Старуха 4

Старуха 4

Если не считать того, что пару раз Марта успела побывать в Финляндии, точнее, в той ее части, которая теперь стала Советским Союзом, то в СССР она поехала в первый раз в жизни. И восторга от этого совершенно не испытывала, а наоборот, чувствовала себя крайне неуверенно. Ведь Советская Россия, как известно каждому европейцу – это ужасная страна, в которой правят большевики. Те самые большевики, которые даже страшных казаков, которыми в Европе пугали непослушных детишек, легко победили. Но бизнес… Фрея написала, что там появились новые и очень интересные товары – но без ее личного участия закупить их не представляется возможным.

Самая богатая женщина Европы и самый богатый человек в Швеции богатством своим обязана в том числе и тем, что деньги на ветер она никогда не выкидывала. Да, давно уже ни в чем себе не отказывала – но вот просто так тратить деньги ради того, чтобы утереть нос какому-то другому богатею, было не в ее привычках, поэтому в далекую Москву она отправилась не на личном самолете, а на обычном рейсовом, советской компании «Аэрофлот». Тем более что Фрея давно уже говорила, что это – самый быстрый, самый удобный и самый безопасный маршрут.

Насчет того, что такое путешествие будет самым быстрым, давно уже ни у кого в Швеции сомнений не было: русские самолеты от Стокгольма до Москвы летели всего три с половиной часа. А вот насчет остального… Впрочем, уже в аэропорту Стокгольма Марта поняла, что и насчет удобства Фрея не ошиблась: в самолете стояли очень комфортабельные кресла, у которых можно было даже спинку наклонить, чтобы в полете не сидеть, а полулежать. Чуть позже, когда стюардесса разнесла легкий завтрак, Марта решила, что нужно будет и своим летчикам поручить разузнать, как русские его готовят – чтобы в полетах по Европе тоже чувствовать себя не только сытой, но и довольной. А после этого завтрака Марта подумала, что она, скорее всего, насчет страшных русских все же немного ошибается: ведь дикари, какими их рисовала пресса, вряд ли смогли бы придумать столько всего интересного – и крайне выгодного, пользующегося высочайшим спросом в Европе и Америке – так что в газетах, скорее всего, кое-что пишут не совсем правдиво…

В московском аэропорту ее встретила Фрея, вот уже несколько лет работающая руководителем московского представительства гигантской торгово-промышленной империи Густафссонов, а с недавних пор – вообще родственница (старший сын Марты женился на дочери Фреи), и, когда они ехали в гостиницу, на вопрос Марты она ответила с легкой улыбкой:

– Это же «Волга», ей управлять проще, чем детским велосипедом – так зачем мне какому-то шоферу деньги платить?

– Очень удобная машина… сколько такая стоит?

– Двадцать две тысячи рублей, но если вы хотите купить ее для себя, то она обойдется в два с половиной раза дороже: если иностранец что-то покупает для вывоза из России, желательно сразу при покупке и вывозную пошлину отплатить. Можно, конечно, и на границе ее платить, но там получится еще дороже. Собственно, я поэтому вас и пригласила: с фру Синицкой вы, надеюсь, сможете договориться о том, чтобы пошлину уменьшить. А, возможно, и вообще ее отменить.

– Она что, может уговорить таможню? – довольно ехидно уточнила слова родственницы Марта.

– Она может просто приказать таможне. Все же фру Синицкая – первый заместитель председателя Научно-Технического комитета, а по советской иерархии эта должность входит в первую десятку руководителей страны. К тому же, говорят, что она очень дружна с Председателем КГБ, которому подчиняется вся пограничная служба…

– Дружна?

– У них квартиры в одном доме… там всего две квартиры. Так что да, именно дружна. И если она сможет уменьшить вывозную пошлину… но нам, думаю, важнее уговорить ее поменять на машинах название.

– Каких машинах?

– Сейчас мы разместим вас в гостинице и я вам покажу, на местной выставке представлена почти вся продукция заводов НТК. Возможно… то есть я просто уверена, что вы там и много чего другого интересного для нашей компании увидите…

Закинув чемодан в гостиницу (находящуюся рядом с Кремлем «Москву») шведки немедленно отправились дальше, в сторону огромной «Выставки достижений народного хозяйства», и там Марта окончательно изменила свое мнение о Советском Союзе. То есть она его сильно изменила еще по дороге туда: вдоль широченной улицы стояли огромные, довольно красивые дома, отгороженные от проезжей части широкими бульварами, асфальтированная дорога была настолько ровной, что просто ехать по ней было удовольствием, да еще Фрея заметила, что эта дорога вообще до Ярославля тянется, причем из-за ее качества на дороге установлено ограничение скорости в сто километров – но находятся лихачи, которые даже эту скорость превышают…

Монументальный въезд на выставку Марту просто поразил, а уж толпы людей, бродящих по территории выставки вызвали сильнейшее недоумение:

– Русские что, вообще не работают?

– Это в основном приезжие, и они как раз работают. Смотрят, что закупить у заводов для своих районов из новенького. Я думаю, что тут половина людей – это руководители как раз разных районов страны… а вторая половина – это молодые матери. Видите, почти все женщины с колясками? Здесь летом на самом деле лучшее место для прогулок; воздух свежий, машин нет.

– Но мы же…

– Пропуск для машины стоит примерно сто крон в месяц, разовый – сорок. Так что машин действительно мало, а грузовые новые товары на выставку ночами завозят.

– Такой дорогой пропуск…

– Русские вообще стараются с иностранцев побольше денег содрать. Я арендую у государства квартиру за жалких четыреста восемьдесят крон, а советские граждане за такую же платят всего сто двадцать рублей.

– У них такое дорогое жилье? А как же…

– Я арендую квартиру в семь комнат, мы как раз проезжали мимо этого дома. А такая, в какой я в Стокгольме жила, тут русским обходится рублей в сорок, даже меньше, если в семье дети есть. Причем если детей больше трех, то вообще они за жилье не платят, только за электричество. А если учесть, что не нужно заботиться о топливе на зиму… вот, я об этой машинке говорила. Она стирает белье всего минут пять, потом вот в этой центрифуге его отжимает минуты за две…

– Думаешь, у нас кто-то будет их покупать?

– Сейчас такие машинки русские делают то ли на четырех, то ли на пяти уже заводах. В магазине она стоит сто восемьдесят рублей, а с пошлиной триста сорок – но говорят, причем я уже проверяла и думаю, что не очень-то и врут – почти весь выпуск завода в Минске скупают приезжающие специально для таких закупок немцы. А ведь они еще и за билет до Минска платят, и перевозку купленного тоже немало платить должны.

– Понятно, ты всегда стараешься выбрать лучшее. Что еще посмотреть посоветуешь?

– Стеклянные чайники электрические, их немцы тоже очень активно раскупают. Новые электрические кухонные печи… они довольно дорогие, так что все же вы сами оцените перспективы продаж…

По дороге обратно в гостиницу Марта поинтересовалась:

– Интересно, если Вера занимает такой большой пост, с ней встретиться-то возможно? Или придется за месяц на прием к ней записываться?

– Думаю, в записи необходимости нет, она сейчас в основном дома сидит. Я, конечно, постараюсь ей позвонить – но, надеюсь, уже завтра или послезавтра вы с ней встретитесь.

– Да, и попрошу ее подарить мне такую же «Волгу».

Фрея шутку не поняла:

– Тогда уж лучше просите «Чайку», это очень хороший представительский лимузин. Русские его вообще не продают, но вам они наверняка не откажут. Я как-то на такой машине прокатилась: Роллс-Ройс рядом с ней кажется дешевым таксомотором. Так насчет встречи я из вашего номера договариваться буду или от себя? Если не затягивать, то, возможно, получится договориться о встрече и на сегодняшний вечер…

Глава 1

Вера Андреевна очень хорошо помнила год тысяча девятьсот сороковой. По мнению огромного числа советских граждан, самый счастливый год в стране и самый «богатый». В магазинах было полно разных товаров, все для жизни необходимое можно было без особых проблем купить даже в какой-нибудь захолустной деревне. Конечно, именно «богатством» у народа в тот год и не пахло – то есть не было именно роскоши в жизни, но никто, точнее почти никто, за «роскошью» и не гнался. А на то, что не было в сороковом году цветных телевизоров и «Жигули» не заполняли дворы – это было совершенно неважно.

А теперь Вера все время сравнивала «тот» сороковой с нынешним тридцать девятым – и сравнение ее очень сильно радовало. Все же именно ее усилиями разница оказалась столь заметной. Конечно, не она все это лично сделала, но даже небольшие усилия по перенаправлению вектора развития страны дали такой заметный результат, причем часто этот результат даже для нее самой оказывался неожиданным.

Перед самым новым годом в магазинах появился новый «бытовой прибор», разработанный всего лишь студентами МВТУ: стиральная машина. Очень простая, причем в качестве прототипа ребята взяли давно уже выпускаемую машину американскую. Но советское изделие от заокеанского прототипа отличалось как небо и земля, и в это незатейливое изделие МВТушники вложили просто бездну фантазии, инженерной смекалки и самых передовых достижений советской промышленности – а придумали они всего лишь активаторную стиральную машину. Вот только пропеллер-активатор они сконструировали с несимметричными лопастями, тщательно рассчитав оптимальную гидродинамику самого процесса стирки белья в этой машинке, добавили простенький переключатель, меняющий направление его вращения каждые несколько секунд, после чего белье в ней перестало скручиваться в плотные жгуты. Но самым главным отличием от «прототипа» было наличие в машинке отдельной высокооборотной центрифуги для отжима белья – а, как знала Вера Андреевна, американцам удалось наладить промышленный выпуск таких центрифуг лишь в середине пятидесятых – и стоили первые заокеанские машинки с такими центрифугами столько же, сколько и автомобили среднего класса. Потому что технологические требования к этим совершенно бытовым приборам стояли на уровне, едва достижимом даже в военной промышленности, а первые такие центрифуги вообще изготавливались на том же заводе (и по той же технологии), где производились двигатели для морских торпед…

Впрочем, студенты разработали технологию попроще «торпедной», а то, что для производства центрифуг пришлось «попутно» разработать и специальные станки-автоматы, особо никого не беспокоило – ведь такие станки много где могли пригодиться. Очень много где, поэтому еще осенью в Ворсме заработал завод по производству таких станков. Причем заработал он весьма успешно – и даже несмотря на то, что половину продукции завод отправлял предприятиям, руководимым академиком Хлопиным, того, что оставалось, хватило на оснащение сразу четырех заводов по выпуску стиральных машин. И Валериан Владимирович надеялся, что к лету спрос на такие машины советские заводы практически полностью удовлетворят.

Вера с легкой усмешкой вспомнила заседание в Госплане, где специалисты рассуждали по поводу необходимости строительства уже четвертого завода в Вятке, и ей с большим трудом удалось убедить госплановцев в том, что «завод лишним не будет». С трудом – потому что она хорошо помнила начало шестидесятых, когда за откровенно паршивыми и довольно дорогими машинами рижского производства народ месяцами «стоял в очередях». А новые машинки получались очень дешевыми – всего-то по сто восемьдесят рублей (и вспоминая то совещание, Вера вдруг сообразила, что ей больше не «приходится» цены в магазинах в уме «делить на пять», чтобы сравнивать их с «постхрущевскими»). А давно уже выпускаемые барабанные машины с фронтальной загрузкой и стоили впятеро дороже, и далеко не везде их вообще можно было использовать. Например, в деревнях, где еще далеко не везде водопроводы имелись…

А на совещание она попала потому, что в стиралке больше половины деталей делались из разных пластмасс, и товарищу Куйбышеву требовались «твердые гарантии» того, что советская химическая промышленность эти пластмассы в требуемых объемах заводам предоставит. Правда, почему-то в качестве таких гарантий ему хватило одного Вериного «честного слова». А затем с этими машинами (и с кучей других «товаров народного потребления») в стране стало как-то не очень хорошо, и уже в марте Куйбишев поручил наладить выпуск стиралок на новеньком заводе в Минске. Вообще-то там завод был выстроен авторемонтный – но станками его пока не обеспечили, только корпуса под крышу подняли, и в Госплане решили, что «пусть пока автомобили на МТС ремонтируют», а спрос на стиральные машины именно сейчас удовлетворять гораздо важнее. Причем госплановские специалисты вовсе даже не просчитались с объемом потребления этих машин населением – но совершенно внезапно выяснилось, что гражданское население водится не только в СССР: из сопредельной Польши буквально хлынул поток «туристов» (состоящий, правда, большей частью из немцев), буквально сметающий промпродукцию в магазинах. И хорошо еще, что практически на всю такую продукцию давно уже были введены немаленькие вывозные пошлины – но работы таможенникам прибавилось так сильно, что уже в начале апреля по предложению кого-то из КГБ уплату вывозных пошлин переложили на торговые точки. В «добровольном» все же порядке, а для стимуляции «добровольности» пошлины, оплачиваемые при покупке товара, были установлены процентов на десять ниже, чем на границе при вывозе. Однако такое сокращение пошлин привело лишь к тому, что иностранцы стали вывозить бытовую технику еще интенсивнее…

По этому поводу Валентин Ильич задал своей заместительнице простой вопрос:

– Вера, мы сейчас в состоянии за полгода еще парочку заводов стиральных машин выстроить, и даже рабочими их обеспечить, но как ты думаешь: не окажутся ли через полгода все наши магазины завалены никому не нужными машинами?

– Не окажутся, лично я думаю, что сейчас очень много народа в стране просто денежки копят, чтобы такую машину купить. Да и если вдруг у нас появится настоящий избыток таких машин, кто нам помешает вывозную пошлину на них уменьшить? Буржуи готовы их сколько угодно покупать – но и это не главное.

– Тогда что по-твоему главное?

– Главное – это то, что у нас уже есть рабочие, которые в состоянии высокотехнологичную продукцию выпускать не в самом паршивом состоянии, а спустя год-полтора они еще и опыта наберутся – и вот тогда… Я тут с инженерами поговорила, на таком уровне технологии будет нетрудно производить и гироскопы для систем наведения ракет…

– Опять ты про войну! Мы уже победили, закончилась война, если ты вдруг не заметила.

– Ну да, закончилась, японцев мы очень ловко уконтрапупили, даже Хоккайдо у них отбили…

– Да уж, это товарищ Кузнецов ловко придумал: пока японцы готовились к корейскому десанту на Чеджу и Цусиму, мы на Йессо высадились. А когда они бросились остров обратно отвоевывать, товарищ Ким свои острова взял…

– А я как раз об этом и говорю: после победы над Японией у нас на складах армейских можно кегельбаны устраивать или в футбол играть, потому что они абсолютно пустые. А пустые они потому, что там, где можно было бы парой управляемых ракет обойтись, мы тратили пару сотен обычных. И я думаю, что уж лучше нам делать ракеты управляемые, даже если они в десять раз дороже – потому что в конечном итоге это обойдется все равно вдесятеро дешевле.

– Ну, если с этой точки зрения…

– Вы же экономист, должны понимать, что все это оружие, которое стране в любом случае необходимо, отнимает средства от улучшения жизни людей! Так что любая экономия в военной промышленности окупится многократно… если эта экономия будет не за счет ухудшения качества оружия. И тут постоянно нужно баланс считать: ведь можно сделать вообще чудо-оружие, но если его делать столько, сколько потребуется для победы над врагом, в стране людям ничего не останется. Ни жилья, ни одежды, ни еды… вообще ничего. А вот если… раз уж у нас получилось отработать технологию изготовления недорогих гироскопов…

– Тогда другой вопрос: когда, по твоему мнению, буржуи эту технологию воспроизведут?

– Встречный вопрос: вы про полгода на строительство новых заводов всерьез сказали?

– Если тебе подробности нужны, то да, за полгода мы два-три заводы выстроить сможем. Еще полгода потребуется на их оснащение, первоначальное обучение рабочих… и да, в Госплане парни все очень тщательно подсчитали, мы можем максимум три таких завода через год запустить. Я на твой вопрос ответил, а теперь давай ты.

– Опять меня Кассандрой поработать сватаете? Я все же предсказывать не стану, а просто мнение свое выскажу: если мы прилично так иностранные рынки стиралками заполнить сможем, то очень нескоро. У нас ведь те же самые центрифуги – вообще отходы от… другой программы, и они у нас в результате получились очень дешевыми. Не потому что их делать дешево можем, а потому, что мы научились делать центрифуги с параметрами на пару порядков превышающих стиральные требования. Для нас это производство – упрощение и удешевление от достигнутого уровня, а для буржуев это будет развитием новейшей технологической отрасли. А развитие – дело очень дорогое, и если они увидят, что инвестиции быстро окупить не выйдет – а скорее всего, если только стиралками заниматься, то окупить их вообще никогда не получится при наших рыночных ценах – то они в это вообще денег вкладывать не станут.

– При условии, что наши стиралки будут в любом магазине по три копейки… Значит, строим три завода, я понял.

– Причем строим их так, как будто от этого зависит само существование Советского Союза. Хотя что я несу-то? Оно ведь на самом деле и от этого сильно зависит… А чтобы хотя бы в глаза не бросалось, что мы таким манером подрываем буржуйское технологическое развитие, прочий ширпотреб тоже надо побольше выпускать. Я слышала, что чайники стеклянные у буржуев спросом пользуются?

– А то, что чайниковая промышленность у нас уже отжирает больше десяти процентов производимого борного стекла…

– Бора у нас пока хватает, это вообще не проблема.

– Я бы не сказал…

– Тогда я говорю: в Казани завод химпосуды весь брак производственный на свалку вывозит. Надо им по башке настучать больно, обязать брак перерабатывать на стеклобой, а уже этот стеклобой отправлять в качестве сырья на чайниковые заводы. Как думаете, НТК с этим справится или мне у соседа помощи попросить?

– Чувствую, что зря я воздерживался как мог и заразой ехидной тебя называть стеснялся…

– А я, между прочим, серьезно, и не только по борному стеклу. У нас, кроме металла и бумаги, вторсырье вообще на предприятиях очень плохо используется. Взять хотя бы лесопилки… хотя что-то мне кажется, что на чайники стекла не должно столько уходить.

– Если бы только на чайники! У нас наши чайникостроители уже и электроплиты со стеклянными крышками делают, сейчас вон вообще утюги со стеклянной подошвой выпускать предлагают. Говорят, что такой утюг меньше электричества жрет…

– Если хотите, я сама пойду и этим изобретателям в морду плюну. Утюг-то и упасть может! Но в одном они правы: хороший утюг народу тоже нужен… Ладно, я примерно знаю, из чего экономичные утюги делать нужно, через неделю техпроцесс принесу. А электроплиты со стеклом – это штука полезная: шансов меньше, что плиту если супом зальет, то короткое замыкание случится. И мыть ее, если молоко сбежит, куда как проще.

– Ну вот, отвлек тебя утюгами от важной работы… а ты сейчас чем занимаешься? Ну, кроме очередных взрывающихся штук? А то я твой темник прочитал, так больше половины слов вообще не понял. На русском вкратце рассказать можешь? А то Иосиф Виссарионович иногда вопросы задает, а я не знаю, что и отвечать…

– Утюги – тоже работа важная, и меня они от работы не отвлекут. А чем занимаюсь… студенты мои с аспирантами все же придумали цветную пленку для киношников. Правда то, что на пленке получается, смотреть невозможно, да и отснятое через месяц-два портится безвозвратно…

– А зачем тогда…

– Но зерна почти нет, светочувствительность такая, что можно буквально ночью при свете звезд снимать. И цветоотделенные негативы с нее для гидропечати получаются прекрасные, так что теперь цветное кино можно простыми камерами снимать. С Переславлем они уже работу начали, вроде обещают, что к маю выпуск этой пленки на заводе наладят…

– Это хорошо, а что еще?

– А все прочее – просто рутина. Придумываю разные новые пластмассы, изучаю их свойства, потом пишу заключения о том, что такие пластмассы никому вообще не нужны…

– Я же серьезно спрашиваю!

– А я серьезно и отвечаю. Это работа исследовательская, и в девяноста девяти процентов случаев выясняется, что продукт получить можно, но пользы от него, кроме вреда, вообще нет. Но пока не попробуешь, то и этого не узнаешь – но один-единственный процент, когда получается что-то полезное, все расходы на исследования покрывает. Собственно, поэтому меня утюги и не отвлекут: экспериментов тысячи, но ими занимаются студенты под руководством аспирантов, а я только результаты анализирую – а этим можно и дома заниматься.

– Это ты к чему? – с подозрением в голосе поинтересовался Валентин Ильич.

– Именно к этому: на следующий учебный год у меня совсем уже не научные планы…

О том, что отдых в подмосковном санатории вызвал определенные последствия, Вера начала подозревать уже в конце февраля, а в марте убедилась в этом окончательно. После чего она до минимума сократила свои контакты с разной «вредной химией» и всерьез занялась уже вопросами подготовки специалистов в химических институтах. Институтов-то было уже немало, а вот учебные программы в них Веру совершенно не радовали. Да и как они могли ее порадовать, если на дворе стоял уже тридцать девятый год, а основным учебником по органической химии была монография еще Дмитрия Ивановича Менделеева! То есть в университетах (двух, московском и казанском) имелись и более современные учебники – а вот во всех прочих учебных заведениях с этим было отвратительно. То есть и в столичных университетах с учебниками особого счастья не наблюдалась, но это компенсировалось прекрасным преподавательским составом, а вот на периферии картина выглядела просто печально. И даже в Ленинграде… школа-то там усилиями того же Фаворского сохранилась очень хорошая, но вот выпускаемых в Ленинграде химиков в НТК на работу старались не брать.

Лаврентий Павлович даже по этому поводу чуть не поругался с Верой:

– Вот объясни мне: мы подобрали тебе на завод, как ты и просила, лучших выпускников, на их проверку потратили столько времени и сил – а ты заявляешь, что они тебе, видите ли, не годятся! Что за капризы? В конце концов, ты тут не владычица морская…

– Они не годятся.

– Это я уже слышал. А объяснить, почему не годятся, можешь?

– Могу, но вам мои объяснения не понравятся.

– Ты мне вообще не нравишься… особенно в последнее время, но я терплю. И еще раз потерплю, так что выкладывай свои объяснения. Причем такие, чтобы я проникся твоей правотой.

– Ну, проникайтесь. Они – не годятся.

– Старуха, ты меня сейчас из себя выведешь!

– А я не договорила. Они не годятся потому что они считают себя великими специалистами, причем лучшими специалистами. Просто потому, что они в Ленинграде учиться соизволили, лучшими. Такому на производстве говоришь простым русским языком: так делать нельзя – а они делают. Потому что считают, что тот, кто им это говорит, в химии ничего не понимает. Они понимают – а остальные не понимают, просто потому не понимают, что учились не в Ленинграде. У нас на химзаводах было за последние два года шесть серьезных технологических аварий, и вот все шесть случились потому, что ленинградцы делали то, что делать нельзя, и делали это несмотря на предупреждения о недопустимости таких действий. Я уверена, что не все ленинградские выпускники такие козлы, но мы же не можем заранее знать, козел человек или просто баран? Поэтому я предпочитаю подстраховаться: для меня уж лучше простой завода, чем его взрыв. Или даже не взрыв, но вы статистику смотрели? Сорок два трупа из-за нарушения техпроцессов…

– Так нам что, закрывать химфак ЛГУ и остальные химические институты в Ленинграде?

– Не надо закрывать, для тамошних выпускников и в самом Ленинграде работы хватит. Просто не нужно их из Ленинграда выпускать к нормальным людям.

– Мне кажется, что ты…

– Зараза. И контра, само собой. Но мне нужны работающие заводы, всей стране нужны заводы, которые не взрываются, а продукцию выпускают! А если учесть то, что людей я просила подобрать на заводы, авария на которых все окрестности сделает непригодными для любой формы жизни…

– Это как непригодными?

– В принципе непригодными. Если на заводе в процессе работы циркулирует тонн пятьсот фосгена, то пускать туда людей, которые теоретически, пусть и с небольшой вероятностью, этот фосген могут выпустить наружу… Сразу скажу: в Ленинграде таких заводов нет, так что там эти специалисты максимум, так пару районов отравить смогут.

– То есть я понимаю, ленинградцев тебе больше не предлагать?

– Всё верно. Алексей Евграфович, кстати, о такой особенности местных химиков знает, поэтому у него вообще никаких работ с особо ядовитой химией не ведется. А вот у нас такие работы ведутся постоянно… и, кстати, не только у нас: взять тот же Балейский рудник, так там синильная кислота буквально цистернами используется! А чтобы весь город отравить, ее и ведра хватит…

– Ладно, не кипятись. Я уже проникся и осознал свою неправоту, но и ты могла бы раньше все это сказать, причем спокойно и без ругани. Только уж ты постарайся в дальнейшем мне про подобные вещи все же заранее говорить…

– Обещаю. Да, раз уж разговор про всякую ядреную химию пошел: нужно на Итурупе поставить минимум полк охраны.

– Это зачем? То есть почему именно полк?

– Там водится металл один, рений.

– Высокооктановый…

– Не только, он много где крайне полезен будет. Так вот, там рения можно добывать тонн по двадцать в год, а пока во всем мире его добывают хорошо если сотню килограммов. Цены на рений помните или вам напомнить?

– Мне достаточно, что за килограмм этого рения ты продавила Александре Васильевне орден Трудового знамени сверх ордена Ленина за рениевый катализатор. А рудник когда там строить собираешься?

– Это не ко мне вопрос…

– А к кому?

– К Саше. Там рений выходит из вулкана в виде газа, вроде бы в виде сульфида этого самого рения. И химию процессов по его извлечению из газа лучше Саши никто сейчас придумать не сможет.

– Хочешь ей еще орден Ленина дать?

– Ну так со званием Героя соцтруда его обязательно дают, так что…

– А сама этим заняться?

– Не получится, мне с начала лета только легкий труд показан.

– Это как-то… поздравляю! Ты у нас действительно молодец и пример для подражания. Специальные пожелания относительно подарков будут?

– Вроде нет, я тут по магазинам походила, посмотрела, как народ вещами нужными обеспечен, порадовалась: ведь я тоже народ и могу купить все, что может потребоваться. Вообще всё!

– А «Чайку»…

– А «Чайка» мне, как представителю народа, нафиг не нужна. Честно говоря, мне бы и «Хадсона» старого хватило, но раз стране нужно, то пусть будет «Волга» титановая.

– Скромница ты наша! А кто эти «Волги» пачками скупал?

– Так не себе же!

– Старуха, ты конечно, молодец, но не учитываешь одну очень важную деталь. Да, я знаю, что ты можешь себе это позволить, но все же позволь людей ценными подарками награждать правительству.

– Правительство у нас – это довольно большая группа людей. Я тоже людь и в какой-то мере тоже в этой группе состою, так что тех, кого я считаю нужным наградить, по сути награждает именно правительство. И даже деньги на эти награды я получаю от правительства…

– Ну да, с тобой спорить…

– Вы просто неудачно подставились: нужно было сказать, что людей должно награждать государство. Тогда бы у меня не было бы повода к словам вашим придраться… но только к словам: я ж, как ни крути, государственный деятель…

– Зараза ты! Я к тебе со всей душой пришел, поругаться хотел – а как с тобой после этого ругаться-то? Тьфу!

– Надо было сразу сказать, я бы тогда тоже ругаться начала бы. А теперь-то что уж? Ну ничего, поводов для ругани у нас еще немало будет…

– Спасибо, успокоила.

– А раз уж поругаться не получилось, то расскажите мне вкратце, о чем Молотов с Риббентропом договорился.

– А газетку почитать времени нет?

– Меня секретная часть договора интересует.

– Какая такая секретная часть? – напряженным голосом попытался уточнить Берия.

– Ежу понятно, что просто договариваться о том, что мы будем друг друга всячески любить и уважать, серьезные люди не станут. Наверняка договорились и о том, где мы с Германией друг другу мешать не будем… Мне это нужно, чтобы понять, где новые рудники строить и как: у тех же фиников в земле много чего полезного закопано, а для добычи этого того же электричества немало потребуется. И вопрос у меня заключается в том, строить ли там дешевые гидростанции или быстренько пригнать мобильные, а руду к нам увозить и здесь уже перерабатывать.

– На Вуоксе, если ты об этом, все гидростанции уже перестраиваются…

– Так то на Вуоксе, а можно еще построить тысячу маленьких станций, поближе к рудникам – но они окупаться-то долго будут. А если точно знать, что это уже окончательно наша территория, то в них средства вкладывать смысл уже появляется… да и не только там: в той же Эстонии для нас, химиков, такое поле деятельности!

– Ты что-то подозрительно умная стала в последнее время… я посоветуюсь с Иосифом Виссарионовичем и отвечу тебе… думаю, что даже в первой половине апреля к стройкам, если что, приступать будет еще не поздно. Такой ответ тебя устраивает?

– Сегодня – да, вполне. А вот в марте… времени-то у меня на всякие дела маловато остается.

– Это я уже понял. Но ты меня не дергай по этому поводу, мы без тебя решим, что тебе рассказать… а в Саамской области ГЭС строить уже можно. Шведы признали эту территорию советской.

– Еще бы! Они теперь просто посуху столько могут от нас возить незаметно для всех!

– И что?

– И продавать за границу как свою продукцию. Я тут с Валентином Ильичем поговорила… в общем, надеюсь, скоро шведы сами к нам прибегут с такими предложениями.

– Ой ли?

– Ну не все, конечно, шведы, но уж Марта… она деньги считать точно умеет, иначе не стала бы самой богатой женщиной в Европе. Но чтобы она поскорее прибежала, нужно вывозные пошлины на кое-что повысить раза так в два, как бы для обеспечения внутреннего рынка СССР. Я вам списочек нужных товаров вечером занесу, передадите его Иосифу Виссарионовичу?

– Вот сижу я и думаю: как хорошо, что у нас социализм! А то ты бы всю страну по миру бы пустила… а раз ты химичить следующий год не будешь, может Внешторг возглавишь? У тебя, мне кажется, это хорошо получится…

Глава 2

Вера шутку Лаврентия Павловича оценила по достоинству: за последние два года четыре наркома внешней торговли получили по заслугам и теперь большая часть этой торговли вообще шла через представительство в Швеции, возглавляемого Егором Дементьевичем Афанасьевым – который все же наотрез отказывался переехать в Москву и лично возглавить этот наркомат. Даже после того, как его пригласил в Москву лично Иосиф Виссарионович и лично попросил его это сделать, отказался. Впрочем, Сталин был просто вынужден с ним согласиться, когда Егор Дементьевич сказал:

– За тех четырех человек, которые у меня в Стокгольме работают, я могу поручиться – просто потому, что их я в состоянии контролировать. А за всю тут шушеру, которая по всему миру в наших торгпредствах расселась, я отвечать не могу, поскольку контролировать их я не в состоянии.

– У вас всего четыре человека? А как же вы справляетесь со всей работой? Ведь по словам Валентина Ильича через ваше шведское торгпредство проходит свыше трех тысяч контрактов в год!

– Очень просто, Вера Андреевна создала исключительно удобную систему. Марта Густафссон получает два с половиной процента от всех сделок, которые я ее прошу провести, и она заинтересовала в том, чтобы сделки были максимально выгодными – для нас, чтобы как можно больше денег мы пропускали через ее компанию. А у нее уже торговлей занимается только в должностях разного уровня руководителей больше двух тысяч собаку на такой торговле съевших профессионалов, с которых она в случае, если сделка окажется для нас невыгодной, просто шкуру спустит. В буквальном смысле: шведские законы и подписываемые с работниками контракты позволяют Марте их оставить нищими, поэтому ее служащие стараются работу сделать в лучшем виде. Мы переплачиваем два с половиной процента, но экономим – по сравнению с аналогичными контрактами, заключаемыми через другие торгпредства – уже десятки процентов. Я уже не говорю, сколько мы получаем от продажи наших товаров через нее, ведь всю прибыль от такой торговли – валютную прибыль, я имею в виду – Вера Андреевна делит с ней поровну. Точнее, половину этой прибыли Марта перечисляет на счета Веры Андреевны…

– Но ведь прибыль можно занизить, Вера Андреевна же не может проверять бухгалтерию этой Марты…

– Формально не может, но фактически я именно этим в основном и занимаюсь. Марта сама все документы нам отдает на проверку: она понимает, что если Вера Андреевна лишь заподозрит, что с финансами что-то не так, то фру Густафссон может свою лавочку закрывать, и поэтому она делает все, чтобы такие подозрения даже возникнуть не могли.

– Интересно вы устроили там все… но как вы-то проверяете такую огромную бухгалтерию?

– А мы ее тоже не проверяем, этим занимается финансовый отдел НТК, мы туда просто все бумаги переправляем. Это Вера Андреевна так устроила, мы лишь пользуемся этой системой. Кстати, именно благодаря такой полупрозрачной системе…

– Что значит «полупрозрачной»?

– Ну, то, что творится внутри, видит лишь Марта и мы, но никакие контрагенты даже не догадываются, как на самом деле это устроено. Так вот, благодаря этой системе СССР может легко приобрести даже то, что нам запрещено продавать по закону тех стран, откуда товар поступает. И именно поэтому фру Густафссон продавила от короля признание Саамо-финской АО территорией СССР: у нас есть официальная граница, мы через эту границу возим разные товары по железной дороге – но Швеция не обязана, согласно своему законодательству, кого-либо информировать о своей трансграничной торговле если она ведется напрямую, а грузы не подлежат – как, например, при морских перевозках – обязательному страхованию в международных компаниях. То есть мы и раньше возили многое без извещения третьих сторон, но это все же было нарушением некоторых законов – а теперь всё идет в рамках действующего законодательства. Те же расточные станки для производства «Терминаторов» мы в СССР привезли вообще-то в обход шведского законодательства, то есть придумали кое-какую лазейку – а теперь в Харьков такие же станки мы везем, никаких законов не нарушая. Шведских законов…

– Это понятно… но почему вы не хотите все же заняться тем же делом, но уже в рамках наркомата, то есть всей страны?

– А вот это просто уже невозможно: по шведским сделкам все расчеты ведутся через личные счета Веры Андреевны. Именно личные, не корпоративные. И чтобы обеспечить прямой доступ к ее счетам для меня, мне пришлось официально стать ее опекуном: по шведским законам совершеннолетие наступает в двадцать один, и это было просто необходимо сделать. А другого опекуна ей назначить уже нельзя: она же теперь самостоятельная взрослая женщина старше двадцати одного года…

– То есть на должность наркома придется…

– Товарищ Сталин, я, конечно, всего лишь мелкий работник торгпредства СССР в Швеции, но мне кажется, что этот наркомат вообще стал теперь лишним: более восьмидесяти процентов внешней торговли ведется теперь, если смотреть на фактическую сторону дела, через финотдел НТК. А там специалисты грамотные, к тому же их контролирует и Валентин Ильич, и Лаврентий Павлович – им, мне кажется, будет не очень сложно обработать и оставшиеся двадцать процентов внешнеторгового оборота.

– Ну да, ну да… то есть вы предлагаете перевести финотдел НТК в наркомат внешней торговли, предварительно всех из наркомата выгнав, я правильно вас понял?

– Нет, я имел в виду, что финотдел НТК сможет просто контролировать заключаемые в НКВТ сделки и их визировать до того, как будут заключаться контракты. Ведь через НТК идут только контракты по запросам предприятий самого НТК, а сделки по заказам сторонних организаций он даже проверить не сможет, ведь сторонние бюджеты им просто неизвестны. Но просто проверить сделку на коррупционную составляющую…

– Извините? Что за составляющая? То есть в принципе понятно…

– Выяснить, не заключается ли контракт по ценам, выбивающимся из среднерыночных. Это как, скажем, по автозаводу в Нижнем Новгороде: чтобы выяснить, что завод был куплен в полтора раза дороже его реальной стоимости, Вере Андреевне потребовалось всего два дня. То есть она попросила Марту это выяснить, насколько я помню…

– Спасибо, Егор Дементьевич, я вашу позицию понял и с ней согласен. Вы обратно в Стокгольм когда собираетесь? Впрочем, в торгпредстве там уже аппарат ВЧ установлен, и если мне потребуется консультация… До свидания.

Вечером Сталин с ноткой негодования в голосе поинтересовался у Берии:

– Лаврентий, а ты знал, что восемьдесят процентов нашей внешней торговли проходят через личные счета Старухи?

– И ты знал, просто не обращал на это внимания. И дальше не обращай…

– А если с ней что-то случится?!

– Тогда ты что-нибудь придумаешь.

– Надо уже заранее все продумать! И займешься этим ты! Вместе с Тихоновым займешься!

– И не подумаю, – усмехнулся Лаврентий Павлович, – я права такого не имею. Потому что на самом деле владельцами всех этих счетов и полными их распорядителями на самом деле являются два человека: Старуха и некий Сталин Иосиф Виссарионович. Правда, тебе придется в Стокгольм съездить, чтобы в банке в присутствии нотариусов банка образец подписи оставить…

– Я?! Но почему?

– Я Старуху спрашивал, она сказала, что, цитирую, «товарищ Сталин ради мелкой личной выгоды меня убивать точно не станет. А кататься пару раз в год в Стокгольм он не захочет». Там же банковское законодательство простое: частное лицо может постороннему доверенность выписать только в пределах остатка на счете на дату выписки доверенности…

– Я не знал, мне она никогда об этом не говорила…

– Да об этом вообще человек десять знало, включая меня, Валентина, Марту эту и нескольких клерков в банке. Ну, еще короля Густава. Теперь и ты знаешь. Легче стало? И вообще наплюй: там все счета транзитные, на них и денег-то почти нет. А вот с Мартой Густафссон тебе все же стоит познакомится… когда-нибудь. Все же – деловой партнер! – И Лаврентий Павлович рассмеялся. – Она Веру-то уважает, а тебя вообще не знает…

– Веру, говоришь, уважает…

– Да ее пол Швеции уважают, даже не так: они к ней относятся примерно так же, как наши коммунисты к Карлу Марксу. Мне Вася Кожемякин рассказывал, что мальчишка, которому Старуха шлем велосипедный подарила, подобрал и ее разбитый мотоциклетный. И открыл «Муторсикелемсмусиум», то есть Музей мотоциклетного шлема. Вход – одна крона, сфотографироваться в разбитом шлеме – десять крон и еще по кроне за каждый отпечаток фотографии. На входе – здоровенная фотография Старухи в этом шлеме, то есть когда он еще не разбитый был – и, говорил, в музей первые пару лет очередь была, а парень на выручку сейчас в университете учится, причем на химика… но и сейчас музей ему дает денег достаточно на очень безбедную жизнь. Вася это точно знает: парень десять процентов с выручки в кассу торгпредства заносит за то, что Старуха ему разрешает ее имя в рекламе использовать. Столько лет прошло, а поток желающих в ее шлеме сфотографироваться все еще не иссяк… хотя, многие думают, что она – просто доверенное лицо товарища Сталина. Очень доверенное.

– Ну, в последнем они не очень-то и ошибаются: так как Старуха почти все делает… правильно, хотя она и…

– Контра. И зараза, она мне об этом пару раз в неделю напоминает. А правильно она делает просто потому, что делает она это всё для себя. Не в том смысле, что под себя гребет, а в том, что она просто думает, как себе жизнь облегчить, а затем ее, жизнь эту, облегчает всем окружающим советским людям. На себе чувствуя, что именно жизнь делает более приятной. Вон, на молочных заводах теперь стали ставить фасовочные автоматы для масла – а она придумала новый материал для пачек с маслом, чтобы оно дольше хранилось у тех, у кого холодильников еще нет. А теперь придумала новую упаковку для молока… там по ее распоряжению группа инженеров сейчас автоматы по розливу молока в новые упаковки изобретают. Пока – только детские молочные смеси в эти упаковки разливать будут, но кто лучше нее знает, что будет молодым мамашкам удобно? Там коробочки картонные по двести грамм, как раз на одно кормление…

– Картонная коробочка? В ней же молоко прокиснет еще до магазина не доезжая!

– Там бумага, полиэтиленом пропитанная, а еще под бумагой слой фольги алюминиевой, в такой упаковке молоко в консерву превращается. Поэтому и автомат для розлива нужен: все должно быть стерильно, людей в цеху вообще быть не должно. А еще молоко – но только то, которое для младенцев будет – собираются стерилизовать кобальтом, так что людей в упаковочный цех вообще пускать нельзя…

– Кстати, про кобальт. У Хлопина как дела идут?

– Неплохо, очень неплохо. Виталий Григорьевич обещает к началу сорок первого выстроить силовую установку, годную для подводных лодок. То есть он надеется, что к этому сроку успеет, а Старуха, кстати, говорит, что он эти установки уже сможет в серию запустить.

– Да что она понимает? Это же к химии никакого отношения…

– А товарищ Хлопин считает иначе. Он говорил, что предложенные товарищем Новоселовой сплавы для упаковки топлива оказались просто удивительным подарком для всей программы, об их использовании ни у кого в его команде и мысли не возникало…

– Но это же Александра Васильевна, причем тут Старуха?

– А Александра Васильевна сообщила, что ей этот сплав именно Старуха приказала создать. То есть просто сообщила ей полный состав сплава.

– Тогда в чем состояла работа товарища Новосёловой?

– А еще Старуха сказала, чего в сплаве быть не должно. Там была огромная работа по получению идеально чистых компонентов, Вера Андреевна опять написала представление товарища Новоселовой на орден Ленина за эту работу…

– Старуха готова ордена пригоршнями раздавать…

– Так за дело же! А если ее команда в Комсомольске саму лодку выстроит, то там ведро с орденами раздать придется.

– Так двигателя-то нет еще, какое строительство?

– Опытное. Лодок на две тысячи тонн в мире еще никто не строил – а с ее аккумуляторами вроде должно получиться очень неплохо.

– А почему тогда лодку не в Ленинграде разрабатывают в специальном конструкторском бюро, а в заводском КБ?

– Тоже понятно: у Старухи аккумуляторы очень легкие получились, с такими обычная лодка просто под воду опуститься не может – или внутри места для экипажа не остается. Подход к конструированию требуется новый, вот она и решила, что пусть лодку делают те, кто не набрался устаревших навыков…

– Даже я могу сообразить, что можно корпус сделать потяжелее… и попрочнее. А ленинградские инженеры это сообразить, по мнению Старухи, не в состоянии?

