Старуха 3

Старуха 3

Иосиф Виссарионович молча смотрел на Веру, которая удивительно спокойным голосом рассказывала ему… ничего нового в ее словах не было. И почему-то у него возникло странное ощущение: ему на несколько секунд показалось, что перед ним сидит не молодая женщина, а умудренная жизнью пожилая учительница, объясняющая нерадивому ученику известные каждому взрослому человеку истины. Очень спокойно объясняющая – потому что этим занимающаяся уже долгие годы и давно уже понявшая, что ученики – они вовсе не идиоты от природы, а еще просто жизни не нюхали и потому могут не понимать совершенно элементарные вещи. И волноваться из-за того, что ученики что-то еще не поняли, совершенно бесполезно, а единственный способ им какие-то знания дать – это спокойно, без надрыва и без тени раздражения рассказывать это снова и снова…

И сидящая перед ним девушка именно так, спокойно и методично, разве что с легкой ноткой усталости в голосе, говорила:

– Иосиф Виссарионович, вы же уже давно не мальчик. И вы – в отличие от того же, скажем, Валериана Владимировича, прекрасно знаете, что мне всего лишь двадцать лет. А назначать на такую должность двадцатилетнюю дуру – это, извините, далеко не самая лучшая идея. К тому же я – всего лишь химик, а стоящие перед НТК задачи… да я три четверти из них даже понять не смогу, в чем они заключаются. Конечно, я – в меру своих скромных сил – готова вам помогать на любых фронтах, но все же лучшее, что я могу сделать – это сидеть в какой-нибудь химической лаборатории, производя очередной вонючий препарат…

– Спасибо, Вера Андреевна, за то, что изложили мне свою точку зрения, – Сталин даже головой немного мотнул, как бы отгоняя наваждение, – однако у нас относительно вашего назначения мнение сложилось несколько иное. Единодушное, между прочим, мнение.

– И у вас что, собрались исключительно товарищи с мозговой дисфункцией? Назначить на такую должность… да ладно, пусть они даже думают, что мне уже двадцать шесть, но все же…

– Вера Андреевна, мы очень хорошо знаем, что вы успели сделать для страны в ваши двадцать лет. И даже если думать, что вам уже двадцать шесть, все равно иначе, как поразительными, ваши достижения назвать нельзя. Сейчас в стране… а давайте просто подсчитаем вместе? Заводы, которые вы – лично вы – невероятным образом купили у капиталистов и которые под вашим руководством были выстроены в СССР, сейчас выпускают почти семьдесят процентов советских автомобилей. А даже если не считать легковые, то все равно получается гораздо больше шестидесяти процентов. Больше половины тракторов, а если принять во внимание, что в Сталинграде трактора делаются с вашими двигателями…

– Не с моими, я всего лишь попросила комсомольцев в НТК скопировать германский дизель! И они это проделали без малейшего моего участия!

– Да, но попросили-то их вы. По вашей инициативе… я знаю, вы опять скажете, что все сделали другие люди – но что им нужно делать, именно вы и придумали, так вот, по вашей инициативе были предприняты беспрецедентные меры по предотвращению в стране голода два года назад. И, даже по вашим расчетам, мы спасли от смерти минимум несколько миллионов человек. Несколько миллионов, которые теперь должны денно и нощно вас за это благодарить!

– Но я…

– Я пока не закончил. На продаже вашей продукции – то есть продукции, которую придумали лично вы – СССР получает заметно больше половины валютной выручки. И, хочу обратить особое внимание, опять-таки лично вы придумали, как сделать эту продукцию столь востребованной за границей. Вы рассказали нашим энергетикам как изготовить сверхмощные турбины для электростанций, буквально заставили товарища Рамзина разработать и изготовить необходимые для этих турбин паровые котлы, потребляющие меньше топлива, чем котлы вдвое, даже втрое менее мощных электростанций. А на днях товарищ Тевосян мне сообщил, что вы предложили ему способ выплавки черных металлов, который тоже втрое экономичнее ныне существующих способов и при этом металлургическим заводам, работающим по предложенной вами методике, и рабочих требуется в десять раз меньше!

– Это простая химия…

– Химиков в стране очень много, есть немало и совершенно выдающихся специалистов – но, кроме вас, никто до этого не додумался. Я вам больше скажу: вы как-то умудряетесь додумываться до вещей, до которых даже специалисты додуматься не в состоянии, причем в областях, вроде бы с химией никак не связанных. Мне тут Лаврентий Павлович рассказывал, что он много лет скупал по всему миру уран для вас – и никто вообще не знал, для чего это вам нужно. Потому что уран ни для кого в мире особого интереса не представлял, и лишь небольшое число физиков пытались разобраться в том, можно ли из него извлечь хоть какую-то пользу, кроме вредного, как теперь мне рассказывают, радия. А вы – вы это уже тогда прекрасно знали. И даже знали, когда наука и техника разовьется настолько, что можно хотя бы начинать говорить об этой пользе! Про пользу, которую вы извлекаете из химии, я и вспоминать не буду: один лишь деревянный порох – веский довод в пользу установки вам памятника при жизни… из литого золота. Не знаю, обращали ли вы внимание, но последние два с лишним года НТК старался делать все, о чем вы только просили: как говорил по этому поводу товарищ Берия, неизвестно, зачем это Старухе понадобилось, но в том, что она из этого извлечет пятьсот процентов прибыли для страны, сомнений ни у кого давно уже нет. И сейчас ни у кого нет сомнений, что на посту Председателя НТК вы свои достижения лишь преумножите.

– Нет, Иосиф Виссарионович, не преумножу. Потому что я не хочу становиться председателем, любым председателем, даже председателем нашего домкома.

– Какого домкома?

– Ну у нас же с Лаврентием Павловичем на двоих отдельный дом, а в доме обязательно должен быть домком. Сейчас в роли домкома Нино Теймуразовна – и меня это полностью удовлетворяет. Лаврентий Павлович меня полностью удовлетворяет в роли Председателя НТК, Вы – в качестве Генерального секретаря партии. Меня вообще все удовлетворяет… ну, в целом удовлетворяет, а если мне чего-то не хватит, то я и заведуя кафедрой в университете смогу свою проблему решить. Смогу – но тоже, наверное, не захочу. Я просто устала, очень устала работать по шестнадцать часов в сутки вот уже восемь лет подряд. Мне бы хорошо было отдохнуть, на травке просто поваляться, на морском песочке…

– То есть вы…

– Я просто сорвусь, причем очень скоро, и любую работу сейчас, связанную хотя бы с минимальной ответственностью, просто завалю. Даже не просто завалю, а завалю с треском! Меня уже через пару месяцев люди проклинать будут! И не потому, что я что-то специально им плохого сделаю, а потому, что я сделаю им плохо потому, что мне уже наплевать, плохо им от моей работы или хорошо.

– Да, довод у вас более чем веский, я все же не подумал, что девушки в двадцать лет просто устать могут… и даже в двадцать шесть… И не подумал совершенно напрасно, вам действительно давно уже пора отдохнуть. Все же вы за последние восемь лет такого натворить успели, что иные за всю жизнь и сотой части сделать не способны… Вам санаторий на море выделить или… я знаю очень неплохой дом отдыха в горах Кавказа. А если вы пожелаете куда-то в Европу выехать… Как думаете, товарищ Тихонов справится с работой председателем НТК?

– Ему бы подучиться…

– Валентин Ильич буквально на днях защитил кандидатскую диссертацию по экономике… кстати, тоже по вашей рекомендации всерьез учиться стал.

– Тогда – справится. А для меня не надо санаторий выделять, и за границей мне делать нечего. Я уж лучше в университет вернусь, студентов попинаю, умишка им вкладывая потихоньку… вы не возражаете?

– Возражаю, но лишь частично. Сейчас учебный год заканчивается, так что до первого сентября вам лучше действительно просто отдохнуть. На травке поваляться или рыбку половить. А вот к началу учебного года вы и отдохнете, и сил наберетесь, да и здоровья тоже, а то химия – да, она иногда излишне вонюча и здоровья не прибавляет. Но если вам вдруг что-то понадобится – говорите не стесняясь, мы вам что угодно предоставим. Как там у вас в НТК принято говорить: получите что захотите, но не спрашивайте откуда и как. Еще раз спасибо, что зашли и… и не дали нам совершить ошибку! И еще, Вера Андреевна, можете быть уверены: дверь в мой кабинет для вас открыта всегда, двадцать четыре часа в сутки.

Сталин встал, проводил Веру до дверей, посмотрел ей вслед – а когда за ней закрылась дверь в приемную, он подошел к двери в комнату отдыха:

– Все слышали? Теперь, Валентин Ильич, вам уже не быть ее заместителем. Но если она что-то вдруг попросит…

– Обеспечим. Только не спрашивайте откуда и как, – усмехнулся товарищ Тихонов. – Вот умеет же Старуха убеждать! Я могу быть свободен?

– Работайте, постановление в письменном виде вы получите уже через час. И этот час – да, можете отдыхать. Боюсь, этот отдых вы скоро будете вспоминать как лучший час в вашей жизни: Лаврентий Павлович принес очень интересную информацию. Из-за границы, вот, возьмите почитать пока…

Глава 1

Впервые за очень много лет у Веры получился настоящий отпуск, и оказалось, что она и понятия не имела, как этот отпуск можно использовать. Откуда-то у нее промелькнула мысль, что «хорошо бы в Египет слетать или в Таиланд», но она лишь посмеялась над очевидной глупостью такой дурацкой идеи. А вот насчет именно слетать…

На «личном самолете» Веры двигатели поменяли как раз в начале мая. Мысль Сталина передать «доводку» мотора товарищу Микулину обеспечила довольно неплохой результат: Александр Александрович и в самом деле смог довести мощность мотора до величины даже немного выше тысячи двухсот сил. Однако на Верин самолет эти моторы не поставили, а оставили «автомобильные»: парни с ГАЗа ей объяснили ситуацию буквально в двух словах и Вера (да и Владимир Михайлович) им поверили. Микулин действительно смог мощность сильно увеличить, но для этого ему пришлось мотор «загнать» в очень жесткие режимы работы и ресурс мотора едва достигал двухсот часов – а «автомобильный» работал всегда в довольно «мягких» условиях и пока что «официальный ресурс» его составлял тысячу часов, а «по факту» он мог проработать без малейших замечаний и вдвое дольше. И еще столько же – «с замечаниями», то есть вероятность того, что мотор просто откажет в воздухе, была близка к нулю…

И на этом самолете можно теперь было летать очень далеко. Не в смысле «без посадок», все же запас бензина, который помещался в баки, давал возможность летать примерно на полторы тысячи километров – но сейчас аэродромы той или иной «приличности» были выстроены в каждом городке НТК, и на каждом запасы бензина всегда были в наличии – а у Веры родилась идея провести отпуск именно в таких городках. Ей просто было очень интересно самой поглядеть, насколько теперь отличается Советский Союз (и его промышленность) от того, что она видела в «прошлой жизни». И начала свое путешествие Вера с посещения Краснозаводска.

Честно говоря, она и сама не очень поняла, почему после выхода из Кремля она направила свой автомобиль не к дому, а на Ярославское шоссе, а осознала, куда она собственно едет, лишь проезжая через Сергиев. И краем сознания отметила, что город все же не переименовали в честь никогда в нем не бывавшего ставленника Троцкого Вольфа Лубоцкого: вероятно, Лаврентий Павлович кому-то передал составленный Верой список «тайных троцкистов»…

В Краснозаводске Веру посетило ощущение, что она совершенно напрасно сюда приехала: ну, увидела еще раз своего мужа из «прошлой жизни», перекинулась несколькими словами с «настоящей Верой Андреевной». Порадовалась, что у «настоящей» ребенок родился: вероятно, ей самой «тогда» для этого не хватало как раз стабильной работы, нормального жилья и спокойной жизни, когда не нужно бояться за свое будущее и будущее своих детей. Очень порадовалась, когда ее… то есть муж Веры Андреевны с гордостью (хотя и шепотом) сообщил, что его жена получила в апреле орден за разработку нового патрона для миномета: в нем использовалась почти полностью сгораемая гильза (ну а то, что идею такой разработки «настоящей» Вере Андреевны рассказала Вера, он просто не знал). Но когда она поехала обратно в Москву, ей овладела грусть. Легкая такая грусть…

С самой первой минуты после того, как Вера осознала, что же с ней приключилось, она рассматривала возможность «встречи с собой» удивительно спокойно. И так же спокойно воспринимала вероятность «встречи с мужем» – просто потому, что ее муж погиб на полигоне, погиб после многих лет совместной жизни, именно их жизни, со всеми их печалями и радостями. А этот – он уже не воспринимался как «ее мужчина», он был «просто похож на мужа в молодости» – но все же чувство печали от осознания этого никуда не делось.

И Вера вдруг вспомнила, как ее муж – именно её – принес домой где-то добытый восьмитомник Тагора. Тогда Вере Андреевне делать было вообще совершенно нечего, она уже второй год просто сидела на пенсии, изображая домохозяйку – и с большим удовольствием читала все, до чего могла дотянуться. А вспомнила она об этом скорее всего потому, что точно такое же чувство печали ее охватило при чтении одного из романов великого бенгальца. Вера даже вспомнила, как она открыла этот том, и как она читала последнее письмо Лабаньи. И даже «увидела» страницы книги с напечатанным текстом…

И, неторопливо катясь по почти пустой дороге, Вера даже начала вслух «читать» стихотворение:

– Слышишь ли шорох летящего времени? Вечно его колесница в пути...

А когда она дошла до середины стиха, в ушах ее внезапно зазвучала незнакомая музыка. То есть точно незнакомая, очень какая-то «восточная». Но слова стихотворения очень точно ложились на эту мелодию, и Вера теперь не читала стих, а пела песню – причем «хором» со звучащим в голове мужским голосом. Это ее тоже немного удивило, ведь это было прощальное письмо девушки, и мужской голос казался неуместным – но почему-то он Вере показался очень «естественным»…

Музыка в голове закончилась задолго до окончания стихотворения, но девушка настолько сильно впечатлилась тем, что «услышала», что пропела возникшую в голове песню еще несколько раз – и почему-то это полностью развеяло ее грусть. А вместо грусти возник какой-то невероятный азарт, так что Вера даже до Москвы не доехала, свернула в Пушкино: там у НТК был небольшой завод по производству электромоторов и, как положено, при заводе имелся клуб. А в клубе в обязательном порядке стоял рояль…

То есть рояля не было, там стояло какое-то пианино – по крайней мере Вера на это надеялась. Однако ей очень повезло: в Пушкинском клубе и пианино имелось, и даже настоящий рояль, причем очень хороший. Правда об этом Вера узнала не сразу: когда она сунулась в клуб, ее на входе резко притормозила вахтерша:

– Куда? Сегодня кино нет, и нечего тут шляться!

Однако после демонстрации удостоверения «руководителя химического управления НТК» и сообщения о том, что Вере не кино нужно, а пианино, бабка смилостивилась, и даже рукой указала:

– Вон там учительница музыки наша сейчас с учеником занимается, к ней идите, пианинами она у нас распоряжается. И если она разрешит…

Когда Вера подошла к указанной двери, из нее вышла молодая девушка, провожающего мальчишку лет десяти:

– Ну вот видишь, у тебя уже все получается. Завтра снова после школы приходи, я скажу, чтобы тебя пропустили – а в конце месяца ты даже на концерте музыкальной школы выступить сможешь. Если, конечно, заниматься усердно будешь… Девушка, вы что-то хотели?

– Да, мне нужен рояль… или хотя бы пианино какое-нибудь. Мне в голову мелодия пришла, хотелось бы ее записать чтобы не забыть…

– Вы музыкант? Композитор?

– Нет, но… можно к пианино подойти? На рояле я когда-то играть училась, не сломаю инструмент.

– Пианино… у нас оно не очень хорошее. Я, конечно, стараюсь за ним следить, но строй буквально за пару дней теряется. Подождите минутку, я ученика провожу… у нас в зале есть очень неплохой рояль. Ямаха, правда, но он действительно неплохой.

В свое время Вера, как и положено «благородной девице», музыке обучалась. И обучалась неплохо, освоив не только рояль и мандолину, но и скрипку, и даже лютню: в Германии почему-то лютни в начале двадцатого века получили «вторую молодость». Но «в прошлой жизни» в СССР для нее доступно было лишь пианино, и как она радовалась, когда в новую квартиру муж притащил пианино фабрики «Заря»! То есть радовалась тому, что «хоть что-то» удалось приобрести – но после гибели мужа пианино так и пылилось в комнате…

Вероятно поэтому «первый подход» Веры к инструменту оказался провальным. То есть ей едва удалось «нащупать» мелодию, тыкая пальцами по клавишам – но вот именно сыграть ее не получалось. Но Вере и тут повезло: стоящая рядом девушка решила ей помочь:

– Вы, я гляжу, очень давно к инструменту не подходили. Давайте я вам помогу: вы мне просто напойте мелодию, а я попробую ее подобрать на рояле. Может быть вместе у нас и получится: у меня, кроме абсолютного слуха, еще и консерватория за плечами. Здесь я по распределению… мне один год учиться осталось, но… нужно на этот год денег заработать, чтобы с голоду не умереть. – Она улыбнулась и продолжила:

– Если вы стесняетесь петь, то напрасно: я от учеников уже такого наслушалась. И даже научилась угадывать, что они на самом деле спеть хотят…

– А бумага нотная у вас есть? Я бы хотела записать…

– Слава богу, с этого года начали нотные тетради печатать в достатке, так что… Давайте сначала попробуем вашу мелодию подобрать, а я потом партитуру запишу.

Сначала Вера попыталась спеть только мелодию, но ее «ля-ля-ля» музыкантше не очень «зашли». Но когда Вера запела именно песню, дело стало продвигаться гораздо быстрее. И через полтора часа Надежда Михайловна – так она представилась – сообщила:

– Я думаю, что для первой попытки достаточно. Должна сказать, что мелодия очень необычная, довольно сложная… но уверена, что песню вы придумали замечательную. Я сейчас черновую партитуру запишу, ее, конечно, потом нужно будет подработать, но основу мелодии, я думаю, мы подобрали верно. Хотя это было и непросто… Вам точно нужно в консерваторию идти учиться, у вас талант: такую музыку без таланта не придумать. А вы придумали, и еще, наверное, много придумаете – а если музыку не записывать… Вам нотной грамоте точно научиться надо, чтобы ваша музыка не растворялась в воздухе бесследно. Да и стихи…

– Нотную грамоту я знаю, просто, как вы верно заметили, очень давно к инструментам не подходила. А стихи… Это не мои стихи, это написал Рабиндранат Тагор. Знаменитый писатель и поэт. А музыка… я просто со скуки в дороге начала вслух это стихотворение читать… под настроение оно мне очень попало, а музыка как-то сама в голове возникла.

– Тагор? Я даже не слышала о таком, а он, похоже, действительно поэт не из последних.

– Он бенгалец из Индии, и он поэт во всем мире известный. И даже получил Нобелевскую премию по литературе. Первым из неевропейцев получил.

– Даже по этому стихотворению видно, что получил заслуженно. Вы не знаете, где его стихи почитать можно?

– Боюсь, что не подскажу…

– Ладно, осенью в консерваторию вернусь, там поспрашиваю. Наверняка кто-то знает. А у вас и музыка получилась… с индийскими мотивами, наверное.

– По-хорошему ее вообще на ситаре играть нужно, но где тут взять ситар…

– В консерватории их точно нет. А было бы интересно послушать, как эта музыка будет звучать в оригинале… то есть так, как вы ее задумали.

– Мне тоже… а я знаю, где взять ситар!

– Я слышала, что в НТК что угодно достать могут. Может, я поговорю с руководством нашего завода? Хотя все равно никто на ситаре играть у нас не умеет…

– Решим вопрос. В конце концов сама научусь, – рассмеялась Вера. А вы мне поможете.

– Я в консерватории изучала только арфу и рояль, еще на скрипке…

– Вы, по крайней мере, со многими студентами тамошними знакомы, подберете мне желающих и ситар освоить.

– Но я-то из Пушкино никуда не выезжаю, и до осени вообще в Москве не появлюсь.

– Приезжайте в гости, я вам сейчас адрес запишу…

– Вы уж извините, но навряд ли я приехать смогу. Просто… зайцем ехать мне совесть не позволит, а чтобы денег на учебу накопить… у меня зарплата-то всего восемьдесят пять рублей.

– Так, это вы мне очень вовремя сказали. Ладно, спасибо за партитуру, я, пожалуй, поеду.

– Куда же вы на ночь-то глядя? На электричку вы уже опоздали… Оставайтесь у меня: мне тут, прямо в клубе, комнату предоставили. Она, конечно, небольшая, но переночевать… у меня и чаю попьете, пряники есть поужинать…

– Спасибо, я на машине. И мне действительно пора ехать. А вы… ладно, что-нибудь придумаем. Кстати, как ваша фамилия?

На следующий день Надежда Михайловна чрезвычайно удивилась свалившемуся на нее счастью: ее вызвал лично директор завода и сообщил, что завод решил ей зарплату поднять до двухсот пятидесяти рублей, а в ее комнатенку в клубе вообще поставить новенький холодильник. И вручил ей проездной билет на электричку до Москвы на четыре месяца. Внимательно ее оглядел:

– Вы, Надежда Михайловна, скоро, видать, знаменитостью станете: сама Старуха приказала вас всем обеспечить. Чему я, откровенно говоря, очень рад, ведь вы детишек наших музыке учите, культуру им прививаете… а без культуры сами знаете что получается. Я только вот что спросить хотел: мне сказали, что если вы захотите… эту, как ее… арфу в клуб… мне сказали, где ее взять можно, только ее хорошо если к июлю привезут…

– Нет, спасибо, арфу мне сюда не надо везти.

– Ну и слава богу! То есть… вам зарплату с апреля пересчитают по новой ставке, в эту получку уже все получите. А если вы Старуху снова встретите, то попросите у нее нам в клуб хотя бы мандолин еще парочку…

– Какую старуху?

– Какую? А… неважно, забудьте. Это я о своем… глупость сказал…

На следующий день Вера зашла в Управление НТК, где в знакомом кабинете уже сидел Валентин Ильич:

– Добрый день, я слышала, что могу просить что захочу.

– Добрый, я тебя внимательно слушаю.

– Я многого просить не буду, мне нужен только рояль кабинетный и ситар.

– Что такое рояль, я в курсе. А вот вторая штука…

– Вот, я название специально записала. Это такой инструмент индийский, вроде большой такой мандолины. Мне он очень нужен для плодотворного отдыха, только не сразу: я сейчас немного попутешествую, а вот к началу сентября было бы неплохо все это заполучить.

– Получишь. И ты извини, у меня вопрос один… странный. Ты в разговоре с Иосифом Виссарионовичем несколько раз сказала, что тебе…

– Забудь. Это у нас с ним такая шутка дурацкая: кто-то ему рассказал, что я выглядела совсем девчонкой…

– Да, я помню, ты тогда тоже говорила, что тебе тринадцать, причем так уверенно говорила, что я едва не поверил.

– А он поверил. Но, думаю, другим не стоит ему напоминать, что он повелся на дешевый розыгрыш…

– Это точно. А кроме рояля и этого… ситара что еще тебе нужно?

– Пока больше ничего. Хотя… в Пушкино в клубе девочка одна учительницей подрабатывает… студентка консерватории, но ей денег на еду буквально не хватает. А у нас в стране… я думаю, учителям музыки стоит зарплату раза в три поднять, да и бытовые условия стоит улучшить. Холодильники там, машины стиральные – ну, как нашим всем инженерам. Миллионы на это не потребуются, а даже если и миллионы: Советскому Союзу люди нужны культурные, а музыка – она эту культуру особенно в массы продвигает. Так что если еще и общежитие для консерватории нормальное НТК построит… у нас институтов технических много, а консерваторий явно мало. Займешься?

– Ну куда же я денусь то? А в Пушкино там кто конкретно?

– Новикова Надежда Михайловна. Запомнишь или записать?

– Уже записал. А ты куда путешествовать-то собралась? Я на случай, вдруг ты срочно для чего-то понадобишься…

– Товарищ Сталин приказал мне отдыхать, так что не понадоблюсь. Но я по местам боевой славы НТК прокатиться решила, так что будешь в курсе моего местонахождения…

Первое место, где решила «отдохнуть» Вера, находилось поблизости от Лесогорска. То есть от Лесогорска туда и лететь-то нужно было меньше трех часов, а красота тамошней природы должна была «усладить душу» уставшей девушки. Тем более природа там была исключительно разнообразна: там тебе и горы, и тут же рядом степь практически бескрайняя… И неплохой аэродром, а совсем рядом с ним – железная дорога, через два десятка километров подходящая к Транссибу. Дорога не магистральная, с руководящим уклоном в двадцать тысячных – но по ней и возили-то лишь уголь на Петровский завод: огромное месторождение, найденное там поблизости геологической экспедицией МГУ гарантировало обеспечение металлургического завода топливом в любых необходимых количествах. Правда, уголь там нашелся не коксующийся, но руководившему модернизацией Петровского металлургического завода товарищу Тевосяну такой уголь показался даже лучше коксующегося: хотя большую часть газа, получаемого из газового угля, забирал поставленный непосредственно рядом с угольным карьером химический завод, заводу металлургическому вполне хватало и того, что обеспечивали газовые установки, работающие на выходящем с химзавода полукоксе.

Потому что в Петровске заработали сразу две печи прямого восстановления железа, а возведенным там же электропечам энергию поставляла огромная (по нынешним временам) электростанция, построенная рядом с угольным карьером. И по меркам всего этого огромного комплекса металлургический завод потреблял электричества вообще крохи…

Но Вере металлургический завод был не особо и интересен, ее больше химический привлекал. Там было налажено производство акрилонитрила – пока относительно небольшое, но одновременно там же был выстроен (уже выстроен) огромных цех, в котором этот акрилонитрил должен был превращаться во что-то полезное. Над процессом превращения работало человек пятьдесят, из которых три десятка было химиков (большей частью – выпускников университета) и два десятка инженеров. И примерно сотня рабочих, причем довольно высокой квалификации. В свое время Лаврентий Павлович, рассматривая Верину заявку на персонал этого химкомбината, недовольно поинтересовался:

– Ты решила, что квалифицированные рабочие в недрах НТК целыми выводками рождаются?

– Убеждена, что нет. Но еще больше убеждена, что если какой-то рукожоп на металлургическом, скажем, заводе в состоянии угробить лишь себя и, если у него руки особо кривые попадутся, то вместе со всей бригадой, то такой же рукожоп на химическом заводе сможет легко и непринужденно угробить весь город, в котором химзавод выстроен будет.

– А там…

– А там завод будет просто огромный… не сразу, но обязательно будет. И там каждый высококвалифицированный рабочий будет наносить стране такую огромную пользу…

– В рублях и копейках оценить сможешь?

– Нет. То есть могла бы, но не хочу. Я в другом оценю: один рабочий с этого завода даст стране – поначалу даст – материалов столько, что они заменят тонну, а то и две, алюминиевых спецсплавов для авиации.

– Поначалу, говоришь? А потом?

– А потом – это зависит от того, что там инженеры придумают. И тамошние, и из «Химавтоматики» – им уже примерно рассказала, что придумывать надо. Ребята стараются, года через два, глядишь, что-то приличное и придумают…

– Вот любишь ты темнить!

– Я не темню, я еще сама не знаю, что у них получится. И как скоро – но все же надеюсь на лучшее.

– Ну, судя по тому, что я теперь хожу в пиджаке из твоих ниток сплетенном… Но ты мне за результат ответишь!

– Обязательно. Как и всегда…

Сейчас Вера увиденному очень порадовалась. А еще больше порадовалось услышанному:

– Старуха, ты была права: мы получили уже волокно толщиной в десять микрон, и все параметры получились почти такие же, как ты и говорила. А после обработки у нас получилось вообще что-то очень интересное. Вот, правда, по цене…

– Насчет цены, – ответила девушка встретившим ее химикам – можете вообще не беспокоиться, тут у вас инженеры работают, и сделать цену приемлемой – это уже их задача.

– Ну, они, конечно, стараются… но все же их маловато…

– Они не одни стараются, в «Химавтоматике» два отдела им помогают. Так что… а сколько вы сейчас можете готовой продукции сделать? В сутки, например…

– Полтора килограмма, больше никак не получается. У нас пока установка только с одним блоком фильер, вторую хорошо если осенью изготовят…

– Полтора килограмма? Пока этого будет достаточно.

– Достаточно для чего? Мы прикидывали…

– Вы не туда прикидывали. А теперь, с учетом ваших производственных мощностей, прикидывайте в другом направлении… то есть я хотела спросить: вы модуль упругости-то проверили?

– Ну да, тебе журнал показать?

– Давайте. Так… это мне нравится. Тут модуль упругости в полтора раза выше, чем у резонансной ели…

– И что?

– И то. Если из этого сделать скрипку… да, вот сделайте-ка мне скрипку.

– Старуха, мы вообще-то химики, а не скрипичных дел мастера.

– И что? То есть задача у вас очень простая, лютье для ее решения не понадобится. Вы просто берете скрипку – любую, можете хоть Страдивари взять или Гварнери… или двадцатирублевую, из дров струганную пьяным подмастерьем в подвале: тут только размеры и пропорции важны, а они у всех примерно одинаковые. Скрипку ломаете… то есть разбираете, все детальки измеряете и делаете точно такие же, но из наших материалов. Затем их склеиваете вместе… насчет клея вы сами, как химики, подумаете и придумаете. И всё, тут и работы-то…

– Вер, мы наши образы в пятисоттонном прессе…

– На заводе рабочих высших категорий пруд пруди, они вам все формы нужные изготовят. Мне скрипка нужна до кона лета…

– Ты, кажись, вообще спятила…

– Когда кажется, то креститься нужно. Ну подумай сам своей несмышленой головенкой: когда проклятые буржуины прознают, что тут огромный завод строится? Но если мы буржуинам намекнем, что завод-то тут по производству дешевых скрипок из пластмассы на радость советским мужикам…

– Ты это серьезно?

– Ну так к балалаечной фабрике буржуи интерес полностью потеряли, как сообщают нам компетентные органы.

– А балалаечная – она по несколько тысяч балалаек в месяц выпускает, а мы…

– Будете выпускать по сотне скрипок. Надо через отдел кадров НТК и скрипичных мастеров набрать на работу, может, они тоже что-то умное скажут.

– Вер, балалайка в магазине восемнадцать рублей стоит, а такая скрипка хорошо если в тысячу уложится!

– В убыток мы их продавать не станем, а буржуи поймут, почему тут так рабочих много… то есть поймут, что и им продукции едва на зарплату хватает. А так как скрипки получатся не хуже, чем у Страдиварей с Гварнерями… у итальянцев-то настолько резонансных материалов не было!

– Это ты… и как ты только в эту сторону подумать смогла? Я смотрю, – сообщил один из химиков, оторвавшись от справочника, – тут резонанс куда как лучше, чем даже у гренадила, и если попробовать из нашего пластика кларнеты делать…

– Делайте, что хотите делайте. Разных музыкальных инструментов чем больше, тем лучше. В любом случае они стране пригодятся… хотя бы детей учить в музыкальных школах: такую скрипку или кларнет никакой ребенок поломать не сможет!

– Так уж и никакой? – ухмыльнулся кто-то из Вериных собеседников, очевидно, сам уже детьми обзавестись успевший.

– Ну, большинство детей сломать не смогут, все одно – экономия на музыкальных школах. Стране нужны неломучие инструменты!

Вечером, за ужином со старыми приятелями – однокурсником по университету и директором нового комбината Славой Бачуриным (которого Вера лично «сослала» подальше от столицы, чтобы не было проблем по поводу его дворянского происхождения) и его женой Светланой (тоже выпускницей химфака, только двумя годами позднее), Вера, страшно зевая (все же здесь вечер наступал на четыре часа раньше, чем в Москве) поделилась своим видением будущего завода. Поделилась после того, как Света, которая была на заводе главным (и единственным пока) технологом, не высказала некоторые свои опасения:

– Вер, а зачем тебе такая скрипка?

– Как зачем? Я на ней играть буду. Что вылупилась? Я умею… нет, я серьезно умею, хотя и не особо хорошо. С концертами, конечно, ездить по миру не буду, а вот для души…

– Знаешь, мы, конечно, скрипку для тебя сделаем. Но вот как списывать затраты на изготовление всех нужных форм…

– Официально, по договору. Слав, ты напиши, пока я спать буду, договор с… ну, хоть с моей кафедрой на внедрение в производство скрипок из черного текстолита. Скрипок, альтов, виолончелей… контрабасы пока не надо, мы тут еще подумаем… Ведь на самом деле стране нужны и скрипки с альтами и виолончелями, и кларнеты, и… что еще там парни напридумывают? Все это очень нужно, и совсем не для прикрытия профиля завода. То есть не совсем для прикрытия. А по профилю… Я думаю, что к осени, когда я с этой скрипкой в Москве очередной фурор произведу, сюда к вам приедут два очень нужных стране товарища. По фамилиям Мясищев и Сухой – и вот они для завода станут главными заказчиками. Правда, только на год-два главными, потом заказчиков столько подтянется… Но, если мне память не изменяет, на эти два года на расширение завода уже выделено миллионов пятьдесят, так что скучать вам точно не придется. А по химии – вы, ребята, просто не представляете, сколько вам еще нового придумать нужно будет! Но я точно знаю: вы справитесь. Потому что стране очень нужно, чтобы вы справились… и чтобы ваши скрипки с виолончелями были в каждом приличном доме. Это как минимум…

Глава 2

На следующее утро Вера улетела в Иркутск, а проводивший ее на местном аэродроме Слава как бы мимоходом заметил:

– То-то я все понять не мог, с чего это Старуха так за дворян в университете билась… Не проста она, ох, не проста!

– А теперь вдруг понял? – усмехнулась Света. – И что в ней такого непростого? Химик она, конечно, гениальный, но…

– Ты же вчера на встрече была? Она сказала «лютье» – а слово «лютьер» английское, просто так, как она произнесла, говорили или дворяне столичные, или те, кто в Европе, во Франции, Бельгии или даже в Германии долго жил. На французский манер английское слово – это, кроме как среди русских дворян, нигде не говорится. А еще дрова упомянула: в столице… то есть в Петербурге в околомузыкальных кругах тех, кто балалайки делал или гитары польские, иначе как дровосеками и не называли. То есть у нее образование музыкальное неплохое, да и вообще… только об этом рассказывать никому уж точно не надо.

– Да уж, если с ней что-то случится, мы даже здесь долго не проживем… А скрипки мы ей сделаем, у меня знакомый был в московской консерватории, у него дядя родной как раз скрипичных дел мастер. Когда у нас самолет ближайший на Москву? Я знаю, как его уговорить к нам перебраться. Или его, или кого-то из его мастеров старых…

В Иркутске Вера именно отдыхала: побродила по окрестностям (с гидрологами, которые эти окрестности изучали на предмет строительства ГЭС), с ними же на большой парусной лодке по озеру прокатилась, половила рыбу… Правда, с уловом у нее как-то не сложилось, но поесть свежей ухи у нее вышло не один даже раз: не все же были такими же криворукими рыбаками, как Вера. Еще Вера дважды за неделю посетила местный драмтеатр, но на вопросы сопровождающих ее товарищей о том, как ей понравились постановки, она ничего не отвечала. А «сопровождали» ее довольно плотно: кроме работников НТК, к которым девушка обратилась за помощью в организации экскурсий, ее почти везде сопровождали и товарищи из КГБ. Впрочем, Веру такое сопровождение не раздражало, ведь она сама в свое время настаивала на обеспечении охраной всех «ответственных товарищей» – а в том, что она и сама стала такой «ответственной», у нее сомнений не было ни малейших. Да и привыкла она к присутствию охраны «где надо и где не надо» еще в «прошлой жизни»…

К тому же охраняли ее очень профессионально. Когда вечером, уже в сумерках, Вера возвращалась из театра в гостиницу Комитета, она заметила, как два парня, вроде бы мирно сидевших на скамейке, поднялись и довольно быстро пошли за ней. Что-то ей это напомнило, что-то из года так сорок седьмого – и девушка постаралась незаметно вытащить свой «Браунинг» из подмышечной кобуры. А, услышав щелчок взводимого курка, она его выхватила – но даже повернуться не успела: раздались два глухих выстрела, а затем раздался громкий голос:

– Вера Андреевна, все в порядке, не беспокойтесь… только подождите минутку, мы вас все же проводим, как только подкрепление подойдет.

На мостовой лежали две тушки, причем одна ворочалась, а другая валялась неподвижно, и стоящий рядом парень с наганом в руке пейзаж прокомментировал:

– Вы уж извините, этот гад пистолет достал уже, пришлось его на месте работать. А второго я стреножил, сейчас подмога подойдет – я же не могу его так оставить.

– А вы один работали? – удивилась Вера.

– Почему один? Васька как раз за подмогой побежал, но тут недалеко, вон он… сейчас подойдут и мы вас до гостиницы и проводим. А вы, гляжу, и сами работать приготовились, храбрая вы девушка. Но все же не стоит вам руки-то марать, наша это работа…

– И много тут у вас… таких?

– Не то, чтобы много, но попадаются. Однако скоро попадаться перестанут: Комитет местную милицию изрядно почистил, и с этими уже быстро окончательно разберутся. Еще комсомольские дружины организовали, по почину какой-то старухи… только я не знаю, кто это, ее даже по имени не называют нигде. Но старуха, видать, тоже боевая! Все, можно идти, ребята сами уже все сделают.

– Спасибо за работу. А я могу вас и… Василия пригласить со мной поужинать? Должна же я вас отблагодарить.

– Не положено, да и нам теперь рапорты писать, за стрельбу в городе отчитываться… Извините, просто некогда.

– Понятно. Тогда мы сначала не в гостиницу пойдем, а в горком.

– Так нету там никого… а если вы жаловаться на нас, то все равно жалоба начальнику горотдела КГБ пойдет.

– Жаловаться? На то, что вы меня спасли? Вам самим-то не смешно? Но вы правы, в горком мы не пойдем, а пойдем в горотдел КГБ. Будем вам премии оформлять…

Начальник горотдела, который – несмотря на довольно позднее время – все еще сидел на работе, на предложение Веры ответил с легким сомнением в голосе:

– Сейчас во всем городе работает только столовая в гостинице НТК, она вообще круглосуточная. Но в ней только постояльцев обслуживают…

– Но я-то как раз постоялец. Или постоялка? Неважно, меня они обслужить вроде должны. А если я с гостями приду…

– Все равно не положено: вам они все сготовят и подадут, а нам…

– А я очень голодная, закажу всего сразу по пять порций. А потом выясню, что не такая я уж и голодная – но не пропадать же еде?

– Ну… разве что перекусить немного… за ваше здоровье. А ладно, пошли!

В столовой (на самом деле все же в небольшом ресторане, там посетителей официанты обслуживали, и спиртное подавали, разве что оркестр не играл) поначалу кто-то, очевидно изображающий метрдотеля, повторил традиционную фразу «не положено». Но Вера, специально предварительно поднявшаяся к себе в номер «носик припудрить», достала бланк управления НТК и на нем написала «приказ»: «Всем предприятиям питания НТК обслуживать сотрудников КГБ наравне с сотрудниками НТК в любое время». И поставила подпись: «Первый заместитель Председателя НТК Синицкая В.А.», а затем, показав слегка ошалевшему «мэтру» свое удостоверение, распорядилась с приказом завтра же ознакомить директора «столовой» под роспись, после чего приказ с подписью директора передать начальнику горотдела КГБ.

– Это было, Вера Андреевна, несколько… неожиданно, – прокомментировал случившееся главчекист. – Мне вообще-то сказали, что вы не самый рядовой сотрудник НТК, но чтобы так…

– Да я сама всего неделю как об этом назначении узнала. Так что давайте все быстро об этом забудем, тем более что уже завтра я Иркутск покидаю. А раз уж мы ждем, пока приготовят ужин, можем поговорить о ваших проблемах: свои-то я и так знаю, а ваши…

– Да какие у нас проблемы? Поначалу да, были: тут милиция с бандитами спелась, а одна банда вообще из одних милиционеров состояла. А чего вы хотели, если начальник облотдела милиции сам известным бандитом был? Его сюда из Свердловска перевели три года назад, там он сильно наследить успел – вот его и спрятали… хорошо, что товарищ Берия эту мразь теперь всерьез так чистить начал. А народ у нас… да и в милиции теперь народ свой, советский. Опять же дружины комсомольские… с авиазавода самая крепкая и боевая дружина в городе. Хотя и на электромеханическом… да вы, наверное, и сами знаете: заводы-то все в НТК входят. Сейчас много комсомольцев в школу милиции учиться пошли, там больше половины бурятов, так что через год в городе будет полный порядок. Бурятские комсомольцы – они ребята правильные. В Верхнеудинске порядок уже навели, но там им очень помогает военное училище, в котором монгольских товарищей обучают…

– Хорошо что напомнили, я про авиазавод как-то забыла. Нет, я еще на денек задержусь, нужно и авиазавод посетить.

– Я вам тогда машину выделю, вы во сколько туда собираетесь? Трамвай туда только в следующем году пустить обещают, а на извозчиках туда с Глазково час ехать, не меньше, да и на ту сторону добираться… Только с одиннадцати и до двух мост разведен будет…

На авиазаводе Вера – довольно неожиданно для себя – встретила Павла Сухого. И посоветовала ему посетить химзавод «возле Петровского завода»:

– Честно говоря, я хотела вас туда заманить уже осенью, но можно и сейчас на завод наведаться, раз уж вы тут рядом. Вы бы ознакомились там с новым материалом, он под названием «черный текстолит» проходит. Вам будет очень интересно…

– Текстолит? Вы имеете в виду, для радиоаппаратуры?

– Нет. Насчет силовых элементов я пока не скажу, там технологию изготовления деталей только отрабатывают – но к осени уже отработают. А пока… если в глубины химии не лезть – а вам оно точно не надо – то материал минимум вдвое прочнее алюминия при том же весе, и это я спецсплавы имею в виду. Так что уложить ваш истребитель не в две с лишним тонны, а где-то в полторы будет не особо и сложно. Я не про технологию изготовления говорю, а про проектирование – но технология вас уже касаться не будет.

– Тут вы, Вера Андреевна, заблуждаетесь, конструктор должен знать, как его машину изготавливать будут. Я, собственно, сюда и приехал технологию сборки машины налаживать…

– Да я и не спорю. Но с новыми материалами отдельные детали будут изготавливать совсем другие люди. Технологи именно химической промышленности, а насчет сборки из них готового самолета – эта работенка за вами и останется. А пока вы просто посмотрите, на что вообще материал годен…

Следующая «остановка» у Веры случилась в поселке со смешным названием Биро-Биджан. Сам поселок для нее не представлял ни малейшего интереса, а вот выстроенный примерно в тридцати километрах к югу от него химзавод девушку интересовал очень сильно. Потому что именно там работала «самая странная электростанция в стране» – правда, придуманная вообще-то инженерами с завода Лены Нарышкиной. На этой электростанции рядами стояли «странные котлы», в которые засыпалось сразу тонн по двадцать угля – паршивого, бурого, добываемого в выстроенном поблизости карьере, и в топках этих котлов уголь даже не горел, а скорее просто тлел, причем за тем, чтобы он гореть не начал, рабочие особенно внимательно следили.

Уголек тлел, горячий (уже все же раскаленный) воздух поднимался в верхние слои угля, «выпаривая» из него сначала воду, а затем и все летучие вещества. Затем получившаяся газовая смесь прогонялась через газоразделительную установку и все из угля выпарившееся, отправлялось на химзавод для переработки. А через слой тлеющего угля проходили трубы, в которых довольно неторопливо кипела вода, превращаясь в пар – и этот пар отправлялся на турбины электростанции. То есть все же не сразу отправлялся: уголь тепла выделял все же гораздо больше, чем требовалось и для «полукоксования» верхнего слоя и даже больше, чем нужно было для кипячения воды – поэтому нижняя, самая «горячая» его часть из топки постоянно выгребалась и отправлялась в другую топку, где уголек догорал уже гораздо веселее и попутно полученный в первом котле пар прилично так перегревал. И вот этот уже перегретый пар шел как раз на турбины. Турбины «среднего давления», на двадцать всего атмосфер – поэтому с такими котлами на киловатт-час угля тратилось больше трех килограммов (то есть в два с половиной раза больше, чем на «обычных» электростанциях. Зато котлы обеспечивали ценным сырьем довольно немаленький химзавод, а потребляемое этим заводом электричество вообще шло в качестве «отхода производства» – но так как котлов было довольно много, то и электричества завод получал более чем достаточно. Его даже в Биро-Биджан отправляли по выстроенной ЛЭП.

Но в поселок электричества все же отправляли очень немного: это электричество тратилось большей частью на самом заводе, а конкретно – на установках получения соляной кислоты из соли. Которую завод потреблял буквально в невероятных количествах – как и получающуюся в процессе производства кислоты щелочь. Поэтому и соли заводу нужно было очень много – но так как «своей» соли на Дальнем Востоке пока не было, ее приходилось возить издалека. То есть вообще с Камы, через всю страну – однако и в этом был глубокий смысл: соль, остающаяся от калийных промыслов, меньше загаживала окрестности Соликамска и Березников и не портила чистую воду великой реки. А для перевозки соли были даже специальные вагоны изготовлены, из нержавейки. То есть кузова вагонов были из нержавейки: хрома-то в СССР вдруг стало просто завались…

А возить соль нужно было из-за того, что уголек, хотя и довольно паршивый сам по себе, являлся кладезем разнообразных и очень полезных ископаемых, которые предполагалось добывать из золы, остающейся после его сжигания. Конечно, сорок пять килограммов чистого железа на тонну золы – это даже упоминать смешно. А вот двести пятьдесят граммов иттрия – это уже внимания заслуживает. Еще внимания заслуживает кобальт, цирконий, рубидий… очень много чего, что по-отдельности в составе золы составляет вроде бы и крохи, а если все вместе из нее выковыривать, то оказывается, что добыча этого полезного получается и не очень-то и дорогой.

Технология извлечения из золы всего полезного – разработанная как раз Голицыным под руководством профессора Каблукова – была, в общем-то, проста. Сначала золу промывали в воде – и из нее вымывались «обычные» хлористые соли (в основном, конечно, хлористый натрий, кальций и магний) – и зола «легчала» сразу процентов за десять. Затем оставшуюся золу (именно золу, не шлак, не зря же в топках специально держали температуру не выше девятисот градусов) промывали в соляной кислоте – и много других «балластных» минералов, главным образом карбонатов, превращалась в растворимые соли, которые снова промывали водой. Зря эти соли не тратили, их обратно в электролизеры пускали для получения кислоты (предварительно растворы выпаривая в вакуумных установках) – и сухой остаток получался уже более чем вдвое легче, чем исходная зола. И затем все это кипятили в щелочи – и химзавод отправлял «на большую землю» очень много силикатного клея (точнее, «жидкого стекла», активно использующегося на стройках разных гидросооружений). А вот то, что оставалось, содержало всего полезного уже раз в двадцать больше, чем в «исходном материале». Того же вольфрама в такой «руде» получалось побольше, чем в не самых богатых именно вольфрамовых рудах, и даже скандия оставалось раз в пять больше, чем в урановой руде с Желтой речки…

Конечно, такую технологию не могла бы себе позволить ни одна капиталистическая компания: начальные затраты выглядели неоправданно большими, а конечная продукция оказывалась слишком уж дорогой. Зато у СССР были гарантии того, что производство электрических лампочек не останется без вольфрама, твердосплавных инструментов – не останется без кобальта, а урановая промышленность – без иттриевых огнеупоров…

А из получаемых «попутно» железа и меди тут же, в мастерских химкомбината, делались артиллерийские снаряды – поскольку основное производство занималось изготовлением гексагена, тола, азида свинца и прочих «гремучих» веществ. Однако Вера сочла, что главным достижением района было не наличие такого «экзотического» завода, а наличие ВЧ-связи с Москвой: кабели успели протянуть вдоль Сибирской дороги аж до Владивостока. Так что Вера легко дозвонилась в Москву, чтобы попросить о небольшой мелочи:

– Иосиф Виссарионович? Хорошо, что я вас застала, а то я Лаврентию Павловичу пыталась позвонить, но его нет ни дома, ни на работе. А вы сказали, что я могу к вам заходить в любое время, вот я и решила зайти… дистанционно. У вас есть пять минут?

– Есть, говори. А Лаврентий Павлович как раз у меня, ему передать трубку? Нет, я ему лучше отводную дам, если разговор будет не секретный… от меня.

– Нет, конечно. Я тут хорошо отдохнула, сил набралась… сейчас я как раз в Биро-Биджане, и мне тут очень понравилось. Только у меня есть просьба небольшая: я тут силушек набралась и захотелось мне немного позверствовать. Можно я пристрелю несколько человек? Немного, от силы сотен пять. Здесь пять сотен, а потом вернусь в Москву и еще сотню-другую пристрелю…

– Давай подробности!

– Если кратко, то весь КомЗЕТ нужно быстренько расстрелять, то есть всех функционеров среднего звена, руководство просто не в курсе, чем они занимаются. А занятие они себе нашли интересное: в стране деньги девать буквально некуда, но они придумали куда. Насколько я слышала, каждому еврейскому переселенцу дается около тысячи рублей на обзаведение, это включая грудных младенцев и убеленных сединами…

– Конкретней.

– Официально сюда переехало чуть больше двадцати тысяч евреев, осталось около десяти – но подъемные ни один не вернул. А местные товарищи по моей просьбе проверили: из зарегистрированных тут десяти тысяч больше трех тысяч фактически на территории района отсутствуют, причем больше тысячи и не присутствовали никогда. Но это только начало: земледелием тут хоть как-то занимается человек триста переселенцев, причем занимается так, что даже себе на прокорм продуктов вырастить не могут. Зато на семь тысяч фактически имеющихся евреев издается тиражом в три тысячи экземпляров на идише газета Биробиджанер штерн. И в редакции этой газеты работает больше семидесяти человек! Причем зарплаты у них выше, чем в «Правде». А местный еврейский драмтеатр с труппой чуть меньше сотни человек дает – судя по зарплатной ведомости – по два спектакля в сутки. Еще из интересного могу рассказать про еврейские школы, в которых учителей почему-то больше, чем учеников… Дальше рассказывать или вы уже готовы мне разрешить начать отстрел расхитителей социалистической собственности?

– Погоди, Старуха, не суетись, – прервал ее монолог Лаврентий Павлович. – Все же надеюсь, что ты это не серьезно… насчет стрельбы по людям. В конце концов, у нас для этого есть специально тренированные люди…

– И где эти люди?

– Ну… послезавтра они прибудут в этот интересный поселок. Так что стрельбу запрещаю, ты все поняла?

– Я рада, что вы все поняли. А на самом деле я и не собиралась стрелять… по пяти сотням, у меня рука бы устала. Разве что десяток-другой… и когда эти ваши люди приедут, пусть обратят внимание вот на что: в полях пашут исключительно переехавшие сюда из США, и они действительно пашут. Но есть мнение, что большинство из них пашет не только в полях, но и в соответствующих разведслужбах: на химзаводе уже отмечают специфическую их активность. А я думаю – то есть думаю, доказательств прямых у меня нет, но вы, если захотите, их найдете – что таких иностранных переселенцев сюда тащит некто Иосиф Либерберг. Я вообще не знаю, кто он такой – но вот эти иностранные поселенцы о нем точно что-то знают…

– Я займусь, – прокомментировал сообщение Веры Берия, – это все? На химзаводе там как, проблем… с переселенцами нет?

– Слава богу, первые отделы бдят. А строительство идет все же с отставанием от плана.

– Какого еще плана? – удивился Сталин. – Этот завод вообще вне всяких планов строился!

– И еще дальше строится, а отставание от плана НТК. Но там электростанция очень, я бы сказала, нетрадиционная и слишком уж высокотехнологичная, так что отставание объяснимо: на ней, собственно, обкатка технологии ведется, а экспериментальные станции всегда долго налаживаются. Ладно, раз уж мне пострелять вы не разрешаете, то… я все, что хотела, сказала, поеду дальше отдыхать… в более спокойные места.

– Лаврентий, ты ее лучше знаешь. Что ее так взбесило?

– Она, мне кажется, очень исчерпывающе объяснила. Еще раньше она про «Джойнт» говорила, мы проверили: они действительно работают против Советской власти, советских евреев склоняют… к измене Родине склоняют и к переезду в Палестину. Правда, она говорила, что кто хочет переехать туда, то пусть катятся, нам такие люди не нужны…

– Нам любые люди нужны!

– Враги, тем более тайные – точно не нужны. А вот чтобы они во врагов не превращались, мы как раз и должны работать. Правильно работать, а не взращивать дармоедов за государственный счет! И еще… это, конечно, не напрямую связано, но ты знаешь, она…

– Что замолчал?

– Думаю. Что сказать, думаю. Точнее, как сказать. Старуха говорит, что у нас в школах с культурой, с воспитанием культуры все очень плохо.

– Просто говорит? А предложения у нее какие-то есть?

– Не просто говорит. Пример приводит: в школах сейчас произведения Горького школьникам для изучения подсовывают…

– И что в этом плохого?

– Всё плохое. Она сказала, что у Горького почти все герои в книгах… я специально это слово выучил: делинквенты. То есть преступники и тунеядцы. Вот взять хотя бы «Старуху Изергиль»…

– Помню, Данко там, еще один… забыл уже.

– А вот школьники про этого Данко хорошо, если имя вспомнят! Зато другое…

– Что другое?

– Я ей не поверил, и мы проверили. Три четверти школьников могут без запинки перечислить всех любовников этой Изергили! А если внимательно рассказ-то прочитать, то видно: старая проститутка рассказывает герою о своих похождениях и издевается над ним за то, что он в разврате участвовать стесняется! Но это лишь один пример, а у Горького в романах подается мысль его любимого Ницше: есть такие сверхчеловеки, и героем можно стать, лишь нарушая законы божьи и человеческие! У него проводится мысль, что герой – это человек-разрушитель, а нам нужно воспитывать человека-созидателя. Я после ее высказываний почитал его книжки еще раз… Для людей взрослых, с уже устоявшимся сознанием – сойдет, а вот детям такое…

– Хм… а я ведь тоже помню про Изергиль, хотя без запинки всех и не назову… в чем-то она права. Хотим мы детям одно показать, а они другое видят. А Старуха – она сама еще… молодая, заметила такие вещи. Надо будет на этого Горького в школьных программах отдельно внимание обратить.

– И не только на него, там по каждому вопросы имеются, причем серьезные. Но конкретно про Горького… Старуха меня и просила выяснить, кто персонально нашим школьникам такие идеи внушать решил, ведь этот Ницше, которому Горький поклоняется – он любимый писатель Гитлера!

– Выяснил?

– Пока еще работаем, но до осени точно всех изобличим. И изменения в школьную программу у меня специалисты уже готовят… нет, специалисты именно по школьному обучению, педагоги.

– Я понял, а с чего ты об этом сейчас-то вспомнил? Какая связь…

– Погляди список издающихся у нас писателей – сам поймешь, какая. Есть среди них и очень хорошие, но большинство… а других просто не печатают, в издательствах тоже они в основном планы составляют. И чужих – просто не печатают. А ведь есть и очень неплохие произведения, только вот народ о них и не узнает никогда… при такой издательской политике.

– Ну так меняй политику! У тебя что, людей не хватает этим заняться?

– Люди есть, но… Надо бы пленум собрать, постановление принять…

– Напишешь проект, обсудим, и по подписке примем. Лазарь, кстати, тоже очень недоволен тем, сколько мы Горькому за его писульки платим… Ладно, давай все же к работе вернемся. Так что у тебя с новыми авиазаводами?

Глава 3

Последней точкой «остановки» Веры в отпуске стал Новосибирск. То есть до Новосибирска она посетила и строящийся (почти построенный) авиазавод в Арсеньеве, побывала во Владивостоке, заехала в Хабаровск и в Благовещенск – но там она чувствовала себя лишь «экскурсанткой», которой местные гиды показывали различные достопримечательности. Иногда интересные, иногда Вера вообще не понимала, на что тут смотреть можно и чему восхищаться. Единственное, что Веру заинтересовало именно во Владивостоке, так это постройка железной дороги от села Смоляниново к бухте Большой Камень – и то лишь потому, что в «первой жизни» судоремонтный в Большом Камне начал строиться, если ее память не подвела, лет так на пять позднее. И ей очень понравилось то, с каким энтузиазмом народ эту дорогу строил. Впрочем, сопровождающий ее там местный житель, почти старик, сказал, что тамошний народ помнит, что творили японцы во время Гражданской войны, так что базу военных кораблей поблизости все они очень одобряли…

Перед Новосибирском Вера на несколько дней «застряла» в Верхнеудинске, и не из-за нелетной погоды: в городе как раз случился выпуск монгольских офицеров и Вера не упустила возможность посетить торжества по этому поводу. Там она познакомилась (ее специально познакомили) с одним высокопоставленным монголом – который вообще-то никаких высоких постов не занимал, но окружающие его воспринимали как безоговорочного начальника. И – после того как торжества закончились – целый день с монголом обсуждала всякие «околохимические» вопросы. Но это так, практически «попутным развлечением» было, поскольку эта встреча вообще никем не планировалась…

А вот в Новосибирске, где Вера заранее собиралась провести несколько недель своего отпуска, она с огромным любопытством рассматривала стройку новой ГЭС – ну не довелось ей раньше такие стройки увидеть. И на этой стройке «народного энтузиазма» было даже пожалуй, побольше, чем в Шкотово – но Вера и сама, будучи все еще «комсомольским вожаком НТК» (по крайней мере формально) к разжиганию такого энтузиазма руку приложила. Причем сразу и как комсомольский работник, и как химик. По ее поручению многочисленные райкомы комсомола провели серьезную агитационную работу по привлечению комсомольцев (главным образом из деревень) на очередную «комсомольскую стройку», и Вера лично настояла на том, чтобы «передовикам производства» на этих стройках выделялось «современное жилье». Не квартиры – в Новосибирске, допустим, несколько тысяч деревенских парней были совершенно не нужны, а неплохие каменные дома в близлежащих (и в отдаленных тоже, это уж «по желанию» передовика определялось) селах.

А как химик… Вера несколько лет назад предложила использовать золу уноса или мелко перемолотый шлак для производства так называемого «укатанного бетона», и она же разработала рекомендации по использованию жидкого стекла для строительства водостойких бетонных сооружений. А теперь своими глазами наблюдала за тем, как из этого бетона с силикатным клеем на специальных площадках рабочие «катали» (асфальтовыми катками) плиты противофильтрационной защиты: кроме собственно плотины вдоль реки было решено еще и дамбы выстроить, прикрыв изрядные участки практически внутри города от затопления водохранилищем. Площади под производство плит были заняты немалые, так как готовая плита набирала прочность, достаточную для того, чтобы ее хотя бы перевозить можно было, примерно за месяц – но «площадей» хватало, так как огромные территории были заранее «освобождены», в том числе и от плодородной почвы. А то, что плиты получались довольно неровными – так всем было плевать, их-то использовали именно как «противофильтрационные щиты» в намываемых из песка дамбах. То есть закапывали с обеих сторон…

Вере за предыдущие полтора месяца отпуска уже несколько поднадоело, что ее практически везде встречают разные начальники и обращаются с самыми невероятными просьбами: все же для них зампред НТК казался фигурой, способной многое решить. Да и первый секретарь комитета комсомола НТК по рангу считался даже выше первого секретаря какого-нибудь обкома. К тому же из-за «высокого положения» очень многое, что Веру интересовало, ей просто «не показывали» – а ей хотелось увидеть именно реальную работу людей. Поэтому в Новосибирск девушка приехала без особой помпы, в правлении стройки представилась (абсолютно честно) секретарем комсомольской организации, курирующей строительство ГЭС на реках Косьва и Усьва, сказала, что хочет понять, с какими проблемами на стройках ГЭС сталкиваются комсомольцы-строители (не по части именно ГЭС, а в быту) – и теперь свободно «гуляла по стройке», беседуя с разными товарищами, отвечающими за тот или иной участок стройки. Причем комсомольцы из организации строительства ГЭС с удовольствием ей подсказывали, с кем именно лучше обсудить разные появляющиеся у Веры вопросы.

Конечно, предоставленная Вере Берией после инцидента в Иркутске «личная охрана» никуда не делась, но эти два немолодых мужчины отличались умением «быть незаметными» и девушке абсолютно не мешали, а то, что они в нужный момент «помогали с транспортом», было и вовсе замечательно, ведь стройка ГЭС раскинулась на пару десятков километров – и везде здесь было на что посмотреть.

Вера не удержалась и спросила у молодого инженера, работающего на возведении левобережной боковой дамбы:

– Вы что, всерьез думаете, что дамба из песка удержит воду и всю эту территорию не затопит?

Но ответ ее очень удивил:

– Нет, конечно. Удерживать водохранилище будет только дамба на той стороне, и удерживать она будет только новое русло Ини, а там дамба будет с тремя слоями таких щитов, между которыми будет не песок, а глина насыпана, да и шириной она строится под сотню метров. А здесь мы потом всю эту территорию просто поднимем на двадцать метров…

– Это же сколько земли придется перетаскать!

– Много, но не перетаскать, а земснарядами перекачать. Острова уже почти целиком убрали и грунт возле плотины почти полностью насыпали, а когда водохранилище заполняться начнет, и со дна еще земли наберем. Конечно, ее не хватит – но мы же не хотим все сразу сделать, а потихоньку – справимся. И дамба нужна лишь на время, пока вся эта территория не поднимется, то есть года на три… максимум на пять.

– Интересно, какой идиот все это придумал? – тихо пробурчала Вера, но собеседник ее услышал:

– Почему идиот? Сейчас уже город растет, а как электростанция заработает, то и заводы новые появятся, и жилье будет строиться. Но это будет не сразу, и как раз в нужное время земля для таких строек здесь и появится.

– Я не о земле… то есть и о земле тоже: водохранилище, если я правильно запомнила, имеет емкость в четыре с половиной кубокилометра, а в половодье тут проходит чуть ли двадцать, и вода в нем поднимется много выше нормального уровня. То есть всю эту насыпанную территорию все равно затопит.

– Не затопит, потому что подсыпать грунт будем на четыре метра выше уровня воды в водохранилище. Просто эти четыре метра будут насыпаться потом, когда решат, что здесь что-то нужно уже строить, а пока просто земля оседать будет…

Парень, представившийся Володей Севериновым, как впрочем и все, с кем сводили Веру местные комсомольцы, не кричал «отстань, уйди, не мешай работать», а с удовольствием отвечал на ее вопросы. Не прекращая, впрочем, руководить рабочими на своем участке. И видно было, что работает он с удовольствием, хотя работа его была все же не самой простой: кроме всего прочего он руководил и установкой бетонных плит на нужные места. Которые не только ставились вертикально для защиты от просачивания, но и укладывались на откос для, как он сообщил, предотвращения размыва дамбы после заполнения водохранилища.

– Я понимаю, – заметила Вера, – зачем вы плиты кладете на склоне, а вот зачем вы дамбу сверху плитами прикрываете? Это для защиты от размыва дождями, что ли?

– А, это… нет. Водохранилище затопит и какие-то болота, там торфяные островки всплывут – а здесь будет слип, по которому их на берег вытаскивать будут. Чтобы этот торф использовать там, где всякие газоны разбивать будут или парки какие…

– А вы гидротехник? То есть я имела в виду гидролог?

– Нет, это я просто нахватался всякого от проектантов, они тут через день бегают, смотрят, правильно ли мы все строим. А так я машиностроитель, так что на вашу стройку вы меня не сманите, я вам вообще не нужен. Ведь плиты-то эти кранами подъемными перекладывают, а наш завод для этой стройки как раз краны изготовил. То есть… я на заводе всего год отработал, сам еще ничего не сделал особо, только принимал участие в постановке кранов в производство – вот меня и послали смотреть, как они на настоящем строительстве себя поведут: их только в марте выпускать начали, некоторые недоработки еще встречаются. У меня тут вообще-то целая бригада с завода, поломки ремонтируют – но лично для меня там работы почти и нет, ребята сами справляются – а чтобы плиты перекладывать, их сначала сделать надо. Рабочие тут в общем грамотные, инструкции читать умеют… но пока понять, что в них написано, могут еще немногие – вот меня и попросили по этой части помочь, раз уж я все равно здесь болтаюсь весь день.

– Да я и не собиралась вас сманивать! Просто удивилась: вы так много про эти дамбы знаете…

– Я тут с апреля работаю, от специалистов тутошних знаний набираюсь постепенно. Да и просто на вечерних посиделках народ много рассказывает… Кстати, раз уж вы за быт там у себя отвечать будете, придумайте какие-то развлечения для комсомольцев. Танцы там… хотя бы патефоны, штук несколько им достаньте, и пластинки. Побольше пластинок, а то у нас были, но все уже закончились, а в городе их и вовсе не купить. Я еще слышал, что где-то начали электрические патефоны делать, которые громче играют – но наши ребята из комитета комсомола такие пока не нашли. Соцкультбыт – это действительно очень важно: как комитет комсомола стройки организовал танцплощадки, пьяными на работу стало гораздо меньше народу приходить. А когда инструменты добыли и организовали любительские оркестры – так и вовсе хорошо с этим делом стало…

– А разве здесь спиртное продают?

– В магазинах стройтреста – нет. Но в городе-то никто торговлю не отменял, да и местные… самогон здесь купить нетрудно. Но ребята из комитета комсомола за этим следят как-то, высчитали, что когда в клубах кино крутят, то втрое меньше парни пьют в такие дни! Так что наши бетонщики за два воскресника сами себе временный клуб уже поставили, в эту субботу уже откроется. Кстати, не хотите к нам на открытие придти? В комитете пообещали новое кино привезти.

– Какое кино?

– Новое!

– А как называется-то?

– Да кто ж его знает… Но точно новое, художественное! Говорят, что комедия…

Веру Андреевну всегда «восхищало», сколько же откровенных бездарей и неприкрытых мразей поднялось на всенародной и какой-то иступленной любви советского народа к киноискусству. То есть в тридцатых часто вторая часть слова была явно лишней, народ радостно смотрел любые «движущиеся картинки», не понимая, что их «кормят откровенным дерьмом». Потом, после того как Лаврентий Павлович возглавил НКВД, мразей «от кино» изрядно почистили – но далеко не всех, а многие всего лишь бездари продолжили свой «славный путь»…

Конечно, были и фильмы очень даже неплохие – но их было все же маловато, да и не помнила Вера, когда какой из «приличных» фильмов снимался, а смотреть «идеологический мусор» у нее особого желания не было. Однако за всю именно «вторую жизнь» она так ни разу в кино и не сходила – и решила рискнуть. В конце концов, подумала она, хуже точно не будет…

Иосиф Виссарионович решил проблему с зарвавшимися газетчиками и актерами из Биро-Биджана исключительно просто: он направил в поселок разбираться с потенциальными безобразиями главного редактора «Правды». И не прогадал: поселок (и все ближайшие окрестности) Лев Захарович «зачистил» исключительно жестко, а после такой зачистки даже разговоры о преобразовании «национального района» в автономную область мгновенно затихли.

В Москве этим делом занялись сотрудники КГБ, и занялись весьма серьезно. Но после «отработки» Биро-Биджанского района ни ликвидация КомЗЕТа, ни даже расстрел Либерберга (вместе с еще дюжиной функционеров этой организации) никого не возмутил. То есть, возможно, кому-то эти и не понравилось – но эти кто-то сидели тихо, как мышь под веником…

Самым удивительным в этой истории стало то, что поток евреев в Биробиджан лишь усилился, правда, совсем не для создания «национальных колхозов». На строительство ГОКа неподалеку от станции «Известковая» после опубликованной в «Правде» статьи Мехлиса записалось сразу больше пяти тысяч именно еврейских комсомольцев. Большинство из них все же на работу взяты не были, поскольку не обладали требуемыми профессиями – но сам факт оказался показательным. Как мимоходом заметил Лазарь Моисеевич, «умеем же мы правильную идеологическую работу вести – жалко лишь, что лишь после того, как жареный петух в жопу клюнет»…

Впрочем, Иосиф Виссарионович к этому высказыванию отнесся скептически: на строительство ГОКа было подано больше сотни тысяч заявок от комсомольцев, так что по национальному признаку там «выделились» разве что узбеки: среди заявок не было ни одной от именно узбекских комсомольцев. Но и это было вполне объяснимо: в Узбекистане и своих «всесоюзных комсомольских строек» хватало. В частности, там строился большой (а по нынешним временам и вовсе огромный) авиазавод в Ташкенте, на котором предполагался серийный выпуск самолетов товарища Мясищева. И вот там на стройке местных комсомольцев было подавляющее большинство: каждому строителю, не получившему взыскания по поводу трудовой дисциплины, НТК гарантировал обучение в специальном авиационном ФЗУ, с минимальными ограничениями (по части имеющегося образования) в авиатехникуме, а впоследствии и поступление в авиационный институт. А это было теперь чуть ли не единственным шансом на управленческую карьеру: с недавних пор должность любого руководителя выше председателя колхоза человек без высшего образования шансов получить не имел…

Возвращаясь в гостиницу из клуба (в котором показали все же неплохой фильм «Поручик Киже»), Вера попросила изображавшего водителя городского такси Михаила Васильевича – одного из своих «телохранителей»:

– Вы можете мне устроить переговоры по ВЧ из городского управления КГБ? Мне нужно срочно кое с кем поговорить… в семь утра по Московскому времени.

– Сделаем. А с кем, если не секрет? Я просто интересуюсь, чтобы заранее адресата подготовили, чтобы он у телефона в это время уже был.

– Не секрет, с Леной Нарышкиной. Причем говорить я ей буду на квартире: у нее, как у директора крупного завода НТК, аппарат ВЧ и дома стоит.

– Хорошо, я тогда за вами в половине одиннадцатого в гостиницу заеду. Или вы пешком пройдете? Там ведь буквально один квартал пройти.

– Лучше пешком, зачем лишнее внимание привлекать?

– Договорились, а мы вас проводим… незаметно. Я еще к вам часов в девять сегодня зайду, насчет пропуска все расскажу. Или вам удобнее будет завтра утром?

Рано утром в квартире Лены Нарышкиной загудел телефон. То есть чаще там телефон звонил, но специальный аппарат ВЧ именно гудел – и этот звук Лену немного даже испугал: по ВЧ ей за все время звонили раз пять всего, и обычно это происходило в случае каких-то чрезвычайных ситуаций. Да и вообще по этому телефону могли звонить лишь руководители НТК и некоторые члены правительства. Но на этот раз в трубке раздался очень знакомый голос:

– Лена, привет, это я. По важному, хотя и не очень срочному делу. То есть совсем не срочному, ты даже можешь позавтракать без особой спешки и на завод не бегом бежать, а просто идти. У тебя ведь на заводе хлорвинил делается?

– Тебе куда-то срочно его отгрузить надо? Сколько?

– Нисколько. Мне кое-что нужно, но не срочно, и вообще не полихлорвинил. А сополимер хлорвинила и винилацетата. Записывай техпроцесс…

– Сейчас, карандаш возьму. А у себя, где ты там сейчас, в лаборатории его не сделать?

– Нет, и не потому, что это трудно. А потому, что мне нужно его делать примерно полторы тысячи тонн в год. То есть в ближайший год, а потом вполне может оказаться, что и в пять раз больше. Или даже в десять раз больше. Так что пиши, а насчет аппаратуры в «Химавтоматику» обращайся. То есть сначала к Тихонову, ему скажи, что я просила производство срочно подготовить, а потом уже, с его визой, в «Химавтоматику». Я, конечно, через неделю пришлю уже все в бумажном виде, но терять эту неделю не хочется…

– Старуха, у тебя всё делается под лозунгом «хватай вокзал, мешки отходят»? Уж неделю-то…

– Пять миллионов рублей в неделю…

– Что «пять миллионов»?

– Пять миллионов рублей в неделю стране будет давать этот сополимер. И мне пяти миллионов жалко: на эти деньги, между прочим, можно новый автозавод построить.

– Какой-то дешевый у тебя автозавод получается.

– Я сказала «построить», а не оснастить и не запустить. Или можно в твоих Бобриках выстроить такой дворец культуры! Слушай, если ты мне через две недели дашь первые пару тонн пластика, я тебе такой дворец и подарю! Попрошу Жолтовского специально для Бобриков настоящий дворец спроектировать!

