сейчас просто не скажу.

— То есть зря я к тебе летел… ладно, полечу обратно. Да, этот твой авиатор здорово германскую машину доработал: скорость чуть не вдвое выросла и дальность наполовину.

— Да? И давно он машину закончил?

— Недели две назад. Теперь, правда, обратно просится, но я пока его попридержал: вдруг Марта тебе еще самолет подарит?

— Так… вы сейчас в Москву? Я лечу с вами, как раз с Мясищевым о будущей работе поговорю и… и самолет свой заберу. Он мне нужен!

— А мне тоже нужен.

— Но самолет-то мой! А вам он новый сделает…

— Придется опять у немцев покупать?

— Открою вам страшную тайну, только вы уж никому не говорите: в этом самолете немецкого лишь часы на приборной панели и кресла в салоне. Но кресла я и получше сделать сумею, а часы… вот кто бы в СССР научился часы нормальные делать?

Глава 18

«Бельгийский» бумажный завод в Лесогорске изначально был очень даже немаленьким: по проекту он должен был ежегодно выдавать триста тысяч тонн крафт-бумаги. То есть не «вот прям сразу» триста тысяч тонн, первая бумажная линия начала ее производить в объемах около тридцати тысяч — но вот «в обозримой перспективе»… Однако «целлюлозная» часть завода этой самой небеленой целлюлозы уже давала вдвое больше, и там еще даже линию до конца не отладили — так что Вера надеялась, что к следующему лету этой самой целлюлозы будет получаться по сто тысяч тонн в год. Из которых семьдесят тысяч было пока вроде как девать некуда.

Однако Иван Малков Верино поручение выполнил, так что неподалеку от бумажного производства заработало уже производство строго химическое, на котором из угля и разного мусора (древесного, в огромных количествах производимого целлюлозным цехом) делались необходимые для основного завода химикаты. И попутно — необходимые отнюдь не для выделки бумаги…

В Лесогорск Вера переехала из Москвы еще летом, а в сентябре заработала первая установка по «облагораживанию» древесной целлюлозы. Причем и «бумажники», и «химики» результату очень обрадовались: бурая масса небеленой целлюлозы превращалась в белую (самую малость все же кремовую), из которой было легко сделать очень качественную писчую бумагу. И ее тоже начали изготавливать — на маленькой, но отечественной бумагоделательной машине, выдающей бумажную ленту шириной в шестьдесят сантиметров. Правда, эта машина бумаги могла сделать меньше тонны в сутки – а оставшаяся «беленая целлюлоза» поступала уже на совсем другие установки…

Вера с огромным удовольствием занималась работой, которой Вера Андреевна посвятила довольно много лет в своей трудовой биографии. То есть Вера Андреевна работала все же не с древесным сырьем: о том, как можно использовать для этого дела древесину, она узнала будучи уже пенсионеркой и учительницей в школе. Причем и узнала-то лишь «поверхностно» — а потому сейчас очень радовалась тому, что накопленные за долгие годы знания и опыт помогли ей наладить уже полностью рабочий технологический процесс производства порохов из «дров».

Пока что порох делался из хвойной древесины, но линия по получению целлюлозы из лиственной уже монтировалась. Не очень быстро — но «качественно», а Вере качество было куда как важнее. По идее, пороха из той же березы должны были получаться более качественными… то есть для других задач более подходящими, но для того, что использовала Красная Армия в настоящее время, и «еловый порох» был более чем неплох. Тем более неплох, поскольку в город из окрестных лесов как раз и поступали хвойные деревья.

Правда деревья поступали с довольно странного направления: снятые рельсы бывшей узкоколейки теперь перекладывались по направлению к небольшому поселку Братску, так что их приходилось на завод переправлять через реку Чуну, что было очень неудобно. Впрочем, «зачем Старуха все это строит через это место», народ уже не спрашивал, а довольно флегматично занялся строительством моста через реку — а на противоположном от Лесогорска берегу начал строиться еще один город, причем в нем засилья химиков не предполагалось: и Лаврентий Павлович, давно уже ознакомленный с Вериными планами на Лесогорский «бумажный завод», и Иосиф Виссарионович, о новой продукции узнавший только что, согласились с тем, что «не стоит возить из Сибири полуфабрикат» и выделили из бюджетов (государственного и «внутреннего бюджета НТК») довольно значительные суммы для строительства «завода конечной продукции».

Впрочем, этот завод Веру интересовал не очень, разве что в качестве потребителя продукции ЦБК. А вот то, что новому заводу будет остро не хватать нехимического сырья — волновал. Собственно, этим «волнением» она и «оправдала» прокладку узкоколейки в сторону Братска: там рядом был остановленный в двадцать четвертом году чугуноплавильный завод, и руды в окрестностях было уже найдено видимо-невидимо. Конечно, это в девятнадцатом веке можно было Николаевский завод таким громким именем обозвать, в год он в лучшие времена выдавал три тысячи тонн чугуна. Но ведь в Ханино печь на сто тонн в сутки выстроили за три месяца, а теперь, когда народ опыта поднабрался, можно было за лето (следующее, конечно) таких же печей штук пять построить — но это если дорога туда появится.

Веру именно «бельгийский» завод радовал тем, что капиталисты очень хорошо продумали вопросы утилизации всего, что только можно и нельзя. В результате химикаты подвергались почти полной регенерации, а в процессе этой «регенерации» еще и тепла вырабатывалось столько, что хватало на три «сельских» электростанции. Но так как заводы электричества потребляли гораздо больше, чем три маленьких станции в состоянии были дать, то рядом стояли уже два «больших» генератора от Аси, котлы для турбин которых работали вообще на дровах. То есть на древесной щепе, которую получали перемалывая ветки, пни и прочий «мусор» с лесосек. Так что пока электричества хватало всем заводам и жителям города. Пока хватало — но в самых ближайших планах предусматривалось строительство новой электростанции мощностью свыше ста мегаватт. Тоже работающей «на дровах» — но этих дров с пуском второй очереди ЦБК должно было стать уже достаточно…

Еще Иван — который был директором именно химзавода — озаботился постройкой аэродрома, причем аэродром был выстроен с бетонной взлетной полосой, так что «доступность» города заметно повысилась. Ну а чтобы в него не «доступили» те, кому это не надо, на аэродроме разместили эскадрилью истребителей. Эскадрилья была, правда, «недоделанной», в ней всего три самолета имелось, причем самолеты модели «И-4», которые Вере тоже очень не понравились. А особенно они ей разонравились после того, как в Лесогорск прилетел Лаврентий Павлович и Вера узнала, что мясищевская «версия германского самолета» летает заметно быстрее сконструированной Павлом Сухим машины.

Однако триста километров в час — это, по меркам Советского Союза, скорость тоже не особо-то и большая. И свои мысли по этому поводу Вера за время полета в Москву Лаврентию Павловичу изложила во вполне доступной форме. Товарищ Берия этими мыслями похоже проникся…

А Вера, прилетев в Москву, поспешила поделиться с Владимиром Михайловичем своим видением его «конструкторского будущего»:

— Товарищ Мясищев, я сначала хочу вам выразить огромную благодарность за разработанный вами самолет. Однако предчувствия меня если и не обманули, то лишь в малой степени: отдельные товарищи тоже захотели такие же самолеты заполучить. Так что нужно будет постараться до конца года изготовить еще один… это реально?

— Скорее всего да: когда делали этот, то довольно много деталей было изготовлено не то, чтобы лишних, но на случай выявления брака. Так что новых нужно будет изготовить не так уж и много, а рабочие уже определенный опыт получили. И моторы запасные тоже имеются.

— Отлично, значит один самолет до конца года, а остальные… если я не путаю, то в Воронеже уже выстроен новый сборочных цех — так вот, в нем нужно будет наладить серийный выпуск таких самолетов. Не очень большой, все же пока у нас нужного алюминия на много не хватит. Но с производством, я надеюсь, там и без вас справятся, у вас же есть уже готовые инженеры, которые за этим проследить смогут?

— Есть, но…

— Вот и отлично, а для вас я придумала задачку поинтереснее. — Вера повернулась к вызванным в Москву «моторостроителям» из Городца: — у меня к вам два вопроса, и первый — сколько вы сможете таких тысячесильников производить, скажем, в месяц?

— Ну ты, Старуха, и вопросы задаешь! А сколько надо?

— Надо много, но не о том речь. Сколько вы таких сможете сделать именно сейчас?

— Оснастка у нас уже есть, думаю, что по мотору в день…

— Отлично, приступайте к серийному выпуску, такие моторы всяко лишними не окажутся. А теперь внимание: вопрос! Если взять этот мотор и положить его набок, он работать будет?

— А зачем тебе его класть набок? Будет, конечно, только там небольшие проблемы со смазкой возникнут.

— Решаемые?

— Вполне.

— А теперь не вопрос, а задача: вы кладете этот мотор набок, к нему с противоположной стороны приделываете еще один такой же, но работающий на тот же самый коленвал…

— То есть ты хочешь, чтобы мы сделали мотор на двадцать четыре цилиндра?

— А что, это невозможно? Я чисто теоретически спрашиваю.

— Чисто теоретически — возможно.

— Значит воплотите теория в практику. Будет у вас такой хэ-образный моторчик мощностью под пару тысяч сил и весом меньше тонны…

— Ты что, думаешь это так просто сделать?

— Если бы это было просто, то я сама бы это и сделала. Это — сложно, и поэтому я призвала тех, кто со сложностями справится. Справитесь?

— Ну… постараемся.

— Итак, Владимир Михайлович, вот эти двое оба два для вас сделают моторчик на пару тысяч… нет, скорее на тысячу восемьсот сил. А вы с этими моторчиками придумайте новый самолет, побольше немецкого убожества тоже раза в два. А если вам такая работенка понравится, то следующей машиной будет самолетик уже в четыре раза побольше, по крайней мере с четырьмя такими моторами…

— Это так просто не увеличивается…

— Еще раз: если бы я думала, что это просто, то сама бы сделала. А так как это не просто, то я предлагаю такую работу сделать именно специалистам. Которые при необходимости меня мордой ткнут в ошибки, которые я допустила при постановке задачи и объяснят, в чем я не права и как нужно делать правильно. Я все равно ничего не пойму, но и вам будет приятно, и в стране самолеты хорошие появятся. Во всяком случае меня тыкать мордой куда надо, гораздо безопаснее, чем объяснять каким-нибудь военным авиаторам, что они бред несут — это раз. А два — у меня можно попросить, и, главное, получить какие-то уж совсем уникальные материалы для того, чтобы нужный всем нам самолет все же оказался способным подняться над землей.

— Но новый самолет… боюсь, что нынешним составом моей группы мы будем работать очень долго.

— Я знаю. Я знаю, что какие-то вещи могут долго не получаться — и именно поэтому со мной работать лучше, чем с кем-то другим, кто таких вещей понять не может. Но еще я знаю, что вы просто так время тянуть не станете и работу сделаете в максимально короткие сроки. А если вам будут еще люди нужны… В НТК есть такой товарищ, Тихонов его фамилия, так вы к нему обратитесь — и Валентин Ильич вам людей подберет. То есть поможет нужным вам людям перейти к вам на работу. Вот только… заранее предупреждаю: Павла Сухого не просите, у меня на него другие виды и им уже занимаются.

— Кто?

— Ну не ОГПУ же… задачи понятны? Мотористы сами знают, к кому с запросами идти, а вы, если что-то вам потребуется, пока запросы отдавайте в отдел снабжения Лабораторного завода. А я попрошу вам в КБ подобрать людей, которые сами с такими задачками смогут справиться…

На декабрьском совещании, посвященном окончанию пятилетки, после обсуждения всех вопросов и предварительного принятия планов на пятилетку уже вторую, Сталин подошел к Берии:

— Лаврентий, пятилетку мы выполнили и даже перевыполнили. Но ты мне вот что объясни: треть прироста производства стали и чугуна обеспечил НТК, причем на заводах, в планах не обозначенных, а про автомобили и трактора мне, честно говоря, и думать противно. И даже по самолетам… я понимаю, что НТК такое провернул главным образом за счет экспорта продукции химпрома, но как это у вас с ним получилось-то?

— Если уж совсем честно, то я и сам не очень понимаю… то есть понимаю, но у самого в голове не укладывается, как это Старуха сумела все это проделать. Она одна столько всего напридумывала, причем не только в химии, ведь мало что-то там химическое придумать, надо же все придуманное так выставить, чтобы это покупать те же капиталисты бросились. Я вот, пока к совещанию готовился, подсчитал: треть наших заводов — я имею в виду заводы НТУ — закуплены на выручку от, извини, женских прокладок. И чуть больше — от продажи буржуям стирального порошка. А чтобы этот стиральный порошок так быстро расхватывали, она догадалась по сути подарить шведам конструкцию разработанной в МВТУ стиральной машины. Но ведь и машину эту студенты там разрабатывали по ее техническому заданию! А эти холодильники… Шведы, благодаря ей, американский рынок захватить смогли — а с каждой выпущенной тем же Электролюксом машины мы отъедаем прибыли даже больше, чем они сами получают. И на эти деньги строим новые заводы. Но, я думаю, даже деньги здесь не главное: она придумала, как заинтересовать рабочих, инженеров и ученых работать не покладая рук. И, кстати, крестьян тоже…

— Да уж, с крестьянами у нас пока проблем что-то многовато.

— Но меньше, чем могло бы быть. В особенности после того, как ты в «Правде» статью напечатал о том, кого нужно считать кулаком, а кого просто справным мужиком.

— Я не думаю, что это сильно помогло… хотя…

— Это помогло, просто на вопрос тут нужно с другой стороны смотреть. Те, кто по твоим указаниям, сам себя именно справным мужиком посчитал, уже без страха стал переходить в подсобные хозяйства. И, что тоже немаловажно, в подсобные он приходил не голый и босый, а со всем своим имуществом. То есть много времени на обзаведение уже не тратил, сразу работать в полную силу начинал. Пять миллионов тонн зерна — это как раз эти самые справные стране и дали, мало разве?

— Это верно, я за такие урожаи по статье в неделю готов писать… но тут опять странно получается: я-то ее писал по результатам твоей работы с подсобными хозяйствами в Прииртышье и Нижнем Поволжье. То есть ты сначала этих самых справных собрал, и только потом…

— А собрать их все та же Старуха предложила.

— Я об этом еще подумаю… а как у нас с перспективами голода?

— Ну как… населению в целом продуктов хватит, причем и хлеба, и даже мяса: как раз там, в Прииртышье и в Оренбуржье, заготовки мяса просто прекрасно проходят. У кочевников стада большие, их кормить надо — а чем кормить, если степь высохла?

— И чем? Зерном?

— Уж не знаю, кто так сделать посоветовал… то есть сделаю вид, что не знаю, но директора наших всех подсобных хозяйств в сенокос оправили мужиков вверх по Иртышу и выкосили все доступные места аж до Тобольска. А сено баржами перетащили в свои поселки — там этого сена ты просто не представляешь сколько. И вот приходит кайсак со своим стадом в сто голов, а ему и говорят: пять коров нам продай, за деньги продай, а за это мы разрешим тебе купить сена столько, что остальным девяноста пяти коровам на зиму хватит. И они с радостью продают, причем уже не пять, а десять продают или даже пятнадцать: за деньги-то не только сена купить можно.

— А если он просто с деньгами придет?

— Тогда никакого сена: мужики ему объясняют, что у них план по мясу не выполнен и они лучше подождут того, кто коров продать готов. То есть должны так объяснять, но пока вроде и не приходилось…

— То есть у нас все в этом плане хорошо? Я про продовольствие.

— С продовольствием-то хорошо… однако уже на Украине началось… о чем Старуха предупреждала: люди пухнут, отравленного зерна наглотавшись.

— Это очень плохо.

— Это гораздо хуже, чем можно поначалу подумать. И хуже не потому даже, что люди травятся — пока травунцов все же не особо много. А хуже потому, что местные власти — даже парткомы колхозные — это дело покрывают. Приказом по наркомпроду уже и листовки с разъяснениями напечатали, в каждом селе их роздали и развесили — но люди травиться продолжают. Правда, с новым составом украинского ОГПУ мы общий язык нашли, по рекомендациям Старухи у травунцов детей отбираем, а выживших отправляем на северные стройки… Там парни работают жестко, так может просто побоятся оставшиеся травиться?

— Или бунтовать начнут… — задумчиво проговорил Иосиф Виссарионович.

— Не начнут, менталитет — Лаврентий Павлович это слово произнес чуть ли не слогам, — не тот. Пока арестовывают соседа, им плевать. Но и когда самого его арестовывать станут, соседи не вступятся: им это за развлечение. Тьфу!

— А что Старуха придумала по поводу очистки полей от плевела и прочих сорняков? Она ведь что-то вроде пообещала.

— Пообещала и вроде даже что-то придумала, по крайней мере она на завод Нарышкиной передала карты технологические по производству какой-то очередной дряни. Говорила, что если этой дрянью поля опрыскать за неделю до сева, то все сорняки загнуться. Людям дрянь вроде не особо вредна… да, сеять раньше чем через неделю после опрыскивания нельзя, потому что и семена тоже загнутся. Но через неделю можно, дрянь эта сама по себе исчезнет. Но мало ее завод-то сделать сможет… опрыскивать будем с самолетов, там подробная инструкция расписана как это делать, ну а те поля, что не сможем обработать, нужно будет или под овощи пускать, или, что вроде как лучше, под черный пар отправлять, причем за лето их будет нужно минимум трижды перепахать.

— Это сколько же земли у нас потеряется!

— Не потеряется. К тому же Старуха сказала, что в следующем году урожаи уже неплохими будут… да, надо Нарышкиной орден Ленина вручить: у нее по итогам года получается двести тысяч тонн этого полиакрилата. А с ним поля и в самую засуху в Поволжье дали по восемнадцать центнеров и больше, а уж в нормальную погоду…

— И Старухе тоже непременно…

— Она сказала, что если лишь услышит о каком-то для себя ордене, то уйдет в монастырь, и она не шутит!

— Это почему так?

— А вот потому. Ну, слушай, постараюсь объяснить… ее точку зрения на это…

Тридцать третий год поначалу ничем особо не отметился. Стройки — строились, заводы — работали, народ… Народ был в целом полон энтузиазма, в особенности народ городской: хотя и пришлось ввести продуктовые карточки, по которым продуктов давали лишь бы с голоду не умереть, но в магазинах продукты по более высоким ценам тоже купит было не особенно сложно. Правда, это не доставляло много радости крестьянам, у которых торговля на рынках не особо успешно шла — но если не зарываться, то и крестьянин мог определенную копеечку с рынка домой принести. Впрочем, крестьянину где-нибудь на Украине или в Поволжье и нести на рынок было не особо чего…

А вот «подсобные хозяйства» на рынок поставляли кое-какие продукты. Не особо много, но такие, о каких еще несколько лет назад и мечтать не приходилось! А все «электрификация»… Просто одна «сельская» электростанция, кроме полутора мегаватт электричества, с неизбежностью производила и три с лишним мегаватта тепла. Конечно, в городах это тепло шло (зимой) на отопление домов, а вот в деревнях, где одна электростанция снабжала светом пару десятков деревень, а центральное отопление выглядело сущей бессмыслицей, его потихоньку начали использовать в более полезном для карманов крестьян деле: в теплицах. В теплицах, конечно, и освещение дополнительное требовалось, но с «лампочками Ильича» стало гораздо легче после того, как началось их массовое производство, а вот с электричеством для них… Ночами-то люди даже в деревнях обычно спят и электричества не потребляют, так зачем же электростанцию-то глушить? Ее растапливать все же довольно долго, выгоднее ее круглосуточно гонять. К тому же и лампочки тоже воздух неслабо так греют, так что растениям в теплице хорошо. Разным растениям, например огурцам или помидорам. Или кабачкам, а особенно хорошо там редискам — которые вроде и не особенно дорогие, но растут очень быстро. Конечно, всей стране продукции этих теплиц не хватит, но хоть немного людей порадовать — вполне. Ну кто раньше мог на Новый год себе свежих огурчиков купить? А вот в стране Советов это уже стало вполне возможным…

А чтобы это стало действительно возможным, пришлось очень многим людям очень немало поработать. Вот взять то же стекло: а где его взять-то? Хорошо еще, что в НТК этот вопрос остро не стоял, в составе предприятий Комитета и стекольные заводы были, причем не один. Два завода уже имелось: один — в Рязани (и там же осенью заработал собственный электроламповый завод), а еще один — аж под Новосибирском. Причем оба завода оконное стекло производили по новейшей технологии, разработанной группой выпускников МВТУ (а уж кто их надоумил заняться разработкой такой технологии — история умалчивает). Правда оба заводика объемами производства воображение не поражали, однако на нужды предприятий НТК (и подсобных хозяйств) ее вполне хватало.