– Наверное в состоянии, но тут вот еще какой момент: из Ленинграда информация за рубеж утекает. Американцы у себя уже строят крекинг-заводы для получения сотого бензина, причем с катализатором никель-молибденовом, который только на Ленинградском НПЗ и используется. Но это не страшно – я про бензин имею в виду, а вот если утечет информация про новую лодку…

– А почему про бензин не страшно? Надо бы разобраться…

– Разбираемся, уже источник утечки нашли, решаем, как его в нашу пользу применить. А не страшно потому, что с этим катализатором выход высокооктановых бензинов получается на уровне десяти процентов, он вообще-то для получения качественного дизельного топлива хорош. А то, что у буржуев сотый бензин появился, хотя и довольно дорогой… Уже несколько компаний закидывают удочки на предмет закупки у нас пассажирских самолетов. Бельгийцы, например: они все равно почти весь бензин у нас через шведов закупать будут, но официально приобретут пару цистерн американского – и будет выглядеть так, что с Советским Союзом они как бы дел не имеют.

– А самолеты советские никто, конечно, не заметит? – хохотнул Сталин.

– Поэтому и разговоры идут так… тихо и неспешно. Они говорят, что если какое-то предприятие… шведско-бельгийское, будет по советской лицензии самолеты в Швеции собирать из советских деталей… обивку в салоне устанавливать, крылья привинчивать, красить шведскими красками снаружи…

– Я не думаю, что нам стоит кому-то передавать лицензии.

– Я тоже, это просто как пример привел того, что нам от того, что янки у нас техпроцесс украсть смогли, особого ущерба нет. Неприятно, конечно – но это лишь повод посерьезнее заняться сохранением, как Старуха говорит, коммерческой тайны. А мне – лишний повод порадоваться, что сначала я, а теперь Валентин пошли на поводу у Старухи и все важнейшие заводы строили в Тьмутаракани…

Строили действительно в стране много, и большинство строек как раз шли «на периферии»: Валентин Ильич искренне думал, что он сам догадался располагать новые заводы где-нибудь подальше от столицы. Впрочем, в большинстве случаев оказывалось, что такое расположение заводов оказывается и экономически выгоднее: в чистом поле инфраструктуру (хотя товарищ Тихонов этого слова и не употреблял никогда) создавать много дешевле, и жилье там можно ставить более просторно, что помогало городской транспорт организовать с меньшими усилиями и с гораздо более скромными затратами. То есть это касалось транспорта именно городского, однако все чаще те же трамвайные линии уходили довольно далеко от возводимых городов – что позволяло вовлечь в промышленное производство и население окрестных деревень и сел, а это тоже позволяло уменьшить расходы на строительство жилья. Но трамваи появлялись в уже довольно крупных городах (или которые планировались как крупные), так что чаще обходились автобусным сообщением. А то, что для этого автобусов требовалось много, было совершенно не страшно: автобусы в СССР выпускали уже шесть специализированных заводов. Шестой, Благовещенский завод заработал в начале апреля, и ему предстояло обеспечивать городским и междугородним транспортом уже всю территорию от Байкала до Владивостока, не зря же на нем планировалось производить десять тысяч машин в год. А самый старый автобусный завод, в Павлово-на-Оке, уже в этом году собирались расширить и выпуск автобусов на нем довести до двадцати с лишним тысяч…

Но это были заводы машиностроительные, однако куда как больше строилось заводов, которые должны были обеспечивать потребности советских трудящихся. Два молочных комбината – в Вологде и в Угличе – уже производили столько сыра, что московские предприятия торговли начали отказываться от дополнительных с них поставок. Что тоже никого не взволновало: городов в стране много, а сыр – он и в глухой провинции спрос найдет. Что же касается масла, то уже полтора десятка молокозаводов сливочное масло отпускали торговле исключительно в пачках, завернутым в пергаментную бумагу. А два упомянутых завода перешли на новую упаковку, и красивые, блестящие пачки сразу заполнили прилавки столичных магазинов. То есть в Москву шло в основном масло вологодское, а угличское заполоняло прилавки городов Среднего Поволжья – однако, по расчетам товарища Струмилина из Госплана, к концу года «масло в фольге» – которое просто раза в два дольше, чем в пергаментной упаковке, не начинало портиться – заполнит все продуктовые магазины: переход на новые материалы пока сдерживался лишь производством специальной бумажно-алюминиевой ленты, но завод по ее выпуску быстро наращивал производство. А второй аналогичный завод должен был заработать в Петропавловске летом, и уже в следующем году все молокозаводы перейдут на новую упаковку.

А еще до конца года планировалось начать выпуск уже самого молока, а так же кефира, ряженки и прочих жидких молочных продуктов в упаковке уже бумажной – что позволило бы вдвое увеличить объемы перевозимых автомобилями молочных продуктов и не тратить силы и средства на прием стеклопосуды. У самого Валентина Ильича новая упаковка вызвала лишь один вопрос: а что делать с использованной тарой? Ведь она не гниет, при сжигании какую-то очевидно ядовитую вонь изрыгает… Но Вера ему показала водоизоляционные плиты, сделанные из обрывков такой картонной упаковки и пожаловалась, что «слабовато наш народ молока пьет, сырья для гидроизоляции маловато дать может» – и вопрос на этом полностью исчерпался. То есть не совсем исчерпался, Госплану пришлось задуматься над тем, как стимулировать население к сдаче использованных молочных коробок на пункты вторсырья…

А гидроизоляция стране была нужна во все возрастающих количествах. И чтобы дома в селах строить (для чего «молочная» плита очень даже подходила), и разные уже совершенно гидро-сооружения. В той же Саамо-финской области весной началось строительства сразу шести ГЭС на одной-единственной речке Оулуйоки. То есть шесть уже начали строиться, а еще три пока лишь «проектировались»: народу на строительство не хватало. А не хватало людей потому, что еще три десятка уже совсем маленьких ГЭС строится начали, мощностью до полутора мегаватт. Станции-то маленькие, на них даже не плотины строиться должны были, а дамбы, от которых по деривационным трубам вода к генераторам подавалась, а земляную дамбу гидроизолировать-то просто необходимо!

Все эти стройки были запущены сразу по нескольким причинам. Первая – в тех краях было очень много чего в земле закопано, но для добычи и переработки добытого требовалось много энергии. Вторая причина была попроще (и более очевидной, что ли): нужно было с пользой для страны куда-то срочно пристроить почти триста тысяч пленных финских солдат. Ну а третья…

Третью причину в правительстве озвучил Иосиф Виссарионович, но он лишь более четко сформулировал высказанную Верой на небольшой вечеринке, собранной по случаю дня рождения Лаврентия Павловича, интересную мысль:

– Триста тысяч финских парней – это, в пересчете на семьи, больше миллиона человек. Которые могут либо остаться, либо перебраться в Финляндию или Швецию в соответствии с мирным договором. Не знаю как вам, а мне плевать: пусть они считают меня оккупантом и втайне ненавидят, но если они будут трудиться на благо Советского Союза, то я буду не в претензии. А они у нас останутся если увидят, что у нас жизнь лучше, чем была у них в капиталистической Финляндии. Если у них тут будет хорошее жилье, неплохо оплачиваемая работа, недорогие продукты и бесплатная медицина, если дети их будут в школах учиться… Как писал товарищ Сталин, мы должны показать всему миру, что жизнь простого человека при социализме куда как лучше, чем в разных буржуинствах!

– Я такого вроде не писал, – усмехнулся Иосиф Виссарионович.

– Ну, собирались написать… да какая разница! Не хотят они сейчас в колхозы да совхозы идти работать – пусть корячатся на своих хуторах. Но пару лет покорячатся – и захотят. У нас-то как было? В колхозы мужиков силой загоняли – а теперь две трети крестьян трудятся в совхозах НТК. Потому что сами убедились: в совхозах им гораздо лучше. Вон, зимой там одну-единственную ГЭС выстроили, энергетический гигант меньше чем на мегаватт мощности – а уже с десяток хуторов преимущества социализма на собственной шкуре почувствовали, да и городок соседний начал внезапно убежавшими в Швецию жителями пополняться.

– Что-то я про убежавших не слышал, – заметил именинник. – Если и вернулась пара десятков человек…

– Для городка с населением в районе тысячи и пара десятков – это уже заметно. Но это был всего лишь один крошечный городок, а когда мы таких электростанций понастроим, да под них всякие заводики запустим… Там-то просто перезапустили сыроваренный заводишко на пять человек рабочих, но так как с энергией стало совсем хорошо, то на заводике уже почти двадцать человек трудится. А это, кроме всего прочего, для сотни окрестных крестьян стабильный рынок сбыта и источник дохода…

– Вот опять ты, Старуха, все на деньги переводишь.

– Я знаю, потому что контра и по-другому думать не умею. Но я думаю, что деньги – это не капитал, про который карла так забавно писал, а мерило благосостояния народа. В руках трудового элемента, который деньги трудом своим зарабатывает, они именно это и есть. Это вообще единица измерения этого самого благосостояния, потому что кто-то из классиков писал, я просто забыла кто именно, что деньги – всего лишь мера овеществленного труда. Произвел мужик молочка, труд свой овеществил – и на молокоприемном пункте завода овеществленный свой труд измерил…

– Старуха, ты что, лишку выпила?

– Не то, чтобы лишку… но вы правы, я лучше пойду уже…

– А торт?

– Да, торт упускать никак нельзя. Тогда вы, Лаврентий Павлович, если я рот открою не для того, чтобы этот торт откусить, мне его просто заткните.

– Ага, тортом и заткну. А пока… Ты нам лучше сыграй что-нибудь. У меня рояль, конечно, твоему не чета… но Серго на той неделе настройщика приглашал…

Посевная тридцать девятого года прошла под знаком всеобщего энтузиазма. Причем энтузиастили не только колхозники и рабочие совхозов, но и единоличники из Саамо-Финской области: им (правда, в краткосрочную аренду) предоставили почти десять тысяч тракторов. Тракторишек: какие поля, такие и трактора – но платить за аренду предстояло потом, долей от урожая, а пахать на тракторе и быстрее, и дешевле, чем лошадками. Но, по мнению Валентина Ильича, будет хорошо если эти единоличники окажутся в состоянии хотя бы область нормально прокормить…

Зато с прокормом остальной страны ни у кого сомнений уже не было. В тридцать восьмом невысокие еще лесополосы в степной зоне доказали, что урожай с ними заметно повышается. А еще удобрения мужику продемонстрировали, что земелька с ними действительно становится «добрее» – и по крайней мере в совхозах поля удобрили неплохо. Все же меньше, чем хотелось, просто удобрений больше не было – но им они прибавку урожая обещали дать заметную.

А в ожидании урожаи и рабочие трудились на славу: в конце мая впервые в мебельных магазинах произошло хоть и небольшое, но затоваривание, после чего случилось «страшное», о чем народ вспоминал аж до середины июня: произошло снижение розничных цен на большинство видов мебели. А самым «страшным» было снижение цен на телевизоры: аппарат с экраном в тридцать сантиметров стал стоить не тысячу сто рублей, а всего шестьсот!

Телевидение, правда, пока существовало лишь в двух городах: Москве и Нижнем Новгороде. Но народ уже твердо знал, что скоро оно появится во всех городах страны, ведь в газетах даже постановление правительства специальное было опубликовано! Правда, мало кто вообще понимал, что такое «телевидение»…

Много чего интересного в СССР творилось, не очень понятного – но исключительно интересного! А двенадцатого июня товарищ Поскребышев и Иосифу Виссарионовичу сообщил интересную новость:

– Товарищ Кожемякин сообщил, что сегодня из Стокгольма в Москву рейсом Аэрофлота вылетела Марта Густафссон. По приглашению госпожи Фреи Аспи.

– А цель ее прилета известна?

– Да, тут все написано, – и с этими словами Александр Николаевич положил на стол Сталина тонкую папку с бумагами…

Глава 3

Небольшое совещание произошло у Веры дома, просто потому дома, что совещание было совершенно «неофициальное» и вообще существенного влияния на государственную работу рассматриваемый вопрос оказать не мог. А до Веры добраться всем участникам можно было минут за пятнадцать – что, вообще-то, было куда как быстрее, чем ее в Кремль вызывать. И вообще все было «быстрее»: собственно, само совещание отняло у участников минут пятнадцать:

– Я примерно такого и ожидала, – заметила Вера, выслушав сообщение Иосифа Виссарионовича, – и поэтому успела подумать, как нам с этим бороться. Валентин Ильич вон жаловался, что у нас средств на досрочный ввод в эксплуатацию завода в Новгороде не хватает…

– Я про Новгород вообще ничего не говорил! – возмутился тот.

– А я имею в виду то, что у нас не на что закупить станки для завода в Кургане, ведь пришлось приобретать станки для Новгорода. Так вот, станки эти у буржуев имеются, и они их с удовольствием продадут, той же Марте и продадут. Если мы наскребем денежек для такой покупки, однако с источниками зарубежных денежек у нас сейчас несколько грустно…

– Предлагаешь снова брать кредиты у буржуев? – поинтересовался Вячеслав Михайлович, – Но ведь не дадут, или дадут под такой конский процент… Сейчас политическая обстановка в Европе довольно сложная, банки рисковать не хотят.

– Я про политическую обстановку вообще не думаю, а думаю о том, что любой кредит – это плохо. То есть плохо, если мы кредит берем, а хорошо – если мы его даем.

– Чтобы кредиты выдавать, деньги нужны, а у нас лишних денег нет, – миролюбиво вставил свое веское слово Иосиф Виссарионович.

– У нас и нелишних денег нет, поэтому я предлагаю… хочу предложить кое-что другое. Ну а так как я – откровенная контра, то и предлагать буду что-то, коммунистической морали не соответствующее.

– Старуха, мы и так знаем, что ты контра, – в разговор вклинился Лаврентий Павлович, – так что давай без длинных предисловий. У нас и так много чего есть для того, чтобы дать тебе десять лет расстрелов по утрам и вечерам, хуже для тебя уже не будет.

– Ну что, вы сами просили. Итак, слушайте…

В Кремль Сталин и Молотов возвращались в одной машине, и Иосиф Виссарионович, немного подумав, спросил у попутчика:

– Вячеслав, а не кажется ли тебе, что она дело говорит?

– Не кажется. То есть говорит-то она вещи совершенно разумные, но вот в том, что госпожа Густафссон ее предложение примет, я что-то сильно сомневаюсь. И не потому, что ей это будет невыгодно, напротив, выгода для нее просто в глаза бросается. Однако у Лаврентия есть очень интересная информация, и если он прав, то станки эти мы просто физически получить не сможем. Не успеем, а ведь Марта-то – тетка исключительно умная, она просто не захочет брать на себя невыполнимые обязательства.

– Понятно, что портить себе репутацию ни один буржуй не захочет, но если предусмотреть и тщательно прописать условия форс-мажора… я думаю, что тебе стоит этим лично заняться. То есть продумать текст контракта, а Старуха, если все будет верно написано и она сама сможет в этом разобраться, шведку уговорить сумеет. Опять же, если все проделать достаточно быстро… А ведь быстро все проделать может и получится: товарищ Афанасьев подтвердил, что бельгийцы готовы эти станки отгрузить буквально в течение недели.

– Мне тогда одно непонятно: а почему они их заранее-то изготовили?

– А они их не для нас изготовили, а по австрийскому контракту. Но Австрии больше нет, а брать деньги у Гитлера бельгийцы не желают.

– Никогда не замечал у буржуев подобной щепетильности…

– Они хотят получить оплату золотом, а Германия предлагает свои бумажные марки.

– А что, у Марты золото завелось?

– Нет, но они согласны и на золотые сертификаты США, а Марта все излишки денег именно в них и хранит сейчас. Насчет того, что она очень умная баба, ты не ошибся – но и бельгийцы не дураки уж точно: они еще весной все свое золото за океан перевезли. Так что постарайся за завтра все детали контракта подготовить, причем так, чтобы завтра вечером Старуха все на шведский перевести успела. На самом-то деле от тебя нужна только часть, касающаяся форс-мажора…

– Сделаю. Но я остаюсь в убеждении, что такой подход в принципе неверен. Мы же столько сил потратили, чтобы все подобное у нас искоренить!

– Ты пропустил мимо ушей основное: это даже не попытка возврата к прошлому положению, а всего лишь попытка обойти некоторые шведские законы, причем так, что все о таком обходе будут знать, но никто там, в Швеции, возражать не будет. А относительно законов советских – ни один из них мы вроде и не нарушим.

– Кучу нарушим, просто по мелочи. Но – нарушим, и создадим прецедент: ведь и другие могут решить, что если так можно Старухе, то и другим…

– Так можно не Старухе, а НТК – это раз. Два – другие об этом вообще не узнают. Еще возражения есть?

– Пока нет, я еще не успел все продумать хорошо. Но когда продумаю…

– Когда завод в Кургане заработает, тогда мы и решим: навредила ли стране Вера Андреевна или все же помогла.

– Если он заработает, то и решать будет нечего.

– И как раз здесь ты не ошибся, – улыбнулся Сталин. – Но чтобы он заработал…

– Я же уже сказал: завтра контракт будет готов. Завтра в обед он ляжет на стол Вере Андреевне… а машинистки, шведский знающие, со среды будут в круглосуточной готовности номер один…

Вера пригласила Марту в гости на утро четверга, для чего специально договорилась о переносе традиционного заседания кафедры на вечер – то есть просто известила преподавателей, что «заседание переносится». К внезапным изменениям расписаний различных мероприятий на кафедре уже привыкли, так что это ее распоряжение вообще никого не удивило, хотя кое-кто и начал ворчать про себя: все же на вечер у людей бывают и другие планы. Но так как уже больше года в стране было введено практически «казарменное положение» в промышленности, то и в «науке» гайки были изрядно прикручены – а ворчание… Люди в любом случае особо не радуются, когда их планы внезапно нарушаются, но ведь все (почти все) понимали, что творящееся вокруг такого подхода просто требует.

Вера тоже особой радости от встречи с «подругой» не испытывала – но она-то, пожалуй, больше всех понимала, что ее работа абсолютно необходима. И потому встретила Марту с широкой улыбкой на лице. А та, внимательно Веру оглядев и покосившись на Фрею, недовольным тоном заметила:

– Я тебя, конечно, от всей души поздравляю, но мне почему-то об этом никто не сказал. А так бы я тебе какой-нибудь подарок, более случаю соответствующий, приготовила.

– Я не знала, фру Веру я уже месяца два не видела…

– Марта, с Фреей мы действительно последний раз пересекались еще в апреле, а насчет подарка… и что бы ты мне подарила? Комплект детских пеленок влагопоглощающих?

– Ты уже такая солидная дама, – улыбнулась Марта, – а все еще ведешь себя как девчонка. Но это очень хорошо, значит жизнь у тебя счастливая. А я бы тебе подарила… да, сразу и не сообразишь… красивую картину от Олафа. Но, сама понимаешь, приехала я вовсе на ради того, чтобы тебе подарок передать.

– Так давай и не будем обмениваться комплиментами, а сразу к делу перейдем. У меня, откровенно говоря, времени свободного не особенно много.

– Ну что же, перейдем к делу. Тут Фрея подготовила список вопросов, которые я хотела бы с тобой обсудить… наедине.

– Фрею выгнать?

– Я имела в виду без других советских… деятелей. А Фрея ведь этот список и готовила, она обо всем уже знает, так что…

– Ну что я могу сказать, – неторопливо, как бы раздумывая, сообщила Вера, быстро пролистав список. – Твою заинтересованность я прекрасно понимаю…

– И твою тоже, ты же получаешь половину прибыли.

– Это я так, просто думаю… так вот, к стиральным машинам я отношения вообще не имею, как и к советской таможне. Но – чтобы мы могли дальше вопрос конструктивно обсуждать – в очередной раз напомню про принципы советской экономики и торговли. В СССР, продавая любые товары населению, государство особой прибыли не получает. То есть продавая своему, советскому населению, и прибыли при такой торговле вообще нет: обычно розничные цены процента на три превышают себестоимость, да и то эти три процента тратятся на перевозку товаров в магазины и на зарплаты продавцам. А если конкретно рассматривать эти стиральные машины, то я точно знаю, что население их покупает даже немного ниже себестоимости.

– Ты меня не удивила, но я-то хочу у себя продавать их все же с прибылью, так что…

– Я еще одну небольшую деталь относительно их производства знаю: лицензию тебе не продадут ни за какие деньги. А если и продадут, то ты сама ее покупать откажешься.

– Это почему? Вы запросите слишком высокую цену?

– Нет. Вся прелесть этих машин, как я понимаю, заключается в центрифуге, ведь их никто в мире не делает. Сами активаторные машины – да их на рынке полно, особенно у американцев, а вот центрифуга… я сильно подозреваю, что завод, который их производит, обойдется дороже, чем вся Хускварна – и я имею в виду и компанию, и город целиком. На все заводы, которые эти стиралки производятся, центрифуги привозят откуда-то еще, и я понятия не имею, откуда. Но совершенно случайно знаю, что с какого-то военного завода, а Сталинскую премию за прошлый год получил парень, который придумал, как невероятные затраты на строительство этого завода хоть немного, да окупить. Потому знаю, что была членом комиссии по присуждению этих премий, в группе экспертов по химии, конечно – но народ там разный, друг с другом достижениями делится, хвастается иногда… в общем, нынешние семь заводов, выпускающих эти стиральные машины, позволят центрифужному заводу окупиться лет за пятнадцать – а ведь эти заводы уже производят больше полумиллиона машин в год.

– Печально такое слышать…

– Это да, ты уж извини, что грустную новость тебе сообщила. Хотя… знаешь что, а у меня есть идея как тебе в этом деле помочь. У тебя же контракт на эти бельгийские прессы уже подписан?

– Больше того, я бельгийцам уже заплатила полмиллиона крон аванса, и теперь прессы эти лежат в ящиках в порту Гетеборга. Но ведь остальные деньги на их оплату появятся не ранее конца года… а я вообще не понимаю, зачем тебе эти прессы, ведь ты же химик…

– Делать баллоны высокого давления. При производстве кокса получаются кое-какие очень нужные мне газы, но в сварной баллон весом в сотню килограммов их влезает килограмма два, а баллон кованный – уже пять. Поэтому сейчас две трети этих газов просто сжигается… но мне это сильно не нравится. И не нравится, что деньги у меня на прессы появятся лишь к концу года, а с учетом их доставки, наладки и обучения рабочих производство нужных мне баллонов не начнется раньше следующего лета… причем не нравится это не только мне. Но если деньги есть у тебя… думаю, я смогу кое с кем поговорить…

– Пять миллионов крон… ну, допустим, что столько денег у меня есть. Но нужно будет обсудить условия предоставления тебе кредита…

– А тебе очень важно, где будет находиться твой завод по выпуску стиральных машин?

– Не очень. Я вообще его думала в Германии ставить, ведь там импорт готовой продукции очень сильно ограничен…

– Тогда предмет для разговора появляется, причем для разговора очень взаимовыгодного. Никакого кредита, ты просто покупаешь половину уже практически готового завода по выпуску таких машин. И сделанные на заводе машины сразу становятся шведскими! Понятно, что себестоимость машин от этого не уменьшится, да и забирать их ниже себестоимости тебе никто не даст – но ведь закон о пошлинах при выводе продукции концессионных предприятий никто вроде не отменял – а там максимальная пошлина не превышает процентов двадцати. Тогда у тебя машина в Хапаланде будет стоить примерно сто десять крон… а нужно ли платить пошлину при ввозе в Швецию шведской продукции, я не знаю…

– Интересно, а как наши таможенники догадаются, что возится именно шведская продукция? – ехидно поинтересовалась Фрея.

– Да хоть по названию! Надо придумать машинкам совершенно шведское название… Три Кронор не подойдет, король обидеться может, а вот «Три звезды»… Три ханор… а еще нужно эмблему компании правильную придумать…

Вера вытащила из ящика письменного стола карандаш, пару листков бумаги. И совершенно неожиданно для себя нарисовала на бумажке десять ромбиков, образовавших и три четырехлучевых звездочки.

– Вот, примерно так: картинка запоминающаяся, броская. И простая: я мужа попрошу, он штампы для такой эмблемы за день сделает. Он все равно для завода в Новгороде как раз станки и делает сейчас…

– Эмблема действительно неплохая, а вот ваше правительство согласится мне завод продать? И какие гарантии, что его Советы у меня не отберут через пару месяцев?

– Во-первых, не завод, а всего половинку завода. Во-вторых, кое-кого уже собираются больно бить за то, что по расчетам уже осенью стиральных машин будет производиться больше, чем народ их купить в состоянии. А этот кто-то знает, что через тебя мы втрое больше машин за рубеж продать сможем. И в состоянии понять, что на самом деле мы поможем тебе таким образом больше зарубежных рынков захватить, причем без ущерба для собственного производства. А гарантии… Я думаю, что гарантией может стать пункт о том, что ты в любой момент будешь иметь право завод нам… то есть свою долю в заводе, обратно Советскому Союзу продать за те же деньги, за которые его и купила. С потерей, конечно, права на сниженные пошлины, но ты же не дура!

– Звучит все это очень интересно…

– Ты где остановилась? У Фреи?

– В отеле, рядом с Красной площадью…

– Так договоримся: завтра часиков в шесть я к тебе в гости заеду… с готовым проектом контракта. И если там тебе все понравится, то мы его сразу и подпишем.

– А от СССР кто подписывать его будет? И когда?

– Я и подпишу. Потому что я работаю в том числе и первым заместителем председателя НТК и юридически право такие контракты подписывать имею. А если кто-то там посчитает, что контракт нам не годится… ну, мне настучат по голове, однако аннулировать его не смогут, все же Советский Союз по своим обязательствам, даже по самым идиотским, всегда отвечает…

– Отлично, значит завтра в шесть? Буду ждать…

Когда гости ушли, Вера подумала, что нарисованная ею эмблема в голове посему-то ассоциировалась с корейской компанией, производившей дешевую рисовую водку: бутылку такой с яркой этикеткой друзья мужу Веры Андреевны привезли с корейской войны. Но там эмблема была совершенно другая, и какая была связь между корейским производителем водки и стиральной машиной, Вера так и не поняла…

Вячеславу Михайловичу Иосиф Виссарионович не напрасно доверил самую трудную работу по развитию отношений с иностранными государствами: в этих делах Молотов разбирался отлично. И аппарат у него тоже был подготовлен великолепно, так что в пятницу вечером Марта, прочитав подготовленный Молотовым договор, поставила под ним свою подпись и сообщила Вере, что все шесть прессов не позднее утра понедельника отправятся по железной дороге в Советский Союз. И обещание свое выполнила, так что уже в среду эшелон со станками, переставленный на «русскую колею», побежал уже по советским железным дорогам в сторону Кургана. Там эти прессы действительно были нужны «еще вчера», хотя совсем даже не для производства баллонов высокого давления. То есть баллоны там тоже намечались к выпуску, но основным направлением производственной деятельности нового завода был выпуск корпусов артиллерийских снарядов.

Необходимость в которых окончательно прояснилась уже в следующий понедельник: девятнадцатого июня Германия ввела войска на территорию Польши. Причем «в этот раз» немцам даже не пришлось устраивать провокацию в Гляйвице: какая-то польская банда напала на поезд, в котором немцы везли очень приличную сумму денег в Данциг. Деньги они украли, убив при этом двоих немецких охранников, а Гитлер на следующее утро заявил, что о перевозке этих денег знали лишь польские правительственные чиновники, и именно они бандитов на поезд и натравили. В принципе, войны иногда начинались и по менее серьезным поводам, но тут поляки еще и добавили красочных мазков для полноты картины, ответив, что «немцы сами во всем виноваты». А все, что случилось после этого, у Веры удивления практически не вызвало. Кроме одной мелочи: в течение суток пограничные войска СССР на полькой границе были приведены в полную боевую готовность, к пограничникам были подтянуты сразу четыре дивизии КГБ – и граница была перекрыта наглухо: СССР не принимал никаких беженцев из Польши. А вот тех поляков, которые по каким-то причинам в этот момент оказались на территории СССР, немедленно депортировали…

Впрочем, и в этом ничего необычного не было: поляки себя давно уже выставили врагами Советского Союза, а всяких провокаций от «перебежчиков» дожидаться никто не желал. И не только от поляков: на территории СССР и немецких граждан нашлось чуть больше двадцати тысяч. Но их даже депортировать никто не стал, немцев просто «интернировали». Жестко интернировали, больше двух десятков немцев, которые интернироваться резко не пожелали, отделались, как охарактеризовала случившееся Вера, «легким летальным испугом».

– Почему «легким»? – удивился Лаврентий Павлович, который об этом Вере и рассказал.

– Потому что сразу померли, а не помучались в концлагере. Но уж тут ничего не поделать…

Лаврентий Павлович лишь головой покачал, услышав эту сентенцию, и вернулся к обсуждению проблемы, с которой он к Вере и пришел:

– Старуха, я все понимаю, и даже перепады твоего настроения игнорирую. Но ты все же попробуй сосредоточится и ответь: что нужно сделать, чтобы быстро, буквально в течение пары недель, увеличить производство бронежилетов?

Вопрос этот поднялся потому, что если первые четырнадцать дивизий КГБ были «броней» полностью обеспечены, то еще шестнадцать таких же дивизий находились в «состоянии ожидания поступления требуемой амуниции», а пограничники ей укомплектованы были вообще по минимуму: на большинстве погранзастав бронежилеты выдавались лишь пешим патрулям. По планам полное укомплектование военнослужащих в КГБ было запланировано на конец сорокового года, но Лаврентий Павлович совершенно обоснованно считал, что указанный срок слишком уж велик.

– Ничего делать не надо, тут можно хоть наизнанку вывернуться, но бронежилетов от этого больше не станет. И у буржуев для этого ничего купить не выйдет, так что разговор этот… в пользу бедных.

– Вера Андреевна, а если хорошо подумать? Ну ты же умница, придумай что-нибудь!

– Да, я такая. Но все, что можно было придумать, я уже придумала. Вообще все! То есть я придумала все про полиэтиленовые жилеты с кевларовой подкладкой и… Если уж вас так жареный петух в эту самую клюёт, то могу предложить паллиатив: шейте жилеты из капрона, который для детских комбинезонов делается, там краситель на фабриках заменить можно за пару дней. А хромомолибденовую сталь для пластин замените на высокомарганцевистую: она, конечно, заметно похуже, но в темноте за третий сорт сойдет.

– А производство того же титанового сплава…

– Приходит Чингачгук в племя и говорит: я принес вам две новости…

Анекдот этот Берия от Веры уже несколько раз слышал, но все равно улыбнулся. А затем уточнил:

– Ну много у нас дерьма, а почему ты про него вспомнила-то?

– Потому что я предлагаю основное производство не трогать, тех, кто занимается его расширением, не дергать и им работать не мешать. Вы можете дерьма наделать именно много, и заранее все будут знать, что это – дерьмо. Зато его будет много и практически сразу, а потом, в полном соответствии с планом, мы это дерьмо заменим на нормальную экипировку. Но если что-то вдруг пойдет не по плану, то у вас будут полны склады хоть плохонькой, но защиты, а с ней будет лучше, чем вообще без ничего. Впрочем, у меня есть веские основания надеяться, что в ближайшие пару лет это дерьмо так на складах и проваляется невостребованным.

– И какие основания?

– Я так думаю, вот какие.

– Понятно… если тебе вдруг селедки там, огурцов соленых или…

– Хочу ананасов, много. Но хочу вот прям щяз, а к вечеру уже хотеть не буду.

– Зараза!

– Боюсь, что вы мне не сообщили ничего нового…

– А я и не сообщал, просто факт констатировал. Значит, говоришь, на фабриках по выпуску волокна капронового краситель поменять… А если чехлы добавить сверху? Из х/б?

– Хлопок в рану попадет – будет нагноение.

– Понял, извини за беспокойство. На самом деле извини, просто время сейчас такое, не знаю, за что и хвататься.

– Я, конечно, совсем не в свое дело лезу, но опять не удержусь от совета: не надо ни за что в панике хвататься. Занимайтесь своим делом, спокойно занимайтесь. Я вот не паникую, работаю спокойно – и всем от этого становится хорошо. Всем советским людям хорошо, а на остальных мне плевать. И вы плюйте!

– И как?

– Слюной.

– Судя по происходящему в Польше, польские войска очень скоро постараются уйти на нашу территорию и интернироваться. И вот что с такими поляками делать…

– Гитлер подтвердил наши права на территории западных Белоруссии и Украины?

– Да. А откуда ты знаешь?!

– Я догадываюсь.

– Догадливая ты наша… но раз догадываешься, то скажи: разве я могу теперь просто своими делами заниматься?

– Не просто можете, но и должны. А с поляками… пусть Вячеслав Михайлович с британцами договорится или с французами: если они согласятся этих поляков к себе забрать, то мы их к себе пустим. И сразу же вывезем. А не согласятся, то поляков мы на нашу территорию не пустить сумеем: пулеметов и пушек у нас для этого хватит.

– Ага, и ракет с этими, термобарическими зарядами…

– Тоже не лишним будет немцам показать, что у нас есть чем границу прикрыть. Еще что-то обсудить хотите?

– С тобой? Точно не хочу, ты же…

– Зараза. И контра. А вот вам я напоследок еще один совет дам, бесплатный: товарищу Хлопину сейчас нужно давать все, что он пожелает. Если он успеет за год-полтора сделать то, что обещал…

– Он-то как раз не обещал, это ты обещаешь, что он успеет.

– Успеет, я ему помогу успеть. На сегодня всё? Спокойной ночи…

Двадцать второго июля война в Польше закончилась. В полном соответствии с «тайным договором» советская Красная армия заняла территории Западной Украины и Западной Белоруссии, и все – то есть и товарищ Тихонов, и товарищ Сталин, и Лаврентий Павлович – Веру больше не беспокоили: у них теперь работы было столько, что и не продохнуть было. Вячеслав Михайлович тоже был очень сильно занят, но в основном на дипломатическом фронте – и здесь он более чем успешно поработал: триста сорок тысяч интернированных все же поляков согласился принять французский президент Лебрен. А достопочтимый Пий XII вероятно изрядно охренел, когда – после визита Молотова в Рим – двадцать первого августа в Чивитавеккье отшвартовались сразу четыре советских парохода, на которых в Италию были перевезены все (то есть все до единого) ксендзы с новых территорий СССР… И на этом, собственно, война окончательно закончилась.

Но закончилась только война Германии с Польшей…

Глава 4

Конечно, немцы полякам после ограбления поезда выкатили претензию в довольно хамской форме. Но ответ польского президента Игнация Мостицкого мало что был еще более хамским, но и (при определенном желании) мог быть интерпретирован как объявление войны – а желание у некоторых граждан (и подданных) такое было. Так что британцы и французы, явно не желающие ввязываться в войну с Германией (а умение немцев воевать очень хорошо все увидели в Испании), публично сообщили, что их договора с Польшей не распространяются на случаи, когда поляки сами войну начали – и официально вступаться за Польшу не стали.

У Гитлера тоже не было пока особых поводов начинать войну с Советским Союзом, он прекрасно понимал, что (и снова пока) он к такой войне не готов, так что полностью разбив польскую армию, он очень аккуратно передал ранее оговоренные территории в СССР. Без подлянки и тут, конечно же, не обошлось: немцы за неделю между подписанием поляками акта о капитуляции и вводом на Западную Белоруссию и Западную Украину советских войск сумели вывезти на передаваемые территории чуть больше полумиллиона польских евреев, причем в самом прямом смысле слова сирых и убогих: из имущества им оставили только ту одежду, которая на них надета была…

Однако и немецкая подлянка оказалась не очень серьезной: конечно, полмиллиона голодных ртов – это очень даже немало, но и войск СССР ввел в новые области чуть больше трехсот тысяч, причем ввел в расчете на то, что все эти войска нужно как-то кормить (хорошо кормить!), и обеспечить питание «гражданам евреям» получилось без особых проблем. С расселением – тут было все гораздо сложнее, но пока не настала холодная дождливая осень, народ можно было и по палаткам распихать. Но вот что с ними делать дальше…

Местное население (все же главным образом состоящее из белорусов и украинцев, хотя и поляков там было немало) евреев на дух не переносило, и красноармейцам пришлось еще и лагеря, где их расселили, дополнительно охранять – но ведь это было очень временным решением, а вот что делать с ними дальше, в руководстве страны полного понимания не было. Ясно, что нужно их оттуда вывозить – но куда? И, что для Иосифа Виссарионовича было главным, нужно было сообразить, как всю эту толпу заставить хотя бы себя всем необходимым обеспечивать. Хотя бы тем же продовольствием – понятно, что не сразу же, ведь пахать и сеять было уже поздно, и даже урожай собирать не требовалось – а вот в следующем году… Проблема эта была на самом деле исключительно острой: подавляющее большинство этих самых польских евреев мало что ни хрена делать не умели, так еще и не хотели: если взять только взрослое мужское население, то больше половины из них в Польше занималось розничной торговлей или были другими «работниками сферы обслуживания»: мелкими ремесленниками, клерками в разнообразных конторах. А процентов пять вообще были просто «владельцами крупных компаний»…

Впрочем, среди «перемещенных лиц» имелись и весьма востребованные специалисты: те же врачи, например – но они «давно привыкли» медицинские услуги оказывать за очень немаленькие деньги, так что даже среди врачей удалось «пристроить к делу» всего пару сотен человек. Но эти врачи хотя бы польский язык знали – а большинство из столь внезапно «доставшихся» Советскому Союзу евреев только на идише говорить умели, что тоже создавало очень много проблем. Впрочем, проблем в СССР и без этого «пополнения» хватало, но все проблемы как-то решались. И иногда «решались сильно заранее».

Неизвестно, как Вячеслав Михайлович договаривался с папой, но эти договоренности точно очень много потенциальных проблем ликвидировали в зародыше – а вот фашистам проблем добавилось. Из чуть менее двух с половиной тысяч депортированных ксендзов почти две сотни итальянцы сразу передали в Германию (очевидно, что этих немцы специально заранее увозить к себе не стали, имея в виду использовать их против СССР), но когда выяснилось, что там они гадить больше не смогут, решили их на территории генерал-губернаторства использовать «по назначению». А вот с остальными…

Польское католичество к Пию XII относилось весьма враждебно, в особенности после того, как папа оккупацию Польши Германией в целом одобрил. И поэтому самому папе такой «подарочек» оказался совершенно не нужен. Тем более не нужен, что почти все эти ксендзы исключительно по-польски разумели, так что даже пристроить их в какие-то итальянские церкви или в монастыри было невозможно. Так что по договоренности с Муссолини попиков решили срочно обучить итальянскому, а затем распределить в армию на должности «ротных капелланов» – чему сами поляки были совсем не рады. Но у Муссолини хрен забалуешь: тех, кто отказывался от столь лестного предложения, просто распихивали по тюрьмам, причем Пий их еще и сана при этом лишал, так что даже среди итальянских уголовников они становились париями: убежденные католики, они считали расстриг вообще отбросами. На это накладывалась и воспитываемая уже много лет ненависть к любым неитальянцам, так что поляков в тюрьмах за людей никто не считал. Поэтому и «отказников» – после того, как пару десятков человек «отправили на перевоспитание» – оказалось очень немного – но чтобы обучить языку пару тысяч не привыкших по-настоящему трудиться персонажей – пришлось довольно прилично потратиться…

Хотя все эти проблемы Советского Союза как бы и не касались… как бы: оставшаяся на новой территории часть польского населения высылкой ксендзов была очень недовольна. Пока это недовольство наружу вроде и не выплескивалось, но Лаврентий Павлович считал, что это – всего лишь вопрос времени. Даже при том, что высылку ксендзов провели по его настоянию.

– Я не сомневаюсь, что пользы от того, что мы не дали возникнуть на нашей территории паре сотен фашистских диверсионных организаций – а католические церкви, втайне агитирующие против Советской власти, я иначе и рассматривать не могу – гораздо больше, чем потенциальный вред от недовольства польских крестьян, – высказал он свое мнение на очередном совещании по вопросу интеграции новых территорий. – Однако мы и с этим недовольством бороться обязаны, причем всерьез бороться, пока оно не выплеснулось в виде бунтов.

– Мы здесь сегодня собрались, чтобы обсудить конкретные предложения, а не заниматься пустопорожней агитацией, – заметил Иосиф Виссарионович. – Конкретные предложения у тебя есть?

– Есть. Но сначала я предлагаю обсудить предложения моей соседки.

– Ей что, больше заняться нечем? Она же должна с ребенком сейчас сидеть и вообще из дому не высовываться!

– А она говорит, что кормление младенца успокаивает и склоняет к размышлениям на тему счастливого будущего, – улыбнулся Лаврентий Павлович. – И ее предложения особо глупыми я назвать не могу, а вот насколько они умные…

– Если ты считаешь, что мы время все же зря не потратим… излагай.

– У меня тут все записано, сейчас… – Берия достал их кармана небольшой блокнотик, – но все же прошу учесть, что она у нас в контрах числится и сама об этом знает. Значит так, пунктом первым она предлагает выселить с новых территорий всех, кто принадлежал к угнетающему классу…

– Это она сама догадалась? – с ехидством в голосе поинтересовался Валентин Ильич. – Ну кто бы мог до этого додуматься!

– Выселить всех, невзирая на личности. Всех владельцев магазинчиков всяких, землевладельцев крупных, само собой, домовладельцев – то есть владельцев доходных домов только. Шинкарей обязательно, а еще – но только после тщательной фильтрации – сотрудников полиции.

– А что за фильтрацию она предлагает? То есть зачем?

– А затем, что многие полицейские занимались борьбой с преступниками, и неплохо знают свой контингент. Поэтому имеет смысл их наоборот привлечь к работе, которую они знают и хорошо ее выполнять уже умеют.

– Ну, допустим… хотя я не уверен…

– В Москве, между прочим, отделы по борьбе с преступностью после революции были на четверть укомплектованы старыми кадрами, и эти кадры очень много успели сделать… пока их Феликс… неважно. Так что предложение принимается, Лаврентий, на тебе будет подготовка всех мероприятий по фильтрации. А что касается высылки контрреволюционных элементов…

– Старуха особо подчеркнула: всех элементов, невзирая. И заранее предупредила: по этому поводу шума тут, в Москве, поднимется очень много, но всех, кто шум поднимать будет, тоже придется…

– Это почему? – удивился Сталин. – То есть почему шум в Москве поднимется?