– Ну, разве что Жолтовского… давай, диктуй уже…

За восемь лет участие Веры «в культурной жизни» свелось к разработке процесса производства лавсана, из которого – среди всего прочего – стали делать основу для фото- и кинопленок и основу для пленок магнитофонных. Причем последнее даже к «искусству» отнести было проблематично: в стране пленочных магнитофонов и было-то изготовлено с полсотни, в основном «для специальных нужд» ведомства Лаврентия Павловича. Еще к этому же направлению можно было отнести и выстроенную по Вериной инициативе «балалаечную фабрику», на которой изготавливались и балалаечные струны. А то, что стальная проволока из очень специальных сортов стали использовалась для очень специфических «химических» аппаратов, никому и интересно не было, ведь «химики» этой проволоки в год потребляли хорошо если с километр всего.

И тут до Веры дошло (причем «внезапно»), что отсутствие культуры очень сильно мешает именно высокотехнологичному производству: там требовались рабочие и инженеры не просто грамотные, но и культурные. То есть соблюдающие и «культуру производства», но внедрить такую «культуру», если к людей нет культуры общей – дело практически бесперспективное. Ну как объяснить «гегемону», что необходимо на рабочем месте соблюдать чистоту и порядок, если у него дома свинарник?

Причем народ-то инстинктивно к культуре тянулся – но вот дотянуться ему было до нее очень непросто. И Вера решила эту «тягу» поддержать сугубо с технической (и химической) позиции, а для начала – наладить массовый выпуск нужной для этого пластмассы. Очень простой и широко известной (в «прошлой жизни» известной).

Обдумав сказанное Володей Севериновым, Вера решила, что «она полная дура»: производство пресловутого винилита было несложным, а в СССР был такой дефицит шеллака, что некоторые грампластинки можно было приобрести лишь в обмен на сдаваемый бой старых пластинок – и все равно этих пластинок не хватало. Впрочем, и с винилитом были серьезные такие проблемы, штамповать «виниловые» диски пока было просто бессмысленно: тяжелый звукосниматель патефона за десяток проигрываний «запиливал» вусмерть. Но если подойти к проблеме комплексно…

За весь тридцать третий год в стране было выпущено около шести миллионов шеллачных пластинок, и на их производство ушло чуть меньше четырех тысяч тонн шеллачной смеси. Больше просто не удалось закупить у проклятых буржуев (да и валюты было все же жалко). Но хуже было то, что из этих шести миллионов больше трех были пластинки с речами разных товарищей, так что на музыку пришлось даже меньше трех миллионов дисков – а редкий диск «доживал» до сотни проигрываний. Так что с музыкой у народа все было печально…

Настолько печально, что печально стало и Вере – и она, плюнув на все свои планы, срочно умчалась в Москву. Где пятого августа в концеренц-зале Управления НТК собралась срочно созванная «конференция»:

– Так, мальчики и девочки, – обратилась к собравшимся инженерам (а на конференцию были приглашены как раз инженеры со многих предприятии НТК), – у нас тут возникла небольшая проблема. Народ тонет в бескультурье!

– Старуха, а поконкретнее можно?

– И даже нужно, за этим я вас всех здесь и собрала. СССР в год в состоянии выпустить от силы десять миллионов грампластинок, но выпускает почти вдвое меньше.

– Так сырья не хватает, это всем известно.

– Я нашла новое сырье, но из него грампластинки делать нельзя.

– И это все, что ты хочешь нам сказать? Грампластинки много из чего нельзя делать, например, из голенищ от валенок…

– Я нашла пластик, из которого можно делать просто великолепные пластинки, но для их использования нам нужны будут специальные проигрыватели. У которых давление иглы не будет превышать пары граммов.

– Ну что же, мы тебя выслушали, можно расходиться? При таком давлении звук вообще расслышать вряд ли получится.

– Если его не усиливать, ламповым усилителем например. Да, иглы тоже потребуются новые, лучше всего сапфировые… кто там у нас сапфирами занимается? Нужна технология изготовления игл во-первых гладких, во-вторых, с радиусом закругления… у буржуев патефонные с радиусом в пять сотых вроде, но… сами посчитаете, с каким, я не инженер, а химик, и такие тонкости науки мне неподвластны. Нужны синхронные электромоторы, которые буду пластинку крутить, электронные усилители, которые будут звук усиливать, пьезокристаллы, которые механический звук будут в электрическую форму переводить. Я тут общую схему нарисовала, сами, думаю, разберетесь. А еще потребуются рекордеры, которые будут звуковые дорожки нарезать… с этим пластиком дорожки можно делать раз в пять уже, чем на шеллаке. Да, сразу предупреждаю: нужны будут магнитофоны, которые позволят звук записывать с нормальной скоростью и проигрывать его для рекордера раз в десять медленнее: так качество дорожки можно очень существенно повысить.

– А ты это здорово придумала! Если НТК средства на разработку этого всего выделит…

– Вы сначала придумайте, как все это вообще сделать можно. Сразу задаю ограничения: такой электрофон должен по цене укладываться рублей в сто, может в двести поначалу – но двести все же слишком дорого, и такая цена приемлема лишь на время разворачивания серийного производства. А при серийном производстве на специализированном заводе железно укладываться в сто рублей. Дешевле – можно, но еще отмечу: в прошлом году в стране сделали полтораста тысяч патефонов, из которых половина изначально не работала – так вот, если в производстве брак будет хотя бы в один процент, то я за такое просто расстреливать буду.

– Ага, утром, в обед и вечером, мы не против. Когда техзадания раздашь?

– А я все рассказала, а обо всем остальном вы и сами подумать сможете. Но это не очень срочно, думать можете сколько хотите. Только одно учтите: мне работающий электропатефон – такой, как я описала, с сапфировой иглой, со скоростями вращения диска в семьдесят восемь, сорок пять и тридцать три с третью – правда для экспериментального образца цена уже не важна – будет мне нужен примерно первого сентября в полдень. Можно где-то на полчаса задержаться, я и потерпеть готова…

– А не сошла ли ты с ума?

– А вы думаете, что я все бросила и собрала вас здесь потому что мне делать нечего? Стране, народу нужна музыка, причем срочно нужна. И школам обучающие пластинки тоже нужны. Настолько нужны, что я готова всем вам – если электропатефон… и, конечно, рекордер со всеми прибамбасами первого сентября получу – в качестве награды за хорошо выполненную работу подарить по «Волге». Ну чего расселись? Время-то тикает. Так что задницы от стульев оторвали и побежали работать! Так, стойте, прежде чем убегать, ознакомьтесь с приказом по НТК и каждый копию приказа с собой захватите: согласно приказа вы получаете право использовать любые ресурсы ваших предприятий на выполнение этого заказа. Любые, даже если вам придется свой завод вообще остановить. Понятно?

– А что скажет товарищ Тихонов?

– А вам-то какое дело? Он же мне скажет, не вам… все, закончили трёп, работать начали. Я вам больше не нужна уже, а вы тут быстренько подумайте, кто чем заниматься будет. Да, гостиница всем вам зарезервирована, всех, кто далеко живет, домой самолетами отправим… Успеха!

Когда Вера вышла, один из инженеров с легким недоумением в голосе спросил, специально ни к кому конкретно не обращаясь:

– Она это серьезно по срокам?

– Она всегда серьёзно к срокам выполнения работ подходит, – ответил ему главный инженер с Ростовского завода электрических машин. – Нам, как я понимаю, придется ко всему моторы электрические делать, и уложиться, похоже, придется недели в две. Это-то мы сделаем… я имею в виду опытные образцы. И даже, пожалуй, всю кинематику проигрывателя за две недели изготовим… в одном экземпляре, а то и в двух. А вот по звукоснимателю…

– Займемся, – хмыкнул представитель радиозавода из Фрязино, – с пьезокристаллами, слава богу, работать мы умеем. А вот с сапфировыми иглами…

– Это в лабораторию абразивов Лабораторного завода сунуться надо, там сообразят что-нибудь… тем более приказ есть. А с рекордером… у кого какие идеи? Если сегодня задачи распишем, то, глядишь, и досрочно Старухе электропатефон предоставим. А если учесть, что прошлой осенью было в постановлении Политбюро по части патефонов… Старуха нам не только «Волги» обеспечит, тут и Роллс-Ройс какой-нибудь с Кадиллаком обломиться может. Вот умеет же она задачки такие подбирать!

– Умеет… А если не справимся?

– Не справимся – получим от нее орден почетного рукожопа. Но мне почему-то «Волга» больше нравится. Ладно, разыгрывается привод для рекордера. Привод для рекордера – раз, привод для рекордера – два…

Глава 4

После своего «внезапного визита» в Москву Вера в Новосибирск не вернулась, а поехала чуть дальше, сначала в Красноярск, а потом «немного на север». И там она с огромным удовольствием прогулялась по огромному, вырубленному в сплошной гранитной скале, залу. Очень огромному: при ширине в двадцать метров он тянулся более чем на двести. И заканчивался бетонной стеной с несколькими стальными дверями, за которой располагался еще один точно такой же зал. Но второй зал пока был абсолютно пуст, а в первом в два этажа рядами стояли «химические установки» – те самые, для которых балалаечная фабрика делала струны.

– И каков результат? – поинтересовалась Вера у сопровождающего ее сменного начальника цеха.

– Пока не очень, – слегка засмущался тот. – В сутки мы получаем всего лишь полтора килограмма пятипроцентного продукта…

– Но это тоже неплохо, не так ли?

– Это терпимо, а вот что нетерпимо, так это то, что завод нам аппараты поставляет с огромными задержками. Сама видишь: здесь стоит всего тысяча аппаратов, а ведь только в этом зале место распланировано на три тысячи!

– Знаешь что, Сереженька? Мне кажется – а стало быть так оно и есть на самом деле – что кое-кто у нас зажрался. Один аппарат стоит жалких восемнадцать тысяч рублей, у тебя тут вообще самый дорогой цех в стране, а может быть и в мире!

– Да понимаю я… только Виталий Григорьевич говорит, что ему нужно несколько тонн, или полтонны двадцатипятипроцентного.

– А второй цех?

– Для него пока получено только сто двадцать аппаратов, а у нас по технологии в каскаде ставится по двести пятьдесят. Ты бы там, на заводе, попинала кого нужно?

– Если бы был хоть малейший смысл, я бы их пинала с утра и до ночи – но ребята делают что могут. И инженеры там тоже ваньку не валяют, обещают к концу года скорость еще процентов на десять поднять. А это, как сам понимаешь…

– Понимаю, но все равно обидно.

– На обиженных воду возят. И потом сейчас особого смысла горячку пороть нет: сам подумай, вот дадут тебе еще две тысячи аппаратов – а кто на них работать будет?

– Ну, на третий ярус у нас персонал уже есть…

– А на второй ряд? У тебя все равно народу нет, а техникум выпустит хотя бы одну смену новых рабочих только в конце весны. Так что пока работай без суеты, а с Виталием Григорьевичем я сама поговорю. Выше головы мы все равно не прыгнем, так зачем он себе и вам нервы-то треплет?

– Старуха, а я тут вот о чем подумал: тут же потолки – метров двенадцать, можно аппараты не в три яруса ставить, а в пять…

– А тепло лишнее куда девать? И, мне кажется, тут тогда слишком шумно будет: даже сейчас это жужжание…

– А это не аппараты жужжат, они вообще бесшумные. Это как раз дефлекторы вентиляции жужжат, а жужжат потому, что рассчитаны на поток воздуха впятеро больший. Так что с теплом все нормально будет, но сейчас проводка для пяти тысяч аппаратов слабовата. Это я так, просто понудеть захотелось… но если ты выбьешь нам средства на еще одну линию электроснабжения…

– И на сколько там новых электростанций получится?

– Сейчас наверху у нас двадцать четыре мегаватта, наш цех уже отжирает пять…

– Ладно, не ной, следующей осенью Казачинскую ГЭС запустить обещают, ЛЭП оттуда всяко мимо вас пойдет… но запас мощности, ты прав, и здесь иметь не помешает. Я поговорю с ребятами в Ростове, попрошу у них сверх плана сделать пару генераторов на тридцать два мегаватта… Тихонов меня сожрёт.

– Лаврентий Палыч тебя у него изо рта выдернет, даже укусить не даст! Он к нам, кстати, приезжал недавно, очень хвалил.

– Вывод: нечего тебе нудеть, все отлично идет. У тебя как с диссертацией?

– Нормально, материал я уже набрал, а оформлять… вот вторую линию запустим – засяду за писанину. Только ты уж Александре Васильевне передай, что защищаться я буду не у нее на кафедре, нашу тематику приказом по НТК с химии поменяли на физику…

В Москву Вера вернулась тридцатого августа – и нашла у себя в квартире небольшой кабинетный рояль «Блютнер» и ситар, которому, судя по виду, было уже лет сто. А на столе, на самом видном месте, лежал черный скрипичный футляр, внутри которого лежала такая же черная скрипка на четыре четверти и записка, написанная – судя по почерку – Славой Бачуриным:

«Старуха, мы все просим тебя показать скрипку знающим людям, например в Консерватории. Наш мастер сказал, что у нее звук не хуже, чем у Страдивариуса, но у нас никто, кроме него, проверить-то это не может. К октябрю сделаем еще виолончель и альт, если тебе нужен – позвони, пришлем. И еще попробуем сделать три четверти и половинку, но не обещаю, что скоро»

А в ситар между струн была воткнута записка уже от Валентина Ильича: «Вернешься – сразу позвони»…

Звонку Валентин Ильич очень обрадовался:

– Привет, надеюсь хорошо отдохнула? Сразу насчет рояля: у нас еще есть Бехштейн, он поменьше, но музыканты говорят, что по звуку несколько хуже Блютнера. Но если этот тебе велик, то заменим…

– Нет, спасибо, меня размер устраивает.

– А насчет ситара этого… его посольские в Лондоне где-то купили, с самоучителем – но книжка, понятное дело, на английском. Тебе же всё равно, на каком языке?

– Ну, на санскрите я бы прочитать не смогла…

– Я про английский. Но если нужно, отдадим в бюро переводов.

– Не нужно. А скрипку…

– Это ребята с завода прислали, сказали, что ты ее тоже просила. Да, я заводу уже фонд зарплаты поднял, у них теперь еще и четыре скрипичных мастера работают… они сказали, что если тебе скрипка понравится, они до зимы просто новый цех откроют и народу наберут еще человек пятьдесят.

– Не мне если понравится, а скрипачам, они меня попросили скрипку в Консерватории показать.

– Да какая разница, они-то цех откроют по твоему указанию… но это неважно, я вообще-то по другому вопросу с тобой поговорить хотел: ты так в университете договорись как-нибудь чтобы тебя на лекциях подменили и скройся с глаз где-то на недельку-другую.

– Это почему?

– Это потому, что на днях тебя будет руководство ругать страшно. За что – не спрашивай, сам не знаю, но позвали меня разбирать персональное дело товарища Синицкой В. А. И явно не орден тебе собираются там вручить…

– А на когда пригласили?

– На следующий понедельник.

– Ясно, спасибо, учту. Но до понедельника еще прорва времени…

В пятницу Вера отправилась в консерваторию, но вовсе не затем, чтобы скрипку показывать. Однако даже после того, как она продемонстрировала свое удостоверение, никто не смог ей сказать, где можно найти пятикурсницу Надежду Новикову. Правда подтвердили, что такая восстановилась в консерватории после годичного перерыва, но вот по поводу того, где она сейчас находится, в канцелярии ответ дать не смогли. Хотя и «намекнули»:

– Скорее всего ее в общежитии искать нужно. Сейчас почти все студенты там: общежитие-то новое, надо обжиться… хотя бы вещи разложить.

– Понятно, а это где?

– В Лианозово, в студенческом городке, там для консерватории сразу три корпуса поставили! Это недалеко… то есть можно быстро туда доехать, сейчас расскажу как.

– Спасибо, я знаю.

На машине ехать в Лианозово Вера не захотела: все же дорожное движение в Москве оставляло желать лучшего. А вот метро от университета в Лианозово уже почти год ходило, и на нем ехать было быстро и удобно. Правда, в «этой жизни» Вере на метро прокатиться еще не удалось – но ведь надо когда-нибудь начинать!

Первое, что Вере в метро понравилось, было турникетами, в которые нужно было опускать специальные жетоны, продаваемые в кассах у входа. И понравились эти турникеты не потому, что они вызвали у нее какую-то ностальгию, а потому, что ребята из МВТУ, которым она озвучила идею этих турникетов, ее воплотили в реальное железо. Очень быстро и качественно воплотили. Как и идею эскалаторов, которые спустили девушку на станцию. А вот сама станция (под названием «Библиотека имени Ленина») Вере понравилась не очень. И тем, что она совершенно не походила на известную ей станцию из «прошлой жизни», и тем, что по Вериному мнению в станцию впихнули много лишнего. Газетные ларьки там явно были совершенно лишними, и целая стена с будками телефонов-автоматов станцию точно не украшала.

Зато вагоны как раз ностальгию вызвали: они были точно такими же, как в «старом» метро в тридцать пятом… почти такими же: все же стенки вагонов были отделаны не линкрустом, а пластиком с рисунком «под дерево». Под очень светлое дерево, а сиденья были не «дерматин на пружинах», а из полипропиленовой ворсистой ткани «под ковер» поверх пенорезины.

Еще из «новинок» Вера отметила наличие расписания движения поездов на каждой станции, а так же часы: над входом в туннель висели часы обычные, показывающие текущее время, и «цифровые», указывающие примерное время до приезда следующего поезда. То есть кому-то из тех, кто станционное оборудование проектировал, все же пришло в голову, что пассажиру совершенно неинтересно знать, на сколько минут и секунд он опоздал на уже ушедший поезд…

Расписание составляли тоже люди, имеющие не одну извилину в голове: примерно с половины шестого утра и до половины седьмого поезда ходили раз в шесть минут, с половины седьмого и до девяти – раз в три минуты (как и с четырех до семи вечера), днем интервал составлял восемь минут, а после восьми вечера и до полуночи – десять минут. А пока – Вера с большим интересом разглядывала проносящиеся за окном вагона стены туннеля. Потому что, хотя на линии было всего четыре станции, она заметила, что поезд проезжает и через участки, где похоже строились новые станции – по крайней мере в одном месте сплошная стена, сделанная вроде как из фанеры, приоткрылась – и стало видно копошащихся рабочих, отделывающих бетонные столбы мраморными плитами…

Четыре станции, пятнадцать минут – и Вера вышла на конечной. Где над платформой висели светящиеся указатели в виде прямоугольных коробок из молочного стекла с надписями «станция Бескудниково» и «Студенческий городок» с соответствующими стрелками. Вообще-то выход в сторону Лабораторного завода от проходной отстоял, насколько Вера была в курсе, метров на семьсот – а студенческий городок, о котором сообщал указатель, этот выход сейчас вообще окружал. И Вера с интересом рассматривала появившиеся за последний год здания.

Общежитие консерватории она увидела сразу: оно было окружено красивым железным забором, решетки которого украшали чугунные литые лиры и – через одну секцию – небольшие нотные станы с не менее чугунными скрипичными и басовыми ключами. Она еще подумала, что с фантазией у заборостроителей было неважно, но в принципе получилось неплохо. И – информативно.

Информативно было и внутри забора: там стояли столбики с указателями «Комендант», «Столовая № 7», «Медсанчасть»… А в комендатуре Вере сразу сообщили, где искать нужную ей студентку. И даже выдали напечатанный в типографии план студгородка, на котором крестиком отметили нужное место и написали номер этажа и комнаты. А на удивленный взгляд Веры девушка-секретарша с усмешкой сообщила:

– Нам таких планов много напечатали, потому что половина студентов вообще найти не могла, куда им идти заселяться…

Надю Вера нашла легко, и музыкантша встретила её очень радостно:

– Привет! А у нас тут теперь не жизнь, а малина: всем дали комнаты на двоих, на каждом этаже душ есть и кухня, но кухня теперь вообще мало кому нужна: на первом этаже отличный буфет, а радом и столовая очень хорошая. А ты приехала искать тех, кто на ситаре играть научиться хочет? Только я спрашивала: нет в консерватории ситара, ни одного нет.

– У меня есть, но я и сама на нем сыграю… если приспичит. А мне нужны… если ты мне поможешь найти… мне нужен хороший гитарист, владеющий испанской гитарой, барабанщик джазовый, пианист. Цимбалы еще наверное нужны, скрипачи. Кто еще – потом посмотрим, сначала нужно оркестровку прикинуть…

– Я могу попробовать сделать оркестровку… я этому училась. Только я никогда не слышала ситара, а ты говоришь, что он обязательно нужен…

– Знаешь что? Ты завтра после занятий приходи ко мне, я там совсем рядом живу. У меня занятия в университете до двух, а потом я точно дома буду, и буду тебя ждать. Послушаешь ситар, подумаешь… поужинаем: у меня соседка так вкусно готовит!

– А эта соседка не обидится, если ты еще и меня приведешь?

– Она только рада будет, честно-честно! Ну что, договорились? Вот, я тебе адрес написала… побегу. До завтра!

– Я думаю, что мы совершенно напрасно назначили Веру Андреевну вашим заместителем, – сообщил товарищ Сталин товарищу Тихонову. – Это не в укор вам говорю, потому что не вы ее назначили… но то, что вы не обратили внимание на то, что семнадцать институтов и предприятий НТК работали над какими-то ее выдумками…

– Не какими-то, – возразим Валентин Ильич, – скрипичных дел мастера говорят, что изготовленная из придуманного Старухой материала скрипка звучит не хуже Страдивари! А заводчане сказали, что им что одну скрипку изготовить, что десяток тысяч…

– Еще и скрипка какая-то? Не слышал про скрипку. Я имел в виду другое: семнадцать предприятий НТК занимались разработкой какого-то заменителя патефона, откровенно плюя на всю остальную работу. Мне уже с десяток жалоб поступило.

– А я думаю, что половину из тех, кто жаловался, нужно просто расстрелять, – лениво так отозвался Лаврентий Павлович. – А вторую половину можно, конечно, и не расстреливать…

– Ты что имеешь в виду? – удивился Сталин.

– Первые же отделы информацию исключительно в КГБ предоставляют. И они сообщили, что все работы по этому электрическому патефону выполнялись во внерабочее время и без оплаты, там разве что материалы некоторые использовали…

– Вот видишь!

– Вижу. Общая смета по материалам составила примерно шестьсот рублей. Для опытной работы это, я бы сказал, удивительно немного. То есть я бы еще и по-другому сказал, но по-другому я только во внерабочее время… Еще отдельная смета по рекордеру новому, но и там уложились менее чем в пять с половиной тысяч. В пять с половиной тысяч уложились, создавая принципиально новый рекордер, в то время как американские, которые для Ногинского завода грампластинок закупались, стоили по двенадцать тысяч за штуку. Причем по двенадцать тысяч американских долларов!

– Так значит… а расстреливать-то жалобщиков за что?

– За обман руководства страны, за злостный обман. Жаловались-то те, кто сам планы не выполнил, и они хотели все на заводы НТК свалить. Но как раз НТК ни одного плана не сорвал, все заказанное оборудование поставил вовремя, даже местами с опережением плановых сроков. Я постановление о проведении расследования уже подписал, таких все же необходимо наказывать.

– Но не расстреливать же…

– Расследование проведем – и решим, что с ними делать. А вот с этими семнадцатью руководителями лабораторий и производств… Старуха пообещала каждого лично наградить… «Волгой» наградить, и она уже заказ на шестьдесят семь автомобилей на автозаводы отправила: на двадцать две «Волги», а остальные сорок семь – это «Горбунки», которые на Муромском заводе делать весной начали. И даже уже заказ оплатила, как всегда из своих сбережений.

– Что, этот электропатефон столько стоит?

– Нет, он гораздо больше стоит, – ответил товарищ Тихонов. – Я проверил: парни составили техкарты, получается, что при массовом производстве электропатефон будет стоить восемьдесят семь рублей, и они дают гарантию, что процент брака не превысит одного. Кроме того, сейчас все заводы уже готовят производства под серийный выпуск всех деталей и комплектующих изделий, к ноябрьским обещают начать массовое производство… поначалу тысяч на триста в год. И они уже приволокли мне обоснование на строительство двух-трех специализированных заводов по производству электропатефонов, чтобы годовой выпуск довести до миллиона в год.

– А мы в этом году хотим изготовить почти семь миллионов грампластинок…

– Так в том-то и дело! Старуха придумала очередную пластмассу, из которой мы уже хоть завтра буквально можем делать по десять миллионов пластинок – это столько завод Нарышкиной уже пластмассы этой делает. А через год она пообещала производство в пять раз увеличить… если потребуется. Но дело в том, что эта пластмасса для патефонных пластинок не подходит, а вот для новых электрофонов подходит просто замечательно. Да и пластинки делать становится много проще. Я вчера был на Лабораторном заводе, там парни Старухе показывали, что они натворить успели. Так вот, они за час с использованием магнитофонной записи сделали матрицу на рекордере своем, затем за три часа подготовили матрицы для штамповки пластинок и вечером наштамповали за полчаса уже почти сотню пластинок. Вся подготовка матриц – это, конечно, сплошная химия…

– И вы действительно считаете, что мы сможем производить по десять миллионов грампластинок в год?

– Я подозреваю, что гораздо больше. Старуха привела на демонстрацию какую-то подругу из консерватории, а пока там матрицы готовили… там парни устроили такой праздничный обед… так вот, Старуха с этой девочкой из консерватории всерьез обсуждала выпуск журнала музыкального, в котором кроме обычных заметок будут еще и грампластинки вставляться. Насколько я разобрал, вообще гибкие, как бумага, грампластинки – там какая-то другая пластмасса будет. Она говорила, что качество звука будет похуже, но журнал с десятком таких пластинок в продаже получится не дороже семи рублей. То есть не дороже одной нынешней пластинки…

– Тогда я думаю, что мы совершенно напрасно Веру Андреевну не пригласили на нашу встречу. Но мы с ней еще поговорим… сметы на новые заводы электропатефонов уже готовы?

– Да, двенадцать миллионов рублей. И примерно столько же на расширение производства электронных ламп.

– А на производство ламп столько хватит?

– Хватит, – усмехнулся Лаврентий Павлович. – Мы тут немного потратились, завербовали парочку специалистов из американской RCA, теперь у нас один завод готов к изготовлению до двадцати пяти миллионов ламп в год. А второй – на его дооборудование как раз столько и потребуется: там почти все оборудование будет отечественным, с заводов НТК.

Надя Новикова первоначальную оркестровку сделала довольно быстро, всего за неделю. Вот только Вере оркестровка совершенно не понравились, да и сама Надя была от нее не в восторге. И совсем уж не в восторге были четыре приглашенных Надей музыканта, но им не нравилось скорее всего то, что Надя переписывала партитуры после каждого прослушивания – и правила она их довольно значительно. Правила – но лучше от этого музыка не звучала.

– Мне кажется, что мы ерундой занимаемся, – подвела итог Вера после примерно месячных мучений. – Я могу, конечно, ошибаться, но мне кажется, что если мы будем не оркестровкой заниматься, а под песню готовую оркестровку подгонять, то получится получше.

– Вера, – заметил пианист, – это, слов нет, мысль неплохая. Но остается вопрос: где взять певицу? Причем певицу, у которой хватит терпения с нами тут сидеть и выслушивать нашу какафонию долгими вечерами.

– Вопрос поставлен неверно. Нам нужно найти певицу, которая просто один раз споет, не обращая внимания на наши музыкальные потуги. Которая мелодию сможет буквально с листа прочитать, воспринять ее и спеть. Правильно спеть.

– Тогда надо идти на кафедру сольного пения… только я там никого не знаю.

– Понятно… ладно, сама этим займусь, а то не хочется считать всех нас рукожопыми дебилами. На сегодня заканчиваем, завтра и послезавтра отдыхаем… не потому, что вы что-то плохо делаете, нет, просто я буду сильно занята.

На самом деле Вера занята в университете была не очень-то и сильно. То есть периодически ей приходилось заниматься бюрократией, но ее заместители эту науку освоили куда как лучше нее и старались Веру от бумажной работы по мере возможности оградить. Чтение лекций Вере доставляло массу удовольствия, но они-то шли четко по расписанию, а готовиться к ним девушке почти и не требовалось. Еще периодически у нее возникали новые идеи по поводу «схимичить что-то интересненькое» – но и тут ей нужно было лишь расписать нужные процессы, а собственно работу в основном выполняли все же студенты – так что потратить день в консерватории она сочла делом нужным и не очень обременительным.

Когда она пришла на кафедру сольного пения, ей попалась единственная на тот момент свободная преподавательница, которая – после того, как Вера изложила свою проблему – поинтересовалась:

– Вы всерьез думаете найти такую певицу? Хотя… у вас партитура с собой?

– Конечно, вот, держите.

– Это что? – спросила женщина, внимательно прочитав ноты.

– Это ноты. Партитура, вы же сказали…

– Я вижу, что это партитура. Кто это написал?

– Ну я… наверное.

– Как это «наверное»?

– Я тогда давно не играла, у меня не получалось правильно сыграть, так я просто спела Наде Новиковой… это ее рука.

– А музыка ваша? Вы с какого факультета? Я что-то вас вроде раньше не видела.

– Я вообще из университета.

– Девушка, бросайте университет к черту и переходите к нам в консерваторию! Человек, способный это написать… я сначала хотела порекомендовать вам кого-нибудь из студенток, но… вот так, по нотам… да такое… нет, у нас никто из них вам не споет.

– Обидно, ну что же…

– Я вам спою. Только не сейчас, у меня урок через двадцать минут. Вы можете зайти через два с половиной часа?

– Могу. Только если вы споете мне… здесь, то нам от этого пользу большой не будет. А вот если вы споете у меня в студии и я запишу ваш вокал на магнитофон… нам всем кажется, что под вокал мы правильную оркестровку быстро подберем…

– В студии?

– Да, у меня есть большая комната, мы там организовали студию для наших экзерсисов… тут пешком пять минут всего идти.

– Ну разве что из уважения к той, кто это написал… зайдите за мной в пять вечера сегодня, попробую вам помочь…

Через два дня у Веры вечером кроме прежних музыкантов-студентов собралось уже и пятеро других преподавателей консерватории, из них двое вообще профессорами были:

– Мне кажется, Вера Андреевна, что здесь было бы хорошо скрипичную партию добавить. Я завтра принесу скрипку, думаю, стоит попробовать.

– У меня есть скрипка, я сейчас принесу и сыграю, а вы пока набросайте ноты, как вы это представляете.

– Вы можете сыграть на скрипке с листа?!

– Я попробую, хуже-то всяко не будет, потому что хуже просто некуда.

– Это вы зря, музыка получается замечательная. Ох, у вас черная скрипка? Я слышал, что такие есть, и что звучат они… да, у вас, несомненно, талант: вы сыграли даже лучше, чем я представил. Хотя и музыка-то ваша… а вот если тут добавить цимбалы…

Третьего ноября «сводный оркестр», состоящий из студентов и преподавателей в Малом зале консерватории исполнил песню «под запись», причем «из зрителей» присутствовали лишь несколько инженеров из Фрязино, возящихся с магнитофонами. А к блестящим «яйцам» микрофонов музыканты еще в «домашней студии» у Веры привыкли. Сама идея сделать грампластинку народу очень понравилась, так что все старались – и запись получилась с первого раза. А затем тот же оркестр исполнил и «Оду к радости» Бетховена и – чтобы два раза не ходить – его же пятую симфонию. Правда, кто-то из профессоров поинтересовался, как будут симфонию делить на части, ведь на пластинку она не влезет.

– Влезет, – ответила Вера, – на новые пластинки влезает по двадцать пять минут на одну сторону. Сами увидите… очень скоро.

И «увидеть» результат она всех пригласила к себе в гости в понедельник пятого. Все с восторгом послушали звучание новенького электрофона, а когда после Бетховена зазвучала поэма Рабиндраната Тагора, профессура опять завела туже песню:

– Вера Андреевна, бросайте вы свой университет! Вам непременно нужно учиться в консерватории, а с вашими талантами вы сразу на третий, да и на четвертый курс будете зачислены!

– Вера! – вдруг общий шум прервал громкий голос певицы, – а почему на пластинке написано «музыка Надежды Новиковой, поет Мария Мирзоева»?

– Потому что вы и поете. Не узнали свой голос в записи?

– А я про музыку спрашиваю. Почему не написано, что музыка ваша?

– Потому что писать на пластинке «музыка первого заместителя председателя НТК, профессора химии Московского университета, доктора химических наук» слишком длинно получается, – раздался от двери голос тихо вошедшего в зал Лаврентия Павловича. – Вы извините, что я прерываю ваше веселье, но мы ненадолго вынуждены отлучиться. Старуха, начальник срочно вызывает, поехали. Уж извините, что я ее забираю, но это ненадолго, думаю, что через полчаса я ее вам верну.

– Это кто был? Товарищ Берия? – дрожащим голосом вопросила Надя.

– Старуха? – удивилась Мария Мирзоева. – Так это она приказала для консерватории общежития выстроить и любыми инструментами нас обеспечить?

– Товарищи музыканты, – прервала воцарившуюся тишину Нино Теймуразовна, – ничего страшного не случилось, у них часто какие-то срочные проблемы решать приходится. Но раз мой муж сказал, что через полчаса Веру вернет, то уж не позднее чем через час она точно вернется. А пока… меня НТК попросил вручить всем участникам первой записи на таких пластинках подарки. И я с удовольствием их вручаю: по экземпляру каждой из трех пластинок. Сережа, неси пластинки! А если вам не сложно, я бы попросила на тех, которые для Веры, всем расписаться на память. А электрофоны все же тяжелые, их вам домой сегодня же вечером привезут…

– Так Вера не студентка?! Она что, действительно… профессор химии?

– И действительно первый заместитель председателя НТК. Ее в ЦК хотели председателем назначить, но она отказалась… Но ведь вам это не мешало с ней общаться и работать? И в дальнейшем, мне кажется, не помешает: у Веры столько затей интересных. Мне кажется, что ее товарищ Сталин и вызвал из-за очередной такой затеи. Только не спрашивайте какой: меня в них не посвящают. Ну что, теперь можно и шампанское открыть? За новое слово в музыкальной культуре…

Глава 5

– Вы уж извините, что пришлось вас, Вера Андреевна, так срочно приглашать, – очень спокойным голосом, в котором даже намека на какие-либо извинения не звучало, сказал Сталин, – но у меня через полчаса встреча с товарищем Чойбалсаном, и мы буквально час назад выяснили, что он собирается поднять два интересных вопроса. Первый – о передаче Советскому Союзу нескольких тысяч монгольских бурятов, а второй… Как мы поняли, вы пообещали ему поддержку Советского Союза в деле освобождения Внутренней Монголии…

– И второй вопрос для вас, конечно, важнее. Но я пообещала ему не поддержку со стороны СССР, а поддержку от меня лично.

– Это как?

– Ну как может помочь одинокая свободная комсомолка братскому народу в деле освобождения страны от захватчиков? Возьму винтовку и пойду воевать…

– А если серьезно?

– Если серьезно, то я все же думаю, что в руководстве нашей страны работают люди достаточно умные и способные сообразить как помочь не помогая… официально. И еще: Чойбалсан вас воспринимает как заместителя бога на земле, любую вашу просьбы он будет исполнять как приказ… не помню, кто там у монголов главный бог. Но образования и вашей гибкости ума у него нет, и он эти указания будет исполнять именно тупо, не задумываясь особо. Так что… быть богом для целого народа – это огромная ответственность. Я понимаю: нянчиться с монгольским руководством у вас нет ни времени, ни возможности. Но если хотите… я могу поработать переводчиком со сталинского на чойбалсанский. Потому что я очень заинтересована в том, чтобы в Монголии все было хорошо.

– И почему?

– В Монголии есть очень много такого, что мы выковыриваем из руд считанными граммами на тонну. Так вот, там есть очень много таких тонн. И есть все, чтобы эти граммы можно было вытащить, нужно только руки приложить. И головы. Но для такого приложения прежде всего нужно, чтобы никто их прилагать не мешал, а японцы во Внутренней Монголии помешать не просто могут, но и хотят…

– Вы думаете, что Япония готова начать войну с Монголией?

– Это всего лишь вопрос времени, и вопрос, собственно, состоит в том, кто быстрее успеет приготовиться к войне. Я попробую сделать так, чтобы в этой гонке победил СССР – а вот как раз Монголия нам в этом и поможет… сильно поможет.

– Ясно… к сожалению, мне уже пора идти на встречу. Но вы мне помогли к ней подготовиться, спасибо.

Когда Вера возвращалась из Кремля домой, Лаврентий Павлович не удержался:

– Ты это всерьез про войну в Монголии говорила?

– Так уж исторически сложилось, что у СССР в мире всего два союзника, верных союзника, которые никогда не предадут: Монголия и Тува. Да, они слабы – но делая их сильнее мы делаем сильнее и Советский Союз. Причем и сами монголы так думают. Знаете как они называют русских? Исключительно словом «орос».

– Ну да… упрощают, на свой лад переделывают название.

– Вовсе нет, в переводе это означает «земляк». То есть монголы всех русских считают земляками, а еще она нас называют «белыми монголами». И вовсе не после Унгерна, они нас так еще со времен Чингисхана называли. Мы для монголов – практически братья, и было бы крайне неправильно это отношение к нам испортить. Поэтому, когда я говорила про винтовку, то не очень-то и шутила: если ничего другого не смогу сделать, то возьму и пойду.

– И ты после этого хочешь, чтобы я не считал тебя заразой?

– Считайте, я потерплю. На общий ужин останетесь?

– Я всего лишь пообещал вовремя тебя вернуть домой. А с монголом этим… чувствую, нам с ним до ночи теперь будет о чем поговорить… из-за тебя, зараза! Но ты учти: больше по поводу орденов чтобы никаких взбрыков не было: не хочешь – не носи их, они все равно закрытыми постановлениями тебе присуждаться будут. Но протесты высказывать – об этом забудь!

– Это вы о чем?

– Сама узнаешь… потом. Могу и я хоть разок побыть заразой вредной? Чтобы ты прочувствовала, каково мне с тобой приходится рядом жить и работать…

Возвращение Веры гости встретили настороженно, но девушка уже придумала способ направить мысли музыкантов в иное русло:

– Итак, товарищи… Иосиф Виссарионович несколько раздосадован тем, что советскому народу мы послезавтра можем предложить только две пластинки. А поскольку я с музыкой знакома гораздо меньше, чем любой из вас… Сразу предупреждаю: то, что мы успеем записать завтра до обеда, скорее всего к празднику будет растиражировано, а вот то, что получится после обеда, раньше числа восьмого, а то и десятого в магазинах не появится. У кого какие мысли? Нет, вы сначала все же подумайте, между собой обсудите. И если у вам желание появится, можем завтра еще одну пластинку записать. Но, сами понимаете, времени на репетиции не будет…

– Это приказ?

– Да что вы! Это просто предложение… вписать свое имя в первой десятке выпущенных винилитовых пластинок в мире. Впрочем, вы уже взяли первые два места. А вот третье… Еще одну пластинку точно надо приготовить, но мне, откровенно говоря, не хочется из каждого окна слышать, как я попадаю мимо клавиш.

– Мимо каких клавиш?

– Я когда-то записала на магнитофон демонстрационную версию, но там важно было хоть какой-то звук записать: мы же именно магнитофон демонстрировали, я даже и не старалась особо – а сейчас других записей, которые можно перевести на пластинки, просто нет.

– А вы сами играли для этой записи? На чем?

– Да вот на этом рояле и играла. Но еще раз: я же не музыкант…

– Ну да, как вы, не музыкантом будучи, на скрипке играете, мы слышали. А можно послушать, как немузыкант на рояле играет?

– Так запись-то не здесь, а на фабрике…

– Но рояль-то здесь?

– Ладно, сами напросились. И заранее предупреждаю: музыку написал американец Пайн Топ Смит, я тут вообще не причем…

– Мария, – обратился к Мирзоевой кто-то из профессоров, – вы знаете эту пьесу?

– Нет, это что-то джазовое, но я раньше ничего подобного не слышала. И, откровенно говоря, я бы так сыграть не смогла бы без долгих репетиций, а эта девушка… Теперь понятно, как она смогла сочинить свою «Поэму»: у нее очень хорошая школа. И, думаю, ей действительно в консерватории делать нечего, разве что преподавать…

На самом деле Вера Андреевна просто в детстве получила довольно неплохое музыкальное образования, но ничего сверхъестественного: слегка «усиленная» – стараниями отца – обычная школа «благородной девицы». Да и усилена она была разве что уроками игры на лютне. А пьесу, ставшую именем нового фортепьянного стиля, она выучила для собственного удовольствия уже вернувшись в СССР – после того, как мужу кто-то из американских инженеров подарил пластинку. Причем выучила исключительно, чтобы самой себе доказать, что «и она так может».Правда, Буги-Вуги на кабинетном рояле звучала не так, как на гарнизонном пианино, но получилось все же неплохо.

То есть терпимо, и Вера, прослушав несколько раз запись собственного исполнения, пришла к выводу, что «чего-то здесь не хватает». А чего конкретно – первыми об этом узнали инженеры с Лабораторного завода. Но пока кроме них об этом больше никто не знал. А вот Вера Андреевна об этом знала давно, просто внимания раньше не обращала. Но когда приспичило…

У учительницы литературы Иды Самсоновны сын играл в школьном ансамбле, и этот ансамбль выступал на каждом школьном празднике. А так как актовый зал размещался, как и кабинет химии, на третьем этаже, то само собой вышло, что все инструменты в кабинете химии и хранились: в школе только в трех кабинетах имелись отдельные комнатки для хранения разного инвентаря, но лишь в кабинете химии эта комнатка крепко запиралась…

После того, как закончилась праздничная демонстрация, товарищ Сталин, Лаврентий Павлович, Валентин Ильич и еще несколько «ответственных товарищей» поехали отмечать праздник в Кунцево, в недавно выстроенный новый дом Иосифа Виссарионовича. Там Валентин Ильич «торжественно вручил» Сталину подарок – новенький электрофон, а Лаврентий Павлович в довесок к аппарату подарил новенькие пластинки.

– Ну что же, вы так много про свой электропатефон рассказывали, что было бы неверно не послушать, как он играет.

– Это не совсем электропатефон, – немного замялся товарищ Тихонов, – то есть это не тот аппарат, который сегодня начали продавать в магазинах. Такие тоже будут продаваться, еще до нового года будут, но такой аппарат будет много дороже. Хотя я думаю, что очень многие их купить захотят. А пока мы такие аппараты изготовили для музыкантов из консерватории, которые первые пластинки записали, еще несколько штук… Вы сами посмотрите: пластинку надо положить вот сюда…

– Я выгляжу настолько глупым?

– Нет, конечно, но тут все немного необычно… я чуть позже покажу, когда… если мы до симфонии доберемся. Вот этим рычажком мы указываем размер пластинки… этот размер называется «миньон». Снимаем аккуратно защелку и двигаем вот этот рычажок от себя, до щелчка двигаем. Всё, сейчас заиграет…

Диск проигрывателя начал неторопливо вращаться, затем тонарм приводнялся, плавно довернулся до нужного места и очень аккуратно, как показалось Сталину, опустился на пластинку. И спустя несколько секунд заиграла музыка.

– Тут написано, что музыка Новиковой, это кто? Я о таком композиторе раньше не слышал.

– И не услышите, это вообще не композитор, а студентка – пока студентка – консерватории. Она Старухе оркестровку делала… то есть начинала делать, а полную оркестровку консерваторские профессора чуть ли не всей стаей делали. Я это слышал… пришлось слышать: они у Старухи в квартире этим занимались. Ох и крику там было!

– Интересно, а из-за чего они кричали?

– Да Вере постоянно что-то не нравилось… то есть не кричали они, конечно, а просто спорили – но спорили громко. Зато вот сделали.

– «Последняя поэма»… интересное название. А почему последняя?

– Это стихотворение индийца Рабиндраната Тагора…

– Знакомое имя. Ему же Нобелевскую премию за стихи дали?

– Да. Только это не стих сам по себе, а отрывок из его романа. Там несчастные влюбленные друг другу письма в стихах писали, и вот это – последнее письмо девушки. И последнее вроде как в книге. То есть песня – это часть того письма…

– Хорошее письмо… Вроде и печальное, но полное надежды на светлое будущее. А кто переводил? Он же, если индус, наверное на хинди писал?

– На бенгальском, но это неважно. Как я понял, Старуха его перевела с британского издания, то есть с английского.

– И музыку написала, и стихотворение перевела… Какая у нас разносторонняя Старуха-то оказывается!

– Да уж… ведь даже громкоговорители для этого электрофона сделаны из магнитов, которые она придумала. Не все, а вот эти, самые маленькие. А так как магнитов таких очень мало, то массовые электрофоны звук дают похуже. Не чета, конечно, патефонам – их и сравнивать даже неприлично, но все же похуже. В два примерно раза, как специалисты говорят: в этих частоты до двадцати килогерц обеспечиваются, а там максимум двенадцать.

– Принесите мне для сравнения… это не срочно, конечно. А таких магнитов побольше производить мы что, не в состоянии?

– Старуха говорит, что нужен редкий металл, – ответил Сталину Тихонов. – А еще она говорит, то три четверти мировых запасов этого металла находится во Внутренней Монголии…

– Мы вроде этот вопрос уже рассмотрели, – поморщился Сталин, – не будем к нему сегодня возвращаться. А ты серьезно думаешь, что Старуха нужна как переводчик с… с моего языка на язык товарища Чойбалсана? Товарищ Ринчино в этим не справится?

– Товарищ Ринчино слишком уж бурят, – высказал свое мнение Берия, – а у Чойбалсана с бурятами сильные разногласия… по национальному вопросу. А Старуха… нет, она не годится. Она о людях слишком хорошо думает.

– Ну да, ходит тут и зудит: дайте ей пострелять по человечкам…

– Если бы я хоть на секунду решил, что она это всерьез говорит… Нет, она действительно слишком хорошо о людях думает. Но это тоже хорошо, вон, теперь и консерваторские все на нашей стороне. А знаешь почему? Потому что они теперь думают, что мы – такие же, как и Старуха!

– А мы…

– Старуха мне как-то сказала, что ей очень не нравится то, что мы делаем. Но она понимает, что и наша работа стране очень нужна. Она нас сравнила с ассенизаторами – но, говорит, если дерьмо никто чистить не будет, то страна просто в говне утонет. И поэтому она готова нам всячески помогать. То есть тоже готова стать говночистом… а мы – мы ее от этой обязанности стараемся освободить.

– То есть она хочет быть чистенькой…

– Она готова в любой момент хоть с головой окунуться в наше дерьмо. Это мы стараемся ее от этого дерьма отодвинуть. А она, со своей стороны, старается сделать так, чтобы мы в этом дерьме не утонули. И знаешь, мне иногда даже кажется, что она свою часть работы делает лучше, чем мы свою…

– А вот это непонятно. Ты что конкретно имеешь в виду?

– Она просто старается, и успешно старается заранее уменьшить количество дерьма, которое нам разгребать приходится. Взять того же Голицына: князь, на Советскую власть у него зуб вот такой… был. А теперь он работает над тем, как добывать очень редкое, но исключительно ценное сырье – и, главное, он до глубины души осознает – благодаря Старухиной работе, кстати – что любимым делом он занимается исключительно благодаря этой Советской власти. Или Пальчинский: ведь откровенным антисоветчиком был – а сейчас уже третий металлургический завод строит.

– Третий – это где?

– Третий – это как раз в Биро-Биджане. Неподалеку от строящегося ГОКа. С тамошнего химзавода к поселку трубу тянут, чтобы газ подавать, а завод как раз на газу работать и будет. Это совершенно новая технология, Тевосян от нее в восторге – а в Биро-Биждане завод полностью на ней и выстроен будет. Сейчас на заводах, которые этот Пальчинский выстроил, уже производится больше двух миллионов тонн стали, то есть чуть больше шестой части того, что у нас есть – а у него амбиции до конца пятилетки обеспечить уже больше трети общесоюзного производства. Не нынешнего, а на конец пятилетки! То есть был откровенный враг – стал не просто друг, а друг и защитник, и это, наверное, самый заметный пример. А за менее заметными – на любой химзавод зайди и смотри: каждый второй рабочий – из раскулаченных семей. Которые к тому же в Прииртышье хлеб стране выращивают, причем столько, сколько черноземной Украине и не снится…

– Ну вот и попраздновали… а других пластинок нет?

– Можно и патефонные сюда ставить, для этого вот этот рычажок нужно на другую сторону перевернуть. А таких, винилитовых, пока больше сделать не успели. Но Старуха пообещала к концу месяца еще с десяток названий выпустить. Впрочем, очень помалу: сейчас на Лабораторном заводе у них только один пресс ручной их штампует. Но к Новому году и завод новый заработает, там уже больше десятка полуавтоматических прессов поставят. Так что в следующем году «Мелодия» одна даст стране десять миллионов пластинок с гарантией.

– Какая мелодия?

– Это Старуха так новое предприятие по производству пластинок назвала. А что, название подходящее, да и эмблему она нарисовала в тему.

– Так она еще и художница у нас? Ты мне ее эмблему покажи, перед тем, как их на пластинки ставить начнут.

– Поздно, они уже на каждой пластинке, вот, смотрите.

И Иосиф Виссарионович с некоторым удивлением уставился на хорошо известное Вере Андреевне из «прошлой жизни» изображение…

Митрофан Иванович Неделин праздник провел хорошо. Даже очень хорошо: пятого числа школа, работающая на полигоне «Капустин Яр», выпустила уже четвертый сводный батальон противотанкистов, и за это страна наградила начальника полигона орденом Красной Звезды. Заслуженно наградила, ведь подготовка ракетчика-противотанкиста было делом исключительно непростым, а полигонный завод, на котором восстанавливались и перезаряжались учебные ракеты, постоянно требовал особой заботы. Да, ракеты были холостые – но ракетный порох-то был совершенно настоящим! А чего стоил сбор использованных проводов…

Но в стране теперь было семьсот пятьдесят подготовленных отделений, и в каждом отделении любой из трех бойцов мог («с вероятностью в девяносто процентов», как указывалось в наставлении по использованию ракет) уничтожить любой танк врага. И каждый умел не только навести ракету на цель, но и управлять небольшим автомобильчиком, на котором это отделение передвигалось. Автомобильчик был крошечный, с двенадцатисильным дизельным мотором и управлялся как мотоцикл – зато он мог проехать даже там, где любой другой автомобиль просто не проехал бы. Правда, кроме трех бойцов и четырех ракет он ничего больше перевезти не мог – однако и при этом, по мнению Митрофана Ивановича, батарея противотанкистов, состоящая из четырех отделений, по огневой мощи превосходила батарею шестидюймовок из шести орудий…

А уж новые ракетные установки, смонтированные на тяжелых грузовиках, превосходили полный артиллерийский полк. И при этом безо всяких лошадей могли перемещаться на одной заправке на триста километров!

Вот только готовить артиллеристов-ракетчиков было делом не только утомительным, но еще и исключительно дорогим. Но все же в первую очередь – утомительным, и утомляться приходилось еще до начала собственно обучения: например, из кандидатов в противотанкисты удавалось отобрать лишь одного, к обучению годного из полного армейского взвода. А уж найти умелых водителей тяжелых грузовиков…

На полигоне имелась еще и школа военных водителей, в которую принимали хорошо если каждого десятого из тех, кто хотел в нее попасть. А вот из выпускников этой школы – то есть парней, которые грузовиком умели управлять довольно неплохо – к управлению ракетоносцами допускался хорошо если каждый пятый. Потому что одно дело – вести грузовик хоть по паршивой, но все же дороге, и совершенно другое дело – провести тяжелую машину по абсолютному бездорожью в степи или тем более в лесу. Правда, леса на полигоне не было…

Зато лес был на другом полигоне, на далекой Вологодчине – и теперь этот полигон тоже передали под управление Митрофану Ивановичу. И теперь он, закончив празднование, отправился «принимать хозяйство» далеко на север. Ну а так как время для военных было очень дорого, отправился он туда на самолете. Просто потому, что самолет гораздо быстрее поезда – но и у самолета есть свои недостатки. Так что десятого ноября Митрофан Иванович все еще сидел на аэродроме в подмосковном Монино и изо всех сил старался не наорать на дежурного в ранге комэска, который в очередной раз сообщил, что дальше «лёту нет» из-за плохой погоды.

– Да вы, товарищ комбриг, не расстраивайтесь так: сегодня не улетите, так завтра… тоже без гарантии. А вот в понедельник «погода» обещает, что наверняка полетите. Так чего вам на аэродроме-то киснуть? Если хотите, я вам предписание за пять минут оформлю – и можете в Москву съездить.

– А чего я в этой Москве не видел? – огрызнулся товарищ Неделин, который в Москве, кроме двух вокзалов проездом, ничего и не видел на самом-то деле.

– А там метро новое открыли в праздник, я с женой и детьми ездил – очень красивое, гораздо красивее, чем на первой линии. А еще… в «Военторге» командирам продают без очереди новые электрофоны. То есть… командиров-то много, однако вам, как комбригу, точно в очереди стоять не придется.

– Электрофон? Это радио что ли так теперь называется?

– Нет, это патефон такой… электрический. Очень хороший, и стоит всего девяносто рублей. Вам его точно купить стоит: жену точно порадуете. У вас жена-то есть?

– И жена есть, и дочка.

– Вот и купите, они точно рады будут. Нам сюда привезли… шесть штук, я не успел купить. А в Москве… наши туда вчера ездили, говорят, что если ромба в петлице нет, то неделю в очереди стоять придется, да и то без гарантии, что купишь. А вы… для старших командиров там отдельная секция… и можно не один электрофон купить. Наш комполка вчера четыре штуки купил…

– А до Москвы долго ехать?

– Час на электричке, но она раз в два часа… Но если хотите, я в полдень сменяюсь, и на машине вас туда свожу.

– А я тебе за это я куплю этот электрофон без очереди? Ну, считай, что уговорил. А теперь, летун, подскажи, где у вас тут нормально поесть пока можно?

В Кремле в эту субботу тоже шло обсуждение новинки. Довольно специфически это обсуждение шло:

– Сейчас мы даже стараться не будем увеличивать производство электрофонов, – напряженным голосом отчитывался перед Сталиным товарищ Тихонов. – Потому что собственно производство процентов на десять, может даже на пятнадцать нарастить можно, но вот с упаковкой… Сейчас они упаковываются в коробки из гофрокартона, который в Лесогорске производится – а этого картона даже на то, что сделать на Лабораторном заводе успевают, не хватает. Из-за этого в ГУМе и ЦУМе, где основные продажи ведутся, мы организовали прием этих коробок от покупателей, и за каждую платим по пять рублей. Возвращают многие, причем некоторые сразу, как покупку оформляют: все же деньги немалые. Но наши специалисты считают, что повторно коробку можно всего раза три-четыре использовать…

– Ваши предложения?

– Никаких предложений… то есть сейчас, причем совершенно независимо от этих электрофонов, ведутся пусконаладочные работы на новом целлюлозно-бумажной заводе, который на Ангаре, севернее Братска, по предложению Старухи выстроен. К новому году проблему коробок для электрофонов решим… То есть есть предложение: построить еще один завод по выпуску упаковочного картона в Вятке. И еще один – в районе Капустина Яра.

– Там, если я верно помню, вообще сплошная тайга в степи растет, так? Леса там девать некуда?

– Там камыша много, а для выделки упаковки и камыш сгодится. В любом случае упаковочного картона потребуется много, просто мы раньше на это как-то внимания не обращали. Если бы не Старуха, то и в Лесогорске его не стали бы делать…

– Вот! Какая-то сопливая девчонка заранее успевает продумать, что стране потребуется, а кроме нее… У вас своих голов в комитете что ли нет?

– У нас в Комитете есть Старуха… – с легкой улыбкой парировал выпад Сталина Валентин Ильич. – и нам ее за глаза хватает, даже не знаем, куда от нее прятаться. А вот в других наркоматах – это уже их дело.

– Ладно… а если какие-нибудь деревянные коробки приспособить?

– Все равно до пятнадцатого января новый сборочный завод мы не запустим, а к тому времени что-нибудь, да придумаем.

– Хорошо, жду подробного изложения… ваших придумок. Идите…

Когда дверь за Тихоновым закрылась, Иосиф Виссарионович подошел к стоящему в кабинете электрофону. Посмотрел на лежащие рядом пластинки – их ему уже больше десятка разных принесли, «пробные экземпляры». Несколько секунд подумал – и положил одну из них на диск проигрывателя. Подвинул рычажок до упора и вернулся в кресло – а спустя пару секунд в кабинете в который уже раз раздались звуки «Последней поэмы»…

Глава 6

Вера десятое ноября встретила в Стокгольме. То есть встретила она это число еще в Ленинграде, а вот рассвет – уже в шведской столице, на аэродроме, куда приземлился ее самолет. В Швецию девушка не просто так полетела, а с подарками для бизнес-партнерши, и ее очень удивило то, что на таможне, куда она поначалу сунулась, ей вежливо сообщили, что «фрёкен Синицкая в соответствии с королевским указом может таможню в Швеции проходить без досмотра багажа». Встретившая ее в аэропорту Марта, хихикнув, ситуацию прояснила:

– Я была на приеме у короля, и рассказала ему о том, что четверть промышленности нашей страны работает по твоим заказам. Он это проверил – и теперь госпожа Вера Синицкая носит почетный титул «kungens välkomna gäst».

– Желанный гость короля? Я же его вообще не знаю.

– Достаточно, что он знает сколько ты у нас всего заказываешь. Он в указе отдельно написал, что фрёкен Синицкая сделала Швецию единственной страной в Европе, которой не коснулся кризис.

– Жалко…

– Что жалко? Тебе не нравится?

– Жалко, что я этого раньше не знала. Я только тебе подарки привезла, а надо бы и ему такой музыкальный ящик подарить. Ну ничего, ребята сделают, я ему на Рождество подарю.

– Какой музыкальный ящик?

– Домой приедем к тебе, я покажу. И не только его, у меня много нового и интересного.

После того, как Вера распаковала большой элекрофон и поставила пластинку с симфонией Бетховена, она приступила к рассказу о новинках:

– Вот этот здоровенный ящик – он тебе обойдется в полторы тысячи крон с поставкой и выгрузкой на твой склад: у нас он, конечно, стоит гораздо дешевле, но во-первых, я должна учитывать ввозные пошлины, а во-вторых у нас их даже продают по записи за пару месяцев до поставки – а ты получишь сразу сколько захочешь. И если будешь их продавать дешевле, чем по две…

– Буду продавать дешевле, по тысяче девятьсот девяносто девять крон.

– Ты всегда отличалась великолепной деловой хваткой. А вот этот маленький ящичек – тоже электрофон, ты его потом послушаешь… если захочешь, конечно: у него звук заметно хуже, но тебе он достанется всего по семьдесят крон. Или по пятьдесят, если ты – как женщина мудрая – вот эти ящики будешь делать сама, то есть на своем заводе, и просто вставлять в эти ящики все нужные готовые детали.

– Завтра же зарегистрирую новый завод. А пластинки…

– Я уже сказала: это совершенно новая пластмасса, из нее пластинки для патефонов делать нельзя: патефон их за пару прогонов изувечит. А на электрофоне они и тысячу проигрываний без особой потери качества выдержат. Но проблем с ними две, и обе с пластмассой не связаны: изготовление матриц для них… в общем, фабрика по изготовлению матриц обойдется в такие деньги, что пластинки никто покупать не станет.

– А у тебя…

– А в СССР пластинки – это средство пропаганды, и на это средства там не жалеют. Но пропаганда не занимает эту фабрику круглосуточно, так что я могу тебе даже готовые матрицы поставлять. Однако тут всплывет другая проблема: оборудования для штамповки пластинок окупается примерно после выпуска стомиллионной пластинки. Так что лично мне удобнее – и выгоднее – тебе готовые пластинник отгружать.

– И конкуренты мне фабрику не сожгут… приемлемо. Вот только не думаю, что русскую музыку…

– А для записи звука я тебе оборудование могу в аренду предоставить, и даже инженеров, которые звук запишут правильно, тебе напрокат выдам. Это чтобы время зря не терять, потом своих обучишь… то есть мои твоих обучат. Я думаю, что если записать для начала хотя бы Мидсоммарваку Альфвена…

– Думаю, что Хуго будет счастлив, если его рапсодия станет первой шведской пластинкой нового типа. Как я вижу, она целиком на одну поместится? Я тогда завтра же с ним об этом поговорю…

– Ты уже на завтра столько наметила сделать… а теперь смотри: это зажигалка, газовая. Можно ее пустить в продажу под названием «gas tändare», но лучше использовать английское название «gas lighter», название запатентовать и продавать ее по всей Европе.

– И в Америке. Почем?

– Для тебя, как старой подруги, всего семьдесят пять эре: у нас они тоже по рублю продаются. Ее в принципе курильщику может хватить где-то на месяц, потом ее теоретически перезаправить можно. Там специальный газ в баллончиках, вот таких… баллончик стоит уже восемь крон. Но эту зажигалку перезаправить можно раза два, или даже три – а вот эта – ее и на сотню перезаправок хватит, но она даже лучшей подруге встанет крон в десять. Зато здесь кремень не нужен. Еще вот такая зажигалка, честно говоря, ее мои инженеры специально для товарища Сталина разработали, ей удобно трубку разжигать…

– А если мы в рекламе напишем, что такой же ваш Сталин пользуется, он не возмутится? Я, конечно, готова буду за это отдельно заплатить…

– Думаешь, что с такой рекламой ее здесь кто-то купит?

– Каждый четвертый рабочий в стране работает благодаря Сталину… то есть твоим заказам, но все знают, что делают продукцию для России и Сталина лично. Если ты приделаешь сюда маленький барельеф вашего Сталина, то я и по двадцать крон за каждую готова отдать!

– А ты бы поместила на зажигалку портрет короля Густава?

– Поняла, извини… это был просто приступ жадности. Но на словах-то можно будет Сталина упомянуть?

– Я уточню, но пока все же воздержись. Вот эта зажигалка каминная, тоже перезаряжаемая, пойдет по пять крон.

– Беру всё.

– И по сколько тебе их присылать?

– Я же сказала: всё беру. В конце-то концов просто подарю… подруге пару миллионов крон, и кто меня осудит? – Марта рассмеялась. – Я пока про зажигалки только говорю, а насчет электрофонов – я еще подумаю. То есть маленькие, как ты сказала, буду собирать на собственном заводе, думаю, для начала штук по тысяче в месяц. Тебе за них деньгами платить или как обычно?

– Мне нужен еще один целлюлозно-бумажный завод, такой же, как ты в Бельгии мне покупала. И установку для изготовления гофрокартона.

– Тебе обязательно бельгийский завод нужен? Мы здесь в Швеции можем не хуже сделать…

– Мне все равно, меня только мощность завода интересует. Ну и цена, конечно.

– Мы подешевле тебе завод выстроим. Только подольше немного, на месяц-полтора подольше.

– Мне нужно побыстрее.

– Я понимаю, но… Я пообещала королю Густаву, что постараюсь все твои заказы у нас в Швеции размещать. Если ты закажешь завод в Швеции, мы все будем тебе очень благодарны… а ты сможешь у короля себе что-то выторговать.

– И как я с ним торговаться буду? По телефону? – рассмеялась Вера.

– Если тебе на самом деле хочется… я могу тебе организовать с ним встречу. Завтра, или даже сегодня вечером. Это не очень сложно будет, ведь теперь благодаря тебе мой Карл – третий по богатству швед!

– А ты?

– А я… у меня же больше половины капитала за границей… но да, и король это знает. Хорошо, попробую договориться на сегодня, ведь ты именно его желанная гостья. А что ты хочешь у него выторговать?

– Пока не знаю, может быть лицензию на Бофорсы?

– Я тебя не слышала, и вообще не знаю, о чем ты говоришь. И знать не хочу! Ладно, выглядишь ты не хуже принцессы, а твой акцент – он, хотя и забавный, но даже приятный… надеюсь, ты не привезла с собой твой ужасный мотоциклетный костюм?

– Я не до такой степени дура. А где Карл?

– Да все в своей мастерской возится. Он ведь теперь еще и личный автомастер короля, а с железками ему возиться нравится. У него, конечно, теперь такие расценки на работу… но тебе он, если понадобится, все бесплатно починит. Еще и приплатит, – Марта рассмеялась.

– А это почему?

– А у него на вывеске написано, что в его мастерской даже ты свой автомобиль обслуживаешь… Но ты же не станешь из-за этого ругаться? Он, как и Олаф, десять процентов выручки относит твоему этому представителю…

Видимо, Марта действительно стала «очень важной особой»: король пригласил Веру на ужин. Поблагодарил ее за «тесное сотрудничество со шведским бизнесом», поинтересовался, насчет «дальнейшего сотрудничества»…

– Ваше величество, любое сотрудничество основывается на взаимной выгоде. И пока эта выгода имеется, сотрудничество, взаимовыгодную торговлю то есть, можно расширять до бесконечности. Но вы и сами понимаете, что выгода должна быть взаимной, и она не всегда ограничивается деньгами. Больше скажу: меня деньги даже не особо интересуют…

– Даже так?

– Конечно. Потому что деньги я могу получать где угодно. Сейчас «Электролюкс» практически полностью захватил американский рынок холодильников и стиральных машин, приобретая у меня критически важные детали. Но эти же детали я могу продавать любой другой компании… и продаю их компании шведской лишь потому, что Швеция мне кое-что давала взамен. Не деньги: вы же прекрасно знаете, что я большую часть получаемых здесь… получаемых от шведских компаний денег в Швеции же и трачу. Но я получаю от них не только деньги, но и, скажем, некоторые услуги или… скажем, нематериальные сущности. Те же лицензии, и вот сегодня мне внезапно очень понадобилась лицензия на пушку L-60. Я могу точно такие же и без получения лицензии делать, технически могу – но мне дорога моя репутация как ответственного и честного бизнесмена. Так что если я получу такую лицензию… и парочку пушек в качестве, так сказать, действующих образцов…

– Но я не распоряжаюсь продукцией и лицензиями частных компаний.

– Я знаю. Но если у меня не будет лицензии на L-60, то мне понадобится лицензия на какое-то иное подобное оружие. В другой стране, и мне придется в этой другой стране изыскивать для приобретения лицензии средства. Продавая в этой другой стране те же детали для холодильников и стиральных машин. И налаживать торговые отношения – взаимовыгодные отношения – с машиностроительными компаниями этих стран, заказывая у них, а не в Швеции оборудования для моих заводов. Мне вот сейчас срочно потребовался целлюлозно-бумажный завод, а бельгийцы готовы его мне поставить несколько быстрее – но если шведский капитал пойдет мне навстречу, то я готова и сама пойти навстречу шведскому капиталу.

– То есть вы хотели бы у нас заказать завод по производству оружия?

– Но оружие-то сугубо оборонительное: мне нужны только зенитные пушки. И нет, мне завод не нужен, я всего лишь хочу приобрести подтверждение моей деловой репутации. Потому что такие пушки я могу и сама сделать, уже могу. Поэтому от Швеции я хочу получить лишь лицензию, ну и то, что к ней обычно прилагается: чертежи, может быть описания технологии какие-то… я не знаю, специалисты с Бофорса лучше нас в курсе, что в лицензию входит, они же эти лицензии постоянно продают. И вот когда я получу это подтверждение моей репутации, мне не останется ничего иного, как эту репутацию сохранять, заказывая бумажную фабрику в Швеции…

– Я думаю, что вы не откажетесь принять в дар от меня… пару пушек.

– Зачем? Я заплачу сколько они стоят.

– А я тоже желаю сохранить свою репутацию как щедрого правителя, – усмехнулся Густав. – Что же до лицензии… Надеюсь, у торговцев с Бофорса хватит ума не ссориться со своим королем. А то, что вам завод строить не нужно – это даже к лучшему, в компании как раз большие проблемы именно с производством. Я предлагаю договориться так: вы с ними встретитесь, сами обо всем договоритесь… а если вы им поможете увеличить производство – например, поставляя им какие-то детали… У вас же есть в Швеции именно ваше представительство? Расширить статус «желанного гостя» на вашу компанию… на вашу личную компанию, если такой статус увеличит доходы компании шведской…

– Спасибо, Ваше величество! Я очень рада убедиться в том, что Швецией правит действительно мудрый монарх.

– А я рад убедиться в том, что в России, в Советской России, есть действительно мудрые женщины, с которыми приятно иметь дело, – и при этих словах Густав чуть заметно хмыкнул. Вера улыбнулась уже широко: они друг друга поняли. Но – протокол…

– Александра Михайловна сообщила, что она даже в посольство не заходила. А вечером посетила Густава пятого, он ее на ужин пригласил. О чем они там говорили – неизвестно, но сообщают, что вышла она с довольной улыбкой во всю физиономию. И что это может значить?

– Товарищ Афанасьев тоже прислал телеграмму, – ответил Сталину товарищ Тихонов, – она просит к Рождеству… к европейскому Рождеству изготовить один большой электрофон в подарок этому Густаву. И попросила парней из Фрязино подготовить команду с магнитофонами и прочей аппаратурой для обустройства в Стокгольме студии звукозаписи, причем на это дала им две недели.

– То есть она решила продать лицензию на новые пластинки…

– Нет, пластинки мы для Швеции будем у нас делать, просто музыку на них будем шведскую записывать… на магнитофоны только. Похоже, она придумала как продавать полтораста грамм своей пластмассы за пять крон – а сколько мы на этом валюты заработаем… Пока неизвестно, сколько получится там пластинок продать, но мне кажется, что поездку эту она окупит многократно.

– Но ведь эти пластинки на патефоне…

– Она так же распорядилась производство комплектующих для электрофонов максимально увеличить на всех заводах… кроме сборочного, и корпуса для них тоже пока дополнительно не делать. А еще – попросила начать подготовку площадки в Маклаково для размещения нового целлюлозно-бумажного завода: сдается мне, что она какое-то новое очень выгодное дело с Мартой Густафссон затеяла. По крайней мере, по поводу целлюлозно-бумажного завода она о деньгах, тем более о валюте, и не заикнулась – но готовить площадку под завод уже попросила.

– А как оттуда возить…

– Будем думать насчет железной дороги: она ведь места для заводов подбирает… очень правильно подбирает, хотя это мы уже потом понимать начинаем. Там ведь действительно великолепная сосна, и ее очень много. Тем более, что в Маклаково и лесопильный завод уже довольно немаленький имеется, и лесная биржа.

– Ну, думайте о дороге… с рельсами, надеюсь, проблем уже не будет.

– Сталинск рельсами обеспечит… или Ленинск-Кузнецкий, где уже запустили первую печь для прямого восстановления железа. То есть Ленинск возьмет на себя плановые поставки стали Новокузнецка взамен на дополнительные рельсы.

– Мне вот иногда становится очень интересно: почему это, товарищ Тихонов, продукцию заводов НТК Госплан во внимание не принимает?

– Госплан принимает, но если наш завод начинает работать на год раньше плана…

– У вас все заводы раньше плана работать начинают, они там что, не в курсе? Вы их не информируете заранее?

– Мы информируем, о наших планах информируем. Но вот о том, что в Биро-Биджанском районе найдут огромное месторождение брусита и за три месяца там смогут наладить производство магнезитовых огнеупоров, мы заранее знать не могли.

– А как же тогда за три месяца успели производство наладить?

– Ну, оборудование, большую часть его, туда заранее завезли…

– Заранее? Не зная о месторождении?

– Старуха сказала, что там должен быть магнезит… где-то поблизости. Товарищ Мирчинк говорил, что у нее свои представления о геологии. Несистематические знания, и часто непоследовательные, но она очень часто просто угадывает… И все равно там завод огнеупоров нужен был!

– Ладно, как любит говорить ваша… наша Старуха, отмазка признается кузявой. Но когда будет известно подробнее, что она в Швеции снова затеяла…

– Немедленно вам сообщу!

– Не мне, Лаврентию… Павловичу. Спасибо, можете идти…

В Москву Вера вернулась в пятницу после обеда – и прямо с аэродрома поехала в Управление НТК. Там она зашла в кабинет председателя и немного его ошарашила, сообщив о результате своего визита в Швецию:

– Валентин Ильич, вы там распорядитесь у меня из самолета пушки забрать.

– Какие пушки?!

– Сорокамиллиметровые, автоматические зенитные, производства компании Бофорс. Только они там без лафетов, лафеты шведы чуть позже морем пришлют.

– Так… а зачем мне эти пушки?

– А мы их делать будем. Мне шведы лицензию на эти пушки подарили.

– Подарили?! Пушки и лицензию на них?!

– Если честно, то пушки мне подарил шведский король – за то, что я такая красивая и умная. А вот в компании Бофорс мне подарили именно лицензию. Причем, можно сказать, бесплатно подарили.

– А можно, как я понимаю, и не говорить?

– Нельзя. Мне лицензия досталась бесплатно, и мы даже не будем делать лицензионные им отчисления, но отчисления не будем делать только если мы им продадим, причем за деньги продадим, сколько-то лафетов для этих пушек. Как раз таких, какие они на корабле уже к нам отправили. Лафеты мы им не в убыток себе поставлять будем, так что с этим все в порядке.