А вот Комиссия ВСНХ постановила, что разработчики этой технологии, причем поголовно, должны быть отмечены орденами — и в начале января сразу девять человек в Кремле получили по «Трудовому Красному Знамени». Причем ордена им торжественно вручил лично товарищ Сталин!

Который, выполнив эту приятную (для получателей орденов) работу, пожаловался (тихо, чтобы никто не услышал) Лаврентию Павловичу:

— Ну и что нам с этой заразой делать? Если ее не наградим, эти ребята не поймут…

— А если наградим, то они не поймут еще больше. Потому что Старуха точно в монастырь уйдет.

— Они Старуху не поймут… слушай, это же твои люди. Ты уж как-нибудь по тихому объясни им, что мы про ее заслуги знаем, но в силу определенных обстоятельств, скажем, из-за секретности выполняемых ею работ, мы ей ордена публично вручать не можем. Пусть они, что ли, думают, что Старуха этими орденами с макушки до пят уже увешена…

— Мне тогда работать некогда будет, придется с утра и до вечера разным товарищам это, как попугаю, повторять. Тут Семашко приходил, просил ее к ордену Ленина представить за все ее лекарства. Я ему час объяснял, что Старуха это лекарство не придумала, а просто заметила, что полуфабрикат фенацетина действует так же, но вреда меньше человеку наносит. Но ему же неймется! Ладно, говорит, парацетамол, а этот порошок комбинированный, который она под маркой «Антипростудин» в производство поставила…

— Хороший, кстати, порошок, — усмехнулся Иосиф Виссарионович, — я его уже опробовал. На себе опробовал, о чем не жалею. Но мне товарищи фармацевты наши сказали, что главное в этом изобретении — пакетик из бумаги и алюминиевой фольги с полиэтиленом. И два дополнительных компонета, которые туда добавляются, кроме витамина Ц и этого… парацетамола. Про них-то раньше точно никто не знал, я у врачей специально спрашивал. То есть наверное кто-то знал…

— И я даже знаю, кто именно. Но ведь в монастыре-то она…

— А сейчас она чем занимается? Ну, кроме пороха из дров… а вот чем ее за порох наградить, я даже представить не могу. Орден Ленина — ведь и то маловато будет!

— Пусть это будет нашей самой большой проблемой. А чем она там занимается — узнаем весной. Она и сама точнее сказать не может, но вот два десятка парней их МВТУ у нее работают, спин не разгибая. А маленькую ракету, которую она показывала, они за пару месяцев сделали, так что о том, что она весной собирается показать, я даже думать боюсь.

— А ты не бойся. Нам бояться не нужно, пусть враги боятся. Пусть её враги боятся…

— Я не её боюсь, а за неё. Если враги узнают, чем она занимается… тот же Тухачевский… если он узнает, что почти все его инициативы по перевооружению армии на корню рубит маленькая девочка…

— Во-первых, он никогда не узнает, что Старуха — маленькая девочка. А во-вторых, он не узнает и то, что именно она рубит его инициативы. Живым — не узнает…

Глава 19

Насчет часов для самолетов Вера немного ошиблась, Первый часовой завод уже начал — по заказу Главного Авиационного Военного управления — производство специальных авиачасов. Просто их еще настолько мало делалось, что про них даже не все авиаконструктора знали. Однако товарищ Берия авиаконструктором не был — и про то, что весьма приличные часы в стране уже делаются, узнал очень быстро, так что изготовленный Мясищевым для него самолет иностранных комплектующих вообще не имел. В нем и кресла были отечественные, причем, как Вера и пообещала, гораздо более удобные, чем германские. Понятно, что девушка не сама лично их делала — но нарисовать картинку и описать конструкцию давно известного ей авиакресла она смогла, а все остальное как раз сделали «специально обученные люди». Одни люди изготовили механическую часть, другие — совершенно негорючую ткань для обивки этих кресел, третьи — пенорезину, сделавшую эти кресла мягкими. И результат порадовал абсолютно всех, особенно — пассажиров. Но самолет радовал не только удобными креслами, Вера озаботила нужных специалистов «проработкой интерьера самолета». Лично Вера, просто потому, что этот «интерьер» изготавливался главным образом из разнообразных пластмасс.

К «интерьеру» были добавлены и некоторые «дополнительные удобства», главным из которых (реализованном уже в первой машине) был «герметичный салон». То есть салон был не особо и герметичным, но все же неплохо держал избыточное давление. А так же температуру, так что в самолете не было нужды мерзнуть в холодную погоду и задыхаться на большой высоте — а «потолок» машины получился под семь километров. Вроде бы ничего выдающегося (с точки зрения самой Веры), но это был первый в мире самолет, обеспечивающий такой уровень комфорта! Ну а то, что пассажиров в него помещалось всего двенадцать — для нынешних времен это было практически «стандартом».

После того, как Лаврентий Павлович получил от Владимира Михайловича уже «свою» машину, он поделился радостью со Иосифом Виссарионовичем — и товарищ Мясищев в результате поговорил об авиации с товарищем Сталиным. Много ему рассказал интересного про то, как создавалась эта машина. А затем уже Иосиф Виссарионович много нового и интересного сообщил Берии:

— Мне кажется, что мы сильно недооценили нашу Старуху. Оказывается, она и авиаконструктору может очень качественное задание поставить…

— Ну да, — хмыкнул Лаврентий Павлович, — очень хорошо может авиаконструктору сказать, что она хочет кресло помягче и самолет побыстрее…

— И это — тоже. Но все же училась она более чем неплохо: смогла даже подсчитать, насколько сильно самолет тормозится воздухом, если у него обшивка гофрированная. Но это многие подсчитать могут, а вот предложить, как можно без этого гофра обойтись… Она же действительно химик, придумала, как из алюминия получить металл в разы более прочный.

— Ну, допустим, это не она придумала…

— Я поинтересовался у специалистов ВИАМа, как раз у тех, которые алюминиевыми сплавами занимаются, и они в один голос утверждают, что сплав с такими параметрами создать невозможно. А ведь там мы действительно лучших специалистов собрали!

— Не лучших. Хороших, очень хороших, но вот взять к примеру ту же Александру Васильевну Новосёлову — в ВИАМе никого равного ей по части металлов просто нет. И я точно знаю: тот сплав, который Старуха товарищу Мясищеву на выделку самолетов этих дала, разработан и изготовлен даже как раз в Лаборатории товарища Новосёловой.

— Ну да, а моторы? Товарищ Микулин сделал копию этого же германского мотора, и у него получился мотор на тридцать килограммов тяжелее и на пятьдесят сил слабее. А у Веры…

— Моторы инженеры с ГАЗа делали.

— Хорошо, но у этих инженеров мотор получился почти на сто килограммов легче и мощностью вдвое больше, чем у Микулина! Ты как-то это можешь мне объяснить? То есть я знаю, ты скажешь, что на ГАЗе инженеры были лучше и умнее…

— Не скажу. И объяснить могу. Думаю, если бы товарищу Микулину поставили задачу так же, как ее Старуха этим автомотористам ставила, он бы сделал мотор еще лучше. А Старуха ее так поставила потому, что она придумала бензин с октановым числом больше ста! Микулин на обычном авиабензине сделал уже мотор на семьсот пятьдесят сил, а с таким бензином…

— А почему тогда товарищ Микулин не разрабатывает моторы под этот бензин?

— А вот это вопрос вообще не ко мне, ему Орджоникидзе задания устанавливает…

— А почему она тогда сама мотор доработать попросила этих… автомобилистов, а не ЦИАМ и Микулина?

— Это как раз понятно: этих ребят она давно знает, и они ее знают, ведь она их, когда те еще студентами были, буквально с рук кормила — это раз. А два — у ребят есть довольно специфический опыт: они уже умеют брать иностранный мотор и увеличивать в нем компрессию и мощность. Они же именно этим на автозаводе и занимались, работая с Хадсоновскими моторами. Вера сама говорила, что Микулин тут бы выжал из мотора уже минимум тысячу двести сил, но он бы это делал гораздо дольше. Ну а три — это то, о чем я уже сказал: ЦИАМ в ведение НТК не входит…

— Ясно… наверное, стоит и товарища Микулина попросить поработать с компрессией под этот бензин… Да, я думаю, что в свете того, что сделал по советам Старухи товарищ Мясищев, твою просьбу о выводе группы Сухого из-под руководства товарища Туполева нужно удовлетворить. А с Верой Андреевной ты работу проведи: пусть она попросит Павла Осиповича доработать, например, какой-нибудь иностранный истребитель…

— Мне кажется, — криво усмехнулся Берия, — что она сама именно это и собирается предложить товарищу Сухому, иначе зачем бы она так просила перевести его группу в НТК?

Страна с невероятной скоростью развивала собственную энергетику, и по этой части в СССР развернулось «социалистическое соревнование» — а точнее сказать, жесткая конкуренция — между учрежденным в двадцать седьмом году ленинградским котлотурбинным институтом и созданным в рамках НТК московским энергетическим. Последний вообще был учебным, но в нем, руководимым профессором Рамзиным, и конструкторские работы велись весьма активно. Производственным базами «соревнователей» были ЛМЗ, со своими многолетними традициями и Калужский турбинный завод — работающий всего лишь третий год и никакими традициями обрасти просто не успевший. Ну и результаты обе конкурирующие конторы показывали, соответственно, очень разные.

На ЛМЗ серийно (то есть по пять штук в год) выпускались мощные паровые турбина на двадцать четыре мегаватта, а в тридцать первом там смогли изготовить турбину мощностью аж в пятьдесят мегаватт — по чертежам и лицензии британского Виккерса. И вторую такую же они грозились изготовить к лету тридцать третьего. А в Калуге в серию пошли турбина на тридцать два мегаватта (разработанные как раз «под прямоточный котел Рамзина»), и — хотя в цехе по изготовлению турбинных лопаток процент годных колебался в районе двадцати — завод методично выдавал с осени тридцать второго по одной такой турбине в месяц. Правда, как объяснял отставание ленинградцев товарищ Орджоникидзе, это было обусловлено тем, что в Калугу через Веру, Марту и Карла Густаффсонов и еще неизвестно кого был закуплен бельгийский токарный прецизионный станок с базой в четырнадцать метров, но товарищ Сталин на такое объяснение всегда отвечал простым вопросом «а вам кто запретил такой же станок закупить?» Товарищ Серго при этом лишь разводил руками: несмотря на все попытки ни бельгийцы (которые вообще-то специально этот станок изготовили «для шведов»), ни какие-нибудь немцы или американцы даже разговаривать на тему поставки такого станка в СССР не желали. А самим такой станок сделать…

Лаврентий Павлович обстоятельно поговорил на эту тему со станкостроителями из Городца, и те с уверенность сказали, что такой станок в СССР сможет построить лишь ЛМЗ: нет в стране других предприятий, у которых все необходимое оборудование имеется. Еще, с изрядными трудностями, такой станок можно изготовить совместными усилиями Городецкого станкостроительного и Калужского турбинного… Лаврентий Павлович, после недолгих раздумий, дал команду начать работу «по второму варианту»: в эффективности деятельности «клана Орджоникидзе» у него ни малейших сомнений не было…

Вот только сами работы сильно задерживались «по вине Старухи»: на Калужском заводе приступили к изготовлению новой и очень непростой турбины. Правда Вера тут была почти вообще не причем, она всего лишь на какой-то встрече, где обсуждалась возможность использования пластиковых вкладышей в подшипниках турбогенераторов, почти случайно обмолвилась о возможности создания трехцилиндровой паровой турбины, которая будет очень эффективна при работе на сверхкритических параметрах пара.

А обмолвилась потому, что была «крупным специалистом в области турбиностроения». Когда Вера Андреевна работала учительницей в школе, там молодая биологиня Нина просто кипела энтузиазмом в плане демонстрации школьникам разных учебных фильмов. Когда-то, еще обучаясь в институте, она получила свидетельство киномеханика, а так как в школе «по регламенту» имелся шестнадцатимиллиметровый кинопроектор, то она примерно раз в неделю фильмы ученикам и показывала. Показывала очень разные фильмы, а не только по биологии: «профильных» фильмов и было то очень мало. Так что школьники смотрели фильмы по физике, по истории, по химии… один раз Нина притащила фильм, в котором как раз про современные турбины и рассказывалось. По ошибке притащила, он вообще не для школьников был — но перед тем, как любой фильм в классах демонстрировать, его учителя все же просматривали, поскольку в областной фильмотеке довольно часто коробки с фильмами путались и надпись на коробке содержанию не соответствовала. Зачем в турбине три цилиндра, Вера Андреевна из фильма так и не поняла — да и не хотела понимать, но слова про «цилиндры высокого, среднего и низкого давления» она, как оказалось, запомнила. И запомнила, что первый работает только «на температуре», без расширения пара, а после него делается «вторичный перегрев» этого пара, что сильно повышает КПД турбины. И вот этих слов турбинщикам МЭИ хватило, чтобы разработать турбину уже совсем «невероятную» — а калужанам пришлось заняться «доказательством правоты» московских конструкторов. Хотя «пришлось» было словом неверным, на заводе, когда получили чертежи, энтузиазмом лучились и инженеры, и рабочие, и даже грузчики на станции…

Понятно, что к «невероятной» турбине и генератор требовался столь же «невероятный», и его разработкой занялись в Ростове: специалистам «тяжелой промышленности» Лаврентий Павлович не доверял. То есть в компетентности их у него особых сомнений не было, однако в то, что они под руководством ставленников Серго смогут работу выполнить в срок, у него сомнения были более чем веские.

Впрочем, им не доверял не только Берия, у Сталина тоже имелись «глубокие сомнения» в компетенции руководства предприятий НКТП. Серго там расставил директорами и (что было гораздо хуже) главными инженерами своих друзей и знакомых — и срывы планов заводов наркомата стали уже настолько привычными, что даже возмущаться этим в правительстве перестали. И вопрос о снятии товарища Орджоникидзе и всех его ставленников назревал давно — но было одно «но»: у Серго имелась мощная поддержка в армии. Там тоже давно уже требовалось провести серьезную чистку — однако Сталин пока еще не знал, кто кого зачистит в случае прямого противостояния. Так что пока Иосиф Виссарионович медленно (очень медленно) и неторопливо «работал с кадрами», стремясь сделать так, чтобы его противники «зачистили друг друга». И шансы на успех этого мероприятия были уже весьма велики, так как подготовка к нему велась уже довольно давно. С того момента, как специалисты из НТК совместно с ОГПУ произвели проверку достоверности биографии товарища Блюхера…

Факты проверили, убедились, то Василий Константинович в автобиографии наврал вообще в каждом слове. Чуть позже, после очередного запоя, его аккуратно вызвали в Москву, где товарищ Ворошилов, глядя на опухшую рожу командующего Дальневосточной армией, участливо предложил ему пройти медицинское обследование. В ходе которого подготовленные в НТК врачи совместно с Лаврентием Павловичем задали «товарищу военному» несколько вопросов, на которые он дал развернутые и очень интересные ответы…

Нет, ярым антисталинистом, антисоветчиком или иностранным шпионом Блюхер не был. Он был обыкновенным мошенником и мерзавцем, «склонный к бонапартизму», как написал Лаврентий Павлович в докладе Сталину о результатах допросов. Блюхер подтвердил, что «хотел отделить Дальний Восток от СССР и возглавить новую республику», но насколько всерьез он этого хотел и какие меры по подготовке этого успел предпринять, выяснить не удалось: как Вера и предупреждала, частое применение препарата «вредно для здоровья», и особенно для здоровья законченного алкоголика. Но все же он успел рассказать очень много интересного о других советских военачальниках…

По его данным, в армии было три конкурирующих группировки. «Ворошиловская» — состоящая из преданных сторонников товарища Сталина, «Дыбенковская» — тоже вроде за Сталина, но люто ненавидящая Ворошилова и его группу, причем сугубо «по бытовым вопросам»: Ворошилов изо всех сил пытался бороться с пьянством среди командиров и, в свою очередь, тоже люто ненавидел «моральных разложенцев» группировки Дыбенко. А третья группировка объединялась вокруг Тухачевского. И про нее Блюхер тоже много интересного рассказал. Так что перед Сталиным задача стояла очень непростая: он уже сильно пожалел, что согласился с назначением Тухачевского на должность заместителя Ворошилова, но сил (да и поводов) для его отставки у него не было. Пока не было, но он очень надеялся, что скоро они появятся. Очень скоро, этой весной…

Проведенные в прошлом году «подготовительные мероприятия» очень неплохо помогли с голодом справиться почти безболезненно. То есть все население страны — даже в самых бедствующих районах — получилось обеспечить продовольствием «по минимальной норме», то есть достаточной, чтобы люди с голода все же не умирали. Правда, люди все же умирали, на Украине умирали, от отравления темулином. Причем умирали массово: ну никак не могли тупые селяне поверить, что зерно «само себя отравить может» — но все же смертность была гораздо ниже той, которую ожидала Вера. В том числе и потому, что специальным постановлением правительства села, в которых от такого отравления умирало больше двух человек из разных семей, вывозились «в Сибирь» поголовно и люди просто не успевали сожрать зараженное зерно.