– Потому. Я тут справку подготовил по нескольким городам, так вот: из Львова придется выселить больше двух третей еврейского населения города, из Ровно – больше половины. В Станиславове тоже сильно больше половины…

– Да, это проблема серьезная, шума будет много…

– Тут еще вот какое замечание… я даже не знаю, стоит ли его принимать во внимание…

– Ты его сначала выскажи, а то, пока мы его не услышали, то откуда будем знать, принимать его во внимание или нет?

– Старуха сказала… в общем, она сказала, что из полутора миллионов евреев с новых территорий до середины сорок первого больше миллиона убегут в США.

– Интересно как?

– Ну, договор о свободном выезде лиц еврейской национальности никто не отменял… Почему-то она сказала, что в основном через Владивосток они выезжать будут.

– Да, Ильич уж постарался… Но ведь в США по закону запрещено принимать еврейских беженцев.

– Запрещено принимать беженцев из Германии. А из СССР – тут никаких ограничений нет. Я бы, честно говоря, на эти слова Старухи и внимания-то не обратил бы – но в наши временные органы власти на местах уже больше полумиллиона заявлений о выдаче советских паспортов подано, причем почти все они – от евреев. И получена интересная заявка от американцев на открытие пассажирской линии из Владивостока в Сан-Франциско…

– Ну, на то, что тамошнее население сильно Советскую власть одобрит, и рассчитывать было глупо. А в свете этого предупреждения… Я попробую договориться с американцами, через Молотова, на открытие такой пассажирской линии и в Ленинград. В любом случае я согласен с ней, что нам такие люди не нужны: вреда стране от них гораздо больше, чем пользы.

– Это точно, – недовольно хмыкнул Валентин Ильич. – У меня же тоже учет специалистов ведется, так за прошедший месяц только в Турцию и Румынию почти половина тамошних специалистов выехало. То есть не только в Турцию с Румынией, еще в Латвию, в другие страны… неподалеку. Не хотят они у нас оставаться, и если их не выпустить, то гадить они точно начнут уже всерьез.

– А мне вот интересно: откуда Старуха взяла, что уедет миллион, а не вообще все?

Свои соображения относительно «политики партии на новых территориях» Вера высказала Лаврентию Павловичу еще в августе, а теперь ей на любую политику было плевать. Да еще Витя ее предложение назвать дочку Евгенией как-то слишком уж всерьез воспринял и очень долго (и очень нудно) рассказывал ей, что два ребенка с одинаковым именем – это не самое мудрое решение:

– Ну ты сама-то подумай: вот годика через два позовешь ты ребенка по имени, а откликнуться-то оба!

– Ты ничего не понимаешь, зато нам не придется много имен запоминать!

– Два имени, тем более собственных детей, запомнить очень несложно…

– Вить, а я-то думала, что у мужа моего чувство юмора имеется… ну извини.

– Так это что, шутка была?

– Ну надо же, сам догадался!

– Ну… да, с твоего напоминания, но сам. Просто сейчас на работе такой завал, что мозги уже ничего не соображают.

– Бедненький… и над чем же ты сейчас голову ломаешь так, что даже самые тупые шутки до тебя не доходят?

– Да уж не знаю кому, но потребовался станок токарный…

– Это что, такое уж чудо чудесное, токарных станков никто раньше не изобретал?

– Токарный станок высокой точности, чтобы детали до соток точил…

– Мне кажется, что у часовщиков точность вообще в тысячных.

– Про часовщиков не знаю, но если ты можешь себе представить часы, у которых детальки под два метра в диаметре и высотой по восемь метров, и детальки эти точиться должны и снаружи, и изнутри…

– А, вот тебе какой проект дали! Понятно… но ты паникуешь совершенно зря: там на самом деле достаточно точности в пять сотых, а не одну.

– А ты что, знаешь, для чего мы это делаем?

– Я не знаю, это Виталий Григорьевич знает. Однако кое-что умное подсказать могу, по семейному так: можешь сразу начинать думать про детальки диаметром в три с половиной метра и длиной по десять.

– А… а зачем такие-то?

– Ну ты же в курсе того, чем ребята у академика Хлопина занимаются.

– А мне никто об этом не сказал…

– И я тебе напрасно рассказала. То есть не то, чтобы напрасно, а рановато. Ты когда задание-то получил это? А то ты обычно мне о работе рассказываешь…

– Да вчера ТЗ Ильич спустил, на предварительную проработку. Но ты не рано сказала: я теперь точно знаю, что станок одну деталь может хоть неделю обрабатывать – а это уже совсем другие требования получаются. Такой мы уже через две недели сделаем… в смысле, проект сделаем, и за полгода и сам станок выдадим. Только тогда мне от тебя консультация нужна будет: если мы поставим безвибрационный привод от мотора, то… обычно-то мы на резине мотор подвешивали, а нет ли у тебя в загашнике пластмасс, которые попрочнее резины будут и колебания высокочастотные гасить смогут достаточно эффективно? Я тебе виброхарактеристики моторов подготовлю…

– Ты мне не характеристики моторов готовь, а за пеленками в магазин сходи: я думала, что у нас еще от Женьки их много оставалось, а оказалось, что их вообще полпачки.

– А Кате сказать…

– Катя из школы вернется в три, а пеленки уже заканчиваются. Ты вообще зачем отпуск брал? За женой и дочкой ухаживать, вот и ухаживай! Ты вообще сейчас о работе думать не должен! Хотя, если ты станок только через полгода построишь, что реактор они только через год сделают… ладно, сбегаешь за пеленками – и вали на работу. Но станок вы уж там постарайтесь пораньше сделать. Его куда, в Подольск ставить будут?

– Сказали, что для Нижнего заказ, на завод Орджоникидзе.

– Тогда я заказ уточняю: два станка, второй – на Гидропресс, в Подольск. И начальству скажи, что все вопросы по финансированию работ…

– Вер, а давай ты сама скажешь? Мне просто неудобно: ведь это ты у нас в больших начальниках ходишь, а я всего лишь инженер.

– Старший инженер. Но ты прав, я позвоню Валентину Ильичу и пусть он уже уточнения по заказу вам выдает. А ты – ты ничего не слышал и сам удивишься… ну-ка, сделай мне удивленную рожу… ладно, сойдет. Ну что стоишь, беги в магазин! И калачей купи, парочку. Мне и Кате, но можешь попробовать и себе один взять.

– Почему это только попробовать?

– А я не уверена, что когда ты их принесешь, я уже два калача не захочу. У Кати отнять калач я все же постесняюсь…

– Понял, купить пеленки и пять калачей… уже убежал!

Спустя неделю вечером (после предварительного звонка, Лаврентий Павлович теперь всегда сначала спрашивал у Веры, можно ли ему «зайти в гости» с очередной кучей вопросов), к ней пришел сосед с еще одним товарищем. И на этот раз вопрос, судя по всему, был действительно важный:

– Вера Андреевна, – начал Виталий Григорьевич, – я бы хотел уточнить кое-что…

– Да, и я хотел бы уточнить, – не дал договорить Хлопину Лаврентий Павлович, – Какого рожна ты запустила сразу две программы по получению какой-то редкой земли, да еще требуешь ее разделения по изотопам?

– Постараюсь ответить как химик, но так, чтобы и вы поняли. Вот, Виталий Григорьевич сейчас делает реактор для подводных лодок…

– А причем тут новый рудник в Монголии? Я уже не говорю о том, что с Чойбалсаном ты вообще в обход совнаркома про него договорилась!

– А при том, что мне нужен гадолиний… а в совнаркоме об этом никому даже знать не следует. Объясняю на пальцах: в реакторе у Виталия Григорьевича уран поступает обогащенным до двадцати пяти процентов…

– Ну, про необходимость обогащения я уже все понял…

– Ну так вот: когда уран в реакторе свежий, то он слишком уж шустро гореть начинает, так шустро, что и перегреться может. А чтобы он не перегрелся, приходится в воду пихать всякие гадости – но, что хуже всего, процент этих гадостей требуется постоянно, по мере выгорания урана, уменьшать.

– И что? Разве это так трудно?

– Это очень непросто: человек, который следит за концентрацией тех же солей бора или кадмия, должен знать абсолютно всё про то, как реактор работает вообще и, что гораздо сложнее, знать, как он работает в каждый текущий момент. Потому что если этот человек слегка напутает, то реактор или заглохнет, или взорвется.

– Я… мне уже обо все этом рассказали.

– Продолжу: у гадолиния один изотоп… точнее, все четные, кроме сто пятьдесят второго, для медленных нейтронов практически прозрачны. А нечетные, особенно сто пятьдесят седьмой, не прозрачнее печной заслонки и нейтроны активно поглощают. Так вот… все же дайте договорить: если непосредственно в топливо добавить этот сто пятьдесят седьмой, то поначалу он все лишние нейтроны мирно поглотит и не даст реактору излишне разогнаться. Но он, поглотив эти нейтроны, превратится в изотоп уже четный, который нейтроны поглощать уже не будет. И если правильно подобрать дозу нужного изотопа в топливе, то у нас реактор будет работать стабильно без необходимости вокруг него с бубном плясать!

– Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что уже не будет необходимости на каждую подлодку сажать по конструктору, который этот реактор проектировал.

– Я все же, с вашего позволения, хотел бы уточнить, – прервал беседу Веры с Берией Хлопин. – Мне сказали, что вы предложили полностью химический способ разделения изотопов, но я не понимаю, как это в принципе возможно. Но если это возможно, то не следует ли нам поменять способ обогащения урана, ведь на это тратится так много энергии…

– Немного энергии на центрифугах тратится, реакторы потом потраченное стократно окупят. А способ, который предложила, он, конечно, к химии как-то относится, например тем, что я использую трехуксуснокислый ацетамидостиролэтилендиамин и мембраны тоже синтетические. Но это примерно такое же разделение, как и разделение воды на простую и тяжелую: химическая активность изотопов все же немного разная. Поэтому у меня изотопы все же не разделяются, а происходит обогащение… примерно на три сотых процента за цикл. Но это уже хорошо, на циклотронах потом разделять остатки проще получится… а зачем разделять, я уже вроде объяснила.

– И очень понятно объяснили… но как вы вычислили сечение захвата для разных изотопов?

– Это уже чистая химия… точнее, все же физическая химия. И я не вычисляла, а просто на циклотроне гадолиний разделила и проверила, что получилось.

– Вот теперь понятно, а то я уже, откровенно говоря, решил было что в своей науке мало что понимаю… Спасибо за разъяснения!

– Да не за что, приходите еще, если новые вопросы возникнут. А теперь извините, мне дочку кормить пора…

Когда Берия и Хлопин уже ехали обратно (Лаврентий Павлович решил академика до аэропорта довезти), Виталий Григорьевич задал вопрос совершенно риторический, к Лаврентию Павловичу не обращаясь:

– Вроде все понятно… но почему из всех веществ она выбрала именно гадолиний?

– А на этот вопрос вам никто и никогда не ответит. Я, например, о таком металле только позавчера и узнал, из отчета НТК по новым проектам. А она мало что давно это знала, так еще и добычу его организовала… причем на территории, которую товарищу Чойбалсану именно она подсказала, как к Монголии присоединить и потом никому не отдать. И откуда она про все это… да вообще про разную химию знает, неизвестно никому. Я даже не удивлюсь, если она и сама об этом не знает…

– Как это «сама не знает»?

– Лично я… да и не только я, думаю, что она просто гений. А откуда гении черпают свои гениальные идеи, часто и им самим непонятно. Идеи у них просто возникают… на базе, конечно же, ранее накопленных знаний, но обычные люди большую часть таких знание пропускают мимо ушей, а она, похоже, помнит всё, что при ней кто-то кому-то когда-то говорил. Лет так пятнадцать назад два человека о чем-то разговаривали в ее присутствии, в харбинской гимназии, насколько нам известно. А она об этом разговоре вспомнила в прошлом году – а этим летом советские геологи нашли у нас в Сибири сразу две кимберлитовые трубки. Хотя в том разговоре люди вроде как обсуждали привычку сибирских шаманов разной глиной морды раскрашивать… а она сделала из этого очень интересные заключения. Я же говорю: гений… хотя и зануда редкая. У вас самолет где стоит?

Глава 5

Иосиф Виссарионович (да и все советское правительство) искренне считал Бессарабию оккупированной Румынией территорией Советского Союза – и решил оккупацию прекратить. По этому поводу было сделано предложение румынскому королю, и Кароль II – скорее всего попросив помощи у Гитлера и получив ответ о том, что в этом немцы помогать румынам не будут – согласился передать Бессарабию и Северную Буковину Советскому Союзу мирным путем. И – в отличие от Западной Украины с Западной Белоруссией – здесь СССР ввел на новую территорию не части Красной Армии, а всего лишь две дивизии КГБ.

То есть Красную Армию тоже туда ввели, но в основном стройбаты: по планам правительства строить там предстояло много, а местное население и не хотело, и не умело этим заниматься. В основном, конечно, не хотело: большая часть молдаван просто не понимало, что же «русские собираются тут строить». Потому что «русские» для начала захотели выстроить там много новых электростанций – а зачем электростанции вообще нужны, там мало кому было известно.

То есть в целом-то народ знал, что с помощью электричества можно дома освещать – но для освещения в городах хватало и старых, небольших электростанций – а вот зачем еще электричество нужно, людям было непонятно. А раз непонятно – то зачем надрываться, строить что-то ненужное. Это же не новый коровник или свинарник, и даже не дом: в огромном здании и скотину не развести, и жить в нем тоже нельзя…

Поэтому стройками там занялись как раз стройбаты. И стройки были очень, очень непростыми. То есть предполагалось, что они будут непростыми, потому что кое-кому Вера рассказала кое-что интересное. Настолько интересное, что этот кое-кто сначала лично зашел к товарищу Губкину, а затем уже – спустя две недели и с кучей разных бумажек – зашел к Иосифу Виссарионовичу:

– Мне тут Старуха понарассказывала разных страстей…

– Она это любит… страшные страсти-то были?

– Товарищ Губкин в целом ее страсти подтвердил… то есть по сведениям от специалистов Главного геолого-разведочного объединения вероятность исполнения ее предсказания является очень высокой.

– Лаврентий, не темни, мне некогда выслушивать твои длинные вступления.

– Старуха сказала, что в ближайшие пару лет в районе Кишинева может случиться сильное землетрясение. Очень сильное, до восьми баллов и даже еще сильнее. Геологи наши подтвердили… ну то, что район этот сейсмически довольно опасен, хотя про два года никто даже не заикнулся. Но если даже землетрясение произойдет не через два года, а через десять… а мы там собираемся всякого понастроить на сотни миллионов рублей…

– И что, из-за предсказания нашей Кассандры стройки отменить предлагаешь?

– Ни в коем случае. Опять же Старуха сказала, что выстроить, как она назвала, сейсмоустойчивые здания можно, и они станут разве что раза в два дороже обычных…

– То есть этих сотен миллионов она предлагает потратить вдвое больше?

– Нет. Ведь здание ГРЭС по цене составляет хорошо если процентов десять от полной стоимости станции, а поставить оборудование на сейсмоустойчивые опоры тоже дело не самое дорогое. Я уже попросил архитекторов прикинуть увеличение затрат на постройку, скажем, только Кишиневской ГРЭС – и по первым прикидкам получается, что удорожание получится в пределах пары миллионов. Еще, конечно, нужно будет Энергетическому институту дать поручение на разработку котлов, которые и при землетрясении не взорвутся…

– То есть ты предлагаешь на основании каких-то ночных кошмаров странной девчонки потратить многие миллионы ни на что?

– Эта девчонка почему-то до сих пор нигде вроде не ошибалась, в этом-то и заключается ее основная странность… А миллионы на разработку сейсмоустойчивых электростанций потратятся не зря, у нас и на Кавказе землетрясения случаются. Тем более что, по ее мнению, если этим сейчас не заняться – то есть до начала строительства – то уже будет проще и спокойнее все выделенные на стройки деньги передать на помощь голодающим детям Буркина-Фасо.

– И где эта Буркина находится?

– Я спросил… она говорит, что не знает, но голодающие дети там наверняка есть. Да ты все же почитай заключение геологов, ведь она в одном права: если там риск землетрясений большой, то мы все эти деньги просто выкинем, на ветер пустим! И я уже не говорю о политических последствиях…

– Это каких «политических»?

– Там же народ крайне религиозный, а попы местные СССР отнюдь не взлюбили нежно. И если выстроенное Советским Союзом что-то от такого землетрясения развалится, это какое же пропагандистское оружие мы дадим нашим врагам!

– Насчет этого ты, пожалуй, прав… я попрошу Вячеслава выдать нужные поручения наркоматам и институтам, пусть проработают вопрос. Но вот насчет того, где деньги дополнительные найти…

– Ладно, раз уж приступили к заготовке ведер со святой водой, то и окроплять все вокруг не грех: Старуха еще сказала, что в Кишиневе никаких строек жилья начинать не нужно. Вот все старое землетрясение снесет – тогда и стройки можно будет начинать на ровном месте: и народ увидит, что Советская власть о нем заботится, и тратиться на снос халуп не придется, возбуждая к нам ненависть со стороны проживающих в халупах молдаван.

– Тебе не кажется, что ты от соседки набрался цинизма сверх меры?

– Не кажется. Я проверил ее слова: действительно, больше десяти процентов доставшихся нам молдаван-мужчин служили в румынской армии и до сих пор числятся там, в Румынии, резервистами. Это не Польша Пилсудского, где не-поляков за людей не считали, так что сколько из них сохраняют верность этому Каролю… пока сохраняют…

– Уточни у Старухи, когда к ней можно будет в гости зайти… за консультацией. Если она вдруг сможет придумать, как нам из буржуев побольше денег сейчас вытащить…

После обеда к Сталину на прием пришел нарком ВМФ товарищ Кузнецов, причем пришел в состоянии довольно возбужденном. И беседа Сталина и Кузнецова затянулась – вопреки заранее определенному регламенту – более чем на час. А после того, как Кузнецов покинул Кремль, Сталин вызвал товарища Тихонова, причем ради разговора с председателем НТК он отменил еще несколько ранее запланированных встреч – зато на встречу с Верой, согласованную на «первую половину следующего дня», он пришел очень даже подготовленным:

– Вера Андреевна, мне тут вчера товарищ Кузнецов рассказал очень интересную вещь.

– Ну что же, я люблю слушать интересные вещи. И, если они хоть как-то касаются моей работы, с удовольствием послушаю ваш рассказ.

– Да ты когда-нибудь научишься старших уважать?! – но после этого Иосиф Виссарионович взял себя в руки и уже спокойным голосом продолжил:

– Он рассказал, что в Комсомольске молодые инженеры взялись отремонтировать сто третью «Щуку».

– Я что-то такое слышала. Ребята рассказывали, что лодку в шторм разбило и военные моряки решили, что ее чинить смысла нет – а они подумали, что если лодку просто на металл распилить, то пользы будет много меньше, чем если они ее попробуют починить. Если даже у них и не получится, то всяко опыт ремонта и даже строительства подводных лодок они получат. А что не так? Сильно за смету вылезли?

– Вот не зря тебя Лаврентий Павлович контрой называет, не зря! Ты же наверняка знаешь, что лодку они починили… а про смету я даже не спрашивал. Вот только они не просто лодку починили, а почти полностью ее перестроили – и товарищ Кузнецов мне сказал, что Комсомольским судостроителям ты сказала, как ее перестраивать нужно.

– Или товарищ Кузнецов что-то напутал, или ему неправду сообщили: я в судостроении вообще и в постройке подводных лодок в частности ничего не понимаю – и как я могла им сказать, как именно лодку перестраивать нужно?

– И я тебе должен поверить? Ты просто забыла, что в Комсомольск линия ВЧ уже проложена, и я с руководителем группы, которая лодку переделывала, уже поговорить успел. Так вот, все утверждают, что поменять форму легкого корпуса и обклеить его резиной – это твоя идея.

– Ах вы об этом! Ну да, про это я им говорила, но вовсе не про то, как «Щуку» переделывать, об этом они и сами догадались. Это же очевидно…

– Очевидно, что сами догадались «Щуку» резиной обклеить?

– Что лодки вообще так обклеивать нужно. А с «Щукой» этой… они ко мне как раз как-то приезжали, интересовались, что им с лодкой делать раз аккумуляторы получаются на семьдесят тонн легче. Вариант толщину прочного корпуса нарастить чтобы лодка могла нырять глубже, они и сами отмели, так как на большой глубине имеющиеся насосы могли с подъемом лодки не справиться – вот я и предложила им легкий корпус сделать потяжелее: резины-то слой толщиной сантиметров десять, как раз по весу подходит.

– Но почему резиной? Как ты вообще до этого додумалась?

– Вы же знаете: я ничего сама не придумываю, а просто слушаю кто где чего сказал, читаю кто где чего написал, потом все услышанное и прочитанное вместе складываю… Вот у дельфина черноморского мощность всего порядка двух лошадиных сил, а он плавает со скоростью до тридцати узлов. Нет, в принципе он может и двадцать сил развить, но всего лишь в течение одной секунды – но и человек тогда пару лошадок мощности продемонстрировать в состоянии, а мы говорим про мощность в течение большого времени. Так вот, все судостроители утверждали, что мощности дельфина должно хватит на среднюю скорость не более восьми узлов… это как у товарища Жуковского: по законам аэродинамики майский жук летать не может – но жук этого не знает и поэтому летает. И дельфин не знает, что есть такие судостроители-человеки. Но раз мы точно знаем, что он плавает быстро, то это всего лишь означает, что судостроители-гидродинамики чего-то не учитывают.

– А ты у нас еще и гидродинамик?

– Нет, если бы я была гидродинамиком, то точно знала бы, что так быстро дельфин плавать не может в принципе. А вот как не гидродинамик, но человек, немного разбирающийся в уравнениях Стокса… я еще на первом курсе университета демонстрацию на эту тему однокурсникам проводила… так вот, большую часть энергии при движении в жидкости на высокой скорости пожирает турбулентность, а если турбулентности не будет, то и потери энергии не будет.

– И ты придумала, как от турбулентности избавиться?

– Я снова повторю: я ничего не придумываю. Вы лавовую лампу видели?

– Видел, и даже знаю, что ее именно ты и придумала.

– Опять неверно, я про нее где-то прочитала и просто придумала, как ее сделать красивой. Но не суть, суть в том, что если на эту лампу долго смотреть… в особенности, если в глицерин еще и блестки добавить, то видно, что на поверхности парафина гуляют такие волны небольшие, но турбулентность не возникает. Потому что в тех местах, где она возникнуть может, мягкий парафин просто прогибается и вязкостью своей турбулентность демпфирует, гасит ее на корню. Лодку, конечно, в жидкий парафин засунуть сложновато, да и вода морская на глицерин не очень похожа – но вот ячеистая резина может дать практически тот же эффект. Нужно только представить себе, как подводная лодка плавает в той же лавовой лампе – и вывод становится очевидным.

– Я даже представить себе не могу инженера, который додумался бы подлодку засунуть в лавовую лампу…

– Но я-то не инженер! Я, между прочим, мать одного очень шустрого мальчишки, которому уже пора сказки читать, да и дочь обделять сказками не собираюсь – а хорошие сказки пойди еще найди!

– И причем здесь сказки?

– А почитайте Житкова «Как я ловил человечков», и представите себе не только подлодку в лавовой лампе а вообще… Ну да ладно, а что, у ребят что-то хорошее получилось?

– Ладно, прикинусь, что верю в то, что ты еще не знаешь. Вчера товарищ Кузнецов аж до потолка прыгал и требовал немедленно прекратить строительство «Щук»! То есть по прежним проектам, да и вообще предлагал все старые проекты подлодок отменить, а готовые лодки на переделку отправить. Эта новая «Щука» мало что под водой ходит со скоростью, с какой старая по поверхности плавала, так еще и ходит она втрое дальше. Но, что товарищ Кузнецов отдельно отметил, ее в подводном положении вообще не слышно! А еще твои инженеры придумали штуку, чтобы и дизель под водой работал, так она под водой на дизеле восемнадцать узлов выдает!

– Ну молодцы, что и говорить. Вы пришли у меня спросить, какие парням ордена выдать?

– Я пришел спросить… про резиновую шкуру, будем считать, ты отмазалась. Но тогда ответь мне на последний вопрос: а кто конкретно придумал такой хитровы…вернутый пропеллер для лодки?

– Слышу подвох в вашем вопросе, к тому же на самом деле тут два вопроса в один втиснуто, так что и ответов дам два. Пропеллер этот придумал Август Фердинанд Мёбиус, в середине прошлого века придумал. Или Феликс Клейн, чуть попозже, уже ближе к концу прошлого века – я точно не помню. В мешалках химических этот пропеллер придумал ставить, году так в тридцать третьем, Коля… вроде Никифоров была его фамилия, или Никишкин, из МВТУ, а вот попробовать его на лодку поставить – каюсь, я предложила. Потому что такой пропеллер – в отличие от традиционного – до трети мощности не тратит на проталкивание среды по сторонам, поэтому у него сила тяги при той же подаваемой на вал мощности минимум на треть больше. Сами понимаете, глупо было бы не предложить уже отработанную конструкцию.

– А почему тогда такой пропеллер нигде в мире не применяется?

– Почему не применяется? У нас в мешалках очень даже применяется. А для других целей… Для самолетов он получается слишком тяжелый, изготавливать его – сущее мучение… то есть если нет отработанных и довольно непростых технологий, мучение. Да и область применения его… чтобы он сам не создавал изрядную турбулентность его мало что нужно исключительно гладким делать, так еще и приличное наружное давление требуется. И скорость его вращения должна быть… умеренной. На подводной лодке как раз все условия вроде соблюдаются, и поэтому под водой чем глубже лодка плывет, тем меньше энергии тратит. То есть на единицу пути меньше, потому что можно пропеллер быстрее крутить без этой вредной и шумной турбулентности. А вот то, что он получается втрое, а то и вчетверо дороже обычного…

– Да, не просто так Валентин говорил, что перед разговорами с тобой нужно ведро супа горохового съесть…

– Да, о супе… вроде время обеда уже, вы как, пообедаете со мной? Еще Нино Теймуразовна зайдет… а потом и Лаврентий Павлович заскочить обещал. Только придется подождать минут пятнадцать, мне дочку кормить уже надо. А чтобы вам не скучать, почитайте пока: мне-то в основном делать нечего, так что со скуки писательством промышляю… набросала небольшой рассказик про еврейские совхозы в Казахстане.

– Про что?

– Про то, куда польских евреев можно быстро и без ущерба для страны расселить. Потому что мне идея на Дальний Восток их везти, да за казенный счет, очень не нравится: деньги-то на переселение они возьмут, но потратят их на билеты в Сан-Франциско. Так что никаких бесплатных перевозок: хотят валить – пусть валят, но строго за свой счет, и переезд оплачивают исключительно честно заработанными деньгами. А то знаю я Молотова…

– Так, а чем тебе Вячеслав не нравится?

– Он мне всем нравится, но вот жена его… сами знаете про ночную кукушку, так что когда он предложит полякам переселение на Дальний Восток из казны финансировать, сразу его гоните, можно даже матом: он поймет и не обидится. Причем даже желательно матом и публично: зачем ему личную жизнь-то портить? А у него появится кузявая отмазка перед супругой…

– И кто-то мне после этого будет говорить, что ты не зараза? Ладно, иди уже, корми, я подожду, почитаю пока твое творчество…

Товарищ Кузнецов не рассказал товарищу Сталину еще об одной «мелкой детали», сделавшей «Щуку» такой тихой – ему комсомольские инженеры то ли забыли о ней рассказать, то ли не сочли ее «заслуживающей внимания». А «деталь» была на самом-то деле очень важной: валы лодки теперь крутились в деревянных подшипниках. Марта в принципе знала, что бакаут используется для изготовления крикетных клюшек, но еще она знала, что из этого же дерева делают и ступки с пестиками для измельчения всякого, так что заказ Веры у нее большого удивления не вызвал. Небольшое – да, Марта лишь удивилась количеству потенциальных ступок, но ведь у Веры столько разных химических производств!

Не особенно удивились поставкам древесины из Швеции и советские таможенники, ведь им было вообще запрещено «удивляться» тому, что приходит в страну по линии НТК. Слегка удивился такой поставке лишь Валентин Ильич – но ему Вера объяснила, что на латыни это дерево не просто так именуется не иначе, как lignum vitae, то есть «дерево жизни», и что его смолой лечится буквально все от кашля до артрита, а стружки завариваются в качестве «лечебного чая». И удивился он только когда прикинул, сколько этого самого чая можно заварить из пяти с лишним тысяч тонн целебной древесины. А вот стоимости закупки он удивиться не смог: ее провели с «непубличного счета» в Швейцарском банке, отчеты по которому в СССР не передавались…

Но в Комсомольске никто даже не знал, что драгоценная древесина во всем мире является жутким дефицитом… то есть при такой цене никакого дефицита, конечно, не было… там просто знали, что на складе еще лежит запас «очень прочных дров», которого хватит еще лодок на тридцать, а еще ведь «Старуха сказала, что передала Комсомольцам лишь малую часть имеющегося запаса» – так что когда в начале ноября на завод пришел «заказ» на строительство сразу двенадцати таких лодок, единственной серьезной проблемой, которую пришлось решать судостроителям – это проблема с поставками нужной резины. И прилагающегося «резинового клея».

Впрочем, так как Комсомольский судостроительный давно уже входил в структуру НТК, они проблему стали решать «по-НТКовски»: позвонили по ВЧ Вере домой и изложили грядущие потребности. Вера Андреевна тяжело вздохнула (а Вера тихо про себя выругалась) и позвонила в Ушумун, где делалась «резина» (на самом деле довольно сложные – и в технологическом плане, и по форме – изделия), затем позвонила Валентину Ильичу…

– Вера, ты что, всерьез думаешь, что у нас где-то бьет денежный фонтан? Откуда я тебе срочно вытащу двенадцать миллионов?

– Если бы не декрет, я бы вам вообще не звонила. А так как я несколько ограничена в передвижениях… Ну, объявите праздничный аттракцион неслыханной щедрости, выставите на продажу пару тысяч автомобилей для передовиков сельского хозяйства по шесть тысяч за штуку…

– Знаешь что?

– И знать не хочу.

– Я бы тоже не хотел, но… ты мне на могилку закажи памятник из карельского порфира, если тебе несложно. Я, конечно, пока не знаю, кто меня сразу убьет после такого объявления, но список желающих я тебе сегодня же пришлю. И, заметь, Иосиф Виссарионович в нем будет далеко не первым…

– Ну подумаешь, пострадаете слегка за дело мировой революции… вам же совсем недолго мучиться придется – зато в следующем году у нас будет двенадцать совершенно бесшумных подлодок. А Иосифа Виссарионовича я предупрежу…

– Я же сказал, он вообще последним в очереди…

– А он всем первым вас убивать запретит. И потом, вы же денежки эти еще до конца года в казну вернете, даже с процентами.

– И откуда я их извлеку? До конца года осталось всего меньше двух месяцев.

– Я же сказала: в передвижениях я ограничена. А через Фрею всего Марте не передашь. Вы товарища Афанасьева под благовидным предлогом в Москву вызовите, я ему все подробно расскажу… у меня есть столько денег, просто их доставать не особо просто.

– Ты сейчас дома?

– Нет, я брожу по тайге где-то в Сибири… Конечно дома, куда я с дочкой-то денусь?

– Я к тебе заеду… через полчасика, договорились?

– Тогда уже через час, мне еще дочку покормить нужно будет…

От Веры товарищ Тихонов обратно в Управление НТК ехал уже совершенно успокоившись. Хотя один вопрос у него и оставался, но задавать его Вере он не стал. А вопрос был простым: знают ли о Вериных деньгах товарищи Сталин и Берия? О некоем счете, куда поступали все деньги от тех, кто платил Вере определенный процент за право использовать ее имя в рекламе? Вроде и копейки, но когда таких копеечных ручейков набирается достаточно много, то сумма в графе «Итого» начинает вызывать серьезное такое уважение. А куда Вера такие деньги тратит, Валентина Ильича вообще не волновало: она знает, куда их тратить, и тратит исключительно с пользой для страны. Ведь вот просто так, со скуки, мало кто способен потратить шесть миллионов американских долларов на, фактически, экзотические дрова – и она была полностью права, что никому о такой покупке не рассказала: наверняка ей просто запретили бы тратить такие огромные деньжищи на какие-то бревна. А она – просто взяла и потратила, и только год с лишним спустя стало понятно, что в этом не только был большой смысл, но и острая необходимость. Но главное заключалось в том, что Вера смогла заранее сообразить, какую пользу стране принесет эта закупка. Ведь если начнется война… то есть когда начнется война, то приобрести это дерево уже точно не получится – а теперь на складах лежал запас ценнейшего, как оказалось, стратегического материала минимум на десять лет напряженнейшей работы всех судоверфей.

Впрочем, сейчас все работают с величайшим напряжением. С начала года был практически запрещен переход рабочих с одного промышленного предприятия на другое, на многих предприятиях была введена «ненормируемая рабочая неделя» – то есть руководство получило право вводить (правда с повышенной отплатой за «переработку» даже десятичасовой рабочий день. Принят закон о «трудовой мобилизации школьников», которые теперь после окончания семилетки в обязательном порядке отправлялись в ФЗУ получать рабочие профессии (если не продолжали обучение в десятилетках, куда теперь можно было поступить только сдав не самые простые экзамены). И всем потихоньку становилось ясно, что страна на самом деле готовится к войне. А очень многие даже догадывались, с кем придется воевать – но официально у Советского Союза с гитлеровской Германией был мир…

Который довольно многим почему-то не нравился. И Валентин Ильич искренне радовался тому, что Лаврентий Павлович с теми, кому мир не нравился, поступал… как говорила Старуха, «очень верно поступал, хотя и излишне мягко». На что обычно Лаврентий Павлович ей отвечал:

– Ну ты же сама все время говоришь, что стройки сами не построятся, так что критику свою приглуши, зараза такая. Думаешь, мне легко через коленку ломать свое революционное сознание? – и при этом почему-то и сам товарищ Берия, и Вера начинали смеяться. Хотя сам Валентин Ильич особых поводов для смеха и не видел. Но ведь они-то с Верой – соседи, может, это было какой-то им двоим лишь известной шуткой?

Глава 6

В Кремль Иосиф Виссарионович возвращался вместе с Лаврентием Павловичем, которого попросил «зайти к нему по одному срочному делу». И, когда они уединились в кабинете, товарищ Берия поинтересовался:

– Ну и как?

– Интересно было… я даже про майских жуков что-то новое узнал.

– А я не про это. Ты что у нее спросить хотел? А расспрашивал про подводную лодку – эта лодка что, на самом деле стала такой чудесной?

– Лодка-то на самом деле просто замечательная, но мне про ее все товарищ Кузнецов уже рассказал, и инженеры из Комсомольска тоже. Они, оказывается, для нее и торпеды новые придумали, электрические и тоже резиной обитые, эти торпеды вообще для врага незаметны до тех пор, пока не взорвутся. А лодка… они от прежней только двигатели взяли, металл прочного корпуса, частично – а по сути просто совершенно новую построили. Она почему почти бесшумной стала? Там двигатели на резиновых амортизаторах, что дизель, что электрические… Старухе над материалами поработать пришлось, точнее ее парням с завода в Ушумуне, но там много кому работы было. А Комсомольцы… Прикрылись якобы ремонтом, чтобы проект в наркомате не защищать и разрешение на постройку не выклянчивать, и я думаю, что даже знаю, кто всю эту авантюру придумал. Но не в этом дело…

– А зачем же ты…

– Мне не про лодку интересно было, а узнать, как она вообще думает, как все свои изобретения делает, каким образом к таким интересным выводам приходит.

– Узнал?

– Думаю, узнал достаточно. Если совсем строго к вопросу подходить, то она ничего не придумывает – по крайней мере сама она в этом уверена. Она просто берет любую уже известную информацию, как-то соотносит ее с другой известной информацией, и из вот этой смеси ну никак не связанных друг с другом вещей выделяет ту часть, которая решает поставленную задачу. А задачи… она сама себе ставит, и задачи ставит исключительно на укрепление нашей обороноспособности направленные. Вот узнала она, что лодки наши плавают медленнее дельфинов, а еще узнала, что по судостроительным правилам дельфин так быстро плавать не может – и перед собой поставила задачу разобраться, почему это происходит. Со своей, химической точки зрения – но про то, как подлодка устроена, она точно не знает.

– А причем тут химия?

– При том. Она с чего-то решила – тут я расспрашивать не стал – что это оттого происходит, что корабль жесткий, а рыба – мягкая, и решила просто придумать химический аналог рыбы, аналог дельфиньей или рыбной шкуры. Мы-то думали, что она в Лесогорске рыбу только жарила да ела, а она ее изучала на предмет строения, а потом придумывала, как бы повторить ее шкуру с помощью своей химии. Сам слышал, как она рассказывала как хариус под микроскопом выглядит. Потом придумывала, как это резиновую шкуру к лодке приклеить намертво, как резиновые блоки друг с другом соединить без зазоров и выступов. И вот когда всё это она придумала, парням в Комсомольске и сказала: «пробуйте». Причем ведь специально выбрала тех, кто стереотипами наших судостроителей до спинного мозга не пропитался, тех, кто даже не представлял, что «так делать неправильно»… впрочем, она всегда так делает. Ну и получили мы вот такой результат. Кузнецова мы, конечно, слушать не будем, старые лодки переделывать не станем: это дороже обойдется, чем новые выстроить…

– А почему про Молдавию не спросил?

– Я просто хотел убедиться в том, что ее выводам можно верить. Если ее долго расспрашивать, то она, скорее всего, все по полочкам разложить сумеет, причем так, что кое-кто даже понять сможет, что выводы ее верные. Но вот времени это займет куда как больше, чем ей на выработку такого вывода потребовалось – и займет время, которое она для других очень нужных выводов использовать может. Так зачем время зря терять? Если она говорит, что может быть землетрясение, и другие специалисты в принципе с ней согласны, то просто нужно исходить из того, что землетрясение будет.

– Через два года?

– Может и через два, может и через двадцать. Но оно, скорее всего, случится, и уж лучше нам в таком случае перебдеть. Сам же говорил, что политические потери будут пострашнее материальных… Но я хотел о другом поговорить, в частности, о Ишимском канале и …

–Ты не разгоняешь строителей канала на Ишиме потому, что она сказала, что его строить нужно, так? Я-то помню, как она разглагольствовала о необходимости переброски северных рек на юг…

– Она просто высказалась в том плане, что проект в принципе неплох, правда, написала замечания, от которых меня вообще оторопь взяла: в записке отметила, что, цитирую почти дословно, в результате успешной борьбы с голодом в тридцать втором в стране появилось почти три с половиной миллиона «дополнительных людей»… непонятно, почему дополнительных – но отметила, что люди эти в основном бесполезны, а на рытье канала они хоть какую-то пользу стране нанесут…

– Любит она выражаться… заковыристо и смешно, но суть-то вроде точно уловлена!

– Ну да, но строить канал предлоджила все же не она, предложил его академик Комаров, а просчитывал его уже Струмилин. И он, кстати, первым сказал, что обойдется канал вдвое против того, что наши специалисты-гидрологи насчитали.

– Так какого же…

– Но он же подсчитал, что канал у нас окупится еще до того, как его выкопают. Дороже он обойдется только потому, что земли там перетаскать потребуется не двести с чем-то миллионов кубов, а пятьсот – но для этого потребуется произвести много этих роторных экскаваторов.

– Которых на карьерах не хватает…

– А без канала у нас бы их вообще не было! Мы о канале на весь мир раструбили, те же американцы покрутили пальцем у виска: надо же, какие русские все идиоты, миллиарды готовы в землю закопать!

– Вот-вот…

– И так, смеясь, продали нам – на семьдесят миллионов долларов продали – станков и оборудования для того, чтобы мы эти экскаваторы у себя смогли строить серийно. Чем мы и занимаемся, выпуская по одному такому железному гиганту в месяц. На канале у нас четыре экскаватора работают, я имею в виду роторных громадин, а в угольных карьерах уже семь.

– А я слышал, что один экскаватор полгода делают, даже больше…

– Без американских станков и дальше бы делали полторы штуки в год, а сейчас за «Уралмаше» уже семь только сборочных цехов выстроено и укомплектовано, так что американцы вроде и посмеялись, а у нас из-за их смеха мощность завода вдвое выросла. И все экскаваторы сразу в работу направляются, кроме угля еще три роют руду железную, два сейчас тоже готовятся к перевозке в Монголию – и у нас в тылу будет и мощнейшая база по производству стали, и медь с молибденом, и энергия, а о том, сколько таких экскаваторов уже сделано и где они землю копают, буржуи пока не знают! Нет буржуев в монгольской пустыне!

– Думаешь, там нет гоминьдановских глаз?

– Монголы китайцев вообще очень не любят, китайцам в Гоби сунуться – верная смерть. Они только возле Желтой реки в Монголии живут, а там – одни лишь крестьяне, для которых Гоминьдан – это откровенный враг, так как армия Чан Кайши их просто грабит. И там на карьере у нас пока только пяток Э-4… которых, кстати, благодаря американской «юмористической помощи» «Уралмаш» уже по штуке в день производит. Вот дотянем туда железную дорогу… Заодно и товарищу Мао помощь проще оказывать сможем. Кстати, Струмилин в своих расчетах отдельно указал, что с «Уралмашем» у нас все получилось очень дешево, потому что все поставки оборудования из Америки через Старуху шли, точнее, через Марту Густафссон. Вот умеет она партнеров зарубежных выбирать!

– Это да… и это вызывает у меня подозрения.

– Что именно?

– Она почему-то слишком уж хорошо знает многих людей в Европе. И они ее откуда-то знают, хотя и не должны. В Италии, например…

– Что именно?