– А зачем шведам наши лафеты? Они что, их сами сделать не могут?

– Могут, но у них заводик кро-ошечный, они с заказами не справляются. Мы им с лафетами и поможем.

– А они свои пушки продадут… да немецким фашистам и продадут!

– Фашисты немецкие у них пушки не покупают, они уже лицензию купили и сами эти пушки делают. Могут и лафеты шведам сделать – но уж лучше лафеты сделаем мы. И себе денежек заработаем, и фашиста обездолим хоть немного.

– А зачем нам эти пушки?

– Пушка – она очень неплохая. Можно сказать, лучшее из того, что сейчас в мире делается. Но мы можем ее еще прилично так улучшить – и лучшая в мире зенитка среднего калибра будет уже у нас. И не только зенитка…

– Я уточню этот вопрос у военных…

– Уточняйте. Они уже в прошлом году или даже в позапрошлом хотели лицензию купить, но им не продали.

– А тебе продали значит…

– И мне не продали. Повторяю еще раз: мне лицензию подарили! По личной просьбе товарища короля!

– А с чего это Густав так тебя залюбил-то, что аж пушками одарил?

– А с того, что я заказ на новый целлюлозно-бумажный завод у шведов разместила. Ихний король очень, знаете ли, беспокоится о том, чтобы среди шведских рабочих безработица не случилась, а простая советская девица…

– … доктор химических наук, профессор и мой заместитель… продолжай.

– Так вот, эта самая девица обеспечивает, как оказалось, работой больше двадцати процентов шведских работяг. Ну как тут такой милашке отказать-то в пушченке паршивой?

– А где эти двадцать процентов? Что-то я их не особо наблюдаю…

– Шведы продают почти все холодильники в США, и делают эти холодильники как раз шведские рабочие. Стиральные машины и порошки, прочее всякое: работают шведы на американский вроде бы рынок, но без меня-то у них ничего не получится. И на рынок Франции, Германии, Италии и хрен знает еще кого, мне плевать, на какие рынки они сейчас вылезли. Но в Швеции из-за этого никакого кризиса не замечают, а у нас завод от Хадсона уже двести тысяч автомобилей в год производит…

– Все: понял, осознал, раскаиваюсь. А что с электрофонами? Почему только запчасти для них…

– Тупую, дешевую, но трудоемкую работу по изготовлению ящиков я переложила на Марту. Ей – от короля почет и уважение за еще пять сотен рабочих мест, нам – еще чего-нибудь. Не повезет – так хоть часть бумажного завода оплатим за счет вертушек.

– А если повезет?

– И этот завод оплатим, и еще один или даже два. Только я еще не придумала, заводы по производству чего – но у нас, слава богу, Госплан есть, там люди умные, придумают, как эти денежки бездарно промотать…

– А… а новый пушечный завод? Уже про него забыла?

– Пушечный надо делать самим, за наши собственные рубли причем, и делать очень тихо. Вы этот вопрос отдельно с Лаврентием Павловичем обсудите, а я с ребятами с Лабораторного завода… вы пушки, как разгрузите, на Лабораторный и везите сразу, я там ребятам скажу, как их можно существенно улучшить. А я, если понадоблюсь, дома буду, отсыпаться: завтра у меня по расписанию сразу три лекции…

Когда Старуха поставила перед Сашей Савельевым задачу, он возмутился: как, мне? Дипломированному инженеру?! Но на его возмущение Старуха ответила усталым голосом:

– Мальчик, если бы я хоть на секунду подумала, что это сделать просто, то я наняла бы пару бондарей. Но это сделать очень непросто, и тебе я эту работу доверяю потому, что ты успел музыке обучиться и даже слух у тебя какой-то есть.

Саша сначала это принял за издёвку. Не потому, что она назвала его «мальчиком»: Старуха довольно часто, когда уставала, так к парням обращалась, а потому, что когда-то его из музыкальной школы и выгнали «в связи с отсутствием слуха». Правда, уже в институте в мужской хор его взяли с удовольствием – это он сам удовольствия от хора не получил и вскоре его бросил, но слова Старухи показались ему обидными. Давно уже, с тех пор почти девять месяцев прошло. И оказалось, что Старуха-то действительно не «послала» его, а именно «доверила» ему эту работу!

Исследования «зарубежных аналогов» сразу показали, что изготовить барабаны, причем такие, чтобы они хорошо звучали, очень непросто. И постепенно выделенный ему заводик (который поначалу очень мало отличался – по крайней мере по оснащению – от обычной бондарной мастерской) начал обрастать станками. Простыми станками, а так же станками посложнее. И очень даже непростыми. А еще на заводе появилась электропечь для плавки латуни, гальванический цех, механический… и даже собственная станция вулканизации для выделки резиновых деталей!

Ну, казалось бы: что сложного в изготовлении простой тарелки? Берется кусок латуни, выдавливается в форме на гидравлическом прессе – и всё. То есть, оказывается, всё в той части, которая именуется «изготовлением заготовки». А потом эту заготовку требуется обточить (снимая при этом латунь буквально на доли миллиметра), затем ее нужно проковать – причем не целиком, а маленькими кусочками, так, что на пневматическом молоте требуется нанести на одну тарелку пару тысяч ударов. И не просто ударов, а ударов требуемой силы строго в нужные места. Пока что одну тарелку проковывать на заводе научились лишь трое парней, и получалось у них сделать по две-три тарелки за смену – но Саша теперь считал и это невероятным успехом.

А барабаны – с ними было гораздо хуже. «Бочку» нужно было склеить из тщательно подобранных и великолепно обработанных кленовых клепок, затем ее требовалось аккуратно обточить изнутри и снаружи, покрасить (причем покраска шла в пять отдельных этапов), с исключительно высокой точностью привинтить крепеж – который тоже простым в изготовлении не был. А затем надеть на почти готовый барабан пластиковые мембраны, для изготовления которых на заводе пришлось организовать целых два специализированных участка!

Зато сегодня, всего за неделю до Нового года, директор завода ударных инструментов Александр Савельев с гордостью за досрочно выполненное задание подписал накладную и путевой лист на первый отгруженный «комплект ударной установки». Еще он подумал, что отправляя завтра шесть таких же, он уже вряд ли испытает такую же радость – но вот осознание того, что в СССР никто ничего подобного еще не делал, останется с ним очень надолго…

Глава 7

Перед европейским Рождеством Вера снова слетала в Стокгольм – вручить королю подарок. И Берия, и Сталин были против того, чтобы туда летела Вера, но товарищ Афанасьев подтвердил, что передачу подарка через советскую послицу Густав воспримет как оскорбление: он ее терпеть не мог и все это знали. Так что пришлось лететь с электрофоном именно Вере – и король «не оскорбился». Напротив, он действительно обрадовался, в том числе и тому, что «в СССР делают пластинки со шведской музыкой».

Марта очень быстро организовала студию для записи музыки, куда было привезено много практически уникального оборудования – но студия была все же небольшой, в ней хорошо было писать сольные выступления или делать записи каких-нибудь камерных ансамблей. Так что записывать знаменитую «Шведскую рапсодию» (и еще четыре произведения Альфвена, чтобы «заполнить две пластинки») пришлось в Консертусете – самом известном концертном зале шведской столицы. И записывать пришлось все же ночью…

Хуго Альфвен – автор этой рапсодии и известный на всю Швецию дирижер оказался человеком очень непрактичным: Марта ему предложила на выбор или гонорар в две с половиной тысячи крон или по десять эре с каждой проданной пластинки – и музыкант выбрал первый вариант. В принципе, его можно было понять, сейчас в основном тиражи пластинок колебались в районе пяти, максимум десяти тысяч – но тут он точно прогадал. То есть «в перспективе прогадал», потому что до Рождества Марта смогла продать только пару сотен электрофонов. И пару тысяч – уже в Рождественскую распродажу, и каждый покупатель электрофона приобретал и как минимум одну (из четырех уже отпечатанных в СССР) пластинок с произведениями этого шведа. А студия звукозаписи в Стокгольме работала вообще без перерывов: желающих «увековечиться в винилите» оказалось неожиданно много, так что уже образовалась довольно приличная очередь из «деятелей музыкальной культуры». Образовалась даже несмотря на то, что студия просто за процедуру записи брала по пятьсот крон в час – и время всегда считалось в «полных часах». Марта рассчитывала в следующем году продать в Швеции минимум двадцать тысяч электрофонов, и еще с сотню тысяч – в Европе, и на каждый продать по два десятка пластинок, так что в студию теперь приезжали и немецкие исполнители, и французские, и итальянские – но пока она заказывала в основном отечественные произведения, оставляя иностранные записи «на потом». А «любительские» в Лианозово делали «по упрощенной технологии», выпуская их тиражами по сотне штук (больше «упрощенная» матрица просто не выдерживала), и их просто отдавали исполнителям (правда, тоже за деньги)…

Когда Вера вернулась в Москву, ее пригласил Иосиф Виссарионович:

– Я гляжу, вам очень понравилось в Швеции…

– Мне нравится оттуда деньги и станки получать. А сама по себе Швеция… если не считать примерно половину из тех шведов, которые работают по нашим советским заказам, то подавляющее большинство шведов к СССР и вообще к русским относится резко отрицательно. Половина – так просто нас ненавидит. Тот же Густав: он очень позитивно к Гитлеру относится, помогает ему и армию вооружать, и вообще… Меня он бы с удовольствием собственными руками задушил…

– Но он тебе присвоил звание «желанного гостя»…

– Он нас ненавидит, но он не дурак. Ведь шведская промышленность и на самом деле на четверть работает по нашим заказам или на наших поставках. И он прекрасно понимает, что я могу эту четверть промышленности мгновенно остановить – а это уже народные волнения, практически революция, так что он меня вынужден терпеть и делать приятную рожу при виде меня. Ну, еще пару лет пусть делает, потом мы всю эту шведскую торговлишку прикроем за ненадобностью. То есть не всю, Марта, как посредник при продаже наших товаров, нам еще очень пригодится…

– Ты говоришь о своей подруге как…

– Она мне не подруга, и я ей тоже не подруга. Мы просто организовали совместный бизнес, в котором оба зависим от партнера. Причем она – тоже не дура – понимает, что теперь она от меня куда как больше зависит, чем я от нее. Так что она-то меня и дальше будет облизывать… а нам получаемые через нее деньги тоже лишними не окажутся. Можно, конечно, эти потоки денег переключить на других партнеров – но и другие окажутся такими же сволочами, так уж лучше работать со сволочью знакомой. Ведь даже когда война начнется, она будет эти потоки нам обеспечивать…

– А ты не боишься в Швеции такие деньги держать? Ведь, если ты говоришь, что шведы нас ненавидят…

– Я там не держу никаких денег. На счетах у Афанасьева хорошо если сотня тысяч крон хранится, для оперативных расчетов. Я, собственно, и стараюсь все получаемые через Марту или через Электролюкс деньги сразу же и тратить. Исключительно для того, чтобы денег хранить не надо было. А если вдруг получаются какие-то сверхплановые доходы… у нас-то в СССР чего только нет! Чего не хватишься, того и нет. Я вот зажигалки газовые Марте подсунула: там доход, конечно, копеечный, многого не купишь – так я станки и оборудования для скрипичной фабрики приобрела.

– Эти твои черные скрипки делать?

– Нет, черные скрипки получаются не особо дешевые, я купила фабрику, которая обычные скрипки делать будет, деревянные. Парни из Петровска, когда налаживали производство черных, насобирали скрипичных мастеров буквально несколько сотен – но на химпроизводстве-то им делать вообще нечего, так что пусть на традиционной фабрике поработают.

– И зачем нам столько скрипок? Но ты права, у нас даже балалаек – и то не хватает.

– Балалайки… они-то как раз народу и не нужны: так называемая русская балалайка вообще народу незнакома.

– Это как? Русская – и незнакома?

– Треугольную балалайку изобрели в самом конце прошлого века Андреев и Пасербский. Точнее, ее изобрел Франц Пасербский, у него и патент на это изобретение есть… германский, а Андреев зажравшихся буржуев, изображающих «единение с простым народом», на ней играть учил: инструмент-то примитивный, из него звук извлекать несложно. А народная балалайка – она вообще другая, с двумя струнами, с во-от таким грифом – и играли на них самые что ни на есть голодранцы, которые не могли денег наскрести на дешевенькую домру или тем более скрипку и топором из полена себе балалайки выстругивали. Я проверяла: севернее Воронежа и Тамбова в любой деревне как минимум одна скрипка имеется, а гармонь – хорошо если одна на два десятка деревень есть. Балалаек же вообще нет и не нужны они там никому. В Белоруссии в любой деревне несколько человек на скрипках прекрасно играют… то есть умеют играть. В России еще с двенадцатого века главным народным инструментов был гудок!

– Дудка что ли?

– Гудок – это скрипка такая… древняя. Немного форма другая, но суть… так что скрипка – это самый что ни на есть русский народный инструмент. Вот только в основном качество их паршивое, а хочется всем инструмент получше. Поэтому поставить завод, который сможет изготавливать сотню тысяч скрипок в год – этого даже недостаточно будет…

– Не знал… А ты, гляжу, о музыке и инструментах очень много знаешь. И музыку сочиняешь замечательную… не хочешь заняться управлением производства музыкальных инструментов?

– Не хочу. Но занимаюсь – через не хочу занимаюсь. Потому что от наших, извините, руководителей советской культуры милостей ждать не приходится, как, собственно, и культуры. Я еще заказала оборудование для рояльной фабрики у немцев, пусть в Калуге еще и пианино делают.

– И ты мне сейчас расскажешь, что пианино – тоже древний русский народный инструмент еще с двенадцатого века…

– Нет, но пианино должно стоять в каждой советской школе: инструмент великолепный, простой в освоении, с ним музыку детям преподавать – самое милое дело.

– А почему именно в Калуге?

– Так захотелось. На самом деле там сейчас стройкомплекс не загружен, они быстро фабрику выстроить смогут. И народ для работы на фабрике скоро будет: турбинный завод два ФЗУ организовал, но им уже столько рабочих, сколько там подготовят в этом году, и не нужно – а ведь выпустятся-то дети, им куда-то переезжать самостоятельно еще рановато.

– Ладно, это я просто так спросил… а ты речи свои антисоветские все же поумерь. Ругать советскую власть…

– А я просто ответила. И я не ругаю, а критикую. Предлагая, между прочим, разумную альтернативу как раз антисоветской деятельности отдельных товарищей – например, в области той же культуры. На самом деле… было бы хорошо в каждом областном центре… вообще в каждом городе, где населения больше сотни тысяч, музыкальные школы открыть или даже техникумы, чтобы преподавателей готовить. По специальностям рояль, скрипка, на юге еще домра… – это в обязательном порядке, а позже можно… нужно будет список инструментов расширить так, чтобы из выпускников таких техникумов можно было хоть симфонический оркестр организовать.

– Ну у тебя и замах, а средства на все это… или ты опять откуда-то «изыщешь»?

– Приспичит – так изыщу, но только если вы мне всех руководителей советской культуры разрешите немножко так порасстреливать. А пока у меня деньги на совсем другие проекты тратятся… я имею в виду наши, советские деньги.

– И на что именно?

– Я хочу, чтобы империалисты боялись Красную армию до мокрых штанов. Даже не так, я хочу, чтобы у них при одной мысли о возможной войне с СССР в штанах становилось мокро, грязно и вонюче…

– Мы видели ваши ракеты… да, впечатляют. Думаешь, если их показать… ну, тем же немецким…

– Не нужно им ничего показывать. Оружие – это, конечно, штука полезная. Но как там Наполеон говорил? Войско баранов, возглавляемое львом, всегда одержит победу над войском львов, возглавляемых бараном. Пока я вижу только одного льва…

– Меня? – удивился Сталин.

– Нет, вы не воитель, а руководитель государства. А пока у нас один настоящий воитель: Лаврентий Павлович.

– Ты ошибаешься, он вообще не военный.

– Но он в ежовых рукавицах держит целую толпу военных, и заставляет их воспитывать бойцов по-настоящему. В войсках КГБ во-первых – единоначалие, во-вторых – железная дисциплина. И вот Лаврентий Павлович эту дисциплину и обеспечивает. А я – я прилагаю все силы к тому, чтобы у него было не семьдесят тысяч бойцов, а как минимум полмиллиона. Полмиллиона дисциплинированных, прекрасно обученных и обеспеченных всем необходимым бойцов. Мое тут дело – как раз последнее: все необходимое сделать.

– Ну хорошо, Лаврентий второй пункт обеспечивает, ты третий. А первый?

– Устав КГБ, или как там этот документ называется? Ведь в Комитете каждый командир – он и по званию комиссар, и по обязанностям. Зато решения принимаются быстро, никому не нужно сопли по столу размазывать…

– И в НТК ведь так же?

– Конечно, НТК ведь, по сути, тоже Лаврентий Павлович создал… То есть он и в КГБ точно такую же систему организовал, как в НТК: каждый знает, за что он отвечает. И каждый – отвечает! И еще знает, чем именно он отвечает. Вот взять простого рабочего: у него и жилье хорошее, и зарплата. Но если он работать будет плохо, то он безо всякой волокиты просто теряет и жилье, и зарплату. Поэтому-то каждый рабочий на предприятиях НТК постоянно учится хорошо работать – и если он работает хорошо, то размеры благ для него постоянно растут.

– Но ведь рабочий может просто что-то не уметь…

– А они все сначала ничего не умели. Система-то в НТК как устроена? Строится завод – и пока он строится, куча народа обучается рабочим профессиям. Это даже не особенно трудно, на третий разряд токарь или фрезеровщик учится три месяца. То есть не трудно, если сам человек учиться хочет – но у нас каждый знает: выучится – получит жилье и зарплату, не выучится – гуляй, ты больше комитету вообще неинтересен. И почти все именно учатся с утра и до ночи. А дальше – учатся уже на рабочем месте. Хорошо выучился, получил, скажем, четвертый разряд – и ты уже старший рабочий с повышенным окладом и отдельной квартирой. Вырос до пятого разряда – станешь бригадиром или даже мастером…

– И зачем на заводе столько мастеров?

– На одном заводе столько не нужно, но заводы-то постоянно новые строятся. Люди переезжают. Не все, но многие: ведь переезжают они с серьезным таким повышением в получаемых благах. Опять же, в ФЗУ можно перейти, других учить – сейчас почти при каждом заводе ФЗУ организованы. Иначе где новых-то рабочих брать? А НТК рабочих сам выращивает, и не только для себя: например, у товарища Тевосяна три четверти новых рабочих обучались в училищах НТК.

– Тогда непонятно, почему на заводах НТК производительность труда настолько выше. Вы считаете, что товарищ Тевосян недорабатывает где-то?

– Мое личное мнение заключается в том, что Ованес Тевадросович – вообще один из лучших наркомов в стране. А насчет производительности… в НТК же себе забирают все же лучших выпускников училищ. Дайте Тевосяну право строить такое же качественное жилье, тратить больше денег из бюджета наркомата на медицину, на детские учреждения, на культуру ту же – и эти лучшие уже смогут выбирать, куда им идти работать. А сейчас, если им предлагают работу на заводах НТК, они даже не раздумывают. Да и по любым другим отраслям ситуация такая же, просто Тевосян все же действительно дело знает. А раз знает, то не боится внедрять что-то новое: он результаты этого нового в состоянии заранее просчитать, как и потенциальные проблемы при внедрении.

– Мы куда-то не туда в разговоре свернули: хотя ты иногда и говоришь интересные вещи, но идеи твои страна пока реализовать не может… полностью.

– Согласна, вот я и реализую пока то, что могу. На самом деле даже это не я реализую, народ сам прекрасно понимает, что ему нужно, а я разве что помогаю этому народу делать что следует… финансово в основном. Но в первую очередь, конечно, помогаю тем, кто оборону страны крепит, и здесь уже помощь стараюсь оказать… химическую. Те же пороха специальные, взрывчатки разные: это я люблю придумывать. Не потому, что люблю людей убивать, а потому, что это поможет стране людей живыми сохранить. А люди – главная ценность государства.

– А ты можешь не лозунгами, а нормальными словами говорить? Ладно, иди уже… а с Иваном Федоровичем я поговорю… насчет детских садов и культуры. Но если ему и от тебя помощь понадобится…

– Разве что советом. Он сам мальчик уже большой, головой думать неплохо умеет. Если ему… если ему просто показать, что его инициативы страна поддерживает, то лет через пять СССР в металлургии весь мир обгонит!

– Ты лучше лозунги свои на бумажке напиши и, когда приходить ко мне будешь, их сразу по стенам развешивай. А то я без наглядной агитации что-то не соображу чем заниматься-то надо. Иди уже… зараза!

На состоявшемся в начале января тридцать пятого года заседании комиссии НТК присутствовал Лаврентий Павлович – поскольку рассматриваемый вопрос напрямую касался безопасности государства. И после окончания заседания комиссии он задал Вере простой вопрос:

– А зачем? У нас сейчас в двух конструкторских бюро люди разрабатывают аналогичные системы…

– А я что, против? Пусть разрабатывают. Может быть, что-то дельное и придумают. Но может быть и не придумают, а L-60 все же лучший зенитный автомат в мире на сегодняшний день.

– Но под него придется запускать в производство абсолютно новый патрон…

– Придется. Но новый патрон придется в любом случае производить, не этот – так другой какой-то. Так зачем нам тратить умы наших талантливых людей на придумывание чего-то нового, если и старое вполне нас удовлетворяет?

– А вот военспецы говорят, что мощность снаряда… то есть они говорят, что для зенитки мощность избыточна, а для наземного применения наоборот, недостаточна.

– Врут.

– Это с чего это ты так уверенно говоришь-то? – Лаврентий Павлович от возмущения аж на фальцет сорвался.

– Говорю уверенно потому, что военспецы просто не знают, какие именно снаряды будут делаться для этой пушки, и врут не по злому умыслу, а по необразованности. Но я им про новый снаряд говорить не буду, от них всё у буржуям мгновенно утечет. А вам вот скажу, чтобы вы на меня больше бочку не катили. Пункт первый: в гильзу будет сыпаться новый порох, причем порох, специально под это пушку разработанный.

– То есть как это порох под пушку?

– То есть этот порох будет гореть ровно столько, сколько снаряд будет внутри ствола двигаться. И только за счет этого скорость снаряда поднимется с восьмисот пятидесяти метров в секунду до почти тысячи ста. И целиться из пушки получится не на семь километров максимум, а практически на девять – но это лишь начало. Пункт второй: сам снаряд будет делаться из лантанированной стали с тонкостенным стаканом внутри из лантанированного чугуна. Да, технология очень непростая – зато снаряд полегчает аж на сто двадцать граммов – то есть в прежнем габарите полегчал бы, но мы его еще и удлинили, и осколков при взрыве получится в полтора раза больше. А по осколкам: взрывчатка в снаряде тоже будет новенькой…

– … специально под эту пушку разработанной…

– Вот видите, вы уже и сами поняли. Да, только не под эту конкретную пушку, а под составной снаряд из лантанированных металлов. И взрывчатки этой, между прочим на треть более мощной, чем тол, в снаряд поместится не девять граммов, как в снаряд от сорокапятки, а уже больше двенадцати.

– То есть снаряд будет меньше, а мощность его станет больше?

– Вот именно. А теперь про собственно пушку. Ведь эти мальчики полтора года не в носу ковырялись…

– … и сопли по столу не размазывали, я помню. Поконкретнее, пожалуйста.

– У шведа ствол перегревается еще до того, как они выпустят сотню снарядов подряд. А у нашей снаряд вместе с горячими пороховыми газами в стволе будет находиться в полтора раза меньше времени, да еще ствол более тонкий – так что гарантированно двести выстрелов очередью он выдержит.

– Это как «ствол тонкий»? Там же давление в стволе при выстреле…

– Во-первых, давление в стволе меньше, чем у шведского оригинала получится. Порох медленнее горит, давление в стволе вообще при выстреле не падает, а нарастает – и максимум как раз в момент покидания снарядом стволом получается, и этот максимум больше, чем при покидании ствола в шведской пушке, но все равно меньше шведского максимума. Там скорость больше покрытием обеспечивается, ствол изнутри пирохромом покрывается, то есть раствором карбида хрома в хроме… конечно, он обходится почти втрое дороже традиционного… там химия очень непростая, да и пирохромные установки сильно недешевые получаются…

– А вот это уже неправильно, про деньги забывать все же не стоит.

– Это правильно: у Бофорса ствол выдерживает до четырех тысяч выстрелов, а наш – уже минимум десять тысяч. Для автоматов живучесть ствола очень важна, так что все равно даже по деньгам ствол этот окупается. А уж в боевых условиях…

– Вот знаю же, что про химию с тобой спорить бесполезно, а все равно не могу удержаться! А где мы эти орудия делать будем? Ведь в НТК оружейных заводов нет. Я спрашиваю, потому что там наверняка какие-то твои секретные технологии будут, нужно о сохранении гостайны позаботиться…

– Вы всё буквально на лету схватываете! А насчет сохранения тайны… нужно просто новый завод построить, а возможно, что и не один. Если вас интересует мое мнение…

– Не интересует.

– Артиллерийский завод я бы поставила в поселке Весёлый, это километрах в десяти от Лесогорска. Глушь, тайга, туда хрен доберешься.

– И снова спрошу: зачем?

– В Братске поблизости металлургический завод, опять же Лесогорск с боеприпасами…

– Смета есть?

– Зачем вам-то? НТК займется…

– А деньги ты для НТК изыщешь, я правильно понял?

– Нет, изыскивать будет товарищ Тихонов, у него работа такая. А я своей работой заниматься буду.

– Новый порох придумывать…

– А хотя бы! Я порохами много лет занималась, сейчас у нас лучше меня их никто придумать не сможет…

– Ага, ты как курица: один, два, много… даже хуже курицы. А кроме порохов чем заниматься собираешься? Что-то физиономия у тебя больно хитрая…

– Не хитрая, а задумчивая. Сделать-то нужно очень много чего, а времени на всё не хватает. Вот и думаю, чем бы заняться. Начну тогда с чего попроще, да и погодка явно намекает, что сейчас важнее. Я вам еще нужна?

– Ты всем всегда нужна… про пушки эти я понял, с Валентином по секретности я без тебя поговорю. Вечером не зайдешь? Нино обещала что-то новенькое на ужин приготовить. А если я задержусь, то скажи ей, чтобы начинали меня не дожидаясь: могу сильно на работе задержаться…

Аня Филиппова с волнением ждала результата «натурных испытаний» нового изобретения. То есть изобретение было не совсем ее, но всю разработку технологии серийного производства изделия Вера Андреевна поручила ей – и теперь оставалось лишь дождаться официального заключения о пользе изделия от начальника полигона. Откровенно говоря, Митрофан Иванович был не очень доволен тем, что испытания поручили именно ему – но уже на следующий день после приезда Ани на полигон он, лично «испытав» химическую грелку в сорокаградусный мороз, лишь поинтересовался:

– А поменьше ее сделать можно? Ну, чтобы в сапоги тоже запихнуть, а то ноги-то мерзнут, и даже в валенках.

– Стельки-грелки мы тоже изготовили, я привезла их примерно сотню штук. Только стелька получилась толстая, тут сапог потребуется на пару размеров больше.

– Ну, сапог побольше мы найдем… где ваши стельки?

Изобретение внешне было совсем простым, ведь каждому химику известно, что окисление железа – реакция экзотермическая. А вот придумать, как эту реакцию сделать еще и достаточно быстрой, чтобы выделяющееся тепло человек всерьез почувствовать мог… тоже для химика задачка не их сложных – но вот додуматься, что это может кому-то понадобиться и принести заметную пользу… Все же недаром Старуху в университете называли «выдающимся внедренцем»: она с какой-то удивительно легкостью определяла, как какая-то совершенно химическая реакция будет где-то использоваться.

Но именно она – Анна Григорьевна Филиппова – придумала (ну да, по заданию придумала) как в больших количествах изготавливать железный «песок», потратила много времени и сил на то, чтобы подобрать параметры этого «песка» так, чтобы грелка работала долго и не нагревалась больше, чем до восьмидесяти градусов… Ещё ее группа довольно много сил потратила на разработку подходящей (и дешевой!) упаковки для реакционной смеси – и вот теперь…

Митрофан Иванович вошел в комнату, где Аня сидела в ожидании заключения, смахнул иней, густо осевший на меховые «уши» шапки:

– Девушка, идемте в штаб, там сейчас заключение уже печатают, я его подпишу. То есть рекомендую к принятию на вооружение этих ваших грелок. Но, я знаю, бюрократия у нас – дело довольно долгое… а нельзя ли как-то с вами отдельно договориться о поставке ваших грелок на полигон уже сейчас? Мы, конечно, вашему институту их оплатим, даже по опытной цене оплатим – но не хотелось бы ждать еще пару месяцев, а у нас, сами видели, бойцы почти все время в поле находятся. Нам бы хоть сколько бы этих грелок получить…

– Можно, конечно можно! Вы только напишите, сколько вам нужно: у меня… у нас уже производство налажено, мы сделаем сколько потребуется. Старуха сказала, что нужно сразу производство на пару миллионов в год закладывать, и мы уже полсотни тысяч – я больших имею в виду, полукилограммовых – можем за месяц изготовить. Маленьких, двухсотграммовых поменьше, тысяч десять всего: станки только налаживаются еще, а вот со стельками… Вы все же напишите, сколько вам нужно, может и для них нам станки сделают быстро. А с оплатой… полигон же войск КГБ? Вы только накладные подписывайте, а НТК с КГБ по оплате потом все вопросы закроет.

– А вы, гляжу, сами со своими грелками ходите? – поинтересовался Митрофан Иванович у семенящей рядом с ним девушки. – Такой мороз – а пальтишко у вас легонькое.

– Ну да… зато очень теплое. Такие в другой лаборатории делают, я только не знаю где. Тут материал называют искусственным гагачьим пухом… и я сейчас тоже вроде как испытателем для них работаю. Но сколько это стоит и когда его будут производить в больших объемах, я не знаю…

– Но будут?

– Наверняка будут. Валентин Ильич говорил, что Старуха не придумывает ничего, что людям не потребуется. А если людям это нужно, то мы это сделаем!

Глава 8

Грелки для красноармейцев Вера, конечно, не сама придумала. А в прошлой жизни она даже была знакома с одной из двух женщин, разработавших это чудо – и теперь ее нашла. Что было не очень-то и трудно, Вере удалось вспомнить, где эта женщина училась – и «вытащила» ее в НТК буквально на «выходе» из института. Правда, «в прошлой жизни» в пакет грелки клали чугунную крошку, а сейчас Аня разработала довольно простой метод получения железной крошки из гранулированной «болотной руды», в больших количествах добываемой под Тулой, прямым восстановлением железа с помощью газа – однако это было лишь способом немного удешевить производство.

Испытания этого немудреного «прибора» прошли на полигоне Капустин Яр с большим успехом, так что товарищ Тихонов Ане даже орден выбил – а то, что очень нужная армии приспособа появилась на три года раньше, да еще в массовых объемах, стало еще одним, хотя и небольшим, но довольно важным элементом в деле укрепления боеспособности Красной Армии. Которую очень много людей повышали, не щадя сил и времени.

А чтобы им проще было не щадить, Валентин Ильич сам, сил не щадя, развивал «сферу обслуживания»: рядом с каждым новым предприятием строились не только жилые кварталы, но и детские сады, ясли, поликлиники детские, больницы и школы. И – Дворцы культуры. Именно Дворцы, с большой буквы: все эти здания на кирпичные сараи вообще не были похожи и отделывались камнем изнутри и снаружи. Поначалу, правда, товарищ Тихонов пытался спорить с Верой насчет отделки – но девушка его очень быстро переубедила, предоставив просто подсчет того, сколько потребуется той же краски, чтобы здание выглядело прилично хотя бы лет пять после постройки. Цифры – внушали, а потому и школы (и пока еще в ограниченных количествах Дворцы пионеров) тоже стали отделываться красивым (и прочным) камнем. Но только снаружи, Вера прекрасно представляла, что могут детишки сделать с каменными стенами внутри школы, да и вопросы гигиены ее все же немного заботили, так что полы в школах делались все же не каменными, а деревянными, причем не из досок крашеных, а из березового паркета. Да и снаружи использовали все же не гранит: в основном школы отделывались мрамором или, чаще, высококачественным известняком, причем почти всегда поблизости от строек и добываемым. И добываемым в основном вовсе не для строительных целей: так, например, в Подмосковье треть школьных зданий отделывалось желтым доломитом, который вообще-то добывался для металлургии. Впрочем, карьеров становилось все больше, разнообразие отделочного камня нарастало – и уже все чаще для некоторых зданий камни возили издалека…

Вера тоже в деле школьного строительства активно поучаствовала: она просто нарисовала двум молодым архитекторам школу, в которой Вера Андреевна десять лет проработала, ребята этот «проект» довели до ума – и теперь такие школы строились вообще во всех городах, где хотя бы планировалась численность населения свыше двадцати пяти тысяч человек. Школа-то на восемьсот восемьдесят человек когда-то (в будущем, конечно) проектировалась, а в городе с двадцатью пятью тысячами народа даже таких школ не меньше трех требовалось…

Точно требовалось: проект разрабатывался «под десятилетки» – а Валентин Ильич буквально седалищем чувствовал, что в самое ближайшее время без десятилеток заводам НТК найти хороших рабочих станет чрезвычайно трудно. Хотя и со школами скоро трудностей прибавится: ведь для таких школ и учителя нужны будут с высшим образованием, по крайней мере в старших классах – а где таких набрать? В самых массовых «четырехлетках» большинство учителей позаканчивали двух-трехлетние училища и с учителями было терпимо, а уже в семилетках в старших классах, где от учителей требовалось наличие четырехлетнего профессионального образование, их не хватало. Пока система как-то держалась на учителях-заочниках, параллельно с работой проходящих дополнительное (и именно заочное) обучение, но качество этих учителей желало оставлять лучшего. Да и особой заинтересованности в получении высшего образования не было…

До этого года не было. А осенью тридцать четвертого было принято интересное постановление правительства о том, что НТК получает право для своих предприятий готовить будущих рабочих по собственным учебным программам – и готовить он их теперь может, начиная с пятого класса школ. Соответственно, и школы, в которых такие будущие рабочие должны готовиться, передавались под прямое подчинение «Управления профессионального обучения НТК» со всеми вытекающими последствиями. Из которых главными – для учителей – были совершенно иные ставки заработной платы. Ну и вопросы обеспечения «педагогического состава» жильем и прочими благами. А повышенные зарплаты и приоритетное обеспечение жильем предоставлялись учителями с «повышенным» уровнем профессионального образования…

Вот кто не сильно обрадовался новведениям, так это будущие выпускники консерваторий: подавляющее большинство из них получили распределения в областные музыкальные училища. Еще не построенные, но Валентин Ильич пообещал, что к первому сентября уже первые пятьдесят училищ будут построены. Вера сама выбрала типовой проект для этих училищ: вообще-то это был проект школы киевского архитектора Корбина, еще даже не утвержденный – но Вера Андреевна видела одну такую школу в Киеве в начале пятидесятых, и когда ей на выбор предложили несколько проектов, она предпочла именно этот. Потому что «красивый», но Валентину Ильичу сказала, что в качестве именно школьного здания он не годится.

– Интересно, почему? Неплохое трехэтажное здание, и не сильно-то дороже твоей четырехэтажки.

– А в нем спортзал не предусмотрен. Вы школьную программу НТК видели? Там же русским по белому написано слово «физкультура»…

Впрочем, товарищу Корбину проект пришлось прилично поменять: вместо большинства больших классных комнат для музыкальных училищ в здании нужны были комнатки маленькие, но с двойными дверями для звукоизоляции – но такое «перепроектирования» все же много времени не заняло.

Программу десятилетки Вера тоже написала – «по памяти». Почему-то все учителя, даже «предметники», очень неплохо знают всю программу: все же постоянное общение с коллегами на работе этому сильно способствует. А сейчас программы именно для десятилеток вообще не было! То есть были отдельные программы, большей частью составляемые даже не в наркомате просвещения, а вообще в областных отделах образования на основе каких-то мутных рекомендаций «высокого начальства». Собственно, именно эти «рекомендации» и сподвигнули товарища Сталина утвердить постановление о «школах НТК»: у самого него способов бороться с наркомом Бубновым, за спиной которого стояла Крупская, не было – ну а если этой борьбой займется НТК, то будет-то только лучше!

Но Лаврентий Павлович предполагал, что Сталин просто очень хотел натравить Веру на Крупскую, причем заранее зная, кто в этой схватке победит. Того же Бубнова ведь она уже один раз просто «морально уничтожила» – когда тот, будучи еще и председателем комитета по охране исторических памятников при Президиуме ВЦИК, отдал распоряжение о разрушении Сухаревой башни. В результате Андрей Сергеевич вылетел (едва не лишившись по пути партбилета) из комитета, башня осталась на месте – и вот теперь из-под Бубнова (формально из-под Бубнова) Вера вытащила чуть больше тысячи только городских школ. Конечно, при этом она получила лютую ненависть со стороны заместителя наркома – но Лаврентий Павлович был абсолютно убежден, что когда Вера просила ей разрешить лично пристрелить замнаркома, она на этот раз вообще не шутила…

Второго февраля довольно поздно вечером у Вере зашел в гости сосед:

– Привет, Старуха, я вижу, у тебя свет в окнах еще горит…

– Да вот, зачиталась, книжка интересная попалась.

– Что за книжка? Приключения какие-то или очередной роман про победу героических комсомольцев в борьбе с крапивой на советских полях?

– Можно сказать, что о борьбе с крапивой: отчет краснодарской агростанции о результатах применения гербицидов в предпосевной период. И я вот не пойму: то ли они технологию обработки нарушили, то ли на химзаводе гербициды бракованные произвели.

– А… понятно. А я вот в молодости больше приключения любил. И фантастику, только не Уэлса, а Жюль Верна больше. У француза приключения поинтереснее…

– Это верно… а почему у нас Жюль Верна для детей не печатают? По мне, так очень мотивирующие в плане изучения всяких наук книжки.

– Как не печатают?

– Да никак не печатают. Товарищ Крупская запретила, сказала, что книги не соответствуют идеалам марксизма, воспитывают у детей индивидуализм и стремление к личному обогащению.

– Ты не шутишь?

– Да вроде нет, я ее письмо еще Луначарскому по этому поводу читала.

– Разберемся… а я к тебе по поводу Крупской как раз и зашел. То есть не по поводу Крупской, а вообще. Ты со своей новой школьной программой ей очень больно по ногам потопталась, сейчас уже по городам восемь директоров старших школ из десяти заявления в НТК прислали с просьбой их перевести в систему НТК.

– Ну так это хорошо!

– Советскому Союзу – согласен, но… У Крупской большие связи среди старых большевиков… Ладно, не буду тянуть кота за хвост. Вчера вечером мои ребята взяли одного такого… большевика, тут вот, во дворе нашем взяли. Думали, что на меня решил поохотиться – а порасспрашивали его… со скополамином, вежливо – и оказалось, что тебя он пас. Крупская на тебя сезон охоты объявила. Так что… ты на пару недель скройся куда-нибудь, мои парни быстро этот заговор размотают – но народ там, сама понимаешь, довольно опытный, а от случайностей никто не застрахован.

– И куда скрываться? В Лесогорск, что ли?

– Да хоть туда, Лесогорск очень хорошо от ненужных людей прикрыт. А лучше знаешь что? Официально в Лесогорск лети, а по дороге сверни-ка на Казачинскую ГЭС. Там как раз по твоей программе споры идут нешуточные, вот и решишь, кто там прав, а кто тебя слушать не захотел.

– И что по моей тематике может быть на электростанции? Все мои пластмассы и лаки еще на заводах в агрегаты понапиханы, я вообще к электричеству отношусь как уверенный пользователь лампочек и утюгов…

– Пользователь… придумаешь же словечко! А кто Кржижановскому подсунул электрический газ для переключателей высоковольтных? Там теперь народ спорит, допустимо ли на удаленной станции, где с химиками проблемы, ставить переключатели со страшно ядовитым газом…

– Гексафторид серы – вообще не ядовитый.

– Вот ты им это и объясни. И помоги немножко: как мне доложили, у них вопросы в основном о том, как эти переключатели ставить на место и подсоединять. В общем, на месте разберешься… или просто вид сделай, что разбираешься, главное – из Москвы на пару недель исчезни.

– И когда?

– А вот прямо сейчас и исчезай. Экипаж твоего самолета уже на аэродроме… на моей машине поедешь туда. Тебе полчаса вещи собрать – и адью.

– Но я…

– Я спорить не собираюсь, я просто тебя информирую. С университетом… Тихонов завтра договорится, а Иосиф Виссарионович… он уже в курсе, он тебя из Москвы убрать и посоветовал. Сама понимать должна: его советы строже приказа. Беги уже, собирайся!

Вера еще подумала, что ситуация сложилась действительно аховая, если ее решили из Москвы вывозить на самолете ночью. Уже два года действовал строжайший приказ, запрещающий «ответственным товарищам» пользоваться авиатранспортом в принципе, а исключения «допускались» лишь для нескольких человек, перечисленных в приказе поименно. И, хотя сама Вера в номенклатуру не входила и в список «приземленных» товарищей не попала, однако ее имя всплыло в списке лиц, которым лететь «в случаях крайней срочности и необходимости» позволялось. Но вот ночные полеты – их в принципе выполняли лишь военные летчики, и не все, а лишь «специально обученные», в основном из бомбардировочной авиации. А не в основном – все пилоты военно-воздушных частей войск КГБ (то есть и летчики из особой военно-транспортной эскадрильи, и истребители из отдельного полка воздушного прикрытия транспортной авиации). То есть все шестьдесят человек – и то, что теперь им дали задание ночью вывезти Веру «куда подальше», свидетельствовало о серьезности ситуации.

Но проанализировав свои ощущения по дороге на аэродром (а Лаврентий Павлович лично ее туда проводил), Вера вдруг поняла, что она не боится. Совсем не боится: к тому, что любой ее день может оказаться последним, она привыкла еще «в прошлой жизни»: все же возраст «обязывал». А лететь ночью на самолете – это было вообще не страшно: в отряде «транспортников» КГБ летчики были опытнейшие, а аэродромы…

С прошлой весны, когда началось уже относительно массовое производство самолетов Мясищева и их начали всерьез так использовать в ГВФ, началось и массовое строительство хороших аэродромов. С бетонными посадочными полосами и с грамотно обустроенным освещением. К тому же взлетки этих аэродромов даже от наличия электричества в городской сети не зависели, все аэродромы были обеспечены и собственными электростанциями (как правило, «сельскими», с двумя генераторами и котлами, работающими на мазуте), а конкретно для ВПП предусматривался и аварийный генератор с бензиновым мотором.

И аэродромов было выстроено уже много: только в ближнем Подмосковье такие появились в Клину, в Волоколамске, Наро-Фоминске, Серпухове, Коломне, Шатуре и Сергиеве – а всего в радиусе полета Вериного самолета подобных аэродромов было уже за полсотни. И это без учета аэродромов военных, так что при необходимости приземлиться было много где можно даже в безлунную ночь. А просидеть эту ночь в самолете тоже особых проблем не представляло: именно Верин самолет внутри кроме шести кресел имел и диван, на котором можно было прекрасно выспаться. То есть в принципе можно было выспаться: на диване имелись даже ремни, чтобы пристегнуться и поспать без риска свалиться в случае какой-нибудь турбулентности…

Маршрут «Москва-Оренбург-Омск-Красноярск» самолет покрыл всего за двенадцать часов. В том числе и потому, что Владимир Михайлович самолет этот изрядно «доработал». То есть он доработал проект самолета, и доработки воплотил в том числе и на Вериной машине – и теперь она, с убирающимся шасси и с новыми пропеллерами изменяемого шага, летала с крейсерской скоростью чуть больше трехсот пятидесяти километров в час. Вообще-то самолет мог летать гораздо быстрее: рейс из Москвы в Ленинград занимал полтора часа, а в Нижний Новгород полет вообще меньше часа – но при этом моторы жрали бензина вдвое больше. Конечно, стоил бензин копейки – но ведь объем баков был ограничен, и на полторы тысячи километров самолеты Мясищева летали неспешно. Очень неспешно: так как в машине была установлена хитрая передача, позволяющая оба пропеллера крутить от одного, причем любого, мотора, то в дальних рейсах пилоты чаще всего один двигатель после взлета отключали – и могли пролететь уже тысячу восемьсот километров без посадки. Но и полторы тысячи на двух работающих вполсилы моторах было неплохо, к тому же шум в салоне, более равномерный при двух работающих двигателях, позволял спать спокойнее…

Из Красноярска самолет полетел дальше в Лесогорск уже без Веры – а девушка пересела в рабочий поезд и не спеша поехала на стройку ГЭС. Городок с оригинальным названием «ГЭСстрой» ей понравился: сразу было видно, что люди сюда приехали всерьез и надолго – и сразу же старались обеспечить себе максимальный комфорт. Даже вокзал был выстроен не в виде деревянного сарая, а солидный, каменный, двухэтажный, а уж дома и улицы – им могли и многие старые города позавидовать. В принципе, ничего вроде особенного – простые трехэтажные, без особой вычурности, здания – но они все же не были примитивными «коробками», и было видно, что строили их с любовью и с желанием, чтобы город выглядел красиво. Городок: Вера заранее знала, что после завершения стройки в нем населения останется не более двенадцати тысяч человек (если не разместят в нем какой-нибудь новый завод, конечно) – но с улицами, некоторые из которых уже были вымощены камнем, он смотрелся именно городом, а не большой деревней.

И инфраструктура (Вера даже удивилась, вспомнив вдруг это слово) была именно городская: в гостинице, где ей был забронирован номер, имелось центральное отопление, из кранов лилась и холодная, и горячая вода. В самом номере имелся (кроме туалета, конечно) лишь душ – но дежурная по этажу гордо сообщила, что в жилых домах в каждой квартире оборудована ванная комната с большой чугунной эмалированной ванной.

А в магазине «Электротовары» (и такой в городке нашелся) в продаже имелись и электрические стеклянные чайники, и холодильники, и стиральные машины. И даже электрофоны были, причем не только дешевенькие: на витрине стоял и здоровенный агрегат за полторы тысячи рублей. А самым крутым девайсом в магазине оказалась микроволновая печь: Вера слышала, что на заводе в Новосибирске вроде бы приступили к выпуску этого «аппарата из будущего», но вот так, живьем, она увидела устройство впервые.

По магазинам девушка не просто так гулять пошла: вероятно, где-то произошел «сбой связи» и обещанные Вере «сопровождающие лица» со стройки в понедельник в гостинице не появились. А дежурный ей принес телефонограмму, в которой говорилось, что «за ней придут» только часа в четыре – поскольку «нужные люди» уже убыли на стройку. И этот же дежурный сказал, что в гостинице, конечно, есть буфет – «но все вкусное и съедобное там рано утром сожрали командировочные», а в столовой напротив вокзала готовят очень вкусно и недорого. Вот по дороге из этой столовой (где действительно все было очень вкусным) обратно к гостинице Вера и решила посмотреть ассортимент местной торговли…

А в четыре, как и обещали, за ней приехали «энергетики» – и уже через полчаса Вера поняла, в чем была проблема. На огромных ящиках, в которых сюда привезли элегазовые переключатели, большими буквами было написано «Осторожно! Электрический газ! Опасно для жизни!». Вера, которая несколько раз заезжала в Энергетический институт, где эти переключатели и разрабатывались, примерно представляла, что это за устройства такие – и тут же постаралась объяснить сопровождающим, за какое место и в какой позе следует подвесить тех, кто это на ящиках писал:

– Вообще там, внутри, закачан гексафторид серы. Звучит довольно страшно – но этот газ сам по себе для человека практически безвреден. Ну, примерно, как чистый азот или аргон: дышать им не рекомендуется, потому что без кислорода людям свойственно помирать. Но если немножко газа вытечет и люди его вдохнут, то они вообще ничего не почувствуют. Вот если переключатель проработает достаточно долго… от искр, даже не от искр, а от электрической дуги он может разложиться частично, и тогда дышать тем, что внутри переключателя образуется, будет не очень полезно. Но сейчас… давайте, распаковывайте их и везите на подстанцию.

– Девушка, а вы уверены, что это действительно безвредно?

– Уверена, я этот газ и придумала… для высоковольтных переключателей использовать. И, хотя с ним проработала немало, до сих пор хожу вполне себе живая и даже бодрая. Чтобы вам не страшно было, я с вами поеду их на место ставить.

– Да мы и сами…

– Ага, оба два весело возьметесь за эту полуторатонную железяку и перетащите ее куда надо. Я её устройство знаю, тем же стропальщикам подсказать за что здесь крюки цеплять, сумею. И прослежу, чтобы они ее все же не сломали. Газ-то безвредный, но все же довольно дорогой, нам утечки не нужны…

После недолгих споров и обсуждений было решено перевозку переключателей отложить на завтрашнее утро, все же на улице уже довольно темно стало – и Веру отвезли обратно в гостиницу, пообещав заехать за ней уже в семь утра. А так как делать ей было вообще нечего, девушка поинтересовалась у дежурной, где здесь можно «культурно отдохнуть»:

– Ну, в клубе железнодорожников каждый вечер танцы устраивают, вход всего десять копеек. Но туда в одиночку у нас ходить не принято, может, кого из командировочных подождете? Они уже скоро вернутся со стройки. Еще можно в кино сходить, там сейчас «Любовь Алёны» дают. Кино не звуковое, но смешное, я смотрела уже. В семь сеанс, так что успеете, даже с запасом. Там в кино и буфет неплохой, пирожные продают вкусные, и сок разный. И газировку!

– А билеты…

– Билеты в кино рубль стоят.

– Я не про цену. Их купить-то получится?

– Вы пойдете? Я вам сейчас билет и закажу. У нас всегда бронь… для ответственных работников, только нету в гостинице ответственных сейчас. Вам куда, в первый рад или в последний? У нас и туда, и туда места забронированы… только нам их только по два дают. Но вы не беспокойтесь, так возле кино всегда лишние билетики спрашивают…

– Тогда давайте на последний ряд.

Дежурная сняла трубку телефона (все же действительно город!), попросила соединить с кинотеатром (на телефоне вообще-то диск номеронабирателя имелся, но, похоже, станция телефонная до такого уровня высоких технологий еще не добралась) и заказала «два билета на семь часов». А затем сказала:

– Они сейчас билеты принесут, вы тут, в вестибюле, подождите минут пять-десять, – и слово «вестибюль» произнесла с такой интонацией, словно приглашала в королевский дворец.

Вестибюль гостиницы был довольно удобным, в нем стояло несколько кресел, и Вера в одном из них и «разместилась со всеми удобствами». А через несколько минут в гостиницу начали возвращаться раскрасневшиеся от мороза на улице «командировочные». И один из них вдруг обратился к Вере по имени:

– Вера? Привет, комсомольская активистка, а что ты тут делаешь?

Повернувшись, Вера узнала Володю Северинова, которого она встречала прошлым летом в Новосибирске:

– Сам привет! А ты что тут делаешь? Ты же в Новосибирске должен быть.

– Нет, я там временно был, с кранами разбирался. А теперь здесь сразу двадцать кранов нужно срочно налаживать: в конце месяца речку перекрывать будут, нужно одновременно двадцать затворов перекрыть. Тут плотину очень забавную построили: справа и слева все уже закончили, а в середине оставили пролеты открытые. Их все до ледохода закроют и потом всё забетонируют – но и заслонки нужно будет одновременно поставить, и потом бетон очень быстро залить. А перед этим еще и все осушенные проемы бетонными блоками, заранее сделанными, заполнить – а каждый блок ведь по двенадцать тонн весит! Так что работенка намечается веселая… А ты?

– А я вот в кино собираюсь.

– Я бы тоже собрался, но все билеты еще до обеда раскупают… тут с культурой напряжено, на всех культуры не хватает.

– Ну да, а мне вон сразу два билета всучили: у них, видите ли, бронь только такая, на два билета. Хочешь, я тебе один отдам? У меня все равно седалища на два кресла сразу не хватит.

– Спрашиваешь! Конечно хочу! Делать-то тут все равно вечерами нечего, некоторые пить идут в буфет, а я-то вообще непьющий. То есть разве что на праздник там или на день рождения… Во сколько сеанс?

– Сказали в семь, сейчас билеты принесут, узнаю точно.

– Еще полчаса есть, отлично, я как раз переодеться успею. Точно ты уж меня дождись, другим билета не отдавай…

– Не отдам. А кино тут далеко? Мы не опоздаем?

– Очень далеко. Надо улицу перейти и за угол свернуть. За угол потому, что вход в кино с другого бока. Это вон тот зеленый дом… ладно, побежал переодеваться…

Глава 9

Новый самолет товарища Мясищева испытывал в ЛИИ Владимир Константинович Коккинаки. То есть из Воронежа на испытательный аэродром ЛИИ в Раменском самолет своим ходом добрался, причем отправился туда после проведения всех необходимых Владимиру Михайловичу испытаний, а затем заводские пилоты Владимира Константиновича две недели обучали пилотированию этого очень необычного аппарата – и вот после всего этого товарищ Коккинаки приступил к испытаниям.

Самолет был действительно «необычным»: у него шасси было с носовым колесом, так что требовалось изрядное время, чтобы даже опытному летчику привыкнуть к совершенно новому способу посадки машины на землю. Но когда Владимир Константинович посадку самолета освоил, он пришел в бурный восторг. А когда его восторг достиг апогея, в Раменское прилетел второй такой же самолет…

Второй прилетел не потому, что в Воронеже его девать было некуда. В Раменское пару раз приезжал Сталин, с интересом присматривающийся к новой машине – но первый образец был заставлен внутри кучей разнообразных приборов и «не производил должного впечатления». А второй имел уже полностью отделанный салон, и его в Москву специально для демонстрационных целей направили. То есть специально для показа товарищу Сталину – и товарищ Сталин самолет посмотрел…

Откровенно говоря, Вере на стройке ГЭС делать было в принципе нечего: после того, как она дала исчерпывающие пояснения относительно «страшных» надписей на ящиках с выключателями, все остальное энергетики проделали без ее участия. И даже давать полезные советы на предмет, куда стропальщикам крюки цеплять, не потребовалось: те, кто эти выключатели делали (а делали их явно не те, кто надписи на ящиках писал), нарисовали на корпусе большие красные стрелки и поместили разъясняющие подписи под ними – так что грузчики сами все сделали исключительно хорошо.

В попытках найти себе хоть какое-то осмысленное занятие Вера зашла в местную школу – но оказалось, что кабинета химии в школе нет. Потому что те, кто ее здесь строили, думать головой умели – и сообразили, что во время стройки большинство людей в городе будут без детей: большая часть их была вообще несемейными комсомольцами, а немногие люди семейные семьи свои на место «временной работы» не притащили. Были, конечно, и те, кто решил тут обустроиться надолго – однако всем наличным детям ГЭСстроя вполне хватало одной двухклассной школы-четырехлетки. То есть там были и старшие классы, в которых училось аж одиннадцать детишек – но химия-то шла уже по программе десятилетки!

Зато Вера познакомилась с учителями – их в школе всего шесть человек было, причем включая директора (который – довольно пожилой мужчина – преподавал математику). И даже обсудила с ними «проблемы обучения детей в маленьких городах», которые, как и везде, сводились к тому, что «всего не хватает». Не хватает учебников, тетрадей, и даже с ручками (простыми, в которое стальное перышко вставляется) было весьма паршиво. То есть учителя эту проблему все же решили, закупив (через бригады поездов) эти самые перышки в Красноярске – но это был лишь один, причем не самый значительный, пример – а проблем было очень много, и их преодоление требовало буквально невероятных усилий со стороны педагогов.

Когда разговор зашел о ручках, Вера вдруг вспомнила, чем писали дети в ее школе из «прошлой жизни». Простая авторучка, не самая хорошая, но вполне терпимая: обычное стальное перо без наплавки из каких-то «твердых металлов» прекрасно служило детям по несколько лет, да и стоила ручка копейки. То есть девяносто копеек, насколько помнила Вера Андреевна: она и себе несколько таких купила. Несколько – потому что эти ручки почти всегда в магазинах были синего цвета, но иногда (очень редко) попадались и красные, и зеленые – и она тогда такие разноцветные и купила, чтобы в красную заправить красные чернила (которыми учителя ставили отметки и писали замечания в дневниках), а в зеленую – зелеными чернилами Вера Андреевна делала пояснения в тетрадях учеников и отмечала места, на которые школьнику следовало обратить отдельное внимание. То есть это она стала делать именно после того, как увидела в московском «Детском мире» ручку из зеленой пластмассы. Вроде бы, судя по легкому запаху, издаваемому новенькой ручкой, из полиакрилонитрила…

Вечера Вера проводила в компании живущих в гостинице командировочных – и большую часть времени собирающиеся в гостиничном буфете люди, где на ужин просто приносили еду из «привокзальной» столовой, обсуждали всякое, к работе не относящееся. Правда тем для обсуждения было немного: в город новое кино завозили хорошо если раз в неделю (к тому же большинство фильмов даже минимального обсуждения не заслуживали), обсуждать книги… почему-то инженеры (а почти все командировочные именно инженерами и были) к новым произведениям относились более чем скептически. Так что больше всего обсуждали «новые бытовые приборы» – многие из которых все они именно в местных «Электротоварах» впервые и увидели, или просто рассказывали «истории из жизни».

Для многих эта стройка была далеко не первой, люди много где поколесить успели – и истории почти всегда оказывались очень интересными. Причем интересными были рассказы не столько о местах, где эти специалисты побывали, а о людях. Вера со смехом выслушала историю о том, как один из инженеров запускал «сельскую электростанцию», которая должна была осветить сразу десяток деревень. А когда после месяца работы бригады электростанцию торжественно запустили, то осветилась лишь деревня, в которой электростанция и была выстроена: селяне просто своровали все провода, ведущие в соседние деревни. Но этого никто не заметил: хитрые мужики вместо проводов повесили веревки – и инженер со смехом рассказывал, как они оправдывались, говоря, что «мы же с пониманием, если веревка висит, то ясно что вещь хозяина имеет и столбы никто уже не сворует – а проволока дорогая, зря ее тратить не след»…

Сама Вера на расспросы ответила просто:

– На заводе какие-то граждане с перепугу написали страшные предупреждения, меня послали объяснить, что глупостям верить не стоит и новые выключатели на самом деле никого не убьют.

– Это вы про те, что с мифическим «электрическим газом»?

– Газ не мифический, а настоящий, и называется он так не потому, что из электричества состоит, а потому, что электрическая дуга в нем гореть практически не может. Для высоковольтных переключателей вещь незаменимая.

– А вы, значит, электрик? – удивился кто-то.

– Я, можно сказать, химик, с химического факультета университета. Просто в изготовлении этого газа принимала некоторое участие – вот меня и попросили с ним здесь разобраться. Я уж не знаю, кто в Москву претензии писал, но там решили, что возможно и утечка газа была, так что мне теперь придется ждать пока их окончательно не смонтируют: вдруг нужно будет это газ в выключатели добавлять? Я-то точно знаю, что не нужно, но начальству виднее, приказали сидеть и ждать…

– Да уж, начальству иной раз трудно объяснить простые вещи, вот я, помню, когда запускали котлы в Экибастузе…

На небольшим совещании в Кремле Иосиф Виссарионович поделился с собравшимися новой информацией:

– Вот мне товарищ Туполев прислал докладную записку, в которой предлагает закупить у американцев для изучения и испытания новый пассажирский самолет. Я даже не буду обсуждать то, что сделал он это в нарушение установленного порядка, он так часто поступает, но мне хотелось бы выслушать мнения по существу его предложения.

– Но вы же сами, товарищ Сталин, видели новую машину товарища Мясищева, – поспешил ответить Петр Ионович, – и, думаю, любой из здесь присутствующих подтвердит, что наша машина во всем превосходит американскую. Но я еще специально вопрос изучил, и поэтому уточню: во всем, кроме цены. В Воронеже даже опытная машина получается дешевле американской втрое! Я уже не говорю о том, что и предыдущая машина товарища Мясищева уступает этому Дугласу разве что тем, что перевозит двенадцать пассажиров, а не четырнадцать. Я с Владимиром Михайловичем об этом говорил, он считает, что поставить два дополнительных кресла, удлинив фюзеляж на полметра, можно, но совершенно не нужно. Потому что в новую его машину свободно уже тридцать шесть кресел ставится…

– То есть вы считаете, что предложение товарища Туполева нужно просто…проигнорировать?

– Нет, я так не считаю. Я считаю, что нужно очень внимательно разобраться в том, кто его натолкнул на мысль о закупке американского самолета за сто тысяч долларов, ведь о том, что у нас есть машины во всяком случае не хуже, он не знать не мог…

– Мог, очень даже мог, – усмехнулся товарищ Тихонов. – Точнее, он вполне мог даже примерно не знать о том, что в Воронеже мы самолеты строим очень дешевые. Ведь его-то самолеты всегда почему-то получались в полтора-два раза дороже таких же иностранных! А выяснить реальную картину, спросив об этом специалистов НТК, он даже теоретически не мог.

– А это почему? – несколько удивился Сталин.

– А это потому, что товарищ Туполев допуска к сведениям, составляющим государственную тайну, не получил. Он ведет довольно обширную переписку с… назовем это, с иностранным конкурентами. Давать в таких условиях допуск… вы лучше про это уточните у Лаврентия Павловича.

– Хорошо, я уточню. Тогда у меня будет вопрос по новой… и по старой машинам товарища Мясищева: когда ожидается завершение испытаний новой и сколько старых… то есть небольших машин сможет получить ГВФ в текущем году…

Еще через неделю там же состоялось другое совещание, на этот раз полностью посвященное вопросам народного образования:

– Крупской мы ничего предъявить не можем, – доложил Берия, – строго формально попытка покушения на Старуху была проделана излишне «инициативными»… гражданами. Но попутно выяснилось, что в наркомпросе… проще говоря, там все руководство менять надо. Инициативы товарища Бубнова иначе, как откровенно вредительскими, и назвать нельзя – а то, что инициативы эти шли от Надежды Константиновны, документами не подтверждаются. То есть они всегда без документов проводились, так что в суд мы ничего, кроме протоколов допросов, предъявить не можем. И даже не можем предоставить доказательства того, что все, в протоколах изложенное, является чистой правдой…

– Да уж, информировать мировую общественность о свойствах скополамина явно не стоит. Но вот поменять руководство наркомпроса… кандидатуры есть?

– Есть, например директор Нижегородского механико-машиностроительного института. Довольно многие его инициативы мы уже внедрили в системе НТК, например о заочном дообучении школьных учителей. У него еще немало полезных идей имеется, Старуха тоже кое-что старается воплощать в жизнь. То же бесплатное обеспечение школьников учебниками через школьные библиотеки даст стране многомиллионную экономию. Да и просто повсеместное внедрение школьных библиотек… Кстати, единые на всю страну школьные программы он сильно одобряет и у него уже есть неплохие проработки по этому вопросу, но главное направление, которым он сильно увлечен – это упорядочивание уже образования высшего. Мы думаем, что если его поставить наркомом…

– Мы – это кто еще? Ты и Старуха?

– Ну зачем же так сразу-то? Я, товарищ Тихонов вот, специалисты Учебного управления НТК – они с ним весьма плотно работали, когда он бился на достройке учебных зданий своего института. Через наркомат свой у него не получилось, так он в НТК и обратился сам… институт, кстати, у него теперь один из лучших в стране. И я не про здания говорю…

– С наркомом, значит, вопрос решен. А с… заместителем?

– Думаю, что товарищ Тюркин ее сразу же на заслуженную пенсию проводит. Если мы, конечно, позволим…

– Позволим. Ну что, Веру Андреевну можно уже из ссылки обратно в Москву отзывать? Кстати, как там она? Со скуки беситься не начала еще?

– Да вроде нет, даже друзей там завела. Вечера с одним молодым человеком проводит… в беседах на строительные темы.

– Что за человек?

– Восьмого года рождения, служил в Красной армии пулеметчиком, потом в Нижнем закончил мехмаш, с позапрошлого лета работает в Свиблово на краностроительном заводе заместителем главного инженера.

– Неплохая карьера…

– Ну… там инженеров-то пятеро всего, из них трое старше шестидесяти. Вот его, как самого молодого, по командировкам и гоняют: завод краны для строительства ГЭС как раз делает и для самих электростанций. Продукция новая, специалистов по наладке ее не хватает…

– А человек-то он хороший?

– Нужно проверить?

– А сам сообразить не можешь?

– Если Старуха об этом узнает…

– Да, она многое узнает неизвестно откуда… Ладно, в любом случае возвращай ее в Москву. Мне почему-то кажется, что она за эти две недели столько нового навыдумывала…

Ожидания Иосифа Виссарионовича Вера оправдала не очень: у нее просто времени на выдумки не было. Быстро сообразив, что в ГЭСстрое она просто сдохнет от скуки, девушка придумала для себя программу более «экскурсионную», чем производственную – а так как кроме покрытых льдом Енисейских порогов смотреть в окружающее природе было нечего, она с большим удовольствием бродила по стройке. Посетила здоровенные залы будущей ГЭС, где монтировались сразу три гидроагрегата, с интересом осмотрела здание, в котором устанавливались распределительные устройства станции. Но больше всего ее привлекала плотина, которая уже перегораживала великую реку. Очень интересным способом перегораживала, таким, что Енисей через плотину тек, ее вообще не замечая.

По верху плотины шел большой мост, на котором уже стояли двадцать здоровенных подъемных кранов, рядом с которыми пролегала железная дорога. Очень временная дорога, по которой уже к кранам подвозились тяжеленные бетонные секции будущих затворов. По расчетам – о которых ей подробно рассказывал Володя – когда первые секции будут поставлены на место в промежутки между опорными пилонами, то до того, как вода дойдет до их верха, пройдет никак не меньше шести часов. И если за это время поставить еще по одной такой секции, то до следующего подъема воды до их верха пройдут уже почти сутки, а до третьей секции вода еще через неделю доберется:

– Тут главное – это первые две секции затворов успеть поставить. Потом можно будет уже часть воды пропускать через открытые шлюзы, и у строителей будет достаточно времени для того, чтобы все освободившиеся секции окончательно забетонировать. А с установкой третьей секции можно будет воду и через турбины начать пропускать. Конечно, работать они будут на половинном напоре, но уже электричество на пользу стране пойдет… по крайней мере на пользу стройке: сейчас-то бетон греть приходится электричеством с ТЭЦ, а тогда уже его будут греть тем, что Енисей давать будет.

– И долго плотину достраивать еще будут?

– Я не знаю, но вроде говорили, что все пять секций до конца апреля поставить должны. А потом почти все лето будут водосбросную плотину достраивать, но она-то в готовом виде потребуется только в следующем году, в весеннее половодье. Но точно я не скажу: мои краны – то есть те, которые затворы ставить будут – в мае по плану уже увозить отсюда будут.

– А краны… их трудно проектировать?

– Как и любую технику. Я вообще-то изучал проектирование мостов, думал, что их сложно делать. А оказалось, что подъемные краны делать куда как сложнее: мост-то на месте стоит, а краны мало что на себе груз тащат, так еще и сами… тащатся. А кроме таких, мостовых кранов, есть еще и башенные – и там вообще постоянно нужно следить за тем, чтобы центр тяжести не выходил за опоры…

– Это точно, я всегда удивлялась, как это противовес так точно переезжает по задней стреле, чтобы основной груз не перевешивал. Там что, есть какой-то механизм, который определяет вес поднимаемого груза?

– Какой противовес переезжает? Куда?

А когда Вера нарисовала ему на снегу простенькую схему, он с удивлением в голосе произнес:

– А ты неплохо это придумала! Или иностранцы какие уже так делают? А как тогда определять вес поднимаемого груза? Ведь заранее все взвешивать…

– А что ты меня-то спрашиваешь? Я же не инженер… не знаю как. Может датчик тензометрический на трос поставить или просто измерять ток через мотор… вы же инженеры, придумайте как!

– Интересно… Я, как в Москву вернусь, обязательно от твоем предложении на техсовете расскажу…

Но обсудить эту мысль более подробно у Веры не получилось: в пятницу, когда все снова собрались в буфете и принялись обсуждать запланированное на следующей неделе перекрытие реки, дежурная принесла телеграмму:

– Вера Андреевна, вас обратно в Москву вызывают…

– Тоже возвращаетесь? – спросил один из инженеров. – Значит вместе поедем, у меня тоже командировка закончилась. Вы как, завтрешним утренним поездом поедете?

Когда Вера в номере потихоньку упаковывала вещи, к ней зашел Володя:

– Вера, я тут подумал… Ты мне очень нравишься, и я предлагаю выйти за меня замуж. Я, как в Москву вернусь, сразу квартиру новую получу – это как раз в начале мая будет. То есть я в начале мая вернусь и квартиру… Еще мне зарплата за все эти ГЭС с командировочными… я машину куплю и буду тебя на учебу возить. Зачем тебе в общежитии-то ютиться? А до Лианозово езды будет минут двадцать… я точно знаю, у меня сестра в университет летом поступать собралась, я дорогу уже проверил…

– Я… я подумаю. И ближе к маю и решу.

– А как я узнаю о твоем решении? Ты же мне даже написать не сможешь, я адреса-то квартиры не знаю еще…

– Пиши мне.

– Куда, в общежитие?

– В общежитие точно не стоит. Пиши… знаешь, пиши в почтовое отделение Лианозово, до востребования. Времени до мая еще воз и маленькая тележка, в любом случае спешить ни малейшего смысла нет…

В поезде (по утрам в Красноярск ходил именно пассажирский поезд, хотя всего с тремя вагонами) инженер-попутчик тихо сказал:

– Вера Андреевна, меня просили передать… Лаврентий Павлович просил передать, что все проблемы благополучно разрешились.

– Так вы из его комитета за мной следить приставлены были? А я думала, что вы инженер…

– А я и есть инженер, из Ростова: это именно мой гидроагрегат на станции монтировался. Не основной, конечно, а тот, который для собственных нужд станции, четырехмегаваттный… ну меня и попросили за вами потихоньку приглядеть. А следить – нет, именно приглядывал, чтобы у вас лишних проблем не возникало. Народ-то тут разный, знаете ли, в особенности из Гидростроя командировочные: почему-то ленинградцы в таких командировках без зеленого змия ни дня не обходятся. А спьяну и к женщинам, бывало, приставать начинают.

– И что бы вы с такими сделали? Вы, извините, человек далеко не первой молодости…

– Не первой. А в первой молодости очень, знаете ли, борьбой увлекался французской. Меня в Сормово любая шпана за дюжину шагов обходила… собственно, поэтому именно меня присмотреть за вами и попросили.

– Да я не обиделась бы, если бы вы и следили: сама эту систему в НТК ввести постаралась. А как ваш гидроагрегат?

– Готов, ждет воды. Жалко, конечно, что увидеть, как он работать начнет, не смогу: просто месяц сидеть ничего не делая смысла нет, а работы и дома много. Вера Андреевна, а могу я вас попросить…

– Конечно, вам какая-то помощь нужна?

– Я здесь, на ГЭСстрое четыре месяца безвылазно, очень по дому соскучился. А вас, как я слышал, в Красноярске самолет ждет. Если там найдется одно место и билет купить получится…

– Место найдется, а билет купить не выйдет: самолет мой личный и я чаще всего на нем одна и летаю. А сегодня мы вдвоем полетим, причем без билетов… вы же в Ростов? Это почти по дороге, так что довезем почти до дому. То есть совсем до дому: аэродром в Ростове ведь в системе НТК, так что они вам и машину оттуда до дому обеспечат. Только одно условие: я в самолете если буду что-то писать или рисовать, то меня разговорами не отвлекать. И… пока подумайте, что вам на обед и ужин в самолет брать: лететь-то часов двенадцать, а помирать с голоду у меня крайне не рекомендуется. Что предпочитаете: курицу, рыбу, кофе, чай?

Пожилой инженер так и не понял, почему девушка после этих слов так долго и заразительно хохотала… впрочем, и сама Вера не поняла, с чего это ее так разобрало. Но спустя три часа, уже садясь в самолет, она краем глаза увидела загружаемые в кабину коробки с продуктами – и новый приступ смеха у нее закончился лишь тогда, когда командир оповестил пассажиров о том, что можно уже ремни и отстегнуть…

Пока Вера перемещалась по небу, Иосиф Виссарионович обсуждал с Лаврентием Павловичем некоторые уже сугубо химические вопросы:

– Тут американская компания Доу Кемикл предлагает за лицензию по производству нейлона три миллиона долларов. И они готовы отдельно оплатить строительство установки, на которой этот нейлон будет производиться.