Еще на руку властям сыграло дремучее невежество селюков: в селе просто объявляли, что причиной этих смертей была какая-то довольно заразная болезнь и всех необходимо срочно вывезти «на карантин» в надежде, что еще не все успели заразиться. А про «чумные карантины» народ много уже узнать успел: когда в каком-нибудь селе обнаруживали чуму, то его просто окружали войсками и расстреливали из пулеметов всех, кто пытался выбраться. Ну не было еще реально действующих способов чуму вылечить, так что приходилось таким способом страну от эпидемий защищать — и даже самые дремучие мужики это понимали. Но за оградой из колючей проволоки и под дулами пулеметов им сидеть в ожидании собственной смерти все же не хотелось…

Однако всех вывезти просто не было возможности, и народ в селах продолжал «пухнуть и дохнуть», хотя и не так быстро, как мог — но и это руководство страны не радовало. А радовало некоторых иностранцев, например — поляков, и в польских газетах практически каждый день печатались статьи «о зверствах большевиков». Хотя в «Кресах Всходних» местное население вымирало еще более быстрыми темпами — однако полякам на «туземцев» было не просто наплевать, а они даже радовались тому, что украинцы вымирали. Но — строго формально — Советского Союза это вообще не касалось. СССР готовился (очень серьезно так готовился) к новой посевной, Куйбышев поставил задачу в тридцать третьем году вырастить и собрать урожай зерновых не менее восьмидесяти миллионов тонн, Сталинградский и Харьковский тракторные заводы вышли, наконец, практически на проектную мощность…

А Вера в далеком сибирском захолустье спокойно себе химичила. То есть не то, чтобы спокойно: где-то раз в неделю она летала в Прокопьевск, где запускался завод по выпуску карбамида на базе местного угля, несколько раз летала в новенький город с удивительным названием «Железногорск». Удивительным это название было лишь потому, что в обозримой его окрестности ни малейших даже следов железной руды не имелось — зато в городке была довольно большая электропечь для переплавки металлолома — который туда доставлялся с ближайших участков Транссиба. Больше в городе ничего интересного не было — если не считать тоннеля, ведущего куда-то вглубь соседней горы и куда иногда заезжали вагоны с какими-то железными ящиками и бочками…

А химичить Вера перестала в начале мая, когда по стране уже вовсю шагала посевная. То есть она не вообще перестала химичить, а временно, и в перерыв она отправилась на берег великой русской реки. Там она встретилась с Лаврентием Павловичем и Иосифом Виссарионовичем. С товарищами Ворошиловым, Тухачевским, еще с десятком разных военных и гражданских товарищей. И вместе со всеми отправилась «в дикую степь». Правда степь все же была не совсем дикой: вела туда очень неплохая гравийная дорога, там, посреди этой степи стояли довольно уютные домики, вокруг которых уже зеленели кусты и даже отдельные деревца. А перед одним домиком стояло несколько не совсем обычных автомобилей — один из которых Сталин и Берия сразу узнали.

— Итак, сегодня у нас будет демонстрация того, что мы успели нахимичить и наинженерить. Вот эти две машины — Вера показала рукой на стоящие рядом грузовик и небольшой, размером с «Волгу», автомобиль с пачкой труб наверху — ракетные установки залпового огня. Сейчас мы вам покажем как работает маленькая… для начала посмотрим, где она работать будет, так что попрошу всех подняться в автобус. Так, приехали… это позиция номер один. Прошу всех лично убедиться, что вон тот домик — это не макет из говна и палок, а настоящий кирпичный дом со стенами в полметра толщиной… окна и двери мы, за ненадобностью, не ставили. Все убедились? Теперь поедем посмотрим на вторую позицию…

— А зачем тут овцы привязаны? — удивился Климент Ефремович.

— Затем, что людей привязывать здесь мы не стали. Вы увидите зачем, чуть позже. Теперь позиция номер три, и эта железяка изображает танк.

— Какой же это танк? — возмутился Михаил Николаевич.

— Железный. Тяжелый танк, очень тяжелый. Из корабельной брони толщиной в триста двадцать миллиметров. Есть еще четвертая позиция, она точно такая же как и вторая, смотреть будете? Вот и отлично, а теперь посмотрим, как работают наши установки. Так, сначала работаем по первой позиции, и работать будем из маленькой ракетной установки, укороченными ракетами. Они все одинаковые, в смысле поражающая мощность у них одинаковая, но маленькие дешевле и стреляют только на десять километров. Ну а мы стрельнем на три всего… так, ребята, заряжай!

— А почему бойцы не в форме? — снова возмутился Тухачевский.

— Потому что это не бойцы, а рабочие опытного завода МВТУ. Зарядили, прицелились? Залп! Быстро перезарядили, второй залп! Вот, всего восемнадцать ракет, а что они там натворили… Так, не спешите, сейчас стрельнем по второй позиции. Это — установка стреляет тяжелыми ракетами калибром в триста миллиметров, может залпом выпустить двадцать четыре штуки — но мы сегодня только две выпустим, иначе будет непонятно, что там случится. Так, ребята, готовы? Пускайте!

— Это что там такое было? — немного испуганно спросил Ворошилов.

— Это был такой локальный армагеддон, но мы на результат вблизи чуть позже посмотрим. А теперь поработаем с танком…

Все «гости полигона» с недоумением уставились на небольшой автомобильчик, в кузове которого на треноге стояла короткая труба. А рядом с машиной, чуть в стороне, примостился молодой парень с какой-то черной коробкой в руках. Второй парень залез в кузов автомобильчика, повернул трубу в сторону «танка», спрыгнул и поспешил спрятаться в канаве. После чего труба громко хлопнула — и все собравшиеся с большим интересом стали следить за летящей куда-то в сторону «танка» ракетой. Которая при этом еще и зигзаги приличные выписывала, что было отлично видно при взгляде на сияющее огнем сопло ракеты. И всем казалось, что ракета летит мимо — но в последний момент она снова повернула и взрыв произошел прямо на поверхности «танка». Но ребята не остановились, парень из канавы снова запрыгнул в кузов, скинул трубу с треноги и поставил вместо нее новую, вылетела вторая ракета — и точно так же «кривым путем» влетела в массивную железяку, стоящую где-то в трех километрах от точки пуска ракеты.

— Ну а теперь последнее представление на сегодня, — объявила Вера, — сейчас наш летчик бросит на четвертую позицию бомбу. Небольшую, весом в сто килограммов…

Самолет пришлось ждать минут пять. Маленький «кукурузник» неторопливо пролетел над визитерами полигона достаточно низко, чтобы все хорошо разглядели висящую у него под брюхом действительно не очень большую бомбу. Затем довольно резко поднялся, сделал приличный круг чтобы набрать достаточную высоту, и все увидели, что бомба начала падать на землю. Но до земли она не долетела…

Когда визитеры снова приехали к первой позиции, начальник НИМИСТ Берг задумчиво произнес:

— Если бы я не видел, чем тут стреляли, то сказал бы, что работали главные калибры какого-нибудь крейсера…

— Ну, вы не очень-то и ошиблись бы. В боеголовке ракеты сейчас эквивалент двадцати шести килограммов тола, а это почти столько же, сколько у главного калибра линкора «Марат». Ну, самую чуточку побольше…

— Ох и… ничего себе!

Остальные гости молча слушали этот «обмен мнениями», никак его не комментируя. И так же молча они осмотрели «вторую позицию», на которой теперь валялись в окопах и даже в дзоте обгоревшие до костей овцы. Но когда все подъехали к «танку», в броне которого каждый увидел сквозные отверстия, начался такой «обмен мнениями», что товарищ Сталин не выдержал:

— Товарищи военные! Прекратите галдеть! Мы сегодня лишь смотрим, что для армии сумела приготовить наша наука, а обсуждать увиденное и принимать какие-то решения мы будем по возвращении в Москву…

Берия, наклонившись к Вере, сердито прошептал ей на ухо:

— Старуха, могла бы и предупредить о том, что показывать собираешься!

— Могла бы, но решила, что лучше уж сюрприз для всех приготовить. Получился сюрприз?

— Пороть тебя некому… а что ты в эти-то ракеты напихала, трехсотмиллиметровые? Они так бабахнули, что я чуть…

— Чуть в штаны не рассмеялся от восторга, — заливисто засмеялась Вера, — теперь это так называется.

— Ну ты и зараза! А моряка зачем приглашала? Чтобы он твои ракеты с пушками линкора сравнивал?

— Есть идеи, как такие ракеты, только размером побольше, на флот приспособить. Технически ими можно километров на тридцать стрелять… будет, но корректировать на таком расстоянии ракету, тем более вообще за горизонтом, нынешним способом не получится. Однако есть идеи как с помощью того, чем Аксель Иванович занимается, нужную корректировку обеспечить. Представляете: одна ракета за тридцать километров — и все, нет вражеского линкора!

— Так уж и нет!

— А я в большую ракету и тонну взрывчатки запихнуть смогу. Насчет линкора не скажу, а любой крейсер, даже тяжелый, такая ракета просто пополам переломит.

— Так, ты сейчас в Москву?

— Нет, в Лесогорск, там еще работы много.

— Берга к тебе посылать?

— А зачем он мне? Я здесь только порох и взрывчатку делала, так что пусть Аксель Иванович с инженерами опытного завода пообщается, они знают, что делать нужно. Работы, конечно, там будет огого сколько, но оно того ведь стоит?

— С тобой точно не соскучишься. А ты все, что хотела, нам показала?

— Всё. На сегодня — всё. А когда будет следующая показуха… когда сделаю, я вас предупрежу. И даже заранее расскажу, что показывать буду…

— Это хорошо. Да, спросить хотел: а эта противотанковая ракета — она столько стоит?

— Упс…

— Что «упс»? Очень дорого?

— Упс — это аббревиатура, управляемый противотанковый снаряд. Ракета с системой управления стоит сейчас примерно две с половиной тысячи, в массовом производстве, думаю, можно будет в полторы тысячи уложиться. А сам снаряд, то есть боеголовка — она рублей в сто уложится.

— Недорого…

— И изготовить ее довольно несложно, тем более что давно всем известно, как ее сделать: русский инженер Бересков такой снаряд придумал аж в тысяча восемьсот шестьдесят четвертом! Да, вы там скажите Сталину… и, пожалуй, Ворошилову, что у немцев скоро тоже могут появиться такие противотанковые снаряды. А если учесть, что рейхсканцлером в Германии назначен Гитлер, то они могут появиться очень скоро…

Глава 20

Когда все столичные гости уже садились в вагон, к Вере подошел незнакомый ей раньше товарищ в гражданском костюме и тихо сказал:

— Иосиф Виссарионович хотел бы с вами поговорить наедине. Послезавтра, часов в шесть вечера он вас будет ждать у себя в кабинете. Можете приехать в Кремль на вашем авто, вас пропустят… машину вашу охрана знает.

— Чёрт! — не сдержалась девушка, — Только этого не хватало! У меня же… ладно, передайте ему, что я буду, — добавила она, увидев глядящего на нее из окна вагона и улыбающегося Сталина. — Послезавтра в шесть…

— Вы поедете с нами? Для вас мы выделили отдельное купе в третьем вагоне, это там.

— Нет, не поеду, у меня пока и так дел невпроворот. Но я точно буду.

Немного успокоившись — а взволновалась Вера потому, что на завтра у нее в Лесогорске было назначено испытание нового химического реактора, на котором доочистка крафт-целлюлозы должна была, по идее, идти чуть ли не вдвое быстрее, и для проведения испытания должны были собраться чуть ли не все инженеры и химики «специального завода» — она подумала, что и в Москве дела вполне достойные для нее найдутся.

Взять тот же кабель, по которому велось управление УПС: сейчас существовала лишь одна установка по его изготовлению, и выдавала эта машинка (занимающая площадь в двести квадратных метров, между прочим) примерно по триста метров кабеля в час. А на одну ракету кабеля требовалось больше трех километров! Так что по этому поводу следует очень плотно побеседовать с ребятами, которые эту машинку придумали. Подумав об этом, Вера усмехнулась: в свое время в СССР ПТУРы не пошли в производство сразу после войны лишь потому, что кабеля для них не было. Немцы — которые эти ракеты еще в войну начали делать — использовали для основы натуральный шелк, но с ним тоже получалось не все хорошо, две из трех ракет теряли управление потому что шелковый кабель просто рвался. И в СССР знаменитый лавсан и придумали исключительно на деньги армии, которой требовался материал «лучше шелка» именно для этих ракет — а она уже наладила довольно массовое производство нужной нити. Но все равно сделать трехпроводный кабель толщиной с нитку-нулевку было очень непросто. Даже токопроводящий слой на основу намотать из тончайшей медной фольги — и то задачка не для первого класса, а уж изолировать каждую жилу… жилку, уж если честно — да за то, что парни придумали как вообще это можно сделать, им минимум ордена на грудь вешать надо! Ну, пока ордена еще в очереди стоят… а кабеля потребуется очень много, так что надо бы дать им живительных пинков. Потому что дать что-то большее уже не получалось: все работающие в этом отделе «Химавтоматики», уже и квартиры получили, и машины, и даже шведские холодильники. Впрочем, подумала Вера, ребята и без того понимают, что делают очень важную и нужную для страны работу, и работают не покладая рук…

Эти мысли Веру успокоили окончательно, и она уже в совершенно счастливом настроении погрузилась в свой самолет. Отправив в Лесогорск телеграмму с сообщением, что испытания переносятся на понедельник, она даже почувствовала какую-то радость, ведь теперь можно было трое суток просто отдыхать! А ведь за последние… да, уже почти восемь лет у нее как-то времени на отдых и не оставалось. Правда, промелькнувшую было мысль о том, что «можно и в Крым слетать на недельку» она отбросила на подходе, а сидя уже в летящем самолете она стала обдумывать предстоящий разговор со Сталиным. А о чем с ней Генеральный секретарь хотел поговорить, она представляла очень хорошо.

Еще летом прошлого года Вера, окончательно убедившись в том, что ее непосредственный начальник во-первых, полностью поддерживает сталинскую политику, а во-вторых в том, что и Сталин Берии в целом доверяет, она передала Лаврентию Павловичу «докладную записку», в которой подробно (ну, насколько сама смогла вспомнить) перечисляла вред, который стране нанесут «инициативы по перевооружению армии», проталкиваемые Тухачевским. В частности, она отметила «полную непригодность принимаемых Тухачевским на вооружение танков», и так же качественно прошлась по так называемой динамореактивной артиллерии. Судя по всему, Сталин эту записку прочитал: малограмотного Курчевского пинками выгнали из первого ОКР ГАУ, а проталкиваемую Тухачевским программу танкостроения сократили аж вчетверо.

Но если разгон «динамореактивной команды» поддержали и артиллеристы, и конструкторы всяких пушек, то вот сокращение программы танковой не поддержал вообще никто. То есть почти никто, «за» проголосовали лишь Куйбышев и Кржижановский, да и то лишь потому, что стране в голодный год просто лишних денег не было. Но в записке Вера отдельно сообщила, что «вред нынешней программы танкостроения» она наглядно продемонстрирует весной тридцать третьего, а когда все сами в этом убедятся, то она изложит и свои мысли о том, чем же в этом направлении следует заняться, чтобы была «Красная армия всех сильней» в самом ближайшем будущем. Вот, похоже, время для «изложения мыслей» и настало: уж больно внимательно «высшее руководство страны» рассматривало сквозные дырки в корабельной броне: вон, даже пальчиком в них поковыряться не побрезговало. Последнюю мысль Вера полностью отнесла лишь к Тухачевскому, уж больно презрительная у него рожа была, когда он к пробитой бронеплите подходил…

В поезде, мчавшемся к Москве, народ тоже занимался обдумыванием всякого разного, но так как народу там было довольно много, то мыслями об увиденном люди там активно друг с другом обменивались. Правда, мнения эти были, мягко говоря, странными: Ворошилов, например, обсуждал с товарищами вопрос о том, а нужна ли теперь будет ствольная артиллерия вообще и собравшиеся вокруг него военные граждане почему-то приходили к совершенно неверным выводам. В окружении Тухачевского бурно (в основном с использованием абсолютно табуированной лексики) делились мыслями о будущем танковых войск и перспективах уже зарубленных (Куйбышевым, тут Иосиф Виссарионович сделал все, чтобы самому не подставиться) динамореактивных пушек. А некоторые товарищи, причем гораздо спокойнее, пытались понять, каким образом довольно небольшая ракета так метко с трех километров смогла попасть в «танк» и получится ли ее использовать в случае, если танк будет не стоять на месте, а ехать…

Но большей частью это все же были именно «пустые разговоры ни о чем», а обсуждения более серьезные шли во втором вагоне, который занимал товарищ Сталин. Он вызывал посетителей полигона по одному и задавал вполне конкретные вопросы — и сильно раздражался из-за того, что внятных ответов на эти вопросы он почти ни от кого получить не мог. Почти ни от кого…

Лаврентия Павловича он пригласил уже когда темнеть за окнами вагона начало:

— Как я понял, ты и сам не представлял, что Старуха показывать нам будет, так?

— Она говорила, что ракеты… только я думал, то демонстрация будет тех ракет, которые на полста километров летают. А про бомбу — нет, я даже не слышал о том, что она еще и бомбы делает. Хотя мог бы и догадаться, ведь в Лесогорске она как раз разными взрывчатками занимается. Тут ведь вот какая проблема: у нее, так уж вышло, свои каналы финансирования разных программ имеется, ведь не я ей деньги выделяю, а, получается, она их мне выдает. Много выдает, но…

— Что «но»?

— Прозвучит, конечно, смешно, но я даже не знаю, сколько она денег от буржуев получает и как. То есть то, что по контрактам, которые в Стокгольме подписываются, я знаю суммы до копеек, но у нее и какие-то, скажем, неформальные договора есть. Я, например, до сих пор не знаю, этот самолет ее ей на самом деле Марта просто подарила или она его купила и Мартой прикрылась. У нее только патентов в других странах десятка два, если не больше, и она за лицензии какие-то деньги получает — а мы об этих деньгах узнаем только когда она их в СССР переводит и на рубли меняет. Или когда груз какой-то внезапно появляется в наших портах с оборудованием, за которое нам платить уже не надо.

— Это неправильно.

— Сам знаю… хотя в отдельных случаях это и хорошо. Я же говорил уже сколько раз: у нее по поводу секретности просто какое-то помешательство…

— И что?

— А то, что когда нам надо что-то незаметно за границей сделать, причем, так скажем, незаметно потратить какие-то довольно немаленькие суммы, то она просто говорит, куда наш человек за этими деньгами там зайти должен. Очень удобно: отсюда денег везти не надо, источник денег с Советским Союзом вообще не связан, а иногда этот источник вообще всеми там, за границей, рассматривается как антисоветский, и на нас там никто в принципе подумать не сможет, если что-то не так пойдет.

— Это как?

— Пример нужно? Хорошо, вот тебе пример: в Париже есть небольшая организация, состоящая практически полностью из эмигрировавших в революцию дворян и белых офицеров. Они даже журнальчик какой-то антисоветский издают — но если наш человек придет в гости к одному из ее членов и скажет волшебное слово, то ему, ни о чем не спрашивая, просто выдадут деньги. Вообще ни о чем не спрашивая, и суммы в пределах полусотни тысяч золотых франков! А Старуха говорила, что можно и больше, но это, мол, надо заранее согласовывать… В Германии и того проще: человек просто заходит на почту, отправляет телеграмму и на следующий день получает деньги, поступившие на его имя телеграфным переводом, причем откуда бы ты думал? Из Испании! Или из Италии, что, по мне, еще более странно, потому что из Италии они высылаются от каких-то фашистских организаций.

— На почту?

— На почте проще: если деньги через банк переводить, то там требуется серьезное подтверждение личности получателя. А на почте… у немцев достаточно водительской лицензии.

— Надо с ней отдельно поговорить об этих деньгах… и о фашистских организациях… Я про ракеты эти, которые броню корабельную пробивают, спросить хотел.

— Я их сам сегодня впервые увидел. Да, Старуха просила тебе передать, что у немцев что-то похожее очень скоро появится.

— А кто там эти занимается, она знает?

— Она сказала, что такой снаряд какой-то русский инженер придумал больше шестидесяти лет назад и о нем много кому известно в мире. Но мне вот известно не было… а кому это станет известно уже через несколько дней…

— На кого-то персонально думаешь?

— Мое дело — сохранять государственные секреты. Пока ни на кого конкретно не думаю, но вот кто разболтать может… да ты и сам знаешь, кто у нас языком как помелом…

— Сможешь болтовню пресечь? Скажем, на неделю, дней на десять? Старуха нам дала очень серьезный довод… я думаю, если натравить Дыбенко…

— Одного Ворошилова не хватит?

— Есть мнение, что товарищ Ворошилов тут вообще не должен участвовать. Его роль будет заключаться в том, что он — потом — просто горестно разведет руками…

— Я понял, значит, на десять дней пресечь болтовню… Сделаю.