– Давно уже за ужином промелькнуло в разговоре, что у нас оттуда информации маловато, так она потом специально ко мне зашла и предложила, как она тогда сказала, попробовать поговорить с одним итальянцем. С фашистом, средней руки функционером. И при встрече передать ему привет от Веры… так вот, сейчас мы от него половину информации о том, что в итальянской армии и в руководстве страны творится, получаем: он, оказывается, и в фашисты записался чтобы по возможности дуче их вредить. У него, оказывается, к Муссолини личная неприязнь: сам-то он из каких-то графьёв, а дуче его отца когда-то крупно унизил. Но я вообще спустя год узнал, от агента: этот итальянец при встрече только спросил, как там Вера поживает и нужно ли ей что-то. Агент сказал, что информация нужна – и вот за все это время он даже не спросил, зачем Вере эта информация!

– Да уж, странностей у нее… хватает. Я, например, иногда не понимаю, откуда она вдруг деньги берет на какие-то проекты. Причем в НТК многие знают: если какая-то идея Вере кажется полезной, то она откуда-то и оборудование буржуйское привозит, и вообще что угодно – но на какие шиши…

– Это-то известно: у нее несколько счетов, личных, в швейцарских банках имеется. Ей туда деньги по рекламным контрактам переводят…

– Каким?

– В Швеции, скажем, еще в Дании и Бельгии она довольно популярна, и если кто-то упоминает, что его продукция сама Старуха использует, то продажи растут. Там, конечно, копейки, но у нее таких контрактов с полсотни уже заключено. А еще какие-то деньги за разные мелкие лицензии туда же поступают: какому-то швейцарцу она продала лицензию на чернила для этих новомодных ручек и только с нее получает порядка пяти миллионов франков в год. За то, что ему же она пластмассовые трубочки продает вагонами, деньги через Марту и потом через финотдел НТК проходят, а за лицензию – прямиком ей. Всего у нее в год получается миллионов десять подобных доходов, если в американских долларах считать.

– И ты на это сквозь пальцы смотришь? Хотя после всех ее изобретений…

– Смотрю сквозь пальцы, и отдельно смотрю, чтобы никто другой на это посмотреть не мог: об этих счетах даже Валентин ничего не знает. Она же деньги эти не прогуливает, не пропивает, а всё тратит на нужные стране вещи. Вот только часто только она и знает, почему эти вещи стране нужны – как, например, с дровами тропическими вышло. То есть судостроители знали, что они хороши, но пару лет бодались с Внешторгом на предмет закупки пары десятков кубометров – а она раз – и пять с половиной тысяч этих кубометров закупила. И, насколько я в курсе, еще столько же закупить собирается: подшипники для малых ГЭС деревянные, оказывается, тоже неплохими получаются. Настолько неплохими, что – несмотря на цену этих «дров» – турбина обходится почти на четверть дешевле и обслуживания требует раза в три меньше, мне Глеб Максимилианович об этом сказал…

– И для ветровиков, мне он тоже об этом говорил. Сейчас на Ишимском канале прорабатывается вопрос о временном трубопроводе, в котором воду гнать будут насосы, от ветровиков питаемые, ведь вода нужна всей стройке. Но я опять не об этом. Людей на канале пока вроде хватает, но это пока, а когда его закончат, лет через десять возможно, то там потребуется и множество совхозов – а это людей уже много больше, и их нужно где-то будет селить. Старуха записку написала по этому поводу с предложением поселки под будущие совхозы уже весной следующей начинать строить, а строителей набирать как раз на новых территориях. Добровольно: кто хочет, тот подписывает контракт на три года и едет строить, а кто не хочет – вольному воля. Но, она особо отметила, мы просто обязаны соблюдать главный принцип социализма: кто не работает, тот не ест. И предлагает до конца года полностью прекратить кормить бездельников за государственный счет.

– Это я, пожалуй, поддержу. Две дивизии КГБ помогут сохранить общественный порядок, а кормить тех, кто работать не желает – это вообще преступление против социалистического строя. Что-то подписать нужно?

– Нет, это был один лишь вопрос. Еще она предлагает потихоньку начать копать канал от Иртыша к Караганде, там ведь тоже воды потребуется скоро гораздо больше – а туда тоже люди нужны будут. И канал рыть, и местность вокруг него обустраивать.

– А на этот канал мы денег-то найдем?

– Куйбышев говорит, что в бюджет на следующий год он уже определенные средства на такую стройку заложил, а тебе я сказал, чтобы ты тоже прикинул, где потребуется за общественным порядком… но основной вопрос, который я обсудить хотел, вообще не об этом. Я же уже сказал, что мне было важно понять, как она к выводам приходит…

– Сказал. И сказал, что вроде понял.

– Ну так вот: я даже не буду спрашивать, откуда она узнала… В общем, она предложила… сам читай.

– «Ни при каких условиях не присоединять прибалтийские республики к СССР». Интересно, конечно… интересно, откуда она узнала…

– Как она делает выводы из общедоступной информации, мы увидели, поэтому именно это на самом деле неинтересно. Там интересно дальше: она пишет, что когда эти республики присоединятся к Германии в войне против СССР, то тогда СССР со спокойной совестью и в полном соответствии с международным правом эти территории аннексирует, а населению воздаст по заслугам.

– Если присоединятся…

– А она пишет «когда». То есть у нее и сомнений в этом нет. Но там дальше интересно: она предлагает начать наем рабочих из этих стран на наши, советские заводы. Исходя из собственных выводов о том, что среди прибалтийского пролетариата сильны просоветские настроения, а вот среди мелкой буржуазии, включая крестьянство, настроения наоборот, откровенно фашистские. И пишет, что такое решение даст нам еще больше повысить обороноспособность СССР, а параллельно мы сможем готовить уже полностью советские кадры для управления этими территориями после аннексии.

– Она – большая оптимистка…

– Я тебя и пригласил, чтобы серьезно эту идею обсудить. Возможно, не сегодня, но в ближайшем будущем.

– Давай именно в ближайшем, а пока… я завтра проработаю вопрос насчет вербовки польского наследия на стройки канала и совхозов, потом с Валентином обсужу потребность в промышленных рабочих…

– Старуха предупредила, что исключительно на предприятия, не входящие в систему НТК или военпрома.

– Это понятно… еще кое-что с Куйбышевым утонить надо… как насчет субботы?

– В субботу после обеда, договорились…

Павел Осипович Сухой к Вере Андреевне Синицкой относился несколько настороженно. То есть он прекрасно знал, что выделением ему собственного КБ он именно ей и обязан, и работать теперь стало гораздо проще (и интереснее, чего уж там скрывать), но кое-что ему все же не нравилось. Прежде всего то, что разработанные в его КБ военные самолеты в армии и не применялись! То есть применялись, но исключительно в войсках КГБ – а там много самолетов вообще не требовалось, поэтому и производство самолетов было крайне невелико.

Вторым серьезным недостатком он считал то, что по сути для производства новых самолетов строились и новые заводы, причем в каких-то исключительно глухих закоулках Советского Союза. Последней машиной, которая строилась хотя бы в городе, был И-14 Тип 6 (такой же, как и Тип 4, только уже наполовину изготавливаемый из «черного текстолита). Ну есть же очень неплохой завод в Верхнеудинске, так зачем же для нового самолета строить завод в полутора сотнях километров в крошечной долине среди гор, куда даже на автомобиле грузы (причем из Верхнеудинска) доставлялись почти сутки… То есть понятно: испытания этих самолетов проводятся в секрете от возможных шпионов, но и секретности должен же быть какой-то предел? Разумный предел, а не так, чтобы трижды в день в этот забытый богом Малый Куналей из Верхнеудинска самолетом доставлять по пятьдесят рабочих и инженеров…

Хотя, подумал Павел Осипович, в очередной раз глядя из окна самолета на заснеженный аэродром, могло быть и хуже: вот у «коллеги по несчастью» Володи Мясищева вообще половина мощностей завода в Воронеже не самолетами была загружена, а занималась изготовлением огромных лопастей для электрических ветряков – а тут, хоть и маленький, но полностью свой завод… который всё, то есть вообще всё, включая продукты рабочим и даже спецовки получал по приказам Веры Андреевны, которая теперь вообще в Москве безвылазно сидела и понятия, скорее всего, не имела о том, что на производстве здесь творится…

А Вера Андреевна в это же время ругалась с Лаврентием Павловичем по поводу докладной записки, которую, по просьбе Валентина Ильича, составил как раз товарищ Мясищев:

– Лаврентий Павлович, каждая советская женщина имеет гарантированное нашей Конституцией право ни хрена не делать, находясь в декретном отпуске. Я, между прочим, тоже женщина, и тоже советская…

– Антисоветская ты женщина! Ну пойми, кроме тебя ведь никто придумать не может, как этот чертов текстолит быстро производить вчетверо больше. А если с Воронежского завода снять программу по производству лопастей для ветряков…

– Ну и снимайте, я-то тут причем? Я, если вы забыли, химик…

– Мясищев с Петляковым и Ветчинкиным просчитали и сконструировали лопасть не алюминиевую на титановом каркасе, а целиком текстолитовую. В «Химавтоматике» инженеры, включая и твоего мужа, кстати, тоже, что нужно подсчитали: такая лопасть будет стоить почти вдвое дешевле металлической, а новый завод, который сможет их делать вдвое больше, чем сейчас делается в Воронеже, можно выстроить и запустить вообще за полгода.

– Стройте, запускайте.

– Но сейчас производимого углеволокна хватает только на производство самолетов новых, ну и скрипок, так что чтобы все это проделать, нам нужно углеволокна минимум вчетверо больше делать!

– Ну и делайте! Там сидит такой парень, Слава Бачурин его фамилия – так вот он вам подробно расскажет, что ему для увеличения производства нужно. Ко мне-то вы чего пристали? Я в декрете. Повторяю по слогам, если кто не разобрал сразу: в дек-ре-те!

– Старуха, успокойся, никто тебя из декрета на работу не потащит. И вообще, я пришел только совета у тебя спросить, по-соседски, так сказать. С товарищем Бачуриным мы уже побеседовали, все вопросы выяснили. И поняли, что нам потребуется для увеличения производства углеволокна почти полтора года. И еще поняли, что быстрее это проделать не получится, хоть там все наизнанку вывернись… и здесь тоже. Поэтому я всего лишь прошу: подумай, чем это углеволокно заменить можно. Может, какие нитки синтетические вроде араминовых… хотя их тоже недостаточно производится…

– Какого размера лопасти? Такие же, по двадцать пять метров?

– Тридцать предлагается, для генераторов мощностью в мегаватт.

– Тридцать – это немного, тридцать – это терпимо. На самом деле Мясищев с Петляковым и Ветчинкиным просчитали все правильно, у меня в этом сомнений нет. Всё, кроме экономики, правильно, а экономический смысл делать углепластиковые лопасти появляется при генераторах мощностью от пары мегаватт. На полмегаватта выгоднее, как и раньше, металлические делать, а вот между половинкой и двумя… Дело в том, что стеклянная нить прочнее углеродной, просто гораздо тяжелее, но ветряки-то не летают! Озаботьте ВИАМ, пусть они быстренько нужные эксперименты проведут, подберут оптимальные параметры стеклонитей и структуру подходящих стеклотканей и разработают ТУ на производство стеклотекстолита для ветряков. Для радиопрома ведь они же этим занимались? А товарищи авиаторы пусть немного пересчитают конструкцию лопастей и больше ко мне не пристают.

– Стеклянная нить прочнее, говоришь?

– Но тяжелее. Там, правда, появляется проблема отходов, но во-первых, она и с углепластиковыми лопастями возникнет, а во-вторых, возникнет не скоро. Как ее решить, я примерно знаю… вот выйду из декрета и займусь. Не из этого декрета, не надо на меня так смотреть! У нас еще до того, как проблема созреет, лет двадцать времени есть, я еще трижды в декрет успею сходить!

– Мне твои мысли нравятся… но почему именно трижды?

– Вот у вас нет пяти детей, вы и не знаете. А за пятерых дают уже красивую медальку…

– Я тебе это припомню, ты у нас через неделю все заслуженные ордена и медали получишь!

– Не надо, но я не договорила. С рождением пятого ребенка человеку уже не нужно за квартиру платить и за электричество. И в городском транспорте можно уже бесплатно ездить. А если детей больше становится, то за следующего лишь цвет медальки меняется, а потом до десяти детей вообще никаких пряников не добавляется. Но десятерых я, боюсь, не потяну: здоровья не хватит. То есть это я пока так думаю, а там посмотрим…

– Вот ведь зараза! У тебя есть предложения по дополнительным пряникам? Если есть, давай их сюда, а нет – быстренько подготовь, рассмотрим их на сессии Президиума…

– Конкретных пока нет, но это и не к спеху. Я потом над этим серьезно подумаю… после войны.

– После какой войны?

– После будущей, сами знаете какой. Боюсь, что тогда по материнству у нас проблем будет куда как больше, чем хочется… но мы и их решим. Потому что мы всегда побеждаем!

– Что-то побеждаем мы не очень быстро…

– Лаврентий Павлович, вы просто не представляете, как быстро мы побеждаем! Но… вот, вспомнила и чуть уже не забыла: надо в Агдаме, в Физули и в Ленкорани быстро выстроить аэродромы под последние самолеты Сухого. Причем с бетонными укрытиями для каждого приписанного самолета. Небольшие аэродромы, рассчитанные на истребительный полк каждый. Это – срочно. Очень срочно…

Глава 7

Товарищ Берия внимательно поглядел на соседку:

– А почему срочно? И что ты вообще понимаешь сейчас под словом «срочно»? И почему ты мне об этом только сейчас говоришь?

Вопрос был задан не просто так, ведь речь шла про аэродромы для новенького самолета Павла Сухого – которому только для разбега требовалась полоса длинной километра в полтора. К тому же речь шла, как понял из предложения Веры Лаврентий Павлович, о переброске в Азербайджан трех полков с новыми самолетами, то есть вообще всех имеющихся. Откровенно говоря, в стране этих самолетов и было-то меньше трех десятков, а летчиков, машиной овладевших, едва сорок человек набиралось – и все они (и летчики, и самолеты) базировались в далекой Сибири, вдали от любых приличных дорог и населенных пунктов, а тащить их в довольно густонаселенный Азербайджан означало нарушить все инструкции по секретности новейшего вооружения.

– Говорю сейчас потому, что только вчера узнала кое-что новенькое, да и то случайно: мне тут инженеры из Баку звонили, у них новая идея по поводу танкера-пропановоза возникла… неважно. И они в разговоре упомянули, что в воскресенье над городом очень высоко летал какой-то самолет.

– И что? Мало ли в Азербайджане самолетов летает?

– Дадаш, пока учился, в аэроклубе занимался, и там, в Баку, тоже в клубе состоит. По его словам, самолет – по размерам вроде как пассажирский, если не бомбардировщик, но по скорости скорее все же пассажир – пришел с юга, на высоте в семь-восемь километров час кружил над городом… сорок минут почти, а потом улетел на юг. Над аэродромом пролетел раз пять, снижаться не пытался, а истребители, на аэродроме находящиеся, даже не дернулись, хотя по регламенту, если у летчиков видны какие-то затруднения при посадке, они должны взлететь и посмотреть в чем дело – воскресенье, все в увольнениях были…

– Ты хочешь сказать…

– Вот вы и сами догадались. Запросите данные за воскресенье с радарной стации, возможно наши догадки перерастут в уверенность – но мы оба знаем, что на юг от Баку нормальных аэродромов для больших самолетов пока больше нет. В СССР нет…

– А какие могут быть причины? И кто?

– Ну не я же подписала контракт с Германией на поставку миллиона тонн нефти, а французы прекрасно знают, что Гитлер спит и видит Эльзас с Лотарингией в составе Рейха, ведь это сталь и уголь. Британцы тоже крайне недовольны ростом экономической мощи Германии – а мощь эта без стабильных поставок нефти выглядит уже не так страшно…

– И ты считаешь, что они хотят…

– И вы считаете.

– А почему «сушки»?

– Скорость. Когда полетят бомбардировщики, их нужно перехватывать на самых дальних подступах, ведь в Баку достаточно парочки бомб, чтобы все нефтепромыслы поджечь. К тому же «сушки» в состоянии всех там запугать так, что они побоятся дальше лететь…

– Я понял твои опасения. Хорошо, что у тебя дочка так вовремя родилась…

– А дочка-то причем?

– У матерей с младенцами обостренное чувство опасности, вот ты и заметила то, что все взрослые мужики прошляпили. Ладно, времени у нас действительно, похоже, маловато… пойду я, делом займусь.

– А мне…

– А тебя буду держать в курсе: мало ли что еще ты своим звериным чутьем заметить сможешь. Или ты против?

– Нет, действительно, просто держите меня в курсе…

Лаврентий Павлович доверял Иосифу Виссарионовичу в части его способности к анализу различных непростых ситуаций, и если он сказал, что Старуха как-то умеет делать правильные выводы из непонятной информации, то ей в таких умозаключениях все же стоит верить. Верить, однако по возможности ее умозаключения проверять – так что уже после обеда у него на столе лежал рапорт с данными станции радиолокационного контроля «Баку-Горная» на прошедшее воскресенье. Где черным по белому указывалось, что «неопознанный самолет замечен на подлете к Тебризу с вероятным пунктом взлета с британской авиабазы в Эрбиле», а после сорокаминутного облета Баку «улетел в обратном направлении с пересечением границы СССР в Ленкоранском районе». Еще в рапорте было указано, что о самолете было доложено в Главное управление ВВС РККА, но оттуда за подписью товарища Смушкевича был получен приказ «никаких действий не предпринимать».

Лаврентий Павлович очень не любил товарища Мехлиса – но сейчас, читая рапорт, он решил, что в этом был полностью неправ: Лев Захарович еще в прошлом году требовал Якова Владимировича арестовать как «врага народа» и поручить КГБ тщательно проверить всю его предыдущую деятельность, в особенности работу в должности замначальника УВВС РККА. Тогда на такой запрос товарищ Берия товарищу Мехлису ответил матом, но сейчас он снял трубку телефона и извинился перед ним за свое «не очень верное поведение, вызванное чрезмерной усталостью». А ночью, в соответствии с ордером, подписанным Лаврентием Павловичем и Львом Захаровичем, УВВС РККА осталось без заместителя начальника.

Правда, тут же начатое расследование на следующий день и закончилось: было с абсолютной достоверностью выяснено, что Смушкевич просто отмахнулся от сообщения из Баку, когда звонок оторвал его от пьянки (и даже было дословно выяснено, в каких выражениях это было проделано), но выпускать летчика из-под ареста Берия и не собирался: часто подобное «ничегонеделание» вредит даже больше, чем прямая диверсия…

Строительство аэродромов и укрытий для самолетов началось сразу после Нового года. С аэродромами было довольно просто: бульдозерами разравнивалась полоса, затем она укатывалась катками, укатанную полосу слегка присыпали плодородной землей и засеивали семенами луговых трав. Небольшой плюс (три-четыре градуса) быстрым всходам не способствовала, конечно, но никто по этому поводу и не волновался: поверх земли с семенами просто укладывались стальные (фосфотированные) перфорированные плиты, соединяемые друг с другом простенькими «замками», по ним еще раз проезжались катки – и взлетная полоса была готова.

До Нового года пришлось ждать просто потому, что хотя на складах НТК аэродромных стальных покрытий хранилось много, их в Азербайджан еще привезти требовалось со складов, расположенных в далекой Сибири (а основной такой склад располагался вообще в районе Магдагочи), да и автотранспорт, на котором тяжелое железо перевозилось с железной дороги до будущих аэродромов, у товарища Багирова явно был не в избытке.

А вот ангары-укрытия стали ставить еще в декабре, потому что с ними и проблем вообще не было: они практически ничем не отличались от вот уже который год возводимых в самых разных местах полузаглубленных овощехранилищ. Ну, пришлось на нескольких заводах рабочим пару недель поработать по двенадцать часов в сутки без выходных (что законом дозволялось) – но ведь все рабочие за это и деньги получили, с учетом сверхурочных очень даже немаленькие деньги… А заводские ОРСы получили «сверх нормы» и остродефицитные машины стиральные, холодильники и прочую приятную (и очень людям нужную) «мелочевку»…

По этому поводу Иосиф Виссарионович поинтересовался у Валентина Ильича:

– Вы что, полстраны обездолили по части бытовой техники?

– Ну, в некотором роде да. Только обездолили-то мы не нашу страну, а, скорее, Германию: стиральные машины мы в ОРСЫ сверх плана поставили с Новгородского завода, который большей частью на Швецию работает. Причем отправили машины, которые Марта Густафссон как раз для Германии заказала.

– А она нам… вам за нарушение контракта…

– Мы ничего пока не нарушили, у нас поставки помесячно расписаны. А на заводе в Новгороде тоже временно ввели круглосуточный режим работы, так что за пару недель недостачу покроем. И насчет премиальных рабочим мы в НТК вопрос решим. Но основное-то, что народ покупает радостно – это не стиральные машины, а чайники электрические, а тут как раз новая фабрика в Нижнем Новгороде заработала, а в Казани, наконец, наладили переработку брака изделий из борного стекла…

То есть с заводами металлоконструкций все вопросы решились относительно благополучно, с цементом тоже особых проблем не было, а вот с самолетами… И даже не столько с самолетами, сколько с их вооружением существенные проблемы решены еще не были. То есть уже решены, просто объемы нужных производств оставались еще очень скромными – но тут уж ничего поделать было нельзя. И приходилось обходиться тем, что уже в достатке было, так что на аэродромы Батуми, Кутаиси и на военный аэродром в Сенаки были срочно переведены три полка истребителей И-14. Тоже сила немаленькая, а у Лаврентия Павловича был «более широкий взгляд на вещи», чем у Веры, и он как-то быстро сообразил, что «одним Баку страна в случае чего не отделается». Но вот о том, что на этих аэродромах старенькие И-16 поменяли на другие самолеты, иностранцы сразу узнать не смогли, все же в вопросах секретности КГБ уже целую стаю собак съел… и даже не съел, а сожрал, причмокивая: «так как климат был излишне дождливый», все эти аэродромы давно уже самолеты держали под крышей в закрытых «ангарах» (хотя внешне от сенного сарая практически не отличающихся), и снаружи понять, какой самолет в таком ангаре стоит, достаточно трудно. А зайти кому не надо внутрь сарая… эти три полка тоже относились к войскам КГБ…

Третьего января Лаврентий Павлович первый раз докладывал Иосифу Виссарионовичу о результатах проверки Старухиных предположений:

– Сейчас у нас зима…

– Мне это уже сообщили, – не удержался Сталин, глядя на задумавшегося над продолжением фразы Берию.

– А зимой самолет на высотах свыше двенадцати километров уже практически ни при каких условиях инверсионный след не оставляет. Поэтому полеты наших МП-2 остались незамеченными, ведь высоту они набирали еще над советской территорией. И, соответственно, империалисты специальных мер по маскировке не предпринимали. В общем так: в Эрбиле и Мосуле у британцев уже сосредоточено не менее сорока бомбардировщиков, и наши наблюдатели фиксируют практически ежедневное пополнение группировки. То есть мы думаем, что ежедневное, разведчики туда все же два-три раза в неделю летают. С французами тоже интересно…

– То есть французы тоже?

– Старуха думает, что они вообще инициаторам всего этого было. Так вот, на аэродромы Эль-Камышлы и Эль-Хасаки уже доставлены все самолеты, которые французы у американцев купили, я имею в виду бомбардировщики дальние. И больше половины тех бомбардировщиков, которые они сами для себя сделали, дальних бомбардировщиков, имеется в виду.

– То есть они практически готовы?

– По нашим предположениям, еще нет. Англичанам еще минимум месяц нужно для пополнения своей группировки: им приходится самолеты своим ходом доставлять, очень кривым путем, через Францию, Алжир, Мальту, Кипр и Сирию, а на этом маршруте они сильно от погоды зависят – но зимой погода редко подходящая бывает. Поэтому у них сейчас в пути порядка шестидесяти машин, но до цели они доберутся не очень-то и скоро. Французы, очевидно, ждут завершения поставки американских бомбардировщиков: у них контракт на шестьдесят пять машин, а янки пока только тридцать доставили, остальные только в середине февраля поступят.

– С чего это «очевидно»?

– Хотя бы с того, что самолеты для французов американцы в пустынный камуфляж красят, это парни из нашего консульства в Балтиморе сообщают. Заводской аэродром там забором из железной сетки огорожен, что там творится, за километры видно…

– И в какие сроки ожидается начало налетов?

– Вторая половина февраля – начало марта.

– Тогда последний вопрос…

– В Сумгаит уже потихоньку перебазированы два полка И-14, там есть где машины спрятать, в случае чего город есть кому прикрыть…

– Я не об этом спросить хотел. А почему бы нам не усилить воздушное прикрытие Баку демонстративно? Так, чтобы враги просто побоялись напасть?

– Не побоятся, просто усилят, причем значительно, силы нападения. Французам и британцам наш контракт на миллион тонн нефти – это просто нож в…

– В спину? Но они же сами отказались заключать договора о коллективной…

– В пониже спины. По некоторым данным, они мечтали натравить Гитлера на Советский Союз – а теперь-то уж точно не выйдет!

– Пока не выйдет… ладно, к следующему вопросу: химическое управление НТК предлагает на ближайшие три месяца резко сократить производство взрывчатых веществ… в пользу увеличения производства удобрений. Тут Вера Андреевна в пояснительной записке сообщает, что урожай этого года будет для нас особенно важным…

Когда буран закончился, два десятка «хороших еврейских мальчика из приличных семей» вылезли на свежий воздух и собрались вокруг бригадира. На улице было, по словам бригадира, не очень холодно, всего-то пятнадцать ниже нуля, да и спецовки оказались неожиданно теплыми, так что парни просто спокойно стояли и ждали новых распоряжений.

Когда они решили завербоваться «на стройку в степи», никто даже не ожидал, что степь эта окажется такой далекой и такой… неприветливой, но вот люди здесь оказались очень даже хорошими. Тот же бригадир, впервые оглядев «пополнение», сразу поинтересовался:

– Мне сказали, что вы все из Польши, так на каком языке с вами разговаривать? На польском, на идише, на немецком?

Спросил он это на польском, на очень плохом польском – но все же понять его оказалось несложно. И тем более несложно оказалось понять то, что он сказал следом:

– Я надеюсь, что в анкетах вы верно отметили пункт, гласящий «из семьи иудеев, но кашруту строго не следую». Потому что работать мы будем практически без выходных, и по субботам тоже будем, а вот те, кто работать откажется… В общем, я бы предпочел в ад попасть, чем трудовой график нарушить. Итак, сегодня мы приступаем к работе, и работа у нас будет несложной: сначала мы построим себе нормальное жилье, а потом займемся его всяческим улучшением.

– То есть мы будем жить в степи без жилья? – с тоской в голосе поинтересовался кто-то.

– Без жилья вы все тут просто сдохните в первую же ночь. Поэтому мы сейчас поедем к месту нашей грядущей трудовой славы, а за нами трактора притащат пару балков, в которых одну ночь придется пожить хоть и в тепле, но в страшной тесноте. А завтра утром уже привезут несколько сборных домов – и оттого, как быстро мы их соберем, зависит как скоро мы будем жить и в теплоте, и в уюте. Первая наша задача в том и состоит, чтобы поставить десяток таких домиков. Вон автобус стоит, давайте все, грузитесь в него…

Привезенные на следующий день домики (домами их все же было назвать трудно: размером они были хорошо если пять на пять метров) действительны были сборными. А еще и разборными: судя по виду, привезенные уже прилично так где-то послужили, да и собирали и разбирали их явно уже не раз, но собирать их было несложно. Сначала приехавшая машина пробурила несколько дырок в земле, затем уже парни в эти дырки вставили трубы, на трубах собрали раму из стальных профилей (высота опор при этом регулировалась приваренными к трубам огромными винтами), а потом на этой раме начали собирать уже и сам дом. Из брусьев с пазами, сделанными так, что собрать их неправильно просто не получалось. Вдобавок каждый брус был пронумерован – так что первый домик ребята собрали уже через два дня. А следующие – вообще по штуке в день собрать успевали.

И собрали до бурана восемь штук, а вот два дня, пока буран не закончился, всем было довольно грустно. Прежде всего от того, что машина с обедами и ужинами в эти дни не приезжала, так что приходилось питаться тем, что было уже запасено. То есть пшенной кашей на воде, которую тоже самим варить приходилось… Но когда буран закончился, машина с едой прибыла уже на рассвете и теперь, сытые и довольные, «мальчики» стояли и ждали команды бригадира.

Дядя Зяма (то есть бригадир товарищ Зиновий Таль, бывший грузчик из Одессы) окинул свою бригаду прищуренным взором (снег вокруг и солнце вовсю шпарит, тут все прищурившись ходили) и сообщил:

– Руководство решило, что больше нам домиков не надо, так что займемся вопросами благоустройства. А что человеку нужно для комфорта?

– Кухню с удобной печкой и красивой посудой? – предположил кто-то.

– Ответ неверный, сразу видно, что вы из дикой Польши приехали.

– По крайней мере в Польше у нас были нормальные дома…

– Я же говорю: дикари. Это здесь не нормальные дома, а временное полевое жилье, нормальные дома вы весной увидите, когда вас в город на переподготовку вас заберут. Но в любом случае и здесь жить желательно с комфортом. А комфорт… Прежде всего в доме должно быть электричество и теплый сортир. Но без электричества теплый сортир не получается, так что начнем с него. И начинать будем… сегодня к нам еще четверых очень трудолюбивых юношей привезут, поэтому мы заранее поделимся на две бригады. В две шеренги становись!

После того, как (очень не сразу) «мальчики» (а иначе своих подопечных дядя Зяма и не называл) выстроились, он сказал:

– Первая шеренга поступает в распоряжение товарища Павлова, он с пополнение приедет как раз. И будет заниматься сборкой вышки для электрического генератора. Вторая шеренга будет ставить электрические столбы: генератор работает только когда ветер дует, а если ветра не будет, то нам электричество по проводам доставят. Наша задача – до первого марта поставить линию в пять километров этих столбов и запустить генератор. О последнем можете не волноваться, запускать генератор и даже его поднимать приедет специальная бригада электриков, но к ее приезду у нас все должно быть готово. Все понятно?

– То есть мы будем жить по три человека в домике?

– Нет, будете жить по четыре человека. В одном домике буду жить я и товарищ Павлов, а один будет запасным: если вы в срок с работой справляться не будете, то потребуется содействие комсомольской бригады «скорой помощи». Но уж лучше постараться обойтись своими силами…

– А что, они, комсомольские парни, такие страшные?

– Они не страшные, но оплата их услуг пойдет из вашей зарплаты – а дерут эти комсомольцы… безбожно, на Привозе к ним и подойти было бы страшно. Так, вон, я вижу, едут машины с нужными железяками и товарищем Петровым…

Спустя месяц Натан Акимов, слегка запинаясь (по-русски он хотя и начал говорить, но еще с большим трудом), поинтересовался у Иваныча – здоровенного мужика, управляющего не менее здоровенным трактором, с помощью которого они только что подняли вышку ветряка:

– А у трактористов зарплата большая?

– Ну как сказать? На жизнь хватает, даже на хорошую жизнь. Я вот тем годом домой и холодильник купил, и машину стиральную. Этим годом супружница моя уже мебель городскую купить возжелала, купим. А вот чтобы автомобиль купить… денег бы, возможно, и хватило бы, но сейчас автомобили только передовикам производства продают. А я уже староват, чтобы в передовики… хотя кто знает, может и выбьюсь. Если, допустим, ваши все бригады до осени не двадцать четыре, а уже штук сорок вышек собрать успеют, то точно выбьюсь!

– А научиться управлять трактором трудно?

– Не очень-то просто, но вполне возможно. Если хочешь, то можешь попроситься в школу трактористов… только там все мужики только по-русски говорят. Вот подтянешь язык – и добро пожаловать: трактористов страсть как у нас не хватает. А скоро еще больше не хватать будет: тут по весне трубу класть начнут, водопровод, значит, делать будут – а там трактористам работы невпроворот! Но вот мне на ту стройку уже не попасть…

– А почему?

– У меня трактор-то тяжелый, но трактор, вдобавок гусеничный, а там нужны будут или колесные, чтобы грузы всякие по степи возить, или бульдозеры. Я на бульдозер пробовал обучиться – не получилось, так что… Ты, конечно, на бульдозер тоже не сгодишься, маловат больно, а там мужики больше такие, что рядом с ними и я малыш, а вот просто на трактор… тракторист и в совхозе человек уважаемый будет, и в городе работы ему найдется немало…

В мире назревали разные «события», а страна спокойно жила обычной жизнью. Довольно напряженной, особенно в части работы: уже с конца января даже швейные фабрики в основном перешли на десятичасовой рабочий день. Но народ особо не роптал, ассортимент магазинов очень наглядно сообщал, что дополнительный заработок лишним уж точно не окажется. Вера с середины января тоже в университет минимум пару раз в неделю бегала, хотя и ненадолго, в перерывах между кормлениями и только когда Катя уже из школы возвращалась. А Виктор – он тоже ударно трудился в своей конторе, и времени на семью у него хватало лишь потому, что на работу и домой он всегда теперь на машине ездил, не теряя часы в дороге.То есть жизнь, хотя и действительно напряженной была, но все же на самом деле спокойной, как бы смешно не звучала фраза «спокойная напряженная жизнь».

Однако Вера, хотя и надеялась на лучшее, внутренне готовилась к худшему. Не самому, конечно, худшему – но любая война хорошей никому не покажется. Ну, кроме откровенных мерзавцев – а проблемой было то, что мерзавцев в мире было уж слишком много. И такая «внутренняя готовность», сопровождаемая сильнейшим моральным напряжением, привела к тому, что она вдруг почувствовала даже странное облегчение после того, как к ней рано утром зашел сосед и сообщил:

– Старуха, ты была, к сожалению, права. Радарная станция «Кавказ-дальняя» сообщила пять минут назад, что они обнаружили двигающуюся по направлению к Азербайджану воздушную цель. Две цели, групповых. Общим числом до двух сотен самолетов…

Глава 8

В самом начале февраля Лаврентий Павлович зашел к соседке «на ужин», чтобы обсудить некоторые проблемы, связанные с переброской самолетов в Азербайджан, точнее, с обеспечением этих самолетов новейшим оружием, которое делалось в Синицком. А заодно и посоветоваться по некоторым другим вопросам, возникшим за последний месяц. Ему было довольно интересно выслушивать ее рассуждения, причем не ради развлечения, а исключительно в практическом плане.

Давно, еще когда он был руководителем НТК, он как-то в разговоре с женой в шутку поинтересовался, не ревнует ли его Нино к молодой соседке, и жена тогда ответила так, что он сильно удивился. Но Нино всегда была женщиной мудрой, и он откровения жены воспринял очень серьезно:

– К Вере? Она, конечно, молодая, и если не красавица, но все же довольно симпатичная. Но к ней ревновать причин нет: возможно, она интересна для тебя, но вот ты для нее точно никакого интереса не представляешь как мужчина. Девочка все же немного странная: очень молодая, но относится к тебе, да и ко всем вам, кто страной руководит, не как женщина к мужчинам, а как заботливая нянька к детям: она просто старается помочь вам не совершать каких-то серьезных ошибок. Чтобы вы не упали, носы себе не расквасили. И не за руку при этом держит, а… она действительно как очень хорошая нянька: ничего не запрещает, а просто отвлекает от занятий, в которых вы можете себе носы свои расквасить. Предлагая занятия более интересные, и, вдобавок, практически гарантирующие успех…

Так что когда появлялся очередной шанс расквасить нос, Лаврентий Павлович подробно Вере рассказывал, какие у него по поводу очередной проблемы возникли планы, и очень внимательно выслушивал мнение Старухи относительно таких планов. Не всегда, конечно, следовал ее советам, но…

Верин совет относительно появившейся проблемы он воспринял очень серьезно, и решил в данном случае немедленно ее совету и последовать, для чего пригласил к себе в кабинет одного очень неоднозначного товарища. На Якова Владимировича Лаврентий Павлович все же посмотрел с нескрываемым отвращением, но постарался взять себя в руки и, когда заговорил, голос его был уже спокоен:

– Для начала скажу без протокола: лично я считаю, что вы, как человек – полное говно…

Яков Владимирович после этих слов Председателя КГБ съежился и, как показалось товарищу Берии, даже ростом меньше стал – но Лаврентий Павлович запугивать его не собирался, а потому продолжил:

– Но одна моя знакомая говорит, что любое дерьмо можно с пользой для народа применить. Теперь перейдем к официальной части: вы, своим преступным бездействием нанесли стране серьезный ущерб, по счастью, не приведший еще к человеческим жертвам. Но нам достаточно и того, что на занимаемой должности вы, в силу своего характера, продемонстрировали полную некомпетентность, и поэтому пришлось вас с занимаемых постов снять. Но все же летчик вы неплохой, в боях смогли показать себя хорошо. Именно как боевого летчика, а поэтому мы, страна, делаем вам следующее предложение…

После этих слов Яков Владимирович тоже немного успокоился и всем видом показал, что он внимательно слушает.

– Поскольку в качестве руководителя вы оказались полностью некомпетентны, а за случившееся по вашей вине вы все же должны понести наказание, всё, что я могу предложить – это назначение командиром эскадрильи шестого полка КГБ, размещенного в Саамо-Финской области. Сейчас британцы высадили огромный десант на территории Норвегии и, по нашим данным, готовят там серьезную провокацию. У нас сейчас наблюдается нехватка летного состава, с самолетами тоже есть существенные проблемы – но в стране на хранении есть почти полторы тысячи И-16, и наши специалисты считают, что для англичан в случае каких-либо провокаций и они окажутся достаточно эффективными.

– Я думаю…

– Сначала дослушайте. Вы можете получить эскадрилью, в ближайшие полгода каждая эскадрилья шестого полка будет развернута в полк – пока обеспечиваемый только этими самыми «ишачками», и если вы покажете себя достойным нашего доверия, доверия советских людей, то в дальнейшем такой полк вы сможете и возглавить. Но предупреждаю заранее: командование авиаполком будет безусловным венцом вашей военной карьеры, а звание полковника – высшим, которой вы когда-либо сможете получить. Если вы согласитесь с предложением, то вам будет присвоено звание майора и вы немедленно отправитесь к месту службы.

– Но я…

– Если не согласитесь, то, как говорит та же моя знакомая, можете отправляться в исходное место… то есть туда, откуда появились. В этом случае вы будете лишены всех воинских званий… боевые награды у вас изымать не будут, все же вы их в боях заслужили. Работу вы, безусловно найдете сразу, у нас и в сельхозавиации наблюдается сильный кадровый голод… Но в большую авиацию, даже в транспортную, вам путь будет закрыт.

– Я… я согласен командовать эскадрильей.

– Вот и отлично, вам дается день на то, чтобы привести форму в порядок, подготовиться к переезду… вместе с семьей, и это не обсуждается. Вот ваш пропуск, можете быть свободны. Да, чуть не забыл: послезавтра в восемь утра вам надлежит прибыть в Управление КГБ, там получите назначение и командировочные. Всё, идите…

Костя Коккинаки немного нервничал, хотя у него это был далеко не первый боевой вылет. Но вот на новом истребителе вылет (именно боевой) был первым, и тут, как объявил перед заданием Лаврентий Павлович (специально была включена громкая связь с Москвой для всех экипажей ранним утром) «обкакаться будет недопустимо». А ему обкакаться было вдвойне недопустимо, ведь именно он проводил испытания этой машины и её хотя и странной, но очень эффективной системы вооружения, а Лаврентий Павлович особенно подчеркнул, что «первый залп просто обязан посеять панику у врага». И он, Константин Коккинаки, ее обязательно посеет!

Сам самолет, получивший индекс Су-15, был машиной по нынешним временам удивительной. Вроде и истребитель, но весил он в пустом виде почти восемь тонн, побольше, чем многие бомбардировщики. Причем собственно планер с двумя моторами весил даже меньше четырех тонн, а весь оставшийся вес приходился на вооружение. Но и две автоматические пушки тридцатимиллиметрового калибра весили очень даже не тонны, а основной вес приходился на невероятную «систему управления вооружением». Не пушками, а ракетами, которых к самолету при боевом вылете цеплялось по шесть штук.

Вера, которая эту систему показывала Лаврентию Павловичу – обосновывая «острую необходимость» награждения орденом Ленина ректора Новосибирского университета – суть этой системы изложила буквально в двух словах:

– Ракеты-то совершенно неуправляемые, их летчик выстрелил – и куда она полетит… то есть ему нужно ракету сначала точно нацелить, что вообще-то почти любой летчик сделать в состоянии, а потом запустить ее в нужный момент – а вот этого ни один, даже самый опытный пилот, никогда в жизни проделать не сможет. Потому что ракета летит ровно три секунды, а потом взрывается – и нам нужно, чтобы ракета взорвалась на расстоянии до двадцати, максимум до тридцати пяти метров перед целью. И вот чтобы пуск ракеты произошел в нужный момент, причем с точностью буквально до десятой доли секунды, вся эта приблуда и придумана. А весь математический аппарат работы этого электронного интегратора, который на основании данных с бортового радара, измерителя скорости самого самолета и еще получаемых с некоторых датчиков ракету в нужный момент запускает, разработала Дора Васильевна. Лично разработала, при помощи, конечно, математиков с возглавляемой ею тогда кафедры. А без ее разработки даже самые лучшие радиоинженеры просто не поняли бы, что им делать-то нужно!

– Старуха, ты уже всем надоела с твоими просьбами кого-то сильно наградить. А в данном случае я вообще морального права не имею ее выдвигать на орден, И, кстати, Валентин тоже: у меня она Сережке в математике помогала, Валентина вообще лично учила… и, хотя ты здесь абсолютно права… слушай, а как ты сделала так, что ракета… все ракеты летят ровно с одной и той же скоростью на одно и то же расстояние?

– Вот это-то сделать было вовсе не сложно: тут все завязано на стабильность технологии изготовления пороховых зарядов, ну и на состав пороха. В Лесогорске химики-то и технологи от бога…

– Ну да, ты же их всех учила, почему бы им такими не стать раз их богиня химии готовила… Я о другом: могу пообещать, что после первого же боевого применения твоих ракет…

– Не моих, а ракет Синицкинского завода!