– Ты их послал в нужном направлении или застеснялся?

– Они не у меня спрашивали. А я спрашиваю у тебя: нужно ли нам обсудить этот вопрос с Верой Андреевной?

– Хочешь научить нашу Старуху матом ругаться? Я и без нее отвечу, и даже не матом: отказать и даже обсуждать этот вопрос в дальнейшем не нужно. Я не говорю уже, что мы потеряем рынок этих чулок, который нам до десяти миллионов их долларов в год дает. Я лучше просто покажу, что Старуха из этих полиамидов делает. Вот, смотри…

– Это что?

– Это пистолет. Пластмассовый пистолет. Из полиамидов этих, тут только ствол стальной и две пружины. Весил в полтора раза меньше ТТ, в него помешается девятнадцать патронов. И в производстве он обходится – если полиамиды не считать – всего в семь рублей.

– А почему…

– Это – первый опытный экземпляр, вчера только сделали. А все остальное… Старуха уже в Москву летит, у нее подробности и спрашивай. Только повежливее так: ей тот парень вчера предложение сделал…

Глава 10

В Москве Вера появилась лишь в среду: после Ростова она решила, что ей нужно «срочно поговорить» с парнями из Лабораторного завода и застряла в Лианозово на сутки. То есть действительно застряла, но не только в Лианозово: она с несколькими инженерами успела слетать в Рязань и в Бобрики. Но слетала исключительно по делу: уже при первом, самом предварительном разговоре она догадалась, что «воспоминания о запахе» ее подвели. Уже в момент входа в цех, где изготавливался АБС-пластик, она вспомнила, что так пахли отвратительные шариковые ручки харьковского производства – ручки, часто ломающиеся в руках школьника в месте свинчивания двух половинок, и мысль об использовании этой пластмассы у нее мгновенно выветрилась. Но Лена Нарышкина, внимательно выслушав подругу, выдвинула сразу два альтернативных предложения: использовать более сложный сополимер с добавлением к акрилонитрилу, бутадиену и стиролу еще метилметакрилата в качестве «отдаленной перспективы» (поскольку образцы такой пластмассы еще не вышли из стен исследовательской лаборатории) и – как «быстрое решение» – ручки делать из винилита, который завод мог изготовить практически в любых необходимых объемах.

То есть речь шла не о ручках целиком, а только об их корпусах: пипетки (в виде гофрированной резиновой трубки) в любом случае нужно было делать из резины, а блок, отвечающий за подачу чернил к перу, требовалось делать из эбонита. Поэтому сразу после Бобриков все и отправились в Рязань…

Вообще-то в СССР авторучки уже делались: на заводе имени Красина (бывшей вотчине Арманда Хаммера) выпускались отвратительные – и очень дорогие – копии «Паркеров», два завода «Мосгорпластмасс» штамповали карболитовые (и тоже безобразного качества) «нелицензионные» копии «Монблана». Еще новенький завод в Харькове тоже попытался «повторить Паркеры» – но успех там был еще более скромный, чем на заводе Красина. К тому же авторучек в любом случае делалось очень мало, а цены на них было совершенно неподъемными – ну а Вера поставила инженерам и химикам задачу начать производство именно «ученических» ручек с розничной ценой не выше одного рубля…

Специалисты задачу выслушали, покивали головами и отправились чесать в затылках, пообещав «решить все вопросы в течение месяца». И только когда наступила ночь и Вера, сильно устав за день в полетах и спорах, легла в кроватку в своей «временной резиденции» в Лианозово, до нее дошло, что «та» ручка стоила девяносто копеек уже в шестидесятых, после хрущевской денежной реформы…

Восьмого марта, возвращаясь с полигона в Нахабино, Иосиф Виссарионович поинтересовался у Владимира Григорьевича:

– Мне карабин ваш понравился, но позвольте спросить: вы считаете, что вводить новый патрон в то время, когда в нашей армии и старых не хватает, целесообразно?

– Честно говоря, я просто не думал над этим вопросом…

– Но вы же оружейник! И, я уж не знаю, сколько времени вы потратили на разработку этого карабина, но неужели за все это время вы даже не подумали, где для него патроны брать, если страна примет его на вооружение?

– Примет, – угрюмо сообщил сидящий в этой же машине Лаврентий Павлович, – я сегодня же напишу приказ по войскам КГБ о принятии на вооружение этого карабина.

– А что так мрачно?

– Пока мы его только для КГБ использовать будем, в армию его передавать рано, и даже говорить об этом рано. Да и вообще никому про него говорить не нужно: чем позже за рубежом о таком оружии узнают, тем нам будет спокойнее. А то эти буржуи, имеющие пока еще изрядное технологическое преимущество перед нами, сами что-то подобное быстро изобретут и массовое производство наладят…

– Но вопрос с патронами тогда становится еще более важным.

– Мне сказали… Вера Андреевна Синицкая сказала, – разродился, наконец, информацией Федоров, – что Старухинский завод уже приступил к выпуску таких патронов…

– Какой завод?

– Это городок напротив Лесогорска местные называют Старухинском…

– А что, у города официального названия нет?

– Официального? Он называется «рабочий городок завода шестьсот шестьдесят шесть».

– Это что? У завода на самом деле такой номер?

– Ну, со Старухой спорить-то бесполезно, она лично так завод… пронумеровала. Но насчет городка она ничего не говорила, а местным-то неудобно городок по официальному названию, вот и придумали… неофициальное. А раз уж городок по инициативе Старухи выстроен…

– А вот это неправильно! Неправильно использовать в таком деле прозвища, пусть даже и очень известные. Лучше город все же по фамилии называть… как вам «Синицкий»?

– А что? Синицкинский завод номер тысяча сто – вроде неплохо звучит. Тысяча сотый – это как раз новый патронный. Надо бы ее выпороть, да уж поздно…

– За что выпороть?

– А за то, что о новом заводе только Тихонов знал, но даже он не знал, что он строится под вот этот новый патрон!

– И поэтому она завод в такую глушь…

– Нет, на завод сталь идет с Николаевского… то есть с Братского завода, порох с Лесогорского, и оттуда же специальный лак для покрытия стальных гильз поступает. Старуха сказала, что лак этот долго возить крайне не рекомендуется…

– И сколько патронов новый завод будет давать?

– Уже дает, я чего с принятием карабина на вооружение-то так спешу? Миллион в месяц, и это только первая линия…

– Однако должен заметить, что командирский патрон получился весьма удачным, – продолжил свою линию Федоров. – Я бы сказал, очень сбалансированный как раз под автоматическое оружие…

– Какой патрон?!

– Я на прошлой неделе первый раз в жизни видел, как человек от смеха со стула падает. Пришел к Старухе ругаться, всерьез так… коробку с патронами новыми на стол положил – а у нее такой приступ смеха случился, что я даже хотел врача вызвать…

– А причем тут…

– А притом. На коробке было черным по белому написано «Командирский патрон, 48 штук» – а она, как надпись увидела, вообще со стула свалилась… не получилось с ней поругаться. Ну, я поинтересовался конечно, чего это с ней. Оказалось, что чертеж патрона она сама инженерам с Лабораторного завода принесла и сказала, что будем, мол, делать вот такой командирский патрон, нужно срочно разработать автоматические линии по его изготовлению… кстати, всю схему технологической линии она тоже расписала. И потом у инженеров интересовалась, как там дела с производством командирского патрона. А ребята подумали, что это официальное название проекта, и вот…

– То есть она и по патронам специалист…

– По химии она специалист, а по всему, что взрывается – особенно. Владимир Григорьевич верно сказал: очень сбалансированный для автоматического оружия патрон получился. А получился он таким, потому что Старуха просто просчитала необходимую мощность порохового заряда: мне говорили, что она специально из архива Сестрорецкого завода затребовала все материалы на патрон Владимира Григорьевича от тринадцатого года. Ну а то, что менять калибр все же не стоит – тут и дурак бы сообразил: стволы-то у нас трехлинейные на скольких заводах делаются? А пересчитать баллистику пули – тут просто арифметику знать нужно… и химию, конечно.

– А где будем эти карабины делать? В Коврове? В Туле? В Ижевске?

– Я же к ней не просто так ругаться шел: в Боготоле и Мариинске Тихонов два новых оружейных завода строит… уже почти выстроил. Эта зараза ему сказала, что заводы по распоряжению товарища Сталина строить нужно!

– А… а что Госплан говорит?

– Она опять за счет буржуйских денег их строит… Владимир Григорьевич, вы на полгодика в Боготол с десяток инженеров не пошлете производство побыстрее наладить? А Мариинский завод только к осени запустят, о нем уже ближе к концу лета думать будем. Но если вы успеете подготовить несколько инженеров для него…

Иосиф Виссарионович в последнее время часто приглашал в поездках на разные полигоны и заводы разработчиков новых образцов техники проехать с ним в машине. А уж не подвезти в комфортабельной машине все же немолодого оружейника было бы просто невежливо. К тому же теперь – после появления в его парке нового автомобиля – стало очень удобно даже в машине разговаривать на важные темы и даже принимать ответственные решения. Машина ехала исключительно плавно, в ней было довольно тихо, а непривычный вид…

Когда рабочие с ГАЗа привезли ему в подарок этот автомобиль, Сталин поначалу даже ездить на нем не хотел: не понравился ему «слишком уж простенько выглядящий лимузин». Но Лаврентий Павлович настоял, а после попытки покушения на Веру – просто уже приказал использовать именно эту машину:

– Врагов, как видишь, у нас много, и они теперь на что угодно готовы. А эту машину даже пушка не возьмет! Так что ездить будешь в ней только. И не только ты…

С пушкой было понятно: та же плавность хода объяснялась в том числе и тем, что весила машина чуть больше семи тонн. Такие же машины теперь были изготовлены для большинства членов ЦК и высших руководителей государства – хотя и не для всех, однако даже наркомам такие же, только немного поменьше, автомобили или были уже сделаны, или «находились в производстве». Ну, почти такие же: Лаврентий Павлович не стал заострять внимание Сталина на том, что конкретно его лимузин имел кузов из шестнадцатимиллиметрового титанового листа, а обивка салона была сделана из шести слоев арамидной ткани. Не потому заострять не стал, что другим такого не досталось, а потому, что именно этот кузов обошелся НТК дороже целой эскадрильи бомбардировщиков. А уж про то, что лимузин сделали на основе корявого Вериного рисунка с изображением «Мерседеса-Пульмана», он вообще не знал…

Вера, когда товарищ Берия задал ей уже традиционный вопрос «зачем», объяснила появление этого кузова просто:

– Это сейчас титан такой дорогой, а вот будет у нас много электричества – так и самолеты бронированные, например штурмовики, можно будет из него делать. Но чтобы их делать, нужно с титаном работать уже уметь – вот ребята и тренируются. А если попутно они и защиту руководителей государства от врагов обеспечат…

Мотор в машине был тоже не самый простой, но все же уже не «уникальный»: шестицилиндровая «половинка» авиадвигателя (ГАЗовская, а не Микулинская) выдавала двести шестьдесят сил и могла семитонный лимузин разогнать километров до ста двадцати. Этот мотор ГАЗовцы сделали гораздо более «плоским», разведя цилиндры на сто двадцать градусов, так что он прекрасно под довольно низкий капот вписался. А второй («аварийный») четырехцилиндровый оппозитник, стоящий в выступающем багажнике, мог при необходимости увести машину (например, из-под обстрела) со скоростью тоже за восемьдесят километров…

Да и вообще с моторами в СССР стало… странно. Разработкой авиационных моторов в стране занимался ЦИАМ, автомобильные и тракторные моторы разрабатывал НАТИ, но большинство тракторов и автомобилей в стране комплектовались двигателями, которые разрабатывались (и изготавливались большей частью) на предприятиях НТК. И даже самолеты: хотя большая часть самолетов военных использовала моторы ЦИАМовские, авиация гражданского назначения (и военно-транспортная) летала на моторах, разработанных в КБ ГАЗ. Да, моторы имели худшие характеристики по мощности и весу, но вот по надежности…

На сельскохозяйственных версиях поликарповского У-2 «осамолёчнный» мотор от хадсоновского грузовика требовалось каждую зиму подвергать «профилактическому ремонту», а моторы для Мясищевского «ВМ-12» (потому что «двенадцатиместный», как пояснила Старуха, этот индекс самолету и давшая) до этой «профилактики» нарабатывали свыше тысячи часов. Причем необходимость такой профилактики определялась по скорости выгорания масла – так что довольно часто моторы и по две тысячи часов прекрасно работали. ГАЗовские инженеры даже на свой «х-образный» мотор в тысячу восемьсот сил дали гарантию в две тысячи часов…

Правда, товарищ Микулин на такой же, но свой мотор, тоже уже гарантировал двести пятьдесят часов бесперебойной работы, а мощность у его версии этого же мотора приближалась в двум тысячам четыремстам силам – но для ГВФ мощность мотора была куда как менее важна, чем его ресурс…

В конце апреля Иосиф Виссарионович снова пригласил Веру к себе: у него появилось несколько довольно важных вопросов. Но начал он не с них:

– Чем вы сейчас занимаетесь, Вера Андреевна?

– Конкретно сейчас я изобретаю дешевые чернила для авторучек. Потому что ализариновые для них не годятся, а иностранные получаются слишком дорогими.

– То есть вы сейчас их стараетесь в СССР воспроизвести?

– Нет, я же сказала, что иностранные получаются слишком дорогими. Я придумала чернила попроще, не такие устойчивые и, возможно, менее яркие, что ли. Но гораздо, гораздо более дешевые. Вроде выходит, что флакон в семьдесят пять граммов будет стоить сорок копеек – это вместе с флаконом. Флаконы будут небьющиеся, полихлорвиниловые…

– Вы что только из этого хлорвинила не делаете!

– Из него много чего сделать можно, но и он разный все же. Трубы канализационные из перехлорированного полихлорвинила делаются… и флаконы из него было бы хорошо делать, но у нас острая нехватка соли и электричества. Да и простого… на строящемся заводе вообще предлагают пока чернила в стекло разливать.

– А вы считаете, что это плохо?

– В некотором смысле – да. Стеклянный флакон весит почти столько же, сколько и чернила в нем, так что придется возить вдвое больше грузов. Мелочь, конечно, просто таких мелочей столько набирается…

– Понимаю. А я вот что спросить хотел… у вас, потому что товарищ Тихонов мне какой-то невнятный ответ дал. Вы из каких средств сумели обеспечить постройку завода патронного в Синицком и двух уже заводов оружейных?

– Странно, я ему все подробно объяснила, и мне показалось, что он все понял.

– Слова-то понятны… мне он сказал, что вам все оборудование поставляет американская компания «Кодак», которой вы поставляете кинопленку. Очевидно, что он все же что-то напутал…

– А, вы про это? Ничего он не напутал. Я поставляю… СССР поставляет американцам не пленку, а только основу для пленки, полиэтилентерефталатную. А они со мной… с нашей страной станками и расплачиваются: я их предупредила, что мне нужны именно такие станки, и меня вообще не волнует, как они их нам доставят. А чтобы получить право поставлять мне запрещенные к экспорту в СССР станки, они еще подарили мне технологию изготовления пленок Техниколор. То есть лицензию подарили.

– За то, что вы такая красивая и умная подарили?

– Насчет красоты – не скажу, а вот за то, что умная – да. Мы им пленку поставляем по цене всего на десять процентов выше, чем они сами целлулоидную делали, но эта пленка не горит, втрое прочнее целлулоидной, от времени не становится хрупкой.

– А американцы сами не смогли такую сделать? Ведь если у них образцы пленки имеются…

– С лавсаном все просто: американцы уже его делать умеют. Но у них пленка получается прилично так желтоватой, даже коричневатой, и обходится раз в пять дороже той, что мы им поставляем. Все дело в технологии получения пластика – а янки еще лет десять не догадаются, как его правильно делать. А когда догадаются, то еще столько же времени будут думать, как сделать химические реакторы, которые в процессе работы не развалятся.

– То есть все дело в технологии?

– Да, в ней. Собственно, для того, чтобы технологии наши держать в секрете, НТК и был создан. Пока ими владеем только мы, денежки от буржуев в СССР будут рекой литься.

– И поэтому вы отказались продавать технологию производства капрона…

– В том числе и поэтому. Но немцы уже приступили к строительству завода по его производству, американцы, думаю, тоже скоро спохватятся и начнут нейлон производить…

– Но их технологии будут хуже?

– Нет, в чем-то даже и лучше. Но они будут просто другими, а о том, какими мы пользуемся, мы рассказывать не станем.

– Но если их технологии лучше…

– Они лучше именно «в чем-то», по цене продукта у нас уровень одинаковый получится. Но… Вам Лаврентий Павлович пистолетом пластмассовым хвастался?

– Было дело, и он сказал, что пистолет в производстве обойдется вообще в семь рублей.

– Слегка так преуменьшил, в семь рублей обойдутся металлические части.

– А остальное? Ведь он из капрона сделан? Или из нейлона?

– Нет, там арамидная пластмасса, та самая, которая прочнее стали. А фокус здесь в том, что у нас технологии в некотором роде универсальные: на одном заводе можно и капрон делать, и нейлон, и арамиды разные, правда, после существенной переналадки оборудования. Так вот, если иностранцам, американцам особенно, показать такую универсальную технологию для производства нейлона, то они быстро сообразят, что некоторые ее этапы конечный продукт позволяют варьировать. И до арамидов додумаются – но при наличии такого техпроцесса они производство арамидов наладят не за много лет, а за несколько недель. А лично мне очень не хочется, чтобы у врагов появились такие же пистолеты, или даже оружие посерьезнее.

– Посерьезнее – это вы о чем?

– Например, ротный пулемет весом меньше трех килограммов. А для бойца каждый лишний грамм на марше и в бою – именно лишний!

– Тут соглашусь… а вы занялись производством чернил. Я понимаю, чернила тоже стране нужны…

– Наверное, я неправильно выразилась. Я не занимаюсь производством чернил, я их просто изобрела и передала тем людям, которые как раз производство их и готовят. Конкретно эти занимаются три аспиранта с моей кафедры, и даже с теми, кто оборудование для этих заводов делать будет, они сами договариваются. Я не знаю не то что какое им оборудование потребуется, я даже не знаю, где они чернильные заводы строить будут. И не хочу этого знать: они мне просто называют суммы денег, нужные им для выполнения задания, и я эти деньги изыскиваю.

– А обратиться в Госплан?

– Три причины этого не делать. Первая – у них денег нет, у них и так перерасход по запланированным производствам и стройкам чуть ли не в миллиарды. Вторая – у них планирование долговременное. Это, безусловно, правильно – но у меня-то идеи почему-то слишком быстро появляются, а ждать, пока новая пятилетка наступит, и мне не хочется, и стране не выгодно. Потому что те же чернила: стоят копейки, но за год они принесут миллионов десять-пятнадцать рублей, за которые еще пяток заводов выстроить можно. А зачем ждать, если можно не ждать? Ну и последняя причина – это секретность. Чернила, конечно, секретить глупо – а вот заводик оружейный… Однако оружейные заводы меня касаются только как объект финансирования, мне просто товарищ Тихонов говорит какие станки нужно тайно закупить…

– А заводы под карабин Федорова кто его уговорил строить, когда Владимир Григорьевич только думать начал над его конструкцией?

– Как кто? Вы, Иосиф Виссарионович. И не уговорили, а распорядились…

– С этого места, пожалуйста, поподробнее: я что-то такого не припоминаю.

– Это называется аберрация памяти. Не у вас, у Валентина Ильича. Вы на каком-то заседании, когда наркомат оборонной промышленности создавался, заметили, что у нас оружейных заводов маловато…

– Что-то я не помню, чтобы тебя на такое заседание приглашали.

– Меня никто не приглашал, верно. Просто после этого заседания мне Валентин Ильич жаловался, что вот нужно – а средств нет, и станков нужных у нас почти не делается. А тогда товарищ Афанасьев как раз в Москву прилетал, контракт с Кодаком подписывать – вот я товарищу Тихонову и сказала, что вопрос со станками решу, пусть он только корпуса заводов поставит и электростанции возле них соорудит. Ну и места подходящие назвала… там же Лесогорск в принципе недалеко, так что городки эти я уже знала. А у него в голове все это в кучу смешалось – и он сейчас думает, что это я ему эти заводы строить посоветовала. Хотя на самом деле все было не так.

– Ну, считай, отвертелась… ладно. Осталось два вопроса: тебе какой автомобиль новый делать и когда замуж выходишь. А то говорят, что ты уже к свадьбе готовишься, а мы и не знаем. Пока решили в качестве подарка новую машину тебе сделать – но, думаю, такую тяжелую, как у меня, ты ведь не захочешь?

– Это вы о чем сейчас? Кто вам такую глупость сказал?

– Ну, на ГЭСстрое нынче чуть ли не все знают, что тебе один инженер предложение сделал, и теперь бурно спорят о том, где вы свадьбу праздновать будете: там или все же в Москве…

– Иосиф Виссарионович, а если бы к вам кто-то из знакомых… например, с кем вы в Царицыне мельком встречались, пришел бы и предложил стать английским королем, нам всем что, уже и к коронации готовится нужно было бы? Мне таких предложений столько уже было… И чего меня все замуж-то спихнуть хотят? Что, других поводов для пьянки найти не могут?

– Не спихнуть, а… извини, опять мне непроверенную информацию подсунули. Тогда последний вопрос: мне сказали – тоже, возможно, наврали, потому и спрашиваю тебя, что ты из университета уходить собралась.

– Нет, просто отпуск решила взять, академический. На год, и год этот хочу науке посвятить. Есть кое-какие идеи, их проверить надо.

– Ладно, проверяй. А машину мы тебе все равно подарим. И не спорь: машину как мне, то есть не такую же большую, но чтобы из пушки ее не пробить было. Не уверен я, что Лаврентий всех взял, кто на тебя зуб точит, ох, не уверен…

– Спорить не буду. Вот только туда, куда я собираюсь отправиться, чтобы науку двигать, эти зубастые точно не попадут. И даже не потому, что их Лаврентий Павлович не пустит…

Глава 11

Весна тридцать пятого в деревнях и селах прошла весело: в феврале заработал еще один тракторный завод – на этот раз в Рубцовске, и новенькие гусеничные трактора с шестидесятисильным дизелем тоже дружно вышли на поля. А с такими тракторами очень неплохо поднималась даже дикая степь, так что совхозы НТК заметно увеличили посевные площади. И главным образом – в Прииртышье, где «лесные полосы» (главным образом, из желтой акации) поднялись уже выше трех, а местами и четырех метров, а так же в Забайкалье, где новенькие совхозы распахали почти половину Тугнуйской долины. Там место для новых совхозов было просто замечательное: огромный химкомбинат, выросший возле угольного карьера, среди прочего всего выпускал довольно много сульфата аммония, и этот «отход коксового производства» обещал более чем заметно повысить урожайность, да и производимая там «попутно» солярка не давала тракторам простаивать без дела. Опять же, электричество в новые села провести проблемой не было – так что перспективы вырисовывались довольно привлекательные и для переезжающих туда крестьян, и для страны.

Но так как химкомбинат выпускал не только «отходы», но и немало иной продукции (и музыкальные инструменты можно было даже не считать), то ближе к концу мая именно в городке при комбинате (получившем, наконец, официальное название Тугнуйск) стала строиться и новенькая фабрика по производству авторучек. Одна из двух таких фабрик, а вторая потихоньку поднималась вообще в Облучье – а столь отдаленные места для них выбрал лично товарищ Тихонов (в рамках программы по освоению Дальнего Востока).

Инициатором этой программы выступил Лаврентий Павлович, причем он и сам искренне верил в то, что именно ему пришла в голову эта светлая мысль. Как говорил когда-то Вере Андреевне Бруно, не нужно говорить человеку, что ему следует делать, нужно ему предоставить информацию, необходимую для того, чтобы человек сам понял, что иначе действовать просто невозможно. А еще лучше –сделать так, чтобы человек сам собрал нужную информацию для принятия необходимого тебе решения…

Программу поддержал товарищ Сталин, а деталями ее реализации занялся Валентин Ильич – и результаты радовали буквально всех. Правда, Иосиф Виссарионович долго не мог принять того, что программа реализовывалась по принципу «чем дальше от столицы – тем у людей лучше условия жизни», но увидев действие этого принципа, с ним согласился, хотя остался недовольным. Ведь рабочий в Москве или Ленинграде, или в Харькове и Минске максимум, на что мог рассчитывать при наличии семьи с двумя детьми – это пару комнат в коммуналке или небольшую однокомнатную квартиру. В маленьком городе где-то в европейской части – уже на приличную «двушку», а в Забайкалье и на Дальнем Востоке – минимум на трехкомнатную квартиру со всеми удобствами, включая горячее водоснабжение и – чаще всего – телефон в этой квартире. Да и обеспечение «отдаленных районов» товарами для дома было куда как лучше: те же стиральные машины и холодильники «в Центре» продавались лишь передовикам производства по специальным ордерам, выдаваемым в профкомах – а начиная с Забайкалья и до Тихого океана они просто стояли в магазинах. Но железная дорога их в багаж просто не принимала…

Правда, иногда программа давала смешные сбои: так, единственный в стране хлебозаводный завод, на котором производилось все необходимое для городских пекарен современное оборудование, был запущен в Чите – и железнодорожники разом вспомнили множество совершенно «морских» выражений, организуя перевозку «в Центр» трехметрового диаметра баков для выстаивания теста и объясняя вечно недовольным грузоотправителям, почему столь нужный всем вагон десять дней везет куда-то все го лишь две железяки общим весом в полтонны. Но все же таких ляпов было не особо и много

Вера же всю весну провела в университете, составляя программу работы кафедры на следующий год. Очень напряженную программу, и, скорее всего, очень недешевую. Профессор Зелинский, с черновиками программы ознакомившийся, даже поинтересовался:

– Вера, а вы другим кафедрам хоть копейку из общего бюджета факультета оставить не могли бы?

– Николай Дмитриевич, вы должны бы уже привыкнуть: я факультетский бюджет не дою, а лишь приумножаю. Вот эта часть, по кислородостойким резинам, уйдет на вашу кафедру, вместе с финансированием от наших авиаторов уйдет, а вы сумму-то видите? Эти разработки без профессора Каблукова не обойдутся, вот эта тема – тут Саше поработать придется, а то, что моя кафедра везде прописана как головная, объясняется лишь тем, что почему-то все хотят именно со мной хоздоговора заключать.

– Ну, если так… Действительно, ты на хоздоговорных работах собаку съела. А сама чем заниматься будешь, если не секрет?

– Не секрет: научной работой. А вот тема этой работы…

– Мы помочь можем?

– Я как раз всю помощь от факультета сейчас и расписываю. Но вот по той тематике, которую мне поручили, университет точно помочь не сможет. Там в основном все с отладкой техпроцессов связано, и поработать придется не факультету, а «Химавтоматике»… но вот вам точно беспокоиться не нужно: некогда будет беспокоиться. Я-то программу вроде и на год расписываю, но на самом деле хорошо если года за три только основные проблемы решить получится. Ну сами смотрите, только по вашей теме: нужна резина для шлангов, по которым будут качать чистый кислород – это для летчиков. Резина эта должна оставаться эластичной при температурах до минут семидесяти… ну, хотя бы до минут пятидесяти, при плюс шестидесяти она не должна ничего выделять вредного и даже вонючего, все же летчик этим дышать будет. А в самолете везде еще масло всякое машинное просачивается, пары бензина…

– Да уж, есть тут над чем подумать. И не уверен я, что получить, что у тебя просят, вообще возможно.

– Вот поэтому я программу и составляю. А конкретно здесь вы попробуйте вот в какую сторону копнуть: если взять резину силиконовую и добавить какие-то пластификаторы, я тут список возможных написала, но их в любом случае проверить надо…

В начале июня Вера закончила принимать экзамены и зачеты (дипломные работы были на ее кафедре еще в мае все защищены), собралась, отдала ключ от квартиры Нино Теймуразовне – и со спокойной совестью убыла заниматься «научной работой». Как раз в Тугнуйск и убыла: там к началу июля должны были запустить новенькую (и очень мощную) установку по производству жидкого топлива с использованием процесса Бергиуса. Вообще-то с нефтепродуктами в СССР все было хорошо, однако возить стоящее копейки дизтопливо или керосин было невыгодно: затраты на перевозку повышали стоимость той же солярки раз в пять, да и Транссиб был загружен до максимального предела. Поэтому в Забайкалье и на Дальнем Востоке синтетическое топливо получалось заметно дешевле нефтяного – вот только делалось его пока очень мало. А с пуском этого завода (и еще одного такого же в Ушумуне) по крайней мере соляркой трактора в деревнях выйдет полностью обеспечить.

Вот только то, что вылезало из реакторов, содержало не одно лишь топливо, там и очень много других «химикатов» получалось – и вот с ними Вера и собиралась плотно поработать. А заодно (и, скорее всего, главным образом) она собиралась обучить работе с этими «химикатами» слушателей «школы КГБ» в Вернеудинске. Которое изначально было обычным армейским училищем по подготовке «младшего командного состава», а теперь, после передачи его под крылышко Лаврентия Павловича, готовила тот же «младший состав», но уже не для Красной армии, а исключительно для войск КГБ. Ну и для дружественной армии монгольской.

Еще одно училище – на этот раз исключительно «для обучения рядового состава» – было открыто в Наушках, и там «молодых бойцов» обучалось уже очень много: товарищ Чойбалсан вероятно проникся наставлениями товарища Сталина и «свободных монгольских парней» в Монголии появился изрядный избыток, который как раз армия и «утилизировала». Чойбалсан, как рассказали Вере, просто собрал настоятелей большинства буддистских монастырей и выдвинул им ультиматум: или они (временно, на десять лет) выкинут из монашеского сословия девяносто процентов монахов, или монастыри будут просто уничтожены. То есть ультиматум этот был обставлен правильными тезисами о том, что «монгольский народ вымирает, а мужчины, вместо того чтобы создавать семьи и детьми обзаводиться, балду пинают и объедают честных кочевников» – но суть от этого не менялась. А после того, как пара монастырей была действительно разогнана, остальные ультиматум приняли. Хитрили, конечно, изрядно, в плане численности «временно отлучаемых» – но в мир таким образом получилось вернуть за год больше сотни тысяч мужчин. И – по договоренности с Берией – двадцать тысяч из них должны были стать солдатами. То есть по крайней мере получить начальную военную подготовку…

Формально товарищ Чойбалсан был всего лишь министром животноводства и земледелия, но фактически руководил монгольской армией. А так как животноводство было основой экономики Монголии, то и этой самой экономикой он тоже управлял. Поэтому в июле, сразу после пуска установки по производству жидкого топлива, Вера полетела в Улан-Батор.

То есть не совсем поэтому и не сразу. Когда заработала установка (представляющая собой практически отдельный – и очень немаленький – завод), на получаемых в ней продуктах заработала и установка по производству гексагена и тола. Которые, в свою очередь, тут же отправлялись на еще один новенький завод, где все это аккуратно распихивалось по снарядам. И вот директор этого «третьего» завода Вере пожаловался:

– Мы сталь из Петровска получаем, взрывчатку тоже на месте производим. А вот завод все равно на две трети простаивает: поставки меди идет со страшными перебоями. А без нее – какие снаряды? Я уже про гильзы не говорю: цех строится, к осени уже оборудованием укомплектован будет – нам бы рабочих заводить в город, а что они делать будут?

– Как это с медью перебои? – удивилась Вера, – завод-то в Джезказгане уже не просто медь выдает, а медь рафинированную, СССР ее вообще закупать прекратил за границей, так как своей хватает…

– Хватает, да не хватает. Ее там, за Уралом, хватает, а сюда возить – так то дорога перегружена, то еще что.

Вера Андреевна помнила, что существует относительно неподалеку удоканское месторождение, которое вообще-то одно из крупнейших в мире – но так же помнила, что без БАМа до него не добраться. БАМ, конечно, строить уже начали – но очень постепенно, и до Удокана дорога пока даже проектироваться не начала… Но были и другие варианты нетаскания меди вокруг Байкала. Причем варианты настолько интересные, что Вера села в самолет и полетела к товарищу Чойбалсану.

Импровизированное совещание в Кремле состоялось сразу после того, как товарищ Чойбалсан позвонил по линии ВЧ товарищу Сталину и задал один вопрос. Товарищ Сталин ответил «да» – но у него самого появилось много вопросов, ответы на которые он очень захотел услышать. Поэтому на ночь глядя в его кабинет вошли Лаврентий Павлович и Валентин Ильич:

– Мне тут позвонил наш монгольский товарищ и попросил подтвердить полномочия нашей Старухи. Я подтвердил, но у меня возникли вопросы. Насколько я понял, она предложила Чойбалсану выстроить в Монголии горно-обогатительный комбинат…

– У Горы сокровищ который? – уточнил товарищ Тихонов. – Если хотя бы на четверть то, что она мне тут понаписала, – он положил на стол толстую папку, – является правдой, то я бы сказал, что ее запросы еще и очень скромные.

– А я вот и хочу узнать, что она… понаписала. Когда понаписала-то? Она же туда всего пару недель как уехала.

– Мне вчера в обед ее писульки прислали, авиапочтой Комитета. В тех краях, по ее информации, должно быть большое месторождение меди и молибдена, а чтобы до него добраться, всего-то и нужно двадцать километров железки прокинуть от дороги на Улан-Батор. В принципе, это даже до осени сделать можно: рельсы Петровский завод наделает, как и все прочее, для прокладки дороги нужное, а из прочего… Она просит для начала поставить три «сельских» электростанции с угольными котлами, десяток экскаваторов и сотню самосвалов карьерных…

– Но ведь в тех краях, насколько мне известно, геологических изысканий не проводилось. Почему она решила, что там это месторождение вообще имеется?

– Тут написано. Она по просьбе какого-то монгола, геолога любителя вроде, провела анализ образцов тамошних минералов. А про минералы… она же у Мирчинка училась, и про самые важные она все знает. Лично у меня сомнений в том, что руда там есть, не имеется – а вот сколько ее там… но она пишет, что камни с таким содержанием полезных металлов на бедных месторождениях нигде не обнаруживались. И опять же: если все подсчитать, что она для этого рудника запрашивает, то мы явно не в убыток себе ей это выделим. А насчет самого строительства, так сейчас в Тугнуйске высвобождается целиком второе Забайкальское стройуправление, его задейстовать в постройке города – вообще не проблема. А вот то, что мы в Монголии города строим, даст, мне кажется, огромный политический эффект.

– Среди семисот тысяч монголов, или даже пятисот, если монахов не считать…

– И среди монахов тоже даст, – тихо заметил Лаврентий Павлович. – Те, которые еще из монашества не вышли, увидят, как хорошо могут жить миряне. И с этим, как его, Гэндэном, у нас появится серьезный довод иначе говорить…

– Это у товарища Чойбалсана появится довод с ним иначе говорить. И, как я понимаю, он и сам это сообразил. А вот сотню карьерных самосвалов… не снимать же их с тугнуйского карьера?

– Сейчас мы делаем таких самосвалов по пятнадцать штук в сутки. То есть в рабочие сутки, а если объявить на заводе специальные коммунистические воскресники в помощь братскому монгольскому народу… с оплатой рабочего времени, конечно, то месяца за два мы такую потерю компенсируем.

– С оплатой за счет Старухи, надеюсь? – усмехнулся Сталин.

– Нет, если пользоваться её счетом, то дороговато нам оно обойдется. У нее же вся эта оплата не деньгами идет, а квартирами, библиотеками, дворцами культуры, прочим всем таким. Деньгами все же дешевле выйдет, раз в десять дешевле.

– Ну, тебе виднее. Когда ей всё это нужно?

– Она тут написала, что хорошо бы в августе уже по крайней мере фундаменты в городе новом все заложить: зима-то там прохладненькая, почти как на Северном полюсе…

– Валентин, ты тогда там по своим каналам нужные распоряжения отдай… если там на самом деле такое месторождение, то лучше, чтобы об этом пока никто не узнал. Японские империалисты с каждым днем все наглее становятся, и подсовывать им новые соблазны, я думаю, рановато.

После визита в Улан-Батор, который занял почти полную неделю, Вера вернулась на химкомбинат. У нее действительно появилось несколько «передовых идей», которые, по ее мнению, было бы неплохо «воплотить», и воплощать она их начала на снарядном заводике. Ничего принципиально нового она даже придумывать не стала, а просто с тремя инженерами с этого завода занялась производством обыкновенных минометных мин. Миномет для проведения испытаний был на том же заводе сделан, причем вообще за один день – благо, с нужным металлом все было просто. А вот с минами было немного посложнее.

Обычная-то минометная мина что из себя представляет? Чугунная чушка с взрывчаткой внутри, сзади в нее воткнута гильза бумажная от охотничьего ружья, которая эту мину выталкивает наружу. Но выталкивает недалеко – а если ее нужно толкнуть подальше, то вокруг хвостовика мины бойцы руками привязывают мешочки шелковые с дополнительным порохом. Однако у мешочков есть один недостаток: они тряпочные, влагу пропускают – и в зависимости от того, как долго и при каких условиях они хранились, порох в них взрывается по-разному и мина летит тоже… примерно куда намечалось. Очень примерно – а хотелось бы точно. Вот Вера и придумала, что порох можно не в шелковые мешочки распихивать, которые еще потом долго ручками к мине привязывать требуется, а в гибкие пластиковые трубочки, которые легко и быстро надеваются на хвостовик мины. И которые влагу не пропускают – зато при выстреле мгновенно сгорают, не мешая заключенному в них пороху правильно (и предсказуемо) взрываться.

Насчет пластика – еще Вера Андреевна знала, какой для подобной цели подходит, а вот какой именно порох в пластиковые спиральки сыпать – это нуждалось в экспериментальном изучении. Порохов-то много разных, и горят они по-разному в зависимости и от состава, и от того, в каком виде он изготовлен: в пластинках, в гранулах или вообще в жгутах…

Пока Вера экспериментировала с порохами, инженеры придумывали оборудование, на которых такие дополнительные заряды можно было делать быстро и качественно. И даже что-то придумали – но вот сами, на своем заводе, такого сделать они не могли. Все же снарядный завод ни с какой стороны на станкостроительный не похож.

– Старуха, у нас есть два варианта действий, – сообщил ей Слава Бачурин после того, как команда принесла ему (как директору всего комбината) свои разработки. – Первый вариант – это отправить всё это в «Химавтоматику» и полгода ждать, полка они что-то для нас сделают. Или не сделают, хотя ты в состоянии их все же допинать – но при этом ты там должна будешь сидеть и следить, чтобы твоя нога постоянно находилась в движении.

– Мне что-то не очень это нравится.

– Но есть и второй вариант, при котором тебе все же пинаться не потребуется. В Комсомольске при авиазаводе очень неплохое станкоремонтное производство имеется, а на нем – небольшое такое комсомольское КБ по станкам. Они там много чего для авиазавода наделали, но если мы – от лица нашей комсомольской организации их попросим о помощи, то они и нам оборудование изготовят. Я точно это знаю, в том КБ двоюродный братец Светки моей трудится. Им главное, чтобы затраты на материалы мы им оплатили, а остальное…

– И остальное оплатим.

– Все же ты совершенно неправильно рассуждаешь. Бюро – комсомольское, там ребята из интереса что-то делают, не за зарплату. То есть если они что-то полезное для завода делают, им, бывает, и премию дают – но чаще или грамоты, или к медалям представляют. Витька уже две медали таким образом заработал! Так что если мы им потом тоже медали организуем…

– Да хоть ордена! Имею, между прочим, право к ордену представить. Хочешь, тебя представлю? Или нет, перебьешься, Светку представлю, за то, что она тебя терпит до сих пор. Кстати, где она?

– В декрете, дома сидит. Значит так, я тебе комсомольскую путевку выпишу…

– Я сама себе выпишу.

– Не выпишешь: с твоей путевкой там с тобой и разговаривать не станут. Ну сама подумай: если их не братья-комсомольцы о помощи попросят, а зампред НТК с заданием не по профилю завода припрется…

– Вот поэтому-то ты и директор комбината, а я всего лишь завкафедрой в длительном отпуске. Пиши бумажку!

– Щяз! Вот прям все брошу и писать побегу! Только ты это… я понимаю, удобства там и все прочее… но людей все же удостоверением своим не пугай. Светка туда к брату летала как-то по поводу клеёв наших разбиралась, говорит, что гостиница при заводе вполне терпимая. Похуже нашей, конечно, но…

– А получше вашей гостиницы я вообще не знаю, где найти можно. Меня, откровенно говоря, удивляет, что ты унитазы из золота там поставить не распорядился.

– Так холодно же на золоте сидеть! А насчет оплаты мне вот какая мысль пришла: там у них еще и самодеятельность разная есть, а вот с инструментами музыкальными… захвати с собой комплект наших черных скрипок, за них они все нам за неделю сделают!

Комсомольская (в любом смысле этого слова) команда конструкторов-любителей Веру приняла хорошо. И гостиница при заводе оказалась не такой страшной, как ее расписывал Слава: все же у себя в городе он умудрился выстроить миниатюрный вариант какого-нибудь импортного Палас-отеля, а здесь здание было попроще. Но только внешне попроще, а внутри – все удобства имелись. Да и столовая в гостинице оказалась выше всяких похвал.

Но Слава не только насчет гостиницы «ошибся»: Комсомольские комсомольцы, оценив сложность работ, сразу предупредили, что сделают просимое «в лучшем случае за месяц», поскольку и основной работы у них хватало. А вот предложение Веры «помочь чем смогу» они приняли с радостью, лишь только узнав, что Вера химиком работает: оказывается, на заводе были серьезные проблемы как раз с применением изготавливаемых в Тугнуйске клеёв. Точнее, не с применением их, а с результатами применения: техконтроль и особенно военная приемка завода почти половину клееных деталей не принимали. Причем парни честно сказали, что они и сами бы такое не приняли: клеёные соединения ползли и слишком уж часто не проходили прочностные испытания – а причин такого поведения клея никто понять не мог. И Света Бачурина сюда, в общем-то, по делу прилетала – но вот разобраться в том, что авиаторы делают не так, не смогла. Вроде все всё делают строго по инструкции…

Вера только на то, чтобы выяснить причину появления плохих клеевых соединений, потратила две месяца: все же завод-то выпускал истребители Сухого, а если в полете отваливается остекление кабины, то хорошим в бою это точно кончиться не может. А потом еще почти столько же времени придумывала технологии неразрушающего контроля качества получившихся деталей. А после работы на заводе еще много времени проводила в «комсомольском КБ», на лету решая возникающие при изготовлении нужного оборудования проблемы: все же авиаинженеры не очень хорошо понимали, что может случиться с легковоспламеняющейся пластмассой при «заварке» трубки, в которой еще и куча пороха насыпана.

А когда работа практически была завершена, Витька – брат Светки Бачуриной – решил уточнить:

– Тебя с работы-то отпустят? Меня-то точно нет.

– Меня – не отпустят, но ты не переживай. Ты же не авиаинженер, а станкостроитель. Станкостроители – они везде нужны. Так что давай, собирайся уже…

– Ты не знаешь нашего директора…

– А ты не знаешь моего начальника. Значит так, раз уж ты теперь человек женатый, то должен слушаться жену. Завтра в одиннадцать мы улетаем, и спорить тут бесполезно. Вопросы есть?

– Начальство меня убьет…

– Сначала им придется убить меня. Но у них это точно не получится…

Глава 12

В прошлой жизни, когда у Веры Андреевны в Марселе заканчивался последний день ее работы в качестве переводчицы, ее муж (тогда еще будущий) вдруг спросил:

– А у тебя документ какой-нибудь есть действующий?

– Конечно… а что?

– Мы же не хотим расставаться, а если… я имею полное право возить жену с собой. В церкви венчаться будем или просто в торгпредстве зарегистрируемся?

– В постпредстве наверное?

– Поясняю: в постпредстве сначала у меня потребуют разрешение на брак с иностранкой. Правда, если мы обвенчаемся, то меня просто выгонят из партии и с работы тоже, но это неважно. А насчет торгпредства… я знаю, как не запрашивать такого разрешения. Завтра мы уже навсегда уедем из Франции и никто даже спрашивать не будет, было у меня разрешение или нет.

Тогда он сам на бланке несуществующего торгпредства составил «свидетельство о браке» – и они прожили вместе долгих и счастливых тридцать пять лет…

В Комсомольске Вера почти все время работала бок о бок с Виктором и днем, и вечером: он как раз был разработчиком той оснастки, с помощью которой приклеивалось стекло к раме кабины самолета, а после окончания рабочего дня они вместе сидели в комсомольском КБ, думая, как все же заставить тупую машину аккуратно заклеивать трубочку с порохом. И когда обе работы были практически закончены, он вдруг сказал:

– Ты завтра паспорт на работу захвати.

– Зачем?

– А обед сходим в ЗАГС и распишемся. Мы же оба не хотим друг с другом расставаться? А если жена захочет переехать с мужем, то ее не имеют права с работы не отпускать.

– Или муж захочет уехать к жене. У меня паспорт всегда с собой, а почему именно в обед?

– Днем в ЗАГСе народу нет никого, управимся за десять минут…

Не было никаких «признаний в любви до гроба», ни «поцелуев украдкой», ни даже букетика цветов, сорванных с городской клумбы – просто иногда так случается, что никакие особые слова и никакие ритуальные действия вообще не нужны, поскольку людям и без них все абсолютно ясно. А когда ясно становится сразу двоим…

Когда они вышли из ЗАГСа, Виктор первым делом сказал молодой жене:

– Идем быстрее, до конца обеда двенадцать минут осталось. Но ты не волнуйся, ребята обещали нам пирожков в столовой взять, перекусим чаем с пирогами когда перерыв образуется. А почему ты не захотела фамилию менять?

– Слишком много документов тогда исправлять бы пришлось, а заниматься этим и некогда, и не хочется. Опять же: Вера Андреевна Андреева звучит немного смешно. А тебе это так важно?

– Да нет… просто все вокруг обычно меняют…

– Но мы-то – не все! Мы с тобой вообще уникальные. В особенности я: я паспорт, похоже, в ЗАГСе оставила… а, нет, просто в другой карман сунула. А с чем пирожки-то будут?

На следующее утро, когда Виктор пришел на работу, его вызвали в отдел кадров и там вручили трудовую книжку с записью о том, что он уволен «в порядке перевода в кадровую службу НТК». А на естественный вопрос «это в их отдел кадров что ли?» кадровик со снисходительной усмешкой сообщил, что это всего лишь означает, что в НТК «потом решат», куда его на работу отправить.

Виктора это даже не расстроило, ведь наверняка ему предстоит работа рядом с этой милой девушкой… то есть рядом с женой уже, а возможно – и вообще на одном с ней предприятии. А раз уж у жены начальство оказалось настолько могучим – то это вообще хорошо. Ну в этом Тугнуйске ему работа наверняка найдется, ведь если они такие установки заказывали, то наверняка и какие-то новые придумают. Да и эту нужно будет наладить и, скорее всего, прилично доработать: Вера говорила, что таких «колечек» потребуются сотни тысяч, а машинка лепила их одну за две секунды… Ну, в крайнем случае, можно еще несколько таких же изготовить…

Впрочем, размышления о начальниках жены его сильно не занимали: нужно было быстро распорядиться немудреным имуществом (для чего его уже начальник производства даже разрешил взять нескольких человек для переноски пожиток: он тоже откуда-то знал, что Виктор получил предписание «улететь» в час дня), так что минимальное количество мебели из холостяцкой его квартиры быстро нашло новых владельцев. Которые – как раз уже все люди семейные – в один голос обещали ему деньги за нее переслать как только он новый адрес сообщит, а на его отнекивания лишь хмыкали и вымучивали из него обещания, что уж адрес-то он точно им скажет. Но вот когда все дела были сделаны и выделенный заводом автомобиль доставил молодоженов на аэродром, у голову Виктора закрались смутные сомнения. Да и то не сразу.

В аэропорту Виктор был впервые, хотя это здание и видел чуть ли не каждый день: оно стояло на противоположном от завода конце аэродрома. Оказалось, что изнутри аэропорт довольно красив, а через широкие окна прекрасно видно взлетную полосу. И садящийся на эту полосу ВМ-36, который раньше он видел только на картинке в журнале. Самолет подкатил к самому зданию, из него вышел пассажир – один, и Виктор с некоторым удивлением узнал в нем Павла Сухого – того самого конструктора, чьи самолеты делались на заводе. Его Виктор раньше уже видел, когда тот приезжал на завод когда производство машины только начиналось – но лишь издали.

А тут увидел практически в упор: товарищ Сухой увидел улетающих пассажиров и подошел к ним с радостной улыбкой:

– Вера Андреевна! Говорят, вы разобрались с проблемой приклеивания стекол. Что там было-то? Если такая проблема повторится на других заводах…

– Не повторится, с клеем все в порядке. Просто тут рабочие делали все по инструкции, поверхности ацетоном перед склейкой обезжиривали…

– А что, не надо было? Или лучше бензином?

– Проблема в ацетоне. Здесь его брали с местного завода, на котором уголь выжигали древесный для литейки судостроительного. Но дровосеки ацетон разливали по бутылкам, которые брали в магазинах, то есть в возвратную тару. И в некоторых бутылках в крышки для герметичности прокладки из пищевого каучука какие-то идиоты запихивали, а он в ацетоне неплохо растворялся. Вот стекло и приклеивалось, но не к раме, а к тонюсенькому слою мягкой резины. Хорошо еще, что таких крышек все же немного было, иначе завод вообще ни одного самолета сдать бы не смог. Я среди дровосеков воспитательную работу провела по поводу недопустимости использования таких крышек…

– Понятно, после вашей воспитательной работы, я уверен, такое не повторится. А вы сейчас в Москву?

– Нет, нужно в Тугнуйске мужа с сестрой познакомить.

– У вас и сестра есть?

– Нет, это его сестра, но она еще не знает, что он мой муж.

– А… тогда я вас поздравляю! И… я потом к вам заеду с подарками, и с вопросиками по черному текстолиту – а сейчас прошу извинить: на заводе ждут.

– Конечно-конечно, да и мы спешим. До свидания!

– Вер, а откуда ты Сухого знаешь?

– Это он меня знает. Я же химик, а в самолете сам знаешь, сколько всякого резинового и клеёного. Что стоишь? Бери чемодан и баулы свои, пошли садиться: самолет ждать не будет.

– Да не спешите вы так, Вера Андреевна, – с усмешкой произнес подошедший летчик. Военный, с тремя шпалами в петлицах. – Сейчас все наши подойдут и мы вещи ваши сами погрузим. Нам еще заправляться… где-то через час полетим. А вы не знаете, где тут людям подзаправиться можно? У нас, конечно, бортпаек имеется, но, откровенно говоря, нужно его немного разнообразить.

– Вам же запрещено на работе принимать пищу в несертифицированных точках общепита.

– А на аэродроме…

– Тут заводские испытатели истребители облетывают. Самый продолжительный рейс – полчаса, до аэродрома – максимум две минуты лета. Можно хоть молоко с селедкой перед вылетом употребить: до толчка все равно долететь успеют.

– Да я вообще не о том: услышал, что вы вроде замуж вышли… а на обед бутылки хорошего вина в бортпайке нет.

– Здесь, в Комсомольске, хорошего вина вообще нигде нет.

– Жалко… ну ладно. Примите наши искренние поздравления… без вина, мы за ваше счастье мысленно выпьем. Ну и по прилету, конечно…

В Тугнуйске молодые задержались практически до конца апреля. То есть Виктор две недели прождал доставки по железной дороге изготовленного в Комсомольске автомата, еще неделю налаживал его работу, потом помогал местным инженерам довести до ума станок, на котором делались хвостовики для мин. Все же он оказался инженером очень неплохим: после его «вмешательства» скорость изготовления этих хвостовиков увеличилась чуть ли не втрое: он придумал и сделал оснастку, которая позволяла приваривать оперение, не мучаясь с точной установкой каждого «пера» перед сваркой. Простенькая приспособа – но на заводе, где выделка мин изначально вообще не предполагалась, ничего похожего вообще не было.

Но это Виктор – а Вера постоянно моталась то по комбинату, то уезжала куда-то под Верхнеудинск: там строился огромный склад боеприпасов и девушка налаживала там установку каких-то придуманных ею противопожарных приборов. И вообще она еще в самолете сказала «официальному мужу»:

– Мы никуда спешить не будем, сначала нам нужно понять: мы просто расставаться не хотим сейчас или хотим всю оставшуюся жизнь прожить вместе…

Витя хотел прожить всю жизнь… но спорить с Верой не стал: если жене нужно время, чтобы убедиться в верности своего выбора, то будет неправильным пытаться доказывать его ошибочность…

После очередного заседания по вопросам укрепления обороноспособности страны Иосиф Виссарионович, раскуривая трубку, поинтересовался у Лаврентия Павловича:

– И как там поживает наша Старуха? Чем занята? Про свадьбу ее я уже слышал. И про новое изобретение… а оно действительно настолько хорошо?

– Польза некоторая от него безусловно есть. Но тратить на него почти год – это на нее не похоже.

– Я специально уточнял, – добавил Валентин Ильич, – она этот пластик придумала еще в сентябре, а все остальное… тут работа была именно для инженеров-станкостроителей, возможно, немного и для химиков – но для них только разве что в части выбора лучших порохов. По большому счету, она там ерундой какой-то занималась все это время.

– И это обидно… но, возможно, она действительно просто решила отдохнуть?

– Нет, – быстро отреагировал Лаврентий Павлович, – вот чем-чем, а отдыхом там и не пахло. Она там на износ работала, товарищи сообщали, что даже во время перелета из этого Тугнуйска в Верхнеудинск, который меньше получаса занимает, она почти всегда спала: другого времени у нее не было.

– То есть…

– Лично я думаю, что вся ее эта бурная деятельность по поводу мелкого повышения удобства стрельбы из миномета вообще была показушной, – сообщил товарищ Тихонов. – То есть все видят, что она упорно трудится, результат – вот он. А то, что эту работу не хуже Старухи мог бы сделать любой другой химик, не замечают. И тем более не замечают того, что она на самом деле сделала. То есть заставила нас сделать.

– И что же она нас заставила сделать? – улыбнулся Сталин.

– Выстроить комбинат в Эрдэнэте.

– Мне кажется, что мы сами решили этот комбинат строить…

– Да, но комбинат был лишь затравкой. Я уже не говорю о том, что руду нашли вообще на приличной глубине и на поверхности там никакой геолог-любитель в принципе ничего обнаружить не смог бы. Это ладно, ну узнала Старуха об этом месторождении где-то еще, хотя бы от того русского военного геолога в Харбине. Но под этот комбинат она ведь практически вынудила ввести в Монголию бригаду комбрига Конева, еще какие-то войска, Чойбалсана продвинуть в руководители Монголии…

– Мне кажется, что Вера Андреевна наша абсолютно уверена в том, что в Монголии нам предстоит воевать с японцами, – миролюбиво заметил Лаврентий Павлович. – И в Тугнуйске она не имитировала бурную деятельность, а готовила тамошний комбинат к тому, чтобы бесперебойно обеспечивать нашу армию в Монголии боеприпасами в огромных количествах. Лично я не уверен, что японцы готовы с нами воевать – но на всякий случай и к такому нужно быть готовым. А насчет Чойбалсана – он, конечно, тот еще кадр. Но тут я согласен с мнением Старухи: она говорила, что он в руководстве страны – единственный, кто на самом деле понимает, что если половина населения сидит по монастырям, ничего не делает и семьи не заводит, то монголы просто вымрут лет за пятьдесят, причем полностью. И мне почему-то кажется, что ему эту идею Вера и донесла: мне докладывали, что она с ним очень долго разговаривала наедине, когда он в Верхнеудинск на выпуск монгольских командиров приезжал. Она умеет говорить очень убедительно… Да, в Эрдэнэт мы тоже отправили три полка войск КГБ и усилили пограничную охрану у Маньчжурии нашими пограничниками. Официально мы проводим обучение пограничников монгольских…

– А когда она собирается в Москву возвращаться, известно?

– Сообщают, что в конце апреля. Ее пригласить на разговор?

– Нет, пока необходимости не видно. А насчет Монголии, нет ли необходимости ее и с воздуха прикрыть?

– Там же в составе бригады товарища Конева уже две сотни самолетов стоит.

– А я говорю о самолетах товарища Сухого.

– Не стоит их туда отправлять. У нас в Удинске два полка таких машин базируются, при необходимости они на аэродромы в Монголии за час перебазируются. Еще в Баде до лета один истребительный авиаполк развернут, а пока там первые два полка «СБ» расположены. Есть чем границу прикрыть. И нашу, и монгольскую…

Павел Осипович весной в Комсомольск прилетал исключительно по делу: там в производство запускалась его новая машина. То есть официально это был все тот же И-14, только уже Тип 4, но от первого И-14 самолет отличался, как заметила Вера Андреевна, «буквально всем». Это и в самом деле была именно новая машина: новый двигатель, новая каплевидная кабина, новое вооружение. И новая скорость: на испытаниях истребитель легко разгонялся до скорости свыше шестисот километров в час – а вот покинуть кабину летчику на такой скорости было практически невозможно, так что если самолет будет подбит…

Тип 4 отличался от практически такого же самолета Тип 3 тем, что в кабине ставилось катапультное кресло с двумя разработанными товарищем Синицкой специальными ракетами. Которые и производились на заводе в городе Синицкий, где, как узнал Павел Осипович, когда посетил этот завод для ознакомления с этим креслом, Веру Андреевну знала каждая собака. И, судя по всему, верила ей безоговорочно: в прошлом году, когда ему поручили изготовить несколько машин для обучения летчиков катапультированию, испытывать катапульты лично были готовы вообще все инженеры завода. Объясняя это просто:

– Так катапульту Старуха придумала, значит ничего плохого с ней случиться не может – а где вы сейчас летчиков-то здесь найдете? Испытывать-то ее всяко надо…

Испытывать катапульту был назначен младший брат знаменитого Владимира Коккинаки, и, как поговаривали, он стал единственным человеком, которого на самом деле «выстреливали из пушки», причем за время испытаний это было сделано восемь раз. Павел Осипович с Константином на премьере нового фильма смеялись очень громко – но не когда на экране показывали что-то смешное, а когда артисткой Орловой стреляли. Уж больно это было не похоже на то, что испытывал летчик – а отчеты Кости Коккинаки Павел Осипович читал очень внимательно и с испытателем о результатах каждого «выстрела» много беседовал, так что он тоже понимал, как оно должно было выглядеть «на самом деле».

А пока на далеком аэродроме возле села Удинска почти каждый день новые летчики осваивали «поджопную пушку»: это название катапульты так прочно въелось в лексикон летчиков, что Павел Осипович однажды так и в рапорте на имя товарища Сталина написал…

УТИ-14К, все шесть машин, были построены в Иркутске, но тамошний завод специализировался на постройке машин Поликарпова, а «опытное производство», где собирались первые И-14, могло выпустить хорошо если пару машин в месяц. В Комсомольске же до выхода завода на «плановую мощность» в триста самолетов ежегодно тоже было очень далеко, и Павел Осипович на самом деле очень обрадовался, когда при вылете из Москвы узнал, что одну из серьезных проблем Вера Андреевна все же решила. Но оставалось много других, с тем же шасси или с установкой новых четырнадцатимиллиметровых пулеметов, которые никак не «синхронизировались» – но все проблемы можно было решить, если упорно работать. Разве что хотелось решить их все же побыстрее…

В Москву «молодожены» вылетели ранним утром двадцатого апреля – и Виктора удивило, что лететь им опять пришлось на ВМ-36. То есть не сам факт, что на рейс был поставлен совсем еще новый самолет, а то, что в салоне и пассажиров почти не было: кроме него и Веры в самолете было лишь два монгольских командира и трое наших, причем все трое при посадке подошли к Вере и поблагодарили ее «за то, что согласилась их подвезти». Сама Вера после взлета просто завалилась спать: всю ночь перед полетом в Москву она что-то писала, сказал, что «нужно для комбината поправки в техпроцессы внести», а в самолете, оказывается, спинки кресел можно как-то вперед положить – и получается удобная лежанка. Правда, жесткая, но бортпроводница достала стопку пледов и сделала эту лежанку помягче.

В самолете вскоре после взлета предложили очень неплохой завтрак – но Вера спала. А на подлете к Красноярску самолет попал в сильную болтанку и Витя пожалел, что так плотно позавтракал – а Вера, пристегнутая ремнями к своей лежанки, спокойно спала. Ближе к Новосибирску облака за окнами пропали и открылся прекрасный вид на бескрайние просторы – а Вера все еще спала. И проснулась лишь когда самолет начал снижаться для посадки в Тюмени, да и то потому, что бортпроводница ее разбудила и сказала, что при приземлении нужно все же сидеть в кресле…

В Тюмени самолет заправили бензином – быстро заправили, минут за пятнадцать, пассажиров даже не выпустили ноги размять, а после взлета всем предложили уже обед. Витя благоразумно отказался – то есть попытался отказаться, но жена его все же поесть заставила, сказав, что не потащит обессиленную тушку домой на руках. Но так как до самой Москвы самолет больше сильно не трясло, Витя об обеде не пожалел и даже с удовольствием умял поданный примерно за час до Москвы ужин. Скорее даже полдник, с обеда-то прошло всего часа три…

Так как Вера вторую половину пути спать не ложилась, Виктор – до того просто читавший какую-то захваченную женой книжку – начал обсуждать с ней будущую жизнь:

– Надеюсь, на работу в Москве будет устроиться нетрудно, да и вообще меня же переводом в НТК сюда отправили.

– Да, будешь работать на Лабораторном заводе. Это он так просто называется, но там очень много разных станков проектируют и прочего оборудования, в основном для химиков. Но чтобы что-то химическое сделать, специальные станки требуются, так что скучно тебе там точно не будет.

– Это хорошо, а если еще и зарплата приличная будет… денег поднакопим, автомобиль купим. Ты, я на комбинате видел, ведь машиной-то управлять умеешь? Будешь в свой университет как барыня какая на машине ездить.

– Не нужно мне автомобиль покупать.

– Ну не нужно, так не нужно, я просто подумал… а можно будет другого накупить нужного. Машину стиральную, чтобы тебе и мне со стиркой не мучиться, холодильник купим, электрофон. Музыку будем слушать хорошую. Ребята говорили, что большой электрофон, который за полторы тысячи продают, играет как будто ты в концертном зале сидишь. И пластинок накупим, ты какую музыку любишь?

– Разную. Но я больше сама играть люблю.

– Тогда и пианино для тебя купим. Вот только не сразу, надо сначала жилье получить. Но ведь инженерам в НТК квартиры отдельные дают! Может и не сразу, тем более что в Москве с жильем сильно хуже, но уж комнату-то какую-нибудь точно дадут.

– Не надо комнату.

– Ну тебе-то… боюсь, что раз ты в академке, то место в общежитии тебе не сохранили, а когда снова дадут, непонятно. Конечно, на улице нас ночевать не оставят… только дело-то к вечеру… но ты наверняка сможешь с подругами в общежитии договориться дней несколько переночевать. А я… что-нибудь придумаю.

– Вот и молодец. Так, вроде уже снижаемся… ремень пристегни. Поздравляю вас, товарищ Андреев, с прибытием в столицу нашей Родины! Сиди, самолет еще не остановился, вот к поближе подъедем, тогда и пойдем. Видишь, все сидят спокойно и не дергаются? Значит так, сейчас поедем домой, но ты ко мне сегодня вообще не приставай, даже насчет ужина или там чая: мне к сессии готовиться надо, так что сам будешь на кухне хозяйствовать.

– А ты что, какие-то экзамены завалила и в академку ушла чтобы из университета не отчислили?

Вера посмотрела на мужа с демонстративным презрением:

– Боже, за кого я вышла замуж! Нормальные-то мужчины перед тем, как жениться, хотя бы стараются узнать, на ком они женятся…

– А я знаю! Ты – Вера Синицкая, студентка МГУ, в академке… только я думал, что ты ее взяла чтобы денег подзаработать, а не потому что сессию завалила…

– Ну и за что мне такое наказание? Слушай, муж мой законный, слушай и запоминай: я не студентка, я в университете сама студентов учу. И в академку ушла не чтобы что-то там, а для выполнения важного правительственного задания: преподаватели тоже имеют право на академический отпуск для проведения научных исследований за государственный счет. Но одно радует: муж мне достался не корыстный, сам готов на жену последнюю копеечку спустить и про приданое вообще не спрашивал. Не спрашивал, но я все же сообщаю, чтобы ты в обморок от удивления не падал: у меня в Москве квартира есть, даже две квартиры. И машина есть, и холодильник со стиральной машиной, и электрофон. А еще есть рояль и скрипка, еще много разных интересных инструментов. У меня вообще все есть, даже муж – и то образовался! Так что мы сейчас едем к нам домой… а к сессии я подготовиться успею, до нее еще две недели осталось. Я тут подумала и знаешь что? Я с тобой, лопухом таким непрактичным, действительно готова прожить всю оставшуюся жизнь…

Вызванная Верой развозная машина доставила их на улицу Огарева, и Вера, показывая мужу квартиру, сердито пробурчала:

– Ну ведь знали же, что я приеду – а хлеба не захватили… так, они и хлеб в холодильник запихнули, что ли? Ну ладно, на ужин нам есть чего поесть, а завтра я тебя отвезу на Лабораторный завод и продуктов подкуплю нужных. Ага, тут и хачапури, спасибо нужно будет Нино Теймуразовне…

Но договорить ей не дал звонок в дверь. И окончательно обалдевший от всего, что узнал за последние пару часов Виктор даже не очень сильно прореагировал на вошедшего Лаврентия Павловича:

– Привет, познакомишь с мужем? Старуха, зараза ты такая, ты когда-нибудь научишься ошибаться?

– Это Виктор, мой муж, а это Лаврентий Павлович… сосед. А случилось-то что?

– Японцы сегодня утром силами примерно трех полков начали наступление на монгольской границе в районе реки Халхин-Гол. А так как ты предсказала все, вплоть до численности нападающих частей, нам было бы очень интересно узнать твое мнение по развитию тамошних событий. И не надо мне говорить, что ты случайно в Тугнуйске отпуск решила провести. Виктор, вы уж извините, но вашу супругу я временно увезу… надеюсь, не очень надолго. А чтобы не скучать, вы ко мне, в соседний подъезд в гости зайдите, Нино Теймуразовна приготовила для вас вкусный ужин… который из-за тебя, юная зараза, мне и попробовать сегодня не получится…

Глава 13

– Добрый вечер, Вера Андреевна, – поздоровался с ней Сталин, а затем добавил: – хотя особенно добрым я бы его не назвал. Вы нам очень точно предсказали нападение японцев на Монголию, и мы хотели бы услышать ваши… ваши представления о развитии данного инцидента.

Вера сунула руку в карман, достала паспорт, который даже выложить не успела после прилета домой, полистала его. Затем подняла глаза на Иосифа Виссарионовича:

– Я вот специально проверила, а то вдруг в голове у меня что-то перепуталось. Оказывается нет, меня все же Верой зовут, а не Кассандрой. Да и по профессии я все еще химик, пророчествами не подрабатываю…

– Вера, перестань комедию тут ломать! – вскипел Лаврентий Павлович. – Ты же в деталях буквально расписала то, как японцы нападать на Монголию будут!

– И любой, кто спокойно бы подумал, тоже это самое предсказал бы, правда я со сроками серьезно так ошиблась, думала, что у нас еще годика три в запасе есть – но именно потому ошиблась, что думала не очень спокойно. Не учла, что японцы наверняка узнают и про Эрдэнэт, и про то, что СССР Чойбалсану армию двадцатитысячную срочно готовит. А молибдена у них нет и больше, вроде бы, взять негде – но с новой монгольской армией уже и этот взять не получится. Жалко, что подготовить ее не успели…

– Успели, – хмуро буркнул Лаврентий Павлович, – но против японцев она долго не выстоит. Более или менее подготовленных командиров пара сотен, а рядовые едва курс молодого бойца прошли, опыта ни малейшего.

– А советские войска там есть?

– Есть немного…

– И чем они там занимаются?

– Чем-чем, воюют. Как могут, так и воюют… потери несут.

– Серьезные потери?

– Комбриг Конев пока точной информации не дал, но судя по тому, что наши пограничники сообщают, немаленькие.

– Понятно. Если вам интересно мнение женщины-химика, правда умеющей из пистолета стрелять и даже иногда попадать в мишень, то я думаю, что первым делом нам нужно вычистить небо. То есть уничтожить там всю японскую авиацию – а это будет не очень просто, так как самолетов у японцев много и самолеты у них уж точно не хуже наших есть. И летчики у них опытные тоже имеются.

– Это мы заметили: по данным пограничников, японцы сожгли или серьезно повредили на аэродромах передового базирования до полусотни наших самолетов. И почти два десятка сбили в воздушных боях, а мы смогли сбить не больше шести… это, конечно, данные непроверенные и предварительные…

– Натравите на них «сушки», у японцев ничего даже близко похожего нет.

– Уже натравили, а Костя Коккинаки, взлетев аж в Удинске и дозаправившись в Борзе, ввязался в драку и четырех японцев сбил в одном бою. К утру мы туда успеем целый авиаполк уже перекинуть…

– Вот пусть они воздух там полностью зачистят. А товарищ Чойбалсан пусть тем временем потихоньку зачищает от японцев всю Монголию.

– Там пока японцы только на десяток километров продвинулись… до темноты. Еще до реки даже не дошли, так что очистить этот участок от японцев…

– А я сказала всю Монголию, а не только кусок, куда японцы вторглись. А вся Монголия – она вдвое больше той части, которую республика занимает. У японцев там войск немного, новых взять им сейчас негде, так что товарищ Чойбалсан – с помощью сбежавших в Монголию беляков, конечно – может историческую несправедливость быстро исправить.

– Вы предлагаете ему присоединить и Внутреннюю Монголию? – недовольным голосом поинтересовался Сталин. – Предлагаете начать войну еще и с Китаем?

– Китая там нет, почти всю Внутреннюю Монголию японцы оккупировали. А что не оккупировали – то там китайцев тоже нет, пустыня там одна… пустая.

– Но когда Китай японцев разгромит…

– Я в сказки не верю, тем более в глупые сказки. Вы Кассандру вызывали? Тогда слушайте мое пророчество: если Чойбалсан всю Монголию не освободит, то будет плохо. Будет очень плохо, и плохо будет в первую очередь Советскому Союзу. А если освободит, то всем будет хорошо. То есть всем, кроме японцев, американцев там всяких, фашистов немецких и прочих врагов Советского Союза.

– Тогда расскажи-ка нам, Кассандра ты наша, как нам-то хорошо от этого станет?

– Если вкратце… И-14 Тип 4 стоит больше полумиллиона, но он того стоит – что тот же Костя Коккинаки доказал. Так вот, через год после того, как монголы освободят свою землю, этот самолет будет стоить уже не более трехсот тысяч.

– Это почему?

– Потому, что сейчас Саша Новоселова вытаскивает нужные присадки к авиасплавам из руды, в которой необходимых металлов грамм по десять на тонну, а в той, что во Внутренней Монголии сейчас просто так без толку валяется, их уже килограммы на тонну. Вот самолеты и подешевеют. А еще у танков броня вдвое попрочнеет… да много там чего окажется лучше и дешевле.

– А ты откуда это знаешь?

– Слышала… от кого-то… когда-то где-то. Эрдэнэт доказал, что некоторым слухам можно и верить…

– Ну да… но цена ошибки тут будет, мне кажется, слишком велика.

– В любом случае мы покажем, причем не только японцам, но и прочим врагам, что уж врезать мы кому угодно сумеем, причем так, что мало не покажется. И Япония больше на нас в обозримое время точно не полезет: для них два поражения подряд, причем в драках по собственной инициативе – это полная потеря лица. А мы не просто их победим, мы их разгромим!

– Интересно, а товарищ Чойбалсан знает о том, что он будет всю Монголию освобождать?

– Это его идея, а я ему лишь намекнула на экономическую основу работы на освобожденных территориях. Ведь это три миллиона дополнительных монгольских ртов, которым, кроме всего прочего, нужно наглядно показать, что при социализме жизнь сразу становится много лучше. А для лучшей жизни ведь деньги нужны… то есть ресурсы, технологии, люди обученные – а за технологии и обучение нужно чем-то платить. А теперь он знает чем.

– Даже так? Старуха, ты вроде сказала, что японцев там мало, – Сталин перестал «играть в официоз», – и сколько по твоему мнению нужно будет… беглых беляков?

– Я всего лишь в Кассандры нанималась, а не в Юлии Цезари с Ганнибалами. У японцев там в Монголию вытащить можно тысяч сто, максимум сто двадцать, самолетов хорошо если сотен пять они наскребут, возможно и пару танков изыщут.