Когда Вера Андреевна в молодости моталась по Европе, она обзавелась довольно обширными знакомствами. И люди среди ее знакомых были очень разными — но вот отдельные персонажи из ее «коллекции» оказались очень интересными. Интересными в свете «новой жизни» и отдельных моментов Вериного существования в «новом старом» окружении. Сама Вера Андреевна была полностью согласна с тезисом товарища Дэна относительно кошек, поэтому для каждой «мыши» она выбирала «кошек» исключительно по способности мышь в нужный момент поймать.

Так, в Италии она «возобновила контакт» с очень интересной парочкой: и муж, и жена были ярыми поклонниками Бенито и довольно активными членами партии Муссолини — но эти ребята, кроме того, что были довольно жадными, отличались еще и довольно странной честностью по отношению к чужим деньгам. А еще они, как подозревала Вера, состояли в сицилийской мафии, так что просьба одной юной особы с явно тосканским происхождением относительно «неафишируемой помощи германским соратникам» они восприняли «с глубоким пониманием». Тем более с пониманием, что за такую «бескорыстную помощь» они лично получали минимум десять процентов от размера этой самой «помощи». Суммы там были не очень большими, в принципе Вера не очень и расстроилась бы при их потере — но эти ребята работали исключительно честно. И Вера лишь порадовалась тому, что их удалось в нужный момент вытащить в Швейцарию для заключения сделки.

В Париже ее «агентом» был человек поинтереснее: искренний враг советской власти в лице Ленина и Троцкого, бывший офицер тем не менее к России никаких плохих чувств не испытывал. И даже прилично помогал (по мелочам, конечно) Вериному мужу про части приобретения различной техники. Так что когда Вера ему сказала, что «нужна помощь в деле уничтожения троцкистов, окопавшихся в Европе», он лишь поинтересовался, нужно ли будет ему лично заниматься этой работой, ведь из-за возраста он может и оплошать: рука уже не так тверда…

А в Испании сейчас работал товарищ, который «в прошлой жизни» туда перебрался лишь в тридцать шестом. Бывший офицер армейской разведки, он считал Ленина «разрушителем империи», а вот Сталина, наоборот, «спасителем России» — и тогда очень сильно помогал республиканской армии (точнее, советским войскам в Испании) благодаря германскому своему паспорту. Вера его встретила в Швеции — она просто помнила, где этот товарищ отсиживался до тридцать шестого, и «немного помогла» ускорить переезд…

Но все же Лаврентий Павлович заблуждался относительно финансовых возможностей Старухи «за кордоном»: суммы в этой «сети» крутились небольшие, в пределах полумиллиона шведских крон, так что «на работу» их хватало, но не более того. А Вера изначально всю эту схему замутила исключительно для того, чтобы время от времени можно было приобрести что-то, что Советскому Союзу буржуи не продали бы ни при каких условиях. Но оказалось, что буржуи готовы продать почти что угодно, а вот в иных целях ее придумал использовать как раз Лаврентий Павлович.

В Москве Вера прежде всего пообщалась с «кабельщиками», и результат общения ее порадовал: ребята, как оказалось, практически закончили проект установки, которая будет нужный кабель делать по паре километров в час и дело было лишь за финансированием ее изготовления. Следующая встреча состоялась в университете, где она обстоятельно побеседовала с Сашей Новосёловой, которая практически закончила подготовку тридцати новых выпускников для работы на заводах по извлечению «нужных металлов» из руд, где этих металлов имелось по несколько граммов на тонну. Там Вера «прозрачно намекнула» подруге, что в определенном месте есть руда, где, скажем, того же скандия было больше сотни граммов на тонну — но там этот скандий вообще можно было рассматривать как сугубо побочный продукт переработки руды. А еще посоветовала отправить в те края геологическую экспедицию под руководством профессора Мирчинка, который, хотя и стал уже ректором новенького Геологического института, связи с университетом не потерял.

В целом же «отдых» у Веры получился довольно напряженным, но этот факт ее вообще не расстроил. И в Кремль она отравилась в самом радужном настроении. Хотя, по идее, первая встреча со Сталиным «наедине» могла бы ее и взволновать — однако она прекрасно знала, что пока еще товарищ Сталин не является «властителем Вселенной» и страной не руководит. И даже партией не руководит, а всего лишь старается двигать ее в нужном направлении. В правильном направлении…

Поначалу Вера решила «не выпендриваться» и в Кремль «на белом коне» не въезжать. Но затем подумала, что ее, вероятно, не напрасно предупредили насчет автомобиля и, если она туда пешком придет, ее могут и не пропустить — так что пришлось ехать. И, судя по всему, мысль насчет автомобиля оказалась правильной: у Спасских ворот ее встретили, один из охранников сел к ней в машину и показал, куда ехать дальше и где машину поставить, а затем он же проводил ее до нужной двери. Там ее встретили уже другие люди и довели уже до самого кабинета, в котором ее ждал Иосиф Виссарионович. Который, пригласив ее присесть, внимательно ее осмотрел:

— Так вот вы какая, Старуха… Я давно хотел с вами вот так обсудить некоторые вопросы, но все времени не было — то у вас, то у меня. Надеюсь, сегодня у нас времени будет достаточно.

— Лично я никуда уже не спешу.

— Вот и замечательно. Я читал вашу записку относительно предложений товарища Тухачевского…

— Лично мне он никакой не товарищ. Сволочь он…

— Я не буду сейчас с вами обсуждать личность т… Тухачевского, а хотел бы задать несколько вопросов по той технике, которую вы показали нам на полигоне. Если я верно понял, то сейчас танковые войска просто теряют смысл…

— Нет, я уже знаю, как от кумулятивных снарядов можно танк защитить. И я писала не о том, что танки больше не нужны, а о том, что те танки, которые пытается впендюрить в армию Тухачевский, кроме вреда никакой пользы не принесут. Как и эти, извините за нецензурщину, динамореактивные пушки.

— Ну… ваши ракеты действительно производят солидное впечатление. Но вопрос еще и в том, сколько они будут стоить? Например, ваша противотанковая ракета? Я, кстати, вообще не понял, как она наводится на цель так метко…

— Она по проводам управляется, там все просто. То есть не очень просто, и поэтому один выстрел сейчас обходится примерно в две с половиной тысячи рублей.

— Это… это очень дорого, ведь трехдюймовка стоит немного дороже, а она стрелять может довольно много. А один снаряд стоит…

— В чем-то вы правы, но есть такая печальная наука, называется статистика.

— А почему она печальная? — очень удивился Сталин.

— Потому что эта наука нам говорит, что для того, чтобы вывести из строя вражеского солдата из винтовки, в него нужно выстрелить примерно пять тысяч раз. Один солдат — пять тысяч патронов, а это — двести пятьдесят рублей, если патрон от трехлинейки пятак стоит. Сюда же нужно приплюсовать стоимость двух, а то и трех винтовок: на войне редкая винтовка даже пару тысяч раз выстрелить успевает.

— Но мы говорим не о вражеских солдатах…

— Мы говорим о вражеских танках, и вот про танки статистика становится еще более печальной. Снаряд для пушки в тридцать семь миллиметров стоит около семи рублей, а для пушки в сорок пять миллиметров — уже двенадцать. Чтобы попасть из пушки в танк, говорит нам наука статистика, по танку требуется выпустить приблизительно тысячу двести снарядов. Уже очень грустно становится, но гораздо грустнее то, что из пяти попавших снарядов танк поразит лишь один. Это в среднем, бывают, конечно, и более радостные случаи — но мы-то обязаны учитывать не рекорды, а суровую правду жизни. Чтобы попавший в танк снаряд его все же уничтожил — то есть повредил не так, что враг такой танк за полдня починить сможет, а именно уничтожил безвозвратно, по танку нужно стрелять из более мощной пушки, а там снаряды куда как дороже получаются. И количество выпущенных снарядов от использования такой мощной пушки не уменьшится: пушка тяжелая, из нее просто целиться труднее. К тому же на ракету можно разные боеголовки ставить, а опытный оператор ее легко и в амбразуру дота положит — а что случится с дотом, когда в амбразуру влетает снаряд от шестидюймовки? Так что дорогая ракета, которая — при должной тренировке оператора — даст гарантию уничтожения в двух случаях из трех, в результате оказывается не такой уж и дорогой.

— А… а откуда у вас такая статистика?

— Откуда? — Вера ненадолго задумалась: серьезных войн в Европе пока не было, да и танков пока во всех армиях было… кот наплакал. Да и танки эти были — на них просто смотреть жалко. Но отвечать надо, и отвечать аргументировано. — По винтовочным патронам просто: Великая война это очень наглядно показала, я правда сильно расход патронов преуменьшила. А по танкам… Есть еще другая наука, раздел математики, теория вероятностей называется — а меня хорошо в университете математике научили. Мы проанализировали результаты стрельб на полигоне и в ходе маневров, вычислили корреляцию, затем я все это приложила к тем танкам, проекты которых зреют во вражеских конструкторских бюро…

— А вы знаете, что там зреет?

— Знаю. Как говорил нетоварищ Даннинг, за триста процентов прибыли капиталист пойдет на любое преступление. А тот же Электролюкс, торгуя холодильниками, стиральными машинами и нашим стиральным порошком, прибыли получает, конечно, не триста процентов, а всего сто — но и за такой процент шведы готовы нам любые, причем не свои, секреты сливать. Они бы и свои нам сообщили, но нет у них своих достойных секретов, так что делятся теми, что есть.

— А мне… у меня есть информация, что какие-то финансы вы вообще получаете от итальянских фашистов…

— Нет. То есть да, эта семейка — фашисты. Но для меня важнее то, что они — мафиози, то есть настоящие итальянские бандиты. И они на самом деле думают, что помогают фашистам уже немецким — а мне на то, что они фашисты плевать: зато никто даже подумать не сможет, что в каких-то операциях, которые ими финансируются, замешан Советский Союз. Сразу скажу: в Испании работает царский офицер, который считает Ленина мерзавцем — но вот товарища Сталина он искренне считает спасителем России. А в Париже… там просто старый друг семьи… и не спрашивайте, откуда я его знаю.

— А… договорились, не буду спрашивать. А вот насчет вашей записки спрошу еще: у вас есть реальные — Сталин выделил это слово голосом — предложения по помощи нашей армии?

— Есть. Они, конечно, покажутся предложениями маленькой глупенькой девочки…

— Вам вроде уже двадцать, да и глупой вас уж точно никто назвать не сможет.

— Спасибо за комплимент. Но полностью я свои предложения здесь и сейчас оглашать не буду: их все же нужно как-то систематизировать, свести в один документ… я где-то за месяц всё подготовлю, раньше просто не успею. А если вкратце… армию нужно полностью реорганизовать, и реорганизацию поручить тем людям, которые на самом деле стремятся обеспечить безопасность страны. Но это ведь тоже дело не быстрое… но надо же с чего-то начинать. И начинать нужно с ареста Тухачевского, Уборевича, Якира и… я вам в записке всех их уже перечисляла. А НТК нужно и официально сделать ответственным за все такие дела. Лаврентий Павлович вас точно не предаст, он жизнь готов положить за успех вашего дела, да и не он один, у него практически все сотрудники такие. Но чтобы это поняли все, НТК следует и назвать так, чтобы всем всё сразу стало понятным. Лично я предлагаю его теперь называть Комитетом Государственной Безопасности, а ОГПУ… они пусть милицией управляют и в госбезопасность больше не суются. У меня и по ним есть списочек страниц так на полста, с кем следует очень ласково так побеседовать…

— Со скополамином? — с легкой улыбкой решил уточнить Сталин.

— Нет. С веревкой и мылом, причем веревку я дам лавсановую: она уж точно не порвется…

Глава 21

Александр Александрович Микулин с огромным интересом разглядывал так хорошо ему знакомый и в то же время абсолютно незнакомый мотор.

— А это у вас что? — поинтересовался он, показывая на блестящую плунжерную пару. — Это ведь бензиновый мотор?

— А, это… это форсунки моновпрыска: мотор-то для самолета, он и вверх ногами работать должен. У нас на каждый ряд по две форсунки стоят, каждая на три цилиндра работает. Мы пробовали, и одна форсунка просто не успевает с такой скоростью переключаться, а две — уже нормально.

— И вы насос-форсункой качаете бензин⁈ Там же вообще никакой смазки удержаться не может, бензин все смоет!

— Ну мы это… бензин же — он тоже жидкость…

— А пару не клинит разве? Вы ее что, хромируете? И хром помогает?

— Александр Александрович, мы же не химики, нам как сказали делать, так и делаем. То есть для моторов на грузовики мы тоже примерно так же делали, но там все же скорости другие, да и цилиндров шесть, а не двенадцать, там три обычных форсунки справляются.

— А причем тут хмики? И ведь здесь… что, хромирование все же помогает? Но ведь если попадет какая грязь и хром поцарапается — а он точно поцарапается…

— Не поцарапается. Потому что это не хром, точнее не совсем хром. Сейчас, вспомню… это твердый раствор карбида хрома в хроме, и этот раствор — он по твердости превосходит сапфир, зато по скользкости почти не уступает тефлону. Что такое сапфир — я знаю, тефлон… не знаю, у нас он вроде не применяется. Но эта штука реально очень скользкая и практически не истирается. К тому же, даже если попадется алмазная пылинка и на плунжере царапина образуется, то и это не страшно: покрытие не поползет, у него адгезия выше когезии…

— Что выше чего?

— Ну… как я понял, это значит, что покрытие прилипает к металлу крепче, чем молекулы этого металла друг с другом сцеплены. Но там используется очень специальная технология изготовления такого покрытия. И вот она — как раз совершенно химическая, а как она вообще работает… мы просто делаем плунжерные пары и отправляем их куда-то, а назад они уже такие приходят и мы их просто ставим на моторы. У нас программа по выпуску этих моторов небольшая, так что нас это вполне устраивает. А вот если вам мотор передавать… это нужно будет со Старухой согласовывать, мы вообще не знаем, где плунжерные пары доводятся.

— А я еще хотел спросить: у вас гильзы очень тонкие. Наверное в производстве брак получается большой, да и вообще, вы уверены, что таких тонких гильз надолго хватит?

— Насколько я знаю, гильзы эти литые, а про процент брака не скажу — не знаю просто. Но о долговечности… вы знаете, этот чугун — он вообще-то попрочнее инструментальной стали будет, износу в моторе практически не подвержен.

— Столько ухищрений…

— Да какие там ухищрения! Мы на грузовиках точно так же все сделали: поставили по две пары клапанов на цилиндр, сами клапана самоохлаждаемые ставим, моновпрыск опять же. Только на грузовиках у нас компрессия около двенадцати, но там обычный бензин, а тут октановое число уже не меньше ста двух, так что четырнадцать… и по экономичности мотор почти как дизель получается. А так как энергетика у бензина побольше, чем у солярки, то если считать расход топлива по весу, так мы дизели даже превосходим в экономичности. Правда, товарищ Мясищев ругался, что по объему баки нужно больше ставить… но мы же автомобилисты, нам все эти авиационные заморочки мало знакомы. Ну чего, забираете мотор? А то нам он, откровенно говоря, немного мешает: мы бы лучше автомоторов побольше делали…

Микулин этим мотором занялся по личной просьбе Сталина. Не по приказу, а именно по просьбе: он сказал, что на автозаводе(!) на базе БМВ-шестого делают авиамоторы мощностью свыше тысячи сил, но сами говорят, что, мол, товарищ Микулин мог бы из него и тысячу двести вытянуть. И было бы неплохо, если товарищ Микулин и в самом деле «вытянул» — а товарищи из Городца все подробно расскажут и помогут, если будет необходимость.

«Необходимость» появилась сразу же, как только Александр Александрович приехал на ГАЗ: прежде всего он выяснил, что на этом «авиамоторе» заводчане ставят масляные насосы точно такие же, что и на свои грузовики — и эти насосы на порядок лучше и надежнее тех, что делают для своих уже настоящих авиамоторов в Рыбинске. Второй вопрос у него появился, когда он задал разработчикам с автозавода вопрос о межремонтном ресурсе двигателя, а те его просто не сразу поняли:

— Ну, по нашим прикидкам кольца поршневые следует менять, когда падение мощности уже на глаз заметно будет… но, наверное, раз в год, может и раз в два года. На грузовиках их пока вроде на два года почти всегда хватает, а на самолетах пока не меняли вроде ни разу. Но самолеты-то мало летают…

— А клапана как часто меняете?

— А зачем их вообще менять?

— Но на бензине с такими высокими характеристиками они же прогорать должны.

— Кому должны, мы всем прощаем, — довольно заржал над своей немудреной шуткой «автомобилист». Мы же специально по четыре клапана на цилиндр ставим… а, понял. Бывает у нас, то есть на автомобилях бывает, когда механики масло неправильное льют, то оно выгорает быстро и нагар начинает и кольца стачивать, и клапанам достается. Но если масло лить правильное и фильтры менять регулярно, то проблем не будет.

То есть вопроса по температуре он тоже не понял. Но насчет клапанов (и насосов, и даже турбокомпрессоров, которые тоже уже делались на автозаводе серийно) парень посоветовал обращаться к директору завода. А тот — массивный такой товарищ — товарища Микулина выслушал, подумал недолго:

— Вы, Александр Александрович, списочек составьте всего, что вам для ваших моторов нужно будет. Мы цены в Комитете согласуем и вашему заводу всё поставим. Сколько нужно будет, столько и поставим.

— Но у нас на моторах те же клапана совсем другой размерности…

— Тогда и чертежи предоставьте. Я вам просто скажу, как директор завода Научно-Технического комитета: НТК никому свои закрытые разработки не передает, технологии, у нас разработанные, у нас и остаются. Конкретно если про клапана для моторов говорить, то завод в Рыбинске их изготовить просто не сможет: у него нет ни материалов нужных, ни станков, ни специалистов. У нас хотя бы материалы есть — но даже я не знаю, откуда они к нам поступают. И вам лучше этого не знать.

— А как же я в таких условиях могу моторы разрабатывать? — очень недовольным тоном пробурчал Микулин.

— Понимаю ваше неудовольствие, но, как говорит Старуха, работать нужно в кооперации. Будете примерно так же разрабатывать, как и наши инженеры: писать заявки на то, что вам надо и откуда-то это все получать. Вот, например, наш завод так получает все гильзы для всех моторов: там какой-то чугун непростой, его на нашем заводе мы даже обрабатывать толком не можем — но мы просто гильзы эти в моторы ставим и не спрашиваем кто, где и как их делает. Это и называется «производственная кооперация»…

В кабинете монументального здания на Старой площади глубокой ночью четыре человека неторопливо обсуждали очень важные вопросы. Но обсуждали они их именно неторопливо, поскольку каждый постоянно обдумывал сложившуюся ситуацию — и никому из присутствующих эта ситуация не нравилась. Но поначалу казалось, что больше всего она не нравилась Клименту Ефремовичу:

— Я давно предупреждал, что Тухачевского необходимо с работы гнать поганой метлой!

— Ну выгнали бы, — тихо ответил ему Иосиф Виссарионович, — и стало бы у тебя в наркомате на одного врага меньше. А остальные? Ведь этот петрушка пустоголовый даже, как выяснилось, не понимал, что им просто управляют: нес чушь, изображал из себя чуть ли не Бонапарта. А остальные ему в нужных местах поддакивали, а в ненужных — для них ненужных — потихоньку так осаживали. И он просто выполнял работу, которую ему остальные так незаметно поручали. Убрали бы его — работу кто-нибудь другой продолжил бы. А теперь мы можем всех их аккуратно убрать.