– После первого боевого применения Синицкинских ракет – съела? – так вот, если они покажут эффективность хотя бы в пятьдесят процентов, то представление сделает… ну, скажем, товарищ Ворошилов. Или товарищ Сталин – и вот тогда твоя Дора Васильевна, несмотря на то, что она австрийская баронесса, орден Ленина точно получит. А за задержку с награждением я перед ней лично извинюсь, сам в Новосибирск специально для этого съезжу.

– Награждать-то ее всяко в Кремле будут, можно и тут извиниться…

– Тут – это будет извинение формальное, а если я приеду к ней, то она поймет, что извиняюсь я искренне.

– Вам виднее, так что спорить не буду…

Поздним вечером третьего марта сорокового года товарищ Сталин, еще раз прочитав лежащую перед ним бумагу, немного поморщился и сказал сидящему перед ним товарищу Берии:

– Это я подписывать не буду, иди и переписывай всё.

– Это почему же? Ведь ракеты себя так показали…

– Вот именно, показали. Ты Старухе что наобещал? Что за пятьдесят процентов попаданий орден этой баронессе обеспечишь?

– А что, по-твоему, она не заслужила? Да и баронесса она такая, не всерьез.

– А по-твоему она орден заслужила? Эти истребители выпустили всего сто шестьдесят ракет, а сбили, причем именно ракетами сбили, больше полутора сотен вражеских бомбардировщиков. Ну, не все сразу сбили, но повредили так, что их потом и добивать почти не пришлось. Столько долетевшим И-14 самолетов они оставили?

– Примерно полсотни, так что зачистили их полностью – хотя, боюсь, нам теперь с турками придется долго некоторые вопросы улаживать. Там же большинство вражеских машин в Турции свалились и турки нам не поверят, что мы их над своей территорией сбивали, а они просто так долго и далеко падали…

– Вот этим вопросом Вячеслав уже занимается, а Доре Васильевне за такую эффективность работы наших самолетов – Старуха же несколько раз повторяла, что это все именно ее заслуга – не стыдно и Героя Социалистического труда присвоить. Есть возражения? Вот иди и переписывай, завтра до обеда постановление примем. До полудня примем и в полдень по Всесоюзному радио о награждении и объявим. Пусть твои заодно и Левитану объявление подготовят… правильное.

Побороть волнение Косте Коккинаки помогла мысль о том, что брат ему обзавидуется, и он, об этом подумав, дальше вел первую эскадрилью подчиненного ему полка совершенно спокойно. Первая эскадрилья, как раз и «посаженная» на новейшие реактивные машины, к цели шла так же, как и взлетала с аэродрома: парами, с интервалом в тридцать секунд. А идти именно к цели очень сильно помогали парни с радиолокационной станции, которые «видели» и цель, и советские самолеты. Поэтому и сам Константин цель увидел точно по курсу своего полета – а все остальное было уже отработано до автоматизма.

Сначала – выбрать в куче самолетов основную цель. Цели – для себя и для ведомого. Навести машину на цель – ну, это-то было просто, ведь и для стрельбы из пулеметов нужно было то же самое делать. И тут очень помогло то, что враги летели очень кучно, ровными группами – такое построение очень помогает при отбитии атак обычных истребителей, но сейчас картина выглядела совершенно иначе. Насколько знал Константин, у британцев в боевых уставах предписывалось открывать стрельбу при приближении противника на расстояние в районе полукилометра, даже меньше – а советские летчики стрелять собирались уже с километра, так что им вообще никто не мешал.

Сидящий в задней кабине оператор вооружения подтвердил захват цели радаром, и теперь требовалось лишь удерживать нужный вражеский самолет в центре прицельной рамки – а когда по команде автоматики ракеты сошли, эта самая автоматика сама направила истребитель в крутой вираж. Направление виража пилот сам задавал перед началом атаки – и первая машина резко ушла влево. А спустя секунду – туда же свалилась и вторая.

Десять, ну двадцать секунд потребовалось на перестроение и выбор новой цели – и все повторилось сначала. Но Костя с удовлетворением заметил, что после первого залпа его пары у противника вывалилось сразу шесть машин: все же почти двадцать килограммов стальной шрапнели создают в воздухе очень широкое облако, захватывающее при таком плотном построении по несколько самолетов одновременно. Ну а на третьем заходе он уже и посчитать не смог, сколько врагов уже падало на землю: работать по врагу начала и вторая пара советских истребителей.

Пять пар самолетов, тридцать пар ракет, четыре с половиной минуты боя… В эскадрилье полковника Коккинаки вообще-то было двенадцать новейших машин, но у одной при проверке на земле не включился интегратор, а по уставу разрешалось в воздух подниматься только парами. Во втором и третьем полках – где было только по восемь новых машин – с интеграторами проблем не было, лишь на одной машине обнаружилась неисправность в системе пуска третьей пары ракет и самолет в воздух поднял только четыре ракеты – но как раз у третьего полка побед оказалось больше всех: ему «досталась» группа тихоходных «Фарманов» – и на все два десятка этих «раритетов» ему хватило всего шести ракет. А затем полк навели с земли на группу британских «Бленхеймов», и советские истребители, выбрав правильную позицию для атаки, «уронили» все двадцать машин восемью ракетами. Причем, судя по разговорам советских летчиков, большинство из них «просто падали» без видимых повреждений: встреча со стальной шрапнелью оказалась летальной не для машин, а для экипажей. А остатки ракет они выпустили по остаткам французской группы, с которой начал избиение сам полковник Коккинаки.

У Константина Константиновича было еще острое желание по все еще целым врагам отработать из пушек, и он искренне считал, что три эскадрилью новейших «сушек» смогут полностью «очистить воздух от вражеской вони» – но ему было приказано после отработки ракетами возвращаться на аэродромы базирования и нарушать приказ он не стал. Понимал, что в бою всякое может случиться, а потеря даже одной машины нанесет стране огромный ущерб. И даже случайная пуля, которая самолету особо не повредит, но выведет из строя интегратор… который, как ему сообщили еще на испытаниях, стоил в несколько раз дороже самого самолета…

Усилить северную группу войск КГБ Лаврентий Павлович решил (не единолично, конечно, а после совещания со специалистами) после того, как из Британии пришла информация, что в каком-то клубе, членами которого были в том числе и несколько лордов, обсуждалась идея об оккупации Советского Севера и, в частности, вопросы высадки британского десанта в Мурманске и Архангельске. А насторожила его эта информация главным образом потому, что обсуждение шло между членами финансового комитета палаты лордов.

Ну насторожила – и насторожила, информацию проверили – и внезапно обнаружили, что Англия уже подписала с Норвегией договор о военном сотрудничестве. И в рамках этого договора уже переправила в Норвегию от тридцати до пятидесяти тысяч своих солдат. Ладно просто солдат, в Норвегию перебазировалось больше сотни самолетов, из которых половину составляли бомбардировщики – а это настораживало еще сильнее.

Настолько настораживало, что с середины января над Норвегией почти постоянно висели МП-2, следящие за норвежскими аэродромами и за тем, что творилось в норвежских фьордах. Поэтому у Советского Союза была очень подробная информация о том, какие корабли прятались в фьордах – и утром четвертого марта было решено этой информацией воспользоваться.

За прошедшее со времени войны с Японией время по распоряжению Лаврентия Павловича были изготовлены еще четыре «самых дорогих бомбы в истории человечества», а на состоявшемся в ночь с третьего на четвертое марта было решено часть этих бомб выкинуть. И выкидывать их было решено в двух очень далеких друг от друга местах – но только в том случае, если не принесет результата работа Вячеслава Михайловича.

Рано утром в наркомат иностранных дел были вызваны послы Великобритании и Франции, по отдельности вызваны. И французскому послу товарищ Молотов заявил буквально следующее:

– Вчера утром территория Советского Союза подверглась вторжению нескольких воздушных эскадр, в составе которых было более сотни французских бомбардировщиков. С достоверностью установлено, что в налете участвовало шестьдесят четыре машины Мартин Мэрилэнд, которые Франция только что закупила в Соединенных Штатах Америки. Советский Союз расценивает такое вторжение – пока расценивает – как недопустимую провокацию, теоретически способную привести к войне Франции с Советским Союзом, в которой, мы, по понятным причинам, крайне не заинтересованы. Поэтому Советское правительство поручило мне передать Вам, господин Наджиар, и через вас Вашему правительству следующее: Советское правительство готово рассматривать данное вторжение как случайный инцидент...

– Я передам…

– … не влекущий далеко идущих последствий, при условии официального признания французским правительством факта нападения на СССР и выплаты в качестве компенсации за нанесенный ущерб пятидесяти миллионов золотых рублей.

– Об этом не может быть и речи! Такая сумма…

– Советское правительство ждет ответа от французского правительства до завтрашнего полудня по московскому времени. Если мы ответ не получим, то постараемся еще раз напомнить – и каждое напоминание автоматически будет увеличивать цену нашего морального ущерба на миллион рублей золотом. А если ваше правительство проигнорирует пять наших напоминаний, то вся ответственность за дальнейшее будет возложена на Францию. Аудиенция закончена, я благодарю вас за то, что вы на нее так быстро согласились…

С британцами все прошло примерно по той же схеме, разве что в качестве «моральной компенсации» Молотов потребовал вернуть все вывезенные англичанами из России в революцию драгоценности царской семьи.

Невилл Чемберлен был в бешенстве:

– Что эти русские себе позволяют! Я запрещаю вообще отвечать им, так и передайте нашему посольству!

– Господин премьер-министр, – с очень флегматичным видом обратился к премьеру Первый Лорд Адмиралтейства, – позвольте вам напомнить, что до полудня по московскому времени остается пятнадцать минут.

– И что? Вы, может быть, посоветуете отправить им депешу хамского содержания? Они даже такого отношения не заслуживают! А уж тем более выдвигать нам ультиматумы… Уинстон, теперь вашей задачей будет формулирование такого ответа русским… не словесного… такого ответа, чтобы они впредь от страха мочились лишь при воспоминании о Великобритании! И еще: свяжитесь с американцами, попробуйте узнать, смогут ли они поставить нам свои самолеты.

– Я уже побывал утром в американском посольстве. К сожалению, янки уже знают о провале нашей операции…

– Откуда?

– У них же в поставленных ими лягушатникам самолетах были и свои инструктора, и на базах в Сирии свой обслуживающий персонал – было, кому передать информацию о провале. Насчет нас – не уверен, но боюсь, что и среди наших людей на авиабазах было кому поделиться с янки горячей новостью. Так вот, янки сказали, что раз уж мы не сочли их поставить в курс дела, то и они ни в какие разборки в Европе влезать не собираются. Все же французы с ними и за сгоревшие самолеты расплатиться до конца не успели.

– Но у нас есть чем заплатить за поставки!

– Еще раз: они ни в какие разборки в Европе влезать не будут. Ни прямо, ни косвенно. Лично я подозреваю, что они просто решили постоять в стороне от драки, а когда она закончится, то просто подобрать то, что после драки останется. Так что нам придется рассчитывать исключительно на свои силы… я уже отдал распоряжение вернуть в Метрополию все линкоры, треть тяжелых крейсеров, по возможности сюда же в ближайшее время перевезти из колоний около полутысячи самолетов. В том числе и две трети истребителей. А вам стоит подумать о том, как быстро увеличить производство этих истребителей здесь. Мы пока не знаем, как русские сумели сбить все наши бомбардировщики, но от турок уже пришло информация, что несколько наших летчиков… десятка два, а возможно и больше, ими уже подобрана и их в ближайшею неделю доставят в Стамбул. Правда, нам еще предстоит договориться о том, чтобы турки их русским не передали…

– Это уже не ваша забота.

– Моя. Мне тоже необходимо знать, как русские сбивали наши самолеты. По той информации, которую выдают из газеты, сами они потерь не понесли…

– И вы им верите?!

– Обязан учитывать и такой вариант, что на этот раз они сообщают правду. В Японии они летчикам императора устроили небольшой такой армагеддон ,и японцы подтверждали, что битвы в воздухе шли исключительно в одном направлении – но с тех пор прошло немало лет, а авиация развивается очень быстро… как и мастерство пилотов. Но в любом случае мы просто обязаны знать, что там произошло!

– Хорошо, можете идти… я обдумаю ваши замечания.

Некоторое время британский премьер молча сидел в своем кабинете, раздумывая о том, как Британия накажет зарвавшихся коммунистов. И картины, возникающие перед его мысленным взором, становились все красочнее – но дверь в кабинет открылась и в него буквально ввалился Черчилль:

– Извините, господин премьер-министр, за внезапное возвращение, но я думаю, что принес вам новую пищу для размышлений о победе над коммунистами. Сегодня, в двенадцать часов одну минуту по московскому времени в Алта-фьорде затонул корабль его величества «Нельсон».

– Как?

– Разломившись пополам. Есть некоторые нечеткие свидетельства о том, на него упала бомба…

– Кто допустил туда бомбардировщики?!

– Никаких бомбардировщиков никто там не заметил. Правда, опять есть не очень достоверные свидетельства о том, что в небе, где-то очень высоко, какие-то самолеты все же были замечены – но вот шум моторов там точно никто не слышал. Я уже распорядился отправить в Алту комиссию, группа экспертов вылетает в Осло в течение часа, а сколько им потребуется времени, чтобы добраться до Алты… там есть аэродром, но день очень короткий еще. Все же надеюсь, что завтра они до места уже доберутся и мы будем знать, что же там случилось. Но то, что это дела рук русских, сомнений нет.

– Почему вы так уверены, Уинстон?

– Потому что товарисч Молотов позвонил нашему послу в пять минут первого и произнес всего два слова: «напоминание первое»…

Глава 9

Французам хватило первого «напоминания»: после того как на рейде Латакии взорвался и затонул буквально за пару минут их «линкор» «Дюнкерк», до них дошло, что товарищ Молотов не блефовал, а девять миллионов четыреста тридцать четыре тысячи долларов золотом – сумма в общем-то и небольшая. Девять шестьсот двадцать с учетом «пени»… А проведение расчетов в американской валюте объяснялось просто: французское золото мало что было весьма низкопробным, так еще даже в монетах одного года выпуска лигатура менялась практически произвольно, и его принимать СССР согласился лишь с условием, что будет сам проводить аффинаж всего поставленного металла (причем за два с половиной процента от объема платежа), а вот американские монеты советские власти согласились принимать просто «на вес». Американские деньги в нужном количестве во Франции были – и с французами вопрос тут же был урегулирован.

Британцы же заартачились: мало того, что стоимость ценностей, перечисленных в ноте Молотова, была раз в пять больше, чем размер «французской контрибуции» (о которой, правда, англичане не знали), но в список входил алмаз, ныне украшающий корону британских королей. К тому же им стало известно, что насчет потерь «русские, как всегда, наврали»: кто-то из НКИД слил лимонникам информацию, что только над Турцией у русских было сбито минимум семь самолетов. НКИД тут «возник» просто потому, что турки, опасаясь серьезных претензий от северного соседа за то, что они пропустили через свою территорию армады бомбардировщиков, именно через представителей этого наркомата поспешили известить советские власти, что «пять советских летчиков, найденные на турецкой территории живыми, будут переданы советским властям в самое ближайшее время, как и тела двух погибших»… На самом деле в последней «собачьей свалке», в которой девять эскадрилий И-14 добивали налетчиков, было сбито одиннадцать советских самолетов (и два десятка получили различные, большей частью незначительные, повреждения), а убитыми было потеряно четыре человека – но первые сообщения в Москву на тему «потерь нет» во-первых, и звучали иначе: «наши потери пока не зарегистрированы», а во-вторых их и «зарегистрировать» получилось лишь через сутки: поврежденные самолеты садились на любые аэродромы (включая площадки сельхозавиации) и выяснить, сколько же самолетов вообще не вернулось, удалось очень не сразу. Но главным тут было то, что англичане решили, что пересмотрев тактику, они смогут русских все же победить – и поэтому англичанам потребовалось и второе «напоминание». Тоже простое и наглядное, и на этот раз англичане узнали, как и почему взорвался «Нельсон»: на восточном побережье у них уже работали радары и они «увидели» два летящих со стороны Северного моря самолета.Но так как самолеты летели очень высоко, то они даже не попытались хоть как-то их «свернуть с пути истинного» – ну а потом уже поздно было, на куски разлетелся не только стоящий у достроечной стенки «Король Джордж V», но и чуть ли не половина строений верфи: все же четыре тонны «морской смеси» обеспечивают воистину «взрывной эффект»…

Шестого марта Всеволод Михайлович принял британского посла по его просьбе.

– Господин Молотов, правительство поручило мне предложить проведение срочных переговоров по вопросу передачи вам части царских ценностей. Я уверен, что наши стороны смогут быстро согласовать список передаваемого и определить формат и место передачи. Британская делегация, если вы согласны на такие переговоры, может прибыть в Москву уже к одиннадцатому марта.

– Сэр Сидс, советское правительство и я лично высоко ценят вашу работу, направленную на развитие дружественных отношений между нашими странами. И, чтобы эта работа и далее продвигалась в нужном нашим странам направлении, мы готовы подождать до понедельника доставки всех, я особо подчеркиваю: всех перечисленных ранее ценностей, а так же двух миллионов фунтов золотом за столь досадное непонимание наших шагов, направленных на урегулирование конфликта. В то же время вынужден сообщить, что в случае, если в понедельник до двенадцати часов дня по московскому времени советский народ не получит эти ценности здесь, в Москве, то следующим напоминанием будет лондонский Тауэр, а следом за ним – в качестве последнего напоминания – Вестминстерское аббатство.

– Вы с ума сошли! Это же…

– Это будут довольно громкие напоминания, согласен – но зато их услышит каждый британец. И, спешу заметить, это наши окончательные условия…

Французы поступили просто и при этом продемонстрировали (то есть изо всех сил постарались продемонстрировать) то, что «они совершили ошибку, но не утратили доверия к руководству СССР»: золото (там и было-то чуть меньше тонны, если вместе с ящиками считать) просто самолетами доставили в Стокгольм, а сопровождающий последний груз французский полковник при передаче ящиков товарищу Афанасьеву сказал:

– Мне поручено передать вам, что у нас груз был просто взвешен, там пару кругляшков добавили на случай, если случайно фальшивка попадется – а если этого не хватит, вы просто сообщите в наше посольство, недостача будет немедленно скомпенсирована. Единственной просьбой будет в случае такой недостачи сообщить номер ящика, в котором такая обнаружится, чтобы мы уже у себя приняли меры против возможного воровства.

Англичане же, доставившие груз в тот же Стокгольм на своем эсминце, устроили из передачи ценностей целую церемонию: четыре каких-то «эксперта» из британского казначейства передавали приглашенным советским экспертам каждую ценность отдельно и требовали их подписи под передаточными документами, а за особо ценные «экспонаты» расписывалась Александра Коллонтай лично. Но к ужину в воскресенье все же вся процедура была закончена.

Король Густав Бернадотт для этой «торжественной церемонии» даже выделил специальное помещение в своей резиденции, а когда все закончилось, он отдельно пригласил к себе Егора Дементьевича:

– Надеюсь, господин торгпред, – последнее слово он тщательно проговорил по-русски, – ваше правительство знает, что делает. Нам меньше всего хочется, чтобы в Европе началась новая война.

– От лица советского правительства… и лично от госпожи Синицкой я приношу вам огромную благодарность за столь существенное содействие в деле предотвращения войны между Советским Союзом и некоторыми странами, чье руководство повело себя несколько неосмотрительно. Пользуясь случаем, я хочу сообщить, что в соответствии с последним указом нашего Верховного Совета в знак особой признательности за вашу деятельность в области укрепления мира между народами вы награждены орденом Дружбы народов, учрежденного два дня назад. Принимая во внимание непростую международную обстановку, СССР указ о вашем награждении публиковать без вашего на то явно выраженного согласия не будет, а знак ордена вам вручат несколько позднее: орден только что учрежден, сами ордена просто изготовить не успели…

– Передайте от меня вашему правительству мою благодарность за это награждение… Егор, я тебя пригласил для обсуждения другого вопроса, – этим король показал, что официальная часть встречи закончена, а с «русским торгпредом» у него давно уже установились и определенные неформальные отношения, – но должен выразить свое восхищение тем, что у вас в правительстве вообще кому-то пришла в голову идея учредить орден дружбы…

– Насколько мне известно, эта идея пришла в голову одной хорошо известной вам особы. Но вы правы, идея действительно хороша, особенно в наше непростое время. И какой вопрос вы хотели обсудить?

– Ты верно сказал про непростое время. У нас в правительстве возникли серьезные опасения по поводу обеспечения страны топливом, и я имею в вижу как топливо для транспорта, так и для металлургии. Сейчас основная часть импорта приходится на Советский Союз и Британию, но уверенности в том, что эти поставки продлятся в обозримом будущем…

– Ваше величество, позвольте мне высказать предложения фру Синицкой, они как раз касаются затронутого вами вопроса. Это, конечно, не официальные предложения советского правительства, но вы ведь знаете, какую должность она занимает…

– Именно поэтому я с огромным интересов готов их выслушать.

– Я буквально на днях вернулся из Москвы, и фру Синицкая специально попросила меня вам передать следующее: по ее мнению очень скоро, в ближайшие пару лет в Европе начнется очень крупная война, и в результате перевозки по Балтике станут весьма затруднительны. А наша сухопутная торговля ограничена, по сути, лишь способностью станции Торнио переставлять вагоны с русской на европейскую колею – то есть пока она ограничена очень сильно. Фру Синицкая предлагает вам продумать следующий вариант: в пятнадцати километрах севернее Тронио, в районе поселка Куккола, возвести еще один железнодорожный мост через Турнеэльвен, по нему и дальше, примерно до Будэна, проложить, причем очень быстро, дорогу русской колеи, а затем, уже не спеша, вдоль нее вести дорогу европейской колеи и ставить вдоль дороги перегрузочные станции. Вдоль этих двух дорог – и уже через год наши страны могут увеличить объемы сухопутных грузоперевозок достаточно, чтобы в случае необходимости компенсировать утрату морских перевозок. По крайней мере по части угля и бензина.

– То есть она предлагает нам вложить очень немаленькие средства…

– Мост и железную дорогу русской колеи до Будэна СССР проложит за свой счет, и сделает это – при помощи, конечно, в том числе и шведских рабочих, если они захотят на такой стройке заработать – до октября-ноября текущего года. Имея в виду, что строительство начнется не позднее начала апреля. Нам ведь увеличение товарообмена тоже крайне выгодно, так что…

– А размеры сухопутных поставок…

– Фру Синицкая сказала, что поставки только топлива в объемах до пяти миллионов тонн в год проблемы для СССР не составят, а еще пару миллионов тонн можно заполнить продовольствием, лесом… наши страны в состоянии производить очень много товаров.

– Но для товарообмена нужны деньги, а здесь суммы будут весьма значительны.

– Деньги или товары, и СССР с удовольствем в вагонах, в которых привезет вам уголь, увезет железную руду или цветные металлы. Медь, цинк, свинец – подобных тяжелых товаров можно много найти. Ну и, конечно же, продукция машиностроения: в случае любой войны такая продукция будет особенно востребована. А чтобы было чем обеспечивать машиностроителей, фру Синицкая предлагает где-то в районе такой новой дороги поставить и металлургический завод как совместное шведско-советское предприятия. Руда там будет ваша, уголь – наш…

– Предложение о заводе звучит интересно, но у меня нет уверенности, что наши промышленники захотят в столь неспокойное время вкладываться в строительство новых заводов.

– Вера именно так и сказала, – усмехнулся Егор Дементьевич. – Поэтому более точно ее предложение звучит так: строительство металлургического завода, в равных долях принадлежащего королю Густаву Бернадотту и зампреду НТК Вере Синицкой. А поскольку совладельцы в извлечении прибыли в личных целях взаимно не заинтересованы, все доходы, получаемые указанными совладельцами с этого завода, будут сторонами направляться на улучшение жизни граждан стран, представляемых совладельцами.

– Звучит пафосно, – усмехнулся уже Густав, – но величественно. Однако и у меня денег на строительство металлургического завода, боюсь, просто нет. Разве что корону в ломбард заложить, да и то, скорее всего, не хватит…

– Она и это предусмотрела. Вклады сторон она предлагает использовать… нематериальные: с вашей стороны – землеотвод и разрешение на строительство, с ее стороны – новейшие технологии и получение кредита в СССР. Оплата по кредиту будет произведена готовой продукцией, причем кредит будет погашен очень быстро: даже при советских ценах подобные заводы, выпускающие около трехсот тысяч тонн стали в год, окупаются за полгода.

– Хорошо, я подумаю над этим предложением… недолго. Фру Синицкая приедет в Стокгольм для подписания нужных документов?

– Боюсь, что нет, у нее дочери всего полгода. Но по шведским законам я являюсь ее опекуном и имею право подписания любых документов от ее имени.

– Надеюсь, вы не покинете Швецию… в ближайшую неделю. Думаю, что уже в следующий понедельник нам будет что еще обсудить…

– Вера, а не сошла ли ты с ума? – очень вежливо поинтересовался Валентин Ильич после того, как ему от товарища Афанасьева поступили подписанные королем Густавом документы. – У нас что, в СССР больше строить нечего? Или избыток рабочей силы образовался?

– Ни то, ни другое. И с ума я точно не сошла. У нас как раз рабочей силы не хватает, новые заводы мы не ставим не потому, что не можем, а потому, что на них работать некому. А тут буквально на ровном месте у нас появляется бесплатный заводик на полтораста тысяч тонн великолепной стали, причем не просто стали, а рельсов – которых как раз нам и не хватает. И для этого завода нам не нужны ни рабочие, ни даже руда…

– А уголь в Швецию гонять…

– А мы и так его гоняем, хотя пока и меньше, чем хотелось бы. И гоняем дороже, с двумя перегрузками в портах – а теперь единственную перегрузку будут шведы уже у себя делать – но мы им цену на уголек не снизим, так что наш доход только увеличится. Но важнее даже не это: сейчас шведы подсядут на наш уголек, а расплачиваться-то за него чем? А у шведов и медь есть, и цинк со свинцом, и флюорит, и вольфрам, и молибден – надо быть просто дураком, чтобы от всего этого отказываться. Тем более что наступит полночь – и все мои денежки, хранимые в рейхсмарках и французских франках, превратятся в тыкву, поэтому их поскорее тратить надо.

– И много у тебя рейхсмарок? Я что-то про твои счета в немецких банках не слышал…

– Про них никто не слышал, даже я. Но мне кое-какие немцы кое-что должны… на очень приличные суммы. Только они не знают, что должны именно мне, так что когда их попросят оплатить шведские контракты, они это сделают, не поднимая визг о проклятых жидобольшевиках. И французы, кстати, тоже – а в сумме на постройку завода уже хватит. И тут вообще интересно получится: немцы с французами оплатят завод в Швеции, а возвращать эти, с позволения сказать, валютные кредиты будут уже мне, в СССР. Причем не грязными бумажками, а чистыми металлами.

– Золотом?

– Золота мы и с французов достаточно слупили, а из Швеции нам пойдет медь и молибден. Которые не пойдут тем же немцам и французам, кстати.

– А почему франки превратятся в тыкву?

– У немцев национальная мечта – вернуть Эльзас и Лотарингию. У французов – оставить их себе, но местное население как раз французов-то и ненавидит: лягушатники им запрещают на родном языке разговаривать, который, кстати, как раз язык германский. Не немецкий, а принадлежит к германской группе языков. Но это мелочь, однако на этой мелочи хоть кто-то, да зарвется – и начнется война. Между немцами и французами, и немцы, между прочим, французов очень быстро победят. Потому что французы – разгильяди по жизни, им воевать с кем-то вообще неинтересно. Да и некому там воевать, всех, кто воевать мог, еще в Великую войну поубивали.

– Но они очень практичны, например, быстрее англичан сообразили, что от нас проще откупиться.

– Они и тут продемонстрировали свое разгильдяйство: как только сообразили, что появляется шанс воевать уже всерьез, тут же воспользовались предложенной им лазейкой. Но мы-то только денег потребовали, причем немного – а немцам нужна территория, Эльзас и Лотарингия, и от них откупиться уже не выйдет. А дальше все просто: немцы Францию захватят, французские денежки даже для подтирания задницы будут не годны, так как слишком уж жесткие…

– Но тогда германская марка…

– Гитлер уже сейчас вывод своей валюты за границу всячески пресекает, а очень скоро и поставки товаров на экспорт разрешит только за валюту, но уже иностранную. Или, как с нами они договор подписали, в обмен на ценное сырье или еще что-то очень в Германии нужное.

– И какие же деньги сейчас имеет смысл хранить на будущее? Фунты? Доллары американские?

– Швейцарские франки, но лучше просто золото и платину с палладием. А еще лучше – сколь ни странным это может показаться на первый взгляд – медь, никель, кобальт, молибден, ванадий, вольфрам, цирконий, неодим. Еще разное сырье, если хотите, я вам списочек страниц на полсотни нарисую. Скоро именно металлы будут реальной ценностью – и то, что мы многие из них сами добываем, не делает их менее необходимыми. Равно как и зерно, мясо, овощи – то, без чего люди просто существовать не могут.

– А я про деньги…

– И я про них же. Когда война начнется, любое сырье подорожает в разы – и если нам вдруг для чего-то потребуются именно грязные зарубежные бумажки, то уж поверьте: превратить слитки той же меди в циферки на банковских счетах будет исключительно просто, причем циферок этих будет куда как больше, чем если бы мы золото накопленное продавали. Потому что золото сильно не подорожает – оно же просто по банкам распихано, почти не тратится, а вот та же медь или, скажем, ванадий с хромом…

– Так мы поэтому олово скупаем как не в себя? Кстати, за твой метод электролужения жести для консервных банок тебе выдана Сталинская премия за прошлый год.

– Я уже знаю, мне Иосиф Виссарионович звонил, поздравлял.

– А мне дано поручение придумать, как вообще без олова консервы делать. То есть не чтобы я придумал…

– Алюминиевые банки использовать, я уже состав покрытия расписала, в «Химавтоматике» уже занимаются разработкой станков по изготовлению банок и расфасовки в них консервов разных. Конечно, алюминия потребуется больше…

– Когда Братскую ГЭС постоят, с алюминием у нас останется лишь одна проблема: куда его девать…

– Это будет еще не скоро, так что пока нужно угольные электростанции побыстрее строить. А это, кстати, в том числе и медь…

– И церий, я помню. Через месяц железную дорогу до Желтой реки дотянут…

– Но все равно из этой меди с церием генераторы еще построить нужно, а у нас на всё людей просто не хватает. Так что если нам Ася подкинет еще мегаватт так двести мощностей…

– А они особо мощных генераторов ведь не делают. А раз у тебя деньги фашистские есть, может, лучше у Сименса генераторы заказать?

– Заказать-то можно, но вот поставок от них мы уже не дождемся: война всё спишет. А у Аси неплохие генераторы на двадцать два мегаватта делаются, турбины под них в Калуге быстро делать умеют, котлы тоже… в Подольске, так что пару десятков таких электростанций… кстати, пока не забыла: вроде в Коломне дизель сделали на две тысячи сил?

– Ну… да.

– Поручите кому-нибудь их под газ доработать: если к такому двигателю прицепить ростовский генератор, то в случае перебоев в сети или где-то в отдаленных районах…

– Вспомнила бабка как девкой была! Тебе точно нужно, по крайней мере пока дочери год не исполнится, сидеть дома и думать только о семейном уюте.

– Я же серьезно!

– И я серьезно, причем очень серьезно. Ты же сама такое поручение года полтора назад уже дала, теперь газовые дизели в Барнауле уже серийно выпускаются, а генераторы для этих станций неподалеку, в Чесноковке на новом заводе делаются. Сейчас только в Москве этих генераторов по заводам уже пару десятков расставили… уж, Глеб Максимилианович и ругался из-за них! Аж вспомнить приятно.

– Что же тут приятного-то?

– А то, что в процессе ругани выяснилось, что эти станции маленькие помогают балансировать московскую областную энергосистему: их же включить-выключить – дело пары минут, а если с областью считать, то уже там под сотню мегаватт набегает… Но вот то, что ты про это забыла, меня, откровенно говоря, тревожит.

– Да ничего я не забыла! И поручений никаких не давала. Это на какой-то комиссии по энергообеспечению строек химпрома разговор зашел о том, что сельские дровяные электростанции там слишком накладно использовать, они пару часов просто котлы прогревать должны или их на ночь останавливать не нужно, вот я и сказала, что если дизель заставить на газу работать, то получится дешево и сердито.

– А почему ты именно про дизель тогда вспомнила? Ведь на газ бензиновый мотор переделать проще?

– У дизеля КПД порядка сорока процентов, он много экономичнее получается – а вопрос как раз об экономии топлива зашел… Ну а то, что парни за мои слова ухватились, я вообще ни сном, ни духом.

– Но все равно заканчивай о работе думать. А то ты наговоришь всякого – а меня, когда я на тебя ссылаться начинаю, только что батогами не лупят.

– И когда это вас в последний раз батогами били?

Бить товарища Тихонова, конечно, никто не бил – но обсмеяли его в последний раз знатно. Хотя потом предложение его и прошло. А случилось это на заседании, когда решали вопрос с размерами запрашиваемых «контрибуций» и Иосиф Виссарионович, выслушав предложение Валентина Ильича, решил уточнить:

– А почему это с французов мы хотим стребовать гораздо меньше, чем с британцев? Это какое-то неравноправие получается, несправедливость.

– Вера Андреевна сказала, что с французов больше слупить не выйдет, они голодранцы, грабят только кусочек Африки и в Юго-восточной Азии немножко. А британцы – народ богатый, они вообще весь мир грабят, так что пусть каждый заплатит пропорционально доходу от грабежа.

– Так вы, Валентин Ильич, нам просто пересказали пожелания Старухи? – рассмеялся Лаврентий Павлович. – Я давно уже замечал, что она контра, но вот чья она иностранная шпионка, понять не мог. А теперь ясно: раз она подыгрывает французам… и по-французски, между прочим, практически без акцента…

– А по-итальянски она вообще как уроженка Падуи, так что, нам теперь их разведки запрашивать и уточнять, на кого она на самом деле шпионит? – рассмеялся уже Иосиф Виссарионович. – Но если вдуматься, то Старуха дело говорит: для нас важно не заработать, а войну предотвратить. И одновременно дать понять нашим зарубежным… визави, что без наказания им обойтись не получится. Если просить больше – они точно в бутылку полезут… а тогда, Валентин Ильич, расскажите, почему Старуха пеню такую за просрочку установила?

– Это не она, она вообще не знает… то есть не знала, что у нас снова такие бомбы есть. А про миллион – это моя идея, но основанная на точных подсчетах: сама бомба нам обходится примерно в триста тысяч, плюс расходы на доставку товара потребителю…

Рассмеялись после этого уже все – но размеры «контрибуций» согласовали. Однако после этого Валентин Ильич старался все же на Веру больше не ссылаться, да и вообще ее по возможности с расспросами не беспокоил.

А беспокоил ее, причем скорее не расспросами, а актуальной информацией, сосед: ему ведь тоже было очень интересно выслушать ее мнение в связи с разными событиями. Но когда утром девятнадцатого мая он зашел к соседке, чтобы огорошить ее очередной «международной новостью», ее реакция его поразила:

– Старуха, ты опять оказалась права: в три утра началась война между Германией и Францией. Французы на самом деле оказались лопухами: они спокойно сидели себе на линии Мажино, а немцы зашли к ним в тыл через Бельгию…

– Ну, слава богу, наконец-то история пошла нормально…

Глава 10

– Пояснить свою мысль можешь? – удивленный Лаврентий Павлович такой реакции Старухи точно не ожидал. – Почему ты готова бога за это благодарить?

– Я очень боялась, что французы, британцы и немцы объединятся для нападения на СССР, но история пошла по проторенному пути и нам теперь такого объединения бояться не нужно.

– А про историю поподробнее можно?

– Вы читали Жюля Верна? Сейчас, я слышала, готовится к изданию его новое собрание сочинений…

– Читал, в детстве, мне нравилось. А что?

– У него есть очень показательный роман, называется «Пятьсот миллионов бегумы», и в нем товарищ Верн очень качественно показал французскую национальную идею.

– И какую же? Я что-то не помню…

– Напомню содержание, то есть именно с идеологической точки зрения. Француз – с точки зрения Жюль Верна человек резко положительный – на деньги, полученные из колоний, строит город, в котором счастливо живут французы. Его родственник, немец, и человек, безусловно, абсолютно отрицательный, на свою долю этих денег строит промышленный центр, где начинает производить оружие. Идея романа заключается в том, что французы должны у немцев промышленность отобрать – чтобы сами французы жили лучше, а вот мысли сделать что-то для этого самим, у французов даже не возникают. Книжка написана почти что семьдесят лет назад, но французская идеология не изменилась, и, что самое забавное, не изменилось и место действия: Эльзас и Лотарингия. Ее – книжку – француз и написал, чтобы оправдать морально захват этих территорий, где немцы выстроили мощную сталелитейную промышленность на местной руде – и в тексте это чуть ли не открытым текстом указано.

– Так что, думаешь, не стоит нам этого Жюль Верна издавать для наших детишек?

– Почему не стоит? Стоит, только еще стоит в книжки включить хорошие такие предисловия, в которых нашим детишкам объяснять, что в этих книжках хорошо и что плохо. Причем для этого конкретного романа особо стоит внимание обратить, что вопрос «за чей счет банкет» даже не затрагивается: понятно же, что дикари в колониях обязаны быть счастливы, что им позволяется финансировать счастливую жизнь французов…

– Вот ты такое предисловие и напишешь!

– Напишу, мне не жалко.

– Я проверю! Однако все равно не очень понимаю, как это связано с нынешней войной.

– Французам так и не удалось понять, что немцы куют оружие для того, чтобы защитить свою собственность от агрессоров-французов. И что немцы не забыли, что французы у них по сути дела украли Эльзас и Лотарингию. Франция, их себе забрав, просто взрастили своего экзистенционального врага – причем сделав врагом практически родственника, ведь до войны – не этой, а мировой – треть населения того же Берлина была французами и всех это устраивало. Больше того скажу, во время той войны каждый пятый погибший из числа солдат германской армии был французом по национальности. Там люди не за государство воевали, а за свою землю, на которую напал враг! Вы же, надеюсь, не забыли, что именно Франция первой напала на Германию?

– Я этого и не знал никогда…

– Вот лично я убеждена, что если копнуть, то выяснится, что и в этой, нынешней войне первыми стрелять именно французы начали. А Гитлер – он просто воспользовался удобным предлогом, чтобы вернуть то, что Франция у Германии в ту войну забрала. И французов немцы победят очень быстро… а если на стороне Франции еще и Британия выступит, то вообще нам будет очень хорошо.

– С чего это ты думаешь, что немцы победят, да еще быстро? У Франции армия больше…

– Это вообще ничего не значит. Французы – самоуверенные болваны, индюки надутые. Немцы сколько времени свои войска через Бельгию на рубеж атаки выводили? Дня два, три?

– Почти неделю, наши люди сообщали, что…

– Вот! Наши люди сообщали, французские наверняка тоже все это заметили – а французская армия даже не дернулась. Так что немцы их разобьют очень быстро, и даже если англичане за них заступятся, долго им не продержаться. У немцев очень мощная мотивация к победе, а у французов такой вообще нет.

– С чего бы англичанам за французов заступаться? Конечно, есть какие-то договора, но про них и забыть недолго.

– Англичанам невыгодно, чтобы война быстро закончилась. Им выгодно, чтобы французы воевали долго и максимально ослабили Германию, по возможности разрушив ее промышленность. Первая мировая и началась задолго до четырнадцатого года из-за того, что британцам – именно им, а не французам – на горло наступала бурно развивающаяся Германия, вытесняя англичан с колониальных рынков. И англичане французов постоянно подзуживали, считая, что пусть французы за британский интерес лучше воюют. А то, что упомянутые Эльзас и Лотарингию по результатам той войны передали Франции – это англичан не беспокоило, они знали, что французы ничего серьезного на базе немецкой промышленности сделать не смогут и конкурентами британцам не станут…

– Ну ты и нафантазировала!

– Возможно. Но то, что теперь Германия и Франция против нас не объединятся, меня не может не радовать.

– В войне все равно гибнут простые люди…

– Сейчас гибнут те, кто хочет, чтобы гибли люди уже советские. Авианалет на Баку… попытка налета вам разве ни на что не намекнула? Тогда я намекну: все французы, и в правительстве, и в самой глухой деревушке, считают всех советских людей дикарями, которые должны служить белым господам. И все они очень недовольны тем, что какие-то русские посмели им сопротивляться. Все!

– Можно подумать, что Гитлер со своей фашистской идеологией…

– Не фашистской…

– То есть тебе его идеология…

– У него идеология гораздо хуже, она национал-социалистическая. Хуже потому, что ее социалистическая часть позволяет ему очень быстро развивать промышленность, которая дает мощную материальную поддержку националистической части.

– Вот за что я тебя так нежно люблю, так это за твою способность на ровном месте нагнать мистики и таинственности на что угодно.

– Никакой мистики. Если бы не дремучий национализм, то можно было бы сказать, что Гитлер создал идеальное государство. По крайней мере, оно внешне выглядит как идеальное, хотя и вполне себе капиталистическое государство, причем простой рабочий класс это прекрасно чувствует и Гитлера радостно поддерживает. Но рабочий-то класс не понимает, что все это видимое счастье очень временно и скоро им придется за него платить. В том числе и собственными жизнями.

– Мне в твоих словах очень не понравилось то, что ты назвала фашистскую систему идеальной…

– Выглядящую идеальной, на первый взгляд выглядящую. Но на самом деле она даже в ближайшей перспективе экономически нестабильна, склонна к саморазрушению, и единственный способ ее сохранить на относительно долгий период – это война с внешним врагом. Которого еще нужно таковым назначить – и я очень боялась, что Гитлер врагом назначит СССР. То есть все равно он нас врагами назначит, но теперь – гораздо позднее, мы успеем еще лучше к войне с ним подготовиться…

– Ну… не буду тебя пока арестовывать и в лагеря отправлять, объяснила, мне кажется, вполне… разумно. А я чего зашел-то? Вовсе не для того, чтобы порадовать невзначай, а совсем по другому вопросу. Ты же вроде испанский язык еще знаешь?

– Немного знаю, только давно практики не было. А что?