– Это же сколько красноармейцев нам придется туда послать изображать…

– Никаких красноармейцев, они уже у товарища Конева показали свои таланты. Японца нужно не массой давить, а уничтожать, пользуясь технологическими преимуществами и соответствующими технологиям тактическими решениями. Так что только войска КГБ: один такой полк японскую дивизию за неделю на ноль помножит, да и то лишь потому, что обеденный перерыв – это святое. Лаврентий Павлович, вы когда сможете туда хотя бы первую дивизию КГБ отправить?

– Я так понимаю, что Старуха взяла командование на себя… – ухмыльнулся Берия.

– А зачем иначе вы маленькую глупую девочку сюда звали?

– Ты уже не глупая девочка, а вообще мужняя жена. Кстати, поздравляю, правительство решило тебе к свадьбе новую машину подарить. Белую, как ты любишь… Ладно, иди мужа радуй… Кассандра недоделанная.

– Да, Вера Андреевна, вы свободны, – Сталин снова «включил официоз». – Подождите пять минут в приемной, вам подадут машину и отвезут домой…

–И еще, Вера, – добавил товарищ Тихонов, протягивая ей сложенный лист бумаги, – почитай, пока машину ждать будешь. Потом секретарю отдай, он записку уничтожит – но, думаю, тебе будет над чем подумать на досуге.

После ухода Веры в кабинете минут пять стояло молчание, затем Валентин Ильич произнес:

– Вот интересно: исходные данные, из которых она делает свои выводы, в общем-то всем известны, а сбываются главным образом именно ее прогнозы. Что, кроме этой девушки никто не может логических выводов сделать?

– Из таких исходных данных выводов, причем диаметрально противоположных, можно много сделать, – задумчиво ответил Иосиф Виссарионович, – а почему она делает выводы именно такие… То есть после того, как что-то случается, это становится очевидным, но вот так, заранее…

– Академик Ипатьев говорил, что у Старухи глубокий аналитический ум. Он, кстати, уже в Академии народ агитирует за присвоение ей звания академика – за нефтехимию и пластмассы её. Я бы его в этом начинании поддержал.

– Ну конечно, а потом мы будем школьникам академиков давать, а там, глядишь, и до детских садов доберемся… Но Ипатьев прав: аналитические ее способности удивляют. И радуют, поэтому давайте подумаем, что реально смогут сделать там войска КГБ. Лаврентий, ты же лучше всех знаешь, на что они способны, так что подумай, что ты сможешь военному совету рассказать. Тщательно подумай, и отдельно подумай над тем, о чем им рассказывать не нужно…

Виктор, когда Вера вернулась домой, вопросов задавать не стал: он все же с того момента, как инженером стал, работал на оборонных предприятиях и прекрасно знал, что лишних вопросов задавать не стоит. Так что он просто принес для нее от соседки парочку тарелок с вкусной едой, чай жене заварил – а потом, накормив, лишь спросил:

– Сильно устала?

– Да нет, это я просто думаю, сколько же сволочей и идиотов у нас в стране водится. Представляешь, какая-то мразь успела жалобу в ЦК написать о том, что я специально производство боеприпасов в Тугнуйске наладила, чтобы японцев на агрессию спровоцировать.

– Неприятности будут?

– У мрази – точно будут, но не в этом дело. Меня просто поражает, что вроде приличные люди – и ради мелочной личной выгоды такие мерзости творят. Их стараешься человеком сделать – ан нет, мелочная душонка не дает спокойно жить и работать.

– А что ты этому жалобщику сделать-то можешь? Ведь еще не известно, кто и почему эту жалобу написал.

– Почему неизвестно? Известно: это был парторг моей кафедры в университете. И известно зачем написал…

– Парторг? Тогда лучше с ним вообще не связываться. Да и руководство кафедры против парторганизации не пойдет.

– Еще как пойдет! Ах да, мой лопушистый муж, ты же еще не знаешь. Твоя любимая супруга работает заведующей кафедры высокомолекулярный соединений и является членом ученого совета химического факультета МГУ. Все на сегодня, пошли спать: завтра вставать рано: тебе на работу устраиваться нужно, у меня, чувствую, тоже дел по горло будет…

Утром Вера отвезла мужа на Лабораторный завод, где его немедленно зачислили инженером в отдел разработки спецстанков. Оставив его знакомиться с коллективом (и нарисовав подробную карту «возвращения домой») Вера помчалась в Университет – но устроить там скандальчик у нее не получилось. Повода не нашлось: оказывается, парторга (который эту должность сумел занять, пока Веры в Москве не было) по приказу кого-то из «высоких начальников» уже арестовали – что, впрочем, у коллектива кафедры ни малейших эмоций не вызвало. А вот возвращение Веры – вызвало, и не только на кафедре: преподаватели со всего факультета «в едином порыве» устроили в честь ее возвращения в университет небольшой праздник, сняв для торжественного мероприятия ресторан новенькой гостиницы «Москва». Банкет назначили в шесть вечера – а после того, как до народа дошла весть о том, что Старуха теперь еще и замужем, кто-то немедленно помчался в Лианозово и притащил оттуда на празднование Виктора.

И не только Виктора. Организованное преподавательское сообщество – оно помощнее какой-нибудь мафии оказывается: всего за полдня были найдены и доставлены разнообразные (причем большей частью вообще уникальные) подарки молодоженам. От классических «бытовых» – вроде знаменитого «гарднеровского» свадебного сервиза и серебряных ложек всех мастей и размеров – до «высокотехнологичных»: для мероприятия из Фрязино был привезен первый (и пока единственный) экземпляр новейшей стереосистемы, в состав которой входил и радиоприемник, и стереоэлектрофон, и даже телевизор! Правда, насчет «стерео» возможности аппарата были сильно ограничены: единственной стереопластинкой была запись все той же «Последней поэмы», но приехавшие с подарком фрязинцы поклялись, что к лету будет выпущено еще минимум три, причем уже в формате «гигантов», записи…

Но на этом «праздники» не закончились: в субботу двадцать пятого пришлось еще раз «праздновать свадьбу», на этот раз «в узком семейном кругу»: приехали (то есть по распоряжению Лаврентия Павловича были специально в Москву привезены) Слава со Светой Бачурины, ну и другие гости «сами заехали» – из числа тех, кто со Старухой давно знаком был. Товарищ Куйбышев зашел, товарищ Тихонов, сосед конечно. Еще зашел товарищ Молотов, а Иосиф Виссарионович «порекомендовал» зайти к Вере в гости и познакомиться еще и товарища Струмилина – «чтобы перенять ее способы делать правильные прогнозы». И сам Иосиф Виссарионович зашел ненадолго – а вот Витиных родителей на мероприятие не пригласили, исключительно чтобы их не шокировать «списком гостей».

И все принесли какие-то подарки, правда, когда Лаврентий Павлович презентовал новенький автомобиль, Вера не удержалась и тихонько ему сказала:

– Вы бы еще на машине мишень нарисовали: вот, все смотрите, тут едет важная особа!

– Глупости всё это. Машина по виду не отличается от новой «Волги», разве что мотор помощнее и кузов другой.

– Я же и говорю…

– Глупость. От серийной машина отличается лишь тем, что кузов не из миллиметровой стали сделан, а из двенадцатимиллиметрового титана, ну и стекла потолще… снаружи ничего этого не видно, а «Волги» же на неделе в магазины завезут, и там будут в том числе и белые.

– Тогда ладно…

– Спасибо за милость проявленную! Старуха, когда-нибудь ты меня по-настоящему разозлишь: то ей не то, это ей не это. Ты мне вот что скажи: зачем и почему ты попросила у Тихонова учредить институт химии высоких давлений? Я знаю, что в аммиачных колоннах у тебя много атмосфер и в полиэтиленовых тоже – однако ведь без этого института справились. Или я что-то не понимаю?

– Что-то просто еще не знаете. Я вам один камешек покажу.. вот, смотрите, в пузырьке этом.

– Я бы сказал, что это не камень, а песчинка. И что я должен еще здесь увидеть?

– Этот камешек, правда очень маленький, но все же камешек, называется боразон. Чистая, можно сказать, химия – но чтобы получился камешек, то давление в реакторе должно быть уже не в пару тысяч атмосфер, а в пару десятков тысяч.

– А дальше?

– А дальше – с этими камешками алмазный инструмент становится ненужным. Он, конечно, слегка алмаза все же помягче – но температуру держит до тысячи градусов и в железе не растворяется. А кроме алмаза всё – то есть вообще всё – можно этим камешком пилить. Я на лабораторном заводе могу пару таких камешков в неделю сделать, или даже пару в месяц. Остальное время тратя на ремонт разорванного реактора – а вот если создать профильный институт, то и таких камешков у нас будет как песка на пляже, и еще много чего.

– И ты уже знаешь, чего именно?

– Я догадываюсь.

– Значит так, если я тебя увижу в любой другой машине… а на старой пусть твой муж ездит. Он машину-то водить умеет?

– Научу.

– Это да, учить ты умеешь… А Валентин сказал, что тебе для этого института потребуется довольно много германского оборудования…

– Да, хотя мы и сами его в состоянии сделать. Но в пользу немецкого два аргумента: жрать немцы не перестанут, а делая эти станки для нас они не сделают их для себя, зерно же они все равно на дерьмо переработают, так что для нас это опасности не представит.

– Вот умеешь же ты под любую гадость веские логические обоснования подвести!

– Приходится. А второй аргумент поинтереснее: мы у немцев закажем многое, но далеко не все. А они, не зная того, что мы еще использовать будем, начнут гадать зачем нам это нужно – и придут к совершенно неправильным выводам. Будут пытаться изобрести полиэтилен сверхвысокого давления… только им нужно будет намекнуть, что установки для меня нужны… потратят еще кучу средств, времени и сил лучших германских химиков… Кстати, на подобных установках можно и алмазы искусственные делать. Паршивые, конечно, алмазы получатся, мелкие и грязные – но те же камни пилить алмазы будут тоже неплохо…

– С институтом понятно. За счет средств НТК?

– Фигушки, нету у НТК больше средств, у нас война, если кто-то забыл…

– Ну и вредная же ты, Старуха… что, пойдем шампанского выпьем за ваше здоровье? Честно говоря, я очень рад, что ты замуж вышла. Надеюсь, что остепенишься и накал вредности понизишь… да шучу я, на самом деле рад, что у тебя все хорошо!

Праздники закончились и жизнь потекла своим чередом. Виктора буквально через пару недель перевели в «Химавтоматику», где он занялся разработкой станков для изготовления агрегатов сверхвысокого давления. Не конкретно Виктора перевели, а всю группу «станкостроителей», а Вера просто продолжила работу на кафедре. Одновременно товарищ Тихонов (после долгого совещания со «светилами отечественной химии») поручил ей разработать и учебник химии для десятилетних школ. Последнее поручение у Веры отняло хорошо если пару недель работы вечерами, все же, как оказалось, школьный курс «из прошлой жизни» она практически наизусть выучить успела за десять-то лет.

А страна каждый день узнавала о новых достижениях советских тружеников. Сначала – о достижениях тружеников села: посевная в тридцать шестом году прошла на удивление хорошо и теперь все с нетерпением ждали очередного «небывалого урожая». Затем страна узнала о достижениях советских гидростроителей, которые – закончив постройку Новосибирской и Казачинской станций замахнулись уже на постройку первой станции на Ангаре. И сразу двух станций на Иртыше. Правда, о строительстве и запуске новых химических предприятий советская пресса в основном помалкивала…

Еще пресса помалкивала про войну в Монголии. То есть проскакивали небольшие заметки «о происках империализма», о героической борьбе братского монгольского народа против японских оккупантов – но об этом упоминалось как бы между делом. Ну, идет где-то там война, братский народ естественно, побеждает потихоньку…

Братский народ и в самом деле побеждал, но не очень-то и потихоньку на самом деле. К концу месяца, когда в Монголию был переброшен второй истребительный полк КГБ, в воздухе им воевать стало уже не с кем: первый за пять дней уничтожил вообще всю японскую авиацию в этом районе. Но это вовсе не значило, что летчикам стало нечего делать: истребители вылетали на задания по три-четыре раза в день – но только они не с самолетами боролись, а с японскими войсками на земле – расстреливая их с воздуха в основном ракетами, которые цеплялись к самолетам по четыре штуки. А фугасный заряд ракеты калибром в пятнадцать сантиметров действительно по мощности превосходил снаряд корабельного главного калибра. После штурмовки с воздуха на земле шли уже пехотные части (мотопехотные) и подчищали территорию – и у японцев вообще не было ни малейших шансов хотя бы сохранить в этой войне статус-кво. А Вера, которой за ужином Лаврентий Павлович вкратце пересказывал основные сводки с фронтов, наконец поняла, почему Чойбалсан так сурово относился к бурятам. Поскольку все работали с раннего утра и до позднего вечера, а Виктор еще не освоился с автомобилем и домой приходил довольно поздно (метро до «Химавтоматики» еще не прокопали, а трамваи – транспорт слишком уж медленный), как-то так само собой получилось, что на ужин все собирались у Нины Теймуразовны, а иногда и Лаврентий Павлович к ужину с работы успевал вернуться. И вот он рассказал, что, оказывается, бурят буряту – рознь. На сопредельной территории в Маньчжоу-го имелись очень специфические буряты под названием «баргуты», которые очень даже японцев поддерживали и даже охотно на стороне японцев воевали. То есть «за японцев» были очень даже не все баргуты, а только те, которых какие-то ветры занесли с западного берега Селенги аж в Маньчжурию – но когда в тебя стреляют, то разбираться-то в сортах врагов как-то недосуг…

Но «плохие баргуты» – которых в японской армии и было-то человек триста – как-то очень быстро закончились, а потом ускоренными темпами стали заканчиваться и японские солдаты. Причем настолько быстро стали заканчиваться, что уже в середине июня командующий квантунской армией генерал Уэда был отозвал в Японию (где, после беседы с императором, сделал харакири), а присланный вместо него генерал Мититаро подписал акт о капитуляции, в соответствии с которым всю территорию Внутренней Монголии Япония теперь признавала частью Республики Монголия.

Против такого признания резко выступил Чан Кайши, и в качестве демонстрации своего несогласия с отчуждением Внутренней Монголии он официально разорвал союз с китайскими коммунистами. Демонстративно разорвал, после того как два года вел с ними настоящую войну – так что на мнение лидера Гоминьдана начхал и Советский Союз, и эти самые китайские коммунисты. В особенности, что Иосифу Виссарионовичу понравилось, начхал товарищ Мао, которому была обещана довольно серьезная поддержка вооружением и теми же продуктами (что для Китая было исключительно важно: населению было начхать на «измы», но поддержать того, кто даст народу еду, были готовы буквально все)…

Советский народ тоже порадовался победе братского монгольского народа, отдельные товарищи даже за это водки выпили – но в СССР это в целом было воспринято более чем спокойно. В целом – а в частности по результатам японо-монгольской войны было созвано специальное совещание, в котором приняли участие и руководители Красной Армии. Петр Баранов на совещании выступил с речью, в которой сообщил собравшимся, что «война показала, что самолет за шестьсот тысяч оказывается много эффективнее даже дюжины самолетов по сто пятьдесят». Товарищ Ворошилов заметил в своем выступлении, что «хорошо экипированные и правильно обученные подразделения демонстрируют полное превосходство над обученными плохо и ничем не обеспеченными» – то есть все сделали «правильные выводы». А когда совещание закончилось, трое оставшихся товарищей подбили основные итоги, причем итоги совсем неутешительные:

– Старуха, конечно, блестящий аналитик, – начал Валентин Ильич, – но даже самый лучший аналитик не может сделать правильных выводов, не имея нужной информации.

– Это ты о чем?

– И-14 Тип 4 стоит почти шестьсот тысяч если только материалы планера считать и мотор. И если не учитывать потери этих материалов в производстве – а на самом деле каждый такой истребитель обходится НТК миллиона в полтора. Впрочем, он себя окупает – но вот идею Баранова весь истребительный корпус перевести на такие самолеты страна просто не потянет.

– Предложения?

– Их два. Первое – Иркутский завод с шумом и криком переводить на производство И-14 Тип 2: они тысяч в семьсот уложатся, даже если в них катапульты ставить. Сейчас эта машина все равно любого конкурента обходит… но И-16 все равно нужно будет выпускать по-прежнему. Чтобы было на чем летчиков обучать раз, и два – чтобы демонстрировать буржуям, что мы все же упор делаем на дендрофекальные конструкции. То есть что нет у нас сил и средства много современных самолетов делать. В любом случае И-14 мы сможем изготавливать больше трех сотен в год лет так… года через три, не раньше. А если к нему привлечь внимание иностранцев, то те же немцы напрягутся – и сделают самолет получше.

– Полностью согласен, – заметил Берия, – тем более, что от японцев наверняка что-то уже до немцев просочилось по самолетам. А тому же товарищу Мао и И-16 покажется супероружием. Японцы, конечно, тоже что-то сделать очень постараются – но лет несколько у нас в запасе есть, а когда Мао победит Чан Кайши…

– Это будет очень непросто, американцы Гоминьдан сильно поддерживают.

– Старуха сказала, что победит, при нашей помощи, конечно. Но помощь тоже денег стоит – а Мао десяток «ишачков» принесут больше пользы, чем один «сухой». Ну а мы пока в основном сосредоточимся на продуктах: от нас помощь потребуется и Мао, и Чойбалсану.

– Мы сосредоточимся, – ответил Иосиф Виссарионович. – А ты сосредоточишься на войсках КГБ. Сто двадцать тысяч японцев разгромила первая дивизия, сколько там у тебя народу было? Тысяч десять?

– Двенадцать, даже чуть больше.

– Но двух дивизий даже таких войск на страну мало. В войсках КГБ всего, получается, двадцать пять тысяч…

– И еще почти сотня тысяч пограничников… но да, их отдельно считать нужно.

– Считай как хочешь, но в тридцать восьмом году в войсках КГБ должно быть не менее полумиллиона бойцов. Подготовленных и, как сказал товарищ Ворошилов, хорошо экипированных. С экипировкой тебе вон Валентин поможет…

– Старуха поможет, – ответил Тихонов.

– Поможет товарищ Тихонов, даже если Старуха в декрет через полгода уйдет и пять лет из декретов выходить не станет. А ты, Лаврентий, займешься их подготовкой. Не исключается нападение на СССР сразу нескольких держав – а мы проиграть такую войну права не имеем.

– И не проиграем. Кто Куйбышеву про передел бюджета скажет?

– А вот это мы как раз на Старуху и возложим, – рассмеялся Иосиф Виссарионович. – А то что она только к нам со своими обоснованиями-то лезет, пусть ее неотразимое обаяние и Валериан на себе почувствует, ему это лишь на пользу будет…

Глава 14

В конце июля заработал на полную мощность новый металлургический завод у станции Известковая и выдал первую сталь завод возле Большого Камня – и общая мощность сталеплавильных заводов страны достигла двадцати двух миллионов тонн в год. Из которых шесть миллионов обеспечивали «заводы нового типа», то есть выплавляющие металл с использованием прямого восстановления железа. Вера подумала (хотя уверенности у нее все же в этом не было), что раньше – то есть «в первой жизни» – объемы производства черного металла сильно ограничивались мощностями по добыче и переработке коксующегося угля, а теперь любой, даже самый паршивый бурый уголь для металлургии вполне годился.

Еще на существенный рост мощностей металлургии оказало то, что стали использоваться «абсолютно бесперспективные» и «экономически не оправданные» месторождения железной руды. Которые и на самом деле были не очень перспективными, да и добывать руду на них было дороговато – однако теперь из этой «дорогой» руды железо получалось практически на месте добычи, а экономия на ее перевозке почти полностью компенсировала «лишние» затраты на добычу. Еще какая-то копеечка экономилась на перевозке к местам потребления уже готового металла – так что особого убытка страна не получала. А получала…

Новые «маленькие» металлургические заводы (с объемами производства от сотни до трех сотен тысяч тонн стали в год) в основном производили арматуру для железобетона и «строительные» профили – что очень сильно помогало строить всякого быстро и много. В том числе и самих таких «металлургических негигантов»: усилиями товарища Тевосяна их к концу лета в стране появилось уже тридцать две штуки. Но чтобы они не просто появились, но еще и заработали, потребовалось выстроить тридцать две электростанции – ведь сталь-то там варилась в электропечах. А чтобы заработали электростанции, нужны были котлы, турбины, генераторы – и очень много других мелочей, о которых люди обычно забывают из-за «малозначимости» подобных вещей. Большинство людей забывает – но руководители страны и о «мелочах» постоянно помнили, и даже уделяли им внимание побольше, чем «главным машинам». Так, например, главный инженер Рязанского стекольного завода получил орден Ленина за то, что наладил на своем заводе выпуск стеклянных высоковольтных изоляторов.

Иван Федорович тоже получил орден Ленина: все же нарком черной металлургии приложил исключительно много сил для развития этой самой металлургии, и «старые» заводы тоже производственные мощности прилично так нарастили. Так, например, Керченский завод – основной производитель «судовой стали» в стране – нарастил выпуск корабельного листа аж до миллиона с четвертью тысяч тонн, а всего стального проката он выдавал почти два с половиной миллиона. Но там использовалась – из-за специфики местной руды – «древняя» доменная технология, хотя и с рядом существенных улучшений.

И второго августа у Веры раздался телефонный звонок:

– Добрый день, надеюсь, я ни от чего важного тебя не оторвал? Ты бы заехала ко мне ненадолго… да вот прямо сейчас. Это на самом деле ненадолго, но срочно…

Когда домой звонит товарищ Сталин, то даже воскресенье не является веским поводом для отказа – и Вера через пятнадцать минут вошла в знакомый кабинет. В котором сидели (и ехидно улыбались) еще и Валериан Владимирович с Лаврентием Павловичем.

– Вера Андреевна, – нарочито сердитым голосом обратился к ней Сталин, – мы вас пригласили сюда вовсе не для того, чтобы изучить какие-то новые изощренные ругательства. Но деваться некуда: товарищ Тевосян нам две бумаги на вас накатал, по одной еще товарищи Кржижановский и сидящий тут Лаврентий Павлович – однако его тоже ругать не надо, он человек подневольный, его товарищ Ворошилов заставил. Мы, конечно, все знаем вашу любовь к побрякушкам, но вот и товарищ Куйбышев подтвердит, что выбор у нас был между вот этим и набором из трех таких же, – Сталин протянул Вере красивую красную коробочку и не менее красивую красную книжечку. – Вот, можете его запихнуть туда же, куда и предыдущий, – он коробочку открыл и показал ей орден Ленина, – поскольку постановление снова закрытое и публиковаться не будет. Это вам за газоразделительную машину и кислород в металлургии, а будете шум поднимать – так у нас на вас еще четыре таких же жалобы имеется. Нам еще товарищ Конев жаловался на то, что создатель авиационных ракет без ордена ходит, а Ованес Тевадросович к кислороду жаждет добавить вам еще и за прямое восстановление железа…

– Спасибо… – растерянно ответила на эту тираду Вера, – но я же не за ордена…

– Конечно не за ордена, – рассмеялся Иосиф Виссарионович, – но без ордена обойтись не получилось. А так как мы точно знаем, за что ты, Старуха, трудишься, то орден тебе – это бесплатный подарок к основной награде.

При этих словах Валериан Владимирович нагнулся и вытащил из-за стола большой деревянный ящик:

– А это тебе настоящая награда, дюжина бутылок «Дом Периньон». Честно говоря, мы хотели советского шампанского тебе подарить, но из Крыма ответили, что только в октябре оно созреет, так что бери пока это – как временную замену.

Тут уже все в кабинете рассмеялись, а Сталин добавил:

– Вера, мы на самом деле знаем твое отношение к наградам, но думаем, что об этом широкую общественность оповещать… рановато. Но мы на самом деле очень рады, что даже люди, понятия не имеющие о том, кто все это изобрел, не смогли не отметить важность и нужность твоих изобретений. То есть все понимают, что ты делаешь всё очень важное и нужное для страны – а носить ордена или их в кладовке прятать – дело твое. Главное, что ты знаешь что мы знаем кто все это сделал…

– Да не делала я ничего особого, просто собрала разные чужие идеи и как-то их реализовала.

– А стране именно реализация этих идей и важна.

– А еще важно, – добавил Лаврентий Павлович, – что ты понимаешь, что действительно стране важно и нужно, и это делаешь, невзирая на… возражения некоторых не понявших это сразу товарищей. Когда, например, ты говорила, что каждому бойцу в войсках КГБ нужно дать по мягкому месту… – при этих словах Куйбышев неприлично заржал, но Лаврентий Павлович на это внимания не обратил, – я думал, что ты чушь несешь. Но война в Монголии показала, что мягкое сиденье в автомобиле действительно важно, бойцы после того, как пятьсот километров по степи проехали, сразу готовы в бой идти, а не отлеживаются сутки, потирая вусмерть отбитые задницы… И таких примеров я десятки могу назвать, так что орден – как выражение уважения к твоим заслугам – ты заслужила. А что пока у тебя орденов немного – так это мы уважаем твое к наградам отношение… Ладно, на сегодня всё, можешь быть свободна. Но учти: вечером мы в гости зайдем, награду в любом случае обмыть надо…

Когда Вера вышла, Иосиф Виссарионович вслух пожаловался:

– Вот ведь нам Старуха вредная попалась! Как ее ублажить, не знаешь: я бы вообще не удивился, если бы она в ответ на награждение мне в морду плюнула бы.

– Это вряд ли, – хмыкнул Валериан Владимирович, – она все же девочка очень умная и выпендривается лишь тогда, когда считает, что иначе своего не добьется. А так как она старается добиться улучшения жизни народа и роста мощи страны, то определенный выпендреж можно ей и простить. Тем более, как верно подметил Лаврентий, часто то, что она была права, окружающие лишь с большим опозданием понимают.

– А иногда вообще не понимают, – с легкой печалью добавил Лаврентий Павлович. – Я, например, до сих пор не понимаю, зачем мегаватты электричества тратятся в научном городке под Красноярском. Хотя Виталий Григорьевич и говорит, что эта работа очень важна. Но чтобы понять почему она важна, мало даже физику в университете выучить, тут нужно еще лет десять наукой заниматься очень непростой.

– Ты имеешь в виде товарища Хлопина? – решил уточнить Сталин. – Он мне небольшую записку составил, там очень доступно изложено, зачем там мегаватты тратятся. Возьми, почитай: кроме всего прочего в ней Виталий Григорьевич подробно описывает, как эти мегаватты электричества скоро нам возвращаться будут. А мегаваттов нам, сколько не дай, все равно маловато будет…

Когда есть много электричества, то можно сделать много очень хорошей стали. А когда есть много великолепной стали, то можно из нее изготовить великолепные паровые котлы, поставить их на новые электростанции и получить еще больше электричества. С помощью которого получить кучу окиси циркония, из которой можно наделать очень стойкие огнеупоры, позволяющие котлам работать лучше и дольше…

Под руководством ректора Энергетического института профессора Рамзина был разработан новый (и относительно небольшой, всего лишь с пятиэтажный дом на три подъезда) сверхкритический котел, поставленный в серийное производство в Подольске. И этот котел прекрасно обеспечивал паром новую трехцилиндровую турбину, серийно производимую в Калуге, – а турбина эта прекрасно крутила генераторы на тридцать два мегаватта, которые делались на новеньком заводе в Ростове. Вроде бы не самый мощный получался электроагрегат – но таких три завода выпускали по штуке в неделю, так что энергетические мощности в стране росли весьма быстро. Тем более быстро, что энергетика этими генераторами далеко не ограничивалась: новенький завод в Лысьве уже приступил к выпуску генераторов на шестьдесят четыре мегаватта, для которых турбины (и котлы тоже) изготавливались в Харькове. Пока что таких делалось маловато, в Лысьве пока могли сделать такой генератор за пару месяцев, да и в Харькове за лысьвенцами едва поспевали – но это было связано с тем, что рабочих, которые по-настоящему уже умели работать, катастрофически не хватало. Их не только в энергетике не хватало, а вообще в любой отрасли промышленности – и тот же Тевосян с таким энтузиазмом строил «малые металлургические заводы» вовсе не потому, что не понимал их тоже малую эффективность – на них просто квалифицированных рабочих требовалось много меньше, чем на индустриальных гигантах. А неквалифицированных требовалось гораздо больше – но их-то набрать было совсем просто, а в планах года за три из новичков было намечено сделать настоящих рабочих, после чего можно было и к расширению всех таких заводов приступать…

Насколько помнила Вера Андреевна, в СССР с тридцать шестого по сороковой год металлургическая промышленность практически не росла. Новые «индустриальные гиганты» были к тридцать шестому выстроены, сталь с чугуном спокойно так себе выдавали – но выдавали ровно столько, сколько и в годы предыдущие, а новые заводы никто даже строить не собирался. Именно по причине того, что на новых заводах работать было уже некому. А вот когда кадры были обучены, то картина кардинально изменилась, и в сорок первом намечался рост металлургии сразу на треть. Не получилось по понятным причинам – но даже потеряв на оккупированных территориях почти шестьдесят процентов производственных мощностей, страна выпуск стали сохранила практически на довоенном уровне. Правда, Вера искренне считала, что можно и даже нужно наращивание металлургических мощностей не приостанавливать – но, по большому счету, существенно повлиять на рост промышленности она не могла. Но не очень существенно – появились у нее в этом направлении определенные мысли. Пока лишь мысли…

Впрочем, воплощать свои мысли Вера не спешила – у нее появилось много и других дел. Прежде всего дома: все же семейная жизнь накладывает довольно много различных ограничений. Конечно, обед с ужином мужу сготовить – тоже определенное ограничение, но когда сосед позаботился о том, чтобы приготовлением еды в доме (а так же уборкой, стиркой, да и вообще всеми домашними делами) занимались специально подготовленные люди, простые домашние дела много времени не отнимают. Однако люди не только жрут и мусорят, они еще и общаются. Особенно с членами собственной семьи – и это тоже требовало определенного времени. То есть не то, чтобы требовало – просто без такого общения семья как-то не становится именно семьей.

Когда Вера вернулась от Сталина и запихнула коробочку в ящик письменного стола, Витя – скорее из вежливости, чем из любопытства – поинтересовался:

– Ну и зачем тебя аж в воскресенье так срочно из дому выдернули? Что-то произошло? Неприятное?

– Да так, ерунда, – поморщилась Вера, – всучили очередной орден. Невтерпеж им, видите ли, было!

– Орден? Да еще очередной? Счастье мое, а что еще я про тебя не знаю? Да, поздравляю, а орден-то какой? Его же вроде обмыть нужно, я сейчас в магазин сбегаю, вина, что ли, какого-нибудь куплю. Ты какое предпочитаешь?

– Ну вот, родной муж не знает, чем предпочитает напиваться жена! Тебе не стыдно?

– Мне стыдно, тем более что я вообще не видел, чтобы ты когда-нибудь напивалась. Да, честно говоря, и дальше видеть не хочу – но немножко, чтобы традицию поддержать…

– Не надо никуда бежать. Во-первых, у меня в машине ящик шампанского лежит, мне его к ордену как раз для обмытия подарили. А во-вторых, вечером на обмыв гости придут. Кстати, просто заранее предупреждаю: придут все, что есть вообще все, кроме тебя, кто об этом ордене знает… и впредь знать должен.

– Ясно. Но тогда нужно что-нибудь к столу приготовить. В холодильнике-то у нас только на двоих еды запасено…

– Вить, не порти выходной день. Я уже в «Москву» забежала, заказала к ужину все, что нужно… До вечера времени еще много, давай в кино, что ли, сходим? Там в два часа сеанс есть, я по дороге афишу видела… а ты как относишься к монгольскому кино?

– А в Монголии что, еще и кино снимают?

– Оказывается, снимают. Но ты не волнуйся, кино на русский язык дублировали.

– А билеты купить-то возможно?

– Витенька, для нас ничего невозможного нет. Ну что, пошли?

По дороге домой Витя высказал свое первое впечатление о фильме:

– Надо же, в Монголии, где народу-то всего ничего – а звук в кино сделали лучше, чем в «Цирке»!

– Но копию-то у нас на кинофабрике печатали, и звук, между прочим, новый наложили: монгольские-то актеры, когда снимались, на монгольском разговаривали. А что качество звука великолепное – так это пленка такая…

– А ты что про пленку-то знаешь?

– Солнышко моё, у тебя жена, между прочим, химиком работает. И под ее руководством была разработана специальная мелкозернистая эмульсия, которая позволяет записывать на пленку звук с частотой до шестнадцати килогерц. Ты сам подумай, откуда бы еще у меня появилось удостоверение замначальника Госкино?

– А я не видел, что ты там в кассу сунула, думал, что удостоверение завкафедрой… а ты заместитель еще чего? А то сама все время говоришь, что муж у тебя лопушистый – а я лопушистым больше быть не желаю, так что рассказывай!

– Долго рассказывать… давай сначала домой доедем, не хочу от дороги отвлекаться… Итак, – продолжила Вера, когда они, поставив машину в гараж, поднялись на второй этаж и уселись в кресла, – как тебе известно, я работаю заведующей кафедрой на химфакультете. Еще по совместительству я числюсь заместителем директора Лабораторного завода. Но ты не думай, тебя на завод не из-за меня тогда зачислили, там у меня должность больше почетная… но продолжим. Еще я числюсь – и тут уже всерьез работать приходится – начальником химического отдела в наркомате авиации и членом комиссии ВВС по вооружению. Еще – в Госкино, курирую производство кинопленок и тиражных красителей: это, честно говоря, вообще разные направления в химии. По-моему, еще в каких-то организациях я кем-то записана… но это так, для удобства работы с документами, а главная моя должность – не по работе, а по статусу – первый заместитель начальник НТК.

– То есть, как я понимаю, это что-то на уровне наркома получается?

– Нет, конечно. Это товарищ Тихонов на уровне наркома, а у него этих заместителей пруд пруди.

– Но ты сказала, что ты именно первый заместитель. Или я опять что-то не понял?

– Все правильно понял. Но главное – для меня главное – чтобы ты понял следующее: все эти должности и звания заканчиваются вот там, за порогом нашей квартиры. А здесь я всего лишь жена одного очень бескорыстного инженера. И очень любимого инженера, которому, к моему сожалению, все же придется время от времени терпеть моих гостей. Вот только я до сих пор одного понять не могу: почему это я здесь твоих гостей все еще не терплю?

– Это кого ты не терпишь? Слава со Светкой у нас уже были – но им к нам в гости обычным образом неделю добираться…

– Но мне известно – из источников, заслуживающих абсолютного доверия, то есть от Светки – что у тебя еще и родители имеются. А настоящая жена просто обязана поскандалить со свекровью – но как скандалить, если я ее только на фотографии и видела?

– Да уж, проблема серьезная… Но они, между прочим, тоже люди работающие, и работающие все же в Томске – а оттуда просто так на выходной в гости не заскочишь. Я маме письмо напишу, скажу, что ты срочно с ней поскандалить желаешь. Может быть где-нибудь в сентябре-октябре они и выберутся. Тут ведь вот еще какая проблема: они до сих пор меня за ребенка держат, я им даже денег на билеты перевести не могу, потому что не возьмут и еще обидятся.

– Так, в кем они там в Томске работают?

– Вер, даже не думай зарплату им повышать…

– Ну и как мне жить с мужем, который мои мысли читает? Затеешь какую-нибудь гадость ему сделать – а он заранее подготовится и эту гадость против меня же и повернет… Ты все же матери напиши, что у тебя зарплата большая настолько, что билеты ты им купить сможешь, не уморив жену голодом…

– Да знают они, но… родители – они все такие. Извини…

– Да нет, все нормально… а вот и гости приехали?

– Я что-то звонка не слышал…

– Я тоже, но машину Валериана Владимировича в окно увидела. Пошли вниз, гостей дорогих встречать… надеюсь, они все же ненадолго…

А в конце августа Витя, приехав как-то вечером домой с работы (он все же освоил автомобиль) застал новую гостью. То есть молодая женщина просто сидела на лавочке возле крыльца, и, когда Виктор начал открывать дверь, подошла к нему и спросила:

– А Вера… она когда домой вернется?

– Вы ее ждете? Заходите… я точно не могу сказать, но, думаю, уже скоро. Максимум через полчаса. Заходите-заходите, чего на улице-то просто так сидеть? А так хоть чаю попьем… а вот и она! Вера, к тебе гостья!

– Привет, Надя… знакомься – это Витя, мой муж. А это – Надежда Михайловна Новикова, из консерватории.

– Я уже не из консерватории, – отреагировала на представление Надя, – то есть не только из консерватории. Я весной ее окончила, получила распределение в новую музыкальную школу – как раз в Пушкино. Но школу-то выстроили, учителей набрали – а из инструментов там… в консерватории говорили, что ты выпуском черных скрипок распоряжаешься, и не только черных. Вот я и приехала попросить помочь с их покупкой. То есть мне бы штук пять-шесть, и, если у тебя какие-то связи есть, еще и рояль приличный достать… в школе только пианино старое – ну, ты его видела, оно в клубе стояло…

– Так, что еще нужно?

– Для школы?

– Да хоть для тебя лично! Говори, я записываю: шесть скрипок… хватит шести-то?

– Пока хватит…

– Дальше!

– Что дальше?

– Вы там что, одних скрипачей учить будете? Альты, виолончели… контрабасы не проси, их пока в НТК не делают. Но я поинтересуюсь, может и с ними помогу. Духовые, ударные?

– Да в школе просто на все денег нет… их вообще нет, но я подумала… гонорар-то за песню я нечестно получаю…

– А я про деньги тебя спрашивала? Я тебя спрашиваю только про инструменты.

– Я… я не знаю. Наверное два альта… три…

– Виолончелей – три штуки, импортных. Не обращай внимания, это у меня шутки такие… подойдем с другой стороны: вы там в школе своей небольшой такой симфонический оркестр обучить сможете?

– Мой муж… я замуж зимой вышла, хотели тебя на свадьбу пригласить, но соседка твоя сказала, что тебя в Москве до лета не будет, так что… в общем, он цимбалы преподает, щипковые от домры до арфы. Ну, по духовым у нас есть еще преподаватель… то есть который сможет школьников обучить. Только я не могу сказать, на чем именно: он сам-то на кларнете играет, вроде еще на гобое может…

– Телефон у вас в школе есть? Или у тебя дома?

– В школе точно есть.

– Все уточнишь – позвонишь, я придумаю, как тебе помочь… как вашу школу всем необходимым обеспечить.

– А я вас вспомнил! – обрадовался Виктор, – Это же вы написали музыку к «Последней поэме»! Я ее часто слушаю, у нас есть даже стереофоническая запись ее…

– Какая?

– Стереофоническая, это как в настоящем концертном зале! Я сейчас вам поставлю… Вера, а ответь-ка мужу, почему у знаменитого композитора нет стереоэлектрофона и такой пластинки? Ведь наверняка ей иногда хочется послушать собственное произведение…

Когда музыка отзвучала, Надя, повернувшись к Виктору, с легкой улыбкой сообщила:

– У знаменитого композитора такая стерео… машинка есть, и она, как я понимаю, свое собственное произведение часто слушает. «Последнюю поэму», музыку к ней, Вера написала… и стихи Тагора, насколько мне известно, она же и перевела. А я только помогла с аранжировкой и оркестровкой, причем не одна, там половина преподавателей консерватории участвовала. А на ситаре как раз Вера и играет… кстати, Вера, у меня еще одна просьба… по поводу ситара.

– Забирай!

– Зачем?

– Ну ты же сама только что сказала, что тебе ситар нужен.

– Нет, я о другом… меня тут попросили музыку написать… срочно, но музыка должна быть с восточными мотивами… мне специально сказали, что нужен будет ситар, как в «Поэме»…

– И что я сказала не так?

– Ну, насколько я знаю… в консерватории много народу проверяли… в Москве ты, наверное, одна на нем играть умеешь.

– Ладно, давай ноты, попробую тебе помочь.

– А нот тоже нету! Ты же знаешь, я не композитор, я в лучшем случае оркестровку могу сделать… того, что ты напишешь.

– Надя, ты это серьезно?!

– Серьезнее некуда. Они кино уже почти целиком сняли, им увертюра теперь нужна.

– Есть такой композитор, который как раз музыку к фильмам и пишет. Дунаевский называется, пусть эти киношники к нему и обращаются.

– Да композиторов-то много, к фильму вся музыка вроде уже написана – но вот уперлось этому…как его… Шумяцкому, который начальник ГУКФ… в общем, мне сказали, что если я откажусь, то крупные неприятности мне гарантируются…

– Понятно, но ты не волнуйся: крупные неприятности этот Шумяцкий уже себе заработал. А у тебя неприятностей не будет, это-то я тебе гарантировать могу. Ты где сейчас живешь, в Пушкино? Так, слезы утирай, нос задирай… я тебя домой сейчас отвезу. Да не спорь, на ночь глядя в Пушкино я тебя просто не отпущу. Вить, прокатимся перед сном?

– Да уж, – тихо проговорил Виктор, когда она уже возвращались в Москву. – Вот так живешь-живешь – и не знаешь, что любимая жена еще знаменитым композитором подрабатывает… и переводчиком с бенгальского.

– Каким еще композитором? Я всего-то мелодию этой Наде напела… случайно в голове под стихотворение она всплыла. А превратить эту мелодию в музыку – тут как раз она и потрудилась. Так что я такой же композитор, как ты, скажем… так, заткнись. Садись за руль и меня до дома вообще не трогай, делай вид что меня тут вообще нет… очень тихо делай вид, не издавая ни звука. Даже дышать старайся через раз, ты понял?! А я на заднем сиденье... Все, поехали, тихонько так: мы же никуда не спешим...

Глава 15

Две недели после визита Нади Новиковой Вера вечерами тренькала на рояле, пиликала на скрипке и бренчала на ситаре, а Витя мужественно терпел раздающуюся в гостиной какофонию. В принципе, Вера Андреевна неплохо на рояле играть умела, да и скрипку ее отец заставил всерьез освоить – так что ее попытки перевести звучащую в голове мелодию имели вполне серьезные основания. Вот только кроме оснований тут нужен был и опыт, и какие-то теоретические знания, да и умение требовалось, вероятно, более профессиональное. Так что когда две недели спустя Надя снова приехала в гости и Вера показала ей то, что удалось «воспроизвести», учительница музыки, сильно смущаясь, не смогла «утаить правду»:

– Вера, ты действительно все же не музыкант. Мелодия… очень простенькая, и, возможно, при должной оркестровке из этого получится хорошая музыка, но я оркестровку этого делать не возьмусь. Если ты хочешь, то, наверное, лучше в консерваторию с этим пойти, там тебе с удовольствием помогут… если хочешь, я сама там поговорю – но вообще-то это если тебе самой нужно, а про кино… я специально узнавала: этого Шумяцкого действительно сняли, а в группе, которая это кино снимала, никакой другой музыки никто не хочет…

Товарища Шумяцкого с должности сняли тихо и практически незаметно – сразу после того, как Вера попросила «соседа» поинтересоваться, почему это в стране почти восемьдесят процентов снимаемых фильмов имеют «ярко выраженную националистическую направленность». «Сосед» поинтересовался (в первую очередь гонорарами режиссеров и актеров), после чего (на самом деле после сделанного Лаврентием Павловичем доклада на заседании ЦК) было принято постановление правительства об учреждении Наркомата культуры, в рамках которого появились комитеты по кинематографии, по литературе, по театральному искусству – а все прежние организации, работающие в этой области, были упразднены, и руководство этих организаций разом осталось без работы.

Зато работы сильно прибавилось сотрудникам КГБ, и в частной беседе Лаврентий Павлович высказал товарищу Сталину свое мнение о случившемся:

– Я готов поспорить, что Старуха знала, чем дело кончится. Почти все эти, извини за матерщину, деятели искусств, как только прикрыли им кормушку, превратились в таких откровенных антисоветчиков, что просто страх берет. И эта мразь воспитывала наш советский народ?

– Я думаю, что законом у нас предусмотрено достаточно мер ответственности за антисоветскую деятельность, и что тебе мешает закон применить?

– Да особо ничто, просто людей не хватает.

– У тебя же сейчас в войсках…

– А нужны не умелые бойцы… то есть для такого дела не бойцы с пулеметами нужны, а… специалисты иного рода. Для тех, кто в открытую стал бороться за свое попранное право жрать в три глотки за счет бюджета и ни за что не отвечать, мы меры принимаем. Но сколько еще затаившихся врагов…

– Если ты говоришь, что Старуха знала… а у нее ты спрашивал, может она уже придумала что-то?

– Мне и спрашивать не пришлось, однако ее предложения… если бы я ее не знал давно, и подумал бы, что она всерьез говорит, то саму ее посадил бы лет на десять минимум. Хотя отдельные ее предложения, например, по поводу высылки… в отдаленные сельские районы…

– А кроме этого?

– Она сказала, что паразиты на теле государства нам точно не нужны, и если кто-то срочно возжелал воссоединиться с родственниками за границей… а ведь действительно, там у каждого почти такие родственники нашлись…

– У Старухи иногда проскальзывают дельные мысли. Я думаю, препятствий таким чинить действительно не стоит. Больше того, если отдаленные районы простимулируют подобные желания… вот что-что, а своя «пятая колонна» нам точно не нужна.

– Кстати, о дельных мыслях: я прочитал записку Хлопина, а потом и с ним поговорил. Они у себя в институте на той неделе реакцию запустить смогли, и теперь он убежден, что через пару лет у них будет готова электростанция мегаватт на двадцать-двадцать пять. То есть он сказал, что они готовы уже сейчас начать строительство, но тут уже Вера Андреевна наша такой список необходимых исследований накатала! Честно говоря, если хотя бы половина из того, что она понаписала, окажется правдой, то я спокойно спать не смогу: там такие страсти расписаны! Но если эти исследования провести, то должную безопасность работы электростанции обеспечить все же получится. И ты знаешь, я почему-то верю, что получится: уж больно она глубоко в химию всех процессов вникла – а физику их как раз людям Хлопина изучить и нужно будет. Но так как уже понятно, что именно изучать… Виталий Григорьевич сказал, что с научной точки зрения все действительно очень неплохо продумано.

– Это, как я понимаю, все же дело будущего, а как дела с настоящим?

– В химии или вообще? В химии – заработал второй завод по выпуску командирских патронов, в Муроме. Там теперь полный цикл производства запущен: сталь для гильз со своего завода, порох непосредственно на патронном производится, из местного же леса. Лак тоже на патронном производится, как и вообще вся потребная химия. Только медь и свинец привозные, но их вообще крохи. Ну и уголь, конечно, тоже привозной…

– Этот патронный сейчас так важен?

– В определенном смысле – очень. Мы сейчас винтовочные патроны со складов в огромных количествах отправляем в Испанию, и эти два завода заполняют опустевшие склады. А так как карабины Федорова тоже выпускаются… для войск КГБ пока, но КГБ мы уже к концу следующего года целиком перевооружим...

– А как со снарядами к танковым орудиям? Раз уж мы решили поставлять республиканцам танки, то расход снарядов будет весьма велик. Мы сможем обеспечить их боеприпасами?

– Тут уж я вынужден снова сослаться на Старуху: по ее мнению мы можем вообще все танковые снаряды в Испанию отправить, нам они не нужны будут.

– Но в нашей армии…

– ГАЗ на площадке в Арзамасе подготовил производство новых танков для КГБ, и на них будут стоять тоже новые сорокамиллиметровые автоматы. Мы у себя провели предварительные испытания, машины получились по всем параметрам превосходящими те же Т-26, за исключением разве что цены. В смысле, они получились на четверть дешевле. Арзамасская площадка только начала работать, но уже к следующему лету там должны производить до трех машин в сутки – так что, я надеюсь, скоро и армия захочет избавиться от старой техники. Вместе, понятное дело, с устаревшими пушками.

– Это ты опять куда-то в будущее полез… но про снаряды я понял. И испанским товарищам мы, безусловно, поможем.

– Можно кое-что добавить?

– Давай, но если ты опять про Старуху…

– Хорошо, я не стану говорить, что мне соседка посоветовала в вопрос немного вникнуть, и что по ее мнению от Испании нам может пригодиться только вольфрам, золото и мандарины. Причем про мандарины она не шутила, в университете даже специальный препарат сделали, от которого у веток любых цитрусовых быстро корни отрастают. Только она предупредила: испанские мандарины нам у себя в Колхиде сажать не нужно, у них корни слабые – а вот вырастить их в теплицах и потом привить на колхидские лимоны… Я точно знаю, сам проверил: те, что сейчас в Колхиде выращивать стали – откровенная кислятина, а испанские очень даже неплохие попадаются. Не все, но если на месте выбрать лучшие деревья…

– Ты прав, её хорошо бы лет так на десять… Мы просто обязаны помочь Республике! Правительство там к Советскому Союзу проявляет вполне дружеские отношения…

– Да, соседка сказала, что лучше заранее постараться настоящих коммунистов из Испании в СССР вывезти. То есть тех, кто стоит за Ибарури. Насчет обязанности помочь… обкатать в боях нашу армию, выявить проблемы в нашем вооружении – это будет неплохо. А помогать? Там же сплошь троцкисты и анархисты, с такими друзьями и врагов нам не понадобится! Но пока они готовы и могут платить за оружие,то почему бы им его и не продать?

– Я так думаю, что тебе стоит дом хороший выстроить… где-нибудь поблизости от Кунцево. А то на тебя соседи как-то дурно влияют. А по поводу обкатать красноармейцев в боях – Клим тоже такую же мысль высказывал…

Профессор Мирчинк, неожиданно для себя назначенный наркомом в новом наркомате геологии, развил очень бурную деятельность. Чему способствовало довольно обильное финансирование геологоразведки со стороны НТК и не менее серьезное технологическое обеспечение новых экспедиций. Одни буровые установки на автомобилях, способные на ровном месте пробурить разведывательную скважину глубиной до полутора сотен метров чего стоили! А раз организовать экспедицию стало очень просто, то таких экспедиций в тридцать шестом году на бескрайних просторах Советского Союза поработало много – и результаты их работы очень всех порадовали. Особенно они порадовали товарища Тихонова… которому из-за этих «результатов» работы лишь прибавилось. Но работы интересной, для страны очень полезной.

В Экибастузе еще в начале августа, сразу после получения предварительных результатов работы одной из таких экспедиций, началось строительство сразу четырех блоков электростанции, каждый по сто двадцать мегаватт. А в Подольске и в Нижнем Новгороде котельные заводы перешли вообще на круглосуточный режим работы. Точно так же стали работать и турбинные заводы в Харькове и Ленинграде: в казахских степях был найдет боксит (не самый хороший, но для переработки в глинозем приемлемый), и на найденном месторождении началось строительство нового завода по выплавке алюминия. Но ведь алюминий, как поговаривала Старуха – это всего лишь «электричество в твердом виде», и страна срочно нуждалась в том, что обнаруженный боксит будет как раз «материализовывать». Строящийся завод должен был давать стране по семьсот с лишним тонн алюминия в сутки, больше двухсот пятидесяти тысяч тонн в год – а это было очень даже немало. Ради этого можно было и круглосуточно поработать… предприятиям поработать, не людям все же. А людям нужно было в перерывах между работой и отдохнуть, причем «культурно отдохнуть». Книжку там почитать интересную, в кино сходить, в театр или на концерт…

А вот с кино в стране стало несколько напряженно. После того, как «Цирк» был снят в цвете, популярность черно-белых фильмов резко пошла на убыль. По этому поводу было даже совещание собрано в Госкино, где товарищ Синицкая – лично отвечающая за распределение производимой в Переславле цветной пленки – была подвергнута беспощадной критике. За то, что «мало она заботится об обеспечении кинематографистов востребованным материалом». Тогда Вера эту критику просто спокойно проигнорировала, но после того, как товарища Шумяцкого выкинули со столь важной должности, ситуация стала быстро исправляться. Вообще-то эти два факта друг с другом вообще никак не связаны были, а «исправление» объяснялось тем, что нужные химикаты стали в достатке производиться на новом химзаводе в Саратове – но народ пришел к неправильным выводам. И не только народ: лично товарищ Сталин вызвал Веру для «проведения воспитательной работы»:

– Вера Андреевна, мне сейчас стало поступать много жалоб на то, что вы специально ограничивали выдачу цветных пленок нашим режиссерам, руководствуясь…

– Руководствуясь отсутствием такой пленки. Для «Цирка» переславцы использовали оранжевый краситель, который мне удалось у «Кодака» в небольшом количестве приобрести. А отечественный производить мы научились лишь в конце прошедшего лета. Но и тут есть один тонкий момент: на цветной фильм теперь пленки, причем пленки более дорогой, уходит втрое больше, чем на черно-белый, а кто за эту пленку платить будет?

– Вы имеете в виде, что Госкино не выделяет достаточно средств?

– Я имею в виду лишь то, что тратить дорогую пленку на фильмы, которые себя в прокате гарантированно не окупят, просто глупо. Больше того, я считаю, что это вообще преступно, поскольку за такие испражнения некоторых режиссеров платить-то будет народ. Причем народ, который эти, с позволения сказать, фильмы и смотреть-то не будет! В этом плане я полностью поддерживаю мнение товарища Дукельского о том, что советское кино должно себя финансово обеспечивать самостоятельно. То есть если фильм себя в прокате окупил, то режиссеру можно дать возможность и новым фильмом заняться, а если нет… вы же сами видели: половина этой шушеры уже готова сбежать за границу, поскольку понимают, что больше сидеть на шее трудового народа у них не получится.

– Но у каждого творческого человека могут быть и неудачи, вы так не считаете?

– Считаю. Но еще считаю, что если к такому творческому приставить человека совсем нетворческого, но умеющего хорошо деньги считать, то количество творческих неудач сократится. Просто потому, что хороший бухгалтер заранее скажет, стоит на потенциальную… практически гарантированную неудачу деньги тратить или ну его нафиг. Еще раз повторю: пленки переславцы сейчас дадут сколько угодно, но рассчитываться за эту пленку перед заводом будет как раз Комитет по кинематографии. И если товарищу Дукельскому разрешить провести предлагаемые им изменения в системе кинематографии, я могу быть уверена, что он с заводом рассчитаться сможет. А если нет… Пусть докажут, что они все же могут хорошие фильмы снимать, работая с черно-белой пленкой. Или пусть катятся на все четыре…

– Хорошо, я понял вашу позицию. Но кто будет определять именно заранее, получится фильм… окупаемым или нет? Вот вы готовы за это взяться?

– Издеваетесь? Но я могу вам быстренько накидать список тех, кого из кино нужно гнать поганой метлой. Те, кто уже несколько фильмов подряд снял, не окупившихся в прокате, фильмов, которые народ смотреть на захотел.

– Вы… вы этот список товарищу Дукельскому передайте, а мы… мы его предложения по реформе кинематографии поддержим. Мы их уже поддержали, постановления в Совнаркоме уже готовятся. А по поводу этих жалоб… что же, ваши объяснения приняты, а тех, кто на вас жалуется… Спасибо, Вера Андреевна, можете идти. То есть погоди. Старуха, у меня еще один вопрос: ты всерьез считаешь, что в Испании нам особо делать нечего?

– Нет, кто вам сказал такую глупость? Я считаю, что проверить в реальной войне наше вооружение будет очень даже неплохо: мы же должны знать, где у нас потенциальные дыры в обороноспособности. То есть я и так знаю, но вот тому же товарищу Ворошилову было бы неплохо самому в этом убедиться. Я-то для него кто? Глупая девчонка…

– Которая обеспечила войска КГБ так, что одна дивизия с дерьмом смешала две японских армии…

– Да, направлять в Испанию современное оружие, которое есть пока только в КГБ…

– Вот за что я тебя люблю – так это за то, что ты всех вокруг считаешь дураками. В основном, конечно, это верно– но все же иногда… Иногда ты все же ошибаешься.

– Я никогда ни вас, ни Лаврентия Павловича или Валентина Ильича…

– Это я знаю, но и в Красной Армии есть люди умные. Тот же товарищ Конев – у него по результатам войны в Монголии подготовлен исключительно грамотный анализ как раз наших недостатков. Это я в качестве примера того, что люди умеют учиться, в том числе и на собственных ошибках. Но ты права… то есть и ты права: найти такие ошибки без реальной войны бывает просто невозможно. Лаврентий Павлович хочет туда несколько своих отрядов отправить… помощь ему небольшую оказать не хочешь? Я слышал, что у тебя испанский язык чуть ли не на уровне родного, сможешь немного с командирами отрядов позаниматься?

– Могу, конечно… но лучше я просто подготовлю учебный курс для бойцов: это, конечно, не быстро получится, но недели через две-три… мне будут нужны человек двадцать из тех, кто испанским уже владеет, не в совершенстве, но хотя бы в быту объясниться способен. И они уже за три недели смогут каждый по десятку человек обучить. Обучить достаточно, чтобы там люди спокойно общаться с местными могли.

– Пожалуй, это будет даже лучше. Я слышал, что ты очень быстро новые языки изучаешь, но, откровенно говоря, думал, что у тебя просто талант к языкам.

– Никакого таланта, просто пахота по-черному. И, конечно, в переводчики после такого курса никого не возьмут – но, думаю, в боевых условиях это и не надо. У вас всё? Да, если еще чего вас всплывет, то я до конца недели буду во Фрязино: там новые самолетные ракеты… управление к этим ракетам делают, но чтобы они правильно работали, им нужны какие-то условия по порохам… поеду разбираться.

– Давай, разбирайся. А мы все же постараемся свои проблемы без тебя как-нибудь решать – улыбнулся Сталин, – хотя без твоей… критики это бывает и сложновато. И последний на сегодня вопрос: а ты хотя бы иногда можешь свои умные в общем-то мысли не оборачивать в антисоветские слова? Мы-то с Лаврентием и с Валентином уже привыкли к твоим закидонам, но другие-то могут и не понять…

– Ну, во-первых, другие от меня таких слов и не слышат. Во-вторых, это не антисоветские, а антимарксистские слова – но вы-то лучше меня знаете, что идеология марксизма создавалась на деньги британских и американских банкиров и защищает их интересы, а не интересы трудового народа…

– Так, я тебя не слышал, иди отсюда!

– А в третьих, поскольку идеология сталинизма как раз нацелена на защиту прав именно народа, я честно именно сталинизм и поддерживаю всеми доступными средствами.

– Какая идеология?

– Сталинизма. Идеология, обосновывающая возможность построения социалистического общества в отдельно взятой стране. Но так как появление настоящего, сталинского социализма у нас будет означать крах всей капиталистической системы, то враги изо всех сил постараются его уничтожить в зародыше – а я стараюсь этот социализм защитить. Чем могу, тем и стараюсь, а так как я могу его защитить всем тем, что стреляет и взрывается…

– Ты сильно ошибаешься… в идеологии. Но в практической работе… да. Так что иди и занимайся практикой, а в идеологию не лезь. Ладно, нам… троим ты можешь свои соображения излагать как хочешь, но другим…

– Я все еще похожа на дуру?

– Ты похожа на зарвавшуюся нахалку! Скройся отсюда! Погоди… Вера Андреевна, если вам что-то будет нужно в вашей работе на благо страны, то обращайтесь без стеснения, мы очень высоко оцениваем ваши достижения и готовы всемерно в вашей работе помогать. Но… ладно, скройся, я тебе чуть попозже всё выскажу… и постараюсь это сделать, не используя нецензурную лексику…

В пятницу шестого ноября, когда на факультете обсудили предстоящую праздничную демонстрацию, Вера подошла к профессору Зелинскому:

– Николай Дмитриевич, у меня к вам будет небольшая просьба.

– Слушаю, и если смогу, то с удовольствием…

– Вот удовольствия я вам точно не обещаю. Сами знаете, у меня теперь на кафедре настоящего заместителя просто нет. А в конце февраля я совершенно внезапно буду вынуждена на какое-то время кафедру оставить – но не на кого! И я хочу вас попросить ее временно возглавить… до моего возвращения. Именно вас прошу, потому что вы на факультете лучше других знаете проблематику, да и аспиранты у вас хорошие есть, которые рутину на кафедре потянут.

– А твои аспиранты?

– С ними хуже… то есть с ними-то все хорошо, только они еще до конца года все отправятся свои работы кандидатские на заводах внедрять. И просто в феврале на кафедре никого, кто мог бы далее исследования курировать, не останется. Учебные-то программы у меня почти все готовы будут, с лекциями и семинарами я проблем не предвижу…

– А что так? Опять вам какое-то поручение руководство выдало?

– Нет, НТК тут вообще не причем. Если не считать того, что муж мой в «Химавтоматике» работает.

– Ах вот оно в чем дело! Я вас, уважаемая Вера Андреевна, от всей души поздравляю… и кафедру вашу, безусловно, подхвачу на время. Вы правы, с учебным процессом у вас никаких проблем и быть не должно, а чисто административно… да и в исследовательской части… вы можете быть совершенно спокойны, на факультете многие вам окажут всю необходимую помощь. Да и Владимир Николаевич, не сомневаюсь, помочь не откажется, в особенности по тем работам, которые с химией полимеров у вас ведутся. Даже я предлагаю так поступить: нынче же… сразу после праздника, в понедельник точнее, я к нему заеду, мы это все с ним обсудим…

– Да вроде рановато еще обсуждать, я просто с вами заранее решила теоретическую возможность прояснить.

– Вот и прояснили. А если вам нужна будет хорошая нянька, то мы с Ниной можем дать рекомендацию…

– Если потребуется, то непременно воспользуюсь! Спасибо!

– Верочка, ты же знаешь, мы все на факультете всегда тебе поможем… а пока ты еще здесь, я хотел кое о чем с тобой посоветоваться: сейчас в Сланцах под Ленинградом запускают новые печи с твердым теплоносителем, и так кроме газа получается очень много интересного. Но поскольку у нас ты одна всерьез со всем взрывающимся для армии работаешь, хотел бы заранее узнать, что оттуда именно для военных нужд твои заводы захотят забрать…

– Да особо, наверное, ничего: на военных заводах того, что из угля и дров получают, вполне пока достаточно.

– Ну не скажи. Я вот тут посмотрел: не знаю, насколько это военным понравится, но, мне кажется, в горном деле… теоретически взрывчатка получится высокобризантная, по Гессу свыше тридцати миллиметров…

– Октоген получается?

– Циклотетраметилентетранитрамин… но да, если на структурную формулу поглядеть, то действительно восьмиугольник… а ты уже об этом веществе знала?

– Ну, не то, чтобы знала… да, знала. И вы правы, для горных работ… туннели например в граните рыть… правда, нужно будет о флегматизаторе подходящем подумать… Но давайте детали после праздников все же обсудим: времени у нас на это точно хватит.

– Договорились! И – еще раз поздравляю, ты у нас все же молодец из молодцов. И студенткам в пример тебя теперь будем ставить…

– А учиться кто будет?

– А ты как раз пример правильный: сначала отучилась… Ты, главное, теперь всякую дрянь старайся не есть. И гулять больше – а я здесь, в университете, за этим особенно прослежу. И в лабораториях… наука – это замечательно, но она – лишь довесок к настоящей счастливой жизни. Так что про лаборатории забудь, я тебе двоих аспирантов для этого направлю. Договорились?

Глава 16

Перед самым Новым годом, после того, как на заседании Президиума ВСНХ были подведены итоги года уходящего, Лаврентий Павлович как-то вскользь заметил, обсуждая со Сталиным некоторые планы на год грядущий:

– По крайней мере в следующем году у нас ничего непредвиденного не произойдет.

– Что ты имеешь в виду конкретно?

– Всё я имею в виду. На Старуху с ее закидонами мы можем точно не рассчитывать, а кроме нее никто у нас гениальными изобретениями срочно и внезапно планы ломать не будет. А еще, надеюсь, она не будет и Комитет загружать задачками в стиле «пойди туда – не знаю куда».

– Что за задачки такие?

– Да осенью еще, в сентябре, она попросила найти какую-то музыкантшу.

– А что, ей тех, что в консерватории, не хватает?

– Она попросила найти музыкантшу по имени Ольга Таранова, причем кроме имени… она еще сказала, что искать нужно женщину… особу женского пола в возрасте от двенадцати лет и старше. Кроме имени и того, что особа музыкой занимается, она ничего не сообщила… разве что сказала, что эта музыкантша единственная сможет правильно оркестровать и даже исполнить, причем уже как дирижер исполнить, придуманную ей мелодию… то есть Старухой придуманную.

– Нашли?

– Нет, а Старуха сказала, что раз не нашли, то и не надо. Ей, видите ли, во сне приснилось, что только Ольга эта музыку правильно исполнить сможет!

– И она до сих пор жива и на свободе? Что-то ты начинаешь слабину проявлять, – ухмыльнулся Иосиф Виссарионович.

– Конечно жива, что с ней сделается? Я к этому разговору уже знал, что она беременная – а у беременных… у этой вот такой заскок случился, так что же, расстреливать ее за это?

– Беременная, говоришь… тогда понятно, с чего она так яростно всякий бред несет. Правда, все же несет его она лишь нам, а мы ей это простим…

– И какой бред, если не секрет? Я к тому спрашиваю, что если она с ним ко мне придет…

– Да так… как-то в разговоре она по марксистской науке прошлась… неуважительно. Я, честно говоря, с трудом сдержался тогда, а спустя неделю решил все же с ней спокойно поговорить – и поговорил. Сначала думал, что ее вообще на месте убью… она мне, видите ли, начала рассказывать, чем марксизм отличается от той идеологии, которую я якобы в массы продвигаю, и на примерах мне же поясняла, чем сталинизм – это так она меня… чем этот сталинизм от марксизма отличается и в чем его преимущества! Причем мне такие идеи приписывала… однако обоснования у нее звучали довольно веско, а некоторые выдуманные ею якобы мои идеи… их действительно стоит отдельно проработать. Но и недостатки в моей идеологии нашла, как же Старуха – и на недостатки не укажет! И вот ты знаешь… я ей даже толком ответить не смог. А теперь… бред-то она несет, но, получается, что в этом бреду и рациональные зерна имеются. А раз она сейчас… это, выходит, она за своего будущего ребенка со мной сражалась?

– И больно била?

– На идеологическом фронте сражалась… но да, местами больно.

– И кто победил?

– Ты, гляжу, у нее нахватался… ехидства непомерного. А победила, как она любит говорить, дружба. То есть стороны разошлись без серьезных травм, каждый со своим единственно верным мнением… Ну вот, и я тоже… Черт с ней, а что там поделывает наш товарищ Шумяцкий? Что-то давненько он об успехах ничего не сообщает…

Бориса Захаровича от кинопроизводства отстранили, но отнюдь не репрессировали и даже не расстреляли, а направили на работу туда, где он мог принести реальную пользу. Этого «бурятского еврея», культурный бэкграунд которого базировался на «культуре» очень маленькой и замкнутой еврейской общины Верхнеудинска, действительно к «большой культуре» допускать было несколько недальновидно – но вот в качестве неплохого организатора, к тому же владеющего бурятским языком, знающего обычаи тамошнего народа и относительно свободно общающегося с монголами, он мог сделать немало. Поэтому было решено направить именно в Монголию, где он должен был руководить строительством металлургического завода. Завода, который Вера пообещала выстроить товарищу Чойбалсану.

Завод строился поблизости от Улан-Батора: там и угольные копи уже имелись, и руда железная, причем очень неплохая, поблизости давно была найдена. А так как строился вовсе не гигант индустрии, то предполагалось, что и стройка много времени не займет. Несколько хуже выглядели перспективы обеспечения завода местной же рабочей силой – но тут как раз СССР мог помочь более чем серьезно: во-первых, на том же Петровском заводе было немало рабочих из бурят, и их предполагалось на новый завод отправить мастерами и учителями. Временно, конечно, пока все же «местные кадры» не появятся. А во-вторых, рядом с Монголией было уже два довольно крупных завода со своими училищами – а на волне «революционного энтузиазма» монгольское руководство изыскало очень много молодых парней, которые учиться были готовы. Был еще и третий фактор, о котором в Москве предпочитали вслух не говорить – но фактор довольно весомый. Все же в Монголии оставалось немало бывших беляков, которые, откровенно говоря, там все еще «выживали» – и которые были готовы заняться работой на нормальном заводе. Главным образом потому, что условия работы там предлагались примерно такие же, как и на заводах НТК в СССР, то есть и зарплаты были достаточными для прокорма семьи, и жилье предоставлялось как минимум «городское», причем куда как более хорошее, чем было в русских городах до революции.

Подавляющее большинство из этих «бывших беляков» ни при каких условиях не согласились бы вернуться в Советский Союз (все, у кого «ностальгия» перевесила «идеологию», уже вернулись), но формально-то Монголия была «другой страной», и уже в чем-то даже «их страной», так что здесь работа на новом заводе оказывалась вполне приемлемым вариантом. А то, что в новом городке и культура развивалась «российская», служило дополнительным (и очень сильным) стимулом. Настолько сильным, что в Монголию потихоньку потянулись и «бывшие русские» из Китая. Потихоньку – но Борис Захарович («наступив на горло собственной песне» и задавив кипящую внутри него «классовую ненависть») сумел в новом городке организовать и не самую плохую медицинскую службу, и школу «кадрами» обеспечить. Правда, все это он проделал «скрипя сердцем» – он так и не освоил большинство традиционных русских идиоматических оборотов, однако исключительно жесткие инструкции, переданные ему в ЦК при получении этого назначения, он нарушать не стал. И снова подумал, что «товарищи в ЦК все же не ошибаются»: притягательность городка у русской эмиграции росла буквально день ото дня.

С «притягательностью» в монгольской среде было все гораздо хуже – но тут уже Чойбалсан проблему решил «своими средствами». И «административными» – направляя на стройку солдат, и «репрессивными» – в местный «уголовный кодекс» были внесены положения о том, что за мелкие (и даже средние) правонарушения осужденный имел право выбрать вместо положенного по закону наказания «добровольную работу на государственных стройках». «Мелких преступников» было много – в особенности на «новых территориях»: законы в Монголии были довольно строгие. Но в основном люди «искупали вину на стройках» по месту жительства и занимались главным образом дорожным строительством – но и в Улан-Баторе «преступников» хватало. И товарищ Чойбалсан даже не сразу сообразил, что число таких «преступников» растет в том числе и потому, что на стройках людей кормили неплохо, да еще и денежку небольшую платили…

Но эти «мелочи» мало заботили товарища Шумяцкого: ему было поручено строительство завода – и завод он выстроил еще до Нового года. То есть до Нового года заработала первая печь прямого восстановления железа… а вот с дальнейшей переработкой сырья было уже грустно. Совсем грустно: нужная для работы электростанция все еще не была достроена.

То есть не было достроено даже здание этой электростанции, а все необходимое оборудование просто валялось на складах в Верхнеудинске и Иркутске. Просто с наступлением зимы строить это очень большое здание стало невозможно – и товарищ Шумяцкий с грустью (и некоторым трепетом в душе) сообщил в Москву о том, что «выполнение задания партии задерживается по объективным причинам». Но так как наступление зимы почему-то в СССР традиционно считалось «внезапным форс-мажорным обстоятельством», сильного впечатления его признание не произвело…

Вера, которой как-то за ужином Лаврентий Павлович рассказал о «монгольских событиях», отреагировала с большим интересом:

– Нет, я понимаю: никогда зимы не было, и вдруг раз – и она наступила. Чудо такое случилось редчайшее, какого и старожилы не упомнят… А как люди в городе-то выживают? Насколько я помню, там ведь ТЭЦ должна работать, а отопление в городке центральное.

– Ну, Борис Захарович все же родом их Верхнеудинска, не забыл еще детство свое золотое. Пока пригнали два чуть ли не дореволюционных паровоза из Читы, они для отопления там воду греют… для домов хватает, городок-то еще небольшой.

– А завод стоит? Раз они железо переплавлять не могут… так бы могли тепло с восстановительных печей как-то утилизировать.

– Этим теплом маленькая электростанция пользуется, освещение в городке обеспечивает. А печь – она работает… просто железо на переплавку пока вагонами в Петровск таскают. Не лучший вариант, но хоть так. А у тебя есть предложения получше?

– Есть, только не про Улан-Батор и не про тепло для тамошних жителей. Сейчас январь, там стройку раньше конца марта не возобновят, а оборудование можно будет ставить хорошо если в мае, а скорее даже летом уже. И полгода оборудование электростанции будет просто так валяться? Ведь за это время его можно спокойно перевезти, скажем, в Сергиев: там в здании электростанции, в готовом уже здании, можно эти два генератора спокойно поставить, еще и место останется. А тогда завод в Краснозаводске сможет удвоить выпуск патронов: там вторая линия только по ночам работает, когда в Москве потребление электричества падает, а так город себя круглосуточно будет полностью обеспечивать.