— Можно считать, что уже убрали, — очень спокойно добавил Лаврентий Павлович. — После того, как мы их столь внимательно расспросили, их просто выпускать уже нельзя. Так что я предлагаю сейчас выпустить приказ о направлении их в какую-нибудь глухомань, и даже сделать вид, что они приказ этот выполнили — а тем временем так же потихоньку взять всех тех, о ком они нам рассказать успели. Думаю, за пару недель справимся.

— А вы думаете, что об их задержании никто не догадывается? — недовольно спросил Куйбышев. — Вот тот же Гамарник…

— Ну с ним мы, конечно, немного погорячились, — ответил Берия, — но я уверен, что про задержание остальных он тоже не подозревал, это оперативники мои неаккуратно сработали…

Гамарника сотрудники оперативного отдела НТК постарались потихоньку арестовать поздним вечером после возвращения всех «наблюдателей» в Москву. Причем на его задержании настаивал именно Иосиф Виссарионович, ведь Блюхер, поделившийся своей информацией о «группе Тухачевского», сообщил, что «а идеологией там занимается Гамарник». И на вопрос удивленного этим Берии он дополнительно пояснил:

— Нет конечно, для выработки идеологии он откровенно глуп. Но вот поддерживать всяких писателей, журналистов, актеров, кто их линию проталкивает в массы — это он хорошо умеет. Даже не столько он их проталкивает наверх, сколько прикрывает от того же партконтроля, да и просто от ОГПУ: эти же актеришки и писателишки через одного жулики и воры.

Но когда поздним вечером к дому Гамарника подъехали две машины с оперативниками, Яков Цудикович очевидно что-то заподозрил, и ворвавшиеся в квартиру люди нашли там лишь его труп с дыркой в голове…

— А что по ОГПУ нам стало известно?

— По ОГПУ нам ничего особо нового известно не стало, — устало ответил Берия, — разве что получено подтверждение того, что Артузов на абвер работает. Но его мои люди взяли аккуратно, там никто ничего вообще не заметил. Что он расскажет, это мы уже завтра узнаем…

— А сегодня…

— Сегодня нужно подготовиться к заседанию ЦК, — мотнул головой Сталин. — Кирова я уже вызвал в Москву, так что одним голосом у нас будет больше…

— А Серго я уже отправил в Магнитогорск, — удовлетворенно сообщил Валериан Владимирович, — и у них будет голосом меньше. Я взял, Лаврентий Павлович, самолет твой для этой командировки, без спросу взял, ты уж извини. А там самолет твой сломается… летчики проверенные, не подведут. Раньше, чем за двое суток самолет не починят, так что будет у нас в ЦК завтра хоть небольшое, но большинство. Если, конечно, Лазарь по привычке своей в бутылку не полезет.

— Не полезет, — отрубил Сталин, — я с ним уже поговорил. И Менжинский тоже против нас выступать не будет, он хоть… в общем, не будет.

— Ладно, с делами партийными мы завтра покончим, — полуспросил-полуконстатировал Берия, а что дальше делать будем?

— Лично я думаю, — поделился своим мнением Куйбышев, — что стоит идею об учреждении КГБ поддержать. Как раз сегодня Президиум ВСНХ успеет принять постановление об учреждении…

— О переименовании? — попробовал уточнить Берия.

— Глупость это, сам подумай: у нас что, будет Московский университет КГБ? Иди МВТУ КГБ? НТК останется, а КГБ будет совершенно новой организацией, куда из НТК переведем всех, кто непосредственно к науке и технике не относится. У тебя сколько сейчас народу в оперативных отделах? Тысяч пятьдесят?

— Если с ВОХР считать, то даже побольше. А если еще рабочие и крестьянские дружины…

— Не надо их считать. Завтра выдам постановление, а в ночь нужно будет зачистить все местные отделы ОГПУ. Там все же немного, вроде меньше тысячи подонков у тебя в списках, если я запомнил твои слова, так что оперативников должно хватить.

— Все мы просто не зачистим, у нас все же далеко не везде НТК подразделения имеет.

— Значит, зачистит там, где твои службы присутствуют. А остальных… в ОГПУ все же честных людей большинство, они потом вам помогут. Сейчас для нас главное сделать так, чтобы, скажем, через неделю никто не устроил бузу, когда мы уже в ЦК и ЦКК чистку начнем. А тебе придется за эту неделю поделить сотрудников ОГПУ на тех, кто перейдет в НКВД, и тех, кто к тебе в КГБ. Да, пожалуй, Менжинский порадуется, что у него ответственности будет поменьше, он и так уже работу не тянет…

— То есть мы в этом фактически принимаем предложение Старухи, — подвел черту в этой дискуссии Лаврентий Павлович, — и, хотя она снова чушь несла, но я смог и к такому положению дел подготовиться. Все сделаем, и постараемся сделать все аккуратно.

— Так это что, — очень удивился Ворошилов, — это все та самая девочка, которая нам ракеты показывала, придумала?

— Нет, — усмехнулся Лаврентий Павлович, — это придумала не она. Но у нее способности аналитические, в химии особенно, очень развиты, и она просто время от времени указывает — в том числе и мне — на потенциальные проблемы. Которые могут помещать ее химической работе, но ведь не только её работе. А мы такие ее замечания просто принимаем во внимание: проблемы она замечает на самых ранних стадиях и у нас появляется время к ним подготовиться. Она, конечно, странная…

— С придурью, ты хочешь сказать, — хмыкнул Сталин.

— Не хочу и не скажу.

— Она не странная, она разная, — продолжил Иосиф Виссарионович, причем даже внешне разная. Когда сегодня она ко мне пришла в костюме этом, а не в дурацком комбинезоне, я ее даже в первую секунду не узнал: то была девчонка с рабочей окраины — и вдруг прямо барыня какая-то!

— Да уж, девушка она теперь видная, — улыбнулся Лаврентий Павлович.

— Это да, на голову выше всех вокруг, — с плохо скрываемой улыбкой подтвердил Иосиф Виссарионович. — И ростом — тоже! — и уже откровенно рассмеялся.

— А ведь это я ее нашел и в люди вывел! — преувеличенно гордо заявил Валериан Владимирович и тоже рассмеялся. — Продолжим девушку обсуждать или все же к делам вернемся?

«Майские процессы» в стране особого ажиотажа не вызвали: большинству простых людей было просто наплевать на каких-то там военачальников, а меньшинство лишь тихо порадовалось. Среди руководства тоже особого ажиотажа не произошло: ну внезапно помер от инфаркта товарищ Орджоникидзе — но это бывает, работа у наркома все же очень нервная… Чистка органов ОГПУ (то есть теперь уже НКВД) продолжалась все лето, но она тоже шла без особой шумихи — так что страна радовалась хорошей погоде и готовилась к большим урожаям. И к выдающимся достижениям советской промышленности, причем даже не к грандиозным стройкам каких-нибудь металлургических гигантов, а к простым бытовым вещам: в Саратове готовился к пуску завод бытовых холодильников, а в Вятке — завод стиральных машин.

Ну а Вера сидела себе спокойно в Лесогорске и потихоньку занималась любимым делом. То есть «изобретала взрывчатку». Причем не столько саму взрывчатку, сколько разные устройства, в которые эту взрывчатку предполагалось пихать. Дорогу к Братску уже дотянули, за весну в поселке неподалеку выстроили небольшой рабочий городок и сразу три доменных печи, причем все же в приличном отдалении (и гораздо выше) от прежнего Николаевского завода, там же поставили два кислородных конвертера и даже прокатный стан. Стан был все же под стать самому заводу, очень небольшой — но проката с него хватало выстроенному напротив Лесогорска в городке с оригинальным названием «Мехзавод» механическому заводу. Правда, немногочисленные приезжие первое время удивлялись тому, что все местные этот городок называли исключительно «Старухинском», но приезжих было действительно мало: Механический завод занимался производством ракет, так что ненужных людей туда просто не допускали.

Но сейчас завод производил ракеты исключительно стопятидесятимиллиметровые, а Вера с приличной по численности группой как химиков, так и разного рода инженеров изо всех сил пыталась придумать ракету гораздо большую, калибром уже в четыреста пятьдесят миллиметров. И работающую уже не на «деревянном порохе». То есть такая ракета пока лишь «значилась в планах», а многочисленные испытания шли все же с использованием корпусов на сто пятьдесят миллиметров — и шли они на полигоне, расположенном в тридцати пяти километрах севернее Лесогорска неподалеку от речки под названием Бармо: все же в качестве топлива Вера использовала очень ядреную химию, а травить выхлопом горожан ей уж точно не хотелось. К полигону без особой спешки прокладывали узкоколейку, но вовсе не для того даже, чтобы туда добираться было проще испытателям: в двадцати километрах от города строился огромный склад, где ракеты, производимые заводом, должны были «ждать своего часа», поскольку официально армия реактивные установки на вооружение не приняла и принимать вроде как и не собиралась.

Армия не собиралась, а вот созданные закрытым постановлением ВСНХ войска КГБ новую технику потихоньку осваивали. Но очень потихоньку, просто потому, что войска эти были совсем еще «маленькими»: если не считать части, переведенные в КГБ из НТК (то есть работающие на полигонах НТК), численность «армии» составляла пока четыре батальона. И подавляющая часть личного состава обучалась работе с ракетами все же управляемыми.

У Митрофана Неделина — начальника полигона «Капустин Яр», недавно получившего звание «комбриг», в связи с этим работы было на двадцать четыре часа в сутки. Потому что он отвечал как за обучение операторов УПСов, так и за производство этих ракет на заводе, выстроенном неподалеку от села. А отвечать за производство было, в общем-то, не так уж и просто: на заводе одних инженеров трудилось больше полусотни, рабочих чуть меньше тысячи — и всех их приходилось обеспечивать нормальным жильем, продуктами, следить за тем, чтобы в магазинах все нужное всегда было, чтобы больница постоянно была готова принять «внезапных пациентов»: все же бойцы, хотя и набирались исключительно из проверенных комсомольцев и коммунистов, были еще мальчишками и периодически выискивали такие развлечения на свои головы и задницы, что даже бывалые военные врачи лишь руками разводили. Впрочем, после того, как командный состав дивизиона был прилично так пополнен военспецами, с дисциплиной стало заметно получше — но от административной работы все равно уклониться у него никак не получалось. Впрочем, он и сам не особенно старался «уклоняться»: как потомственному артиллеристу ему было очень интересно работать с новой техникой, а то, что любая новая техника требует глубочайшего изучения и тщательной подготовки по работе с ней, он буквально с молоком матери впитал.

Летом на полигон дважды прилетала Вера Андреевна — и после каждого ее прилета очередная группа инженеров и большая команда военных строителей приступала к постройке каких-то новых объектов непонятного назначения. Но размеры и очевидна сложность этих объектов вызывали уважение, так что Митрофан Иванович с нетерпением ждал, когда они будут введены в работу — и все с большим энтузиазмом занимался работой уже своей…

Урожай тридцать третьего года действительно получился «небывалый», хотя Валериан Владимирович, узнав об объемах заложенного в хранилища зерна, лишь хмыкнул, вспомнив переданное ему Лаврентием Павловичем «предсказание Старухи» о том, что «сейчас несколько лет подряд урожай каждый год будет небывалым». Спорить с этим даже не хотелось: понятно же, что если поля не сохой пахать, а тракторными плугами, причем имея в этих самых полях уже не одну сотню тысяч тракторов, то урожаи будут только расти. Еще с удобрениями полей во многим местах скупиться перестали, так что даже на Смоленщине урожаи были не меньше, чем, скажем, на Слобожанщине. Конечно, на Смоленщине все же в основном овес и ячмень выращивали, которые всегда были более урожайными, чем пшеница, но скотину-то тоже кормить надо.

Да и трактора новые стали куда как лучше: в Сталинграде перешли на производство тракторов гусеничных, с дизельными моторами в пятьдесят пять сил — а таких даже у буржуев еще не было! То есть было сколько-то, то очень мало и все же похуже… Поэтому за обеспечение страны продуктами теперь можно было и не особо беспокоиться.

А вот о чем следовало все же беспокоиться… После «интересных рассказов» Якира, Путны и Уборевича в руководстве партии сложилась очень четкая «антинациональная» позиция, так что любые попытки хоть как-то предоставить какие бы ни было преференции людям «по национальному признаку» стали очень жестко пресекаться. И это уже вызвало тихое, но вполне ощутимое брожение в умах «национальных кадров». Что было понятно: слишком многие из таких «кадров» начали понимать, что они уже успели столько натворить, что на пару расстрелов заработали — но вот на кого их менять… Мало того, что в стране был дикий кадровый голод, так еще и нельзя заранее понять, не превратится ли кто-то, получив власти побольше, из приличного человека во рвача и врага советской власти — а примеров такого превращения было более чем достаточно. Но и оставлять ситуацию прежней было невозможно, уж слишком велики были потери, которые хотя бы ставленники Серго стране нанесли. Сейчас, правда, начали из разных институтов выходить неплохие специалисты — но это были инженеры, врачи, агрономы, учителя, а управлять-то большими коллективами и тем более областями и республиками они не умели!

И когда Валериан Владимирович в очередной раз ломал голову над этой практически неразрешимой проблемой, он вдруг вспомнил вскользь оброненную Иосифом Виссарионовичем фразу. Товарищ Куйбышев сосредоточился, несколько раз эту фразу мысленно повторил у себя в голове — и ему пришла очень интересная мысль. На первый взгляд совершенно дикая, на второй — граничащая с идиотизмом. Но когда он эту мысль повертел в голове «со всех сторон», она показалась ему не такой уж и бестолковой.

— Во всяком случае попробовать стоит, ведь хуже точно не будет, — тихо, про себя, проговорил он и, внешне совершенно успокоившись, поднял трубку телефона…

Глава 22

В конце сентября после очередных (и снова неудачных) испытаний ракеты с перхлоратным топливом «коллектив разработчиков» — то есть все пятеро — собрались для обсуждения выявленных причин очередного провала.

— Старуха, ты не переживай особо из-за взрыва, ну попался нам в этот раз корпус бракованный — зато мы точно теперь знаем, что на двадцать седьмой секунде сопло еще не успевает расплавиться.

— Я и не переживаю, а корпус был нормальный. Честно говоря, я почти уверена была, что ракета взорвется: с чистым алюминием там такая неравномерность горения идет, что можно считать, что внутри ракеты постоянно что-то взрывается — и это при среднем давлении под сотню атмосфер. Но я не ожидала, что так сильно бахнет. А вот второй пуск — это было, мягко говоря, неожиданно.

— На самом деле тоже ничего неожиданного, это мы просто не подумали. Ну чего ты вообще хочешь, если температура пламени за четыре тысячи градусов получается? Надо нам получше про охлаждение подумать. Вот подумаем — и пролетит у нас ракета положенные полторы минуты.

— А надо, чтобы сопло продержалось пятнадцать минут! Ну, минимум десять…

— Ты вроде рассказывала, что есть высокотемпературные интерметаллиды, а если их попробовать?

— Можно и попробовать, но сдается мне, что получим примерно то же самое. Они хорошо работают до тысячи двухсот… ладно, до тысячи семисот еще не расплавятся. Но без правильного охлаждения все равно сопло долго не продержится, а цена у них…

— Тысяча семьсот? Я в справочнике по спецсталям читал, что есть уже сплав, у которого температура плавления выше тысячи пятисот. При наших режимах двести градусов — это вообще ничто, потому что ты права, без охлаждения тут не обойтись. А вот для испытаний такая сталь нам бы вполне подошла. Ее немного и нужно, корпуса-то до последней секунды почти не греются…

— Где бы нам еще эту сталь взять… есть подозрение, что такие только в Электростали делают, а там завод к НТК вообще никак не относится.

— А Лаврентий Павлович не поможет?

— Пока не спросим — не узнаем. Я тогда в Москву быстренько слетаю, может и получится. А вы пока готовьте испытания на девятнадцатой композиции, ее уже в лаборатории сделали на пять или шесть ракет. С ней интенсивность горения будет на треть меньше, так что активный участок продлится секунд уже семьдесят… вернусь — проверим. И вы это… если кого при запрессовке заметят в цеху, то пусть пеняет на себя: выгоню сразу и окончательно.

— Ну не дергайся, среди нас все же дураков нет… уже нет. Лети спокойно!

В Москве Лаврентий Павлович, к которому Вера просто в гости зашла вечером, лишь махнул рукой:

— Вот честно тебе скажу: не до твоих мне проблем! В КГБ сейчас дел — ты даже представить себе не можешь… да тебе и не надо представлять. Но ты, можно сказать, вовремя в столице появилась: у Новосёловой завтра или послезавтра какое-то совещание с товарищами из «Спецстали» Наркомтяжпрома, ты зайди к подруге, может она тебе чем помочь сможет. А я… да, забыл: ты мне докладную, которую я просил, написала? Обещала в сентябре прислать, а завтра уже двадцать девятое.

— Написала, послала спецпочтой, еще на той неделе. Так что ищите у себя в секретариате.

— Как была занудой, так и осталась. Я в секретариат, да и вообще в свой кабинет уже неделю зайти времени выбрать не могу… ладно, если до воскресенья здесь задержишься, то заходи, чаю попьем и ты мне расскажешь, что еще там нахимичить успела. Советую задержаться: Нино на выходные собралась много вкусного наготовить… А теперь все, иди, мне еще работать и работать сегодня, я вообще только поужинать домой забежал и уже убегаю…

Саша приезду Веры очень обрадовалась, а узнав о ее проблеме, как-то неуверенно сказала:

— Честно говоря, я даже не знаю что и посоветовать. Мы уже поработали с карбидом гафния, там температура плавления под четыре тысячи, а теплопроводность у него довольно высокая — но насколько он подойдет для твоих целей…

— Боюсь, что ни насколько, у тебя гафний идет как отход в производстве циркония, то есть его мало очень — а у нас предполагается большая серия. Так что я думаю про жаростойкие стали, а ребята придумают достаточно эффективную систему охлаждения, и пятнадцать минут такая композиция как-нибудь выдержит.

— Со сталями… завтра утром у нас будет совещание со сталеварами.

— Я не собираюсь сталь варить, мне нужна готовая — а сталевары своей продукцией все же не распоряжаются.

— На совещании будут в основном экономисты и разные главные инженеры: им нужны лантановые стали, а мы пока не можем им дать лантан в требуемых количествах — так что обсуждать будем кто, в какие сроки и сколько денег выделит на наше производство. Вот пока мы с экономистами бодаться будем, ты с инженерами и поговори: они, в отличие от экономистов, очень заинтересованы в кооперации с НТК. А если хочешь, я как бы под свою программу попробую такую сталь вымогнуть: тебе же ее немного надо?

— Спасибо, завтра по месту сориентируюсь. Во сколько совещание и где?

— Да у нас на кафедре, в девять начинаем…

Как поняла Вера, на собрании инженеры присутствовали главным образом для того, чтобы уверенным голосам говорить остальным собравшимся «надо!» при обсуждении очередной необходимой суммы, озвучиваемой химиками, а в целом им там делать было особо и нечего. Поэтому, когда девушка увидела среди «инженеров» давно знакомого ей товарища, то она пригласила его ненадолго покинуть помещение кафедры, в котором, откровенно говоря, уже стало душновато, и обсудить вопросы непосредственно темы собрания не касающиеся. Этого товарища Вера Андреевна в прошлой жизни и встречала-то всего пару раз, однако довольно много о нем слышала — и то, что она слышала, вызывало у нее серьезное такое уважение. Собственно, именно поэтому она и решилась на такой разговор:

— Ованес Тевадросович, вы ведь металлург?

— Когда-то был, а теперь приходится больше с бумагами, чем с металлом, работать.

— Но и работу с металлом наверняка ведь хорошо себе представляете. А я вот химик, причем химик-органик, и среди многих прочих технологий предложила способ получения удобрений из угля. Точнее, очень интересный, как мне кажется, для вас способ получения водорода.