– Тут Иосиф Виссарионович интересовался… у него сегодня важная встреча с товарищем… который русские-то слова немного понимает, но товарищу Сталину нужно, чтобы в разговоре вообще ни малейших недопониманий не было. Мне Нино говорила, что ты дочку уже грудью не кормишь… переводчиком для Иосифа Виссарионовича сегодня поработать не сможешь? У него переводчики НКИД что-то доверия особого не вызывают.

– После обеда смогу, как Катя из школы вернется. Или… я сейчас у Даши спрошу, сможет ли она за Лизой посмотреть.

– Сможет. Иди, переоденься… официально оденься, международные переговоры все же переводить будешь…

– Кстати, а не пора ли Даше звание очередное присвоить? – внезапно спросила Вера, уже усаживаясь в машину. – Или даже внеочередное.

– Ох уж эта гордыня!

– Какая гордыня? Даша мне столько помогала, и я сами знаете сколько всякого придумать за это время сумела – а это, выходит, и ее заслуга.

– Обычная гордыня: хочешь, чтобы у тебя в домработницах генерал КГБ числился. Да не дергайся, смеюсь я… нервно, а Даша наша уже год майорские погоны носит. Если внеочередное – то как раз генерал и получается. Все, приехали, пошли. То есть ты пошла, тебя проводят, а мне на этой встрече делать нечего…

Сидящую в кабинете Сталина женщину Вера узнала сразу. В «прошлой жизни» она ее, правда, видела всего лишь один раз, да и то издали, но портреты ее в газетах и журналах часто мелькали, так что не узнать ее Вера не смогла. И с порога ее поприветствовала: буэнос диас, сеньора Пассионария. Я – Вера, и меня попросили помочь вам в качестве переводчицы, но я, к сожалению, не владею оускара, вам на каком будет удобнее со мной говорить, на кастельяно или на каталано?

– Добрый день… на кастельяно, пожалуйста.

– Договорились. Иосиф Виссарионович, я готова.

У Веры сложилось мнение, что до ее появления Сталин о чем-то пытался с Ибаррури о чем-то говорить, но вроде как без особого успеха. Ну, или просто разные слова произносил, чтобы не сидеть и молча пялиться друг на друга – а когда пришла Вера, он сразу попросил, чтобы она переводила, причем дословно, «предложения, с которыми пришла товарищ Ибаррури».

Говорила испанка быстро, некоторые слова она произносила не очень понятно: все же в Стране басков испанский тоже использовался отнюдь не классический. К тому же Долорес не делала обычных в подобных случаях пауз для того, чтобы переводчик успевал сделать свою работу – и Вере пришлось довольно непросто. Несколько раз она была вынуждена переспрашивать, что же сказала эта шустрая женщина, периодически просто ее прерывала, чтобы успеть перевести ее слова Сталину. А Иосиф Виссарионович терпеливо слушал и вопросов почти не задавал. Хотя по его лицу и было видно, что вопросов у него появляется все больше…

То есть Иосиф Виссарионович не задавал вопросы испанке, а вот у Веры периодически спрашивал, почему она вступает в пререкания с гостьей.

– Я не пререкаюсь с ней, а кое-что уточняю. Она некоторые слова произносит не так, как, скажем, говорят в Мадриде, мне приходится уточнять. Еще она часто использует какие-то местные баскские идиомы, которые даже многим испанцам непонятны… вероятно, она просто очень спешит вам какие-то мысли донести и над речью своей не следит особо – поэтому понять ее иногда получается непросто. Еще приходится ее притормаживать, иначе я просто вам все перевести не успеваю.

– Я понял… не буду вас больше отвлекать.

А спустя минуту он с удивлением увидел, как вместо того, чтобы просто перевести какую-то фразу, Вера начала о чем-то с Ибаррури спорить, вообще на товарища Сталина внимания не обращая – и гостья тоже внимание свое переключила только на Веру. Это длилось минуты три, в течение которых Иосиф Виссарионович терпеливо ждал – подумав, что вероятно Пассионария какой-то уж очень заковыристое выражение применила. Но все закончилось довольно странно: гостья, снова повернувшись к Сталину, произнесла короткую фразу: «ейя тьене расон» и замолчала. И Вера тоже молчала…

– Что она сказала? Переводи!

– Она права.

– А в чем она права? Ты же не перевела!

– Я перевела именно то, что она сказала: «она права». Это дословный перевод ее слов.

– Так… насколько я понимаю, вы там о чем-то долго спорили, но не сочли… ты не сочла мне сообщить о чем. Не хочешь ли мне поподробнее объяснить, о чем вы тут спорили?

– Не хочу. А вкратце – она сказала чушь, я ей об этом сообщила и рассказала, почему сказанное ею именно чушью и является, она с этим согласилась.

– А что за чушь она сказала?

– А вот этого вы не узнаете. Женщины иногда делают ошибки, но им бывает очень неприятно, если эти ошибки начинают обсуждать мужчины. Ну ошиблась, ну, ошибку признала – так зачем ее снова и снова обсуждать? Мы все в своем дружном женском коллективе все выяснили, пришли к единственно верному мнению, и больше об этом говорить не надо.

– Не надо, – с сильным акцентом произнесла Долорес, полностью соглашаясь с доводами Веры. – Мы ошибку поняли…

– Хорошо, не будем ее обсуждать. Тогда… Старуха, а как ты вообще относишься к ее идее? Не забывай ей все переводить, и мои вопросы к тебе, и твои ответы: у нас от товарища Ибаррури секретов нет.

– Хорошо, это будет, конечно, немного помедленнее, но всяко не будет ни малейшего недопонимания. Мне ее идея нравится, вот только радиостанцию я предлагаю ставить не в Москве, а на Аландах: все же на шестьсот километров к Испании ближе.

– Предлагаешь всю редакцию туда перевести?

– Зачем? У нас туда уже кабель ВЧ проведен, пусть из московской студии вещают, просто главный передатчик там расположим. А если я сумею договориться и в Швеции ретранслятор поставлю…

– Старуха, даже думать об этом забудь! Я не сомневаюсь, что ты Густава на такое безобразие подбить как-то сумеешь, но тогда у него будет куда как меньше возможностей торговать… это не переводи… нельзя его сейчас ссорить с теми же немцами.

– Поняла, про Швецию я, конечно, погорячилась. А вот насчет студии… Мое мнение – ее лучше все же не в самой Москве устраивать, а в Подмосковье: здесь с местом трудности будут, а там… скажем, в Пушкино, мы за пару месяцев и студию выстроим прекрасную, и жилье для ее сотрудников.

– Ты свое мнение… мы твое замечание услышали, но, скорее всего, проигнорируем. И место для нескольких человек в Москве изыщем… вернемся к работе: товарищ Ибаррури, в целом мы согласны с вашим предложением и в течение ближайшей недели все необходимое для организации работы радиостанции подготовим. За вами подбор сотрудников… если появятся какие-то особые пожелания, то присылайте их в письменном виде в секретариат, будем их рассматривать в самые кратчайшие сроки. Еще раз спасибо за то, что вы так серьезно относитесь к своей работе… Вера, после обеда снова ко мне зайди… по возможности.

– Старуха, вот объясни мне, откуда у тебя возникла бредовая идея передатчик для испанских коммунистов ставить на Аланлдских островах? – поинтересовался Иосиф Виссарионович, когда Вера пришла к нему после обеда. – Ведь под Москвой у нас уже есть самая мощная радиостанция в Европе, а там радиостанцию еще неизвестно как долго строить придется, и я даже не говорю, в какую нам это влетит копеечку. Не слишком ли много надежд ты на испанское радио возлагаешь? Мы все же должны думать и о том, окупятся ли такие вложения…

– Не окупятся, и иностранцы, в частности тот же Гитлер, в очередной раз подумают, что русские опять спятили.

– А у нас только ты одна спятила, так?

– Если это нужно для безопасности страны, пусть думают, что именно я и спятила, мне не жалко, я даже ради этого готова стать Долорес лучшей подругой и об этом на всех углах трубить. А радиостанцию там строить нужно, и Пассионария нам дает шикарный для этого предлог.

– А почему ее строить нужно?

– Потому что… я тут успела с ребятами из Фрязино поговорить, они уже разработали схему фазовращателя на пять тысяч диполей…

– Русскими словами, пожалуйста.

– Коля Кабанов, который там работает в группе радиолокации, предложил сделать установку, которая даже за горизонтом может цели отслеживать. А другие ребята, из антенной группы, придумали неподвижную антенну, которая может луч в разные стороны поворачивать. Сейчас они свои идеи оформили в общую конструкцию… если мы поставим такую станцию на Аландах, то будем видеть все самолеты, которые висят в воздухе надо всей Европой. А если этот радар воткнуть в обычную радиостанцию… фазовращатель луч поворачивает невероятно быстро, а они придумали им воздух над Европой сканировать по пятьдесят раз в секунду. Там на коротких волнах будет приличный такой шум, но буржуи подумают, что это от радиостанции наводки по линии питания, и внимания особого на такие помехи обращать не станут.

– А поподробнее объяснить можешь?

– Максимально подробно я могу объяснить лишь то, что мы на самом деле через пару лет будем видеть каждый самолет над Европой. Технические детали – это вопрос не ко мне, я ведь химик, радио только слушать умею, да и то не сама, а с помощью радиоприемника. Конечно, стоить такой радар будет просто безумно дорого…

– А не проще его где-то на нашей старой территории поставить?

– Не проще, причем по двум причинам сразу. Первая: у нас территория заселена довольно плотно, а высокочастотное излучение, да еще такое мощное, здоровье людям сильно попортит – а над морем здоровье портить некому. Вторая причина попроще: в целях секретности к станции лишних людей лучше близко не подпускать, а на островах это сделать куда как проще. Конечно, потом нам всяко придется и здесь где-то такие станции ставить – но уж всяко лучше все вредные последствия издалека сначала проверить и придумать, как их можно избежать.

– Теперь про «дорого»: сколько конкретно?

– Понятия не имею. Но очень много: там только приемопередатчиков очень не простых пять тысяч стоять будет, а еще система управления всеми ими… Но деньги тратить однозначно на это нужно. И или мы их добровольно потратим и не особо спеша, или придется их тратить вынужденно, быстро и гораздо больше. А насчет точных сумм – спросите Валентина Ильича, он фрязинцев потрясет, сам посчитает, и где-то к концу лета вам точный ответ даст. Вы потом названную им сумму умножьте на полтора – и примерно определите нижнюю границу первоначальных затрат.

– Даже так?

– Конечно, я исхожу из того, что каждое новое технологическое открытие обходится вдвое дороже предыдущего и в полтора раза дороже, чем это кажется после первоначальной оценки. Тот же МП-6 по предварительной смете в проектировании должен был уложиться миллионов в семь, а потратили мы на его разработку на самом деле двадцать миллионов. МП-8 по такой цене в серии обходится, и лично я считаю, что мы еще дешево отделались… а о ценах на химические технологии я даже говорить не стану: у меня денег хватило – и слава богу, а доводить до нервного срыва того же Валериана Владимировича передо мной задача не ставилась. Хватит и того, что он нервно икает, подписывая сметы на военное обмундирование. А то, что эти суммы выражаются в ненастоящих деньгах, он все равно не поймет…

– Как это «в ненастоящих»? По-моему, во вполне настоящих…

– Нет. Вот взять, к примеру, каску армейскую, на основе арамидных волокон сделанную: она по смете обходится в пять с лишним тысяч рублей.

– В пять тысяч вполне советских рублей.

– Нет. Эта величина лишь определяет наши трудозатраты во вполне определенном производстве, но если мы выпуск касок уменьшим, то сэкономленные вроде бы деньги мы ни на что другое потратить не сможем. Мы можем перенаправить людей на другие, менее высокотехнологические производства – и там все эти люди смогут сделать другой продукции хорошо если рублей на пятьсот, а то и на пару сотен. Просто потому, что у нас эти люди работают на узкоспециализированных предприятиях, которые под конкретную задачу и создавались. Так что если считать в настоящих деньгах, которые можно легко перенаправить из одной отрасли в другую, то каска эта будет стоить уже рублей двести-двести пятьдесят – это если считать именно человеческие трудозатраты. Но так считать нельзя, потому что люди-то реально работу работают и производят своим трудом вот это вот всё! И сокращать эти затраты тоже нельзя, то есть нельзя их сокращать уменьшением выпуска такой продукции, потому что она – продукция эта – обеспечивает безопасность страны!

– Я же тебя просил: всю свою агитацию за советскую власть на плакатиках распиши и мне на стены здесь плакатики свои развесь. Про радар я понял… а ты уверена, что он будет работать так, как ты говоришь… то есть так, как тебе об этом сказали?

– Уверена.

– Вот и хорошо. Денег на станцию сама изыщешь?

– Я еще в декрете, денежки только потребляю из профсоюзной кассы.

– Понял. Ладно, иди, если вдруг тебе срочно захочется еще кучу денежек потратить, то ты не стесняйся, заходи, я тебя с удовольствием выслушаю.

– Ну да, и пошлю… в дальние путешествия.

– Ну, если ты не сможешь, как сейчас, все ясно и понятно объяснить… Думаю, что через пару недель мы к этому вопросу еще вернемся. И еще… Вера Андреевна, ты хоть намекни, о чем вы тут с Пассионарией ругались?

– Не ругались, а спорили. О своем, о женском. Но если уж совсем намеком, то она на минутку решила, что вы на досуге властелином мира подрабатываете, и сам господь бог у вас на побегушках… а я ей объяснила, что не на побегушках, а так… старается ваше мнение учитывать, но не более.

– Зараза!

– Именно так. Ну так я пошла?

Дома ее встретил немного встревоженный Витя:

– Счастье мое, так все в мире серьезно?

– Это ты о чем? О терках между немцами и французами? Не стоит по этому поводу волноваться, разве что семечек нужно запасти побольше.

– Зачем семечек? Может, масла подсолнечного купить в запас?

– Ну и как ты будешь масло лузгать, на заборе сидя?

– На каком заборе?

– Опять перетрудился… мы сейчас всем Союзом усядемся на заборе вокруг арены, на которой они друг другу морды бьют, и будем наблюдать за ними, семечки лузгая. Потому что нас этот мордобой касается лишь в той мере, что дает нам еще минимум год на подготовку к возможной войне с тем, кто в этой драчке победит. Победят, скорее всего, немцы – и это печально. Но вот подготовиться мы теперь точно успеем. Как у вас дела с термопрессами для Иркутского завода?

– Нормально… значит, запасаться пока ничем не надо?

– Терпением запасайся, я скоро ругаться начну. Не вот прям сегодня, а когда на работу выйду. Но выйду я, похоже, уже в июне…

– Зачем?

– Катю в университет принимать. Я знаю, что она к университету готова, а по положению каждый профессор имеет право вне всяких конкурсов двоих к себе принять – но только тот профессор, кто работает, и объявить о таком приеме до начала приемных экзаменов. Так что тут без вариантов, да и мысль у меня возникла насчет кое-чего новенького и очень интересного.

– У тебя каждый день мысли насчет новенького, а вот как насчет поужинать?

– Вот, вижу, что тебя уже отпускает. Я тогда Дашу спрошу, сможет она еще часа полтора с детьми посидеть? Мы бы тогда в ресторан сходили… что-то я давно в ресторане не была.

– Ну, пошли…

– Да шучу я! Ужин на кухне нас давно ждет, а замашки буржуйские… мы их отложим. До нашей победы отложим…

– А мы точно победим?

– Точнее не бывает. Тебе сколько котлет накладывать?

Глава 11

Станислав Густавович внимательно выслушал эмоциональную и немного сбивчивую речь Иосифа Виссарионовича и ответил просто:

– Она права. В целом права, хотя, мне кажется, она даже не понимает, почему именно она права.

Разговор этот состоялся на «даче» Сталина: Иосиф Виссарионович давно уже завел привычку там, в неформальной обстановке, беседовать с отдельными товарищами, способными прояснить для него некоторые важные вопросы. Иногда – как и в этот раз – вопросы были скорее «философского плана», но ответы на них оказывали очень серьезное влияние на экономику страны и вообще на состояние дел в мире. То есть сначала эти ответы это состояние проясняли, а затем уже, когда становилось ясно, что делать дальше, эти действия текущее состояние и меняли, причем чаще всего в пользу СССР.

А вопрос у Иосифа Виссарионовича возник действительно важный: уж как-то очень «предсказано» развивались боевые действия между Францией и Германией, и развивались они совершенно не так, как предсказывали советские военачальники – но в полном соответствии с «предсказаниями» товарища Синицкой – и Иосифу Виссарионовичу было очень важно понять, чем же отличается анализ Генштаба (то есть военных профессионалов) от «любительского» анализа молодой женщины, в военных делах разбирающейся довольно слабо.

– Слава, ты не первый, кто произносит эту фразу, но сейчас я хочу понять, в чем именно она права.

– По крайней мере в том, что она называет затраты на оборонные проекты исчисляемыми в ненастоящих деньгах. Термин, конечно, у нее какой-то… детский, но суть она уловила верно. Уж насчет денег и о том, как их получить, она все очень хорошо понимает.

– А мне ты можешь нормальными терминами объяснить? И, главное, почему эти, как она говорит, ненастоящие деньги сейчас помогают немцам громить французов? Ведь немцы Францией точно не ограничатся, и нам нужно им противопоставить что-то гораздо более могучее.

– Так много вопросов и так мало ответов… точнее, ответ всего один, просто не самый короткий. Гитлер у себя создал великолепную финансовую систему, позволяющую обеспечить очень быстрый рост промышленности, и воспользовался ее преимуществами максимально эффективно: двухконтурная система денежного обращения привела к тому, что в развитие промышленности пошло более двух третей общего объема финансирования экономики.

– Это примерно как у нас, так?

– Разве что очень примерно: у нас на промышленность уходит уже больше восьмидесяти процентов. Но принципиальная разница не в объеме безналичного контура денежного обращения, а во взаимодействии наличного и безналичного контуров. На начальном этапе разницы вроде как и не видно, поэтому промышленность и у них, и у нас развивалась очень быстро – но уже сейчас у Гитлера проявились первые изначально заложенные в его систему проблемы. Которые решить внутренними методами невозможно в принципе, и он просто вынужден решать их с помощью захватнических войн.

– А что за проблемы? Мы с такими не столкнемся?

– Не должны. У нас оба контура изолированы друг от друга, а Гитлер изначально заложил в систему принцип, позволяющий ему заинтересовать в использовании такой системы частный капитал, которого у нас в принципе нет: он пообещал открыть конвертацию безналичных денег в наличные для частного капитала после того, как какие-то рубежи в экономике будут достигнуты. И теперь ему требуется своим капиталистам откуда-то выдавать уже деньги наличного контура, а он настолько меньше безналичного, что за счет внутренних ресурсов он это проделать не может. А у нас эта проблема в принципе возникнуть не сможет, безналичный контур у нас полностью автономен и конвертация денег просто запрещена по закону. И не потому запрещена, что мы такие коварные и злобные твари, а потому, что такая конвертация просто обрушит всю экономику. Ведь наличный контур учитывает трудозатраты на производство товаров народного потребления и денег в нем ровно столько, сколько в экономике имеется таких товаров. А безналичный учитывает трудозатраты на производство средств производства, которые народу не продаются – и если эти деньги хлынут в потребительский контур, то начнется безудержная инфляция. А так как у нас этого произойти не может, то у нас экономика вообще безинфляционная!

– Это, безусловно, радует, но ответь мне вот на какой вопрос. Я читал твои расчеты двухконтурной системы, и получается, что производство станков и всего прочего, если считать в рублях, должно стоить в разы дешевле, чем производство товаров для народа.

– Так и есть! Я поясню…

– Я же сказал: твои расчеты я читал. А поясни мне вот что: почему каска для бойца у нас стоит дороже, чем автомобиль.

– А тут и пояснять нечего: каска стоит столько, сколько мы можем себе позволить за каску платить.

– Вот ты мне всё вот прям сразу и разъяснил!

– Конечно, я же специалист по разъяснениям! Но попробую на человеческом языке. Для производства этих касок НТК, по сути дела, создал отдельную отрасль промышленности, даже несколько отраслей. Но создал НТК эти отрасли потому, что у НТК были средства, которые он мог себе позволить на это потратить. Стальной шлем, которым обеспечены отряды Красной Армии, стоит всего двадцать семь, если не ошибаюсь, рублей – но он защищает бойца гораздо хуже.

– В двести раз хуже?

– Не знаю, но я думаю, что раза в три-четыре, но это вообще неважно. НТК делает шлемы, которые защищают… пусть в три раза лучше, и может себе позволить тратить на него в двести раз больше исключительно потому, что может себе это позволить! НТК мог – и позволил, позволил себе создать несколько отраслей промышленности, которые ничего, кроме этих касок, произвести не могут. А тезис этой дамочки о том, что если рабочих из этих отраслей изъять и заставить их делать что-то другое, то сделают они этого другого на порядки меньше, если в деньгах считать, объясняется тоже очень просто: в эти отрасли вложены – уже вложены – несметные средства, и большая часть такой высокой цены объясняется амортизацией этих самых вложенных средств. А еще – очень высокими энергозатратами, ведь электричество тоже денег стоит. Однако и тут засада: электростанции у них стоят возле заводов, эту электроэнергию мы не можем в другое место направить. Пока не можем, хотя Глеб Максимилианович и старается изо всех сил эту проблему решить. Но пока он ее не решил… к тому же, забыл добавить, все эти каски, ружья, прочая амуниция не является товаром вообще. Ни потребительским, ни средством производства. И заводы, отрасли, которые все это производят – они, по сути, производителями не являются, они – чистые потребители. И на самом деле большую часть потребляют как раз не заводы, а научные институты, занимающиеся разработкой лучшей амуниции и оружия. Поэтому и цены в военных отраслях такие высокие получаются. Но – только в полностью военных, те же танки получаются дешевыми, потому что на танковых заводах и трактора делают, и еще много чего нужного в быту и в народном хозяйстве.

– В целом понятно… но каска за пять с лишним тысяч…

– Вижу, что ничего не понятно: если считать цену этой каски в «настоящих» деньгах, то она стране обходится рублей в полтораста. Это – настоящие деньги, которые получают рабочие и инженеры, которые трудятся по всем производственным цепочкам. А остальное – условные, «ненастоящие» деньги, которые на самом деле отражают в основном стоимость потраченного электричества. Которая считается по оптовым нашим ценам для промышленности, хотя реальные затраты на электростанциях НТК довольно часто получаются гораздо ниже. Я это точно знаю, меня год назад Валериан Владимирович просил обнаружить, где в химпроме НТК народные денежки разворовывают, как раз про каски вопрос был…

– То есть, ты хочешь сказать…

– НТК может позволить стране тратить много для повышения обороноспособности, и поэтому…

– Я про другое: значит, немцы будут вынуждены после победы над французами начать новую войну. И им удобнее всего, выходит, воевать начать с нами…

– Я так не думаю. То есть в целом ты прав, но немцам потребуется еще изрядное время, чтобы побежденную Францию переварить, и в процессе этого переваривания они будут воевать с теми, кто послабее. Бельгию они фактически оккупировали, хотя формально Бельгия осталась независимой страной, там еще Голландия есть… Югославия тоже выглядит неплохо в плане завоевания.

– А Швеция?

– Я же не стратег и не политик. Но Густав – парень ловкий, наверняка попробует с Гитлером договориться. Причем так, чтобы и с нами при этом не поссориться, а вот Хакон… Шансов у него продержаться еще хотя бы неделю вообще нет, и то, что наши части успели войти в Нарвик до немцев, все же Густава серьезно так с севера прикрывает. По крайней мере у него появляется веские доводы в пользу непоставок в Германию руды: мол, русские не пускают. Но с ним нам еще договариваться и договариваться, он о своей выгоде думает. Что, в принципе, и неплохо – но чем его заинтересовать, чтобы он с немцами… поаккуратнее себя вел, нужно хорошо подумать.

Война в Европе шла «по плану». То есть по плану немецкой армии, и тридцать первого мая германские войска прошли торжественным парадом по улицам Парижа. А второго июня, когда в Москву были доставлены газеты с фотографиями торжества, Иосиф Виссарионович снова вызвал к себе Веру:

– Вера Андреевна, нам очень нужна от вас весьма специфическая помощь.

– Схимичить что-то специфическое?

– Нет, – усмехнулся Иосиф Виссарионович, – химичить ничего… специфического не нужно. Нам, Советскому Союзу нужна вся мощь твоего острого язычка, твоя способность успешно торговаться со скандинавами.

– У нас сейчас просто нечего больше предложить Марте.

– Зато у нас есть что предложить Густаву… и Хокону. Вот только товарищ Коллонтай для таких предложений подходит… не очень, ее Густав персонально очень не любит.

– А меня прям вот обожает!

– Не думаю, но к тебе он относится… с должным уважением, поэтому сказанное тобой он выслушает. И не просто выслушает, но и обдумает, а затем примет какое-то решение. Я все понимаю, точнее, понимаю все возможные риски – но мы пришли к выводу, что положиться мы можем сейчас только на тебя. То есть, пойми меня правильно, мы бы и без тебя скорее всего справились бы со стоящей перед нами задачей, но с тобой эту задачу можно решить гораздо быстрее – а время сейчас работает против нас.

– Ну конечно, как же без меня решать мировые проблемы!

– Вот именно этого мы от тебя и ждем. Решения мировых проблем путем ворочанья именно твоим острым язычком. И заметь: мы вовсе не уверены, что у тебя хоть что-то получится, но если получится…

– Раз вы не оставляете мне выбора, то слушаю…

Спустя полчаса Вера, внимательно выслушав Иосифа Виссарионовича, откинулась на стуле:

– Он мне не поверит, ни единому моему слову не поверит.

– То есть ты считаешь, что разговаривать с Густавом смысла нет?

– Есть смысл, есть – вот только говорить с ним нужно совсем о другом.

– Но…

– Нужно говорить о том, как я получу от своих предложений личную выгоду, измеряемую в рублях и кронах, ведь я всегда только об этом и говорю. А вот когда он придет к выводу, что дополнительные кроны мы будем честно делить между собой, я смогу как бы мимоходом коснуться и вопроса о защите моих инвестиций. Тогда это будет звучать… естественно, что ли: молодая женщина хочет, чтобы злые дяди ее не ограбили. Он, кстати, тоже очень хочет, чтобы его тоже эти злые дяди не грабили, так что возникнет взаимный интерес к обсуждению гарантий неприкосновенности потраченных капиталов.

– Интересный подход…

– Но раньше он всегда срабатывал.

– Да я не против, вот только ты сама же сказала, что предложить ему нам нечего….по части торговли.

– Есть чего предложить, только разговор пойдет не столько про товары, сколько про инфраструктурные инвестиции.

– И сколько тебе потребуется денег?

– Вот как раз денег потребуется немного, надеюсь, что мы уложимся миллионов в десять… крон. С каждой стороны, но у шведов сейчас некоторые свободные деньги есть. А если учесть, что такие инвестиции окупаются буквально за пару лет, то им – я имею в виду шведских промышленников – будет интересно в преддверии грядущей инфляции переложиться в реальные активы. Густав – он да, нас любит не очень, а ненавидит довольно сильно, однако в текущей ситуации у него получается выбор между наступанием на горло собственной песне и наступанием на горло шведской независимости. А так как голос у него и без того не оперный…

– Ну что же… по поводу затрат… я знаю, что ты копейки лишней не потратишь без четкого понимания, как эта копейка к тебе вернется сторицей, так что по финансовой стороне все сама определять будешь. То есть сколько денег решишь потратить, столько и получишь, заранее бюджет тебе ограничивать не станем. Но в остальном…

– Про остальное я кое-что скажу сразу: было бы неплохо получить с дюжину М-12, можно после капремонта, а насчет И-14 я все же с Лаврентием Павловичем уточню, сколько можно будет забрать без ущерба для страны.

– Договорились. Когда отправляешься?

– Да вот домой зайду, переоденусь… позавтракать еще было бы неплохо, но это можно и в самолете…

– Я не это имел в виду…

– А я – именно это. Густав пока меня терпит, а вот что может поменяться до завтрашнего обеда, уже никто предсказать не может. Так что лучше не рисковать… черт, я же Катьку хотела еще в университет записать… ладно, надеюсь, что успею еще…

В Стокгольм Вера прилетела уже вечером, а на звонок из гостиницы ей ответил Карл:

– Марта сейчас в Берлине, старается уладить дела с ее магазинами во Франции. И вернется не раньше, чем через неделю. Если я вместо нее не смогу решить твои вопросы… Вера, я не уверен, что тебе стоит ее дожидаться в Стокгольме, может ей будет лучше потом, когда вернется, к тебе в Москву слетать? И я бы слетал, она говорила, что у вас там все очень интересно и красиво…

– Нет, спасибо. Я к тебе в гости на днях загляну, просто увидеться, в ресторанчике посидеть, поболтать. А в Стокгольм я по другим делам прилетела, просто подумала и с Мартой тоже поболтать – но это уже в другой раз. Ты во сколько с работы-то домой возвращаешься? Но я в любом случае тебе предварительно позвоню…

На следующее утро Вера лично отправилась в королевский дворец. Ее, конечно, дальше холла вообще не пропустили, да и в холл разрешили зайти только потому, что статус «почетного гостя монарха» не позволял держать ее за воротами – но Вере большего и не потребовалось: приглашенному охраной секретарю она передала просьбу об аудиенции, дополнительно уточнив, что вопрос у нее срочный и касается совместного предприятия. Вере повезло, скорее всего повезло потому, что к королю она «зашла» очень рано, а Густав, будучи человеком умным, сообразил, что столь высокопоставленная представительница советских властей в такое время в Стокгольм приехала вовсе не чаю попить – и пригласил ее на завтрак.

– Вы уж извините, ваше величество, за столь ранний визит, но я была в отпуске, ухаживала за новорожденной дочкой – а тут на работу вернулась и узнала, что некоторые люди слегка так напортачили, заключая наш с вами договор. А уже на дворе лето наступило, и если мы с вами быстро один вопрос не решим, то его придется отложить на год – а это довольно большие убытки. И неполученные доходы, но доходы – вопрос в любом случае касается будущего, а убытки – они уже начинаются.

– О чем конкретно вы хотите поговорить?

– О железной дороге, по которой будет возиться уголь на наш металлургический завод. Дорогу нужно делать электрифицированной, чтобы не тратить огромное количество довольно дорогого и, главное, дефицитного дизеля на перевозку грузов, а наши специалисты… У нас рядом с границей нет достаточно мощных электростанций, но если выстроить ГЭС на Турнеэльвен, точнее, на порогах возле Кукколы… там легко выстроить электростанцию мощностью в тридцать два мегаватта, и электричества с этой ГЭС хватит и на железную дорогу, и на металлургический завод.

– ГЭС? Плотина же перекроет ход лосося, да и земли водохранилище затопит…

– Ничего не затопит: на порогах падение реки составляет больше двенадцати метров, так что можно воспользоваться уже имеющимся перепадом. Заодно расчистим пару километров русла реки от камней, а камень пойдет на балласт железной дороги, что и затраты на постройку дороги несколько снизит. Что же до лосося – выстроим рыбоходы, мы с такими уже в Саамской области опыта поднабрали, так что лосось не пострадает.

– А затраты…

– Со стороны Швеции мне нужно лишь ваше разрешение на строительство и, пожалуй, рекомендация руководству ASEA генераторы для электростанции побыстрее изготовить. А все остальное… я готова вложиться в эту электростанцию потому, что по расчетам моих финансистов все затраты на строительство окупятся увеличением прибыли металлургического завода, причем полностью окупятся уже через пару лет. А после этого останется лишь чистая прибыль.

– Я слышал, что вы всегда печетесь о прибылях, и очень хорошо умеете их прогнозировать. Однако в нынешние неспокойные времена…

– Но вы же король! Неужели вы не сможете защитить наши инвестиции в проект, который выгоден нам обоим?

– Немцы оккупировали Данию за сутки…

– А с Норвегией уже почти два месяца возятся. И как раз с Норвегией они свои зубы обломали.

– Частично…

– Просто руководители фюльке Нурланд, Тромс и Финнмарк успели обратиться к нам за помощью, и, хотя они обратились уже после начала войны, СССР смог помочь им избежать немецкой оккупации. А если бы Хокон принял наше предложение немного раньше…

– То есть вы оккупировали три норвежских фюльке и называете это защитой от оккупации? И теперь, как я понимаю, вы хотите и мне предложить…

– Вовсе нет. Вы в любой момент можете послать своих наблюдателей на север Норвегии, и они вам сами расскажут, какая там советская оккупация. Нет там никакой оккупации, просто в нескольких местах стоят советские гарнизоны, которые в случае необходимости не пропустят на эти земли германские войска. Немцы это знают и вообще туда не суются. Но Норвегия – это небольшая и слабенькая страна, а Швеция – все же индустриальное и довольно сильное государство. Вот чего у вас не хватает, так это современной авиации – и я, особо хочу подчеркнуть, лично я, Вера Синицкая, а не правительство СССР – хочу предложить вам взять у меня в аренду самые современные самолеты. Немного, я могу предложить примерно три полка истребителей. Но три таких же полка не просто отразили англо-французский надет на Баку, а уничтожили всю вражескую авиацию в воздухе. Примерно за полчаса уничтожили.

– Вы хотите сдать самолеты в аренду вместе с летчиками? А я думал, что в СССР крепостное право отменили…

– Нет, с летчиками я самолеты не предлагаю. Но советские летчики – по отдельному договору, и на этот раз все же договору с советским правительством – довольно быстро обучат летчиков уже шведских. Очень недорого обучат.

– Фру Вера, если бы я не знал, что в СССР у людей нет собственных самолетов…

– А у меня они есть.

– Но в СССР частная собственность вообще запрещена, по закону запрещена.

– Но вот личная разрешена, и эти самолеты принадлежат лично мне. Вы правы насчет частной собственности, но вы же знаете, что здесь, в Швеции, у меня хранятся мои личные деньги, и есть мои личные доли в разных компаниях, например, в одном металлургическом заводе.

– Ну… верно, но самолеты…

– Я из своих средств оплатила постройку новейших самолетов, нескольких сотен самолетов. Но бюрократия… они официально до сих пор не приняты на вооружение, и Красная Армия не может их поэтому купить и вернуть мне потраченные деньги. Мои личные деньги – и пока они не выкупили у меня эти самолеты, они являются моей личной собственностью. И я, в соответствии со всеми советскими законами, имею право ими распоряжаться как захочу. Правительство, правда, может мою собственность изъять – но только в случае войны, а пока войны нет… и я думаю, что если у Швеции внезапно появится мощный истребительный кулак, Германия будет гораздо более осмотрительной в размышлениях, как бы у шведов все отнять.

– И сколько вы хотите за эту аренду?

– Так как самолеты – это очень высокотехнологическая продукция, то за аренду я готова принимать только золото. Но, учитывая тот факт, что я буду рисковать лишь деньгами, а шведские летчики – уже своими жизнями, причем защищая мои же инвестиции, то… за сто двадцать самолетов я хочу получать от Швеции сто двадцать крон золотом в месяц.

– Сто двадцать тысяч?

– Разве я произнесла слово тысяч? Сто двадцать крон.

– И какое золото вас устроит? В Швеции никогда не было собственных золотых монет, если не считать дукатов, которые совсем не шведскими были.

– Вот тут от вас и потребуется проявление монаршей воли: распорядитесь отчеканить золотые монеты номиналом в сто двадцать крон и этими монетами со мной и расплачивайтесь. Только уговор такой будет: вы чеканите по одной монетке в месяц… по две, одну мне, одну вам… на память.

– И зачем так усложнять?

– А вы представьте, сколько после того, как война в Европе закончится, коллекционеры будут готовы платить на такую уникальную монету. Думаю, десятки тысяч, и даже не крон, а долларов или фунтов!

– Я почти забыл, что вы всегда очень хорошо считаете будущие прибыли. Когда вы сможете поставить нам ваши самолеты?

– Первый полк, сорок машин, может оказаться в Стокгольме уже в понедельник. Но чуть не забыла: самолеты будут с вооружением, но боеприпасы вам придется отдельно покупать. Впрочем, много их не потребуется, сам факт их наличия пыл немецких вояк охладит более чем сильно: полк, теряющий одну машину на двадцать уничтоженных вражеских…

– Но ведь у вас в Баку были не простые летчики, а, как говорят, из войск КГБ.

– Вы думаете, что для КГБ летчиков рожали специальные женщина или даже богини? Да там две трети вообще были крестьянскими детьми, чьи родители даже читать не умели! У Марты Густафссон в авиакомпании работают простые шведы, управляющие тоже советскими самолетами. И за четыре года у нее не было ни одной аварии – а в СССР две машины все же разбились. Так что шведские летчики ничем не хуже советских, а если им дать лучшие в мире самолеты…

– У вас есть особые пожелания о том, что изображать на монетах?

– А кому может быть интересно мое мнение? В Швеции король один, и он сам принимает решения. Советуясь при этом исключительно со шведами…

– До понедельника я не успею отчеканить нужные монеты.

– Должны будете, я могу и месяц потерпеть.

– Тогда договорились. Вас не затруднит немного подождать? Я бы хотел сделать совместную фотографию на память… о сегодняшнем разговоре. Насколько я помню, вы ненавидите бюрократию и нам достаточно устной договоренности – но что-то на память хотелось бы сохранить. Что-то такое, что можно будет взять в руки и вспомнить этот день…

Глава 12

Вечером Вера заехала в гости к Карлу. Он по-прежнему с утра до вечера работал в своей автомастерской, и работой был очень доволен – а то, что теперь ему даже деньги считать не требовалось, характер его практически не изменило: он все так же ругался со своими работниками и клиентами. Разве что с клиентами он теперь ругался не бесплатно: на двери его старой мастерской висел прейскурант, в котором было отдельно указано «поспорить с мастером – 10 крон, поругаться с мастером – 25 крон, дать мастеру совет – 50 крон». И, что Веру особенно умиляло когда Марта рассказывала про «бизнес мужа», периодически приезжавший к Карлу король Густав входя в мастерскую сразу протягивал Карлу заранее отсчитанные восемьдесят пять крон.

В ответ на Верин вопрос «как дела» он тяжело вздохнул:

– Старею, фрёкен Вера, старею. И обидно не это, обидно, что замечают-то это другие! На прошлой неделе Густав заехал, шины подкачать – так восемьдесят пять крон он мне отдал, а потом сказал, что очень спешит и поэтому даже советовать, как шины правильно накачивать, не станет.

– А разве можно шины как-то неправильно накачать? Разве что давление…

– Мы с ним уже лет пять спорим. Я шины накачиваю сначала на глаз, а потом лишний воздух стравливаю, а он мне каждый раз доказывает, что нужно сразу по манометру закачивать воздуха до нужного давления. Но ведь воздух-то при накачке нагревается! А потом охлаждается и давление падает, а если сначала его лишку перекачать, то он при стравливании охлаждается…

– Карл, я не буду с тобой спорить, потому что денег не захватила.

– Фрёкен Вера, мы же давно договорились, что вы обслуживаетесь у меня бесплатно, – рассмеялся старый (уже) автомеханик. – А ты, я гляжу, опять на старой посольской машине приехала… я это к чему говорю: у меня в гараже есть очень хорошие машины, и даже есть ваша «Чайка», белая, ее сам Олаф расписал своими кошками. Если ты надолго приехала, то уж лучше возьми машину у меня: и тебе удобнее будет, и мне приятно.

– А еще обязательно оставь автограф на крыле, я потом эту машину буду вдвое дороже клиентам предлагать, так?

– Нет, я ее себе оставлю. Так ты надолго?

– Пока не знаю. С Густавом я вроде обо всем, о чем хотела, договорилась, но мне нужно где-то найти еще одного господина, норвежца…

– Просто норвежца или какого-то чиновника важного?

– Очень важного.

– Тогда я тебе помочь точно смогу. Мой гараж сейчас машины – по просьбе короля – перебравшимся в Швецию норвежским чиновникам предоставляет. Их-то к нам немного перебралось, так что в службе проката машин их всех мои люди знают. Ну, шофера-то точно всех знают, машины-то мы им с шоферами выделяем.

– Это интересно. А твои шофера не могли бы мне этого господина привезти… да хоть бы в твою мастерскую. Я бы хотела с ним незаметно так побеседовать.

– Ты мне на бумажке напиши, как его зовут, а мы что-нибудь придумаем. Ты, как я понимаю, ко мне туда не на посольской машине приедешь…

– А мотоциклы у тебя в гараже есть?

– Будут, завтра утром будут. Тебе какой, как и прежде, Хускварну?

– Да.

– Вроде ты и подросла, а все такая же девчонка. И, мне кажется, такая же расчетливая. Кроме мотоцикла и этого господина тебе еще что-то от меня нужно? Только прежде чем мы будем твои вопросы обсуждать, я сам спросить хочу: ты можешь увеличить поставки коробок для аккумуляторов? А то сейчас, видать, срок подошел, очень много людей батареи менять приходят…

– А в старых банках их так дорого, как хочется, не продать… напиши, сколько тебе надо, через неделю всё получишь.

– Деньги тебе как и раньше переводить?

– Пока их придержи, у меня к тебе есть предложение по поводу того, куда их потратить. Ты не хотел бы со мной организовать небольшое такое совместное предприятие?

– Хочешь больше аккумуляторов делать? Но я не знаю, будут ли сейчас в Европе покупать столько, что новую фабрику строить имеет смысл. Марта потому сейчас и в Берлине, что во Франции продажи всего упали сильно, а Бельгия и Дания…

– Нет, я хочу тебе предложить выстроить небольшой металлургический завод в Кируне.

– Это же очень далеко… хотя для вас, русских, это может быть и близко… не хочу.

– У тебя же и в Кируне есть автомастерская, и бензозаправки там же.