Нина Теймуразовна, как только за столом начались «производственные разговоры», вышла, захватив с собой и Сережу, так что разговор почти сразу свернул на «проторенную дорожку» взаимного незлобного ехидства:

– Ух ты, какая ты у нас умница! Никто не догадался, одна ты сообразить смогла…

– Точно, я такая. Просто про то, что в Краснозаводске вторую линию на четыре месяца раньше срока смонтировали, мало кто знает – а те, кто все же знает, не хотят нарушать плановую дисциплину. По плану туда три новых агрегата должны поставить летом – так чего суетиться-то?

– А ты чего суетишься?

– А я не суечусь, мне просто не очень нравится, что Московское диспетчерское управление для того, чтобы Москва ночью меньше электричества потребляла, периодически отключает от электроснабжения Лабораторный завод.

– А почему тогда ты о Краснозаводске волнуешься, а не для завода своего электростанцию ставишь?

– Потому что – за что огромное спасибо Глебу Максимилиановичу – Лианозово и Сергиев с Краснозаводском в одной электросети расположены. А в Сергиеве здание электростанции уже готовое стоит – так зачем лишние сущности-то создавать?

– Вот зарекался я с тобой спорить! Ты примерные расчеты затрат на перевозку оборудования электростанций хоть составила?

– Когда? Вы мне пять минут назад рассказали о них… да и вообще я не арифметик, мне такие расчеты не по плечу. Ладно, я завтра расскажу про бесхозные электростанции Валентину Ильичу, он лучше меня придумает, куда их пристроить. А для вас… помните мою пластмассовую игрушку? В Мухоршибире – это километров восемьдесят от Тугнуйска – новенький заводик будет таких теперь по полсотни тысяч в год штамповать.

– А патроны к ним?

– В Тугнуйске производство уже налаживается. Только вот что…

– Что?

– Лично мне не нравится, что у нас на всю страну только один завод в Муроме капсюли делает. И не одной мне, так ребята с Тугнуйского комбината предлагают еще один заводик выстроить. Тоже недалеко от комбината, село там есть подходящее, Никольское…

– Так, и сколько на это тебе денег нужно? Сама, как я понимаю, ты сейчас копеечкой разжиться будешь не в состоянии… некоторое время.

– Правильно понимаете. Но я спрашиваю не из-за копеечки, об этом я и с Тихоновым договориться могу. А вот люди, которые туда никого лишнего не допустят… и крайне желательно, чтобы люди те бурятами были. В поселке-то все русские, но вот вокруг… Опять же, по персоналу вопросы будут… ваши вопросы.

– Ну вот, мечтал, что хоть годик от твоих идей отдохну… ладно, займусь. Но, надеюсь, на этот год список твоих гениальных идей заканчивается. Виктор, а у вас как дела на работе идут? Мне про Старухины заменители алмазов интересно: их на самом деле можно много и недорого производить?

– Пока про много говорить рановато, опытная установка дает хорошо если граммов триста в день. Но это именно опытная, работы и дальше ведутся, перспективы обнадеживающие.А насчет недорого… пока получается, что всего раз в пять дешевле алмазов… природных.

– А какие еще бывают?

– На почти такой же установке можно и алмазы в перспективе производить. Первые, общим весом карат в пять, мы уже получили – хотя пока они выходят даже дороже натуральных, но технология-то вовсе не отработана…

– Кстати, об алмазах, – встрепенулась Вера, допив чай. – Надо будет товарищу Мирчинку сказать, чтобы геологи в Якутии, где-нибудь в окрестностях Вилюя, летом глину голубую поискали.

– Там что, алмазы есть? А ты откуда знаешь? Где именно?

– Алмазы – есть. Слышала где-то когда-то. Где именно – вообще без понятия, но вроде не очень далеко от реки. Насколько далеко – даже примерно не отвечу.

– Это тебе опять приснилось?

– Нет, я это точно знаю.

– А почему только сейчас об этом говоришь?

– Потому что раньше знала, но забыла, а сейчас разговор об алмазах зашел – вот и вспомнила. Да и раньше-то в стране все равно не было ни средств, ни возможностей нормальную геологоразведку провести… да и защитить страну толком мы не могли. Представляете, сколько бы врагов на нас накинулись бы!

– Представляю… Ладно, опять ты на пару миллиардов наговорила, а теперь успокойся и собой займись. Музыку там напиши… только сама, не желаю больше несуществующих женщин искать! А твои музыкальные упражнения я как-нибудь вытерплю, к тому же ты скоро этим сможешь днем заниматься, не терзая мои уши.

– В самом деле, Вер, – заметил Витя, – у тебя музыка получается ведь замечательная!

– Не получается. Каждый может хотя бы раз в жизни хорошую музыку придумать – но записать ее для других людей… кстати, это, Лаврентий Павлович, очень веский довод в пользу музыкального образования школьников.

– Тебя надо наркомом культуры назначить, чтобы сама этим и занималась. А музыку ты и в самом деле можешь очень хорошую писать.

– Еще повторю: каждый может хорошую музыку придумать, под настроение. Ну было у меня как раз такое, рассталась с детской влюбленностью, стих подходящий вспомнила – а тут Надя подвернулась: без нее у меня бы всяко ничего не получилось бы.

– А поподробнее про влюбленность детскую можно? Ты же эту песню год назад написала?

– Лаврентий Павлович, может расскажем ему? Все же какой-никакой, а муж, и он уже волнуется…

– Это не мне решать, посоветоваться надо. Хотя… ты же все равно расскажешь.

– Без разрешения начальства – ни в коем случае.

– Да и черт с тобой, приму ответственность на себя, тем более Виктор все проверки прошел и все подписки дал. Виктор, ваша супруга… только это относится к государственной тайне высшей категории, даже в Политбюро об этом знает только три человека… в общем, ей не двадцать восемь, а только двадцать три… на днях исполнится. Да, она в университет поступила в двенадцать… и смиритесь с тем, что женились на гениальной девчонке. Но теперь-то она всяко уже взрослая, солидная… на что очень хочется надеяться, замужняя дама. Думаю, вас эта новость не очень расстроит, все же вы женились-то не на паспорте, а на этой заразе… но… в общем так. В любом случае, вам вероятно следует это знать – по крайней мере, чтобы не беспокоиться о здоровье ваших детей…

Когда Вера уже ложилась спать, Витя спросил:

– А чего я про тебя еще не знаю?

– Теперь ты про меня знаешь уже всё, за мелкими исключениями, про которые никто никогда не узнает, их женщины вообще никому не рассказывают.

– А.. а почему раньше не говорила?

– Ты же слышал, что Лаврентий Павлович сказал: это государственная тайна высшей категории. Кроме меня об этом знали только товарищ Сталин, Лаврентий Павлович и с недавних пор товарищ Тихонов. Теперь еще и ты, и этого достаточно. Да и прав был Лаврентий Павлович, когда сказал, что не в паспорте дело: у меня иногда возникает впечатление, что я в этой теплой компании знающих вообще старше всех. Не просто же так меня Старухой прозвали: чувствует народ во мне что-то такое… Ладно, спим: завтра снова на работу… да, ты что-то говорил про пуансоны, которые давления не выдерживают?

В конце февраля состоялся очередной, уже восьмой Съезд Советов. В правительстве была идея провести чрезвычайный Съезд еще в конце тридцать шестого года, но идея поддержки в руководящих массах не нашла: слишком много «ответственных товарищей» из-за войны в Монголии были туда переброшены для оказания «неотложной помощи» столь резко расширившейся дружеской стране и физически не успевали вернуться до конца года. А случится Съезд месяцем раньше или позже – это особой роли все же не играло.

То есть большинство людей считало, что эти месяцы были не особо важны, но некоторые товарищи думали иначе. И за два месяца провели «воспитательную работу» среди избранных делегатов так, что новая Конституция была на Съезде принята практически единогласно. За этим Лаврентий Павлович очень внимательно следил, и результатами остался очень доволен. Лично ему больше всего радости доставило то, что идеи некоторых товарищей Съезд единодушно отклонил, и Закавказская республика осталась единой. Впрочем, с республиками по новой конституции все вообще было интересно: Союзные и автономные теперь получили равные права (за мелкими исключениями, особо оговоренными в принятых там же, на Съезде, законах). Полностью исключалась любая дискриминация населения по национальному признаку и социальному происхождению, провозглашалась «свобода совести», вводилось обязательное восьмилетнее образование (тоже в деталях расписанное в отдельном законе). И в целом все остались довольны. Ну, почти все.

Вере, несмотря на положение (отнюдь не социальное) пришлось на Съезде изрядно потрудиться. Ведь мало того, что некоторые положения новой Конституции Сталин включил в окончательный текст по ее предложениям (некоторые «поправки» она, пользуясь «служебным положением», непосредственно Иосифу Виссарионовичу и занесла, минуя «конституционные комиссии»), так ее еще и избрали в Президиум Съезда. По той причине избрали, что она была единственным делегатом с тремя голосами, так как ее избрали сразу в трех избирательных округах. В Лианозовском, что было всем понятно. В Бурятском национальном округе: там на химкомбинате и на авиазаводе у Верхнеудинске вообще другие кандидатуры не рассматривались. И в Лесогорском: трудно было даже представить, что в Синицком и окрестностях выберут кого-то другого. А так как закон вообще не предусматривал ограничений на количество мандатов…

А Закон об образовании Вере пришлось вообще самой составлять – по настоятельной просьбе Иосифа Виссарионовича: кто-то ему успел доложить, что учебная программа всех школ НТК именно ею и была составлена, так что он решил, что лучше Веры с такой работой никто не справится. Ей, конечно, пришлось этот закон перед товарищем Сталиным отдельно отстаивать, однако он согласился, что «восьмилетка действительно нужна». «Хитрая» восьмилетка: в школах обязательное обучение длилось семь лет, а затем каждый школьник мог выбирать, где ему учиться еще один «обязательный» год. И выбор был простой: или в ФЗУ, или снова в школе – но за школу требовалось уже платить. Немного, но все же…

Точно так же платными были и девятый с десятым классом, которые становились обязательными для поступления в высшие учебные заведения. А «национальные особенности» союзных и автономных республик отличались лишь тем, что в автономных допускалось обучение на национальном языке лишь в начальной школе, а в союзных можно было и среднее образование на таком языке получить – то есть восьмилетку на родном языке закончить. Ну а старшая школа и тем более институты нигде «национальных языков» уже не предусматривали – но это уже не было «обязательным уровнем образования».

Свидетельства о среднем образовании в республиках (любых) выдавались – опять-таки «по желанию получателя» или двуязычные, или на русском языке, с той лишь разницей, что в «автономиях» национальный язык помещался на отдельном вкладыше. А русский…

Русский язык по Конституции объявлялся государственным, и в связи с этим произошло некоторое разделение «пассивного» и «активного» избирательного права: избираться на любые должности от районного уровня и выше могли лишь лица, русским языком владеющие. И на работу в госучреждения такого уровня так же принимались лишь лица, русский знающие.

Были еще мелкие ограничения «свободы вероисповедания»: никакие религиозные убеждения не давали права уклоняться от единых для любого гражданина Союза обязанностей. И за обсуждением всех этих «национально-правовых исключений» Съезд, как и обещала Сталину Вера, «не заметил» того, что из Конституции пропала статья о праве выхода республик из Союза…

После того, как Съезд закончился, Иосиф Виссарионович заехал к Вере в гости:

– Ну что, сильно умаялась? Честно говоря, я думал, что хоть кто-то, да возмутится тем, что мы из проекта статью о выходе из Союза исключим.

– Я не умаялась, я просто специально кипеш поднимала. Делегаты-то эти как дети: им подсунули блестящую игрушку – и они на коробку из неструганных досок, в котором игрушка лежала, внимания и не обращают. А насчет закона об образовании у меня и сомнений не было, что примут: если бы они и дальше спорить начали, я бы просто прикинулась, что мне плохо стало – и все споры сразу прекратились бы.

– Ну, артистка!

– Нет, прикидываться-то не пришлось. Так что остались мои таланты невостребованными…

– Востребованные твои таланты, востребованные: закон-то именно ты писала! И народ его утвердил, значит все твою работу одобрили. Всего один голос был против – а разве это не успех?

– Закон, конечно, штука хорошая, но вот сколько сил придется положить, чтобы его реализовать…

– Не твоих сил. Твоя теперь забота будет ребенка родить и растить его. И… Я думаю, что ребенок должен гордиться своей матерью, так что уж не обессудь… официально орден Ленина ты получаешь за… не помню уже, сама прочитаешь за что. А на самом деле, считай, за то, что Конституция единогласно принята: ты для этого очень много сделала. Ладно, не буду тебя отвлекать…

А вечером, в разговоре в Лаврентием Павловичем, он высказался немного более откровенно:

– Если бы я не знал, что в двадцать втором ей было восемь лет, то решил бы, что она тогда за спиной Ильича сидела, когда спор об структуре СССР шел, со своей обычной недовольной рожицей сидела, и с тех пор только и думала, как бы половчее ненужные статьи в Конституции переписать так, чтобы и вышло именно по-моему, и никто чтобы этого не заметил.

– Да нет, у нее что-то хитрое придумывать очень быстро получается. А ты обратил внимание, как хитро она заседания вела? Ведь действительно, как школьников она всех направляла в нужную сторону. В нужную ей сторону – и слава богу, что она на нашей стороне.

– На своей она стороне…

– Да, это верно. Но вот её-то сторона – она как раз именно наша. Советская и социалистическая…

Глава 17

Месяц после последнего Съезда Советов Вера работала буквально с утра и до вечера. То есть с самого раннего утра и до очень позднего вечера: от работы в университете ее никто пока не освобождал, да ей и не хотелось эту работу бросать – так что кроме обычной преподавательской работы Вера готовила программу исследований на следующий год. Это – в университете, но еще оставался Лабораторный завод, где по ее заказам делалось много всякого интересного, еще нужно было принимать различные решения по управлению множеством химических заводов. Далеко не всех, конечно, почти все производство химудобрений было выведено из-под НТК в Наркомат сельского хозяйства – однако аммиак и азотная кислота – это ведь не только удобрения. И даже не столько удобрения, так что на каждом таком заводе оставался как минимум отдел, подчиняющийся Химическому управлению НТК.

По мнению Веры, структура получилась слишком уж неуправляемой, двойное подчинение заводов вызывало массу склок между руководителями разных подразделений предприятий – а Валентин Ильич урегулировать эти склоки и поручил Вере. То есть не лично ей, а как раз Химическому управлению – но руководить-то этим управлением (или, по крайней мере, курировать его деятельность) приходилось именно товарищу Синицкой! В общем, работы Вере более чем хватало. Но и интересные результаты этой работы тоже время от времени появлялись. Широким народным массам вроде и не очень понятные, да и не знали ширнармассы об этих достижениях советской науки и техники…

И одно их этих достижений на стенде Лабораторного завода Вере продемонстрировал Алексей Петров, недавно ставший заведующим кафедры наземного оборудования в МАИ:

– Старуха, ты, небось, уже забыла, как поручение мне давала шесть лет назад.

– А ты хочешь сказать, что его все же выполнил?

– Не просто выполнил, а гораздо лучше, чем ты говорила, агрегат придумал. Не лично, конечно, там человек тридцать работало… пошли в ангар, покажу…

В испытательном ангаре Вера увидела трубу диаметром больше метра и длиной метров в восемь. Сбоку трубы на отдельны стойках располагались какие-то большие циферблаты в количестве восьми штук, рядом возились несколько рабочих. А за трубой стояли вертикально две больших бочки, красного и зеленого цвета, от которых у трубе шли красивые медные трубки.

– Это что?

– Это – то, что ты тогда просила. Но с нашими доработками. То есть не совсем то, ту машину, которую ты просила, мы отправили на испытания в Боровичи: там в городе всего одна электростанция… дровяная, электричество раз в месяц на день-другой отключают, а аэродром без электричества оставлять нельзя, да и жилой сектор тоже. Там установка получилась на мегаватт с небольшим, а эта – почти такая же, но побольше чуток, уже на четыре мегаватта.

– Ну давай, хвастайся.

– Вот это – турбина, она к генератору прямо тут подсоединена. В нее керосин как раз из той красной бочки подается. Можно и солярку, из зеленой, но пока турбина не прогреется, с соляркой коптит очень сильно… Я кожух открывать не буду, это долго, а без него шум такой, что в ангаре просто находиться невозможно… но эта турбина крутит ростовский генератор на три двести. А из турбины газ выходит с температурой свыше девятисот, и газ этот идет в теплообменник… то есть в линейный котел, нам его парни из энергетического спроектировали. Получается двадцать атмосфер пара шестисотградусного, он вон туда идет, к паровой турбине на семьсот как раз киловатт. Вместе получается три девятьсот, но выдерживает и четыре мегаватта ровно… недолго, в пределах минут пятнадцати – получаса. Ну как, здорово?

– А в Боровичах…

– Там установка поменьше: газовая турбина дает девятьсот киловатт и около двухсот, чуть больше, паровая. И все помещается в кузове одного грузовика! В общем, по твоему совету мы всю наземку теперь автономно электричеством на всех аэродромах обеспечить сможем! Сейчас у товарища Тихонова приступили к согласованию вопроса по постройке турбинного завода, который эти агрегаты сможет серийно производить.

– Этот вопрос, думаю, решить несложно, средства у НТК есть. А сколько эта турбина проработать без ремонта может? Не получится ли электричество с нее слишком дорогим?

– Цена, конечно, повыше будет, чем с дровяной или угольной электростанции, но ненамного. Пока мы уверены в том, что мегаваттная турбина, газовая, я имею в виду, без ремонта сорок суток… сорок пять почти суток уже, проработать в состоянии. А паровая – мы же вообще серийную взяли, у нее ресурс назначенный три года!

– Плевать на паровую, это же не ваша работа. А мне вот что интересно… Леш, – Вера посмотрела на Алексея как-то «сверху вниз», – ты ведь вроде в МАИ кафедрой заведуешь?

– Но энергетика-то на аэродромах всяко нужна, так что работа в некотором смысле профильная!

– Ну да, конечно, как же аэродромам без электричества обойтись? Эта турбина сколько весит? Я имею в виду одна турбина, без генератора, без котла-утилизатора…

– Утилизатора?

– Ну он же тепло утилизирует, как его еще-то назвать?

– Хм… а ты, как всегда, права. Наверное, его так в документации и будем обозначать…

– Я жду ответа на вопрос.

– Эта… эта примерно две тонны весит – но на этой мы за весом вообще не следили. А та, что в Боровичах, триста двадцать килограммов.

– Неплохо. А теперь забудь на секунду про генератор и ответь мне, глядя на меня честными глазами: ты что, дурак?

– Не понял. С чего этот твой наезд?

– Это не наезд, это вопрос, причем вопрос абсолютно обоснованный. Вы сделали двигатель мощностью где-то в тысячу двести сил и весом в триста двадцать кил. Двигатель с ресурсом больше тысячи часов. В МАИ сделали – и ты искренне считаешь, что от него польза только на земле может быть? Стой здесь, не уходи никуда… нет, со мной пойдем, я кое-что Лаврентию Павловичу срочно рассказать должна. А пока я звоню, ты вот тут, на пиджаке, дырочку сверли.

– А… а дырочку-то зачем?

– А орден Ленина ты будешь себе в задницу запихивать? Значит так, сейчас ты там в канцелярии сядешь, составишь мне список всех, кто в разработке турбины участвовал, распишешь отдельно кто чем именно там занимался и каков его личный вклад. Я думаю, всем по ордену достанется, в основном конечно по «Знаку почета», тем, кто основной вклад внес – уже по «Трудовому Знамени», а тебе, как руководителю проекта… я уже сказала. А вот по части секретности – это тебе Лаврентий Павлович уже все подробно расскажет… и я что-то сильно подозреваю, что с кафедрой тебе расстаться придется. Но ты не расстраивайся… хотя нет, кто же нам будущих специалистов по таким двигателям готовить-то будет? Но вот команду твою придется проредить: новый завод сам по себе работать не сможет, ему люди нужны, – Вера, поскольку они уже дошли до канцелярии, замолчала, провела Алексея в свой кабинет, сняла трубку:

– Лаврентий Павлович? Я вам хочу что-то очень забавное рассказать… нет, я представление вам забавное покажу. То есть представление завтра, там актеров человек тридцать будет, а вот либретто… я к вам где-то через часик подъеду, с автором вместе. Есть мнение, что это произведение советскую культуру разом поднимет на недосягаемую высоту!

Спустя час, когда Вера с Алексеем зашли в кабинет Берии, он с явно недовольным видом высказал свое мнение по поводу такого незапланированного визита:

– Если ты думаешь, что пользуясь своим положением можешь меня дергать из-за какой-то там оперы или…

– Лаврентий Павлович, разрешите представить: Алексей Петров, отчества не знаю. Этот молодой человек не просто разработал, но и отработал технологии производства принципиально новых двигателей для нашей авиации. То есть у него уже готов для запуска в серию двигатель на тысячу с четвертью лошадок, весом в три центнера и с ресурсом свыше тысячи часов. Работает на керосине, или даже на солярке, но на керосине лучше. Тысяча двести сил – это если на него пропеллер ставить. А если не ставить, что с этим… почти с таким же двигателем можно сделать самолет, летающий со скоростью хоть в восемьсот, хоть в тысячу километров в час. Проблема в том, что товарищ пока не проникся тем, насколько важна его разработка для Советского Союза, да и по части секретности… он пока завкафедрой в МАИ, у него только вторая форма допуска…

– Так… с такими честными глазами даже беременные врать не могут. Ты это все серьезно сказала?

– Да. Представление этого товарища на орден Ленина я принесу вместе с представлениями на другие ордена всей его группы, но вот по части секретности… у вас же есть специалисты, способные товарищу помочь?

– Ну ты… от тебя даже беременной не спрятаться! Есть специалисты, поможем…

– Тогда я пойду? Леш, извини, у тебя хоть на такси-то деньги есть? А то я тебя выдернула, не спросив…

– Мы товарища… Петрова? Да, мы его отвезем, куда ему нужно будет. Свободна!

– До свидания. Леш, и тебе до свидания, за мной «Волга», а всей команде тоже по автомобилю выдам…

– Я же сказал «свободна», ты мне еще долго будешь нервы мотать? Алексей, автомобили вам и без нее всем выделят… так, сейчас я приглашу вашего нового куратора, вы с ним как раз все вопросы по секретности и обсудите. А пока он подойдет, вы мне кратенько так про ваш новый двигатель расскажите. У вас есть десять минут... для начала. А судя по тому, что мне успела рассказать Ста... Вера Андреевна, у нас еще немало встреч будет...

Вечером того же дня Лаврентий Павлович на срочно собранном совещании поделился своими впечатлениями с Иосифом Виссарионовичем и Валентином Ильичом:

– Я думаю, что никуда я в новый дом не поеду, пусть вон Валентин Ильич туда заселяется. Старуху вообще из поля зрения выпускать нельзя, она ведь даже глубоко беременная – и то умудряется такого навыдумывать! Я с этим Петровым поговорил... внимательно так поговорил. Выходит, что Старуха еще шесть лет назад знала, как такие двигатели делать! То есть вообще-то ничего особо нового она не придумала, принципы работы таких моторов еще до Великой войны... точнее, во время войны известны стали. Однако она шесть лет назад не просто подробно расписала товарищу Петрову, из каких материалов и как нужно его делать, чтобы он работать смог, но еще и описала технологию изготовления самых ответственных деталей! Конечно, тут в основном все же химия, и, как я понимаю, та химия, которой товарищ Новосёлова занимается, но вот все это увязать в единую конструкцию...

– А почему тогда этот двигатель разрабатывался шесть лет? – поинтересовался Сталин. – Если она всю технологию расписала...

– Не всю, – на вопрос ответил Валентин Ильич, – я уже тоже успел с товарищем Петровым поговорить. – Она расписала принципы, а вот детали именно технологические... Там же лопатка турбины вращается газом, разогретым до тысячи двухсот градусов, а нужно сделать так, чтобы сама она при этом свыше девятисот градусов не нагревалась. И чтобы пламя ее не окисляло. С химической точки зрения Вера, конечно, все описала, но вот потенциальные возможности перевести в практическую плоскость... Я с ней согласен, тут ордена люди полностью заслужили: за такой срок проделать настолько сложную и просто огромную работу – это настоящий героизм. Но все же по представлениям я, скорее всего, ее поправлю: по моему мнению там минимум три человека, кроме самого товарища Петрова, ордена Ленина достойны.

– С орденами мы вопрос решим... попозже. А сейчас что со Старухой делать будем?

– Запрем ее дома. Ей рожать через месяц, так что будем ее выпускать только во дворе погулять и еще будем молиться, чтобы у нее все нормально было. Я думаю, что в таком положении ее за руль пускать... И куда это Витя её смотрит?

– Да, разбаловал он жену...

– Что? Он разбаловал?! Да она сама кого хочешь... я Нино попрошу за ней присмотреть, она ее все же уважает и даже иногда слушается. Валентин, а по поводу завода по выпуску этих моторов...

– Займусь, завтра же с утра. А ты вызови к Москву товарища Бериева: почему-то Вера хочет именно его попросить самолет под этот мотор разработать.

– Какой самолет? – полюбопытствовал Сталин.

– Я пока не знаю, она мне просто позвонила и сказала, что разработку самолета нужно в том числе и товарищу Бериеву поручить. Пусть поручает, а мы потом у Георгия Михайловича спросим, что она еще придумала...

Пятнадцатого февраля утром, уже собираясь на работу, Вера услышала звонок в дверь. Открывать пошел Виктор, а сама Вера тем временем старалась очень быстро завершить завтрак – и чуть не подавилась чаем, когда на кухню зашел Лаврентий Павлович. С очень ехидной улыбочкой зашел:

– Уважаемая Вера Андреевна, пользуясь случаем... то есть меня товарищи попросили, раз уж мы с вами соседи... Вот тебе, ехидина такая, приказ по НТК, ознакомься.

– А какой приказ?

– А прочитать?

– У меня руки грязные... сейчас вымою...

– Можешь не спешить: приказ о том, что ты с сегодняшнего дня отправляешься в декретный отпуск и тебе уже запрещается... слышишь, именно запрещается ходить на работу. И в университет, и на Лабораторный завод. И вообще на любую работу. Так что расслабься, спешить тебе с сегодняшнего дня никуда не нужно, будешь дома сидеть, кушать кашку – за этим Нино Теймуразовна особо присмотрит. Можешь книжки читать, музыку слушать... даже можешь в кино ходить – но только в сопровождении ответственных товарищей. Например, в сопровождении Виктора – он же у тебя товарищ ответственный? Или с Нино, или даже с Сережей – он тоже парень уже почти взрослый. А про работу – забудь!

– Но я...

– Старуха, не раздражай меня... могу я хоть пару месяцев от тебя отдохнуть? Да, если тебе какие-то книжки вдруг захочется почитать, то ты просто скажи, какие именно – принесут. Можешь мне сказать, или Нино Теймуразовне. Сереже не говори, он и забыть может, опять же он в школе по полдня.

– А музыку можно в консерваторию ходить слушать?

– Ага, знаю я тебя! Опять будешь ее сочинять и с тамошним народом... а хотя сочиняй. Хоть музыку, хоть книжки... Я тебе новую домработницу пришлю, она часов в десять подойдет. С ней тоже можешь ходить, она человек проверенный и опытный.

– Товарищ майор?

– Нет, капитан. А тебе меньше майора что, не по чину, считаешь?

– Это я так пошутила... неумно... от волнения. Все же я довольно много сделать-то не успела в университете.

– Сама ведь говорила: в университете далеко не дураки сидят, они и без тебя с делами справятся. А твое сейчас дело – правильно подготовиться к... к тому, что будет скоро.

– Но по срокам мне еще две недели до декрета, я так и рассчитывала работу, а теперь...

– Уважаемая Вера Андреевна, начальству виднее, когда тебе в декрет идти. Ты что, сообразить не можешь, что им уже ты слегка поднадоела? Не в том смысле, что надоела, а в том, что у них сейчас работы, которую ты же им и подкинула, уже выше головы? Начальство желает сначала разгрести то, что ты уже наворочала... Да, сегодня тебе в квартиру еще и аппарат ВЧ поставят, так что если вдруг окажется, что без тебя не обойтись, то мы тебя достанем. А пока ты нас уже достала, так что... отдыхай, в общем.

Саша Казанцев работал на Петровском заводе, на металлургическом заводе. Но вот работа его к металлургии вообще никакого отношения не имела, и была, как он до недавнего времени думал, глупой и бессмысленной. Но мнение свое он изменил после того, как посетил Тынду – небольшой поселок, к которому прошлой осенью была протянута железная дорога. Но кроме новенькой, еще не до конца выстроенной, железнодорожной станции там появилась и интересная шахта. В которой ничего вообще не добывали, а наоборот, в нее складывали то, что производилось на участке, которым Саша и руководил. И складывалось там все это надолго...

В соседней стране, то есть в Монголии, народ в основном промышлял разведением скота – и скота этого было очень много. А после того, как в Монголию стали поставляться в большом количестве собираемые на небольшом заводике в поселке Хилок трактора, его стало еще больше. Просто потому, что трактора эти комплектовались сенокосилками, монгольские араты за лето успевали много сена накосить впрок – и благодаря этому зимой скотина массово не вымирала. А топливо для тракторов – оно из угля и на химкомбинате рядом делалось, и вроде уже возле Улан-Батора небольшой заводик по производству такого топлива уже из монгольского угля заработал. Поговаривали, что пять килограмм угля обеспечивали сеном одну корову на всю зиму, но никто, конечно, этого не проверял. А вот то, что скотины стало в Монголии много больше, в Забайкалье уже много народу заметило: «лишнюю» скотину у Монголии закупал Советский Союз, ее – то есть скотину – забивали и разделывали сразу на трех новеньких мясокомбинатах...

А потом разделанное мясо – предварительно замороженное конечно – везли в Петровск, и там, в отдельном цеху, выстроенном на металлургическом заводе (но к заводу отношения все же не имеющего) это мясо, упакованное в заваренные полиэтиленовые пакеты, дополнительно замораживали уже в жидком азоте. Металлургический завод-то из воздуха только кислород забирал, а азот никому особо нужен и не был – вот и придумали его с пользой утилизировать. А польза от такой заморозки была очевидна: такое мясо в обычном вагоне-термосе так в замороженном виде до Тынды и доезжало. И там это мясо пряталось в шахте, где нормальная температура никогда не поднималась выше минус пяти. То есть она раньше выше не поднималась, но до пяти все же доходила – а теперь, после того, как секции шахты за зиму дополнительно охлаждались керосиновыми теплообменниками, в хранилище круглый год температура должна была держаться в районе минус двадцати...

И шахта продолжала строиться: по плану в нее вроде хотели запихнуть на долговременное хранение чуть ли не полста тысяч тонн мяса. Причем, похоже, этот склад считался вообще промежуточным: железную дорогу с невероятной скоростью тянули дальше, на север – пока только до Нерюнгри, но вроде планировали ее вообще до Якутска дотянуть – а там, по слухам, вечная мерзлота вглубь земли больше чем на километр простиралась, и вот в тамошних складах мяса планировалось чуть ли не миллион тонн хранить! Не сразу, конечно...

И не все мясо: тем, что привозилось в Тынду из Петровска, еще и рабочих, которые железную дорогу строили, кормили. Правда, повара, с которым Саша поговорить успел, ругались: мясо, уже из вагона вытащенное, даже летом на открытом воздухе размораживалось дня три до такого состояния, что его хотя бы топором можно было на части порубить. Но ругались беззлобно: уж лучше так, чем вообще без мяса сидеть...

Постройка дороги до Нерюнгри была распланирована на два года, но уже в феврале у руководства строительства дороги возникла надежда, что ее получится выстроить вообще за год. Потому что самым длительным этапом строительства считалось прокапывание тоннеля под Становым хребтом, но первые же испытания октогена (с синтетическим флегматизатором, предложенным Верой) показали, что весь тоннель можно пройти вообще за зиму. Потому что эта взрывчатка превращала камень вокруг шпура в мелкую крошку, но лишь на расстоянии в четверть метра от заряда, а дальше скала, казалось, вообще повреждений не получала – то есть не нужно было после каждого взрыва стенки тоннеля укреплять. Да и выгребать из него мелкую крошку было куда как проще, чем здоровенные камни, так что скорость проходки быстро достигла метров пяти за сутки. А так как тоннель копали сразу с двух сторон...

Конечно, железную дорогу на север тянули вовсе не для того, чтобы в вечной мерзлоте продуктовые склады устраивать: рядом с рекой Нерюнгри был найдет великолепный коксующийся уголь, которого стране остро не хватало. Да и золота в тех краях было найдено немало – так что пользу от новой дороги долго объяснять не пришлось. Хотя, конечно, тянуть дорогу по вечной мерзлоте было тем еще приключением, особенно учитывая число необходимых мостов. Но сами стальные конструкции делались и в Петровске, и на Известковой – а чтобы мосты после таяния мерзлоты не рушились, именно Вера предложила (уже опробованный в Тынде) простой способ не дать ей растаять: вокруг каждой опоры моста в мерзлоту загонялись стальные трубы, заполненные керосином. Вроде все просто – но керосин зимой сильно охлаждался, холодный опускался в трубе на самое дно – и мерзлота вокруг еще сильнее замерзала. А летом нагревшийся керосин оставался вверху трубы и мерзлота не подогревалась...

С наступлением весны на природе стали распускаться новые стройки, крестьяне приступили к полевым работам – а на Украине в соответствии с новой Конституцией устроили выборы в республиканский Верховный Совет. Очень хотелось отдельным товарищам поруководить самостоятельно, без оглядки на отсутствующий еще Верховный Совет СССР...

Никаких возражений из Москвы по поводу этих выборов не последовало, а Иосиф Виссарионович, специально зашедший к Вере в гости, посмеиваясь поинтересовался у молодой женщины:

– Вот ты мне скажи, когда, по твоему мнению, они поймут, что ты их обманула?

– Я никого не обманывала! Да и зачем бы мне это делать? Если люди родились идиотами, то их уже не исправить, а обманывать идиотов... она сами себя прекрасно обманут. Честно говоря, лично я думаю, что устраивать там референдумы в этом году не стоит, а вот следующей весной результат может получиться очень интересным. Потому что к следующей весне народ все же сообразит, что выбрали они именно идиотов.

– А если вдруг...

– Никаких «вдругов», время у нас есть. То есть про Дальний Восток я ничего сказать не могу, а на западе вроде никаких опасных поползновений не предвидится. Точно-точно, у меня Марта новый заказ подготовила, немцы так точно еще пару лет минимум будут ковыряться, пытаясь что-то такое сделать, но пока что с англичанами у них отношения... неважные отношения. А если они только в августе получат от нас эти три миллиона пар подошв, то еще полгода пройдет, пока они на этих подошвах обувь нормальную сделают. То есть научатся ее нормальную делать: клей-то мы им поставлять не будем. А без обуви...

– А сами они этот клей...

– У нас сколько сапоги стоят, двадцать рублей? Если они сами такой клей сделают – а они смогут, у них химики талантливые есть – то у них пара сапог получится, в переводе на наши деньги – уже слегка так за сотню. А самим сделать титановые реакторы у них ну никак не выйдет.

– Спасибо, успокоила. Тебе что-то нужно?

– Нет, спасибо вам, но у меня все нужное уже есть. И ненужное тоже есть: мне уже подарков разных натаскали, что пришлось в маленькой комнате для них просто склад сделать.

– Я просто спросил, а то вдруг... А когда, тебе врачи сказали?

– Как только, так сразу...

Двадцать пятого апреля в полдень у Веры Андреевны Синицкой родился сын – и жизнь ее (и Виктора тоже) сильно изменилась. То есть вообще изменилась...

Глава 18

Капитан Дарья Поленова считала, что со службой ей очень повезло. Потому что «изображать домохозяйку» было, в общем-то, несложно: даже уборка в очень большой квартире занимала не так уж много времени, а еду готовить вообще хорошо, если пару раз в неделю приходилось. И больше всего времени отнимало мытье посуды, особенно после того, как гости многочисленные приходили – но это и случалось-то не особо часто, а уж просто пару тарелок да чашек вымыть она вообще за труд не считала. Что же до стирки – да, стирать приходилось довольно много, но и это трудом считать было бы неправильно: загрузить белье в машину, а потом достать его и развесить по веревкам мог вообще ребенок.

После того, как Вера Андреевна вернулась двадцать девятого из роддома, работы все же немного прибавилось. И стиркой приходилось заниматься каждый день, и готовить – ведь Вера не на работе обедала, а дома, да еще капитану Поленовой и следить нужно было за тем, чтобы еда была «правильной». Но когда под руками подробные инструкции по приготовлению блюд от врачей, а нужные продукты по звонку на дом доставляют, это тоже не сильно утомляло. А вот что действительно ее сильно раздражало, так это то, что Вера «режим не соблюдала». Приказ от начальства был простой: никакой работы! И Вера на работу не ходила – но ведь постоянно что-то дома придумывала! И помешать ей в этом никакой возможности не было...

А Вера и не «работала», она просто вдруг поняла, что очень много нужных в быту вещей почему-то никто не делает. И не потому, что не хочет – а потому, что никому в голову просто еще не пришло, что такие «мелочи» вообще нужны. А вот когда сидишь дома с младенцем, вдруг начинаешь понимать, что разные именно «мелочи» могут очень сильно жизнь облегчить...

Ну казалось бы: обычная стирка – дело-то настолько обыкновенное. И нетрудное, если есть стиральная машина. Но если нет машины сушильной, то белье выстиранное нужно куда-то сушить развесить. Народ его вешал часто по дворах, для чего специальные площадки со столбами там самостоятельно строили, а в основном – в городах – веревки на кухне развешивали и на балконах. Но у Веры в доме балконов не было, а на кухне – когда там очень часто еду готовить начинают – пахнет очень... разнообразно, и белье тоже запахами пропитывается. Да и ходить там, когда по голове мокрые тряпки постоянно задевают, не особо приятно.

Казалось бы: что может быть проще раскладной вешалки для белья, которую можно поставить в любом удобном в данный момент месте? Вот только дома такую соорудить не из чего. А вот если муж инженером на заводе работает, то обзавестись такой сушилкой становится гораздо проще. Правда, при этом было бы желательно, чтобы делалась она не из ворованного материала, да и было бы неплохо техпроцесс там наладить так, чтобы стальные трубы, допустим, заусенцами руки не резали, а прутья – тоже стальные – не ржавели и белье потом не пачкали. То есть и материалов нужно много разных, и оснастка, да и умелые рабочие руки не помешают. Руки, к такой работе уже привычные – а для этого было бы хорошо, чтобы те же рабочие эти вешалки вообще на конвейере делали.

На изготовление «демонстрационной» вешалки у Виктора ушла неделя, причем сам он работой этой почти не занимался: после того, как он показал коллегам нарисованные женой «чертежи», состоялась бурная дискуссия (исключительно «производственная»), конструкция немедленно претерпела несколько серьезных изменений, технологи тоже свои предложения по отдельным производственным процессам добавили. И спустя неделю в цехе опытного производства рабочие собрали первые полсотни сушилок: просто оказалось, что имеющийся на опытном заводе «Химавтоматики» пластавтомат не может изготовить только четыре втулки – но не выбрасывать же «лишние детали»! А белье ведь дома стирают люди даже детей не имеющие, и даже вообще несемейные!

Владимир Николаевич Ипатьев, когда его инженеры показали, чем они занимались вечерами на опытном производстве, лишь хмыкнул – и подписал приказ о передаче всей изготовленной оснастки на «сторонний завод»: все же изготовление складных сушилок для белья мало соответствовало профилю института. Но так как пока ни с каким «сторонним заводом» никто даже договариваться не приступал, он так же разрешил «временно сохранить выпуск товара народного потребления на опытном производстве института». А на прямой вопрос Виктора о предельной продолжительности этой «временности» директор с усмешкой ответил:

– Виктор, по положению об институтах НТК выручка от товаров народного потребления прямиком перечисляется в фонд премирования. Но если бы я не написал в приказе слово «временно», то мне бы проверяющие органы вменили бы... что-нибудь, да вменили бы, вроде буржуазных замашек и подпольного частного предпринимательства. А так – инженеры института изобрели, опытные образцы изготовили, а пока не найдут завода, который будет это изготавливать серийно... Вы, случайно, не в курсе, сколько в стране таких же, как у нас, пластавтоматов? Ведь формы литьевые к другим вроде не подходят...

– Так он один такой, на нашем опытном заводе построен.

– Значит, придется ждать, пока какой-то сторонний завод не закажет у нас такой же пластавтомат. И пока мы его им не изготовим. А судя по тому, что у нас свои собственные рабочие в очередь на эту вешалку выстроились, изобретение ваше людям приносит пользу, так зачем же им не давать возможности этой пользой воспользоваться? Да, вы мне быстро оформите заявку на изобретение...

– Это не я придумал, а жена моя...

– Но премия-то все равно вам в семью пойдет. А вашей жене скажите... ой, я и забыл. Так, заявку на свое имя пишите, если ее на имя зампредседателя НТК оформлять, то кляуз избежать не выйдет. А так – у вас же фамилии разные? И только вам скажу: если она еще что-то изобретет, вы сразу ко мне приходите с планом работ, я их в рабочий график поставлю: нечего вам по вечерам на работе задерживаться. Я имею в виду всех наших инженеров и рабочих...

Но этой вешалкой деятельность Веры по улучшению собственного быта отнюдь не ограничилась. Потому что складная вешалка – это хорошо, конечно, но она занимает место в комнате. У кого этих комнат много и они большие – им... им тоже не очень удобно иногда ей пользоваться, а вот если вешалку подвесить к потолку в ванной...

Вещи-то получались копеечные, в производстве несложные. То есть те же формы для изготовления отдельных деталей – они да, заводам в копеечку влетали. Но эта «копеечка» тратилась лишь однажды, а производство обещало даже при небольших ценах довольно быстро окупиться. В том числе и в валюте: Владимир Николаевич был не только гениальным химиком, но и очень неплохим руководителем, в экономике все же разбирающимся – и Верины вешалки были немедленно запатентованы, в том числе и в США, в большинстве европейских стран, и, хотя поставки готовой продукции на экспорт не обещали огромных прибылей, перспективы продажи лицензий выглядели очень неплохо. По крайней мере какая-то небольшая фирма в Бельгии тут же лицензии приобрела. Правда, ей вместе с лицензиями пришлось подписать и контракт на поставку нужных пластмасс, поскольку такие пока нигде еще не производились – но в СССР их уже выпускалось достаточно, а лишняя денежка – она никогда не лишняя, тем более что бельгийские деньги с огромным удовольствием принимали немцы, поставляющие в СССР за эти деньги очень нужные металлообрабатывающие станки...

Еще Вера «изобрела» карнизы для штор, которые раздвигались посредством шнуров – чем, как она поняла чуть позднее, изрядно подкосила бизнес сразу нескольких предприятий местпрома, выпускавших деревянные карнизы, к которым шторы цеплялись с помощью больших и некрасивых, по ее мнению, колец. Но это «изобретение» помогло уже другим местпромовским фабрикам: хитрые полиэтиленовые крючки для таких карнизов делались там вообще на ручных «термопрессах» из вторсырья, да и станок, на котором из полосы металла сгибался нужный профиль, в любой механической мастерской изготовить было несложно – а народу новинка очень понравилась...

Однако для того, чтобы все это «изобрести», Вере много времени не потребовалось, и именно свободного времени у нее оставалось очень много. С сыном ей повезло: после вечерней кормежки в девять вечера он спокойно спал до шести утра, так что даже высыпалась Вера каждый день без проблем. Проблемы начинались потом, когда Вера выходила с сыном погулять. То есть проблемы были не самыми страшными: Вере подарили коляску, в которой можно было ребенка катать – вот только Старуха была довольно высокой женщиной, а коляска очень низкой, да и тащить с собой всякие необходимые мелочи приходилось в руках – а куда их деть, если ребенка нужно было хотя бы перепеленать, было совершенно непонятно.

– Вить, а какие еще у нас в СССР коляски делаются? – поинтересовалась она однажды, вернувшись вечером с прогулки и потирая уставшую от частых поклонов спину.

– Я не знаю...

– Ну так узнай! А то с этим чугунным чудищем я, честно говоря, уже замучалась гулять!

Особых мучений из-за «чугунности» коляски у Веры не было: коляска «ночевала» в гараже и таскать ее Вере не приходилось. Но она подумала, что в той же Москве очень немногие молодые матери могут похвастаться наличием гаража в собственной квартире. А когда Витя, все разузнав, сообщил ей, что в СССР выпуском детских колясок вообще никто не занимается, кроме разве что парочки месткомовских мастерских...

На очередном совещании, состоявшемся в августе, товарищ Тихонов разродился риторическим вопросом:

– Вот почему все такие мелкие, но умные изобретения получаются только когда жареный петух лично придет и в жопу клюнет!

– Это ты про что? – поинтересовался Иосиф Виссарионович.

– Да про всё! Про сушилки эти для белья, коляски детские...

– А мне больше интересно, почему об этих мелочах у нас раньше никто не подумал? Старуха у нас что, первая во всей стране ребенка родила? Кстати, а как ты так быстро завод-то колясочный запустил?

– Как-как... Канал-то от Волги выстроили, в Яхроме как раз остались ненужные уже мастерские механические. И рабочие, что в этих мастерских трудились – а оборудование... товарищ Ипатьев еще весной распорядился в плане увеличения выпуска сушилок несколько пластавтоматов изготовить. Ванны гальванические – они быстро ставятся, трубы гнуть... пока вручную гнут, и сверлят их ручными дрелями, но до зимы все нужные станки уже поставим туда. Кузова шить – так в Яхроме и швейная фабрика уже есть, ее расширить несложно – да и женам рабочих колясочного работа опять же. Рязань с шинами быстро производство подготовила, там и дел-то всего... правда, с надувными... но они тоже к зиме всю оснастку спроворят и начнут выпуск.

– А зачем надувные-то?

– Вера сказала, и в общем-то правильно сказала, что литые – они только в городе сойдут, причем даже не в каждом, а в деревне или городке небольшом эти колеса просто в грязи утонут. А формы для таких широких колес... они уже в производстве. Так что со следующего года заводик выйдет на двадцать тысяч колясок в год.

– На весь Союз двадцать тысяч? Столько даже на Москву одну не хватит!

– Раньше-то вообще без них как-то обходились... но сам понимаю, что не хватит. Но пока заводу просто электричества не хватает, и с водой проблемы. Поэтому в Воронеже на авиазаводе тоже производство в этом году запустим. Немного другие коляски будут, с алюминиевой рамой и ценой под две сотни, но уже сотню тысяч в год завод давать будет. Еще готовится проект в Верхнеудинске, в Благовещенске тоже, думаю, в следующем году заводик запустим. Работаем, как можем работаем – это только у Старухи все быстро получалось.

– Тогда почему у нас не получается так же быстро, как у неё? Что, ушла она в декрет – и развитие промышленности у нас встало?

– Ничего не встало, – примиряющее высказался Лаврентий Павлович, – у нас тоже получается так же быстро. Просто она, когда у нас вообще ничего, можно сказать, не было, запускала производства маленькие – и по сравнению с ничем казалось, что она просто чудеса творит. А тут за два месяца, меньше даже, на ровном месте запустил Валентин завод на двадцать тысяч колясок – и тебе кажется, что этого мало. Ну да, мало – зато через год станет много. Ты сравни хотя бы Лесогорский завод: выстроен он был за полгода, а на нынешнюю мощность сколько лет выходил? И нужно еще учитывать, что сейчас для новых заводов рабочих приходится буквально со школы готовить, поскольку прежние заводы уже всех, кто хоть молотком по пальцам себе не бить способен гвоздь заколачивая, выгребли. А рабочего даже из школьника с семилеткой, как ни крути, а быстрее, чем за год, не подготовишь. Так что тут не повода переживать.

– Да я не переживаю, просто... сколько всего у нас в стране не хватает. Как об этом подумаешь – так волосы дыбом, а Старуха своими придумками так и норовит об этом напомнить!

– И в результате у нас жизнь становится с каждым днем лучше. Не с каждой минутой, но ведь с каждым днем!

– Ладно, отвлеклись, поболтали, теперь к делу. Так что там у нас в Испании происходит?

Разговор на совещании на коляски свернул как раз когда во время обсуждения текущей ситуации Лаврентий Павлович попенял Валентину Ильичу на нехватку простенькой амуниции, именуемой словом «разгрузка». То есть такую фабрики НТК шили в достатке, но исключительно для войск КГБ, а вот направленные в Испанию «добровольцы» обходились без них. По простой причине обходились: КГБшная разгрузка вообще-то шилась из пуленепробиваемой арамидной ткани, да еще во внутренние ее карманы вставлялись пластины из броневой стали – а такую амуницию руководство страны демонстрировать врагам не желало. Поэтому для простых красноармейцев был сделан заказ на разгрузки, сшитые из обычного брезента (не совсем все же обычного, а лавсанового), но как раз в НТК швейных мощностей для исполнения заказа не хватало. Но передавать заказ на «гражданские» швейные фабрики уже не хотел сам Лаврентий Павлович – и в этом плане картина выглядела абсолютно тупиковой. В принципе тупиковой, ведь и лавсановой ткани тоже избытка не наблюдалось, а сшитая из брезента разгрузка при намокании становилась чуть ли не тяжелее, чем помещаемый в нее груз...

С разгрузками вопрос решился быстро: товарищ Сталин порекомендовал остальным двум товарищам «секретностью» не заморачиваться, поскольку уже имели место случаи попадания этих элементов обмундирования врагам, а с тканью вопрос решить путем временного сокращения производства тканей гражданского назначения. Временного, так как осенью ожидался пуск еще нескольких ткацких фабрик. А вот другие вопросы решались с большим трудом:

– Я вообще не вижу смысла налаживать производство новых авиамоторов на существующих заводах, – поделился мнением, выработанным специалистами НТК Валентин Ильич. – В любом случае все техпроцессы будут абсолютно новыми, оборудование и весь станочный парк просто менять придется – а поставить новое на площадках, специально под него не подготовленных, будет сложнее, чем на новом заводе, под это оборудование и спроектированном. И вопрос, с моей точки зрения, заключается лишь в том, будем ли мы строить один завод в Омске или сразу два.

– А в расходах какая разница?

– Тут тоже есть разные варианты. Если производство горячих лопаток выделить в отдельный завод, который предлагается выстроить в Семипалатинске, то моторные заводы в Омске и Усть-Каменогорске обойдутся на каждый на треть дешевле, чем оба с полным циклом производства. Но это без учета затрат на Семипалатинский завод, а с их учетом... все равно дешевле, чем две стоимости одного такого завода, хотя и ненамного. Но тут появляется одно преимущество, пока что потенциальное, однако ощутимое уже года через два: если... когда товарищ Петров доведет до авиационного состояния свой мотор на четыре тысячи триста сил, то заводы просто будут выпускать каждый свой двигатель.

– И что тебя так смущает? Цена?

– Честно говоря, полмиллиарда дополнительных затрат кого угодно смутят, но тут вопрос гораздо сложнее. Мы и один завод в течение года-двух с огромным трудом рабочими укомплектуем, а два сразу... ни малейшей уверенности в этом я не испытываю. Там же к станку ФЗУшника не поставишь, тут требования по квалификации очень высокие нужны будут.

– А один завод как рабочими обеспечивать собираешься?

– Турбинщики у нас в Калуге готовятся, в Ленинграде немножко и еще в Харькове. Но в основном все же в Калуге: там не училище все же, а техникум, три года обучения или, по некоторым специальностям, вообще четыре.

– А расширить техникум, новые открыть?

– Делаем. В Калуге уже новый корпус учебный выстроили, два корпуса общежитий – но ведь все равно первые дополнительные выпускники только через три года появятся. А практика показывает, что даже выпускник техникума требуемую квалификацию получает лишь после еще трех лет работы на производстве...

– А если набирать выпускников десятилеток?

– У этих, конечно, знаний побольше, но все равно максимум, так это на полгода срок обучения сократить можно. То есть это в среднем, если дети особенно старательные попадутся, то и за два года из них терпимых специалистов сделать можно.

– Поговори со Старухой насчет того, как старательность у детишек пробудить. Уж если она сама расстаралась так, что в двенадцать в университет поступила, да так, что ее лично Зелинский к себе на курс зачислил, то в старании она точно разбирается.

– Она просто гений, а вот другие...

– На ее потоке университет каждый второй с красным дипломом закончил. Ни до, ни после нее такого не было. Если не считать выпускников ее кафедры: там вообще обычный диплом, без отличия, получить чуть ли не позором считается. К тому же заводы строиться будут не особо быстро, года два минимум уйдет – а кому времени хоть сколько-то специалистов, да подготовим. Уж лучше пусть у нас два завода вполсилы работать будут, чем один на полную мощность и с перегрузкой.

– А деньги...

– Средства изыщем... так Старуха любит говорить? Она еще чего-нибудь полезного и недорогого для народа придумает, мы продадим – и деньгами разживемся, – рассмеялся Сталин.

– Она книжки для детей пишет, – уточнил текущее положение дел Лаврентий Павлович. – И Сергею их читает... дает почитать, чтобы, как говорит, понять, нравится ли это нынешней молодежи.

– Ну да, откуда Старухе-то знать, что молодежи нравится. А что пишет? Или это только сыну твоему известно?

– Да фантастику какую-то, про полеты в космос, про будущее... про счастливое будущее, я бы хотел до такого дожить.

– Как Уэллс что ли? Или как Жюль Верн?

– Британца она таким словом обзывает, что уж лучше бы просто матом. Она говорит что он.... нет, не помню, там что-то из латыни... А Жюль Верн – ну, немножко похоже. Тоже много такого, что детишкам науку понять помогает, и приключения... интересные приключения. Да, она сказала, что еще Конан Дойль похожие книжки писал.

– Про Шерлока Холмса?

– Нет, про профессора Челленджера. Обещала Сережке книгу найти и дать почитать. А меня попросила попросить перевести эту книжку переводчицу Волжину из «Интернациональной литературы», потому что, сказала, прежние переводы отвратительны.

– Взяла бы и сама перевела, – улыбнулся Тихонов, – все равно дома сидит, а языки она, небось, получше всяких переводчиков знает.

– Ей некогда, – нарочито «сурово» ответил Иосиф Виссарионович, – она коляски изобретает и вешалки. К тому же может она почерка своего стесняется, а у этой Волжиной он скорее всего профессионально-каллиграфический.

– Про Волжину не скажу, а Старуха пишет очень разборчиво. И очень, очень быстро – хотя временами кажется, что училась писать она... да, в Харбинской гимназии: когда она именно очень быстро пишет, то у нее и «яти» проскакивают, и «еры» в конце слов... иногда. Редко очень, но все же заметно...

– Мы не будем обсуждать ее школьную... жизнь. А вот по поводу книг для детей... Кто будет заказывать перевод этого Конан Дойля Волжиной? И не пора ли нам того же Жюль Верна снова детям дать? В хороших переводах, Лаврентий, ты, как будешь мимо проходить, спроси ее, какие переводы француза она считает лучшими. Думаю, что сделать такой подарок советским детям к началу нового учебного года...

– Не успеем за неделю.

– Но к Новому-то году успеем? А насчет того, что она написала, ты же читал то, что она Серго давала? Думаешь, стоит и ее книгу напечатать?

– Она пока еще до середины не дописала. Но если допишет, то почему бы и нет? Не знаю, как другим детям, а мне было интересно...

– Ну, для Старухи ты точно деть. Ладно, Валентин, по заводам – двум новым моторным заводам – готовь постановление, на заседании совнаркома еще раз обсудим и, надеюсь, утвердим. А по коляскам тогда... НТК без Совнаркома справится?

Разговор на совещании закончился книгами по понятной всем причине: книг в СССР печаталось много, благо с бумагой для издательств все уже стало довольно неплохо – но вот с «финансовой» точки зрения картина выглядела неприглядно. Потому что люди в своей массе большую часть книг попросту игнорировали, и до трети тиражей (а по некоторым изданиям и гораздо больше половины) попросту прямо из магазинов отправлялись в макулатуру. И особенно плохо дело обстояло с книгами для детей. Никому в руководстве страны «напрасно выкинутых денег» было не жалко, то есть было жалко, но все же не очень – но лично Иосифа Виссарионовича сильно беспокоило отсутствие интереса к чтению у людей. Главным образом, у молодых – тех, кто должен будет продолжать дело строительства социализма. А какое тут строительство, если молодежь читать не хочет и не стремится... ну хоть куда-то не стремится.

И он, запросив статистику по КОГИЗ, был вынужден согласиться с когда-то произнесенными Верой словами, что «Максим Горький – это дешевый популист, паразитирующий на советской литературе». Насчет популиста все же некоторые сомнения у Сталина оставались, а вот то, что из двухмиллионного тиража его книг, выпущенных в прошлом году, торговля реализовала от силы триста тысяч, а почти миллион экземпляров из изданных в предыдущие пару лет уже отправила на переработку, подтверждало ее мнение насчет «паразита». Но вот что дать людям вместо этого?

После нескольких дней раздумий он поднял трубку телефона:

– Старуха, не отрываю от важных занятий? У меня вопрос буквально на пять минут. Мне сказали, что ты там книги пишешь...

– Не книги, а книгу. Точнее, книжку.

– Неважно. То есть ты у нас человек грамотный и про книги что-то знаешь...

– Знаю, что их в типографиях печатают.

– Как была ехидиной, так и осталась. У тебя случайно нет мыслей о том, как сделать, чтобы народ книги покупал? То есть не так: как сделать, чтобы издательства печатали книги, которые народ читать будет, которые людям интересны, за которые народ готов будет деньги платить?

– С деньгами проблемы?

– Тьфу на тебя. Не с деньгами, а с культурой, в данном случае с культурой чтения.

– Мысль есть, и даже две мысли.

– Если две, то это вообще замечательно. Ты их можешь мне в письменном виде прислать?

– И когда?

– Желательно вчера, но я готов и до завтра потерпеть.

– Хорошо. Только вы прикажите там Даше, чтобы она меня со двора на полчасика завтра отпустила, я вам тогда писульку мою вам лично завезу.

– Обязательно лично?

– Думаю, что при ее прочтении у вас возникнут вопросы. А если только бумажками ограничиться – это будет как бокс по переписке: долго и безрезультатно.

– Мне сказали, что ты сына в девять вечера укладываешь. В полдесятого ко мне подъехать сможешь? В Кремль... договорились, буду ждать. Завтра вечером, в половине десятого...

Глава 19

Пятого сентября тридцать седьмого года в доме на улице Огарева состоялось «выездное заседание руководства НТК». То есть к Вере в гости пришел срочно приглашенный Валентин Ильич, а чуть позже к ней же зашел и сосед – за ним Вера лично зашла. Еще в гостях у Веры были два «молодых специалиста»: Верина аспирантка Наталья Журавлева с мужем. Собственно, Наташа пришла к научной руководительнице доложить о достигнутых за лето успехах – и когда «доклад был окончен», Вера и пригласила товарища Тихонова «все бросить и мчаться к ней в гости».

– Еще раз все здравствуйте, разрешите вас друг другу представить. Это моя аспирантка Наташа Журавлева, а это ее муж Степан. Вы уж извините, отчества я забыла, но вы все же уточните: вам, Валентин Ильич, на них представления на ордена писать придется, а вы, Лаврентий Павлович, будете им допуски оформлять и их работу от врагов охранять. Надеюсь, что Валентина Ильича и Лаврентия Павловича представлять не нужно? Итак, я вас всех сегодня пригласила...

В соседней комнате пробили часы, и Вера, вскочив и поглядев на стрелки, продолжила свою речь несколько неожиданно:

– Извините, мне сына кормить пора. Вы тут пока чаю попейте, я скоро вернусь. Витя, Даша, организуйте тут чай гостям...

Лаврентий Павлович, уже успевший привыкнуть к подобным ситуациям (все же в гости к соседке он заходил в последнее время достаточно часто), спокойно откинулся в кресле, а Валентин Ильич не выдержал и поинтересовался у «молодых»:

– Я так понимаю, что вы что-то очень важное придумали. Не расскажете вкратце, чтобы мы все же были хоть немного в курсе темы столь внезапного... собрания?

– Я думаю, что лучше все же подождать Веру Андреевну, – спокойно ответил ему Лаврентий Павлович. – Раз она сказала подождать немного, то лучше будет именно подождать: у Веры Андреевны иногда выводы из каких-то новых знаний бывают несколько... парадоксальными, так что молодые люди могут просто быть не в курсе ее очередной затеи.

– Варенье вишневое, – сообщил Витя, поставив на стол вазочку, – его мы с Верой больше всего любим. Но если кто-то хочет, то есть еще довольно неплохое яблочное, и... я даже на знаю как сказать, несколько необычное, наверное, виноградное.

– А калиновое уже закончилось? – спросил Берия. – Оно, конечно, на любителя...

– Сейчас принесу, Вера его тоже очень любит, но ей врачи не рекомендовали пока она кормит.

– Тогда не надо, а то она, учуяв запах, на деле сосредоточиться не сможет, – хихикнул Лаврентий Павлович. – Я лучше баночку с собой заберу и товарищей после собрания к себе приглашу попробовать: вдруг кому-то оно тоже понравится. Даша, а там калинового много еще осталось?

– Попробуйте лучше облепихивого, – ответила «капитан в штатском», – ей из Лесогорска два ящика прислали, оно по запаху на калиновое похоже и Вере врачи его есть не запрещали.

– А по вкусу?

– Я не знаю... мне одного запаха хватило... Виктор, принесите пожалуйста, а я пойду Вере помогу.

За такими пустыми разговорами прошло минут пятнадцать, после чего вернувшаяся в комнату Вера продолжила дозволенные речи:

– Итак, на чем мы остановились? Ах да, мы еще никуда не двинулись даже. Итак, вот эта милая девушка разработала новый аккумулятор на натрии. А Степан отработал у себя в институте технологию изготовления мембран для него. Сразу предупреждаю: технология разработана лабораторная, нужно будет отдельное технологическое подразделение создать на новом заводе, где такие батареи делать будут.

– Вера Андреевна, – меланхолично заметил Лаврентий Павлович, – мы пока о новом заводе ничего не знаем, и даже не знаем, будем ли мы его вообще строить.

– Будем. Сначала очень коротко о самой батарее: у нее емкость около девяноста ватт-часов на килограмм веса, она при работе ничего не выделяет, ее можно разряжать до нуля, выдерживает более шестисот циклов полной перезарядки.

– А если перевести эти вещи на человеческий язык? – попросил Валентин Ильич.

– Если поставить такие аккумуляторы на подводную лодку, то в лодке не будет никакой серной кислоты, не будет выделяться водород, под водой лодка сможет проплыть впятеро больше, чем со свинцовыми батареями. И сами батареи прослужат вдвое дольше.

– Действительно, мы будем строить новый завод, – улыбнулся Валентин Ильич, мы его уже с завтрашнего дня строить будем. Остается два вопроса: где и сколько это будет стоить?

– Стоить это будет дорого, а сколько точно, я не знаю. Да и знать не хочу: вот тут есть Степан, он все это по крайней мере примерно подсчитать сможет. А вас я пригласила не затем, чтобы обсуждать, нужен нам такой завод или нет, или даже выяснять, сколько нам средств потребуется. Я вас пригласила для того, чтобы обсудить, где нам набрать для этого завода хороших химиков, инженеров и как всех их аккуратно спрятать от пристального взора проклятых буржуинов.

– Давай, рассказывай твои предложения, – Лаврентий Павлович сел поудобнее и изобразил на лице глубокую заинтересованность.

– А нет у меня никаких предложений. Но вы-то специалисты, вот всю нужную для формирования таких предложений информацию из этой парочки аккуратно так извлеките, а потом сами предложения и предлагайте. Я вам для этого вообще не нужна, так что пойду с Женькой погуляю.

– Старуха, и из-за этого ты тут это представление и устроила? – возмутился было Валентин Ильич. – А до завтра подождать, нормально все вопросы обсудить...

– Сегодня у нас воскресенье и вы все же отдыхаете, варенье вон... облепиховое... наслаждаетесь, короче. И сегодня вы достаточно свободны от обычных ваших дел – а завтра вы будете снова по уши заняты с раннего утра и до поздней ночи. И всё, как вы говорите, обсудить раньше чем через неделю не сможете просто физически, а время-то не ждет!

– И не поспоришь... но прежде чем гулять уйти, на один вопрос все же ответь: все это, как я понимаю, влетит в немалую копеечку, возможно даже в валюте.

– Насчет копеечки вы правы, а про валюту – сразу нет. Никаких зарубежных заказов, все нужно будет самим делать. За рубли – а рублей у нас будет много. Я тут подумала: осень наступила уже, а потом зима начнется. На улице-то холодно будет.

– Ты куда-то в сторону уводишь... – заметил Лаврентий Павлович.

– Ничуть. Пустотелое семимикронное лавсановое волокно, штапелированное по тридцать миллиметров, после валяния и пропитки силиконовой эмульсией получается легче и теплее гагачьего пуха. А если его использовать в качестве подкладки в детские комбинезоны, сшитые из каландрированного капрона...

– А человеческим языком?

– Дмитровскую швейную фабрику нужно переводить на пошив детской зимней одежды. При рентабельности процентов в тридцать если она даст стране меньше тридцати миллионов в год, то можете меня вообще уволить за профнепригодность!

– Еще и Дмитровскую швейную... Валентин, решишь вопрос или мне помочь?

– Даже не подумаю решать: когда Яхромский филиал колясочной фабрике хотели передать, наркомат легкой промышленности завозражал – и пришлось ее забирать вместе с головным предприятием. А перевести на новую продукцию... Вера, у тебя выкройки или хоть эскизы этих комбинезонов есть?

– Я уже три для Женьки сшила, можете один взять в качестве образца... на время. Ну что, я могу идти? Ребенок ждет.

– Иди, – ответил ей Лаврентий Павлович. – А вы, молодые люди, быстренько нам расскажите, что для вашего производства потребоваться может... только давайте ко мне перейдем, не будем мешать молодой маме с ребенком возиться. Заодно и калиновое варенье попробуете...

Когда все разговоры завершились – уже сильно после обеда, и Наталья со Степаном ушли, Лаврентий Павлович заметил:

– Я, конечно, человек сугубо мирный. Но если людям военным на зиму такую же одежку соорудить, из этого искусственного пуха...

– У нас только одна фабрика его пока выделывать может.

– Тогда займись постройкой новых. Постарайся до завтра хотя бы вчерне прикинуть потребности, вечером с товарищем Сталиным обсудим.

– А по аккумуляторам этим?

– А это я тебе завтра скажу... то есть скажу где строить и какие требования по персоналу учитывать нужно будет. Думаю, что наши флотоводцы от восторга до потолка прыгать будут. Но не сразу: мы, пока завод не запустим, им ничего рассказывать не станем...

Тридцать седьмой год заканчивался в общем-то на мажорной ноте: в стране был собран очередной небывалый урожай, промышленность росла невероятными темпами. И не только промышленность, культура тоже буквально расцветала. Правда, несколько своеобразно, но народу этот расцвет очень нравился: ведь теперь любимых артистов кино люди могли увидеть не только на экране. А всё «реформа» товарища Дукельского: после того, как режиссерам, актерам, сценаристам и композиторам перестали выплачивать процент с проката фильмов, им пришлось изыскивать иные источники «постоянного дохода» – а таковыми для них остались лишь «личные гастроли» по городам и весям. Гонорары за съемки все еще оставались, как считала Вера, «неоправданно высокими» – но они уже не делали участников кинопроцесса очень сильно выделяющимися из народа богачами. Да, жили безбедно – но теперь лишь пока продолжали упорно трудиться. А с «упорным трудом» тоже стало не особенно сладко, так как товарищ Дукельский перестал бездумно отдавать новые проекту «заслуженным мастерам» и число этих самых сценаристов, режиссеров и композиторов (не говоря уже об артистах) стремительно росло – а бюджет Управления кинематографии наркомата культуры остался почти прежним. То есть немного вырос за счет выручки от проката фильмов, но на все «хотелки старых мастеров» его не хватало.

То есть для некоторых хватало, просто Семен Семенович знал, чьими молитвами он занял нынешний пост и – по «рекомендации» лично Иосифа Виссарионовича – старался прислушиваться к мнению «самого молодого академика в стране». Вера, давно уже занимающая, среди всего прочего, и должность заведующей лаборатории высокомолекулярных соединение Академии Наук (то есть, по сути, лаборатории своей собственной кафедры в университете) летом совершенно неожиданно для себя получила высокое звание: Владимир Николаевич Ипатьев все же «продавил» на очередной сессии Академии «прием нового члена». Аргументируя это в том числе и тем, что «заведующий академической лаборатории должен быть академиком». Ну и тем, что Вера – как он искренне считал – по сути основала собственную научную школу. А так как кандидатура была поддержана новым президентом Академии Комаровым, то избрали Веру единогласно.

Владимир Леонтьевич, будучи ботаником, очень высоко оценивал работу Веры Андреевны Синицкой именно с позиции ботаники: ее предложения по использованию полиакрилата калия при выращивании лесных полос в голой степи продемонстрировали невероятные результаты, а предложение сажать там монгольскую сосну тоже успело дать заметный эффект. То есть сосны-то еще совсем невысокие вырасти успели, но вот «снегозадерживающий эффект» от них оказался выше всяких ожиданий, да и с ветровой эрозией эти невысокие, но удивительно ветвистые деревца боролись очень неплохо.

Про эти сосны Вера в «прошлой жизни» вроде бы ничего не знала, но откуда-то помнила, что китайцы именно этими соснами превращали свои пустыни в плодородные земли. Конечно, если в пустыне воды совсем нет, то там что угодно сажай – толку особого не будет. Но если вода есть (или ее можно откуда-то доставить), то результат просто обязан быть хорошим!

Насчет «доставки воды» у нее тоже «сложился консенсус» с великим геоботаником. В свое время в СССР широко обсуждался проект переброски рек Иртыша на юг, и в рамках этих обсуждений прозвучало предложение о «повороте Ишима» в сторону Аральского моря. Тупенькое такое предложение, поскольку там нужно было полсотни кубокилометров воды как-то поднять на девяносто метров. А вариант прорыть канал длиной в тридцать пять километров вообще был поднят на смех: чтобы его прорыть, нужно было переместить больше двухсот миллионов кубометров земли!

Однако Вера, упомянув в разговоре с Комаровым этот вариант, даже не предполагала, что «для советского человека нет преград» – а академик все это тщательно просчитал, подготовил все нужные бумажки – и с ними пришел на заседание комиссии Госплана. Где довел до изумленных плановиков результаты своих несложных вычислений: такой канал мог обеспечить водой свыше тридцати тысяч квадратных километров плодородной, но засушливой степи в таком объеме, что урожаи с орошаемых земель менее двадцати центнеров с гектара будут считаться вообще стихийным бедствием. А минимум шесть миллионов тонн зерна ежегодно в ближайшие десятилетия многократно все затраты на строительство такого канала окупят. Да что там, канал вообще за пару лет окупится!

К моменту избрания Веры действительным членом Академии уже и все геологические и гидрологические исследования по трассе будущего канала успели провести, а как раз осенью на Уралмаше началось изготовление первого роторного экскаватора, который должен будет этот канал копать. То есть роторные экскаваторы уже потихоньку в стране производились, но маленькие, на пятьсот кубометров в час – а теперь началось строительство могучей машины, способной выкапывать по десять тысяч кубометров за этот же час...

Витя, посмотрев принесенный Вере проект машины, лишь хмыкнул:

– В том, что они эту машину построят, у меня вообще сомнений нет. А вот в то, что она хотя бы сутки без поломок проработать сможет, я не верю.

– А ты откуда знаешь? То есть почему ты так уверен? Ты же по станкам специалист, а не по землеройным агрегатам.

– Вот потому и уверен. Станок – он работает... по крайней мере должен работать в относительной чистоте, а здесь – ну сама посмотри: тут опорные подшипники ротора будут постоянно в грязи. А песок, да и глина та же – это прекрасный абразив, тут подшипники земля съест за несколько часов.

– Я не думаю, что на Уралмаше полные идиоты в инженерном отделе сидят.

– Да, они там кругами бегают и кричат «а давайте что-нибудь эдакое придумаем»! Обрати внимание: на Ковровских экскаваторах все, что может землей повредиться, или отстоит как можно дальше от ковша, или на гидравлике сделано. Немножко масла при этом теряется, но это масло под давлением просто грязь внутри механизма не пропускает. А эти гении поставили электромотор прямо в центр ротора, да еще вентиляторы воздушного охлаждения сюда же воткнули: вся грязь будто специально вентилятором внутрь мотора засасывается.

– Ну так это-то поправить несложно...

– Ну да, нужно просто раз в два дня новый мотор на ротор ставить.

– А ты, между прочим, можешь рацпредложение подать и денежек немного на этом заработать!

– С твоей академической зарплатой нам только о денежках и думать приходится...