— А почему для меня это может стать интересным? — удивился начальник «Спецстали».

— Там в атмосфере водяного пара, перегретого, сжигается в кислороде угольная пыль, причем лучше всего сжигать антрацит. Например, донецкий: там его много добывается.

— Но как раз антрацит в металлургии практически не используется…

— А зря. То есть я не про доменные печи говорю, а как химик секундочку, я договорю. Так вот, в водородном реакторе из угля, воды и кислорода получается синтез-газ, то есть смесь водорода и угарного газа, причем на выходе из реактора синтез-газ имеет температуру больше тысячи градусов Цельсия. И у меня к вам, как к металлургу, вопрос: если такой раскаленный газ направить в колонну, заполненную железнорудными окатышами, то во что эти окатыши превратятся?

— Неожиданный вопрос… я вам сразу и не отвечу.

— Тогда я вам расскажу. Поскольку условия в колонне мало будут отличаться от условий в доменной печи, но активного восстановительного газа — как раз водорода — там будет много больше, чем в домне, то окатыши очень быстро потеряют кислород в окислах железа и превратятся уже в железо восстановленное. Не в чугун, а именно в железо, и наши опыты, проведенные в маленьких лабораторных установках, показывают, что восстановится уже больше восьмидесяти процентов содержащегося в руде металла. И если затем эти железные шарики переплавить в электропечах, где добавить все, что требуется для получения качественных сталей…

— В принципе, это может быть интересным…

— Вы даже не представляете, насколько интересным. Даже в лабораторной установке на тонну готового металла уходит около двухсот килограммов антрацита…

— Но ведь потребуется еще и много электричества для переплавки полученного железа…

— Да. Из колонны эти железные шарики выходят нагретые до тысячи градусов, мы их охлаждаем азотом, который попутно производится при выделении кислорода из воздуха, горячий азот нагревает воду в котлах местной электростанции, которая полностью обеспечивает электричеством и газоразделительные установки, и все механизмы установки прямого восстановления железа, и даже плавильные электропечи. Я хочу особо предупредить, что в моем институте металлургией народ занимается вынужденно, то есть специалистов именно по выплавке черных металлов у нас вообще нет и я допускаю, то есть я практически уверена в том, что у нас этот процесс ведется не самым оптимальным способом. С точки зрения именно металлургии. А вот энергетическую часть полностью проработали специалисты из Ростова, и в том, что по энергетике у них все просчитано наилучшим образом, у меня сомнений нет. А вот по металлургии… по нашим расчетам — то есть по расчетам, проведенным в «Химавтоматике» — завод, который по такой технологии будет выпускать порядка миллиона тонн стали в год, сможет полностью обслуживать команда из пяти сотен человек.

— Пятьсот человек выплавят миллион тонн стали в год⁈ Девушка, ваши расчетчики как минимум один нолик потеряли…

— Это вряд ли. Сейчас наша лабораторная установка выдает в сутки всего тридцать тонн стали, и на ней трудится два десятка рабочих. Но на новом Николаевском заводе мы строим три новых колонны, которые будут нам давать сотню тысяч тонн в год, и там рабочих — это при круглосуточной работе — будет не больше сотни. Еще полсотни человек будут работать на газовом реакторе, но эти люди смогут при необходимости обслужить не один, а четыре таких же реактора. На самом деле больше всего рабочих будет трудиться на электропечах — но вы и сами знаете, что на каждой электропечи в смену трудится всего человек семь независимо от ее мощности…

— Какие-то вы сказки рассказываете…

— Сейчас в Коробково НТК приступает к строительству завода по прямому восстановлению железа мощностью в двести тысяч тонн, но у нас просто денег на большой завод не хватает.

— Большой — это вы говорите про миллион тонн в год?

— Большой — это на три миллиона тонн в год, там руды на такой завод хватит. Но если НТК будет его за счет своих средств строить, то на полную мощность мы выйдем хорошо если году так к сорок пятому.

— А затраты на такой завод…

— Пока что — пока у нас нет действительно грамотных профессионалов — у нас выходит, что строительство, в пересчете на тонну готовой продукции, обходится процентов на сорок дешевле, чем постройка завода той же мощности, но с доменным циклом производства. И вы верно заметили: скорость строительства упирается в скорость изготовления электрической генерирующей части завода. А Ростов пока просто не успевает делать генераторов больше…

— И каковы ваши предложения?

— Да нет у меня никаких предложений, я просто подумала, что вам, как именно металлургу, будет интересно узнать о новом — и очень эффективном — методе производства сталей. Если вам понравится и вы тоже начнете такое же строить, то мне будет проще из Наркомтяжмаша нужные мне стали выцарапывать…

— Но вы же сами мне только что сказали, что у вас стали производится…

— Да. Керченский завод, между прочим, целиком к НТК относится, так что просто стали у нас завались. Но мне иногда нужна сталь специальная, хотя и нужно ее буквально крохи — но в НТК ее не выделывают. А варить спецстали в лаборатории — это, откровенно говоря, вообще извращение. У Александры Васильевны лабораторные установки ее делают ну двадцать килограммов, ну пятьдесят — но не может же она остановить все свои исследования чтобы мне три тонны стали сварить!

— Три тонны? А какая конкретно сталь вам нужна-то?

— А вот такая, — Вера достала из кармана бумажку, на которой лесогорские ракетчики записали свои потребности. — Всего три тонны вот такого железа, но без него у нас серьезная программа… оборонная программа, стоит. Откровенно говоря, я и в Москву-то прилетела, чтобы попробовать с парнями из Электростали договориться. Поменять эти три тонны, скажем, на тридцать тонн простой хромванадиевой инструментальной… Как думаете, с ними у меня договориться получится?

— Три тонны… это одна плавка на четвертой печи… я сам договорюсь, сделают они вам плавку. Даже без обмена на хромванадиевую сделают, вообще сверх плана сделают. Если вы готовы за нее столько инструментальной… как я понимаю, с оплатой стали проблем не будет? А… а на эту вашу установку прямого восстановления поглядеть можно?

— Легко. Тут, как я понимаю, вам вообще делать нечего, так что бросайте бюрократию, поедем на аэродром и завтра утром вы все увидите. Это, конечно, не очень близко, но на самолете быстро обернуться сможем, через двое суток уже домой вернетесь.

— Тут, к сожалению, мне еще документы подписывать…

— Ну так прямо сейчас их и подпишите! Вы же своим специалистам доверяете? Они наверняка все правильно сделают, а Саша за этим особо присмотрит…

— А если завтра вылететь? Я бы еще настоящих специалистов-металлургов взял…

— Тогда уже в понедельник. И учтите: в самолет влезает всего двенадцать пассажиров, если меня и вас считать, то остается только десять мест. Лететь — пятнадцать часов, на месте всем гостиницу, причем очень приличную, обеспечим.

— Пятнадцать часов… это где же ваша установка?

— Рядом с Братском, это поселок такой… на берегу Ангары. Места красивые, вам понравится. И еще: если вдруг кто-то у вас захочет в Сибири металлургию поразвивать, то у меня есть пара отличных мест на примете, где за пару лет по заводу-миллионнику поставить можно.

— Девушка, я еще не согласился, а вы меня уже… извините, нас не представили, как к вам обращаться? А то вы меня по имени-отчеству, а я…

— Большинство меня называет Старухой, и мне такое обращение нравится. Некоторые, например Иосиф Виссарионович, называет меня Верой Андреевной — но ему я такое обращение прощаю, а вот другим… не хочу чувствовать себя такой важной… и старой. Если вам такое обращение претит, то зовите меня просто Верой.

— Вера… так это вы та самая Старуха, про которую…

— Давайте замнем эту тему. Вот мой московский телефон, когда ваша группа будет готова — позвоните, мы договоримся, где встретиться… скорее всего, во сколько на аэродроме встречаться. Меня вы можете по телефону не застать, но там будут летчики моего самолета, с ними договаривайтесь, а я уже про спецсталь с вами договорилась, мне тут больше делать нечего, так что пойду уже: дел невпроворот. И у вас тоже, так что не стану вас больше отвлекать…

К соседу Вера зашла уже в воскресенье. Отдала должное прекрасной кухне, поговорила с Ниной Теймуразовной о сибирских деликатесах и пообещала в ближайшее время прислать кучу вкусняшек — а затем уединилась с Лаврентием Павловичем в кабинете и приступила к обсуждению уже действительно важных вопросов.

— Ты не подумай чего, меня Валериан Владимирович попросил твое мнение по всем этим вопросам узнать, но вот то, что ты понаписала, я ему показывать не стану. Своими словами перескажу, причем не все…

— А чего так? Мне стесняться нечего.

— И я стесняться тоже не собираюсь. Но я-то привык уже к тому, что ты контра злобная, а он может и не понять, еще подумает, что ты все это всерьез написала.

— А я всерьез и написала.

— Тогда я попрошу кое-что мне все же объяснить. Насчет того, что к западу от Днепра на Украине народ в случае войны радостно страну предавать бросится, я особо спорить даже не стану: что там в тридцать втором — тридцать третьем годах творилась, мы все уже видели. Вот насчет массовости я бы с тобой поспорил — но не хочу, потому что никто заранее предсказать не может, как эти, как ты назвала, хатаскрайники себя в таком случае поведут. Но вот насчет Армении и Средней Азии ты, мне кажется, слегка так переборщила. То есть, я уж откровенно скажу, чушь ты понаписала полную.

— Ну почему же? Вы же уже в Средней Азии работу в основном наладили и хоть какую-то информацию относительно национальных кадров получили. И спорить о том, что все эти национальные… не все, но в подавляющем большинстве считают, что страна их баями назначила, не станете. И дело даже не в том, что они — люди от природы плохие, они просто не понимают, как себя вести иначе. Ими сотни лет правили баи, и они просто не в состоянии понять, как может быть иначе. И сами они этого никогда не поймут. Вот возьмите ту же Монголию…

— В Монголии строится социализм!

— Строится. Но строится он исключительно благодаря нашему внешнему управлению. Фактически Монголией управляет Ринчино, который двадцать лет до того, как приступил к этой работе, реальной революционной работой постигал основы большевистской теории и практики. И теперь, руководя Монголией, он просто вынужден действовать чрезвычайно жестко. Не всегда правильно, но он уже доказал нам, что так называемые «национальные кадры» без жесткого внешнего управления даже приблизиться к социализму не в состоянии! Но главное — он на практике доказал, что кроме этого самого внешнего управления нужны и огромные внешние вливания ресурсов и денег. И мы эти деньги и ресурсы Монголии выделяем — но, что там делаем совершенно верно — буквально пинками заставляем представителей монгольского народа учиться. Мы их учим управлять собственной страной, но с какого-то перепугу думаем, что наши среднеазиатские жители сами этому где-то научились. Мое единственно верное мнение заключается в том, что нам еще лет десять, а то и двадцать нужно просто обучать тамошние кадры, но подпускать их к управлению своими регионами категорически нельзя. Они просто в рамках своего старого воспитания не в состоянии понять, что можно из казны и не воровать…

— Ты, мне кажется, сильно преувеличиваешь.

— Ага, и про Грузию вы точно знаете, что там внешнее управление не требуется вообще…

— С Грузией разговор иной, там сильное влияние тех же британцев…

— Там Россия присутствовала уже не первую сотню лет, и народу обучить успела довольно много, так что есть шанс — я на вас смотрю и убеждаюсь, что шанс этот довольно большой — что среди грузин можно найти людей достойных. И в сторону Каспия если посмотреть: товарищ Багиров, хотя и у него тараканов в голове немало, показывает, что многолетняя русская школа государственности смогла подготовить достойных профессионалов.

— Ты права, на Кавказе есть люди, способные управлять… но почему ты армян из числа способных управлять исключаешь? Ведь древнейшая нация, те же христианские корни…

— Не всех армян, а лишь армянских мужиков. У них вообще ни малейших традиций государственного управления нет и взяться им неоткуда.

— Ну откуда бы у армян традициям государственности взяться? Всего-то две тысячи лет — разве это срок?

— Какие две тысячи? До начала девятнадцатого века там армян вообще не было!

— Ну это ты уже просто врешь. Или историю не знаешь: там десятки, сотни древнейших памятников истории и армянской культуры, на храмах надписи, которым почти две тысячи лет…

— Лаврентий Павлович, вы же человек вроде образованный, школу закончили, архитектуре всерьез учились. Ну подумайте сами хотя бы вот о чем: современный русский человек летописи, написанные всего пятьсот лет назад, прочитать не может. Британцы с трудом понимают написанное товарищем Шекспиром, итальянцы и испанцы едва в латыни классической разобраться могут, новогреческий и древнегреческий отличаются сильнее, чем немецкий от французского. А вот современные армяне почему-то спокойно читают древнеармянские надписи, сделанные пару тысяч лет назад!

— И что?

— Языки меняются очень быстро, и уже через тысячу лет никто не может прочитать и тем более понять, что писали предки. Никто и нигде! А вывод из этого получается лишь один: все эти тысячелетние надписи сделаны не позднее, чем лет двести назад. Вы же были в Персии?

— Ну… бывал…

— Я знаю, что были… не волнуйтесь, я никому рассказывать про это не буду, я по другому поводу спрашиваю. В Персии вы крестов придорожных много видели? Древних таких? Храмы зороастрийцев встречали? Я вам еще скажу, что таких же храмов не только в Персии, но и в Индии даже довольно много.

— Особого внимания не обращал, но… да, в Персии замечал такие. И кресты… но там не только кресты, там и просто… не знаю, как назвать, столбы, что ли? Плиты…

— Ну так вот: все эти хачкары, все эти храмы древние якобы армянские — они зороастрийцами поставлены и выстроены. А надписи на древних камнях нацарапать много ума не требуется: у меня дома ваза была китайская, довольно древняя — и на ней была надпись на русском и совершенно нецензурном — но мне даже в голову не пришло, что древние китайцы в совершенстве владели русским матерным. Я вам больше скажу: если некоторые древние армянские храмы разобрать аккуратно, то внезапно выяснится, что выстроены они в значительной степени как раз из таких зороастрийских плит памятных: а что, камень даже тесать не надо, бери такую плиту и в стену клади. Вы же Атешгях в Баку не один раз видели — и на что он похож, если не знать, что это за храм?

— В Сураханах. Ну… Однако я не думаю, что твои теории нам следует распространять среди народа.

— А их не надо распространять, их надо просто учитывать в политике. Молча учитывать… впрочем, я вообще-то совсем не за этим к вам зашла: все, что хотела, я написала, а просто языком молоть — дело малополезное. Я вообще-то хотела с вами поговорить насчет урана.

— Мы уже почти двенадцать тысяч тонн этого урана закупили, и что с ним теперь делать?

— Главное, что теперь и Саша Новосёлова научилась его из нашей, отечественной руды вытаскивать. Ну так вот, вы в школе физику учили? Понимаю, забыли уже многое — но придется вспомнить. Причем всерьез так вспомнить и даже много нового изучить. А вот почему придется физику эту учить именно вам, я сейчас и расскажу.

— А раньше не могла рассказать?

— Раньше наши молодые, но очень талантливые инженеры кое-что нужное сделать не могли. А сейчас, наконец, смогли — и во всей этой работе появился хоть какой-то смысл. В вашей работе, потому что я просто химик и сама сделать то, о чем рассказывать буду, никогда не смогу. А вот какой именно смысл — садитесь и слушайте.

Глава 23

Лаврентий Павлович, выслушав Веру, лишь головой покачал:

— И ты хочешь, чтобы я тебе поверил? Ты же сейчас наговорила миллионов на триста, если не больше!

— Я не хочу, чтобы вы мне поверили, тем более, что я и сама очень многое лишь поверхностно продумала, а еще больше я просто не знаю и не узнаю никогда. И не хочу, кстати, узнавать. Но вы — как все же государственный деятель, а не маленькая девочка с гипертрофированным воображением, просто обязаны учитывать и такую вероятность, что я с вероятностью, скажем, процентов в десять все же не ошиблась. А затраты предлагаемые — я думаю, что их в любом случае понести придется, и деньги на ветер выброшенными уж точно не будут.

— Ну да, не будут… А кто сказал, что затраты на килограмм составляют семьдесят мегаватт-часов? Это же получается в четыре тысячи раз дороже алюминия!

— Ну, во-первых, я уже знаю, как затраты эти раз в десять сократить — и в случае чего мы сможем просто всю продукцию буржуям продать, получив почти тысячу процентов прибыли.

— А буржуи не знают и даже не догадываются!

— Не догадываются. Они, чтобы не признавать, что таблицу Менделеева Дмитрий Иванович придумал, его работы вообще не изучают, а поэтому да, не догадываются, как первичное обогащение можно очень дешево провести. А мы ведь не просто энергию сэкономим, но и треть ее вместо электрической на обычную тепловую заменим. Ну а электростанции… нам и нужно-то поначалу всего тонн двести…

— А теперь, раз уж ты такая умная, скажи: как я обосную необходимость строительства этих электростанций в правительстве?

— Думаю, что никак. Вы просто в качестве председателя КГБ скажете «нам нужно» и попросите вам просто не мешать, а строительством пусть НТК занимается из своих средств.

— Своих средств на триста миллионов?

— Ну да. Изыщем, как любит говорить Иосиф Виссарионович. Нужно изыскать.

— Ты точно сумасшедшая. И знаешь, почему я тебя просто не выгнал? Потому что ты, зараза такая, постоянно несешь всякую чушь и вообще антисоветчину. Но почему-то почти всегда выходит, что чушь твоя дает стране реальные деньги, а антисоветчина впоследствии оказывается чуть ли не основной линией партии… Но я честно тебе скажу: даже примерно не представляю, где взять триста миллионов. Или хотя бы половину для начала. Не подскажешь?

— Почему бы не подсказать? Мне не жалко, и, хотя это будет очередная чушь…

Строительство новой двухсоткилометровой железной дороги на север от Красноярска началось уже в конце октября. То есть для Красноярского края это вряд ли можно было назвать «строительным сезоном» уже и заморозки начались, и даже снег иногда с неба сыпался — однако кое-какие подготовительные работы еще можно было проводить. Самые что ни на есть подготовительные: трассу там разметить, выстроить сараи какие-то, поставить временное жилье для будущих строителей. Расставить вдоль будущей трассы небольшие электростанции и даже прокинуть временную узкоколейку — правда всего на сотню километров. Лаврентий Павлович, так и не уволенный с поста Председателя НТК, очень близко к сердцу воспринял замечание Старухи о том, что «деньги есть нельзя», и направил на эту стройку реальные ресурсы. В том числе — и почти двадцать тысяч человек из войск КГБ. То есть все же не «профессиональных бойцов», а новых, только что призванных — и стройка рассматривалась больше как способ выбора тех, кто на самом деле не боится трудностей и, что было не менее важно, умеет самостоятельно справляться с внешними вызовами, проявляя находчивость и умение все же трезво оценивать свои возможности.

Вторая стройка началась уже непосредственно в Новосибирске, и Лаврентий Павлович очень порадовался, что в тридцатом он — по просьбе Старухи — все же привлек к проектированию там мостового перехода Ленгидэп: тогда ленинградцы подтвердили, что лучшее место для постройки ГЭС — на четыреста метров ниже предварительно намеченного места строительства моста, и мост «сдвинули» почти на четыре километра ниже по реке. А теперь — поскольку ленинградцы проект самой ГЭС успели составить — началось строительство электростанции. На которой было запланировано поставить опять-таки не «деньги», а десять гидроагрегатов: семь по семьдесят мегаватт, два по тридцать и один на четыре мегаватта (правда последний — «для собственных нужд»).