– Фрёкен Вера, я с тобой делаю тут батареи для автомобилей, стартеры, у меня даже фабрика автомобильных замков есть. Но всё это – для автомобилей, потому что я – автомеханик. Но я не сталевар и не хочу этим заниматься просто потому, что ничего в варке стали не понимаю. Наверное, ты предлагаешь очень выгодное дело – ты всегда очень выгодные дела предлагаешь. Но мне денег уже хватит, и детям нашим хватит, и внукам – а я просто не хочу заниматься тем, что делать не умею. И ведь уже не научусь, просто потому, что старый я уже…

– Жалко. Ну да ладно, забудь. Тогда второе предложение: я хотела Марте предложить взять у меня еще десяток самолетов, но все же предложу сначала тебе. У нее как авиакомпания называется, Свенск Флиг? А с тобой мы давай откроем компанию под названием Свенск Интернатионал Люфтфарт. Мне нужны постоянные авиарейсы на линиях в Нарвик, Оулу, Васу, Турку и Хельсинки. А чуть позже – в Киркинес, в Мурманск и в Выборг. И, возможно, в Данию и Бельгию.

– Название слишком длинное, такое на самолет не поместится.

– Тогда пусть будет Скандинавиан Люфтфарт, так и короче будет, и точнее. Но главное – там тебе точно будет чем заняться, моторы-то ты очень хорошо знаешь.

– Ну, если такие же самолеты, как у Марты, то с моторами я точно разберусь… нужно будет и новую мастерскую, чтобы моторы эти чинить, устроить. Это было бы интересно, но почему ты не хочешь, чтобы компания Марты просто стала летать по новым маршрутам?

– Марте с норвежцами пока связываться не стоит, ей ни к чему лишний раз ссориться с немцами. Вдобавок я хочу ей предложить авиакомпанию в противоположном направлении развивать, а там точно не захотят связываться с теми, кто помогает русским.

– А то, что она использует русские самолеты…

– Главное, что ее самолеты не обслуживают русские маршруты. Но это уже совсем другой вопрос. А ты согласен новую авиакомпанию создать?

– Так как ты наверняка всю выгоду уже подсчитала и даже знаешь, куда прибыль потратишь… давай все же ее не со мной организуешь, а со старшим сыном: так оно понятнее будет. Все же у него теща в Москве работает…

– Убедил, когда с ним можно будет встретиться?

– А зачем? То есть тебе-то зачем с ним встречаться? Я ему все и сам расскажу. Или тебе какие-то бумаги подписать с ним нужно? Та ведь пока не уезжаешь, я его завтра к тебе приведу…

Карл Хамбро, чудом вытащивший из Осло своего короля буквально за час до захвата города немцами, в Стокгольме чувствовал себя потерянным. Да, шведские власти старались сделать жизнь норвежских беглецов максимально комфортной… по крайней мере тех беглецов, которые были в ныне оккупированной стране членами правительства – но хотя все они официально таковыми и оставались, власти у них уже никакой не было. И дел, собственно говоря, тоже. Король уже перебрался в Англию, с ним убыло несколько представителей стортинга, а оставшиеся в Стокгольме – их пока тут оставалось чуть больше десятка человек – просто слонялись без дела и просиживали штаны в ресторанчиках днями напролет. В недорогих ресторанчиках: король Густав каждому выделил определенные суммы на проживание, но суммы эти по сравнению с прежней зарплатой депутатов выглядели более чем скромно.

Впрочем, одно дело он себе нашел: пока работала телефонная связь, он почти каждый день звонил в Норвегию старым знакомым, обсуждая возможности противодействия немцам. А то, что приставленный к нему шведами секретарь-распорядитель недовольно морщился, подписывая у Карла Иоакима счета за телефонные разговоры, его волновало не особо и сильно.

Понятно, что обсуждать по телефону вопросы, касающиеся борьбы с захватчиками, было несколько… рискованно, поэтому Карл разговоры эти вел всегда их разных мест, искренне считая, что немцы если разговоры и прослушивают, то уж наверняка только совершаемые со знакомых им номеров правительственных чиновников и крупных гостиниц. А кому интересно слушать разговоры из крошечного ресторанчика, расположенного в пригороде шведской столицы?

И возвращаясь в гостиницу из очередного такого пригородного ресторанчика, Карл не сразу сообразил, что знакомый уже водитель свернул куда-то не туда…

– Это что? – поинтересовался он, когда машина въехала во двор и остановилась у большого гаража.

– Похоже, что-то с подвеской случилось, вам придется минут десять подождать, пока механики машину посмотрят. А вы пока можете зайти, кофе попить: это гараж нашей компании, а хозяин особо следит за тем, чтобы кофе всегда был самым лучшим. Ведь в этом гараже сам король свои машины обслуживает!

Кофе действительно оказался хорошим, и великолепными оказались и поданные к кофе в большой жестяной коробке печенья.

– Датские, – пояснил зашедший в комнатушку пожилой швед в рабочем комбинезоне, – мне жена сюда такие постоянно привозит. Вообще-то немцы запретили их экспортировать из Дании, но пару коробок для личного употребления везти еще можно, а у нее каждый день по несколько человек мотается в Копенгаген и обратно. Берите, берите – вы такие больше нигде сейчас в Швеции не найдете…

Послышался шум подъезжающего мотоцикла и в комнатушку вошла молодая женщина в белом мотоциклетном комбинезоне – норвежец уже много таких на улицах видел, вероятно, в Швеции они были очень популячрны. Только обычно такие комбинезоны были темных цветов, да и мотоциклисты в основном все же были мужчинами…

– Привет, Карл, – норвежец дернулся, но увидел, что женщина обратилась не к нему, а к пожилому мастеровому, – за мотоцикл, конечно, спасибо, но мне нужны не гоночные шины, а простые дорожные. Поменяешь?

– Придется пятнадцать минут подождать.

– Я подожду. И кофе сама налью… ух ты, печеньки датские!

– Марте нравятся, сейчас она своих курьеров заставляет их сюда возить. То есть домой, но курьеров-то, сама знаешь, у нее много… Хочешь, я тебе с собой пару коробок дам.

– Хочу, конечно! А шины…

– Уже иду менять!

Женщина налила себе чашку кофе, села на столик, как-то задумчиво принялась грызть печеньку. Внимательно посмотрела на сидящего молча норвежца:

– Карл Иоаким Хамбро, если не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь, – норвежец был еще с утра не в настроении, да и сегодняшний телефонный разговор его не сильно порадовал.

– Откровенно говоря, удивлена, увидев вас здесь… хотя и знала, что вы вроде бы в Стокгольме обосновались. Но все равно странно…

– Странно что?

– Что вы здесь, а не в Нарвике. Да, разрешите представиться: Вера Синицкая. И я удивлена, что вы здесь, в то время как уже больше сотни представителей стортинга сидят и ждут своего президента в Нарвике. Да, вы уж извините, но ваши телефонные разговоры с Осло… немцы их не прослушивали до сих пор просто потому, что раньше не успели подобрать говорящий по-норвежски персонал, а сегодня они уже приступили к работе: Квислинг передал немцам своих подготовленных для этого операторов. Так что если вы не хотите своих друзей отправить прямиком в гестапо, вам стоит расходы на международные переговоры существенно сократить.

– А вы…

– А я Вера Синицкая, заместитель председателя Научно-Технического Комитета СССР. Правда сюда я приехала по другим делам, с королем Густавом, если вы не знаете, у меня есть небольшое совместное предприятие здесь… но по долгу службы я знаю, что творится в мире. И за личной безопасностью слежу очень внимательно, а так же за теми, кто может на эту безопасность посягнуть. Квислинга мы, конечно, скоро изымем, и даже постараемся живым в Нарвик доставить. А вот вы… вас же ни снять по закону нельзя, ни в отставку отправить – а без президента стортинг работать-то полноценно не может!

– Вы хотите мне предложить отправиться на оккупированную вами территорию? И чем это лучше, чем если бы я вернулся в Осло?

– Всем лучше. СССР не оккупировал три норвежских фюльке, а просто обеспечила им свой протекторат. Мы вообще не вмешиваемся в управление этими фюльке… почти не вмешиваемся, но наше минимальное вмешательство сделало для немцев оккупацию Норвегии вообще бессмысленной. И, если там, в Нарвике, будет полноценно работать норвежское правительство, то мы… вы сможете довольно быстро договориться с Гитлером о том, чтобы немцы из Норвегии просто ушли.

– И это вы проделали просто от щедроты вашей русской души?

– Нет, за протекторат мы, то есть Советский Союз, в уплату забирает Грумант. То есть Шпицберген: любая услуга должна быть оплачена, а денег у Норвегии сейчас просто нет. Но Грумант мы заберем в любом случае – вопрос лишь в том как. То есть либо в качестве репарации за попытку нападения на Советский Союз вместе с англичанами, или как плату за то, что Норвегия остается независимой страной.

– Тогда я бы хотел узнать, почему для Гитлера Норвегия перестанет быть интересной?

– По причине нашего упомянутого минимального вмешательства. Мы запретили любые портовые работы с судами, которые ходят под флагом оккупированной Норвегии и – до полной деоккупации страны – с любыми судами Рейха. Гитлеру Норвегия была нужна для удобства вывоза шведской руды через Нарвик – но теперь этого сделать нельзя. Еще он хотел контролировать морской путь – но поскольку база в Будё находится теперь под нашим протекторатом, то Норвежское море для Германии остается столь же доступным, как и, скажем, Атлантика: плавать – можно, а контролировать – нет. Флот… немцы захватили три четверти норвежского грузового флота, но даже он им теперь не очень-то и нужен: возить руду из Нарвика с его помощью уже не получается, а использовать его для каких-то иных целей… Немцы уже порядка полусотни пароходов выпустили на перерегистрацию в Нарвик, в надежде на то, что хоть так они смогут руду к себе оттуда возить – а если стортинг примет правильные решения, то немцам будет выгоднее просто из Норвегии убраться, да еще какие-то компенсации вам выплатить за войну.

– Это ваша официальная позиция?

– Это моя личная позиция. Вы можете поговорить с Густавом… с королем, он подтвердит: я не подписываю никаких документов, кроме, разве что, счетов в ресторане. Но то, что я обещаю, я выполняю. И не потому, что я такая честная, а потому, что прежде чем что-то обещать, я подсчитываю свою выгоду и обещания даю, если выгода серьезно перевешивает возможные убытки.

– И вы хотите, чтобы я вам сразу поверил…

– Нет, я хочу, чтобы вы выполняли свою работу. А верить… вы можете просто выйти на улицу и спросить любого шведа: на кого работает шведская промышленность? И любой швед вам ответит, что шведская промышленность сейчас практически на треть загружена моими заказами. Не советскими, а моими личными. По моим лицензиям Электролюкс производит холодильники и стиральные машины, жена хозяина этого гаража стала самой богатой женщиной в Европе, торгуя моими товарами и тем, что мы с ней производим совместно. Но со всех этих предприятий я получаю столько же, сколько и сами шведы, и почти всю прибыль я пускаю на новые заказы. Мне это выгодно, хотя моя выгода не в сумме прибыли заключается – и мне будет выгодно иметь под боком у своей страны независимую Норвегию.

– Но вы говорите, что Шпицберген…

– А это будет платой Норвегии за ошибку вашего короля: Хокон поверил англичанам, а этого делать нормальным людям не рекомендуется. И теперь все норвежцы будут помнить, что верить англичанам – к потере территорий. Остров-то вам не особо и нужен, и вообще он норвежской территорией никогда не было – но как символ…

В комнатушку вошел Карл Густафссон:

– Фрёкен Вера, мотоцикл готов.

– Спасибо, Карл. А где обещанное печенье?

– Я положил две коробки в сумку мотоцикла…

– Спасибо! До свидания, господин Хамбро, надеюсь, вы прислушаетесь к моим словам.

Когда молодая женщина ушла, норвежец повернулся к хозяину:

– Вы, как я понял, хорошо знаете эту женщину…

– Да её весь Стокгольм знает! И, думаю, половина всех шведов. Милая девушка… женщина, у нее уже двое детей, но я все еще по старой привычке ее девушкой называю. Она не обижается…

Дверь у комнатушку снова открылась и в нее ворвался высокий мужчина:

– Карл, надеюсь, ты не выкинул мои эскизы рисунков, которыми я машину фрёкен Веры украшал? Они вроде раньше на той стене висели…

– Нет, не выкинул, просто убрал куда-то, чтобы они не испачкались… только не помню куда. А зачем они тебе?

– Наш король Густав поручил мне… доверил мне нарисовать лицевую сторону новых монет, которыми он с ней будет за что-то расплачиваться!

– А чего ты такой взъерошенный? Конечно, если твой рисунок появится и на монетах…

– Это будут золотые монеты! Первые шведские монеты из золота! И оформить их король доверил мне! Он сказал, что эта кошка с котенком будет что-то там символизировать…

– Поздравляю! А рисунки свои сам ищи, мне некогда…

На следующее утро, обсудив с Мартином Густафссоном все вопросы, касающиеся новой авиакомпании, Вера улетела в Москву, а там, даже толком не отдышавшись после перелета, навестила соседа – но не дома, а в его рабочем кабинете:

– Лаврентий Павлович, Мартину Густафссону нужно будет отправить двенадцать самолетов, десять М-12 сразу, а ближе к осени уже и парочку М-36. Я договорилась о том, что летчиков на переобучение он пришлет в Ленинград, нужно будет переводчиков подобрать: английский они в большинстве своем знают, но обучать их лучше все же на родном шведском. Туда же, в Ленинград, нужно будет отправить десяток учебно-тренировочных И-14УТ, с катапультами конечно. Густав обещал для начала самых опытных шведских пилотов прислать, их, думаю, недели за две переобучить получится…

– Про электростанцию я уже знаю, у Кржижановского уже бригада сформирована, которая ей занимается. Слова, которыми они тебя называли, я передавать тебе не буду, но если вкратце, то они вежливо просили их хотя бы за полгода о таких проектах предупреждать. Тем не менее обещают к следующему половодью ее построить. И последнее, чтобы ты особо не нервничала: я с твоей Катей поговорил по-соседски, она на химика учиться почему-то не захотела.

– А я ей сказала, что ее просто в университет так зачислю: ей же всего шестнадцать, ее комиссия по формальным признакам просто до экзаменов может не допустить. А через год она сможет на другой факультет перевестись.

– Не надо, я еще с профессором Млодзеевским поговорил – и он твою Катю с удовольствием к себе на кафедру берет. Уже взял, так что можешь не суетиться. Да, чтобы ты не думала, что тебя зря в Стокгольм гоняли: сегодня утром Карл Хамбро выехал в Нарвик, и он уже объявил, что очередная сессия стортинга открывается в следующий понедельник. У Молотова по этому поводу прошли довольно бурные переговоры с германским послом…

– И что?

– И он его послал. То есть Вячеслав Михайлович посла послал: мы ведь во внутренние дела норвежцев не вмешиваемся… А раз уж ты сама пришла, то ответь на вопрос: ты вроде когда-то говорила, что доверяешь товарищу Бартини…

– Я просто думаю, что он – один из лучших наших конструкторов. Наших, советских авиаконструкторов, а что?

– А то, что твой Алексей Петров довел до относительно рабочего состояния двигатель реактивный на четыре с лишним тонны тяги. Роберт Людвигович еще в прошлом году предлагал транспортный самолет с восемью прежними, по тысяче двести килограмм которые, строить – но почему-то Иосиф Виссарионович ему не доверяет.

– А я – доверяю.

– Об этом и вопрос: новый двигатель-то совершенно секретный пока, и кому его предлагать под новый самолет?

– Есть варианты?

– Туполев и… Мясищева с Петляковым можешь не предлагать, они уже под этот мотор бомбардировщик делать начали.

– Если двигатель передадите Туполеву, то все секреты закончатся через неделю. Так что на реактивный транспорт кроме Бартини у нас других кандидатур просто нет. А Петров где сейчас?

– Где и раньше: в Уфе.

– Вы его пригласите ко мне… просто так, языками почесать.

– И на какую тему?

– В ЦИАМе еще Люлька такой вроде работает…

– Есть такое дело.

– Вот их двоих. Просто поговорить, есть у меня некоторые идеи по материалам, но их нужно все же со специалистами обмусолить.

– Ты когда-нибудь научишься по-человечески разговаривать? Или опять кальки с каких-то импортных пословиц в русскую речь тащишь?

– Как меня в тайге разговаривать научили, так и говорю.

– Эх, мне бы в такую тайгу… материалы очень дорогие?

– Не дороже денег. И вообще это всего лишь предмет для предварительного обсуждения… со специалистами!

– Да понял я, можешь не кричать. Иди уж, отдыхай у себя в университете. И задание тебе, лично от товарища Сталина: твой учебник школьный по химии товарищ Ипатьев посмотрел, замечания какие-то оставил. Ты уж постарайся до августа учебник в порядок привести с учетом его замечаний, он теперь с седьмого класса в программе будет. И за август мы должны успеть его напечатать, так что тебе стоит с ним поспешить.

– Для седьмого класса нужно просто новый учебник делать.

– А я тебе что сказал? Делай! Да, за тот, который в десятилетке с сентября пойдет, орден тебе уже присвоен, так что не обессудь. Это не мы, это решение наркомпроса…

– Понятно… а я-то хотела летом отдохнуть, расслабиться.

– Лучший отдых – это смена деятельности! Вера, я сам вижу, как ты работаешь, но – надо. Очень надо, а если мы не сделаем эту работу, то кто? Я к составлению учебника хотел Сашу Новосёлову привлечь… можно я не буду тебе пересказывать то, что мне Хлопин сказал?

– Виталий Григорьевич таких слов не употребляет.

– Уж лучше бы он такими словами высказался! И ведь он прав был… Старуха, академик Ипатьев сказал, что для старших классов твой учебник идеален, и для седьмых лучше тебя никто написать не сможет. Он, конечно, не знает, как ты тут пашешь, но учебник-то нужен. И ты сама говорила, что советских детей мы обязаны учить, используя лучшие учебники…

– Лаврентий Павлович, я девушка слабая и беззащитная, имею я право хоть иногда просто поплакаться и повыть о горькой своей судьбинушке? А учебник я подготовлю… думаю, что уже в июле подготовлю. Но под учебник ведь нужно будет и в школах кабинеты химии оборудовать?

– Ну слава богу, хоть намеки понимать не разучилась. С тебя учебник, подробное описание требуемых кабинетов химии с оборудованием и реактивами. Роспись по предприятиям химпрома: кто, где и что выпускать для школ будет… И не смотри на меня так! Тебе такие взгляды экономить надо, они очень пригодятся, когда ты с Валентином будешь производственные программы распределять… А сегодня все же отдыхай. Я прикажу тебя не беспокоить, даже если война начнется.

– А она что, начнется?

– Сегодня – точно нет. И завтра тоже, так что, как сама любишь говорить, спи спокойно, дорогой товарищ. До завтрашнего утра спи. А там – кто знает, что день грядущий нам готовит…

Глава 13

С электростанцией на реке Турнеэльвен никто в Мосгидэпе никаких серьезных проблем не видел: поскольку там еще ранней весной приступили к строительству моста, саму реку советские инженеры успели тщательно изучить и все нужные геологические карты у проектировщиков имелись. Простые карты: дно реки – практически сплошная скала, любые опоры или плотины можно где угодно ставить и о прочности грунтов под сооружением вообще не волноваться. И единственный спор возник как раз о том, где новую плотину лучше ставить: в верховьях порога или там, где порог уже заканчивается. Если внизу, то сама плотина должна была еще по полтора километра берега прикрыть, а если вверху – то требовалось полтора километра русла все же расчистить. Русло, проточенное водой в сплошной скале расчищать было вроде не очень просто, однако надежно прикрыть три с лишним километра берега… Ведь чтобы дамба гарантировала защиту берегов, основание под ней тоже сначала нужно было расчистить «до скалы» – так что был принят «верхний вариант», а скалу в русле можно и взрывами расчистить. Не сказать, что окрестное население было очень счастливо, но там и населения было немного, и – кроме сильного грохота в течение весьма непродолжительного времени – опасности для людей стройка не представляла.

Опасности стройка не представляла, а вот весьма высокооплачиваемую работу предоставляла. Густав все же был человеком весьма умным, и он быстро просчитал варианты дальнейшего использования ГЭС – так что ровно половину расходов на строительство он возложил на шведский бюджет. Во-первых, тогда он мог претендовать на половину выработки электростанции бесплатно, а во-вторых, это дало ему довольно веские доводы на переговорах с Молотовым о статусе реки, ведь после того, как исчезнут пороги Кукколы, то река становилась судоходной от устья и до впадения в нее самого большого притока Муониоэльвен – то есть по всей той части, которая представляла собой государственную границу. Но становилась если на плотине шлюз выстроить, а в «русском» проекте – ради экономии – шлюз вообще не предусматривался…

Кроме того, совместное финансирование давало возможность поучаствовать в строительстве и шведским инженерам, а так же – что сам Густав считал более важным – доступ ко всем финансовым документам стройки. Шведы, конечно, и сами прекрасно умели ГЭС строить, но некоторые методы такого строительства было полезно и у русских перенять, ведь в СССР гидростанции мало того, что строились быстрее, чем в других странах, так ведь еще и заметно дешевле! А доводы своих финансовых советников о том, что «у русских просто рабочим гроши платят», Густав проигнорировал: на стройку советские инженеры набирали главным образом шведских рабочих и платили им… король специально просил товарища Афанасьева передать в Москву его просьбу о снижении зарплат гидростроителям: уж слишком много рабочих с заводов рванули было на стройку в погоне за «повышенными выплатами». Русские просьбу вообще-то проигнорировали и король повторно просить уже не стал: на стройке новых рабочих просто уже вообще не набирали. Но вот почему у советских инженеров строительство все равно обходилось дешевле, он пока не разобрался…

Строительство железнодорожного моста тоже шло очень быстро, но тут разобраться в том, сколько на него русские тратят, было невозможно: мост строился целиком за счет Советского Союза и строили его исключительно русские рабочие и инженеры. Однако и тут шведы определенную пользу для себя извлекли: их метод строительства опор моста (точнее, подготовки фундаментов опор в открытых кессонах) выглядел очень интересно, хотя, по прикидкам, этот способ был заметно дороже традиционных. Но вот то, что на такое строительство уходило втрое меньше времени, интереса заслуживало.

Ну а лично для Густава эти две стройки добавили уважения со стороны как инженеров, так и промышленников: возможность за очень небольшие деньги так ловко выудить производственные секреты у русских и тем самым повысить конкурентоспособность шведской промышленности на мировых рынках они сочли делом исключительно полезным. Особенно в ситуации, когда эти «мировые рынки» стремительно сжимались…

Вера о проблемах экономики – что шведской, что советской – вообще не беспокоилась. В свое время Вере Андреевне пришлось окунуться в глубины «экономической науки» – это когда она придумала взрывчатку, в полтора раза превосходящую по мощности гексогено-алюминиевую смесь, но ее даже в опытное производство не запустили просто потому, что эта взрывчатка получалась раз в десять дороже «обычной». Тогда никакими ухищрениями снизить цену не получилось, но Вера Андреевна в попытке все же разобраться, почему ее изобретение получается таким дорогим, специально пошла на курсы повышения квалификации, которые для экономистов читал у себя в институте товарищ Струмилин.

Разобралась – в той части, которая касалась химического производства, а уже позже еще внимательно изучила небольшую работу товарища Сталина – и пришла к определенным выводам. Вкратце эти выводы звучали следующим образом: «надо делать так, потому что так делать правильно. А почему правильно – на это есть строгое научное обоснование, но понимать его не обязательно, так как этим должны заниматься специалисты по экономике, а я всего лишь химик». И именно следуя этим выводам, Вера постоянно старалась что угодно производить с минимально возможными затратами. А уж какие затраты будут минимальными в химии, она, слава богу, разбиралась очень хорошо. Еще она эти выводы постоянно транслировала специалистам из других областей науки и промышленности – и результаты всех радовали. Хотя эти «все» тоже часто не понимали в деталях, как работает экономическая система.

Наиболее заметным – для народа – проявлением этого «непонимания» был автомобильный завод «ГАЗ»: он выпускал автомобили куда как более сложные в производстве и заметно более, казалось бы, трудоемкие – но сходящий с конвейера грузовик почему-то получался на треть дешевле фордовского, выпускаемого в Нижнем Новгороде. Что в конечном итоге привело к тому, что нижегородский завод был передан в НТК и после практически полной перестройки тоже стал выпускать недорогие и надежные автомобили.

В «этой жизни» со Струмилиным Вера пересеклась относительно недавно, и Станислав Густавович после долгих и утомительных споров, в течение которых Вера ему излагала идеи, которые он «в прошлой жизни» вкладывал в ее голову на курсах повышения, с тихой радостью сообщил ей, что он очень рад тому, что в свое время НТК был полностью выведен из сферы внимания Госплана:

– Должен признаться, что тогда мы бы попросту поменяли бы все руководство в вашем комитете… и остались бы с голой задницей. Скажу честно: вас понять мне было очень трудно – так как вы просто химик и термины используете… необщепринятые. Но теперь, когда я разобрался наконец, что какими словами вы называете… Однако я все же считаю, что и ошибок вы наделали немало.

– Ну кто бы сомневался! Я вообще химик, Лаврентий Павлович – архитектор, товарищ Тихонов… хотя он-то как раз экономист.

– Я читал его диссертацию и тогда мне она показалась, мягко говоря…

– Я слушаю, продолжайте.

– Она мне показалась тогда откровенно антисоветской, но уже спустя каких-нибудь два года имение свое я поменял. Не из-за экономических каких-то деталей, а просто потому, что вдруг оказалось, что поменялась экономическая политика Советского Союза. Он, по сути, предвидел эти изменения…

– Думаю, что вы тут не правы: он просто работал так, как считал нужным и полезным для страны, а политика партии поменялась потому, что многие – в том числе и товарищ Сталин – убедились в том, что его принципы отвечают интересам государства.

– Возможно и так…

Но все это было делом прошлого, а сейчас перед Верой задачи стояли, как она сама считала, куда как более важные. Хороший учебник для школы – что может быть важнее? Можно, конечно, придумать какой-то очень интересный полимер или разработать более продвинутую технологию изготовления чего-то уже имеющегося – но если благодаря школьным учебникам число детишек, решивших себя посвятить химии, вырастет хотя бы на один процент, то через несколько лет эти детишки смогут придумать и разработать куда как больше всего стране необходимого.

Но с учебником все было не просто: первый-то, для десятилетки, Вера попросту «воспроизвела по памяти», а для школьников седьмого класса требовалось что-то принципиально новое. И придумать это «новое» было вроде и нетрудно, но вот понять, как дети учебник воспримут и поймут ли вообще, о чем в нем речь идет, Вера оказалась не в состоянии. Все же она прожила на свете почти восемьдесят пять лет и разобраться в том, как современные дети воспринимают новые знания, ей оказалось делом практически невозможным. То есть как новые знания впитывают дети грудного возраста, она уже поняла – но ждать, пока Женька дорастет до седьмого класса, было, мягко говоря, недальновидно.

Поэтому Вера решила потренироваться на живых людях – и отправилась в ближайшую школу. То есть территориально ближайшую, но туда она пошла вовсе не потому, что до нее пешком можно было дойти за десять минут. Просто в обозримой окрестности это была единственная школа, где занятия и в летние каникулы не прекращались. То есть как бы каникулы и в этой школе объявлялись, но почти все школьники оставались на месте «в летнем пионерском лагере» и продолжали каждый день ее посещать…

Рахиль Львовна – директриса школы – к Вериной инициативе отнеслась резко отрицательно:

– Я вообще не думаю, что нашим ученикам нужна ваша наука.

– А мне, откровенно говоря, плевать, что вы об этом думаете. Решением наркомпроса со следующего учебного года в седьмых классах вводится новый предмет, и ваши ученики тоже будут должны изучать химию в обязательном порядке. Но у вас появляется шикарный шанс эту проблему решить заранее: я за месяц где-то проведу все занятия по программе за год, и в учебном году школьниками не придется тратить на изучение химии много времени. Это выгодно и вам, и мне, и всему Советскому Союзу: в кои-то годы из вашей школы будут выходить выпускники, хоть один предмет из школьной программы как-то знающие.

– Наши выпускники – практически поголовно отличники!

– Ну да, ну да, конечно. Это вы в наркомпросе можете рассказывать, а я прекрасно знаю, что ваши выпускники не в состоянии успешно сдать экзамен по математике даже за пятый класс, практически не знают физику, географию… я уже про историю не говорю. Да и в профильных дисциплинах большинство из них, мягко говоря, не блещут.

– Уж не вам об этом судить!

– Хорошо, давайте проведем эксперимент. Вас не затруднит пригласить Веру Викторовну? Я думаю, что она своих-то учеников знает прекрасно – а у нее, наколько я знаю, занятия каждый день идут и она наверняка сегодня в школе.

Когда подошла Вера Викторовна, Рахиль Львовна невольно задумалась: учительница фортепиано Чертова, увидев Веру, радостно с ней поздоровалась:

– Вера Андреевна, вы пришли с новой музыкой? Вам снова требуется оркестровку сделать?

– Не сегодня. Тут у меня спор возник с Рахилью Львовной по поводу способностей ваших выпускников, а вы своих-то учеников прекрасно знаете. Вы можете сейчас пригласить в зал человек пять-десять наиболее подготовленных?

– Вы хотите подобрать себе пианиста? Я бы порекомендовала… хотя да, конечно, вы и сами выбрать прекрасно сможете.

Спустя десять минут в зале собралось школьников уже человек двадцать, причем пришли не только уже состоявшиеся семиклассники, но и более младшие, класса так до пятого, а то и до четвертого. Вера оглядела этих «бедных детишек», которые молча (и очень как-то дисциплинированно) расселись в зале, и обратилась к ним с небольшой речью. С теми же интонациями, с которыми она обращалась к школьникам «в прошлой жизни», причем к школьникам, впервые переступившим порог кабинета химии:

– У нас сейчас будет небольшое испытание. Я вам кое-что сыграю, причем то, что вы наверняка никогда раньше не слышали. А затем желающие могут повторить эту же мелодию на рояле. И заранее предупрежу: я не жду от вас виртуозного исполнения, мне лишь интересно, насколько вы можете воспринять мелодию со слуха.

Спустя пять минут в зале поднялась лишь одна рука:

– Можно мне попробовать?

Мальчишка, лет десяти, в целом очень неплохо воспроизвел «Аллегрето» Карла Дженкинса, а затем, удостоившись похвалы и от Веры (Андреевны) и от Веры Викторовны, тихо сообщил:

– Мне кажется, что это произведение не для рояля написано…

– Ты, мальчик, абсолютно прав, это вещь для струнного квартета.

– Это школа, – заметила Вера Викторовна, – вообще-то это ученик Инны Исааковны, а у нее дети скрипку прекрасно чувствуют. А у вас уже есть партитура для квартета? Если нет, то Инна Исааковна вам с радостью поможет, она, кроме всего прочего, и блестящий аранжировщик. И она же вам прекрасных исполнителей подберет, не школьников, а уже в консерватории. Вы же эту музыку для записи на пластинку написали?

– Насчет пластинки я пока не думала… но подумать, конечно, стоит. Однако я пришла с другой целью: в музыкальной школе ученики с прочими, не музыкальными, предметами откровенно плавают, да и в музыке особых высот не демонстрируют. Но последнее просто потому, что отсутствие системных знаний по прочим предметам не дает им правильного понимания самого процесса обучения, большинство тут тупо заучивают последовательность нот конкретных произведений и не способны ни на импровизацию, ни на восприятие чего-то принципиально нового. И я решила просто попробовать дать вашим школьникам – пока на примере химии – понимание важности изучения и общеобразовательных предметов для достижения зримых результатов в музыке.

– Мы будем очень рады и окажем вам любую необходимую помощь. Вы когда хотите начать свои занятия?

– Завтра к девяти утра мне нужен будет один пустой класс, мы принесем все необходимой для занятий из университета, и послезавтра начнем. Занятия будут идти по два часа в день, где-то в течение месяца… Спасибо за помощь!

Когда Вера ушла и все дети вышли из зала, Рахиль Львовна повернулась с очень недовольным видом к Вере Викторовне:

– Вы чего тут наобещали этой… гражданке? Насколько я помню, директором школы все еще являюсь я и именно мне решать…

– Рахиль Львовна, к нам пришла сама Вера Андреевна Синицкая, и если ей что-то не понравится, то фамилия директора уже завтра будет не Блюман: она все же первый заместитель Председателя НТК. К тому же именно она, лично она обеспечила Консерватории и новые общежития для студентов, и квартиры преподавателям, да и большую часть новых инструментов она за свои деньги туда приобрела. К тому же она в музыке разбирается возможно даже лучше многих преподавателей консерватории: ее композиция на пластинках миллионными тиражами издана…

– Что-то я не помню ее фамилии на пластинках.

– У нее работа… в общем, на пластинке другая фамилия указана. Но главное, что вы должны сейчас понять: с ней лучше не спорить и всячески ей помогать. Так будет лучше и для школы… и для вас…

Верин «эксперимент» продолжался чуть меньше месяца, и внешне результат выглядел плачевно: из примерно тридцати учеников, первоначально отправленных директрисой на «овладевание новыми знаниями», до конца этого месячного курса добралось лишь пятеро. Но сама Вера осталась очень довольна и передала новый учебник в наркомпрос для издания. Тамошние функционеры, изрядно «ускоренные» ненавязчивыми намеками со стороны Лаврентия Павловича, проявили просто чудеса расторопности и учебник был напечатан в требуемых количествах уже к первому сентября. В почти требуемых количествах, все же довольно многие школы получили в свои библиотеки где-то по десятку книг, а на периферии многим и этого не досталось – но книгоиздатели поклялись дефицит устранить уже к октябрю. То есть дефицит книг устранить, а вот с оснащением кабинетов химии все было куда как более грустно. Больше половины школ не смогли получить даже «предельного минимума» по части химической посуды (и хоть с нужными реактивами проблем не возникло – большая их часть производилась промышленностью в промышленных же масштабах). Быстро решить проблему с посудой вообще никак не получалось, по самым скромным прикидкам для этого нужно было вообще новый завод построить и запустить!

– Ну что ты сидишь такая наморщенная? – поинтересовался Витя у жены, когда та медленно и печально за ужином ковыряла ложкой бифштекс. – Ложка же тупая, возьми вилку и нож, тебе сразу и полегчает.

– Это я тупая, а не ложка. Составила школьную программу, а не подумала, где для десятков тысяч новых кабинетов химии в школах посуду химическую взять! В институте-то и на кафедре все просто: нужна посуда, пишешь заявку – и все через неделю получаешь. То есть если через неделю получаешь, то это уже повод снабженцам рыло начистить. Но одно дело – обеспечить посудой пусть даже сотню, пусть хоть тысячу лабораторий – и совсем другое – дать эту посуду сотне с лишним тысяч школ!

– А купить?

– Где?! В Казани завод химпосуды уже лет пять в круглосуточном режиме работает, да и другие производства… купить ты предлагаешь где?

– Ну ты же сама ответ знаешь: если ее невозможно сделать в СССР, то нужно ее купить у буржуев. Я видел твою записку, там по минимуму школе десяток пробирок нужно, бюреток каких-то парочку, мензурки… Производят их в Германии и в США, но из Америки возить больно далеко… Сколько такой комплект у той же Германии стоит?

– Думаешь, что немцы нам согласятся продать химпосуду? После того, как их товарищ Молотов из Норвегии выдавливает?

– Если тебя интересует мнение такого великого знатока внешней торговли, как я, то мнение это таково: продадут они нам вообще что угодно. Насчет посуды точно не скажу, а вот по станкам… нам потребовался станок один довольно непростой, так немцы предложили взять у них уже готовый. Слегка уже поработавший, но из-за этого они и скидку приличную добавили. А все потому, что англичане им нефть не продают, американцы тоже разве что мелкие партии от случая к случаю – а СССР миллион тонн по старому контракту уже отгрузил и новые поставки совсем не гарантирует. Поэтому они в обмен на нефть продают все, что нам захочется, а если эти стекляшки пересчитать на нефть, то получается уже очень для них интересно, ведь румынской-то нефти им даже на гражданские автомобили не хватает!

– За нефть, говоришь… Нет, нефть мы, пожалуй, продавать не станем – но спасибо, ты мне очень помог.

– Всегда пожалуйста. Но нож с вилкой все же возьми: на тебя же дети смотрят, а их плохому учить все же не стоит…

Традиционное уже заседание правительство по поводу готовности учебных заведений к новому учебному году состоялось тридцатого августа, в пятницу. Обычно на таких заседаниях представители наркомпроса рассказывали, как в стране всё хорошо и как в наступающем году будет еще лучше, но на этот раз регламент несколько поменялся. То есть наркомпросовцев на заседание вообще не пригласили, а по основным вопросам докладывали Лаврентий Павлович, Валентин Ильич и, что стало для товарища Молотова неожиданным, Вера Андреевна.

Потому что вопросы касались вовсе не готовности школ к учебному году, с этим всё давно уже решили «в рабочем порядке» и все, того заслуживающие, были качественно попинаны. А сейчас решался главный вопрос: куда направлять детей учиться. То есть старших детей: в стране различных ФЗУ было довольно много понастроено, в них одновременно больше миллиона человек могли обучать разным рабочим специальностям – но для СССР этого было очень мало. И поэтому в центре внимания было предложение товарища Тихонова об учреждении непосредственно на заводах и фабриках курсов подготовки рабочих из выпускников семилеток.

Вроде бы хорошее предложение, но только на первый взгляд: такой подход практически гарантировал отвлечение от основной работы очень много уже готовых специалистов, а производственные планы заводам никто снижать не собирался. С другой стороны, материально-техническая база ФЗУ и сейчас оставляла желать лучшего – поэтому и качество выпускников этих училищ промышленность тоже не радовало…

– Ну ладно, мы все проблемы рассмотрели, но никаких серьезных предложений по решению проблемы я пока не услышал, – подвел промежуточный итог дискуссии Иосиф Виссарионович. – Может быть, у Веры Андреевны есть какие-то мысли? А то она сидит молча в углу и всем видом показывает нам свое недовольство.

– Мысли? Мысли есть, но озвучивать их в приличном обществе я бы не рискнула. Хотя… я со своей позиции кое-что предложить могу. У нас на сегодняшний день не обеспечены химической посудой почти семьдесят пять тысяч школ, и в ближайший год сами мы эту проблему не решим.

– А мы вообще-то про рабочих-станочников говорим.

– Ну да, однако мое предложение, возможно, и для ФЗУ полезным окажется. Для того, чтобы обеспечить в ближайшее время школы нужной химической посудой, я предлагаю ее просто купить у немцев.

– Не думаю, что они согласятся на такую поставку, – негромко, но весьма «увесисто» сообщил Вячеслав Михайлович. – У нас сейчас с Германией отношения вообще весьма сложные.

– Это да, отношения непростые. Но я предлагаю предлагать им поставки не за деньги, а за нефтепродукты.

– Опять нефть им гнать?

– Я сказала не «нефть», а именно «нефтепродукты». Конкретно – предложить им на всю сумму поставок бензин, а точнее – семьдесят второй бензин. По моим прикидкам, за всю нужную нашим школам посуду им нужно будет поставить примерно восемьдесят тысяч тонн бензина.

– А почему именно бензин? – поинтересовался Иосиф Виссарионович. – И почему именно этой марки?

– Вопрос правильный, а ответ… их три. Первое – у немцев на таком бензине может ездить три четверти автомобильного парка. То есть половина может и на шестьдесят шестом ездить, но его мы им не дадим: или семьдесят второй, или идите нафиг. Причины такого предложения им вполне понятны будут: у нас-то основной автопарк под девяносто второй бензин заточен, а вот в каких пропорциях у нас разные марки с заводов выходят, никто в мире вроде и не знает. По цене разницы почти нет, так что финансовых причин отказа от такой сделки не будет. А вот заинтересованность у них сразу появится: ведь в принципе семьдесят второй можно дотянуть аж до восьмидесятого с помощью этиловой жидкости.

– То есть мы им и для самолетов топливо хотим предоставить по очень низкой цене?

– Это они так подумают, но конкретно с нашим бензином у них такой трюк не пройдет. Им я собираюсь впарить смесь из нашего стандартного восемьдесят восьмого, разбодяженного чистым октаном до октанового числа в районе шестидесяти двух и потом дотянутого метилтретбутиловым эфиром как раз до семидесяти двух. Адская смесь, но сколько в нее этиловой жидкости не лей, дотянуть октановое число выше семидесяти шести не получится. А МТБЭ немцы пока не производят, так что для них единственным вариантом будет быстро сжечь этот бензин в автомобилях. Причем именно быстро: такая смесь долго не хранится, эфир этот испаряется гораздо быстрее бензиновой фракции.

– И зачем такие сложности? – все еще недовольным тоном поинтересовался Молотов.

– Это не сложности, у нас производство октана превышает потребности очень сильно, эфир этот… он тоже много где используется, хотя вообще-то он довольно вредный – и его мы сколько угодно произвести можем. А так мы избавимся от не очень нужных нам излишков и в то же время не дадим фашистам запасти топлива для, например, войны с нами. И даже потренироваться перед войной не дадим: для их танков этот бензин тоже… не очень подходит.

– Они запасут в это время румынскую нефть.

– Ну я же не обещаю сразу рай на земле построить. А вот если под поставки такого бензина у немцев еще и станков для ФЗУ поднабрать…

– В прошлом году Германия поставила в СССР примерно шесть с половиной тысяч станков, а для ФЗУ нужны уже десятки тысяч…

– Так давайте у них не уникальные станки закупать, а дешевый ширпотреб. И нам хорошо, и снова нам хорошо: их промышленность будет делать нам дешевые станки, а для себя, для своей военной промышленности станки делать уже не сможет. Гитлер сам загнал себя в ловушку: немцам сейчас, чтобы к войне подготовиться, придется серьезно так военную промышленность развернуть на мирные рельсы. Или так, или танки конной тягой по полям гонять…

– Вера Андреевна, мы тогда поручим вам решить вопрос с поставками химпосуды для школ, Вячеслав Михайлович вам помощь людьми окажет. А насчет станков для ФЗУ мы еще подумаем. И если вы насчет бензина такого все верно рассчитали… в любом случае до нового учебного года два дня осталось, считая и воскресенье, так что даже если на неделю или на месяц с решением вопроса мы задержимся…

Когда совещание закончилось, Лаврентий Павлович подошел к Сталину:

– Я что-то не совсем понял, в какую ловушку и как Гитлер себя загнал. Но, судя по всему, я один этого не понял.