– Лишняя денежка никогда лишней не бывает.

– И какой будет моя рацуха? «Не стройте этот дурацкий экскаватор, хуже будет», так что ли?

– Не так. Вот смотри, мы возьмем трубу, по которой воздух будет в мотор закачиваться...

– И отведем воздухозаборник туда, где в воздухе пыли уже нет, то есть вообще за пределы карьера, или где он там землю рыть будет...

– Нет. Мы в трубу поставим вот такие дефлекторы, воздух будет при входе в трубу закручиваться со страшной силой, вся пыль и грязь размажется по стенкам – а в центре останется воздух чистый, как на вершине Килиманджаро.

– И это будет работать?

– Работает же. Точно такие автоциклонные воздухозаборники стоят на всех газоразделительных установках, на которых кислород из воздуха получают. Там, конечно, пыли поменьше, чем в карьере, так что нужно будет отдельно пересчитать систему ее удаления – но это пусть уже специалисты считают...

А специалисты все (ну, почти все) работали, себя не жалея: за перевыполнение планов по вводу новых предприятий премии и блага страна раздавала более чем щедро. И в том числе и за рубежом: за досрочный пуск на полную мощность металлургического завода в Монголии только орденов было выдано полтора десятка. Потому что Монголии было нужно много рельсов для прокладки железных дорог, а железные дороги требовались для перевозок очень много всякого чего. Насчет ценных металлов все еще было довольно терпимо, их геологи пока лишь пытались найти – а вот с углем все стало более чем интересно. Потому что сразу три геологоразведочных партии обнаружили в пустыне просто невероятные по размерам (и по качеству угля) месторождения. Вот только то, что они были найдены именно в пустыне, не очень радовало: все же люди без воды выживают с большим трудом, а уж тяжело трудиться, когда воды нет, и вовсе проблематично.

Так что пока планы на монгольский уголь оставались лишь планами, а металлургический завод работал на том, что было уже давно найдено – и шансов на его развитие пока не было. Зато нынешние, все же довольно скромные, потребности монгольского народа в металле он обеспечивал практически полностью. И даже «с запасом обеспечивал»: новенькая проволочная машина теоретически могла дать людям до пятидесяти тысяч тонн самой что ни на есть колючей проволоки в год. Но пока потребности такой не было, хотя колючка начинала пользоваться все возрастающим спросом, причем больше всего ее потребляли монастыри.

Уж неизвестно, как товарищ Чойбалсан уговаривал настоятелей этих монастырей, но они – настоятели – в конце концов объявили, что право на перерождение во что-то приличное получат лишь те монахи, которые в жизни нынешней вырастят минимум тысячу деревьев. Не посадят, а именно вырастят...

Деревья в Монголии вообще-то росли, и росли довольно неплохо. Та же сосна монгольская прекрасно себя чувствовала. Но только взрослая сосна: мелкую поросль в степи многочисленная скотина буквально под корень выкашивала, особенно козы этим отличались. Но деревья-то требовалось именно вырастить – и монахи (неизвестно, рассказал им кто-то или они сами догадались) свои небольшие «плантации» стали как раз колючкой и огораживать. Получалось неплохо, ни козы, ни коровы к молодым деревцам теперь добраться уже не могли.

Опять же, ни козам, ни коровам это особенно уже и не нужно стало: с каждым годом запасы сена на зиму лишь увеличивались. Просто потому, что и тракторов с косилками стало больше, и трактористов. Особенно трактористов: в армии каждого солдата учили водить трактор в обязательном порядке – а человек, способный за день обеспечить десяток коров кормом на зиму, уважением среди кочевников пользовался огромным.

Но, понятное дело, солдат трактора водить учили не только (и не столько) ради добычи сена: японцы, крайне раздосадованные тем фактом, что их непобедимых солдат просто разгромили какие-то дикие кочевники, постоянно совершали мелкие провокации на границе – и монгольская армия постоянно находилась в движении, причем передвигаясь вместе с большими обозами, перевозящими и пушки, и снаряды к пушкам, и патроны. И просто еду, палатки (точнее, все же юрты), прочий нужный скарб – так что возможность подменить на марше уставшего товарища за рулем трактора была суровой необходимостью.

И никто – ни в Монголии, ни тем более в Японии – не догадывался, что вся эта «механизация» буквально на глазах меняет и быт, и даже менталитет кочевого скотовода...

А «менталитет» советского народа начала менять «новая культурная программа». В частности, в области литературы. Иосиф Виссарионович с большим интересом прочитал Верины предложения, а потом еще с большим энтузиазмом спорил с ней до полуночи. Но результат проявился уже в сентябре: советских писателей – вообще вне зависимости от того, что и для чего они натворили – перед тем, как отправить в книжное издательство, стали отсылать в «литературные журналы». Которые писателям платили весьма умеренные гонорары – буквально, чтобы при упорной работе с голода не помереть. А затем уже...

То есть не затем. А если читатели этих журналов проявляли к публикации какой-то интерес, демонстрируемый заявками на подписки на те же произведения уже в книжном виде, то такие подписки открывались (во всех магазинах КОГИЗ) и печаталось книг лишь немногим больше, чем нужно было подписчикам. Больше – это чтобы и в библиотеки книги передать, и на случай, если кто просто подписку проспал, но книжку купить все же хочет...

И только тогда (точнее, непосредственно перед открытием подписки) с автором заключался договор, в котором впервые появлялась сумма авторского гонорара. Сумма эта появлялась первый – и последний раз. Автор получал указанные в договоре деньги – а издательство (точнее, государство) получало безоговорочное право эту книгу печатать любыми тиражами когда угодно и где угодно, а так же на любом языке.

Впрочем, подписывать такой договор никто автора не принуждал: если ему договор не нравился, то он имел полное право книгу свою вообще не печатать. Или печатать ее где-то еще, да хоть за границей.

Точно такой же подход был внедрен и в музыкальных издательствах: авторы (и исполнители, если речь шла о выпуске пластинок) получали единоразовый гонорар, и на этом их право как-то распоряжаться дальнейшими тиражами заканчивалось. И все было честно: человек поработал, человек получил за работу деньги – а вот получать эти деньги за то, что когда-то давно он какую-то работу выполнил, уже стало невозможно. Совершенно «социалистический принцип»: кто не работает, тот не ест.

Правда, Иосиф Виссарионович чуть позже, уже перед Новым годом, сказал Вере, что от «тихого ропота» деятелей культуры чуть ли не начала дрожать земля, но она спокойно ответила:

– Пусть дрожит, зато теперь с концертами эти деятели в любую деревню с удовольствием ездят.

– Пока ездят... а потом просто уедут за границу.

– Да кому они там нужны? Видите ли, они просто думают, что они-то уж самые-самые – но они так думают лишь потому, что других на эту поляну у них получалось не пускать. Но теперь, когда народ увидел их в лицо и уже начал понимать, что вся эта шушера – всего лишь люди, ничем не лучше и не хуже остальных, у нас и писателей, и музыкантов, и артистов столько появляется! Да, не все из них выдающиеся, но в народе талантов все же много, и из десятков миллионов их получится воспитать куда как больше, чем из этой ограниченной во всех смыслах тусовки...

– Из чего?

– Из очень замкнутой касты, что ли, людей, думающих, что они являются носителями культуры. И лично я думаю, что даже если все они за границу свалят, то у нас в СССР только воздух чище станет. А талантов в стране как раз меньше не станет: им-то теперь никто дорогу к вершинам творчества не перекроет.

– Ты так уверенно говоришь...

– Да. Два года назад в стране было меньше десятка тех же симфонических оркестров, а сейчас уже больше сотни. В кино было два композитора, а теперь только на Мосфильме в очереди их два десятка стоит.

– Ну не два было...

– Народ знал двоих, а теперь узнает десятки новых имен.

– У нас только фильмов не делается...

– Семен Семенович хочет выпускать по две сотни фильмов в год, и я уверена, что если ему не мешать, то он уже через год своего добьется. В том числе и потому, что при производстве фильмов он только на гонорарах сэкономит миллионы.

– А материалы, та же пленка... ах да, извини, глупый вопрос получился. Но ты уверена, что фильмы будут все хорошие?

– Нет, конечно. Больше половины будут полной дрянью... как и сейчас, впрочем. Но лучшая половина из двух десятков гораздо меньше, чем лучшая половина из пары сотен – значит, хороших фильмов станет гораздо больше. Причем размер худшей половины тоже сильно сократится: тех, кто снимает плохо или играет отвратительно, в кино больше не возьмут. Поэтому стараться будут все – а лучше от этого станет всему народу.

– Хотелось бы верить...

– Не нужно верить, вера – это не наш метод. Мы просто делаем жизнь лучше, своим трудом делаем. Не мы в смысле «мы, начальники», а все советские люди.

Разговор этот состоялся, когда Сталин в гости к Вере заехал как раз чтобы обсудить «некоторые перекосы в деятельности наркомата культуры», но всё намеченное им обсудить не получилось: «в гости» зашел (точнее даже, забежал) Лаврентий Павлович:

– Иосиф... Виссарионович, на границе с Кореей… сорок минут назад…

– Насколько я понимаю, у вас сейчас другие дела, не до культуры… сегодня, – подвела итог несостоявшемуся обсуждению Вера, протягивая Сталину вытащенную из ящика стола тетрадку. – Но в связи со всем этим я бы попросила особенно внимательно рассмотреть вот эти мои предложения. Это как раз и про Корею, и про Японию. И про химию, конечно…

Глава 20

Вера пришла к естественному в данной ситуации выводу: ее «технологическое вмешательство» прилично так «ускорило ход истории», и «все завертелось» гораздо быстрее. То есть к такому выводу она пришла еще в начале монгольской войны – но сейчас она с горечью подумала и о том, что ускорилось развитие не только в СССР. А если даже японцы так успели продвинуться в технике, то как же продвинулись немцы?

А японцы действительно «продвинулись»: проанализировав ход войны в Монголии, принесшей им так много неприятностей и позора, они прилично сократили расходы на создание могучего океанского флота, направив сэкономленные средства на создание новых самолетов – и получили заслуживающие если не уважения, то пристального внимания результаты. В армии Японии появились сразу два скоростных истребителя, полностью цельнометаллических. Алюминий для постройки этих самолетов японцы в больших количествах закупали как в Германии, так и в Америке, а моторы были целиком собственной разработки: на самолете «попроще» мотор был мощностью в тысячу сто сил, а на том, который у них считался «тяжелым истребителем» – уже в полторы тысячи. И оба самолета могли летать на скоростях в районе шестисот километров в час – то есть практически по скоростным параметрам приближались к Су-14. Правда, немного уступали ему в маневренности, поскольку получились более тяжелыми – но этот недостаток в принципе можно было «скомпенсировать» мастерством пилотов...

По бомбардировщикам у них тоже был достигнут серьезный прогресс: исключительно быстро, буквально за год они разработали двухмоторную машину, даже превосходящую по всем параметрам «СБ» Архангельского – и единственным «утешением» для советского руководства было то, что таких самолетов у Японии пока было относительно немного. А вот легких одномоторных бомбардировщиков они успели понаделать уже порядка пятисот штук, и, по некоторым данным, ежесуточно делали еще по три таких машины – и эти странные самолетики по скорости не уступали «СБ».

Странными легкие японские бомбардировщики (с точки зрения советских конструкторов) были потому, что у них даже шасси не убиралось – что, в принципе, радовало, так как такое шасси прилично «сжирало» скорость. А вот зачем на эту легкую (действительно легкую, весом чуть больше двух тонн) машину сажался экипаж из пяти человек, так никто и не понял. Тем не менее, самолетик честно нес полтонны бомб на девятьсот километров. Мог нести, но пока боевые действия разворачивались на гораздо меньшей глубине... к сожалению, советской территории.

В оценке ситуации Веру «подвело» знание «будущей истории». Исходя из того, что бои начались в районе корейской границы, она предположила, что повторяется ситуация на озере Хасан, и поэтому передала Сталину свои «соображения» в случае, если стычки на Хасане все же произойдут. Впрочем, к боевой тактике ее записка отношения вообще не имела – так что Иосиф Виссарионович все же не пришел к выводу, что «Старуха опять лезет не в свое дело». Но он, все же написанное прочитав, решил, что все это не может служить даже основой для каких-то дальнейших планов. За мелкими, впрочем, исключениями…

Дополнительно Веру ввело в заблуждение и то, что перед началом боев – задолго до их начала – ситуация на границе развивалась примерно так же, как и в «прошлой истории»: уже три с лишним года японские солдаты постоянно заходили на советскую территорию, вели разведку и устраивали мелкие провокации. О них, конечно, в центральной прессе ничего не сообщалось – но в НТК поступали и местные газеты, в том числе из Хабаровска и Владивостока, да и сосед время от времени информацией делился. Собственно, саму записку Вера написала сразу после того, как Лаврентий Павлович упомянут о подходе к устью Туманной японских военных кораблей – то есть все «выглядело, как тогда». Но, оказалось, только выглядело, да и то лишь для человека, полной информацией не владеющего.

Но полной информации не было и у руководства СССР, так что когда японские войска действительно пошли в наступление, то даже о том, что это не было очередной (хотя и более крупной, чем раньше) провокацией в Москве узнали лишь к утру двадцать седьмого декабря, когда дошла телеграмма из Владивостока. А раньше она дойти просто не смогла, так как телеграфная линия (и телефонная тоже) была японцами повреждена. А когда к обеду пришла радиограмма из Александровска-Сахалинского, всем уже стало ясно, что началась настоящая война…

А вот у японцев информации, как стало понятно, было гораздо больше: японские самолеты днем двадцать седьмого (по местному времени, конечно) подвергли яростной бомбардировке расположения частей Красной Армии и большинство аэродромов, расположенных поблизости от границы с Маньчжурией – в том числе и аэродромы в Хабаровске и Благовещенске. Правда и они кое-что все же не учли, а не учли они того, что войска КГБ не располагались там же, где и подразделения Красной Армии, а самолеты войск КГБ на армейских и гражданских аэродромах тоже не базировались. Еще японцы все же не учли того, что пограничники теперь входили в структуру КГБ, со всеми вытекающими последствиями. Впрочем, ситуация была действительно паршивой, ведь японцы бомбами все же смогли повредить два моста на Транссибе, и переброска на Дальний Восток дополнительных армейских сил оказалась под вопросом.

– Сегодня я впервые порадовался, – сообщил Валентин Ильич на вечернем заседании срочно учрежденного Военного Совета, – что мы дали Старухе столько власти.

– Какой власти? – уточнил Иосиф Виссарионович.

– Она же у нас начальник Химического управления НТК, первый мой заместитель. И пока мы в затылке чесали, думая, что же делать в первую очередь, она уже приказала всем химпредприятиям к востоку от Байкала перейти на военный режим работы. И к западу от Байкала тоже, но с некоторыми ограничениями.

– Подробности? Что значит «перейти на военный режим»?

– Оказывается, у нее были давно уже составлены специальные планы работы предприятий на случай войны, и там было очень подробно расписано, что каждое предприятие должно делать. И мощности соответствующие были зарезервированы. И сейчас завод в Ишумуне переключился на производство взрывчатых веществ… разных, включая и отдельные виды порохов. А металлургический завод на Известковой переключился на производство минометных мин и частично снарядов к пушкам. Оказывается, там даже имелись очень большие запасы капсюлей для производства патронов, то есть для артиллерийских гильз. Не огромные, но на пару месяцев производства их хватит. По прикидкам, уже к середине недели производство боеприпасов там сравняется с расходом их на фронте, а через неделю их выпуск еще в несколько раз возрастет: почти все механические заводы НТК переключатся на изготовление корпусов снарядов.

– И это она проделала за день?

– Она это проделала еще прошлой ночью. Лично у меня сложилось впечатление… ведь эти планы были еще год назад составлены, или даже два года… и я думаю, что она вообще все производство там именно под войну и готовила.

– И не только производство, – добавил Лаврентий Павлович. – Мы и Сахалин не потеряли лишь потому, что по ее настоянию для охраны нефтепромыслов в Охе и Ногликах туда были направлены по два полка войск КГБ. По сути, сейчас только они приграничные рубежи и держат.

– И доставить новые части туда сейчас, когда все сковано льдом…

– В авиаотряде Николаевска девять пассажирских самолетов, они уже по три-четыре рейса в день совершают, так что пять сотен бойцов в день на остров доставляют.

– Откуда столько?

– Комсомольский авиаотряд везет их в Николаев. Завтра Комсомольский отряд еще двумя десятками машин пополним, еще пяток тяжелых машин добавятся – и в Николаевский отряд тоже. Со среды сможем до двух тысяч бойцов в сутки туда отправлять.

– Я все же не пойму одного: почему японцы войну начали именно зимой?

– Думаю, как раз в расчете на то, что по замерзшему морю мы ничего доставить на остров не сможем.

– Это на остров, а на корейской границе?

– Вероятно, по той же причине. Автомобили и даже трактора по снегу идти не могут, с гужевой тягой у нас на Дальнем Востоке грустно – а японцы лошадей со всей Кореи туда, похоже, нагнали.

– То есть положение у нас…

– Старуха, как я понимаю после слов Валентина, она действительно все делала именно в рамках подготовки к войне. Эти ее мотоциклы снежные, которые она снегоходами назвала, конечно поменьше грузовика груза перевезти могут – но они же по снежной целине со скоростью больше сорока километров шпарят! А их у нас на Дальнем Востоке уже многие тысячи… на складах прятались.

– Многие?

– Больше шести тысяч. И каждый боец войск КГБ ими управлять обучен. С утра их введем в бой… то есть, наверное, уже ввели, – уточнил Берия, взглянув на часы. – И все японские расчеты они сразу и сломают. Легко не будет, но японцам точно будет гораздо тяжелее… чем нам.

– А флот японский? Нет у них намерения к Владивостоку выдвинуться или к Находке?

– Флот мы потопим, – ответил на вопрос Валентин Ильич. – С воздуха потопим: сейчас у нас есть уже почти полсотни ракет с системой самонаведения на корабли, а фрязинцы с утра… там даже конструкторский отдел в полном составе за паяльники сел системы наведения для этих ракет делать. Так что к концу недели в Лесогорске таких ракет будут по три-четыре штуки в сутки выпускать. А самолетов для них… почти два десятка СБ под них уже доработано, больше пока не надо. То есть надо, конечно, но Архангельский сейчас под эти ракеты специальной новый самолет делает. Ракеты, хотя и летят всего километров на пятнадцать, позволяют самолету под корабельное ПВО не подставляться.

– А почему мы про эти ракеты ничего не знаем? – спросил Климент Ефремович.

– Потому что ракета еще не до конца испытана, флоту не демонстрировалась – чего недоделку-то показывать? И уж на вооружение точно не принималась, у нас все готовые ракеты как раз для испытаний и сделаны были, весенних испытаний. И самолеты для испытаний модернизировались – а Александр Александрович новую машину по собственной инициативе проектировать начал, когда с ним по доработкам этим консультировались. В любом случае управлять этими самолетами и ракеты с них пускать умеет хорошо если человек тридцать из летного состава войск КГБ – и мы даже еще не знаем, насколько хорошо они это делать умеют! Но раз с японским флотом нужно срочно что-то делать, то вот и проведем на них испытания… досрочно.

– Последний вопрос на сегодня: что с мостами?

– Повреждения минимальны, – на этот вопрос ответил товарищ Ворошилов, – на одном просто поменяли рельсошпальную решетку и движение по нему уже восстановлено. На втором… железнодорожники сообщили, что требуется заменить несколько балок, работы ведутся, все обещают починить завтра до обеда в крайнем случае. А, возможно, и раньше – но я думаю, раньше все же не получится: мороз, с железом работать трудно…

У Веры в голове всю ночь и весь день в голове крутилась «Вставай, страна огромная» – но она решила, что не стоит отнимать славу у Александрова и Лебедева-Кумача. Да и война, с ее точки зрения, была не настолько критической: несмотря на то, что с оценкой серьезности конфликта она существенно просчиталась, уровень готовности к ней ей казался вполне достаточным для достижения победы. Причем быстрой победы: не зря же она готовила в том числе и «планы мобилизационного производства» для всех предприятий химпрома и всех смежников. Готовила, несмотря даже на насмешки со стороны «руководства»: с теми же снегоходами ей ведь год не давали налаживать их производство, ссылаясь на совсем уже бредовые причины. И только благодаря соседу, который все же смог оценить полезность таких машин хотя бы для пограничников на отдаленных заставах, их выпуск все же начался. Причем и Берия, и Тихонов называли снегоходы именно Вериным изобретением, хотя она для этой экзотической машины придумала лишь резиновую гусеницу с лавсановым кордом и пластиковую (то есть с покрытием из сверхвысокомолекулярного полиэтилена) переднюю лыжу. Еще она приложила руку (даже не голову, а именно руку, щедро раздававшую подзатылины технологам) к изготовлению прицепных стеклопластиковых нарт.

Но больше всего Веру в плане успеха в войне с японцами радовали радиоконструктора из Фрязино. Сначала они (с Вериной подсказки) разработали крошечные стержневые радиолампы, а потом на них сконструировали систему самонаведения для противокорабельных ракет. Система была довольно простой: магнетрон что-то там излучал высокочастотное, вращающаяся антенна ловила направление на отражающий это излучение объект и корректировала курс ракеты, поворачивая рули. А чтобы эта вся «цветомузыка» работала, на ракету пришлось еще ставит мощный серебряно-цинковый аккумулятор, от которого вся электроника и питалась… примерно одну минуту. Ракета получилась очень дорогая – но в любом случае гораздо дешевле тех кораблей, которые ею собирались топить.

Вере и с ракетой тоже пришлось плотно поработать: собственно ракетную часть обеспечить (придумав подходящий перхлоратный порох и состав, гарантированно запускающий ее двигатель после сброса с самолета). Ну и помещаемую в боеголовку взрывчатку – но тут, собственно, ничего нового и придумывать не пришлось. Но в результате совместных усилий множества людей появилась первая противокорабельная ракета воздушного базирования. Противокорабельная потому, что на земле она вообще поймать цель была не в состоянии, и только в море локатор мог «увидеть» большой металлический корабль. А то, что лететь ракета могла лишь километров на пятнадцать – так это потому, что, по словам фрязинцев, их локатор мог даже громадный линкор «поймать» не далее километров двадцати. Ну а про «базирование» все тем более было понятно: локатор должен был находиться в прямой видимости до цели, а на земле горизонт этому мешает…

Работы в первые два дня войны было очень много у всех, но Вера и о семье не забывала. Точно так же, как и «до войны», по расписанию кормила ребенка, гуляла… то есть два дня с Женей все же Даша гуляла, но лишь первые два дня. А затем жизнь вошла в привычную колею. У Веры вошла, а страна вела войну. Всерьез вела.

Расчет японцев на то, что Красная Армия в снегу воевать всерьез не сможет, не оправдался: и бойцы воевали отчаянно, и снабжение войск оказалось на высоте. В отличие от снабжения в императорской армии: лошадки, конечно, и по снегу идти могут, и даже груза тащить на себе немало в состоянии – но вот те же пушки они передвигают с трудом. А бойцы КГБ пушки вообще не таскали: на нартах, прицепленных к снегоходу, можно перетащить миномет с кучей мин – и устроить японцам небольшой такой апокалипсис: с минами-то проблем у советских бойцов вообще проблем не было. И с патронами не было, и с продуктами, и с одеждой.

В особенности с одеждой: за последние три месяца дмитровская швейная фабрика не столько детские комбинезоны шила, сколько штаны и куртки для армии. Причем это вообще получилось чуть ли не случайно: капроновой ткани в стране производилось довольно много, но вот разноцветной ее выпускалось крайне мало. Потому что красить капроновую ткань пока никто так и не научился, а нитки как раз в основном белые и делались. То есть Вера детально расписала и состав и технологию производства нужных красителей, но химзаводы это самое производство лишь начали осваивать – так что в небольшом количестве в Дмитрове пошили детские комбинезончики белого цвета, особой популярности у молодых родителей не снискавшие, а затем переключились на выпуск «комбинезончиков для взрослых», как раз в «зимней расцветке»…

А особую пользу этих швейных изделий успели отметить военные врачи: даже если ткань попадала в рану, она не вызывала нагноения, и число санпотерь заметно сократилось. Впрочем, и число серьезно раненых тоже оказалось не особо большим: практически все КГБшники, кроме зимней теплой одежды, в приказном порядке носили и бронежилеты – а так как у японцев в этой войне основным оружием были винтовки, то большинство раненых поступало с поврежденными конечностями. Тоже не особо радостно это было – но таких раненых в большинстве все же удавалось полностью вылечить.

А с японским флотом «разборки» начались уже ближе к концу месяца: расположение японских кораблей часто получалось определить с помощью установленных на берегу радаров или воздушными разведчиками – и сразу после этого (если погода позволяла, конечно) в воздух поднимались ракетоносцы. Но погода в основном была вполне приемлемой, так что очень скоро японцам в море стало ну очень неуютно.

Просто потому что ракета противокорабельная, хотя была и относительно маленькой, всего в тонну весом, взрывчатки она несла уже полтонны – а такого заряда практически любому кораблю было достаточно. Ну, разве что, кроме линкоров – но линкоров японских ни в Охотском, ни в Японском море не было.

Еще для японцев стало неприятной неожиданностью то, что те же СБ из Тетюхе или из Пластуна прекрасно долетали до Саппоро или Хакодате, а иногда и до Аомори, причем делали они это с особым цинизмом, осуществляя такие налеты ранним утром. Иногда небольшими группами, а иногда – просто стаями, так что на Хоккайдо и порты прекратили работу, и промышленность почти вся встала.

Конечно, Лаврентию Павловичу Вера не одна на мозги капала – но и ее редкие капельки, вероятно, все же повлияли: еще в середине тридцать седьмого у Председателя КГБ были подробные карты Хоккайдо с указанием вообще всех предприятий на острове, даже рыбоперерабатывающих и каких-нибудь артелей по плетению корзин. И по всему, что было посерьезнее корзиноплетельных мастерских, советские летчики старались скинуть что-то громко взрывающееся. Получалось, конечно, не всегда – но чаще всего все же получалось, так как японцы просто не могли серьезно острова с воздуха защитить. Самолетами-то они озаботились, а вот радарами как-то забыли – и заметить начало очередного налета могли минуты за полторы-две до того, как бомбы на голову сыпаться начинали, а вот держать постоянно истребители в воздухе они не могли, у них просто бензина на такое не хватало.

И после того, как Красной Армии (точнее, все же войскам КГБ) удалось стабилизировать фронт «на земле», война перешла в своеобразную «дистанционную стадию», где в основном воевали бомбардировщики и истребители. И так продолжалось где-то до середины марта: попытки японцев через Германию начать мирные переговоры советское правительство проигнорировало. Иосиф Виссарионович полностью согласился с изложенным Верой в своей записке мнением, что Японию на границах СССР оставлять нельзя поскольку это будет чревато постоянной опасностью новой войны. А воевать «дистанционно» было пока несложно: химзаводы бомб делали достаточно, с бензином тоже особых проблем не было. Что же до потерь – они были минимальными, практически на нет сошли…

А двенадцатого марта, после ожесточенной бомбардировки японского аэродрома и остальных армейских позиций на Парамушире воздушным десантом был занят остров Шумшу. На этом острове японцы тоже аэродром успели построить, точнее взлетную полосу обустроили – но самолетов там не было. И японских солдат было очень мало, причем почти все они сидели возле этого недостроенного аэродрома, так что десантная операция прошла успешно.

Остров был, конечно, так себе приобретением, японцы даже из Касивабары подмогу посылать своей неполной роте не стали. Впрочем, и не могли они ничего серьезного прислать, в Касивабаре собственный гарнизон насчитывал батальон охраны аэродрома (из солдат «третьей категории»), роту зенитчиков и два десятка летчиков с полусотней техников, базирующихся на местном аэродроме и вообще там оставшихся лишь потому, что самолеты на аэродроме были настолько старые, что их даже в расчет японский генералитет не принимал.

Как-то вечером Лаврентий Павлович снова зашел к Вере в гости:

– Старуха, я тебя не сильно от домашних дел отвлекаю?

– Домашние дела у меня Дарья делает, а Женька спит уже, так что до утра я совершенно свободна. Ну, пока муж спать не загонит.

– Да я быстро. Иосиф Виссарионович твою записку, точнее вторую часть ее, прочел очень внимательно. Но, сама понимаешь, там у нас флот… если серьезно говорить, то реально мы сможем выставить хорошо если полсотни рыбацких шхун. У тебя никаких мыслей нет на предмет как можно было бы попроще острова эти штурмовать? Все же после того, как мы Шумшу заняли, на Парамушир японцы то ли полк перетащить успели, то ли два – и пушек у них там уже немало. А я тут вспомнил наши давние разговоры про батрахотоксин… то есть его мы точно применять не будем, а вот что-нибудь попроще, не смертельное…

– Не смертельное, говорите? Профессор Зелинский придумал один замечательный аппарат, и вот если наших бойцов обучить правильным способам его применения…

– Ты про противогаз?

– Именно. Штука хорошая, очень полезная. Но солдаты часто его применять правильно не умеют: кто щелочку оставит, кто вообще трубу не привинтит, чтобы легче дышалось. Так вот, если в палатку бойцов в противогазах загнать и пустить в эту палатку хлорацетофенон, то нерадивый солдатик выскочит и до конца жизни забудет, как свой противогаз неправильно носить.

– А я про другое…

– Это я про другое. Так вот, когда наши бойцы правильно противогазы надевать научатся, то этот остров можно будет хлорацетофеноном вообще залить. То есть он-то твердый, но я знаю, как из него быстро получить очень полезную в деле обездвиживания японца аэрозоль. Я вам завтра нужные чертежики нарисую – вы их Лене Нарышкиной передайте, она за неделю вам бомбы хлорацетофеноновые наделает столько, что на весь архипелаг хватит. На Парамушире попробуете – а дальше уже сами разберетесь… то есть командиры КГБшные разберутся и моряки.

– А это точно не смертельная штука? Не хотелось бы, чтобы нас обвиняли в применении химоружия.

– Пусть обвиняют. В смысле плевать, это вещество даже полиция использует для разгона демонстраций. То есть вроде бы использует – а мы его будем использовать для того, чтобы японцев все же убивать не пришлось. Мы же против убийств? Так что… вот. А другой неядовитой отравы у меня для вас нет…

Глава 21

Война с Японией шла своим чередом – то есть ни шатко, ни валко. На фронте постреливали, время от времени самолеты летали и что-то бомбили – но в целом обстановка была относительно спокойной. И тридцатого марта в Москве состоялось совещание, на котором обсуждались дальнейшие перспективы это «спокойной войны»:

– Я вообще не понимаю, зачем японцы это войну начали, – поделился своим мнением Климент Ефремович, – ведь шансов нас победить у них изначально не было.

– У них не было шансов потому, что у нас там были войска КГБ, но об этих войсках они просто ничего не знали, – ответил Лаврентий Павлович, – а без них… На материке они войну вести начали исключительно для отвлечения нашего внимания от Сахалина, а на Сахалине им нужна наша нефть.

– И уголь, – дополнил Валентин Ильич, – но на самом деле и нефть, и уголь Сахалина для них были задачей вовсе второстепенной.

– Это почему ты так думаешь? – удивился Сталин.

– Это потому. То есть я думаю, по крайней мере исходя из количества привлеченных на разные направления войск, что все же основных задач у них было три, и две из них даже вовсе не японскими были. Им же авиацию и Германия помогала развивать, и американцы, и британцы.

– Ну, допустим. То есть все эти страны готовы нам максимально нагадить, и это не секрет. Но кроме как нам нагадить, какие у них еще интересы могут быть?

– Три интереса. Для японцев особый интерес представляет металлургический завод на Известковой. Причем не месторождение руды, а именно сам завод: мы давно наблюдаем повышенный интерес японской агентуры к заводу. На меткомбинате у нас работает меньше пяти тысяч человек, а производит он уже больше двух миллионов тонн стали – и используемые там технологии японцам очень интересны. И сам завод интересен, но если они смогут перенять наши технологии, хотя бы то же прямое восстановление железа, то они у себя за пару лет могут увеличить выпуск стали вдвое. Именно поэтому они даже не пытались бомбардировку завода организовать, вероятно надеялись его на земле захватить.

– Но на земле они даже наступать не пытались… в этом районе.

– Пока не пытались, но у них напротив Биро-Биджанского района сконцентрировано уже свыше трехсот тысяч человек только в пехотных подразделениях, вот, Лаврентий Павлович не даст соврать. Но форсировать Амур они не рискнули, надеялись, думаю, сначала Сибирскую дорогу разбомбить и только потом…

– Ну… допустим. А другие две задачи?

– С ними проще: еще у них явно стояла задача взять Арсеньевский авиазавод и захватить там наши авиационные технологии. Под эту задачу сильно немцы им помощь оказали, в том числе и военными специалистами: пленные взятые в районе Хасана, показали, что уже во втором эшелоне наступающих войск было довольно много немцев. Не советников, а офицеров и солдат.

– Принимается такая гипотеза. Что еще?

– А американцев очень интересовал химкомбинат в Ушумуне. Очень сильно интересовал, настолько, что они – американцы – готовили на своих базах на Филиппинах японских десантников. Полторы тысячи человек готовили! Они даже закупили у немцев лицензию на десантный планер и изготовили для Японии больше полусотни таких машин. Они ведь передали Японии и двенадцать самолетов DC-3 в военном исполнении, которые должны эти планеры поднимать!

– Очень похоже на правду, – прокомментировал слова Тихонова Лаврентий Павлович. – Мы получили по поводу подготовки этих десантников некоторую информацию, непроверенную и, прямо скажем, косвенную – но вроде бы десантников янки готовили к боям на химически зараженной территории и, что было удивительно, пока Валентин Ильич не разъяснил нам причины, командирами десантных отделений были японские военные, имеющие определенное образование по части химии.

– А войска КГБ решить эти задачи им помешали… ну что же, надеюсь, Лаврентий Павлович, вы отличившихся бойцов и командиров к наградам в ближайшее время представите. А теперь давайте все же обсудим, что мы будем делать весной и летом…

Еще в тридцать пятом году, при рассмотрении в ВЦСПС нового порядка предоставления декретного отпуска, Вера продавила (через товарища Тихонова) две поправки к действующему закону. До этого отпуск предоставлялся только женщинам-рабочим и составлял по пятьдесят шесть дней до и после родов, а еще женщины имели право на неоплачиваемый отпуск после окончания «декрета» до достижения ребенком возраста в один год. А вот женщины, занимающиеся «умственным трудом», с двадцать второго имели право на оплачиваемый отпуск лишь по сорок два дня «до и после», а колхозницы вообще получали отпуск по месяцу – и вот такую «дискриминацию по социальному статусу» в тридцать пятом отменили. Правда, колхозники были этому не особо рады, ведь платить-то роженицам приходилось из колхозных денег – но никто особо все же не протестовал.

Вторая «поправка» проскочила вообще практически без обсуждений: в ней указывалось, что «предприятия и ведомства имеют право увеличивать продолжительность оплачиваемого отпуска для своих работников». А возражений не было потому, что в законе «уравнивались права всех молодых матерей» – а колхозы и раньше такое право имели и закон в новой редакции здесь всего лишь уравнивал права колхозов и государственных предприятий. Однако профсоюзные деятели либо недоучли пробивную силу Старухи, либо (наиболее вероятно) просто не знали, кто был инициатором этих поправок – иначе их бы не приняли, ведь «отпускные» за декрет платились из фонда профсоюза (кроме колхозников, конечно), а денежки внезапно потребовались очень немаленькие. Потому что сначала НТК, а затем и ряд других крупных наркоматов принял уже свои постановления о том, что послеродовой оплачиваемый отпуск продляется на шесть полных месяцев, а отпуск до года оплачивается в размере половины полной заработной платы (с учетом всех премий) работницы за предшествующие полгода.

Спустя всего год – еще зимой тридцать шестого – было принято решение правительства о том, что молодые матери получают от государства дополнительную помощь на каждого ребенка уже за счет республиканских бюджетов. Правда, по этому поводу у Веры с товарищем Куйбышевым состоялась «великая интеллектуальная битва», но «поле брани» – причем уже в самом буквальном смысле этого слова – осталось за Верой:

– Старуха, – попытался отвергнуть ее идею Валериан Владимирович, – но ведь у РСФСР вообще нет собственного бюджета!

– Значит в РСФСР все выплаты будут производиться из союзного.

– Но тогда и в республиках нужно, чтобы платили их союзного бюджета.

– Не нужно. Республикам зачем отдельные бюджеты выделили? Затем, чтобы они могли лучше учитывать и удовлетворять потребности своего населения – но не за счет Союза. Вот пусть и удовлетворяют за свой счет. А то они сели всему Союзу на шею и ножки свесили. Нет уж, фигушки! Или, если вы так настаиваете, давайте и в РСФСР отдельный бюджет учредим – тогда, по крайней мере, сразу станет видно, кто кого в СССР кормит, обувает и одевает.

– Ты настоящая контра!

– Есть немного, но в качестве контры я приношу стране пользу. Которую каждый на своей шкуре почувствовать может – а раз так, то имею я право хотя бы предложения внести по поводу использования этой пользы нашему народу?

– Предложения вноси, никто не запрещает.

– Вот и вношу. Но все же считаю своим долгом особо отметить, что мое предложение обусловлено не только заботой о материнстве. Стесняюсь спросить, как давно в последний раз руководители республик отправляли вас к китайскому полковнику?

После того, как в составе монгольской делегации в Москву приехал вступивший в монгольскую армию китайский полковник, искренне мечтающий выгнать японцев с захваченных ими земель «любой ценой», он стал чрезвычайно популярным персонажем, на которого очень часто ссылались руководители разного уровня при решении сложных вопросов. Китаец сам был из рода Жуй и носил совершенно китайское, но известное каждому русскому человеку имя, так что упоминание «китайского полковника» даже в присутствии женщин не выглядело как недопустимая грубость… а вот отдельные республиканские руководители, недовольные действиями руководства уже союзного, почему-то воинское звание всегда опускали…

– И что ты хочешь этим сказать? – с очень специфическими интонациями поинтересовался товарищ Куйбышев, причем интонации эти вроде ничего хорошего не обещали.

– Да особо ничего. Просто я могу… НТК может всё это провести за счет собственного бюджета, но тогда начнутся уже проблемы, причем серьезные, в других отраслях промышленности: народ просто массово с работы побежит в надежде устроиться на предприятия нашего Комитета. Поэтому такие вещи все же лучше решать на республиканском уровне, а раз уж РСФСР у нас – именно республика, то и выплаты нужно все проводить от имени республики.

– Ты меня вот вообще не убедила!

– Тогда считайте это ультиматумом, думаете, так будет лучше? А вот если сделать так, как я сказала, то на выборах народ будет сильно думать, кого выбирать – а задать этому народу правильное направление мыслей вы, имея на руках такой мощнейший финансовый механизм, уже будете в состоянии – и ни одна собака не сможет это назвать подкупом избирателей. И зачем вам упускать такую возможность?

– С тобой спорить – нужно сперва ведро супа горохового съесть… но деньги на эти выплаты я выдеру из НТК. Так тебя устроит?

– Вполне, тем более там в основном все же не деньги будут, а все нужное НТК сделать сможет.

Деньги «на детство и материнство» все же потребовались огромные, но денег (и соответствующих «материальных благ») в РСФСР хватало. Да и «матпомощь» матерям не в одних деньгах выражалась: родившая первого ребенка женщина получала «от государства» кроватку детскую, полный комплект белья и одежды для младенца, раз в два месяца в течение года – «детский набор», в котором были средства гигиены (мыло «детское», стиральный порошок, зубной порошок и две зубных щетки, сотня «одноразовых пеленок»), а так же раз в месяц «талоны на питание» на сумму в семьдесят рублей: не деньги, но их очень специфический «заменитель», так как на талоны можно было в магазинах НТК покупать продукты – но только лишь продукты, а вот спиртное, табачные изделия и даже конфеты за талоны приобрести было нельзя. Раз в три месяца еще выдавались «талоны на мануфактуру», на которые можно было получить уже практически любые промтовары – а в деревнях все эти «блага» доставлялись передвижными «автомагазинами», которые только товары за талоны и поставляли.

За второго ребенка можно было получить то же самое, вот только кроватку можно было брать уже не «младенческую», а небольшую, но уже на ребенка лет до десяти, и сумма талонов увеличивалась до сотни рублей, за третьего – уже продуктов на полтораста рублей выдавалось. В случае рождения двойни или тройни на каждого ребенка выдавались те же «матблага», но уже по «следующему разряду», а начиная с четвертого ребенка ежемесячно еще и по пятьдесят рублей на каждого ребенка (живого, конечно) деньгами выделялось. Но главным стимулом к деторождению было выделяемое семьям жилье: отдельная квартира при рождении первого ребенка и все более просторное при рождении каждого следующего, а в деревнях просто дома таким семьям строились или улучшались. Стройиндустрия в СССР развивалась ускоренными темпами…

Лично Веру все эти «материнские пряники» интересовали крайне мало: у нее и квартира была шикарной, и даже с деньгами проблем в принципе не было: все же просто за звание академика страна платила людям по две с половиной тысячи в месяц, даже если человек вообще на печи валялся и в потолок плевал. Так что законный годовой неоплачиваемый отпуск Вера оформила вообще не задумываясь о средствах к существованию – но вот плевать в потолок ей было крайне трудно, тем более что и печей в квартире больше не было.

А случившиеся войны, начало которых прошло «не по расписанию», навели ее на мысль, что в мире после ее «попадания» все сильно изменилось. То есть вообще всё – но выводы из этого Вера делала довольно нетривиальные. Валентин Ильич очень удивился, когда Старуха попросила его найти художника Леонида Фейнберга и выяснить его семейное положение – однако, так как проделать это труда вообще не составило, он просьбу выполнил. И лично о результатах «расследования» ей доложил:

– Ну, есть такой в Москве, ты хочешь привлечь его в иллюстрированию каких-то книг? Он уже в этом опыт имеет, Уэллса иллюстрировал, говорят, что очень неплохо.

– Я не спрашивала, что он умеет делать, я о семье его спрашивала.

– Семья… есть у него семья. Жена есть, два сына: Сергей и Степан.

– А дочери есть?

– Были бы дочери, я бы тебе сказал.

– Ну и хорошо… а насчет того, чтобы привлечь его к иллюстрированию книжек… адрес его есть? Я поговорю с ним при случае.

– Есть, вот, держи. А что за книжки ты печатать-то хочешь? Вообще-то этим у нас наркомат культуры занимается… хотя о чем это я, ты и с ними о чем угодно договоришься.

Договариваться с наркоматом в планы Веры вообще не входило, а вот насчет книжек мысли у нее появились исключительно интересные. Писать она научилась давно и очень хорошо – то есть именно писать, ручкой на бумаге. В свое время ее так научила писать горничная, а потом, уже в школе, Вера Андреевна учила так же писать и тех школьников, которые планировали поступать в институты: писать быстро и очень разборчиво. Она на уроках химии часто устраивала для таких школьников небольшие «диктанты»: просто в обычном темпе разговорной речи рассказывала им что-то интересное (или не очень интересное – на это она особого внимания вообще не обращала), а оценки за «диктант» она проставляла в классный журнал. И оценки эти зависели не от того, сколько ошибок сделал ученик, а лишь от того, насколько разборчиво и полно он успевал записать то, что говорилось – и большинство из ее выпускников позже ее за такие «уроки» благодарили: ведь записать дословно слова лектора, зачастую вообще не вникая в смысл его слов, в студенческие годы стало исключительно полезным навыком.

Понятное дело, что и сама Вера Андреевна таким навыком обладала, успевая записывать на бумагу слова со скоростью устной речи. А так как у Леонида Евгеньевича дочь Соня не родилась… Правда, идея пригласить его на роль иллюстратора сказки «Неизвестный с хвостом» полностью провалилась: ну, не сумел художник сделать именно «детские» иллюстрации. Но художников-то в стране было много (причем «голодных» художников), их вокруг издательств толпы бродили… Но Вере «современные» книжные иллюстраторы очень не нравились и она решила поступить иначе. Очень «иначе»: она просто приехала к товарищу Грабарю, который был директором художественного училища, и устроила в этом училище «конкурс иллюстраторов». Простой такой конкурс: она прочитала им пару глав из «неизвестного», а потом попросила всех собравшихся студентов «изобразить героев книги» с учетом того, что книга эта будет вообще-то строго «для младших школьников».

Этот конкурс вызвал изрядный ажиотаж: даже без учета того, что за книжные иллюстрации платили более чем приличные деньги – всем (включая преподавателей) стало очень интересно поучаствовать в конкурсе, который устроила «самый молодой академик страны», да еще занимающая должность заместителя председателя НТК, так что даже сам Игорь Эммануилович в нем поучаствовал. Но «победил» молодой парень по имени Игорь Розанов, который, будучи единственным из всех конкурсантов, кто уточнил у Веры стоящую перед ним задачу, создал именно «книжную» иллюстрацию в довольно специфическом и, скорее, более «импрессионистском» стиле, работая не с контуром, а с красками. А когда Вера отдала ему для работы книжку целиком, то он даже свои первые иллюстрации полностью перерисовал.

Так что уже к середине апреля у Веры была и книжка подготовлена, и иллюстрации к ней, а для издания книжки Вера выбрала Лианозовскую типографию. Не потому, что она была ей подведомственна, а потому, что нам уже стояли машины для полноцветной офсетной печали. Американские, закупленные для того, чтобы и в СССР выпуск таких же наладить – но зачем ценному оборудованию просто так простаивать?

Тираж книжки был небольшим, всего десять тысяч – но эти тысячи в Москве были за день проданы. А товарищ Сталин, которому эту книжку принесли «ответственные товарищи», заметил:

– Это Старуха верно подметила, маловато у нас книг для детей издается. Хороших, умных книг… Александр Николаевич, – обратился он к секретарю, – я думаю, что Вере Андреевне за эту книжку нужно какую-то благодарность оформить… Вы постарайтесь уточнить, не желает ли Вера Андреевна еще одну книжку написать, а то в Союз писателей с двумя принимают. Если пишет, то… Я уверен, что товарищ Щербаков даст ей рекомендацию, еще двоих… найдем. Но вот по поводу второй книжки…

– И второй, и даже третьей, – вечером уточнил Лаврентий Павлович. – Серго говорит, что хотя книжки у нее вроде и совсем детские, но даже ему интересно их читать… слушать: Вера все еще на нем свои таланты проверяет. Да и старые ее рассказы, фантастические: сын у меня даже обижается, что она их не хочет в издательство отдать.

– Сам с ней поговоришь или мне с ней побеседовать?

– Я с ней вчера побеседовал…

– И что?

– Говорит, что Саратовский завод химудобрений уже вышел на полную мощность и сейчас уже в сутки производит шестьсот ампул объемного взрыва для трехсотмиллиметровых ракет. Синицкинский завод таких ракет производит уже больше тысячи в сутки, а на неделе и в Свободном мехзавод приступит к производству стопятидесятимиллиметровых… с фугасным зарядом, но тоже супостату мало не покажется. Сейчас единственная у нас проблема – доставка боеприпасов в Петропавловск-Камчатский, все же Охотское море нужно всерьез от японцев освобождать.

– Это-то понятно… а чем?

– Ну да, два эсминца и шесть сторожевиков много не навоюют. Но береговая авиация…

– И подводные лодки.

– Так подлодки все снабжение сейчас и обеспечивают. С авиацией вместе: самолеты с воздуха за морем следят, лодками грузы перетаскиваются. Но много ли ими навозишься? Да и погрузочно-разгрузочные на них – одно мучение. А остальной наш флот во Владивостоке просто заперт…

– А торпедные катера есть какая-то возможность из Владивостока вывести? Все же половина катеров Тихоокеанского флота просто у пирсов болтается и ждет, пока японцы на них бомбы скинут…

– Товарищ Кузнецов предлагает… то есть предлагается задействовать авиацию КГБ, полностью перекрыть небо на световой день и под прикрытием с неба вывести эсминцы «Сталин» и «Войков», сторожевики «Метель» и «Зарница», а так же двадцать четыре торпедных катера и направить их в Советскую Гавань. В принципе, с воздуха мы их прикрыть сможем, а вот с моря… у японцев подводных лодок тоже в тех краях немало. Однако, думаю, попробовать стоит, иного-то решения вообще никто не предлагает.

– Никто, значит, не предлагает…

– А вы считаете, что нам нужно следовать советам Старухи?!

– Хорошему совету почему бы не последовать? Вопрос лишь в том, насколько Старухины советы хороши. Товарищ Штерн считает их просто бредом, а вот товарищ Конев… Товарищ Конев убежден, что если провести наступление из Монголии, то на разгром армии генерала Хидэки нам понадобится максимум месяц. И тогда вопрос разблокирования нашего флота во Владивостоке сам собой отпадет.

– У Хидэки столько войск? Почти полмиллиона?

– Думаешь, товарищу Коневу потребуется полуторамиллионная армия для победы? У него иное мнение…

– У меня тоже. Старуха требовала от войск КГБ, чтобы один батальон пехотинцев мог разгромить танковую бригаду, и с ее помощью мы такого уровня подготовки достигли. То есть я думаю, что достигли: бои на Сахалине это вроде как подтверждают. Тут вопрос в другом заключаться будет: как нам обеспечить снабжение трех дивизий КГБ всем необходимым в этом наступлении.

– А у тебя в войсках что, об этом раньше не думали?

– Вообще-то они для охраны стационарных объектов создавались, войска эти. Имея в виду наличие стационарных же складов – но… я поручу проработку вопроса с тем, чтобы через неделю мы точно знали, сколько потребуется грузовиков, бензина, продовольствия, всего остального: как ни крути, в Монголию у нас ведет лишь одноколейная дорога с разъездами чуть ли не через полсотни километров.

– А о станции Отпор мы забываем?

– Ну… да, до сих пор не привыкну, что она на границе с Монголией, а не с Манчжурией. Но все равно весь транспорт нужно тщательно заранее просчитать. И вот когда просчитаем, то товарищу Коневу команду и дадим. Насчет месяца, конечно, товарищ Конев несколько… увлекся, однако в любом случае до осени мы, скорее всего, задачу решим. И тогда возникает новый вопрос: а что мы делаем с Маньчжурией дальше?

– Ты записку Старухину читал?

– Мао на стену полезет…

– Не полезет. А Старуха, мне кажется, верно сказала: нам граница с братским Китаем не нужна будет, пусть они братство это подальше от нас демонстрируют. А товарищу Мао мы поможем с Гоминьданом разобраться, да так поможем, что к нам у него претензий уже не возникнет.

– А у американцев?

– Старуха все же верно сказала: слона нужно съедать маленькими кусочками. Возможные проблемы с американцами… тебя они волнуют, когда американцы практически в открытую японцам в войне против нас помогают? Лично меня – уже нет. То есть волнуют, но лишь в той степени, чтобы они сами на нас войной не пошли. А они сейчас к войне не готовы, так что… А что у Старухи за сказки-то новые готовятся?

– Именно что сказки, там даже названия такие, сказочные. «Сказка о ветре в безветренный день», еще «Лоскутик и облако». Она их еще не дописала, но уже парня какого-то, художника, нашла их иллюстрировать. То есть парень-то еще студент художественного института, но рисует выразительно… да он как раз «неизвестного» и оформил.

– А неплохие иллюстрации у него получились… не зазнался бы, а то эти художники…

– У Старухи не зазнается. Мне вот буквально интересно стало: во сколько ее сын читать начнет? Она же книжки эти, как я понимаю, для своего Женьки пишет.

– А вот это ты неверно понимаешь. Еще скажи, что она для себя готовила и проталкивала все эти законы по охране материнства. Она это делает – как и вообще все, что она делает – для людей. Для нашего народа, для нашего советского народа. И для детей книжки пишет не для того, чтобы ее Женька интересные книжки читал, то есть не только и не столько для этого, а для того, чтобы все советские дети на интересных книжках воспитывались правильно. Не на муре, которую нынешние писатели сочиняют, а… даже не знаю, как и выразиться…

– Можешь свободно выражаться, тут женщин нет, – рассмеялся Лаврентий Павлович.

– Как был дураком, так и остался. Ты сам-то «Неизвестного» прочитал? Вроде сказка-сказкой, любому ребенку даже понятно, что так не бывает – но в ней лично я четыре очень полезных совета детям нашел. А ты сколько?

– Я с такой позиции книжку не рассматривал…

– А зря. Ты там проследи, пусть ее срочно и в других типографиях напечатают. Тиражом, думаю, в полмиллиона… для начала. И проследи, чтобы ее с гонораром не обидели!

– Она откажется от гонорара.

– Сам знаю, но все равно проследи: она деньги эти тоже на что-то очень нужное народу потратит. Мы не знаем на что, а она уже знает – так что лишняя копейка у нее никому лишней не покажется. И последний вопрос: когда она к работе-то вернется? Официальный отпуск у нее на днях уже заканчивается…

– Вот не завидую я её Виктору: вроде жена и дома сидит, а уже с полгода работает по двенадцать часов в сутки. Насколько я знаю, в университет она уже осенью вернется, а сейчас… На второе мая она уже заказала самолет в Тугнуйск, там производство новых авиационных бомб налаживается. А куда она потом направиться решит – один бог знает…

Глава 22

В Тугнуйск Вера полетела, но очень не сразу, а сначала посетила Верхнеудинск. И посетила она его, отправившись туда на новейшем самолете МП-6: это четырехмоторное творение конструкторов Мясищева и Петлякова, рассчитанное на шестьдесят четыре пассажира, как раз проходило финальный цикл испытаний перед тем, как утвердить машину в качестве дальнего пассажирского самолета «Аэрофлота». Поэтому и народ в самолете был мало похож на обычный авиапассажиров: четыре новых экипажа отправились на переобучение в Верхнеудинскую школу гражданских летчиков. Шестнадцать опытнейших специалистов, правда, за штурвалы этого «летающего монстра» предстояло сесть лишь двум экипажам, а еще два летели осваивать совершенно не гражданскую версию самолета.

Сидя в уютном салоне самолета Вера подумала, что вероятно впервые в советском авиастроении из сугубо гражданской машины было решено сделать военную, ведь обычно было наоборот. То есть насколько Вере Андреевне это было известно – но она-то специалистом по самолетам никогда и не была. А вот специалистом по тому, что в этих (причем именно не гражданских) самолетах возили, она была специалистом превосходным – и именно она предложила товарищам Мясищеву и Петлякову «превратить» пассажирский лайнер в бомбардировщик.

Уникальный бомбардировщик: четыре мотора мощностью по три тысячи сил позволяли перевезти на нем семь с половиной тонн «полезного груза» на пару тысяч километров со скоростью чуть меньше пятисот километров в час. «Пассажирский вариант» вообще-то летал на четыре с половиной тысячи, но бомбардировщику требовалось еще и домой вернуться… А то, что самолет мог подниматься с таким грузом на двенадцать с половиной километров, делало его неуязвимым: в мире пока вообще не было истребителей, способных подняться на такую высоту. Кроме, разве что, И-14 Тип 7, но ведь свои не будут сбивать своих же?

В Верхнеудинск Вера заехала, чтобы еще раз внимательно посмотреть на уже построенный там МП-8, ведь именно под этот самолет ребята в Тугнайске делали новенькие бомбы, и Вере хотелось лично убедиться, что «все сделано правильно». Лично – потому что этот самолет должен был доставить в нужное место «самую дорогую бомбу в истории человечества». Хотя когда Валентин Ильич так ее обозвал, Вера лишь усмехнулась: все же Председатель НТК пока не представлял, сколько могут стоить мощные бомбы…

Самолет Вере понравился. Вообще-то это был уже не первый плод «творческой дружбы» двух Владимиров Михайловичей: вторым совместным творением конструкторов был МП-4, создаваемый на основе ВМ-36 морской ракетоносец, но пока еще первый опытный экземпляр машины находился в сборочном цеху завода: испытания показали необходимость в переделке некоторых систем самолета. А первым удачным примером их совместной работы был созданный на базе М-12 высотный разведчик, для которого Петляков тоже спроектировал новое крыло. И этот разведчик, получивший индекс МП-2, мог совершенно спокойно летать на высоте до четырнадцати километров. Мог – и летал, вот уже три месяца привозя прекрасные фотографии с просторов Манчжурии. А когда на одной из таких фотографий обнаружился военный лагерь Квантунской армии, в котором – даже по самым предварительным прикидкам – располагалось свыше десяти тысяч солдат императорской армии, Вера и предложила этот лагерь уничтожить одной-единственной бомбой. Предложила – и десятки самых разных специалистов приступили к работе – просто потому, что ни у кого сомнений в том, что такая бомба сможет осуществить задуманное, ни у кого не возникло. Просто потому, что все в НТК уже знали: по части всего взрывающегося Старуха не ошибается.

Собственно бомбу испытали дважды, оба раза успешно. Отдельно испытали (уже наверное, десятки раз) систему ее наведения. А теперь в Тугнайске изготовили эту бомбу уже «целиком». То есть бомб там наделали много, но в основном это были «обычные» железяки весом в полтонны и тонну, которые тоже могли много чего наделать, а вот семитонную «сверхбомбу» делали всего лишь одну. По двум причинам, и вторая заключалась в том, что бомба ценой под двести тысяч рублей все же даже специалистами НТК признавалась «излишне дорогой». А первой причиной было то, что Иосиф Виссарионович, изучив Верино предложение, сказал, что «для такой бомбы существует пока единственная цель, а применять ее там, где вокруг есть мирное население, мы не станем».

А эта «единственная» – как раз японский военный лагерь – располагался очень удачно. Примерно в десяти километрах от центра Харбина (и более чем в пяти от его окраин), он лежал довольно далеко от любых поселений тех же мирных китайцев, так как японцы просто всех крестьян из окрестностей лагеря выселили. Ну, подумала Вера, сами себе злобные буратины…

Пятнадцатого мая (то есть еще четырнадцатого, без пяти минут полночь) новенький самолет с новенькой бомбой взлетел с аэродрома Тугнайска (для чего взлетную полосу пришлось на полкилометра удлинить). И не спеша направился в сторону Харбина. Очень не спеша, потому что «нужно было бензин экономить». А спустя час поднялся с аэродрома в Борзе МП-6, на котором теперь была установлена вся «система наведения». МП-2 вылетел вообще в начале пятого, но так как он стартовал с аэродрома Известковой, ему лететь было недалеко…

Без нескольких минут шесть два огромных самолета прилетели куда хотели (и куда их привел «малютка» МП-2) и на МП-8 открылись створки бомболюка.

– Контакт с изделием установлен, – раздался в наушниках летчика бомбардировщика голос наводчика, сидящего в соседнем самолете. – Приготовиться к сбросу, отсчет: десять, девять, восемь…

Огромная бомба вывалилась из люка носителя, расправила крылышки (ведь до цели ей предстояло пролететь почти двадцать километров), на самолете-наводчике два оператора припали к небольшим телеэкранам, на которые бомба отправляла картинку со встроенной телекамеры… В Тугнуйске народ тоже нервно поглядывал на часы, и переживания тех, кто сделал эту бомбу, были понятны: самолет с ней вернуться просто не мог, а кидать ее в тайгу в случае неудачи было невероятно жалко – но все пошло по плану. И в шесть часов на высоте около семидесяти метров над японским военным лагерем рванула бомба объемного взрыва мощностью почти в двадцать пять тонн тротила…

А спустя пару минут армия генерала Конева перешла монгольскую границу и приступила к освобождению Маньчжурии от японских захватчиков. А в воздух поднялись еще сотни советских самолетов – и одних только «СБ» на огромном фронте было под тысячу, причем каждый самолет нес по три полутонных бомбы. Через час с небольшим у японцев в Маньчжурии не осталось ни одного аэродрома, к вечеру были разбиты почти все мосты, в Порт-Артуре ни одного корабля или судна на плаву не осталось. Сразу два «СБ» уронили свой исключительно полезный груз на здание штаба Квантунской армии в Харбине, и у японцев отправился в гости к Аматэрасу не только генерал Хидэки, но и весь его штаб. А пехота японская… когда на нее в атаку пошли новенькие «легкие танки», которым Вера почему-то дала название «Терминатор», эта пехота в ужасе бросала оружие и даже не разбегалась, а просто валялась на земле, уткнувшись мордами в грязь, в ожидании того, что красноармейцы до них дойдут и быстренько пристрелят…

Да, выглядели «Терминаторы» действительно страшновато: на невысоком корпусе стояла широченная башня с двумя сорокамиллиметровыми автоматами – и с двумя двенадцатимиллиметровыми пулеметами. Но если не обращать внимания на башню шириной в метр-восемьдесят, то ничего принципиально нового в машине не было. Разве что двигатель в четыреста сил еще не стал особо популярным в танкостроении, да и проделанная инженерами из МВТУ доработка шведской пушки, позволяющая ее заряжать не обоймами по четыре патрона, а лентами на сто восемьдесят, обеспечивала ранее недостижимую плотность огня…

Танки – это хорошо, особенно хорошо, когда у противника их просто нет. Но товарищ Конев, когда говорил, что на разгром японцев потребуется месяц, все же действительно был излишне оптимистичен. Даже без учета того, что «Терминаторов» у него было-то всего семьдесят штук, так быстро разбить японцев было крайне проблематично из-за простой вещи: весь север Маньчжурии представлял собой хоть и небольшие, но горы – а по горам танки как-то плоховато ездят. И грузовики тоже неважно там себя чувствуют – просто потому, что грузовику хоть плохонькая, но дорога нужна – а в горных лесах почему-то с дорогами было не ахти. Там и тропинок даже было маловато, так что даже если идти (просто идти) по кратчайшему пути от монгольской границы до советской, то на эти семьдесят километров даже очень сильные люди потратить меньше трех дней не могли. Если именно просто идти, вдыхая свежий горный воздух, а не тащить на себе запас продуктов на неделю и патронов сколько человек вообще поднять в состоянии.

Поэтому в Айгун войска Конева вошли лишь двадцать пятого мая. Одновременно со взятием Харбина, куда те же танки смогли доехать по относительно ровным дорогам. Но за эти десять дней японцы смогли доставить в Маньчжурию еще более ста тысяч солдат, и война уже пошла всерьез. А Вера в Тугнуйске на базе «запасного корпуса сверхбомбы» делала бомбу попроще, с обычной взрывчаткой.

Последней работой в «прошлой жизни» у нее была разработка технологии изготовления как раз тяжелых авиабомб. Казалось бы, что может быть проще авиабомбы? Берешь большую железную бочку, запихиваешь в нее много-много тола или «морской смеси», взрыватель приделываешь… Однако на самом деле все было просто для бомб маленьких, весом до четверти тонны – а дальше начинались сложности. И чем больше была бомба, тем больше с ней было сложностей.

Потому что тол или та же «морская смесь» взрывается медленно. То есть не то, чтобы совсем уж медленно – но достаточно медленно для того, чтобы при большом размере заряда изрядная часть взрывчатки успевала «разбросаться по сторонам» той частью заряда, которая уже «успела взорваться». Из-за этого приходилось корпуса бомб делать очень прочными, и у трехтонной бомбы вес корпуса уже составлял почти половину общего веса, а у бомб больше пяти тонн весом по расчетам этот корпус уже две трети общей массы изделия должен был составлять. Поэтому в СССР из прошлой жизни Веры Андреевны люди всерьез придумывали разные чисто технологические трюки, позволяющие такого безобразия избежать. Придумали, даже испытания провели, очень удачные – но бомбы по «новой технологии» делать все же не стали. То есть не стали их делать «в запас»: срок хранения такой бомбы составлял от месяца до трех. Но если никто даже месяца ждать не собирался…

Так как корпус бомбы делался под окись этилена, которая куда как легче тола, то залить в этот корпус взрывчатку было нельзя – бомбу самолет после такого не поднимет. Поэтому на заводе аккуратно отлили пятитонный заряд из гексогена с толом, алюминиевой пудрой и церезином, затем эту отливку Вера (вдвоем со Славой Бачуриным, так как операция была исключительно опасной и требовались действительно очень умелые специалисты) покрыла пятимиллиметровым слоем флегматизированного октогена, все это «завернули» в оболочку из жесткого пеноуретана (такого же, из которого делалась теплоизоляция в холодильниках) – и вот такую штуку запихнули в корпус бомбы. После чего ее (бомбу то есть) очень аккуратно подвесили в бомболюке самолета. Очень-очень аккуратно, ведь если объемно-детонирующая бомба при повреждении просто слегка отравляла окружающее пространство, то эта могла весь аэродром разнести и все стекла в городе выбить.

Но стекла в городе остались целыми. После проверки всех систем бомбу так же аккуратно с самолета сняли и упаковали в специально подготовленный железнодорожный вагон. Вера, проводив этот вагон взглядом, отправилась обратно в Москву, к мужу и сыну: ее работа закончилась. Причем, как она надеялась, закончилась работа на текущую войну: все, что она сделать могла, она сделала – а для остального… ну не зря же она столько лет специалистов обучала?

В Москве у Веры тоже дел набралось немало, причем совсем не в университете. На Лабораторном заводе закончилось изготовление нового комплекта оборудования для печати цветных пленок способом «хромовой желатины», и этот комплект был установлен в специально выстроенном рядом с заводом здании, в которое была переведена студия «Диафильм». Вообще-то студия в основном выпускала диафильмы учебные или пропагандистские, и в очень небольшом количестве детские – но детских там делалось мало из-за отсутствия «производственной базы», а с новой техникой студия могла бы выпускать не «чуть больше миллиона» фильмов в год, а миллионов так пять, причем цветных. И на пути обеспечения «счастливого детства» встали две проблемы. Первая – в стране диаскопов делалось исключительно мало, но эта проблема была в принципе решаема, и решаема быстро. А вот вторая проблема была куда как более сложной: выпускать было нечего.

Детский отдел Госиздата территориально размещался в Ленинграде, и там детские писатели творили… много всего, но ориентированного исключительно «на бумагу». А создавать что-то «под диафильмы» было просто некому. То есть не было еще соответствующей «культуры». Так что товарищ Старуха решила эту проблему «решать местными кадрами» – и отправилась прямиком к художнику с «Союзмультфильма» Владимиру Сутееву.

– Я не понял, что вы от меня хотите? – поинтересовался Владимир Григорьевич, когда Вера вкратце изложила ему свои пожелания. Очень как-то неприветливо поинтересовался, ведь его оторвали от работы.

– Я хочу от вас получить миллион забавных картинок для детей. Даже не миллион, а многие миллионы, которые будут напечатаны на студии «Диафильм». Но чтобы напечатать там миллионы, нужно, чтобы кто-то вроде вас сначала нарисовал их несколько сотен.

– А почему вы ко мне пришли?

– Потому что обычный художник одну картинку рисует неделю, а художник-мультипликатор их рисует сотнями в день.

– Вы тут ошибаетесь, сотнями в день их рисуют художники-аниматоры…

– Да мне плевать, я просто знаю, что вы сможете нам нарисовать эти сотни картинок очень быстро.

– И на какую тему рисовать прикажете? – о статусе незваной гости он уже знал, его, когда в кабинет директора так срочно вызвали, про звание Старухи сообщили. То есть про то, которое прочитали в Верином документе: на студию Вера пришла с удостоверением замначальника Госкино.

– Я никому ничего не приказываю, я просто прошу. Другое дело, что некоторые люди мои просьбы воспринимают приказами – но это к вам не относится. В творчестве-то вообще приказывать нельзя, оно или творится, или нет. Вы творить точно умеете…

– Ну хорошо, просите. Но все же было бы неплохо хотя бы тему узнать, нам, мультипликаторам, руководство для фильмов заранее сценарии дает.

– Ага, как же! Я даже не буду ехидным голосом уточнять, кто писал сценарий к «Улице поперек» и был режиссером фильма. Но раз вы так жаждете руководящего пинка сверху, то уточняю задание: народу нужны сказки для маленьких детей. Лет так от трех и до… лет до десяти. Чтобы дети смотрели на красивые картинки, видели под картинками буквы, слагающиеся в простые слова и предложения…

– Не совсем вас понял…

– Ну хорошо, тогда – исключительно для того, чтобы вы осознали, что мы от вас ждем, для начала проиллюстрируйте такой рассказик, причем на каждое предложение нужна отдельная иллюстрация. Цветная, красивая и забавная. Итак, слушайте и запоминайте: жили-были три котенка, черный, серый и белый. Три котёнка — чёрный, серый и белый — увидели мышь и бросились за ней! Мышь прыгнула в банку с мукой – котята за ней! Мышь убежала, а из банки вылезли три белых котенка…

– Действительно, забавная сказочка, и иллюстрации… вы говорите, к каждой фразе?

– Это для диафильма, там под картинкой можно поместить текста всего одну-две строчки. Ну три максимум, просто маленьким детям будет уже читать такое трудно. Потом мы, наверное, это и в виде книжки издадим, но диафильмы просто делать быстрее.

– Понятно… я думаю, что в воскресенье я вам такие картинки нарисую. То есть за два воскресенья. А как насчет…

– Оплата как автору книги, с надбавками как иллюстратору и редактору. Мало не будет.

– Спасибо, конечно, но я не о том. Я насчет размера диафильма. Мультфильмы мы все же в кадрах считаем, но один наш кадр – это до сотни кинокадров…

– Поняла. Диафильм должен содержать, не считая служебных, от тридцати до шестидесяти кадров, я думаю, что оптимальным размером будет от сорока до пятидесяти. Вы уж извините…

– Да ничего, ничего!

– Вы уж извините, но я считаю исключительно размеры в метрах и оцениваю эти размеры исходя из размера тракта гидропечатной машины. Но на самом деле вы можете на мои слова внимания не обращать: пленка сейчас стоит такие копейки, что даже пара десятков пустых кадров на ленту при печати цену не задерет, а пленка к тому же легко перерабатывается… на такую же пленку, например. Так что и меньше не особо страшно, и больше: нужно будет, то разделим один фильм на два. Главное, что диафильмы увидят не десятки тысяч детей, а миллионы – и на в том числе и ваших диафильмах будет воспитываться подрастающее поколение советских людей. Правильно воспитываться. Но я бы хотела, чтобы вы все иллюстрации сделали как можно быстрее. Не через два воскресенья, а через два дня.

– Но у меня все же есть работа, которую необходимо выполнить. Да и дирекция меня не поймет, если я в рабочее время…

– Поймет. Очень даже поймет, а потом прибежит, будет вас благодарить и в ножки кланяться . Потому что вы этой работой построите для студии новое здание, оборудованное по последнему слову техники. А заодно – и жилье для всех работников студии.

– Госкино внезапно разбогатело и не знает, куда деньги потратить?

– Вообще-то в Госкино я для души работаю, еще книжки пишу…

– А, так это вы написали «Неизвестный с хвостом»? Видел, очень неплохая книжка получилась, из нее можно прекрасный мультфильм сделать.

– Нельзя.

– Почему?

– Не хочу. А не хочу потому, что в книжке много именно авторского текста, и без потерь ряда смыслов ее на экран перенести не выйдет. Впрочем, это неважно, я и книжки для развлечения пишу. Для развлечения детей – а так я первый заместитель Председателя НТК. И, кстати, новое здание для «Союзмультфильма» НТК уже строит, рядом с новеньким зданием «Диафильма». Но если «Диафильм» выпустит ваши сказки и заработает на этом кучу денег, то было бы преступлением не потратить их с пользой для советской детворы.

– Шутите?

– Нет. Я вообще шутить не люблю. Потому что я химик и занимаюсь разработкой всякого взрывающегося, а со взрывчаткой шутить ну никак нельзя. А с кино я связана лишь тем, что пленку придумала лавсановую, красители для гидропечати, еще всякие химические мелочи… кстати, насчет текущей работы: идемте-ка к вашему директору, обсудим, какие из фильмов, которые сейчас в работе, нужно переснять.

– Зачем переснять?

– Я думаю, что мультфильмы для детей нужно снимать в цвете. А значит, так оно и есть на самом деле. И если ваш текущий фильм снят не более чем на десять процентов, то имеет смысл то, что уже сделано, переснять в цвете. Это, конечно, еще обсудить все же стоит – но раз мы для взрослых цветные фильмы снимаем, то уж детей обделять…

Вечером у кабинете Сталина состоялось очередное совещание:

– По уточненным данным японцы смогли перебросить еще порядка ста двадцати – ста пятидесяти тысяч солдат в Корею… – начал докладывать Климент Ефремович.

– И как вы это уточнили?

– От пленных японских офицеров. Японцы утром ударили всеми силами… очень большими силами по направлению от западного берега озера Хасан на Уссурийск с прицелом на Владивосток и попытались с восточного берега форсировать Танбогатый в направлении на Лесозаводск. Последнее успехом не увенчалось, было взято много пленных – в том числе и офицеров…

– А на Уссурийскрм направлении…

– Захватили полосу местами до трех километров, японцы уже остановлены. С Маньчжурского фронта туда были направлены самолеты, до четырехсот «СБ», истребители… в основном все же И-16, но только их чуть меньше тысячи… отобьемся, и даже можем в наступление перейти.