Ну а первая стройка, которую всерьез начинать планировалось уже весной, на Казачинском пороге, тоже базировалась на уже подготовленном (на этот раз в Мосгидэпе) проекте. Там плотина требовалась побольше — но не в высоту, а в длину, а мощность у электростанции должна быть поменьше (всего триста двадцать мегаватт), но зато она обеспечивала и возможность свободного плавания по Енисею — так что какие-то средства НТК получил от Речфлота. Не сказать, что очень большие, но как раз на железную дорогу (точнее, на зарплаты ее строителям) должно было хватить…

А вот в Новосибирске с деньгами было довольно худо, все же там приходилось очень много народу переселять с затопляемых участков поймы Оби — но вот с чем в НТК было хорошо, так это с жилищным строительством, так что и с этим серьезных проблем не возникало. Проблем не было, вот только зарплату приходилось платить свезенным почти со всей страны строительным бригадам — и вот с этим получалось все довольно непросто. Впрочем, все же деньги чаще всего «изыскивались», то есть если смотреть по банковским счетам, то деньги все же были. А вот налички, чтобы рабочим зарплату на руки выдавать в городе, остро не хватало.

Настолько не хватало, что три четверти этих зарплат на руки вообще не выдавались, а зачислялись на специальные «личные счета» в «Сберегательной кассе НТК», отделения которой открывались по всему городу. А там деньги появлялись регулярно: точно так же по всему городу были открыты разные «магазины НТК», инкассация которых как раз собственными сберкассами и проводилась. Чего Лаврентию Павловичу стоило все это организовать…

Но — оно того стоило, тем более и определенный опыт в этом деле в Комитете уже появился: почти во всех ранее выстроенных «рабочих городках» такие «собственные» сберкассы уже действовали, просто теперь пришлось добавить операции по прямому зачислению средств на счета…

И работа кипела — а вот зачем она так срочно кипеть начала… По просьбе Веры Лаврентий Павлович пригласил в Москву Виталия Григорьевича, а затем с большим интересом наблюдал за тем, как очень известный физик слушает широко известного в очень узких кругах химика. И, судя по тому, как менялось выражение лица профессора, он понимал, что ему говорила Вера и, похоже, произносимому верил. Настолько верил, что даже не испугался тому, как его поначалу Старуха старалась запугать:

— Виталий Григорьевич, я вам сейчас кое-что расскажу… только вот когда вы все это от меня услышите, в подробностях услышите, то… я думаю, вы сами согласитесь с тем, что Институту радия придется переехать в какую-то Тьмутаракань. Но на всякий случай сообщаю: Тьмутаракань эта будет все же не совсем уж в глуши какой-нибудь, до, скажем, Нижнего Новгорода можно будет за день доехать, а до Москвы вообще за пару часов долететь. Вот только и ездить, и летать мало кому будет позволено, а уж про публикации в научных журналах, даже отечественных, вообще забыть придется.

— И что же такого страшного и секретного я должен услышать?

— Я всего лишь химик, про физику процессов имею знания более чем поверхностные, так что многое вам самому домысливать придется. Но если не размазывать сопли по столу, то я собираюсь вам рассказать все, что вы хотели бы узнать про радиоактивные вещества.

— Боюсь, вы даже не представляете, что я хотел бы узнать…

— Представляю более чем детально. Итак, как вы, вероятно, уже знаете, при попадании нейтрона в атом урана он — при определенных условиях — делится.

— Ну да, и вы мне ничего особо нового не сообщили.

— А при других определенных условиях атом урана этот нейтрон поглощает и превращается… Уран двести тридцать восемь захватывает нейтрон и превращается в уран двести тридцать девять. Который, в свою очередь, как и все ядра с нечетными номерами, прекрасно распадается, он с периодом полураспада в двадцать три минуты испытывает бета-распад и превращается… превращается уран… уран превращается в, назовем это нептуний, поскольку Нептун на орбите летает за Ураном.

— Интересная гипотеза…

— Еще какая! Потому что это нептуний сам по себе тоже крайне нестабилен, и с периодом полураспада в пятьдесят шесть часов снова претерпевает бета-распад и превращается… кто там у нас за Нептуном летает? Превращается в плутоний-двести тридцать девять.

— Очень интересно.

— Это еще не очень интересно, а интересно у нас другое. Кроме урана двести тридцать восемь есть в металле еще и уран двести тридцать пять. Который нейтроны не захватывает, а от их удара разваливается на части. При определенных условиях разваливается.

— Я это тоже знаю.

— А я знаю, что вы знаете, но вот про определенные условия вы все же не в курсе. А теперь следите за руками: уран двести тридцать пять получает нейтроном по тыкве, разваливается на два больших куска — и на два, а то и три свободных нейтрона! Эти два нейтрона ударяют по другим атомам урана двести тридцать пять — или двести тридцать три, нам это особо не важно, важно чтобы атомы были с нечетными номерами… При каждом таком делении еще выделяется просто прорва энергии… И что мы имеем? Цепную реакцию, которая нам обеспечит невероятное количество энергии!

— Взрыв…

— Ну зачем так грустно-то? Тут фокус в том, что ядра этого урана делятся не все так уж сразу, бывает, что деление и запаздывает. На пару секунд, может чуть больше или меньше — но за это время даже столь неспешная управляющая система, как человек, способна добавить в реактор поглотители нейтронов, реакцию мгновенно гасящие, или еще что-то эдакое проделать. То есть эта самая цепная реакция у нас получается управляемой. Короче, легко сделать такой реактор, над которым сидит человек, реакцией управляет, получает кучу энергии, энергию эту эффективно использует… хотя бы для того, чтобы вскипятить много воды…

— А воду-то зачем кипятить?

— Чтобы пар в турбогенератор отправить и получить прорву электричества.

— При определенных условиях?

— Да. И если вы готовы заняться такое работенкой, то я вам расскажу, при каких именно условиях. И как эти условия вообще получить можно.

— То есть вы знаете, при каких условиях можно…

— Знаю.

— А почему же вы сами этим не займетесь?

— Потому что я — химик-органик. И я занимаюсь изготовлением бензина высокооктанового, пластиков разнообразных, удобрений… много чем. А вот работа с металлами мне не нравится, и тем более мне не нравится работа с металлами радиоактивными. И с неметаллами радиоактивными — тоже, я еще молодая, мне детей рожать, а радиация приводит к мутациям. Теоретически у мужчин она тоже… влияет, но у женщин все яйцеклетки закладываются еще до ее рождения, а у мужчин полное обновление… вот всего нужного для деторождения, короче, происходит каждую неделю. Так что если вам все это интересно, то забирайте всех мужиков из института… не всех, Лаврентий Павлович уточнит, кого забирать будет можно, женщин только тех, кому больше рожать уже поздно…

— Хм… а куда забирать? Там хоть какое-то оборудование будет?

— Кое-какое — будет. Вам ваш институт радия по сравнению с тем, что вы получите, покажется школьным кабинетом физики… в деревенской школе… в горном ауле, где уже несколько человек что-то слышали про электричество, хотя самим его повидать так и не пришлось.

— Лаврентий Павлович, — профессор Хлопин повернулся к Берии, — эта девушка тут все всерьез говорит? Ей верить-то можно?

— А почему вы меня спрашиваете, я же не физик. Могу сказать одно: профессора Зелинский и Ипатьев между собой солидарны лишь в одном: оба считают, что по части органической химии эта юная особа знает больше, чем все остальные химики планеты. А профессор Новосёлова… вы ее не знаете, но она…

— Александра Васильевна? Я ее прекрасно знаю, не лично, конечно, но… Ведь это она разработала методику получения чистого бериллия?

— Так вот Александра Васильевна придерживается аналогичного мнения и относительно ее знаний по части химии металлов. Кстати, товарищ Новосёлова говорила, что методику очистки бериллия ей как раз Старуха и предложила…

— Какая старуха?

— Вот эта, Синицкая Вера Андреевна, юная особа, которую вы сейчас выслушивали.

— Так это вы Старуха? Я довольно много про неё… про вас слышал от наших химиков… я готов на все предлагаемые условия! То есть лично я готов, а за сотрудников… но, думаю, многие согласятся. Где-то нужно кровью подписываться?

— Нет, всего лишь ручкой на соглашении о нераспространении. Лаврентий Павлович, я вам больше не нужна?

— А кто будет профессоров учить твоей ядерной химии? Впрочем, сейчас можешь идти… ехать в свой атомный городок. Или лететь… но учти: я с тебя за всё спрошу!

— А я за всё отвечу, не впервой. Только я сначала все же к себе слетаю, там еще работы невпроворот. Ну, вы знаете… а к физикам я приеду когда они там соберутся и хоть как-то освоятся.

— Вера Андреевна, но если то, что вы рассказали… у нас запасы урана конечно есть, но, боюсь, они крайне невелики.

— Вам урана хватит, — и с этими словами Вера покинула кабинет Берии. Валерий Григорьевич вопросительно посмотрел на Лаврентия Павловича, а тот лишь пожал плечами:

— Насчет урана она права. У нее, если мне не изменяет память, этого урана завались. Примерно одиннадцать тысяч тонн. И, прошу обратить особое внимание, это именно её уран, её личный уран: она скупала весь доступный во всем мире последние лет… в общем, весь. А сейчас у нас и свои месторождения довольно богатые найдены, и получением чистого урана как раз профессор Новосёлова занимается. Старая Старухина подруга… Но об этом… мы очень не хотим, чтобы цены на уран взлетели до небес: она его скупать все еще продолжает. А вот зачем всё это — вы мне и расскажете. Когда сделаете то, о чем вам Вера Андреевна сейчас рассказала…

С января тридцать четвертого года в Ленинграде началось изготовление генераторов для Новосибирской ГЭС. Генераторы делались практически такие же, как и для ДнепроГЭС, только обмотки на них ставились из меди, легированной церием — и получилось в том же конструктиве мощность генераторов поднять до семидесяти мегаватт. Генераторы для Казачинской ГЭС начали делаться в Ростове, а турбины для обеих электростанций строили в Харькове. То есть начали все это там делать, а одновременно в Новосибирске ударными темпами поднимался завод, на котором предполагалось изготавливать и генераторы, и турбины. Как сказал товарищ Сталин, «раз уж все равно там придется много жилья выстроить, то и для рабочих нового завода заодно дома поставите», а сам завод строился под личным контролем со стороны товарища Кржижановского. Глеб Максимилианович осенью все же покинул пост председателя Госплана, выйдя на вполне заслуженную пенсию.

Но на пенсии он не бездельем занялся, а работой по чисто «энергетическим» проектам — и Новосибирская ГЭС показалась ему очень интересной. Хотя бы потому, что сейчас она должна была стать второй в стране, а страна пока что с имеющимися предприятиями не могла ее обеспечить отечественными агрегатами в те сроки, которые заложил Лаврентий Павлович. А вот в то, что за год можно выстроить завод, который эту проблему решит, было даже поверить трудно — но когда лично Берия ему объяснил, как он собирается такой трюк провернуть… Глеб Максимилианович тогда ему ответил просто:

— Вы не сможете запустить этот завод за год, даже если вы успеете его выстроить и обеспечить всеми нужными станками. Но я могу вам в этом непростом деле существенно помочь, все же опыт таких работ у меня уже есть…

И вот это опыт он и использовал. Хотя не только опыт: пользующийся серьезным уважением среди профессионалов-энергетиков, он собрал достаточно много специалистов-пенсионеров, чтобы укомплектовать и новый техникум, и целых три ПТУ, готовящих рабочих для будущего завода, а так же подобрал ядро инженерного состава строящегося предприятия. Правда, Лаврентий Павлович серьезно напрягся, когда выяснил, что Кржижановский довольно многих специалистов «вернул» в страну из-за границы, но его при очередной встрече «успокоила» Вера:

— Лаврентий Павлович, нам здесь только откровенных диверсантов опасаться нужно. Ведь в электрогенераторах нет вообще ничего секретного, они во всем мире одинаковые…

— А турбины? Эти уплотнители на поворотных лопатках из твоего полиэтилена…

— А здесь мы… вы даже должны иностранных шпионов наоборот подманивать: откуда берется этот полиэтилен, никто там не знает, а если шпион про него расскажет проклятым буржуинам, то мы его этим буржуинам и продадим очень задорого. И они ведь купят! А мы у них что-то очень нужное купим…

— Я что-то уже не помню, когда ты у буржуев что-то нужное для себя покупала. Мы же уже все нужное сами в НТК делаем!

— Когда на заводах НТК научатся делать хотя бы бананы, то можно будет и не думать, что бы нам такого буржуям подороже впарить. Но сейчас речь вообще не об этом: нам нужно запустить завод — чтобы через год две новые ГЭС обеспечить гидроагрегатами. А когда мы их обеспечим, то можно будет подумать и о постройке ГЭС на Ангаре.

— Чем больше я тебя слушаю, тем сильнее опасаюсь за советскую промышленность. Ты же вообще все электричество в стране сожрать готова!

— Ну, далеко все же не всё. А потом, когда Виталий Григорьевич сделает то, о чем я его попросила — а сделает он это, думаю, года через три, то в стране вообще все проблемы с электричеством закончатся! То есть не то, чтобы закончатся, промышленности сколько электричества не дай — все мало будет. Но в целом с ним будет куда как проще.

— Ага, как же! В Железногорске запустили новую установку на сто десять мегаватт — и что? Город по-прежнему освещается от дровяных сельских электростанций!

— Правильно, раз эти дровяные электростанции дают целых тридцать мегаватт, то не воспользоваться этим просто глупо. А с нового генератора… в конце-то концов, сейчас в производстве уже шесть таких же, у нас в стране скоро алюминия хватит даже на то, чтобы из него рамы оконные делать!

— Ну ты и загнула: рамы — и из алюминия. Ты бы еще сказала титановые, или вообще золотые. Хотя… как там товарищ Сухой поживает?

Новый генератор с новой трехцилиндровой турбиной заработал перед самым Новым годом. И произвел такой эффект в правительстве, что товарищ Рамзин, два котла которого питали этот генератор паром, тут же получил орден Ленина. Такие же ордена получили еще порядка десяти человек — в том числе и конструктора самой турбины, работающей на сверхкритическом паре, и конструктора генератора, выдающего такую мощность в сеть. Ну а то, что «сеть» получилась очень короткой — так и электростанция строилась как «опытно-экспериментальная». Причем и опыты, и эксперименты подразумевались совсем даже не энергетические.

Электростанция большую часть энергии направляла на небольшой заводик, на котором из воды получали водород с помощью примитивного электролиза. А вот воду для электролиза получали, сжигая неторопливо в кислороде аммиак, поступающий с завода азотных удобрений, выстроенного в Прокопьевске. Только там аммиак в Железногорск отгружался не прямиком с аммиачных колонн, а с других, очень забавных установок. Зачем вообще эти установки были сделаны и почему на них сжигались многие тонны угля, в Прокопьевске вообще никто не понимал — но так как завод входил в систему НТК, то никого там это и не интересовало. Ну, захотелось кому-то смесь аммиака с водородом нагреть до тысячи с лишним градусов, а потом все это снова охладить и прогнать через газоразделительную установку — значит тот, кому так захотелось, знает, зачем это нужно. И зачем одну и ту же порцию аммиака таким образом прогонять через установку снова и снова…

Зато в Железногорск поступал аммиак, в котором дейтерия содержалось уже около трех процентов по отношению к водороду. Три сотых, а не четырнадцать стотысячных! Эту воду после электролиза снова подвергали «изотопному обмену», и всего за три недели из нее получали тяжелую воду с содержанием дейтерия свыше девяноста девяти с половиной процентов! Правда, всей мощности новейшей электростанции хватало лишь на то, чтобы в сутки из краника в канистры натекало по сорок литров этой самой воды — поэтому вторая электростанция на сто десять мегаватт строилась рядом с первой…

А вот другие строились уже совсем в других местах. Да и ордена (и очень большие денежные премии) все, к ее разработке причастные, получили вовсе не за капающие из крана капельки. А за то, что этот агрегат на один киловатт-час электричества тратил всего двести тридцать граммов донецкого антрацита — почти втрое меньше, чем любая другая угольная электростанция. Да, и котел, и турбина для нее оказались почти вдвое дороже прежних — но даже при этом они окупались только на стоимости угля меньше чем за год. А новые котлы, которые профессор Рамзин сейчас разрабатывал под экибастузский уголь, должны были окупаться еще быстрее: «обычные» котлы на этом угле вообще из строя выходили раз в полгода, а каждый ремонт «добавлял к цене» примерно половину исходной стоимости котла.

Лаврентий Павлович — исключительно из любопытства — провел небольшое расследование на предмет того, кто же «первый догадался» делать настолько нестандартные установки. И удивился он лишь тому, что результаты этого расследования его вообще не удивили…

Глава 24

Первого мая тридцать четвертого года над Красной площадью пролетели три новеньких самолета Павла Сухого. И девять новеньких самолетов Поликарпова (три моноплана и шесть бипланов), которые практически считались уже «принятыми на вооружение». Поликарповские машины были гораздо дешевле: его моноплан обходился стране менее чем в пятьдесят тысяч рублей а биплан укладывался в сотню — и это было в два с лишним раза дешевле самолета Сухого.

То есть формально еще ни один их продемонстрированных самолетов на вооружение принят еще не был, но ни у кого в ВВС ни малейших сомнений в перспективах самолетов не имелось: деньги решали всё. Правда деньги решали всё именно в ВВС, а у, скажем, Лаврентия Павловича мнение было несколько иное. Но он спорить с военными летчиками не стал, видя полную бесперспективность таких споров — однако, несмотря на неоднократные уже просьбы и даже требования НИИ ВВС о передаче под их управление Воронежского авиазавода, все попытки «отобрать» завод у НТК оканчивались неудачей. А завод монотонно штамповал «кукурузники» — уже по две тысячи в год штамповал и время от времени выпускал самолеты иных типов. Мясищевский «пассажир» из цеха выкатывался примерно по разу в два месяца, а из нового, специально выстроенного под самолет Сухого, цеха, предполагалось выкатывать по машине в неделю. На самом деле завод был в состоянии таких самолетов выпускать гораздо больше — но выпуск ограничивался доступностью нужных для производства металлов. И в первую очередь — требуемых авиационных алюминиевых сплавов.

Вера к Первомаю окончательно покинула Лесогорск. Когда зимой она вернулась в город, очень довольные инженеры-ракетостроители еще на аэродроме поспешили ее порадовать:

— Старуха, а мы победили это твое горячее топливо!

— И как?

— Славка тут подумал, что если температуру газа сильно понизить, причем не везде, а только в наружном слое, который касается поверхности металла… В общем, он в нижней части ракеты, как раз возле сопла, поверхность обмазал силиконовой резиной с разными присадками, а она в пламени просто испаряется, выделяя кучу относительно холодного газа и наружный слой пламени не нагревается выше тысячи ста примерно. А еще по внешней поверхности сопла мы пустили обычную воду, там всего-то литров шесть уходит за минуту — но дополнительное охлаждение получается очень заметным. И пока вся резина не выгорит, сопло выше тысячи и не нагревается! Сейчас мы все это пересчитываем для ракеты калибром четыреста пятьдесят…

— Отлично, успокоили. Значит так: по всем вопросам по топливу теперь к Ивану Малкову обращайтесь, а я, как понимаю, свою работу уже сделала, теперь дело только за вами. Самолет я вам свой не оставлю, но мне пообещали уже в феврале для вас новый построить, так что до Москвы в случае нужды добраться легко сможете. А я, пожалуй, займусь другими порохами…

— Надеюсь, ты не прям вот щяз в Москву улетишь? Лаврентий Павлович прислал задание на разработку трехдюймовых ракет для авиации, а какой в них порох использовать, мы без тебя не решим.