– Ну что, Лаврентий Павлович, – с легкой улыбкой, обстоятельствам как-то не соответствующей, поинтересовался Сталин, – дальше идем по третьей программе?

– А я что? – так же не к месту улыбнулся Берия, – японцы сами напросились. У нас все готово…

А когда совещание закончилось, Иосиф Виссарионович, наклонившись к уху Лаврентия Павловича, спросил:

– А у тебя есть хоть какие-то идеи, откуда Старуха про товарища Кима знает?

– Я как-нибудь у нее постараюсь этот вопрос уточнить… потом… при случае. Если, конечно, случай подвернется…

Уже давно Сталин и Берия решили «просто не задавать Старухе лишних вопросов», но на следующее утро Лаврентий Павлович все же не сдержался. И тут же «до глубины души осознал и раскаялся», сообразив (после Вериного ответа) что вопрос был изначально глупым:

– Ну я же сводки НТК и в декрете читала, а этот товарищ… В прошлом году он с отрядом в семьсот человек провел рейд из Маньчжурии в Корею, разгромил японский гарнизон, город полностью захватил. Маленький город, но это неважно, а важно то, что он все эти семьсот человек потом из города вывел. Всех вывел, а это значит, что он очень хорошо все спланировал и план свой реализовал полностью, как и задумывалось. То есть у человека есть талант к руководству – это раз, а два – он полностью доверяет товарищу Сталину. Не Советскому Союзу в целом – но вы и сами знаете, сколько у нас бездарностей или просто мерзавцев, а именно товарищу Сталину. То есть от него каких-то подлянок нам ожидать не приходится, а раз мы сами Кореей управлять не сможем, то уж лучше эту работу поручить тому, кому мы можем полностью доверять. Вдобавок он и корейцев на борьбу с японцами поднимать умеет, а нам по этому пункту любая помощь будет на руку.

– А откуда ты взяла, что он товарищу Сталину доверяет?

– Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые… Итак по плодам их узнаете их. Плоды я заметила и сочла их именно добрыми. Это, конечно, мое личное мнение…

– А значит, единственно верное, слышал уже. Значит, считаешь, то товарищ Ким…

– Считаю. Но должна предупредить: тут все как-то слишком быстро раскручивается, мне кажется, что это не к добру. В Маньчжурии с японцами и БТшки справятся прекрасно, так что тащите-ка «Терминаторы» сюда.

– Сюда – это куда?

– Поближе к Москве. И, что важнее, поближе к Ленинграду…

Глава 23

В отличие от Маньчжурии в Корее японцы решили уже воевать всерьез, ведь они уже объявили, что Корея – исконно японская территория, неотъемлемая часть Японской империи. И что корейцы – это тоже японцы, правда, пока лишь второго сорта. И даже начали мобилизацию корейцев в свою армию, однако быстро это дело прекратили. Сразу после того прекратили, как «корейский» полк просто вырезал всех японских офицеров и целиком перешел на сторону товарища Кима…

А чуть погодя в армию товарища Кима с освобожденных территорий стали записываться вообще почти все корейцы, включая женщин: видимо, успели они хлебнуть полной ложкой от своих первосортных «соплеменников» и страстно возжелали их за все отблагодарить. Настолько возжелали, что даже в Москве товарищ Ворошилов удивлялся, почему японцы в плен не сдаются. А на Корейском фронте простые советские бойцы такими вопросами не задавались, они просто передавали всех захваченных пленных составленным из корейских стариков и женщин «вспомогательным частям» и дальше их судьбы японцев вообще не беспокоили.

Но пока «освобожденных территорий» было немного: по всему выходило, что японский император объявил тотальную мобилизацию. И в Корею успел перетащить уже чуть больше миллиона солдат. Довольно прилично вооруженных и сильно мотивированных: уж что-что, а пропаганда у японцев была поставлена неплохо. Поэтому в советских штабах было принято решение японскую армию выбивать, пользуясь преимуществами в вооружении, а в атаках своих бойцов терять поменьше – и освобождение Кореи шло хотя и неотвратимо, но не быстро. Но расход боеприпасов был огромный, на Корейский фронт работали чуть ли не две трети заводов, эти боеприпасы производящих.

В Маньчжурии обстановка была все же более «спокойной», там интенсивность боев была поменьше, да и особого фанатизма японские солдаты не проявляли – так что Красная армия (в основном уже именно Красная армия, а не войска КГБ) планомерно наступали – и, по мнению Лаврентия Павловича, к сентябрю начнутся уже бои за Порт-Артур. Но до осени было еще далековато…

Вера, закончив с «Союзмультфильмом», о результатах работы доложила непосредственному начальнику, в своей обычной манере доложила:

– У меня нет, конечно, полной уверенности, но все же мне кажется, что сейчас «Диафильм» детскими материалами будет полностью обеспечен, причем на пару лет работы вперед. Этот Сутеев заказ исполнил за три дня, а получил он гонорар раза в два больше его годовой зарплаты. А художников только на этой студии пруд пруди, желающих хорошо жить среди них даже чуть больше ста процентов…

– Это как это «больше ста процентов»? Ведь сто процентов – это, как я понимаю, просто все до единого? Откуда больше-то возьмется?

– У тех художников, которые на студии работают, есть еще жены, дети… друзья опять же среди художников, фотографов и прочих – и вот если их тоже посчитать…

– Понятно.

– А мне непонятно: какого рожна я должна заниматься этой… мелочевкой? Я все-таки химик, а не…

– Ты у нас сейчас вообще легкотрудница, а эту работу кто-то, да должен был сделать – вот тебя и выбрали.

– И кто же меня выбрал? Тем более, что Женьку я уже не кормлю и про легкотрудницу вы уже наврали.

– Ну, я тебя выбрал. На заседании Комитета, которое ты пропустила. Неважно, важно то, что ты-то хоть что-то, да понимаешь в детских книжках, сама, вон, написала… несколько уже. Товарищ Щербаков, кстати, говорил, что тебя на следующем заседании правления и в Союз писателей примут.

– Там нужно личное заявление, а я его не писала и не собираюсь.

– И не пиши, – усмехнулся Валентин Ильич, – там достаточно, если полномочный представитель писателя заявление напишет. А я, между прочим, имею право полномочно представлять любого сотрудника Комитета, так что не обессудь.

– Вы… вы!

– Не горячись, если бы я не написал, то написал бы уже…

– Ладно, у меня всяких удостоверений уже скоро пара десятков будет: одним больше, одним меньше… но все же я, работая по специальности, могу пользы стране принести куда как больше. Сейчас у нас война, вопросы производства взрывчаток и порохов…

– Вера, у нас этим занимается два института, не говоря уже о химиках с профильных заводов. Причем ты как бы не половину этих химиков и подготовила. Да и других талантов у нас все же немало: вон, тезка твоя из Краснозаводска разработала пороховой заряд для артиллерии какой-то хитрый, что гильзы теперь автоматы снаряжают. Там новую линию поставили, так на ней в час почти восемь тысяч патронов для «Терминаторов» выпускают.

– Маловато… но все равно молодец!

– Не маловато, сейчас только в Краснозаводске еще две таких же линии монтируют, а кроме этого – еще на трех заводах…

– И зачем? Миллион снарядов в сутки – это, мне кажется, перебор. Да в стране столько меди для изготовления гильз не найти!

– Орден Ленина тезка твоя получит как раз за то, что они придумала, как гильзы прямо из пороха и делать, там медь только на капсюли тратится, а донце гильзы из нержавейки штампуют. Но ты не волнуйся, перебора по снарядам не будет: остальные линии под другие калибры делаются: все же этих модифицированных «Бофорсов» у нас не так много. Но это я для примера сказал, так что можешь не волноваться: и без тебя у нас есть кому оборону крепить. С тобой, конечно, получается как-то пошустрее – но теперь я уже не уверен, что и быстрее, и лучше. Неплохо – да, а вот лучше – я не знаю. А насчет легкотрудницы – Лаврентий Павлович тут как-то говорил, что новые твои книжки тоже надо в печать побыстрее отправлять, так что поручаю тебе следующую неделю этому и посвятить. А уже я спрошу: у тебя новые-то книжки когда ожидаются? А то моя после «Неизвестного» каждый вечер новую книжку твою просит…

– Все, закончился у меня декрет, времени на глупости не остается. Пока отдыхала, вроде придумала одну очень интересную штуку под названием «пластификатор для бетона».

– Это чтобы бетон помягче был?

– Это чтобы он был попрочнее. Если в смесь залить меньше воды, то пустот в бетоне после застывания тоже будет меньше, а прочность, соответственно, возрастет. Но перемешать бетонную смесь без воды еще можно, а вот залить ее куда надо – тут без пластификатора никак не обойтись. Я его из нафталина делать буду…

– Ну и нафига? И с водой бетон получается крепким.

– Только два примера: плотины ГЭС и бетонные шпалы.

– Логично. Ты мне бюджет на НИР тогда занеси.

– На ОКР, когда НИР на кафедре проведу.

– Вер, а у меня еще один вопросик есть, не по работе, а из любопытства. Вчера, если ты не слышала, наши авиаторы потопили в порту Нагасаки линкор Муцу. Причем не просто потопили, а, как ты говоришь, с особым цинизмом: сам линкор пополам разорвало, а одно орудие главного калибра, говорят, вообще на два с лишний километра забросило. Почему мы не делаем еще такие бомбы?

– Очень сложно их делать, а еще опасно. Там основной заряд покрывается тонкой оболочкой из октогеновой взрывчатки, а флегматизатор для октогена я придумала… так себе флегматизатор: смесь становится вязкой при примерно сорока восьми градусах, а при шестидесяти она от искры уже взорваться может. А так как эта дрянь – изолятор не хуже эбонита… Мы ту бомбу вдвоем со Славкой Бачуриным делали. Но я больше на такое не соглашусь, а один человек там точно подорвется…

– А зачем так сложно-то?

– Если сложить в кучу тонну тротиловых шашек и одну из них взорвать, то взорвется шашек с полсотни, а остальные просто разлетятся. Если сделать из тола брусок весом в тонну и его взорвать, вставив детонатор с одной стороны, то взорвется уже килограмм семьсот тола, а триста – снова просто разлетятся. Если эту тонну запихнуть в прочный стальной корпус – то весь тол взорвется. А если в прочный стальной корпус запихнуть уже три тонны тола, то взорвутся только две: они успеют и корпус разнести, так что остаткам тогда будет куда лететь. С гексогеном картина несколько хуже: у него бризантность выше и без корпуса разлетится уже две трети. Они тоже скорее всего взорвутся – но в отдалении, взрыв не такой мощный получится. А октоген… надеюсь, вы представляете, что такое свинец? Так вот, октоген взрывается так быстро, что на пробе Гесса свинцовый столбик просто разбивается! Не сминается, а именно разбивается как стеклянный. Так вот, гексоген внутри октогеновой оболочки взрывается не так, как даже в стальной: октоген взрывается на порядок быстрее и окутывает гексоген как бы в корпус из газа очень высокого давления, так что гексогену разлетаться становится некуда. Да и сам он начинает взрываться от поверхности внутрь, так что детонация от такого сверхвысокого давления лишь ускоряется и взрыв получается более мощным. Точнее, более концентрированным – и вот такой взрыв способен и линкор на части порвать, и пушку на много километров закинуть.

– Так это, как я понимаю, хорошо!

– Ага. Но пока я не придумаю нормальный флегматизатор… или пока его еще кто-нибудь не придумает, таких бомб у нас больше не будет.

– Половину из того, что ты сказала, я не понял, но будем считать, что ты меня убедила. Однако про книжки не забудь, только когда с ними закончишь, на кафедру вернешься. И это не я решил, а лично товарищ Сталин, так что выпендриваться не советую. Да, еще вопрос, раз уж про ГЭС упомянули: товарищ Новосёлова говорит, что у нее наблюдается некоторая нехватка церия, а ты говорила, что этого добра в Монголии как… очень много. Ты хоть примерно помнишь, где руду искать-то?

Высококачественный бетон для гидростанций стране очень не помешал бы, но еще больше он не помешал бы для железнодорожных шпал. Как-то в разговоре с соседом Вера упомянула про очень интересное свойство шпал из бетона, на которое обычно никто внимания не обращал: с этими шпалами пути невозможно перешить на другую (например, европейскую) колею. И если враг все же какую-то часть страны оккупирует, то воспользоваться железными дорогами он просто не сможет – ну, если хотя бы локомотивы ему не «подарить». Лаврентий Павлович мыслью этой поделился с товарищем Сталиным – для обдумывания, а затем, когда «обдумывание» закончилось – с Валентином Ильичем, причем с последним в плане «срочно займись и обеспечь».

Конечно, невозможность перешивки дороги была лишь незначительным, хотя и важным, преимуществом бетонной шпалы, и Иосиф Виссарионович проконсультировался со специалистами. Причем не только (и не столько) с железнодорожниками, сколько с госплановцами. Те прикинули, что бетонная шпала – хотя и получается она впятеро дороже деревянной – служит раз в десять дольше, а если использовать «предложенные крепления», (как раз привлеченными железнодорожниками и предложенные), то и расходы на ремонт путей или замену рельсов сократятся чуть ли не втрое. Понятно, что начальные вложения потребуются все же немалые, но…

Первый завод по производству железобетонных шпал заработал в Вольске летом тридцать седьмого, а первой дорогой, на которой уложили эти шпалы, стала дорога из Минска к Москве (пока, правда, реконструированная сильно частично, от Минска она еще даже до Орши не дотянулась). Вторая дорога – на этот раз со шпалами с Михайловского завода – была Ярославская, а третья – ее начали модернизировать железнодорожники Коломны, самостоятельно договорившиеся о выпуске таких шпал на местном цементном заводе. Понятно, что для шпал нужен не только цемент – но раз уж в Коломне уже был выстроен завод по производству арматурной катанки из металлолома, то единственной сложностью оставалось производство анкеров – а их производство наладили на паровозном заводе. Но дальнейшего развития инициатива не получила. То есть пока новые заводы по производству бетонных шпал было решено не строить – просто потому, что очень много цемента уходило на другие, признанные более важными, стройки. В числе которых числились и очень многочисленные ГЭС.

А гидроэлектростанций стало строиться как-то сразу очень уж много, в основном, конечно, небольших. Но, как сказал на каком-то совещании товарищ Кржижановский, «ГЭС – это источник бесплатной электроэнергии», и сельское население очень сильно отреагировало на слово «бесплатной». Особенно сильно оно отреагировало там, где имелись хоть какие-нибудь горы, поэтому в Закавказской республике народ просто бросился строить такие станции. Три четверти таких строек были все же быстро прекращены в силу полной их бессмысленности, но все равно только там полсотни станций были специалистами признаны экономически обоснованными и – после того, как энергетики все же составили приемлемые проекты – эти стройки продолжились. На Урале тоже почти полсотни маленьких ГЭС строилось, Дальний Восток не отставал – а в центральной части России небольшие электростанции строились уже сотнями. И для всех требовались генераторы, которые производились главным образом в Ростове – а так как уже каждый энергетик знал про «полезные свойства церия при производстве электричества», то спрос на этот металл превысил текущие возможности по его выпуску.

На самом-то деле среди специалистов по энергетике дураков почему-то практически не встречалось, там обмотки генераторов из легированной церием меди рассматривались как «приятная, но не обязательная возможность увеличения мощности», а в Ростове уже половину именно небольших (до полутора сотен киловатт) генераторов выпускались вообще с обмотками из алюминия – но всем хотелось лучшего.

Очень хотелось, настолько, что этими хотелками в некоторой степени вдохновился и лично Иосиф Виссарионович, задавший Вере на очередном совещании, состоявшемся в конце августа, простой вопрос:

– Вера Андреевна, на вас тут товарищи жалуются, что вы не хотите рассказать, где находятся столь необходимые нашей стране залежи ценных металлов.

– Пусть жалуются. Раз уж товарищи не понимают элементарных вещей…

– Это каких? Я, похоже, тоже понять не могу.

– Элементарных. Сейчас новые границы Монголии признает только Советский Союз. Вот когда товарищ Мао, причем в роли главы китайского Госсовета, подпишет документ о полном и безоговорочном признании Монгольской республики, то можно будет и нам с товарищей Чойбалсаном договориться о разработке этих месторождений. Но я боюсь, что если китайские товарищи о них узнают раньше, то хрен они Монголию вообще признают: ну кто захочет как бы чужому дяде отдать такие богатства?

– Интересно вы рассуждаете… но, думается, в целом верно. Насчет товарища Мао, причем в любой роли, я не уверен, но вот американцы, узнав о таких богатствах, наверняка увеличат помощь Гоминьдану…

– Вот-вот. А если речь опять про церий идет, то на Урале у нас месторождения монацита имеются, церий и из него вытащить нетрудно. В Хибинах есть богатые месторождения лопарита, его тоже нужно побыстрее начать добывать, так как там не только лантаноиды, но и титан, тантал и, главное, ниобий. А вот ниобия у нас действительно острая нехватка.

– А что с ниобием мы можем получить?

– Я думаю, что на этот вопрос вам лучше товарищ Хлопин ответит…

Товарищ Хлопин был абсолютно готов ответить и про ниобий, и про многое другое. Но во время этого совещания он отвечал на вопросы уже товарища Берии, который специально приехал ради этой беседы в Красноярск. То есть не совсем в Красноярск, а чуть севернее и немного пониже: реакторный зал Горнохимического комбината располагался на отметке почти в пятьсот метров ниже уровня Енисея (и даже на триста пятьдесят метров ниже уровня моря). Лаврентий Павлович с большим интересом этот зал осмотрел, а затем подошел к перегораживающей зал бетонной стене:

– Ну что, идем внутрь?

– Нет, не идем. Когда реактор работает, там людям находиться опасно, – сообщил Виталий Григорьевич, – а сейчас он работает на полную мощность. И еще три недели работать будет, до замены тепловыделяющих элементов.

– То есть эти элементы работают только несколько недель?

– Вера Андреевна очень верно предсказала… то есть рассчитала: нужный изотоп элемента, который она назвала плутонием, максимально нарабатывается за три месяца работы сборки в реакторе, но чтобы минимизировать наработку изотопов вредных, более тяжелых, мы держим сборки в реакторе по два месяца. Первые десятки, даже скорее сотни граммов элемента мы уже получили, сейчас ведется его тщательная химическая очистка…

– То есть вы меня пригласили, чтобы я посмотрел на голую бетонную стену?

– Вовсе нет, просто вы попросили показать вам работающий реактор… на него можно посмотреть и через перископы, с помощью которых операторы производят замену тепловыделяющих сборок, но все равно ничего интересного вы не увидите. Но пригласили мы вас не для этого: у нас уже проведены все испытания другого реактора, энергетического, который Вера Андреевна метко назвала водо-водяным. Честно говоря, я не был полностью уверен, что ее предложение в принципе осуществимо, но она оказалась права. И, если все наши расчеты верны, то у нас будет энергетический комплекс, производящий двадцать два мегаватта электрической энергии, причем с одной заправки он сможет проработать без перерывов лет пять, а то и больше. Но главное даже не в этом! Давайте поднимемся немного, вы сами увидите…

В другом зале, который располагался сотней метров выше, Лаврентию Павловичу показали… опять кучу каких-то металлических изделий, окруженных множеством труб.

– Вот это все – по сути дела электростанция, которая может выдавать двадцать два мегаватта несколько лет без перерывов. Как сами можете заметить, размеры установки довольно скромные… хотя собственно турбогенератор и занимает две трети требуемого пространства. И сейчас я могу с уверенностью повторить слова Веры Андреевны: если мы сможем выстроить подводную лодку тысяч на пять тонн водоизмещением, то такая лодка сможет не всплывая на поверхность ходить по океану годами. И под водой развивать скорость не меньшую, чем надводные крейсера.

– Лодка, говорите… действительно, при такой мощности можно и воду опреснять, и кислород из воды получать…

– Опреснять можно будет и без электричества, даже нужно будет, ведь реактор водой заправляется и турбогенератору пресная вода нужна – но реактор, кроме электричества, еще и тепла втрое больше производит. А уж как применить лодку, которой всплывать не требуется – надеюсь, советские моряки придумают.

– Расходы на реактор? Я имею в виде на постройку, заправку его… Лодку мы начнем проектировать уже через неделю…

– Думаю, что лодку проектировать рановато, нам в любом случае нужно провести еще ряд серьезных исследований этой конструкции, провести по-настоящему длительные испытания под нагрузкой, да много еще чего сделать нужно. То есть мы будем готовы реактор передавать в серию не раньше, чем через год, а скорее даже, года через два.

– Если наши… конструктора смогут придумать проект лодки хотя бы через три года, то я сильно удивлюсь, – хмыкнут Лаврентий Павлович, – так что время у вас есть. А мегаватты эти…

– На время испытаний мы планируем электричество просто передавать в сеть, ведь мимо нас идет линия в Красноярск с Казачинской ГЭС. Комбинат обычно забирал от тридцати пяти до пятидесяти мегаватт, а сейчас будем брать поменьше – так что в Красноярске пусть думают, что у нас энергопотребления вдруг уменьшилось. Или что мы дровяную электростанцию улучшили…

– Совершенно верно вы этот момент учли. Вас я отдельно попрошу составить полный список участников разработки, с указанием доли личного участия каждого. Это не к спеху, отправьте все письмом на мое имя в течение месяца. А когда вы эти испытания собираетесь начинать? Прямо сейчас? Я тогда, пожалуй, посмотрю, как она работать начнет…

К сентябрю железная дорога дотянулась до Нерюнгри и даже уже пересекла речку Чульман. В связи с этим у НТК резко прибавилось забот: количество и качество найденного там угля буквально требовало начать его добычу как можно скорее. В первую очередь потому, что этот уголь не требовалось возить вокруг Байкала по перегруженной разными другими грузами дороге, а если учесть месторождения железной руды на Дальнем Востоке, то с этим углем какой-нибудь Кривой Рог вскоре покажется мелким металлургическим заводишком. Но этот уголь требовалось и добыть, и перевезти – то есть нужны были в первую очередь люди, которые подготовят месторождение к работе и уголь копать будут, затем – тоже люди, которые железную дорогу сделают двухпутной и станут по ней уголь возить куда требуется. В третьих – опять люди, которые спроектируют и выстроят новые металлургические заводы, в четвертых – люди, которые будут обслуживать первые три группы людей. Нужны новые дома, школы, больницы, детские сады, Дворцы культуры и спортивные сооружения…

Нужно было очень много людей – однако почти три миллиона человек вместо того, чтобы работать на улучшение жизни советского народа, воевали и работали на тех, кто воюет, обеспечивая их всем необходимым: оружием, боеприпасами, одеждой и продуктами, еще тысячами разных нужных вещей. В стране напряжение войны все же ощущалось не очень сильно, но большинство населения просто не догадывалось о том, сколько всякого разного оно недополучает из-за войны. Хотя это большинство и тому, что получало, очень радовалось: все были сыты, одеты и обуты, почти у всех была крыша над головой. То есть крыша-то была вообще у всех, просто пока еще очень много людей делили эту крышу с другими людьми, даже не родственниками…

У Валериана Владимировича вопросы обеспечения населения качественным жильем были на особом контроле. С некоторых пор были – с тех самых, когда многие наркомы стали жаловаться на то, что «кадры утекают в НТК». После чего в Госплане был создан специальный отдел, занимающийся исключительно вопросами жилищного строительства – а чтобы этот отдел мог нормально работать, его сотрудникам приходилось очень плотно общаться с химическим управлением НТК. Просто потому, что практически все производство труб из хлорированного полихлорвинила было сосредоточено именно в этом управлении – именно это управление теперь обеспечивало создание необходимых для жилищного строительства коммуникаций. Еще нужно было готовить энергетическую инфраструктуру – но «большая энергетика», контролируемая Госпланом, не могла охватить огромное количество небольших населенных пунктов, которые тоже росли с невероятной скоростью, а «энергетика малая» – она почти полностью зависела от энергетического управления НТК, которое – хотя и неформально – тоже подчинялось Старухе…

А со Старухой рядовые сотрудники напрямую работать все же не могли: не тот уровень ответственности, так что общаться с ней в основном приходилось лично товарищу Куйбышеву. Впрочем, этим «общением» он не тяготился: хотя он и перестал воспринимать ее как «забавную девчонку», для Валериана Владимировича она так и оставалась «восторженной комсомолкой». Которая, даже когда и лезла не в свое дело, могла и народ организовать, и – довольно часто – заранее предупредить о потенциальных проблемах. Но главное, она к любой задаче относилась очень ответственно, а потому ей было не страшно предлагать и «невыполнимые» задачи. Ведь если задача на самом деле оказывалась невыполнимой, то Старуха сразу же об этом говорила – и очень подробно объясняла, почему именно. А если задачу можно было решить – то она ее решала, причем запрашивая минимум необходимой помощи со стороны.

Именно для обсуждения очередной «невыполнимой задачи» Валериан Владимирович пригласил Веру вечером девятнадцатого сентября:

– Старуха, ответь мне как человеку взрослому, но бестолковому: можно ли по твоим ПХВ-трубам газ пускать? Сергей Миронович на мыло исходит, у него рабочие просто не успевают проржавевшие трубы из Сланцев менять – а на носу зима, ему город отапливать надо. Он, конечно, к середине октября трубы поменять успеет, но к следующему лету они опять проржавеют…

– Сергею Мироновичу нужно срочно прекратить херней страдать…

– С эти согласен, а на мой вопрос ответить можешь?

– А я и отвечаю. Какого рожна он в Ленинград людей-то тащит все новых и новых? Вот вы – Госплан, зачем позволяете ему в городе новые завода строить?

– Мы не позволяем, он сам, местными ресурсами… и старые заводы расширяет.

– Ну да. Народу в городе становится больше, им жилье строится черт знает где, коммуникации не успевают, тянут трубы из черного металла, они тут же ржавеют… Трубы менять– опять люди нужны, а людям – новое жилье, получается мартышкин труд и сплошной убыток стране. А пластиковые трубы – он же канализационные имеет в виду – для газовых магистралей использовать нельзя. Нужны специальные трубы, с армированным силиконовым слоем внутри – но такие никто пока не делает.

– А когда… а что тебе нужно, чтобы их начать делать?

– Прежде всего много электричества, куча очень специального оборудования, специалисты подготовленные. Хотите – я вам список всего нужного со сроками, за которое это нужно подготовить можно, к пятнице подготовлю?

– Значит, нельзя… А список – да, готовь, конечно. По прикидкам – за сколько управишься? Я по срокам имею в виду…

Вера задумалась, но ответить не успела: дверь в кабинет открылась и вошедший секретарь сообщил:

– Валериан Владимирович, вас срочно вызывает в Кремль товарищ Сталин: у нас, похоже, еще и с Финляндией война началась. Вера Андреевна, я точно не уверен, но думаю, что это приглашение и вас касается…

Глава 24

Девятнадцатого сентября война не началась, а Сталин вызвал руководителей государства и промышленности именно для того, чтобы обсудить вопрос начала новой войны. Потому что возникла очень серьезная причина для ее объявления.

Вера когда-то, еще до рождения сына, в разговоре с Лаврентием Павловичем упомянула о том, что финны вроде организовали у себя концлагерь для советских граждан, которых финские диверсионные отряды похищали с советской территории. Ну упомянула – и всё, товарищ Берия это услышал. И просто «принял к сведению» – потому что точной информации по этому поводу не было. Ну да, иногда люди просто пропадали, и гражданские, и военные. И диверсионные отряда финские на советскую территорию заходили, но вот поймать их «на горячем» не получалось. Но в конце августа один такой диверсионный отряд (не маленький, из максимум пяти человек, как это отмечалось ранее, а довольно большой – численностью до полуроты) учинил разгром организованного в Карелии поселка (он официально и назывался «поселок Слюдоразработок). Финны в ответ на высказанный им демарш ответили, что Финляндия тут вообще не причем, это какой-то отряд бывших белогвардейцев безобразия творит – а в тех глухих местах отловить этих белогвардейцев, которые, вероятно, под предлогом выезда на охоту там собрались, практически невозможно…

Но Лаврентий Павлович, лично инцидентом занявшийся, обратил внимание на то, что – по словам одного из спрятавшихся во время погрома работников слюдяного карьера, из карелов – группой руководил знакомый ему финский офицер. Причем не просто офицер, а замначальника финского пограничного отряда из Куолаярви. И Лаврентий Павлович послал свою уже группу «специалистов», попросив из внимательно персонажа расспросить о том, зачем он занялся разгромом небольшого рудника и почему там лично расстрелял двоих гражданских. «Специалисты» поступили проще: они персонажа просто приволокли на советскую территорию, поскольку «дома» его было расспрашивать не очень удобно.

Интересного персонаж рассказал много: и то, что «советских» он уже лично убил почти десять человек (большей частью карелов, которых он презирал как «недочеловеков»), и то, что все диверсии против СССР планируются в Генштабе и финском разведуправлении, и много еще чего. Но главное – он рассказал про сеть концлагерей для советских граждан, и сообщил что один из них – в котором содержится «несколько сотен» советских людей) – размещается вообще в восьмидесяти километрах от Ленинграда, рядом с деревушкой Перкъярви. Другая группа «специалистов» местность посетила – а вернувшись, доложила, что концлагерь имеется, в нем содержится «более ста двадцати человек», а неподалеку, в овраге, свалены в кучу трупы числом «наверняка больше сотни».

А еще они сообщили, что от границы до этой деревушки сосредоточено более десятка тысяч финских солдат, причем вооруженные непропорционально большим количеством артиллерии и даже танков – и стало очевидно, что финны готовятся к войне. Валериан Владимирович высказал свое мнение по поводу такой подготовки:

– Очевидно, финны решили, что раз мы почти все танки отправили на восток, то тут они сильного сопротивления не встретят – а на Карелию они давно уже зуб точат.

– Надо финнам этот зуб срочно выбить, – влезла со своим мнением Вера. Вообще-то ее на это совещание никто не звал, Иосиф Виссарионович даже сморщился недовольно, когда ее увидел, но выгонять не стал, сказав, что «раз уж вы здесь, то останьтесь, у меня к вам тоже несколько вопросов будет… после совещания».

– Ты выбивать будешь? – сердито спросил Валериан Владимирович.

– Нет конечно. У меня сил не хватит, а вот у Вячеслава Михайловича… я думаю, нужно выкатить финнам ноту по поводу концлагеря, потребовать немедленный допуск к нему нашего, скажем, батальона охраны для обеспечения безопасной эвакуации похищенных советских граждан на Родину. А если они откажутся – то тогда да, объявляем войну. То есть не ноту, а ультиматум, думаю, товарищ Молотов лучше знает, как эти дипломатические бумаги называются.

– Товарищ Молотов знает, – мрачно отозвался Вячеслав Михайлович, – а еще товарищ Молотов знает, что если мы объявим Финляндии войну, то у нас возникнут огромные трудности во взаимоотношениях с кучей других стран.

– А если финны на нас нападут? – вкрадчивым голосом поинтересовался Лаврентий Павлович. – Причем в присутствии иностранных корреспондентов и сотрудников диппредставительств, британских, американских, шведских?

– И ты знаешь, как это проделать? – недоверчиво спросил Иосиф Виссарионович.

– Я не знаю. А вот командир отряда, который проводил там разведку, предложил довольно интересный план. То есть он предложил, как наших людей оттуда вытащить – и вытащить он их точно сможет. А вот все остальное – давайте хорошенько это обсудим…

Вера просидела в Кремле часов до двух ночи. За сына и мужа она не беспокоилась: с Женькой сидела «штатная нянька» – двоюродная сестра Светки Бачуриной, четырнадцатилетняя девчонка, которая очень хотела «поступить в университет» и которую Вера предложила послать к ним в Москву, пообещав Свете ее как следует подготовить к вступительным экзаменам. Пока Катя все же просто ходила в школу неподалеку от дома, но после школы она и о Женьке трогательно заботилась. А Витя – он уже привык к тому, что жена часто сильно задерживается на работе, так что вполне самостоятельно мог с домом управиться. Хотя и сам работал часто до поздней ночи…

Когда совещание закончилось, Иосиф Виссарионович, раскурив трубку, повернулся к Вере:

– Ты, как я понимаю, давно уже у нас Кассандрой на полставки устроилась. И что в свете сегодняшнего обсуждения напророчить можешь? Ведь если финны начнут воевать всерьез…

– Хорошего я напророчить сегодня не смогу. Но все же попробую, а вдруг получится? Насколько я понимаю, финнов очень сильно британцы вооружить поспешили: несколько десятков танков «Виккерс» – это, по-моему, даже больше, чем в британской армии таких имеется. Причем я точно знаю, что у финнов денег просто не было, чтобы столько танков купить.

– Ну, про деньги ты все лучше всех знаешь, так что спорить не буду.

– И не надо, я просто пока рассуждаю. Самолетов у них тоже для крошечной страны многовато, но опять же, их в землю зарыть много времени не потребуется. С армией – то есть с пехотой финской – дела, как я поняла из доклада Лаврентия Павловича, картинка для нас похуже выглядит, но он и с ними справится. Так что основной вопрос сейчас для нас – это не как финнов уконтрапупить, а что с ними после войны делать.

– Ты о предложениях товарища Куусинена слышала?

– Слышала, и я их поддерживаю. Но не целиком и полностью, а лишь частично. Но об этом сейчас вообще рановато говорить, своих дел невпроворот.

– Я как раз по поводу своих дел хотел с тобой поговорить. Нам же наверняка потребуется еще больше выпускать боеприпасов…

– Завод в Сланцах уже переведен на работу по программе военного положения.

– Это как «уже переведен»?

– Ну, пока вы тут спорили по поводу идей Лаврентия Павловича, я в приемную вышла и по ВЧ с заводом связалась. Программы-то еще два года назад составлены, так что мне трех минут достаточно было – а там ребята сообразительные, все остальное сами сделают. Думаю, уже сделали.

– Ну… хорошо. А по поводу наращивания выпуска всего остального? Тех же танков, например?

– Нарастить выпуск можно только там, где имеются неиспользование резервы – а в НТК таких нет. Если мы переходим на производство боеприпасов, то сокращаем выпуск гражданской продукции, а там, где гражданской раньше не производилось, и так работают на полную мощность. Так что «Терминаторы» как выпускались по две штуки в сутки, так и будут по паре делаться. Завод-то уже год в три смены работает, а в сутках только двадцать четыре часа, четвертую смену не впихнуть.

– Но я до сих пор понять не могу, почему эти танки только на ГАЗе делаются?

– Вы меня об этом спрашиваете? Это вопрос не ко мне, а к руководству остальных заводов. Про Ленинград я могу ответить, но не уверена, что вам мой ответ понравится.

– Так давай проверим!

– Там конструктора… товарищ Гинзбург творит страшные чудища и пытается их протолкнуть на вооружение армии. Поскольку мозгов у него мало, а гонору много, он пытается впечатление создать монструозностью своих поделок, вообще не думая, как они воевать-то смогут. Но он понимает, что если завод перейдет на производство настоящих машин, все вокруг поймут, что он – пыжащееся ничто, поэтому любыми способами отказывается от производства чужих для него машин. А у НТК нет задачи спорить с местечковыми хозяйчиками, наша задача – делать то, что страну защищать будет, так что Ленинград отпадает. В Сталинграде сложнее: там просто нет нужного оборудования и рабочих подготовленных тоже, а в Харькове… там обе причины вместе, усугубленные еще тем, что харьковчане формально подчиняются распоряжениям из Киева. Так что у нас – только ГАЗ…

На самом деле «Терминаторы» официально выпусках «ГАЗ», но не в Городце, а на так называемой «четвертой площадке», официально именуемой «Арзамасским трактороремонтным заводом». И завод действительно трактора ремонтировал, однако все же главным прежназначением завода было как раз производство бронированных машин. Не только танков, но и обычных броневиков, производимых на базе серийных грузовиков. И таких броневиков выпускалось там много, а вот танков, изготавливаемых в нескольких отдельных цехах – мало. На заводе строилось еще пять новых цехов, но их и строить-то начали только этим летом – однако дела было даже не в том, что цеха достроить не успели (по планам их должны были закончить еще до ноября), а в том, что не самое простое оборудование для этих цехов в лучшем случае можно было ожидать следующей весной – а спешить с его производством всяко смысла не было так как рабочих, которые на этом оборудовании работать будут, предстояло еще с год учить И товарищ Сталин это прекрасно знал…

Двадцать седьмого сентября в Ленинграде товарищ Киров собрал нескольких иностранных торгпредов, дипломатов разного ранга и иностранных же журналистов – всех, до кого смог дотянуться. Официально он всех пригласил на торжественное открытие «международного торгово-выставочного центра» (который, вообще-то, планировали открыть к седьмому ноября и сам Киров не понял, почему всех нужно так срочно приглашать на открытие еще неотделанного внутри здания). Но когда народ собрался и Киров поднялся на выстроенную для такого случая трибуну, к нему подошел какой-то человек – и Сергей Миронович вместо торжественной речи сообщил, что «ожидается сенсационное событие и он всех приглашает своими глазами все увидеть». Большинство собранного народа с интересом погрузились в два классных вагона и паровоз быстро повез всех в сторону Белоострова. А спустя всего лишь час по мосту через Сестру проехал товарный поезд, из которого во все сторону кто-то стрелял. То есть не вообще во все стороны, а в сторону финского пограничного поста…

Рано утром с помощью «группы финских коммунистов-подпольщиков» заключенные концлагеря возле деревни Перкъярви перебили охрану, затем захватили идущий в сторону границы эшелон на ближайшей станции Перкъярвен, откуда успели даже телеграмму послать в Белоостров – а затем на всех порах помчались на этом эшелоне в сторону СССР. В двух местах бывшим заключенным (и, конечно, коммунистам-подпольщикам) пришлось поезд остановить и немного пострелять по финским солдатам (перед Терийоки, чтобы перевести стрелку и перед мостом через Сестру, так как там финны успели даже пушки развернуть навстречу эшелону) – но в целом побег прошел успешно. На глазах иностранцев с поезда сошло почти двести человек, не упустивших возможности поделиться с журналистами ужасами финского концлагеря – и это действительно стало сенсацией.

Только сенсацией это стало все же не везде, а только в Швеции: корреспондент шведской газеты был легко ранен финской пулей (со стороны финского погранпоста эшелон обстреляли из пулемета), и шведская пресса о таком зверстве умолчать не смогла. А в других странах пресса об инциденте даже на последних полосах газет заметочку тиснуть постеснялась. Но двадцать седьмого война все равно не началась. А началась она тридцатого, когда финны внезапно обстреляли из пушек Белоостровский вокзал…

Менее удачного времени для обстрела финны просто выбрать не могли, но они были уверены, что «все делают правильно». Потому что оказалось, что в захваченном поезде шесть последних вагонов были загружены снарядами для немецких семидесятипятимиллиметровых пушек. При том, что официально немецких пушек в финской армии не было…

Вообще-то у финнов в артиллерии был тот еще зоопарк: две с половиной сотни оставшихся еще с дореволюционных времен русских трехдюймовок, с полсотни шведских «Бофорсов» калибром семьдесят пять миллиметров (но с отличными от германских снарядами), дюжина пушек «норвежских» – тоже изготовленных на заводе Бофорса, но германской разработки. В них в принципе можно было использовать немецкие снаряды… в принципе, а на практике делать это категорически не рекомендовалось: пушка разработки тысяча девятьсот первого года делалась под тогдашний порох, а с новым был серьезный риск того, что ствол при выстреле разорвет. Еще – по данным разведки – финнам кто-то поставил забавные американские пушки, изготовленные в конце первой мировой по британской лицензии – но к ним немецкие снаряды тоже не подходили. А так как финнов финансировали в плане вооружения главным образом англичане, то вагоны с немецкими снарядами могли вызывать очень специфические вопросы именно у островитян – которых, в числе нескольких других иностранцев, СССР пригласил для «расследования террористического акта»: из поезда на советской станции в присутствии кучи иностранцев вытащили только женских три трупа и с десяток человек оказались ранены.

Поезд, оцепленный красноармейцами, просто стоял на третьем пути станции в ожидании «международной комиссии», а финнам почему-то даже в голову не пришло, что вагоны со снарядами были разгружены в первую же ночь. И они обстреляли станцию именно в тот момент, когда к ней подходил поезд и членами этой самой комиссии, в половине седьмого утра…

Речь товарища Молотова по радио была краткой: «мы не бандиты, не обстреливаем мирные станции без предупреждения – но раз обстреляли нас, то воспринимаем это как нападение на СССР и объявляем бандитскому режиму Финляндии войну». И сразу после того, как товарищ Молотов (человек широчайше образованный и вообще умница) повторил сказанное по-английски и по-немецки, две дивизии войск КГБ перешли границу. То есть мост через Сестру красноармейцы захватили уже через пару минут после начала обстрела станции с финской стороны, но это было лишь «полностью оправданной и соответствующей международным соглашениям операцией по пресечению неспровоцированного обстрела»…

Маннергейм учел, казалось, вообще всё. У него в армии было чуть более трехсот тысяч хорошо вооруженных солдат, запасы различных боеприпасов, прочего вещевого довольствия. А у СССР, как он прекрасно знал, в окрестностях Ленинграда (вплоть до Москвы) имелось от силы полторы сотни тысяч бойцов, а почти все танки были отправлены на войну с Японией. Но все же кое-что он упустил: во-первых, бойцы были тут из состава войск КГБ, а полторы сотни «Терминаторов» по боевой мощи превосходили три, а то и четыре тысячи БТ. В том числе и потому, что снаряды к ним подвозились многими тысячами бронеавтомобилей, которым помешать с воздуха не удавалось из-за того, что вся финская авиация (больше пятисот самолетов) была уничтожена в первые два дня боев. И даже пушки к фронту подвести не удавалось: с воздуха все перемещения отслеживали «проклятые коммунисты» и с воздуха же уничтожали всё, что двигалось в сторону фронта. А через неделю им и уничтожать стало нечего: вменяемы финские офицеры-снабженцы просто перестали возить боеприпасы на фронт: проще их было просто сложить где-нибудь в тихом месте и ждать, когда фронт к этому месту сам приблизится…

Потому что через неделю на финском фронте действовали уже четыре советских дивизии, которые пресловутую «линию Маннергейма» прошли, вообще ее «не заметив». Там, по большому счету, и замечать особо нечего было: меньше двух десятков серьезных ДОТов и чуть больше «несерьезных» – но все они уничтожались буквально в первые же минуты после первого выстрела: когда в амбразуру влетает пятнадцатисантиметрового калибра противотанковая ракета, гарнизон ДОТа почему-то воевать сразу передумывает. А направить туда ракету с расстояния в пару километров операторам удавалось восемь раз из десяти. С пулеметными ДЗОТами было сложнее – то есть в маленькую амбразуру было попасть сложнее, однако даже если рядом с таким ДЗОТом взрывается заряд помощнее, чем у главного калибра какого-нибудь линкора, то выяснялось, что в амбразуру попадать тут вообще не обязательно…

Точно так же ракетами уничтожались финские пушки – так что Вера вообще не удивилась, когда спустя две недели после начала войны советские войска вошли в Хельсинки. Ну вошли – и вошли, было бы странно, если при таком превосходстве в вооружении бойцы Лаврентия Павловича там еще задержались бы.

Однако больше всего быстрой победе способствовало осуществленное по предложению Берии «моральное воздействие» на финских солдат: перед штурмом каждого населенного пункта над ним разбрасывались сотни и тысячи листовок с одним и тем же текстом. И после двух случаев, когда финны такое предупреждение проигнорировали и убедились, что «русские не шутят», штурмы именно поселков и городов прекратились за ненадобностью – а предупреждение было очень простым:

– Уважаемые финские коллеги, солдаты и офицеры! Перед вами стоит выбор одного из трех вариантов: вы остаетесь в населенном пункте и там умираете – как подонки, попытавшись прикрыться гражданскими, потому что мы снесем этот пункт с лица земли артиллерией. Вы можете выйти в чистое поле и умереть там – как идиоты, потому что мы вас в поле смешаем с грязью снарядами, но сохранив честь, так оставите гражданских живыми. Или, наконец, можете просто уйти к себе в тыл или сдаться в плен – тогда вы останетесь живы и впоследствии вернетесь к своим семьям после нашей победы.

Первые дней десять в основном солдаты именно отступали, ну а потом просто «отступать стало просто некуда»…

После того, как Маннергейм подписал акт о капитуляции, снова поднялся вопрос о том, «что делать с Финляндией» – но у Сталина на столе уже лежала Верина записка с предложениями по этому вопросу. Начинающаяся словами «поскольку почти все финны сейчас воспитаны в духе фашизма и русских люто ненавидят, вариантов у нас немного»… Обсуждение вопроса длилось два дня, с руганью, переходящей в матерщину и чуть ли не драку – но все же удалось придти к согласию. Правда, как не преминул отметить Валентин Ильич, «все остались одинаково недовольны принятым решением», на что Лаврентий Павлович немедленно возразил:

– Старуха – та точно будет довольна. Нам остается лишь что-то сделать с Норвегией – и тогда она вообще счастлива будет.

– А что Норвегия? – хмыкнул Иосиф Виссарионович, – куда они денутся-то?

– Ничего с Норвегией делать не надо, – меланхолично подтвердил Вячеслав Михайлович, – они уже согласились с нашей нотой и единственное, о чем попросили, так это дать им не две недели, а месяц для выполнения поставленных условий. По крайней мере наши представители уже допущены в лагеря для интернированных, причем не только дипломаты, но и командиры армии. Вы, Лаврентий Павлович, это и сами должны уже знать, армия-то там в основном ваша.

– Да знаю я, и месяц мы подождать согласились уже. Я имел в виду, когда норвежцы нам всех интернированных передадут, то Старуха полностью счастлива будет.

– Откровенно говоря, я так и не понял, в чем ее счастье в этой ситуации заключаться будет, – высказался Климент Ефремович.

– У Старухи откуда-то очень интересные сведения о залежах всяких полезных ископаемых на той территории, а вот осваивать эти месторождения некому. И как раз пленных солдат она на эту работенку и хочет направить. Хакон седьмой полностью согласился, что если мы переданным нам интернированных норвежцами солдат отправим на эти рудники…

– Мы предоставим всем возвратившимся из Норвегии финским гражданам работу, – немедленно поправил Берию Тихонов, – чтобы они могли заработать себе на жизнь и не испытывали нужды. То есть мы даже к поверженному врагу проявляем милосердие…

Иосиф Виссарионович не удержался и рассмеялся в голос:

– Ну да, мы вообще во все стороны милосердием прыскаем! После нашего ультиматума Хакон согласился бы, что отрубание голов всем переданным нам финнам было бы актом милосердия: ведь головы-то рубят, чтобы они не мучились!

– Однако нельзя не согласиться, что обустройство будущих рудников, если оно будет вестись по стандартной процедуре НТК, обеспечит этим солдатам уровень жизни даже повыше, пожалуй, чем они у себя до войны имели. А Старуха за соблюдением нормативов следит очень внимательно…

– И все мы боимся, что она нас заругает, если мы что-то неправильно сделаем, – рассмеялся уже Валентин Ильич. – Ладно, посмеялись и будет, по персоналиям у кого-то замечания имеются?

– Не замечание, а… – Климент Ефремович немного замялся. – Андрей Александрович потянет автономную республику? У него же опыта работы с нацменьшинствами…

– Мы ему, безусловно, поможем, – ответил Сталин. – И, насколько я понимаю, ему очень поможет в работе Вера Андреевна, тем более поможет, что мы, по сути, ее план приняли – а это значит, что она все уже тщательно продумала.

– Ну да, продумала, – как-то криво усмехнулся Тихонов, – два новых цементных завода полностью на эту Саамо-Финскую АО работать теперь два года будут…

– А взамен мы получим… – начал было Лаврентий Павлович, но Валентин Ильич ему договорить не дал:

– Да знаю я! Но Старуха опять шведов подкармливать собирается со страшной силой, ей, видите ли, советские рельсы не нравятся!

– По поводу рельсов я с ней уже говорил, и вынужден с ней пока согласиться: пока вся шведская сталелитейная промышленность будет делать рельсы для Саамской республики, она не сможет делать оружие для Гитлера и поляков. И то, что мы за это немного переплатим… хотя в любом случае мы ни копейки на это, как и всегда во всех ее затеях, не потратим. Так что… да, Вячеслав, с Хаконом по поводу саамского референдума у тебя сейчас кто работает?

– Никто. У нас ни у кого просто нет понимания о том, что, собственно, следует обсуждать. А когда все в Европе упокоятся, то, думаю, с норвежским королем пусть почетная гостья шведского поговорит: у нее почему-то такие разговоры очень убедительными получаются. И хорошо, что мы ее сюда сейчас не пригласили – а то вышли бы из кабинета и долго думали бы, какого рожна мы такие идиотские постановления приняли.

– Вроде она ничего особо идиотского никогда не предлагала, – с легким сомнением в голосе ответил Лаврентий Павлович. – Или я что-то пропустил?

– Пропустил, – довольно усмехнулся Валентин Ильич, – потому что ты уже просто привык. А для свежего человека поначалу все ее идеи кажутся идиотскими, и лишь когда они воплотятся…

– Товарищи! – уже всерьез возмутился Иосиф Виссарионович, – мы здесь собрались чтобы Старуху обсуждать или серьезные вопросы решать?

– А это почему-то всегда получается одно и то же, – тихо проговорил Берия. – То есть когда что-то касается производства чего угодно, то без упоминания Старухи вопросы не решаются.

– А может ее тогда главой государства нам назначить? – саркастично вопросил Климент Ефремович.

– А я бы не отказался, – ответил ему Сталин. – Но она сама не хочет, и не потому что не хочет, а потому что, как она говорит, на такой работе сгорит за месяц. А на нынешнем своем месте она светит нам потихоньку – и пользы стране от этого в разы больше. Так что… Лаврентий, завтра с утра ты сначала Жданова в обстановку посвяти, а в два мы уже вместе первоочередные вопросы обсудим…

Глава 25

Во время обсуждения результатов финской войны Сталин, после того как Берия озвучил потери, задал ему вопрос:

– Вот вы говорите, что у нас безвозвратные потери, то есть убитыми, составляют меньше пяти тысяч, а ранеными мы потеряли около тридцати. Что-то пропорция получается странная… почему?

– Потому что у нас убитых получилось более чем вдвое меньше против возможного. Те же финские снайпера стреляли по нашим бойцам по их инструкции, то есть в туловище – а пуля из немецкого маузера уже с трех сотен метров бронежилет, который в обязательном порядке носили все бойцы КГБ, уже не пробивает. Я уже не говорю про пули из автомата, они даже почти в упор его не пробивают. Ребра – ломают, отсюда мы получили раненого бойца, причем легко раненого там, где без бронежилета гарантированно был бы покойник. Опять же каски эти… в общем, Старуха только в этой войне спасла нам от пяти до десяти тысяч человек.

– То есть все дело в этих бронежилетах и касках?

– Да, и это подтверждается на Маньчжурском фронте. После замены частей КГБ на части Красной армии потери, безвозвратные потери в выставленных на замену частях увеличились более чем втрое.

– Так, а почему красноармейцы этими жилетами и касками не обеспечены?

– Нет технической возможности. В КГБ сейчас двенадцать дивизий, чуть меньше двухсот тысяч бойцов и командиров, но даже части КГБ укомплектованы жилетами на семьдесят процентов, а касками этими пластиковыми вообще примерно наполовину. Заводы по их выпуску работают круглосуточно, но…

– Что нужно для резкого увеличения выпуска этой важнейшей продукции? – Сталин повернулся к Тихонову.

– А может, мы лучше все же Веру пригласим? Она все в подробностях расскажет…

– А вы, товарищ Тихонов, что, сами не знаете?

– В целом – знаю. Нам, точнее химическим производствам, в первую очередь не хватает электричества. Все процессы – и химические, и, скажем, технологические, та же выделка тканей арамидных, работа термопрессов и многое другое, требует очень больших затрат электрической энергии. Но электричество не только в производстве касок и жилетов требуется, на те же танки… распределяем как можем, стараемся все же как-то сбалансировать производство различных видов вооружения, боеприпасов и амуниции… Ну и электростанции новые, конечно же, строим.

– Я слышал, что вы возле Краснозаводска какую-то электростанцию принялись строить, но… Глеб Максимилианович или сам в докладе ошибся, или я чего-то не понял. Электростанция-то гидравлическая, а речка там – в сильный ветер переплюнуть можно, но Глеб Максимилианович говорил, что там чуть ли не тысяча мегаватт мощности будет…

– Будет, где-то года через полтора. Но там накопительная станция строится, то есть ночью, когда потребности в электричестве небольшие, энергия пойдет на закачивание воды из нижнего водохранилища в верхнее, а днем вода пойдет вниз через гидроагрегаты и будет выдавать электричество в сеть. То есть, если в детали не вдаваться, восемь часов она будет электричество выдавать, а шестнадцать часов – его потреблять, зато днем у заводов дефицита электричества не будет.

– А что за детали?

– Старуха как-то сказала… я не специально, она действительно так сказала, и не мне, а товарищу Кржижановскому! Так вот, она сказала, что самая дешевая электрическая мощность, в плане строительства самая дешевая и быстрая – это ветровые генераторы. Но в промышленности такая генерация бесполезна и даже вредна, поскольку ветер же не по расписанию дует… У Глеба Максимилиановича люди все это просчитали, убедились, что Старуха не особо-то и наврала… Там в окрестностях, кроме этой ГЭС накопительной, еще пару сотен ветряков ставить начали, мощностью до мегаватта – они только на насосы работать будут.

– Двести мегаватт мощности получается?

– По расчетам, если усреднено по времени считать, то около двадцати мегаватт, может быть и тридцать – от погоды зависит. И от качества генераторов, конечно. Но сами генераторы в Ростове готовят очень неплохие, а с ветряками – Саруха к этому делу приспособила двух крупнейших специалистов. Товарищ Ветчинкин лопасти рассчитывал, а конструкцию лопастей – этим авиаконструктор Петляков занимается. Пока лопасти в Воронеже на авиазаводе делают, но мы специальный завод для их производства в Переславле-Залесском строить заканчиваем. А в Струнино, это не доезжая до Александрова, завод по изготовлению вышек для ветровиков. Но в любом случае проблемы с производством амуниции это быстро не решит.

– А другие предложения у НТК имеются?

– Да. Старуха…

– А без нее нельзя?

– В этом деле – нельзя. Старуха через свою заклятую подругу Марту заказала у шведской Аси десять комплектов электростанций по шестьдесят два мегаватта. Генераторы там шведские будут, а турбины германские…

– Мы об этом заказе знаем и поддерживаем, – заметил Лаврентий Павлович, – особенно поддерживаем потому, что десять германских турбин, которые пойдут к нам, означают непоставку минимум шести судовых турбин для германский крейсеров и линкоров. И минус две или три таких электростанции в Германии. Но это я так, к сведению сообщил…

– Так вот, – продолжил Валентин Ильич, – эти электростанции, то есть оборудование для них, мы получим уже до следующей осени, а в свете последних событий помешать этому уже вообще никто не сможет.

– Это почему?

– Все поставки пойдут по железной дороге через Хапаранду, по мосту через Турнеэлвен на советско-шведской границе. Старуха сказала, что жадная Марта наизнанку вывернется, но все в срок нам поставит, а ведь немцы даже не догадываются, что их турбины в СССР уйдут!

– А после того, как мы эти турбины получим… Эта Марта что, вообще ничего не боится?

– А чего ей бояться? Немцы поймут, что Марта могла такие же турбины и в Америке заказать, а в плане пропаганды… У Густафссонов самая большая студия звукозаписи в мире, крупнейшая фабрика грампластинок в Европе… если «Мелодию» не считать, конечно, половина продаваемых в Германии пластинок делается в Швеции, а уж про предметы гигиены я и не говорю, так что немцы ее ни при каких обстоятельствах не тронут. Да и вообще Германия от Швеции сильно зависит, по тем же подшипникам… Старуха все же в плане привлечения Швеции на нашу сторону гениальную операцию провела!

– То есть опять вся надежда на Старуху, шведов и эту Марту?

– Это в довесок, а так мы сейчас готовим к запуску и два десятка собственных электростанций от ста мегаватт и выше, большей частью они до лета уже заработают – но вот просто так из ниоткуда взявшиеся шестьсот мегаватт базовой генерации всяко лишними не будут. Тем более, что эти станции Старуха запланировала поставить там, куда линии электропередач тянуть слишком накладно… пока. В Забайкалье и на Дальнем Востоке.

– Опять отвлеклись… а какова текущая ситуация на Дальнем Востоке, раз уж его упомянули?

– Сейчас в Маньчжурии война уже к концу подходит, японцы там даже и не сопротивляются особо, стараются побыстрее свою армию вывести. В Корее тоже картина неплохо выглядит, у товарища Кима в Корейскую освободительную армию уже больше полумиллиона человек записалось. Оружие им… Красную армию же мы перевооружаем, высвободившееся оружие как раз Киму и передаем. Думаю, что уже до конца года он Корею освободит.

– Он освободит?

– Сколь ни странно звучит, но – да. Мы ему там только помогаем, причем большей частью поставляя боеприпасы и продовольствие, а в боях корейцы сами в основном участвуют. Наши части только воздух держат. Правда, у товарища Кима несколько странных идей появилось – но ему виднее.

– Насколько странных? И чем нам это грозит?

– Он собирается отбить у японцев не только Чеджу, но и Цусиму. А нам… нам это ничем особо не грозит: корейцы сейчас везде, где могут – в основном на нашей территории – строят маленькие суденышки вроде рыбацких баркасов, мы им только моторы для них поставляем, но там немного и нужно. Вот когда они подготовят десант, то нам нужно будет им помочь… с воздуха флотилию прикрыть. Но это уже вообще проблемы не составит.

– Хорошо, давайте на сегодня закончим. Валентин Ильич, с вас новые планы по электрификации важнейших производств, с Глебом Максимилиановичем я тоже поговорю. А Вячеслав Мизайлович проработает вопросы международного признания новой Маньчжурии и Кореи.

– И Саамо-финской автономной области…

– Нет, этим пусть все же Вера Андреевна займется.

– Почему она? – возмутился было Молотов.

– Потому что она получит признание от Швеции, а остальные страны и сами подтянутся…

С новой автономной областью все было не очень просто: партия и советское правительство после серьезных споров приняли – за мелкими поправками – предложение Веры о том, что «нам Финляндия не нужна, но…» – и независимая Финляндия на карте мира осталась, правда, немного уменьшившись в размерах. А в новую область перешли Лапландия, вся центральная Финляндия, включая две «приботнических» провинции и еще кое-какие территории по мелочи. А вот бывшая Выборгская губерния стала теперь Выборгской областью, включающей, естественно, и Котку. «Независимая» Финляндия, сократившись по площади практически вчетверо, получила новое правительство, которое возглавил «этнический финн» еврейской национальности Куусинен, а на территориях, отошедших к СССР, финном в руководстве уже не было. Да и с финским населением там интересно было: из Выборгской области им предложили убраться – в Финляндию или в Саамскую область, причем всех предупредили, что из Финлянлии обратно уже через год пускать никого не будут. И большая часть народа рванула именно в Финляндию, но Вера в частном разговоре с Лаврентием Павловичем заметила, что «скоро все назад побегут». И предупредила, что назад пускать стоит исключительно хуторян:

– Фашизм у них из мозгов еще не выветрился, гадостей они нам много сделать смогут если им разрешить вернуться.

– А так они фашистить будут рядом с нашей границей, это, по-твоему, лучше будет?

– Не будут, этот Куусинен из перефашистит очень быстро. Ведь всех солдат и офицеров пленных мы к работе в Саамской области пристроили, а у него сорок тысяч «красных финнов» с собой – звери те еще. Недаром в революцию белофинны сотню тысяч красных перебили… так-то финны – народ спокойный, но что из себя представляют финны красные, они еще тогда поняли… и меры предприняли.

– А что же ты не сказала об этом раньше?

– А зачем? Лично меня там интересуют только месторождения всякого полезного, у нас теперь цинка будет вволю чтобы трубы оцинкованные для разных трубопроводов делать, ну и на много еще чего цинк пригодится. А думать о финнах разной расцветки – это в мои обязанности не входит.

– Все же ты контра.

– Ну да, и вы это давно уже знаете. Мне тут ребята с Байкала рыбку вкусную прислали, будете?

Насчет товарища Куусинена Вера если и ошиблась, то самую малость. Он быстренько начал «приводить в порядок страну», причем начал с репрессий по отношению к предыдущему ее руководству – и первым делом повесил Маннергейма. А спустя пару дней какие-то недовольные этим финны его просто взорвали в машине. Когда Лаврентий Павлович рассказал об этом Вере, у нее – причем неожиданно для нее самой – вырвалось:

– Ну и слава богу!

– Так… и как мне понимать это?

– Ну, я даже не знаю… – Вера на несколько секунд задумалась, пытаясь понять, почему у нее такая мысль вообще возникла. – Думаю, как есть, так и понимать. Ведь если копнуть в глубь, то этот бывший товарищ – верный последователь Троцкого, а в действиях своих как бы не хуже: он ведь под приличного человека весьма искусно маскировался и гадил наше стране исподтишка. Вы его с поводка спустили, он решил, что теперь можно уже себя во всей красе показать – ну и показал. И что нам, плакать по поводу смерти подонка нужно?

– Я вот все же тебя не понимаю: если ты знала, что он троцкист…

– Не знала, а так думала, доказательств-то у меня не было. А сейчас вы сами доказательства увидели… еще раз: я химией занимаюсь, а не политикой.

– Ну да, ну да… только химией она и занимается! А если все же к химии вернуться: что у нас на научно-химических фронтах новенького?

– Насколько я знаю, то особо ничего. Я сейчас работаю над получением особо чистого керосина для новых авиадвигателей, там собственно по химии ничего нового вообще, а вот по технологиям очистки повозиться еще придется.

– Ну валяй… кстати, ты, мне помнится, самолетами интересовалась сильно…

– Меня самолеты интересуют только с точки зрения пассажира: чтобы кресла были удобные и еду в полете вкусную давали.

– Вот я как раз об этом. Тут нам пришло предложение от одного авиаконструктора, ты его не знаешь, он вообще итальянец по фамилии Бартини…

– Роберт Людвигович? Да, вспоминаю, мне про него Бруно много интересного рассказывал…

– Я даже не собираюсь спрашивать, кто такой этот Бруно…

– А вопрос-то в чем? Нужно ли Бартини давать средства на изготовление того, что он придумал? Деньги-то я найду, а вот производственные мощности… в принципе, я могу попробовать опять через Марту для него авиазавод купить. Если завод поставить в Усть-Каменогорске или в Семипалатинске…

– Мне уже интересно, кто же такой этот Бруно… но все равно спрашивать не буду. Ты же даже не выслушала, о каком самолете я говорить собрался!

– Бартини – психованный гений, любой самолет, который он придумает, делать нужно просто потому что он придумывает лучшие в мире самолеты.

– А почему психованный?

– А потому что он не понимает, почему другие не понимают того, что его самолеты превосходят вообще все, что в мире делается. И не может этого объяснить…

– То есть такой же, как и ты, я правильно тебя понял?

– Неправильно. Я объяснить могу, но не хочу исключительно из соображений секретности. А он – он именно что не может. Но это неважно, важно то, что самолеты у него – действительно лучшие в мире. Так что он теперь предлагает?

– Ну, наконец-то! Самолет, который сможет перевезти по воздуху тонн десять-двенадцать на пару тысяч километров со скоростью свыше четырехсот…

– Выбирайте, где завод ставить. Я голосую за Усть-Каменогорск, там скоро электричества много будет.

– Года через три много будет.

– Пока пару угольных станций поставим, авиазаводу хватит… для начала.

– Ты собираешься там же и алюминий для самолетов выплавлять? Зачем авиазаводу… какие электростанции?

– Шведские. А алюминий я там выплавлять не собираюсь, там же три полиметаллических рудника, Саша Новоселова на них такой зуб точит! Там же одного бериллия… а товарищу Хлопину бериллий очень нужен. И, кстати, литий тоже – но об этом потом.

– Могу объяснить, но не буду из-за секретности, так?

– Не так, но вот электричества там потребуется вагон и маленькая тележка. Две тележки, в виде угольных станций, а вагон – ну да, через три года.

– Ты не знаешь, почему мне так хочется тебя стукнуть больно?

– Знаю.

– А знаешь, почему я все же не стучу тебе по башке?

– Потому что мы с Витей Сережу к институту подготовили? Кстати, как у него с учебой-то, что-то он вообще в гости заходить перестал…

– Весь в учебе, с тебя, заразы такой, пример берет. Говорит, что раз уж Вера смогла стать лучшим химиком, то уж ему не стать лучшим инженером просто стыдно будет. Надеюсь, станет, может и не лучшим, то уж наверняка хорошим. А что?

– Да он грозился помочь мне с музыкой, оркестровку обещал сделать. Но это вообще не к спеху.

– И с музыкой ты его… Но Нино все же волнуется: парню-то всего четырнадцать, а уже в институте…

– И что? Я вообще в двенадцать поступила.

– Но ты-то – гений, а он – простой мальчишка!

– Ну давайте, хвалите меня посильнее! Я – не гений, просто… так получилось. И у него получится. Но если хотите, то я за ним еще послежу, помогу в чем-то.

– Ты же химик, а он по радио…

– Я помогу ему просто не переутомляться. Я же знаю, как это проделать.

– Ладно, согласен. То есть приму твою помощь с благодарностью. И я, и Нино… но если ты накосячишь – по работе, имей в виду…

– Пока вроде не случалось.

– И, надеюсь, и не получится. Извини, я все же немного переволновался… за Серго.

Страна работала не покладая рук, предприятия НТК вообще почти все перешли на трехсменную работу, а вот у Веры режим стал гораздо более спокойным. Вера Андреевна уже сделала практически все, что хотела и могла, Старуха пришла к выводу, что и армия к внезапной войне готова, и промышленность – так что можно немного и расслабиться. В конце концов, заняться простыми семейными делами…

Перед Новым годом Вера с мужем и сыном на недельку поехали в подмосковный санаторий – в университете зачетная сессия не требовала постоянного ее присутствия, в Витя, вот уже два года проработавший без отпуска, наконец тоже решил отдохнуть… Вообще-то они собирались отдыхать две недели – но не получилось, и не получилось не из-за Веры: на «Химавтоматике» совершенно внезапно (как, впрочем, и всегда) возникла проблема со специальными станками и Витю просто выдернули обратно в Москву, а сидеть в санатории без мужа… Вера решила, что это будет неправильно, тем более «внезапность» она и обеспечила.

Предложив обеспечить солдат «качественным рационами», упакованными не в традиционные консервные банки, и даже не в банки из алюминия, а в пластиковые пакеты. Два слоя полиэтилентерефталатной пленки с проложенной между ними тонкой алюминиевой фольгой прекрасно защищала продукты от порчи, а для дополнительной стерилизации пиши после упаковки использовалась мощная установка с кобальтом-шестьдесят, убивающая гамма-излучением всех микробов. С кобальтом проблем не было, его на первом реакторе Хлопина производили сколько угодно, а вот с пленкой… Стограммовые пакеты с тушенкой армия сочла идеальными для сухих пайков – но армии-то не штуки, а миллионы штук требовались, причем «еще вчера». Так что Виктору пришлось заняться разработкой автоматов, которые должны были продукты по пакетикам распределять…

– Я что-то вообще не понимаю, – пожаловался жене Виктор, – столько лет армия без этих пластиковых консервов существовала, а теперь лишнюю неделю подождать не может. Брей какой-то!

– Ох, Витенька, боюсь, что это не бред. Это вдруг армия начала срочную подготовку к серьезной войне.

– А была война у нас несерьезная?

– Да, те две войны, с Японией и Финляндией просто разминкой были. Ты про договор с Германией в газете читал?

– Ну да, но он ведь вообще о мире!

– О мире, да не совсем. Насколько я разбираюсь в политике, этот договор означает, что немцы собираются напасть на Польшу. Или еще на кого-то, и не хотят, чтобы СССР им в этом помешал, напав с тыла. А мы очень не хотим, чтобы немцы после Польши на нас напали. Так что, мне кажется, это договор о вооруженном до зубов нейтралитете, а то, что тебя с консервами из отпуска выдернули, говорит о том, что наши руководители очень хотят, чтобы зубки у нас стали хоть чуточку поострее.

– А ты…

– А я вот уже двенадцать лет занимаюсь исключительно тем, что зубки наги точу. Судя по результатам прошедших войн, кое-что полезного я сделать все же сумела. Но один человек не может сделать всё, так что и твоя работа будет очень, очень полезна. Бойцу же не только патроны в бою нужны, боец должен быть силён, а для этого ему требуется хорошо кушать…

– Я не хочу кушать, – с гордым видом заявил Женька, – я уже покушал!

– Ты молодец, – улыбнулась Вера, – а вот мы еще не совсем молодцы, но сейчас исправимся. Хоть чаю с нами попьешь?

– С пряниками? Я еще конфету хочу, шоколадную! Две конфеты! – и мальчишка показал растопыренную пятерню. – Вот столько!

– Одну! А то будет у тебя диатез!

– Не будет. А что такое диатез?

– Лучше тебе это не знать… на кузню пойдем или сюда ужин принести?

Павел Осипович и Владимир Михайлович перед Новым годом встретились на совещании, проходящим под руководством Петра Ионовича Баранова. То есть Баранов совещанием руководил, а Сухой и Мясищев «совещались», потому что больше там никого не было:

– Итак товарищи, вам дается новое задание…

– Обоим сразу? – поинтересовался Мясищев.

– Нет, каждому отдельное. Павел Осипович, что у вас по новому истребителю?

– В марте начнет летные испытания.

– Это хорошо, тут из НТК пришло указание уже передавать его в серийное производство а Верхнеудинск. Они, по крайней мере я так это указание понимаю, в то, что машина у вас получится, верят безусловно. Я тоже верю… но вам выдано еще одно задание, вот, ознакомьтесь.

– Они так в НТК уже и конструкцию готовую предлагают?

– Нет, это… я сейчас зачитаю лучше, а то решите еще, что у меня бред начался. Вот, предлагается предварительная компоновка штурмового самолета с противоснарядным бронированием… а главное вот: с двумя двигателями с тягой по четыре тонны. Параметры двигателя в приложении. Его тоже пока еще нет, точнее, он пока еще дорабатывается… и последнее: желательно уложиться в стоимость не более двадцати миллионов рублей в серийном производстве без учета стоимости двигателей. Но приоритетом являются сроки: самолет должен быть передан на летные испытания не позднее первого января сорок первого года.

– Они там в НТК не охренели с ценами?

– Понимаю, уложиться в такие рамки будет очень непросто. Я когда спецификацию поглядел, сам охренел: там только материалов на десяток миллионов. Но они в НТК все же обещают цены на материалы снизить, может быть и получится не сильно за сметы вылезти. А вам, Владимир Михайлович, задание будет попроще, но посложнее. Попроще потому, что НТК хочет от вас получить двухмоторный бомбардировщик ближнего радиуса, с уже отработанными двигателями по полторы тонны. А посложнее потому что срок они поставили всего один год. Я вас вместе пригласил, потому что Павел Осипович с этим двигателем уже хорошо знаком, думаю ,с ним он вам поможет побыстрее разобраться. А в целом по срокам… Меня по этому поводу отдельно дрючили еще и товарищ Берия, и даже товарищ Сталин, поэтому лично я думаю, что они ожидают крупные неприятности в следующие полтора-два года. И мы к этим неприятностям должны быть готовы! Да, отдельно по вопросам финансирования: в НТК этим занимается Старуха, вы в случае необходимости обращайтесь непосредственно к ней. И если станки какие импортные потребуются – тоже сначала к ней, а лишь потом к товарищу Тихонову. А по советским станкам и спецматериалам – все же сначала к Тихонову, а затем – к тому, на кого он укажет. Он в курсе. Но, кроме Сталина, Берии, Тихонова и Старухи об этих работах никто пока не знает, ни Куйбышев, ни Молотов… никто. Если враг решит напасть, то это будет для него сюрпризом – но вы все же постарайтесь эти сюрпризы Советскому Союзу обеспечить.

– А почему…

– Потому что вы оба с НТК уже работали. И уже показали, что работать вы умеете… лучше всех остальных. Еще вопросы? Да, товарищ Сталин сказал, я специально его слова повторяю так, как услышал: следующий год для нас ожидается спокойным. То есть для Советского Союза спокойным. Следующий… Надеюсь, пояснять эти слова не надо. Все, совещание окончено…

Content

Старуха 3

Старуха 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25