— Решите. Но и без меня решите, что перхлоратный для этого точно не годится.

— Это почему?

— А головой подумать? Самолеты-то у нас в основном из палок и тряпок делаются, их выхлоп перхлоратный просто сожжет нафиг. А раз самолеты у нас деревянные, то и порох для самолетных ракет нужно деревянный использовать.

— Ну и логика у тебя! Хотя да, логика… о том, что самолет сгореть может, мы просто не подумали… Но все равно: мы получили нужный результат в работе с твоим топливом, и без тебя это отмечать мы просто не имеем права! А в городе такой неплохой ресторан открылся, так что завтра в обед начинаем это дело отмечать! А весной… мы тут прикинуди, ракета на четыреста пятьдесят к испытаниям на полигоне будет готова где-то к началу лета. Ты приедешь хоть посмотреть что у тебя получится?

— У вас получится. Но — приеду, если других дел не навалят выше крыши.

— Старуха, хорош прибедняться! Мы придумали всего лишь обложку для твоего пороха, а автором любой книги считается тот, кто написал то, что внутри книги, а не кто обложку нарисовал. Так что получится именно у тебя…

— Ну да, ну да… С вами чтобы спорить, нужно сначала ведро гороха съесть. А что за ресторан? На неделю город покинула — и уже такие обновки…

— Это ты просто вообще ничего, кроме своего завода, не замечаешь. Парни с нового завода, они договорились с Малковым ресторан обустроить в левом крыле клуба. Там у одного жена Академию пищевой промышленности закончила по вопросам общепита… в общем, они уже полгода там все обустраивали, а на той неделе ресторан открыли уже. То есть… это все же очень хорошая столовая, но если заранее договориться, то можно и праздник там организовать, с выпивкой. Мы договорились, что сразу, как ты из Москвы вернешься…

— Ну да, мне же без выпивки никак… Ладно, отпраздновать такое точно необходимо, но если кто там переберет…

— Какая же ты зануда! На весь город хорошо если пяток ящиков вина наберется, а ты: кто-то переберет!

— Шампанское — оно сильно в голову ударяет.

— А где ты в Лесогорске шампанское-то увидела?

— Да тут, в самолете, я пару ящиков захватила. Думала, что когда ракета все же полетит… я просто не ожидала, что вы так быстро проблему решите — но раз решили, что бутылки эти я точно в загашник прятать не стану. Раз заслужили, то получите! Ладно, пойду пока домой, выспаться перед пьянкой… значит, завтра в обед?

На банкете Иван Малков поинтересовался у Веры:

— Говорят, что ты уезжать собралась… Новая работа?

— Старая. Саша Новосёлова снова в декрет собирается, она уже второй год по извлечению редких металлов всю работу только в уме ведет, а у нас авиация без спецсплавов не развивается. Лаврентий Павлович попросил пока этим вопросом заняться, а там, сам понимаешь, без производственной базы делать нечего. Так что поеду обратно на Лабораторный завод, а еще другой интересный проект нарисовался… Но ты-то уже специалист опытный, с ракетами и без моей помощи справишься.

— С порохами… с производством — справлюсь. Но вот придумать что-то новенькое…

— Вань, сейчас нам уже не надо что-то новенькое придумывать. То есть надо, но это не к спеху. А вот обеспечить армию патронами, снарядами — это очень важно, и ты именно здесь можешь страну всем нужным обеспечить.

— Ну уж всем… Армия у нас большая, наш завод ее всем нужным не прокормит.

— Но все же очень прилично подкормит. Берия подписал постановление — внутреннее, по НТК — о расширении нашего завода и по строительству еще одного такого же. Новый завод заработает года через два, а ты тогда станешь уже не директором Лесогорского, а начальником главка по производству взрывчатых веществ. Новый завод в Ачинске строить будут, тут недалеко. Относительно недалеко, так что если ты озаботишься постройкой там аэродрома…

В конце апреля Вера ненадолго переехала в новый город, выстроенный на юге Нижегородской области. И тихо порадовалась про себя по поводу того, что Лаврентий Павлович «учел ее замечания» относительно комфорта для его будущих жителей: для проектирования города он пригласил Ивана Жолтовского, причем никак не ограничивая полет фантазии прославленного архитектора — и результат впечатлял. Вера, осматривая новенький город, постоянно вспоминала слова «сталинский ампир» — хотя все же город был выстроен скорее в стиле неоклассицизма. Это внешне — а вот «по содержанию» он был, по мнению Веры, именно «городом светлого социалистического будущего». Просторные квартиры со всеми удобствами, удобные — и очень хорошо спланированные — улицы, которые были заполнены магазинами, небольшими кафе (с вывесками «Столовая №…»), библиотеками, детскими учреждениями. Большой даже не клуб, а что-то вроде того, что гораздо позднее называли (и совершенно обоснованно) «дворцами культуры». И — многокилометровый забор вокруг этого «филиала рая на земле».

Производственные здания из общего облика города тоже не выделялись, а несколько корпусов нового исследовательского института напоминали скорее дворцовый ансамбль, нежели скучное научное учреждение. Правда внутри…

— Честно говоря, я даже примерно не мог себе представить, что мне предлагают работать вообще в раю, — высказал Вере свои впечатления Валерий Григорьевич. — Когда вы говорили, что наш ленинградский институт покажется кабинетом физики в горном ауле, я и не предполагал, насколько вы точно описывали общую картину. А наличие собственного экспериментального завода, на котором можно любые приборы изготовить…

— Это просто потому, что вы раньше не сталкивались с предприятиями и институтами НТК. А теперь вы в систему НТК покали — и все, что от вас требуется, так это заниматься любимым делам… на благо страны заниматься. И первое, что я от вас жду — это постройка энергетического реактора.

— Вы говорили про определенные условия…

— Говорила, а сейчас… вы все подписки уже дали, разглашать новые знания точно не станете… Я все же не очень много знаю, так что вам придется и самому головой поработать, но чтобы голова ваша не работала впустую, прокручивая явно ложные гипотезы… Значит так. Двести тридцать пятый уран делится, с выделением энергии делится, когда в него попадает нейтрон медленный, тепловой — так его назовем. Проблема в том, что при делении этот гад выпускает нейтроны очень быстрые — которые прекрасно поглощаются двести тридцать восьмым ураном со всеми ранее перечисленными последствиями. То есть не то, чтобы совсем уж прекрасно… главное заключается в том, что для прохождения цепной реакции нейтроны нужно сильно замедлить.

— А как? Они же электрически нейтральны!

— Мы сейчас пока не про электричество говорим, электричество позже появится. А замедлять нейтроны нужно будет с помощью чистой механики. Когда два упругих шара, скажем, стальных, сталкиваются, то быстрый передает часть энергии медленному и сам при этом замедляется. Но если быстрый маленький шар ударится в большой медленный, то передает он лишь немного энергии и отскакивает от него замедлившись лишь самую малость. Поэтому шары нужно подбирать примерно одного веса.

— Водород?

— Он тоже работает, но чаще водород нейтрон просто поглотит, превратившись в дейтерий. А вот дейтерий поглотить нейтрон тоже, конечно, может — однако вероятность такого события много меньше. Еще может замедлить нейтрон простой углерод двенадцать: он еще реже нейтроны поглощает, но у него все же масса куда как больше и нейтрону нужно дольше сталкиваться и гасить свою энергию. Грубо говоря, дейтерий обладает тормозящей энергией, если я не путаю, порядка четырех тысяч единиц, даже чуть больше, а углерод двенадцать — меньше полутора сотен.

— То есть тяжелая вода. Однако получить достаточно много тяжелой воды…

— Еще товарищ Менделеев расписал как ее получать не очень дорого. То есть все равно получается дороговато… но от воды проще тепло отводить. В любом случае потребуется эксперименты, но по сути у нас есть — пока есть — три относительно рабочих схемы реактора: на тяжелой воде, на углероде и на легкой воде. Я вам картинки общие подготовила — но это не рабочие чертежи, а описание самой идеи. И да, сразу скажу: чтобы цепная реакция могла начаться в легководном реакторе, уран придется обогащать по двести тридцать пятому изотопу процентов так до пяти.

— Боюсь, я даже не представляю, как это можно проделать, ведь химически…

— Я вам уже намекнула, что в ядерной физике наиболее эффективна простая механика. Пусть вас эта проблема не беспокоит.

— Она меня и не беспокоит, ведь если условия для, как вы назвали, легководного реактора невыполнимы…

— Я другое имела в виду. Уран с нудным обогащением я вам дам… не я лично, а товарищи, которые над этой проблемой работают уже давно. Причем работают вполне себе успешно…

— Но я же не могу работать, не понимая, что я делаю!

— А вы работайте над тем, что понимаете. Я вас открою страшную тайну: те товарищи, которые уран научились обогащать, тоже не понимают, зачем они это делают. У нас в НТК везде подобная система внедрена: одни люди делают то, что нужно другим людям, но никто не спрашивает зачем они это делают. Люли, которым что-то нужно, просто говорят, что именно им нужно — и это нужное получают, но и они не спрашивают откуда и как это было сделано. А в результате все довольны — и страна получает то, что ей надо, не рискуя при этом утечкой критической информации за границу.

— Но получение электричества из урана…

— Да, это не самый большой секрет. А вот способы его обогащения… если уран обогатить по двести тридцать пятому изотопу до девяноста пяти процентов, то в куске весом килограммов двадцать цепная реакция разовьется так быстро, что тепловая энергия эквивалентная взрыву двадцати тысяч тонн тротила выделится за долю микросекунды. И такой взрыв — снова повторю, всего двадцати килограммов урана — целиком уничтожит очень немаленький город. А если из отработавшего в реакторе топлива извлечь тот самый плутоний, о котором я вам говорила, то для бомбы его хватит кусочка килограммов в семь или даже в пять. Мне бомба не нужна, а вот кому-то другому, кто ненавидит Советский Союз…

— Достаточно, я понял. Но если у вас все эти технологии отработаны, то зачем вам я, зачем вы перетащили сюда лучших специалистов из института радия?

— Технологии не отработаны, я вообще-то лишь химик и то, что вам рассказала, узнала… скажем, попутно, занимаясь совершенно другими исследованиями. Узнала — и на узнанное наплевала, мне это неинтересно, но тот же Лаврентий Павлович считает, что это интересно стране. И что в стране есть люди — как раз вы, кстати — которые могут из этого случайного знания извлечь пользу. И начинать нужно как раз с энергетического реактора.

— А почему не с бомбы?

— По трем причинам. Первая — мы сейчас можем обогатить уран до пяти, даже до двадцати пяти процентов, но каждый процент обогащения стоит вдвое дороже предыдущего, и оружейный уран получится чрезвычайно дорогим. Второе — плутоний можно просто химически выделить, и он будет много дешевле оружейного урана, на порядки дешевле — но его в природе не существует, его только в реакторе можно получить. А третья причина заключается в том, что мы еще очень многого про атомы не знаем, и именно реакторы нам помогут это узнать. Вы поможете узнать… вы узнаете…

— А вы?

— А мне это неинтересно. Не потому неинтересно, что неинтересно, а потому что я занимаюсь совсем другими исследованиями, и они — по мнению Лаврентия Павловича и Иосифа Виссарионовича — сейчас куда как более важные. Может быть позже… но я думаю, что каждый должен делать то, что он умеет делать хорошо. А я умею делать полимеры и удобрения…

После завершения первомайского воздушного парада, за которым Вера следила с крыши соседнего с ее домом здания, она спустилась на пару этажей и зашла к старой подруге. Саша была дома одна — если не считать мирно спящего в кроватке двухлетнего сына, а ее муж ушел на демонстрацию вместе со всеми сотрудниками его института и вернуться обещал лишь «после пяти». А Саша с ним не пошла лишь потому, что она уже и по квартире с трудом передвигалась…

— Привет, подруга, — обрадовалась приходу Веры Саша, — давненько тебя не видела. А чего ты одна пришла, Дору Васильевну не взяла с собой? Кстати, я ее что-то давненько не видела…

— И еще дольше не увидишь. Ее товарищ Тихонов соблазнил должностью декана математического факультете в новом университете в Новосибирске. Она, конечно, обещала периодически приезжать, ей даже эту квартиру оставили — но, боюсь, она там надолго теперь застрянет. Математик-то она прекрасный, а сейчас у нее появился шанс свою школу создать…

— Но ты же из своего таежного поселка выбралась!

— Не выбралась, а уехала. Там всю работу сделала, а сейчас… ты же с таким животом еще с год работать не сможешь, а стране нужны металлы… всякие. Вот Лаврентий Павлович и попросил меня пока этим заняться.

— То есть ты из-за меня…

— Из-за себя. Открою тебе страшную тайну: женщине на пороховом заводе делать нечего. То есть есть чего, однако мужчинам эти игрушки больше нравятся — вот пусть они этим и занимаются. А я займусь чем попроще…

Саша, разложив на кухонном столе привезенных Верой в подарок копченых омулей, поинтересовалась:

— Вот как ты только этих рыбин свежими из своего леса довезти смогла?

— На самолете. А перед этим опустила их в жидкий азот, так они у меня еще два дня просто оттаивали. Конечно, без заморозки они гораздо вкуснее, но иначе их просто не довезти…

— И так очень вкусно. А я способ выделения скандия из этой руды украинской уже отработала, только документы оформить не успела. Но ты не переживай, я их сейчас уже дописываю, к лету точно всё будет готово!

— Я и не переживу: там ведь кроме скандия столько интересного! Если работать всего по двадцать четыре часа в сутки, то можно буквально за год со всем справиться!

— А кто мне рассказывал про пионеров? Вся моя кафедра к твоим услугам. И, думаю, остальные кафедры химфака тоже.

— Да знаю я! Просто скучно мне этим заниматься, наверное, в Лесогорске устала сильно. Там же у нас почти год ничего путного не получалось, вот и перенервничала.

— Но ведь получилось! Так что радоваться надо, а не переживать.

— Я и радуюсь. Радуюсь тому, что ребята без меня со всем справились. То есть я им проблемы создала, а они с проблемами этими очень даже хорошо справились.

— Что-то ты не очень радостью лучишься, и морда лица у тебя унылая, и голос уставший… Я так думаю, что это все от того, что ты только о работе и думаешь. Вот выйдешь замуж… кстати, ты там в лесу никого не присмотрела? Ой… что-то ты совсем погрустнела… что, он тебя отверг?

— Нет. Знаешь, единственный мужчина, которого я любила… у него жена молодая, сын недавно родился… я за него счастлива, но…

— Ерунда! То есть ты за него радуешься — и это правильно. Но на свете не один же мужчина, еще кого-нибудь встретишь. Ты помнишь Голицына?

— Это князя нашего? Как же, забудешь его: мне из-за него так повоевать тогда пришлось! Как же: в советский университет затесался представитель угнетателей! Но он ведь уже выпуститься должен был?

— Как ты там говоришь: кому должен, всем прощаем. Каблуков его в аспирантуре оставил. У него тема диплома интересная была, о комплексной переработке горючих сланцев. По его проекту уже в Сланцах установку выстроили, которая газом теперь весь Ленинград снабжает. Ну не весь, конечно, а весь жилой сектор, а в качестве отходов завод дает и резину какую-то, и смолы разные, и бензин. А из золы он чего только не добывает! То есть собирается добывать: там есть и рений, и уран, и ванадий, и молибден. Довольно много цинка и свинца, даже золото и платина с палладием имеется. Вот только по-отдельности их добывать совершенно невыгодно, но если заняться именно комплексной разработкой… Иван Алексеевич говорил, что если у него получится… я не об этом вообще-то. А парень он видный, на него все девчонки заглядывались…

— Самой-то не смешно такое говорить? Князь Голицын — и Старуха Синицкая!

— Не смешно. Я его консультировала… в общем, он как-то проговорился — не мне, я случайно услышала — что в университете единственная нормальная девушка — это Старуха. И сдается мне, что он по тебе сохнет.

— Но я-то по нему — точно нет. Да и мелкий он какой-то…

— Тогда ты его точно с кем-то путаешь, он меня на голову выше.

— А я?

— Ну, ты тоже прилично так подросла, но не настолько же! Ладно, я тебя сватать не собираюсь, но предупреждаю: вот эти — Саша показала рукой сначала на кроватку, а потом на свой живот — они жизни новый смысл придают. Так что ты не затягивай с этим делом…

Разговор прервался звонком в дверь. А когда Саша открыла, в прихожую зашел очень радостный Лаврентий Павлович:

— Здравствуйте, Александра Васильевна, надеюсь, я вас не сильно побеспокоил. — И, повернувшись к Вере, сообщил:

— Мне Нино сказала, что ты воздушный парад отсюда с крыши смотреть ушла, хотела Серго с собой захватить…

— Но вы его с собой на Красную площадь уже забрали.

— Ну да, а так как парад давно закончился, я и вычислил, куда ты деться могла. И лично пришел, чтобы тебя сначала поздравить, а потом… ты уж извини, но, сама понимаешь…

— Ничего-ничего, мне гадости часто выслушивать приходится.

— Вот ведь зараза! Итак, сначала поздравления — и учти, я тут вообще не причем, это все Куйбышев, а мы с Иосифом Виссарионовичем были не в курсе и отговорить не успели. Так что поздравляю тебя с награждением орденом Ленина! Александра Васильевна, указ совершенно секретный, так что никому, даже мужу…

— Понятно… никто не узнает. Вера, я тебя тоже поздравляю!

— А теперь переходим к вещам несколько менее приятным. Или наоборот, более приятным, но все равно неприятным. Вчера вечером на совместном заседании ЦК и Президиума ВЦСПС все, кого ты в тот список занесла, исключены и заключены. Александра Васильевна, вы этого не слышали и никогда не будете ничего уточнять. Но это лишь первая часть, как ты любишь говорить, марлезонского балета. Вторая часть заключается в том, что на предложенную тобой программу по… тяжелым металлам правительство выделяет для начала миллиард рублей. А ответственной за растрату этого миллиарда было предложено назначить тебя…

— Всего один миллиард⁈

— Нет, я знал, что ты хапуга ненасытная, но вот чтобы настолько… Остальное сама заработаешь!

— НТК заработает, то есть не я, а вы.

— А вот фигу! Указом Президиума… ну, ты знаешь, товарищ Берия Лаврентий Павлович освобождается от должности Председателя НТК в связи с необходимостью сосредоточиться на работе руководимого им КГБ. Председателем НТК назначается товарищ Синицкая Вера Андреевна. Так что денежки на свои игрушки ты теперь будешь добывать сама. Ладно, не вешай нос, по секретам КГБ тебе поможет. А вот по науке и технике… — Берия откашлялся, принял театральную позу и провозгласил:

— Ведь каждому известно, что лишь Старуха с высоты своего возраста и жизненного опыта в состоянии решить любую проблему! — А затем, вернувшись к обычному своему состоянию, негромко добавил:

— Завтра, в девять утра товарищ Сталин ждет тебя у себя в кабинете. Мне с тобой пойти для моральной поддержки или сама справишься?

— А куда же я денусь-то… с подводной лодки. Однако надеюсь, что Иосиф Виссарионович все же человек достаточно разумный и меня с этой работы с позором выгонит. Причем завтра же утром, в девять часов и одну минуту.

— Ну-ну… если что, то заходи в гости. Нино сегодня столько вкусного наготовила — на завтра чем тебе страхи твои заесть, с запасом останется. То есть ты в любом случае заходи, вместе поужинаем… и подумаем, как нам жить дальше. И надеюсь, жить мы будем хорошо…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Старуха 2

Content

Старуха 2

Старуха 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Nota bene