– Не переживай, – усмехнулся Иосиф Виссарионович, – тут никто, кроме Струмилина и, пожалуй, меня этого не понял, а мне Станислав Густавович только вчера вечером все разъяснил. Старуха, конечно, сильно все упрощает, но… Ты к Славе подойди, он тебе все подробно растолкует. Только ты это… сам знаешь, Слава на язык остёр, так ты сразу ему в морду-то не бей.

– Да вроде я и не собирался…

– Шутка это. Хотя вчера и появилась у меня такая мысль, так что выслушай его спокойно. И, главное, до конца…

Глава 14

Вернувшись домой поздно вечером, Лаврентий Павлович увидел свет в окне у соседки, причем свет горел на первом этаже, в «зале» – и через приоткрытую форточку он услышал тихий звук музыки. Подумав, он позвонил в ее дверь:

– Что, не спится? Я вижу, что ты вроде не спишь, подумал, может чайком напоишь – а то мои-то давно уже все спят, будить их как-то…

– Заходите, конечно, мне воды не жалко. Может, чего-то посущественнее? Даша сегодня расстаралась: подругу привела, повара – так ужин у нас лучше, чем в ресторане каком… подруга эта как раз в гостинице «Москва» поваром работает, она, похоже, понемногу готовить просто не умеет. Вот я и сижу, жду, пока все остынет, чтобы в холодильник остатки положить.

– Обделять Виктора я вообще-то не хочу.

– И не получится: у нас теперь этого «легкого ужина» хватит на неделю трехразового питания. Пойдемте, я как раз что-то тоже сейчас поняла, что подкрепиться не против.

– Очень, очень неплохо. А с чего это Даша-то так расстаралась? Праздник какой?

– Ну да, в понедельник дети ее в школу отправляются, нужно всё собрать, погладить и почистить, вот она и ушла с обеда домой, а вместо себя эту повариху…

– Уточни у нее, что за повариха, я ей благодарность объявлю. Котлетки по-киевски у нее получились – просто объедение! А я вот что у тебя спросить хотел: ты чего на совещании сидела как бука? Из-за пузырьков для школ так расстроилась?

– Да нет, с химпосудой я бы как-нибудь проблему-то решила бы. Думала через Марту у немцев ее закупить, и в Америке кое-что заказать. Хотя американские в целом нам не годятся…

– Это почему? Я слышал, что у них посуда прекрасная.

– Прекрасная-то она прекрасная, но оттуда кроме пробирок ничего для школ возить нельзя: у них бюретки и мензурки в имперской системе размечены, а нам только метрическая нужна. Но и с немецкой посудой все не просто… было: они на свою везде свастики ставят. Но если заказ по бартеру за бензин оформить, можно будет отдельно указать на неуместность этих закорючек.

– Но вот и прекрасно, считай, что твоя проблема решена. Так что печалиться не о чем.

– Есть о чем.

– Ну так делись! Может, я тоже попечалиться хочу…

– Ну как хотите. Вот, смотрите, – Вера вернулась в «зал», взяла с рояля несколько листов бумаги.

– Это что?

– Это – список учащихся, которых мне выделили для обкатки моего курса химии для семиклассников. А вот это – список принятых в первый класс. Но есть еще более интересная бумажка, вот: список тех, кто подавал заявления о приеме в школу.

– Да уж… очень интересные списки…

– Эти я получила потому, что как раз там со школьниками занималась, когда прием шел. Но мне было бы интересно посмотреть и списки подававших заявления в прошлые годы. Они ведь должны у себя анкеты минимум три года хранить…

– Ну, допустим, ты их посмотришь – и что?

– Мне все это не нравится. Эти детишки – их вообще воспитывают, внушая, что они гении и все вокруг должны им пятки лизать. Но по факту девяносто процентов из них – просто дрессированные медведи, к тому же медведи на редкость тупые: из трех десятков учеников, которые послезавтра в седьмой класс пойдут, половина даже с арифметикой не в ладах! Пишут с жуткими ошибками – в какой-нибудь сельской школе в Сибири за такие знания на второй год оставляют, а тут все буквально отличники!

– Опять попросишь санкцию на отстрел?

– Не попрошу. Потому и печалюсь, что преподаватели-то там очень неплохие, но…

– Печалиться переставай, это вообще не твоя забота.

– А чья?

– Теперь – моя. Я займусь, и… я серьезно займусь. Очень серьезно. А еще поводы печалиться у тебя остались? Я имею в виду, серьезные поводы?

– Наверное, уже нет. Так, по мелочи… чисто производственные вопросы, но их мы в рабочем порядке решим.

– Вот и отлично! Но про повариху ты уточни.

– А сами у Даши спросить не можете?

– Старуха, ты думаешь, что я ее по два раза в день расспрашиваю, как ей с тобой работается? Я ее и вижу-то пару раз в месяц, причем возле дома, если пораньше с работы возвращаюсь. Так что ты уточни!

В воскресенье у Веры случился наплыв гостей. То есть небольшой такой наплыв: наконец-то в гости приехали Витины родители и – совершенно от них независимо – Светка Бачурина, которая сказала, что в Москве по делу, но она довольно часто к брату приезжала, и всегда «по делам». А первая встреча со свекром и свекровью прошла феерически, и сначала они удивились еще на аэродроме, куда Витя их встречать приехал:

– Что-то автомобиль у тебя какой-то старый, – посетовал сыну свекор, – ты что, не можешь хорошую машину купить?

– Могу, но зачем? Это старая машина жены, ей она нравится, а на ее новой машине мне ездить нельзя.

– Она у тебя такая жадная? Мужу не разрешает на новой машине ездить?

– Она не жадная, а не разрешает на ней мне ездить начальство. Говорят, не по чину мне на ней ездить. Но мне и эта машина очень нравится, в ней и просторно, и уютно. И сиденья очень удобные.

– Сиденья да, удобные. Это ты куда свернул?

– К дому, вот он. Всё, приехали, вылезайте, я сейчас чемоданы ваши занесу.

– А на какой этаж идти? Номер квартиры-то какой?

– Да на любой этаж, они оба к нашей квартире относятся. Пока проходите вот в залу, присядьте. Вера сейчас с детьми гуляет наверное, скоро придет. Катя, Света, Вера не говорила когда вернется? Скоро уже, а я вам пока перекусить принесу.

– Хм, хорошая у тебя квартира, видать, ценит тебя начальство, раз такую квартиру выдало.

– Это не мне квартиру предоставили, а Вере.

– Ты же писал, что она у тебя химик? Что-то у нас в Томске химики так не жируют. То есть квартиры им, как и простым инженерам, или учителям и врачам…

– А в Москве некоторым химикам такие квартиры дают, – весело сообщила Света, вошедшая «в залу» с подносом, уставленным разными вкусностями. – Это очень удобно: посылают, скажем, меня сюда в командировку, а о гостинице волноваться не надо: Вера для нас уже давно отдельную комнатушку выделила. То есть не для нас, а вообще для гостей. Вы садитесь, ешьте: сегодня тут столько всякого вкусного!

Хлопнула дверь, в прихожую ввалилась Вера с коляской, и Женька тут же побежал в гостиную поглядеть на новых людей.

– Женя! Сначала разуйся!

– Привет, Вера, знакомься: мой папа, Петр Сергеевич, мама, Мария Николаевна…

– Очень приятно, только уж извините, я сначала с детьми разберусь. Лизу перепеленать надо… я через пару минут вернусь…

– Может, ей помочь? – поинтересовалась у сына Мария Николаевна.

– Она говорит, что лучшая помощь – ей не мешать. Вы же никуда не спешите?

Спустя пять минут Вера вернулась, посадила Лизу в манеж, стоящий в углу гостиной, достала откуда-то коробку с игрушками, которыми немедленно занялся Женька, и села к столу. И за столом на минуту воцарилось молчание.

– Вот и познакомились наконец, – не очень уверенно нарушил тишину Петр Сергеевич, – и внуков увидели…

– Надеюсь, что еще не раз увидите, – улыбнулась Вера, – а может быть, и вообще сюда насовсем переберетесь. Насколько я понимаю, вам, Петр Сергеевич, скоро на пенсию уже?

– Может и переберемся, – ответила за мужа свекровь, – но вряд ли скоро. С работы нас никто вроде не гонит, а работы у нас много.

– А людей, специалистов, не хватает, – продолжил свекор, – так что пока уж так, будем в гости иногда заезжать. Сейчас на самолете-то быстро к вам добираться, не так, как в старые времена…

– Они боятся, что вы их с внуками сидеть попросите, – хихикнула Светка, – мы это уже проходили. Но нам-то просто, у нас теперь такой детсад выстроили! И совсем рядом с домом – а у вас тут, гляжу, поблизости ничего такого нет.

– Детский сад есть, он через два дома от нас. Но мы пока без детсада обойдемся, а потом, думаю, просто в Лианозово переберемся. Там и воздух посвежее, и трава позеленее. Конечно, в ту квартиру рояль уже не поставить, но скрипки я туда с собой точно возьму. А захочу на рояле поиграть – сюда приеду… или пианино куплю туда. Ямаху: японцы, конечно, нацисты в основном, но фортепиано они делает лучше всех в мире. То есть самые хорошие инструменты у них очень дорогие, но уж лучше покупать что получше…

– Вера, а почему ты себе в Лианозово дом не выстроишь? Квартирка-то там у тебя вообще крошечная, три всего комнаты…

– Свет, ты там у себя Тугнуйске совесть совсем потеряла? – остро отреагировала на вопрос дочери Мария Николаевна. – Раз муж твой там директором завода, то это не значит…

– Не значит. Но уж Вера-то может себе позволить дом уютный выстроить! А то ей рояль поставить негде…

– А вы на пианино играете? И на скрипке? Я в молодости на скрипке любил с приятелями сыграть, но сейчас… руки уже не те. Да и скрипку хорошую где купить?

– Ты скажи, какую нужно, я тебе привезу, – ответила отцу Света. – У нас скрипки очень хорошие делают… ну, я так думаю. Кстати, Вер, я и приехала в Москву из-за скрипок: у нас поставка была пятьсот штук, а какой-то товарищ по фамилии Витачек все их забраковал, написал, что не позволит страну дерьмовыми скрипками наводнять. Ты случайно не знаешь, что это за хмырь такой?

– Случайно знаю, и он не хмырь, а скрипичный мастер. Очень, между прочим, хороший – а вот почему он ваши скрипки забраковал, непонятно. Но завтра у меня день почти весь свободный, я этим вопросом займусь.

– Вер, я сама разберусь…

– Не разберешься. Ты всего лишь технолог…

– Главный технолог!

– Это ты там главный, а здесь ты к Витачеку даже подойти близко не сможешь. Так что разбираться придется мне, и я убеждена, что тут какое-то недоразумение просто. Какие скрипки-то вы сюда отправили?

– Двести половинок и триста на три четверти…

– Тем более странно, ведь половинки ваши куда как лучше одесских дров и даже лучше дров московских… значит так, ты с родителями занимайся, покажи им Москву, а я завтра с Витачеком разберусь. А сейчас… через десять минут примерно кино новое по телевизору показывать будут. Вить, покажи пока родителям их комнату…

Вообще-то лететь из Томска в Москву было действительно недолго, но при этом – в отличие от путешествия на неспешном поезде – люди не успевают привыкнуть к смене часовых поясов. И Витины родители спать, едва не вывихивая челюсти от зевоты, отправились довольно рано. А когда они проснулись утром, Вера уже успела убежать на работу. Виктор уже завтракать заканчивал, так что обихаживать «старшее поколение» пришлось Свете.

– А что так рано-то Вера убежала? – спросила Мария Николаевна, – она что, работает очень далеко?

– Я не знаю, где она сегодня работает. Иногда совсем рядом: университет тут в пяти минутах пешком. Иногда далеко – до Лианозово уже минут двадцать ехать, на метро. А иногда – совсем далеко, но сегодня она вроде никуда лететь не собиралась.

– Лететь?

– Ей часто по своим предприятиям летать приходится, в Тугнуйске это еще не самый дальний её завод.

– Как это «её»? Там же директором твой муж…

– Ну да, он там директор. А подчиняется он как раз Вере: она по всем химическим заводам главная. Вам что, Витька не говорил? Вера у него – главный химик в СССР, заведующая кафедрой высокомолекулярных соединений в университете, директор института таких же соединений в Академии наук, сама академик… и первый заместитель Председателя НТК. Ва-ажная такая у нас Верка барыня…

– А Витя писал, что она химиком работает… – растерянно пробормотала Мария Николаевна.

– Да, химиком. Это она придумала резину искусственную, полиэтилен, полихлорвинил, все прочие пластмассы. То есть не придумала их, а придумала, как их делать сколько угодно. И у меня и Славки она была научным руководителем в университете…

– Так столько же ей лет-то?

– А вот этого никто не знает! Да и никому это неинтересно…

– Как это неинтересно никому? Мне, например, очень даже интересно! Она же жена моего сына!

– Тебе тоже это неинтересно. Пап, скажи ей…

В университете Вера с делами покончила к десяти часам и тут же, не откладывая следующую задачу в долгий ящик, отправилась в Консерваторию. Там ее давно уже знали, так что спустя пять минут она вошла в довольно просторную мастерскую, пропитанную запахами свежеструганного дерева и лакированных досок:

– Добрый день, Евгений Францевич, – поздоровалась она со стоящим у верстака мужчиной, – я пришла разобраться с вашей жалобой на поставленные скрипки. Не могли бы вы мне рассказать, что заставило вас написать рекламацию?

– Девушка… вы хоть немного в инструментах разбираетесь или просто отписку для начальства составить пришли?

– Думаю, что немного разбираюсь, и даже не совсем немного. По крайней мере, хороший инструмент от плохого отличить смогу. И меня интересует, что произошло с конкретной партией, не испортили ли партию во время доставки, или даже кто-то подменить ее сумел: были уже такие прецеденты. Но вы-то инструмент должны просто по виду узнать: вам что, дрова вместо заказанных скрипок одесские поставили? Или московские подсунули?

– Ну, я бы не стал называть одесские дровами… хотя да, качество у них… вы правы, даже московской фабрики – и то лучше.

– И в чем же дело? Скрипки в дороге промочили, что ли?

– Если бы! Испорченные мы бы здесь поправить хотя бы смогли! А нам прислали – вы просто не поверите – пластмассовые поделки! Вы представляете: скрипки, изготовленные из пластмассы!

– Так из Тугнайска вам отправили пять сотен черных скрипок?! Тогда понятно, у консерватории на такую партию просто никаких денег не хватит…

– Каких денег? Нам их поставили, как написано в накладных, в счет программы развития культуры! Вы представляете: развитие культуры – и скрипки из пластмассы! Они бы еще картонные литавры нам прислали…

– Тогда я не понимаю, чем вы недовольны. По звучанию скрипки не уступят инструментам Гварнери и Страдивари… кстати, вам с какими индексами их поставили? «С» – это звук со скрипок Страдивари скопирован, «А» – Амати… хотя это для альтов и виолончелей, «Г» – Гварнери дель Джезу…

– Вы что, серьезно это говорите? Как может пластмассовая игрушка сравниться с божественным звуком инструмента Страдивари?

– Ну, лично я разницу просто не слышу. То есть со Страдиварями и Гварнерями не слышу, а вот насчет Амати… по мне, так у тугнайских черных альтов звук даже глубже и в то же время ярче, чем у Амати.

– Девушка, вы хоть когда-нибудь в жизни своей слышали, как звучат инструменты старых мастеров?

– Иногда слышала, но не часто: у меня дочка совсем маленькая, когда она спит, я стараюсь все же не играть. Так что раза два в день, не чаще.

– Я спрашиваю про инструменты старых мастеров, – несколько растерянно решил уточнить Евгений Францевич.

– И я про них говорю. У меня дома сейчас есть два альта Амати, две скрипки и один альт Гварнери и шесть скрипок Страдивари. Еще виолончель Гварнери и… одна виолончель вроде как Амати, но без сертификата. Да, и ваших две скрипки у меня тоже есть, но их я берегу на черный день.

– Вы… вы… а откуда у вас все эти инструменты?

– Есть у меня подруга, которая знает, что я люблю на скрипке иногда поиграть, вот она везде, где дотянуться может, мне старые скрипки и покупает. Я, конечно, ей за инструменты деньги отдаю, но пока они не очень-то и дорогие: за самую дорогую скрипку я отдала хорошо если шесть тысяч фунтов британских. Правда, сама эта подруга вряд ли отличит скрипку от бубна, и покупает довольно много инструментов… не очень хороших, но дареному коню в зубы не смотрят, а деньги там вообще смешные. Зато московская областная музыкальная школа полностью старыми итальянцами и французами обеспечена – хотя я и думаю, что там чуть ли не половина – подделки. Но мне-то плевать, главное, чтобы звук был хороший. Так вот, у тугнайских скрипок он идеальный, а чтобы в этом убедиться, мы сейчас с вами сходим ко мне и вы сами сравните. А заодно… у меня еще один альт есть Амати, но поврежденный, вы не согласились бы его взять на реставрацию?

– Поврежденный Амати… а далеко идти?

– Тут минут пятнадцать неспешным шагом. Ну что, пошли?

По пути Евгений Францевич почти все время молчал, но в конце концов не удержался:

– Девушка, а вы кто?

– Я – Вера Синицкая, химик. Как раз разными пластмассами и занимаюсь. А раз получилась у меня пластмасса… композит, у которого резонансные свойства гораздо лучше, чем у резонансной ели, то глупо было бы не воспользоваться. Скрипки-то народу нужны, и нужны именно хорошие скрипки. Правда, черные скрипки получаются довольно дорогими, но можно же и простые, деревянные делать. Там, в Тугнайске, собралось – так уж получилось – за сотню скрипичных мастеров, и те же половинки, которые для детей продаются по двадцать пять рублей, они делают не хуже ваших оркестровых. Хотя бы потому, что старшим мастером там ваш ученик, Морозов, и половинки эти он делает именно по вашей конструкции. С поправкой на местное дерево, конечно, но детей на таких учить уже не стыдно… вот мы и пришли. Вы сами инструмент попробуете или я вам что-то сыграю?

На обратном пути скрипичный мастер, глядя на дорогу, тихо поинтересовался:

– Вы, наверное, считаете, что мы теперь не нужны?

– Не считаю. Да, черные скрипки звучат очень хорошо, их даже на уровне точнейших приборов по звуку не отличить от итальянских прототипов. Но звучат-то они абсолютно одинаково, а скрипки, руками сделанные, каждая звучит по-своему – и в оркестре это очень важно. На заводе сейчас делают шесть вариантов Страдивари, три Гварнери и две Амати. Ну, еще Отто два или три варианта – и всё. Для школьного оркестра этого достаточно, но… да что я вам объясняю, вы и сами лучше меня всё понимаете.

– Ну, наверное вы здесь правы…

– Конечно права. А вам, настоящим мастерам, теперь просто не нужно гнать ширпотреб. Вы теперь можете сосредоточиться на изготовлении по-настоящему уникальных инструментов. И когда-то очередной мальчишка, покупающий себе скрипку в магазине, будет выбирать, что ему больше подходит: Гварнери-семь или Витачек-двадцать пять. Сразу не обещаю, но две ваших скрипки я уже подобрала для тиражирования в пластике. На первый взгляд, конечно, так себе идея – но теперь музыканты становятся знаменитыми, когда их произведения массово на пластинках выпускаются. Так почему бы и лучшие инструменты подобным же образом не тиражировать? С гарантией, что получится не хуже оригинала…

Лаврентий Павлович работой был загружен более чем изрядно, и на досужие разговоры у него времени просто не оставалось. Почти не оставалось, но, чтобы просто не помереть от переутомления, любой человек должен время от времени отдыхать. И первый раз по-настоящему отдохнуть у него получилось лишь пятнадцатого сентября, когда Иосиф Виссарионович, на очередном совещании внимательно посмотрев на осунувшихся соратников, пригласил всех отправиться на рыбалку «куда подальше».

Подальше – это оказалось неподалеку от Звенигорода, и там, сидя на берегу речки, Лаврентий Павлович, сам с удочкой сидеть не особо любивший, подошел к безмятежно валяющемуся на травке Станиславу Густавовичу. То есть тот вообще-то не на травке валялся, а на постеленном на траву хитром пластмассовом матрасике, которые на одном из заводов химпрома начали производить для армии – но главное заключалось не «на травке», а в «валялся». То есть ничего не делал, и Лаврентий Павлович решил его от такого бесцельного времяпрепровождения отвлечь:

– Станислав Густавович, можно мне один вопросик вам задать? Не то, чтобы по работе, но мне очень хочется понимать, когда человек на работе работу делает, а когда занимается очковтирательством и впустую народные денежки транжирит.

– Слушаю…

– Тут Старуха много раз говорила про какие-то ненастоящие деньги, но я просто понять не могу, почему какие-то деньги у нее ненастоящие и чем они от настоящих-то отличаются.

– Это все понять просто, только вам раньше это не нужно было: ваша-то контора деньги только тратит. Правильно, кстати, делает, работа ваша на стабильности экономики очень сильно сказывается – но вот про деньги, откуда они берутся и как и почему тратятся, вам, думаю, вообще неинтересно было знать.

– Было – а теперь стало интересно. Что за деньги такие ненастоящие у Старухи?

– Ученый отличается от простого человека тем, что в своей науке он начинает с установления определенной и всем понятной терминологии. Всем понятной из числа тех, кто этой же наукой и занимается. Вера Андреевна – а речь, как я понимаю, о ней идет – экономикой не занималась, и терминологию нашу она, соответственно, не изучала…

Лаврентий Павлович начал было закипать, но вспомнил предостережение Иосифа Виссарионовича и постарался упокоиться.

– Ну так она для той части экономики, которая её касалась, придумала свою терминологию. Придумала, но так как в ее окружении все больше химики, а не экономисты, то ее термины экономистам уже непонятны, и в разговорах с другими людьми она старается эти свои термины как-то перевести на общечеловеческий. Сама она называет такие деньги «виртуальными», то есть в реальности как бы не существующими. Хотя, пожалуй, ее название больше соответствует реальному положению вещей, я уже подумываю о том, чтобы именно её термин в экономическую науку внедрить. А мы это называем – и теперь я уже понимаю, что неправильно называем, потому что такое слово в заблуждение вводит – деньгами безналичными.

Струмилин замолчал, и Лаврентий Павлович принялся разглядывать безмятежную физиономию «любимого экономиста Сталина» – но поняв, что продолжения без «направляющего импульса» не последует, решил уточнить:

– Вы считаете, что таким образом мне всё объяснили? Насколько я понимаю, безналичные деньги – это которые переводятся, скажем, через сберкассу, через банк или по почте…

– А я и сказал, что такое название в заблуждение людей вводит.

– Это прекрасно, но вы меня из этого заблуждения выведите! Не хочу в заблуждении сидеть, надоело уже!

– Что? А… вы хотите, чтобы я рассказал, как работает двухконтурная система… Вера Андреевна ее уже довела до предела совершенства, введя третий контур. Я, конечно, не уверен, что она это осознанно проделала, но… судя по тому, как ловко она раздевает буржуев, в ней пропал великолепный экономист.

– Почему пропал? Она ведь и на самом деле, как вы говорите, буржуев раздевает. Причем буржуи эти даже рады этому. Но вот понять, как она это делает… а еще она постоянно говорит, что Гитлер создал идеальную финансово-экономическую систему, а чем она идеальна и почему при этом Гитлер сам себя в ловушку загнал… Мне было бы очень интересно понять, что она имеет в виду. А вы же, по крайней мере по словам Иосифа Виссарионовича, с этим уже разобрались, так дайте и мне разобраться!

– Разобраться? – Станислав Густавович поднялся с коврика, сел, оглядел окрестности. – Эти, я гляжу, еще минимум полчаса будут на поплавки пялиться в тщетной надежде, что какая-то спятившая рыба позарится на их червяков. Так что, думаю, объяснить я вам всё успею.

– Внимательно слушаю.

– Давайте представим себе маленькое государство, в котором живут… ну, для начала, десять человек. И все эти люди живут, скажем, табуретками. То есть они на табуретках сидят, едят их, пьют… то есть им для жизни больше ничего не надо.

– Почему табуретками?

– Это пример такой: для табуретки ничего, кроме куска дерева, вроде не надо. Поначалу не надо – а вот потом… Итак, рассмотрим, как работает двухконтурная денежная система и зачем вообще она нужна…

Глава 15

Вечером в среду, еще четвертого сентября, Виктор после ужина поинтересовался у жены, почему она ходит такая грустная:

– На работе сильно устаешь? Давай я буду за тобой в Лианозово заезжать. И утром тебя туда отвозить, хоть не придется тебе за дорогой следить и напрягаться.

– Да я не напрягаюсь, просто думаю, как бы побороть систему подготовки зазнавшихся дебилов в Центральной музыкальной школе. Точнее, как сделать, чтобы такие дебилы просто не могли быть приняты в ЦМШ.

– Сделай проще, добейся, чтобы такие в школу вообще не стали поступать. Сами не стали, точнее, чтобы их родители туда не записывали.

– Ты у меня такой умный! Может, тогда подскажешь, как этого добиться?

– Для начала стоит устроить демонстрацию того, что из этой школы выходят… по сравнению с выпускниками других школ, выходят ничтожества. Ведь ты говорила, что в областной, и даже в районных школах качество обучения очень высокое…

– А ты действительно не дурак, я все же правильно за тебя замуж вышла.

– Но вот как это устроить… боюсь, что если объявить какой-то конкурс, то как раз на него ЦМШ никого посылать не станет, скажут, и без конкурсов понятно, что у них лучшие выпускники.

– Зато я знаю… то есть появилась у меня интересная мысль. Единственное, что мне потребуется много времени чтобы все устроить, хотя… три дня в неделю у меня в Лианозово окна в дневном расписании, я как раз их и использую.

– Валяй, если от меня помощь какая понадобится… ага, Лиза опять плакать на сон грядущий готовится. Ты сыграй что-нибудь такое – ей очень твоя игра нравится, она, когда ты играешь, даже описавшись плакать забывает.

Когда Вера отошла от рояля, Лиза сидела в манеже с широкой улыбкой на лице и что-то весело гугукала.

– Вот видишь, дочке твоя музыка очень нравится. Мне, кстати, тоже, а раньше я эту вещь не слышал. Кто написал?

– Понятия не имею, просто вдруг в голову пришло.

– Красиво получилось… ты знаешь, я абсолютно уверен, что эту музыку должны услышать не только мы с Лизой. Ты сейчас просто лишний раз доказала – мне доказала – что в Консерваторию тебя приглашали совершенно заслуженно. А музыку эту ты просто обязана на пластинку записать!

– Вот прям щяз брошусь записывать! По-хорошему там еще струнный оркестр должен играть, и еще что-то… я пока не пойму что. Но ты и сам знаешь, с написанием нот у меня проблемы.

– Ну да, конечно!

– Записать я их могу, но получается очень долго…

– Зато сыграть ты можешь вообще без нот, так что Родина тебя не простит, если ты ее, Родину, оставишь без музыки. А закорючки на бумажку полосатую нанести… твоя подруга из Пушкино, Надя, ведь это легко сделать сможет. Давай, я за ней в воскресенье заеду? И нужно музыку эту как-то назвать…

Почему-то у Веры в голове крутилась какая-то Аделина, но прокрутив в голове всех знакомых, она смогла вспомнить лишь управляющую бельгийским торговым представительством компании Марты – мелкую и довольно склочную тетку возрастом под полтинник. Ее даже Марта с трудом переносила, но вот торговать всяким та тетка умела исключительно хорошо… Однако сопоставить ее и прозвучавшую сейчас музыку Вера все же не смогла:

– Назову пьесу просто: баллада для дочери – вот как Лизавете она понравилась. Кстати, пора эту хулиганку переодеть на ночь…

В четверг, когда Вера после первой пары неторопливо шла по территории Лабораторного завода, ее окликнул Миша Терехов – инженер по радиоаппаратуре, один из трех «изобретателей студийного магнитофона»:

– Привет, Старуха, давненько я тебя не видел. И к нам ты теперь вообще не заходишь… что делаешь?

– Как всегда, лекции читаю, семинары провожу, лабораторки всякие…

– А я спрашиваю, что ты делаешь вот прямо сейчас?

– Думаю. У меня сейчас окно, но обедать вроде рано, однако потом у меня еще две пары без перерыва – и я думаю, чем бы таким перекусить, чтобы с голодухи не помереть после четвертой. И когда перекусить: сейчас или перед началом следующей пары.

– То есть через час? Тут, мне кажется, никакой разницы не будет.

– Через два часа, даже чуть побольше: у моих перед третьей парой как раз обеденный перерыв.

– Тогда пошли со мной: ребята со студии откуда-то сманили в наш буфет очень хорошего повара, он такое творит! Лично я уже дома больше не обедаю, и даже не завтракаю. А по возможности и не ужинаю.

– А жена тебя за это не побьет?

– Так она тоже на студии работает, мы с ней на пару питаться ходим. И даже детям из нашего буфета ужин носим…

– Тогда пошли, оценим вашу выдающуюся кухню. Но я-то ладно, а почему ты по территории без дела бродишь?

– Я с делом брожу. Сашка Соловьев из своего Владимира привез маримбу стеклянную, говорит, что по твоему заказу ее сделал. Но он, похоже, тебя боится, попросил меня за тобой сходить.

– Так уж и боится?

– Может быть, а может и нет: он сейчас в студии эту шайтан-машину устанавливает. Вот уж не повезло бедолаге!

– А в чем не повезло?

– Он еще барабанную новую установку привез, тоже как стеклянная выглядит. Прозрачные барабаны, он их из полиакрилата сделал. И сам-то он на ней играть давно уже научился, а вот ребята из консерватории… так что днем он в студии, а после обеда музыкантов стучать по всему учит. Вроде как трех человек учит на маримбу играть, и человек пять – на барабанах. А в результате ему просто поесть получается некогда. И знаешь что? Ему спиться не дает лишь то, что ты за пьянку сразу с работы выгоняешь, невзирая – потому что музыканты эти часто до свинского состояния напиваются. Ну и то, конечно, что он с женой сюда приехал…

В буфете – точнее, в небольшой столовой на полтора десятка столиков – было, несмотря на совершенно «не обеденное время» – довольно людно. То есть мест там не было, но когда Вера посетовала на то, что она поддалась Мишиным уговорам и не пошла в студенческую столовую, но Миша ее успокоил:

– Мы в студии поедим, причем без суеты, там место есть. Ираклий Константинович! – обратился он с здоровенному, под два метра ростом, повару, – к нам гостья пришла, Вера Андреевна. Вы не могли бы для нее сделать легкий такой перекус? Мы будем в новой студии…

– А времени у гостьи сколько? – поинтересовался, судя по сильному акценту, грузин.

– Часа полтора…

– Тогда я все приготовлю, попрошу Ларису вам еду принести… где-то через полчаса готово будет.

– Вот, заходи, – Миша пропустил Веру вперед, – это наша новая студия. Видишь, сколько тут места? А там как раз эту стеклянную маримбу Сашка и ставит… уже поставил и убежал куда-то. Но скоро вернется!

– А это что за страшный сундук? – спросила Вера, глядя на огромный электрический агрегат, занимающий почти все место перед огромным окном, отделяющим аппаратную от студийного зала.

– Это – пульт управления вон тем магнитофоном, – и Миша показал уже на другой металлический ящик, занимающий половину задней стены студии.

– Насколько я помню, у вас магнитофоны все же поменьше были…

– Ну да… только этот – не просто магнитофон, у него сразу двадцать четыре стереофонических дорожки. Для записи-то пластинок звук, исполнение должно быть идеальным – а если какой-то музыкант сфальшивит, то все заново приходится играть. Вот мы и придумали: там, в студии, когда оркестр играет, мы разные инструменты помещаем в клетушки… стенки ставим такие же стеклянные, как и в аппаратной, с трехслойным стеклом, и пишем их по-отдельности. И если кто-то сфальшивит, то переигрывать приходится лишь одну партию. При этом – вот тут на пульте специальные переключатели есть – тот, кто заново партию играет, через наушники слышит все остальные партии, то есть как бы вместе с оркестром свою партию исполняет. Мы уже попробовали, две пластинки таким образом уже записали…

– То есть с этим магнитофоном можно вообще каждую партию отдельно играть?

– Наверное, да.

– А как вы добиваетесь синхронности звука?

– Очень просто: все пишется на одну пленку, а работает каждая головка на запись или на воспроизведение, вот этими переключателями и устанавливается. А когда все готово, мы просто все каналы на воспроизведение ставим. Тут каждый канал можно для стереофонической записи сдвигать вправо-влево, громкость для каждого отдельно регулируется… мы с ребятами этот аппарат почти два года делали! Хотя все равно хреново получилось: тут пленка шириной в шестнадцать сантиметров используется, ее даже переставлять нельзя, потому что сразу настройка каналов сбивается, перекос головок заметный получается – а всей пленки хватает всего на десять минут записи. Сейчас ребята во Фрязино думаю, как бы эту проблему решить, а пока…

– Миш, как я поняла, тут теоретически один человек может по очереди все партии исполнить?

– Хм… действительно. А что, хочешь попробовать?

– А студия плотно в работе занята?

– Вообще не занята, мы только аппаратуру настраиваем, так что в план ее еще не включили. И, опять же, микрофоны еще не все изготовлены, так что до конца октября…

– Тебя мне просто господь бог послал, не иначе. Значит так, у меня во вторник двухчасовое окно и в четверг, а в пятницу вообще с двенадцати до четырех… у тебя для этих твоих железяк электрических операторы есть?

– Пока я за оператора, и Володька – но он сейчас во Фрязино…

– Сможешь мне выделить время в мои перерывы? И свое уделить в качестве оператора?

– Старуха, ты меня обидеть что ли решила? Вся студия и я вместе с ней в твоем распоряжении! А вот и перекус принесли…

– Ты вроде произнес слово «легкий»…

– У Ираклия Константиновича «легкий» – это как раз вот столько. А «плотный» мы заказываем только если нас тут сидит человек пять, и сидеть мы всю ночь собираемся…

Подошедший вскоре Саша Соловьев тоже получил массу «ценных руководящих указаний», но он принял участие лишь в первой сессии звукозаписи, а потом просто вызвал из Владимира молодую девчонку, которая – по его словам – «с любыми ударными куда как лучше меня обращаться умеет». И оказалось что да, умеет: она мало того, что занималась изготовлением маримб на заводе, так еще и в заводском ансамбле играла – как раз на ударной установке. А за плечами у нее была Владимирская музыкальная школа по классу фортепьяно – и до конца месяца у Веры времени на отдых вообще не оставалось. И ровно в тот момент, когда Вера объясняла девочке Оле «а сейчас ты на маримбе делаешь вот так: динь-дон, динь-дон… про другие инструменты не думай, они уже свое отыграли… а микрофоны твои мы, пожалуй, поставим вот сюда…», Станислав Густавович, вытащив откуда-то бутылку сока и пару пирожков, приступил к объяснению того, как работают разные финансовые системы…

– Вот смотрите: есть у нас десять рабочих, которые живут в этой замечательной табуреточной стране, и каждый идет в лес, зубами – на манер бобра – сваливает дерево, зубами же вытачивает все заготовки для табуретки, затем табуретку собирает – и каждому приходит его личное счастье. Почти каждому: у кого-то зуб заболел, у кого-то злой сосед бревно подгрызенное украл – а без табуреток народ мрет! И очень скоро вымрут все. Но тут приходим мы, вообще с другой планеты приходим, поэтому обходимся без табуреток – и безобразие это прекращаем. Теперь у нас табуретки делает только один человек, двое делают ему топоры и стамески, чтобы табуретки быстрее производились, еще двое делают инструменты для тех, кто делает топоры со стамесками. Один руду копает, чтобы было из чего инструменты делать, а еще один рудокопу кует кирки и лопаты. Один человек – мы же в будущее смотрим – учит детишек этих рабочих всякому, еще один – всех лечит, чтобы работа шла без перерывов и сбоев. Ну и последний, самый крепкий мужик, ходит с мечом вокруг остальных и от злых соседей всех защищает. Мы вот все организовали так замечательно, но возникает вопрос: как всех таких трудолюбивых тружеников за работу вознаградить? Точнее, как распределить конечный результат труда, то есть табуретку, между всеми, в процессе участвующими? Ведь потребности-то у всех разные, и желания разные. Но с этим люди все давно решили: они придумали деньги. И рабочие получают денег по результатам своего труда: лучше поработал – больше получил.

– Это-то понятно.

– Теперь, раз уж мы такие мудрые пришельцы, устанавливаем цену на каждую табуретку в десять рублей. Сколько из этой суммы платить табуреточному мастеру?

– Вот это-то я из вас и пытаюсь вытянуть!

– Ответ прост до безобразия: раз уж мы продает табуретку людям по себестоимости, а себестоимость включает в себя труд десяти человек, мы платим мастеру рубль. И по рублю платим каждому, кто вообще в процессах был задействован. Выходит, что себестоимость табуретки у нас равна десяти рублям: мы же всем рабочим за нее именно столько заплатили…

– А врач или учитель, они разве в производстве…

– И они тоже участники, без них все производство встанет: люди заболеют и умрут, а необученные детишки их заменить не смогут. И воина тоже учитывать приходится.

– Ну, это тоже понятно. А вот как работает финансовая система и причем тут эти… как их… виртуальные деньги…

– Вот сейчас всё самое интересное и начинается. Для простоты предположим, что все рабочие трудились одинаково усердно, и каждый свой рубль честно заработал. Но чтобы быть в этом уверенным, мы все же должны труд каждого учитывать, а деньги как раз и есть мера учета труда. Овеществленного труда, нас вообще не должно волновать, как сильно рабочий при выполнении своей работы потеет и пыжится. Он свою работу сделал – скажем, изготовил станок – и заработанный рубль получил. То есть, выходит, у нас табуретка стоит десятку, а станок для ее изготовления – всего один рубль.

– Но ведь…

– Вот именно! Мы в такой модели все сопутствующие расходы и весь труд, не связанный непосредственно с производством товара народного потребления, отнесли на последний этап общей работы. Но деваться-то нам тут некуда: рубль мы обратно в казну получим только когда продадим этот народный товар народу, у нас нет другого источника этих рублей! Наличных рублей.

– Чушь какая-то получается…

– Это ты еще не сообразил, насколько эта чушь дурацкая выходит. На самом деле в такой системе нам проще отдать всю десятку табуреточнику, и он уже пусть сам платит на инструмент, а инструментальщики дальше по списку. Но при этом врачу и учителю скорее всего вообще ничего не достанется, так что мы должны эти денежки из стоимости табуретки сами уже вычесть… а табуреточник может решить, что лучше уж поменьше инструментальщикам заплатить и табуреток поменьше сделать – и при этом себе не одну, а сразу две оттяпать. Но мы тут просто возвращаемся в первому варианту, когда все деньги мы полностью распределяем.

– Ну, и распределим…

– Но при этом мы не можем узнать, кто сколько чего на промежуточных этапах сделал. А чтобы это знать, мы должны вести учет и промежуточной продукции – а это проще всего все же в деньгах считать. И тут возникает второй контур финансовой системы: у нас же все государственное, мы рабочим только за их труд платим – а вот кто на сколько натрудился… Мы должны установить цены и на промежуточные продукты – а у нас получается, что табуреточник наработал на десятку, а все остальные – только на один рубль. При том, что трудились-то они одинаково упорно!

– Действительно, полная чушь…

– И вот чтобы все это чушью быть перестало, мы просто вводим безналичные… точнее, виртуальные деньги. Считаем, для простоты объяснения только, что все нарабатывают продукта на примерно одинаковые суммы. Тогда станок, поступающий табуреточнику, будет стоить не два рубля, а уже двадцать рублей. Но вот эти самые рубли – они в денежный оборот для покупки товаров народного потребления не поступают, они используются исключительно для учета всех ранее произведенных затрат. Поэтому эти деньги и нуждочки-то нет превращать в какую-то материальную форму, это будут только циферки в счетах. И эти внутренние цены мы вообще какими угодно сделать можем, для них главное – чтобы они одинаковыми были на всех этапах производства. А вот считать в рублях или в миллионах – нам разницы никакой нет, разве что чернил при миллионах потратить больше придется.

– Интересно, то есть у тебя получается, что табуреток мы сделали на рубль, а товаров произвели на десять? Или даже на сто?

– Товаров мы произвели на рубль, а все остальное – это не товары, это исключительно средства производства товаров. Но, чтобы не усложнять, проще считать всё все же в исходных рублях – и тогда получается, что станок действительно у нас стоит два рубля – но рубля-то безналичных, то есть виртуальных, ненастоящих! И в нашей такой выглядящей совершенно вроде бы по-дурацки системе мы просто должны держать в уме, что виртуальный рубль в десять раз… в семь, так как у нас рабочими семь из десяти человек трудится, в семь раз более дорогой. Или что средства производства у нас в семь раз дешевле получаются. Но здесь главное заключается в том, что наличный и виртуальный рубль друг в друга в принципе не конвертируется. Как, например, таблица Менделеева не может быть сконвертирована в таблицу умножения…

– Кажется, я понял… но все равно при чем тут, например, германская экономика?

– Граждане, следите за руками! Суть в том, что эти безналичные виртуальные деньги предприятия – любые предприятия – могут потратить только на приобретение средств производства. Гитлер ввел у себя в чем-то социалистическую финансовую систему: все расчеты государства с предприятиями ведутся только в таких виртуальных деньгах, и они – предприятия эти, ну и их владельцы – просто вынуждены их тратить на развитие производства, ведь никаким иным способом их потратить нельзя. И в Германии рост промышленного производства получился просто феноменальный! Но главфашист сделал одну существенную ошибку: он не ликвидировал у себя капиталистическую собственность на средства производства. У нас все средства производства государственные, и нам в целом плевать, будут эти производства реальные деньги в виде прибыли приносить или нет. А у него буржуям прибыль нужна, и они согласились с такой двухконтурной системой лишь на время. А теперь как раз время и подошло – но расплатиться с ними реальными деньгами немецкая экономика не в состоянии, просто потому, то в виртуальных деньгах сейчас у них сосредоточено почти что восемьдесят процентов капитала. Больше, чем весь доход всех предприятий лет так за пять…

– И что?

– И то: чтобы расплатиться со своими капиталистами, Гитлеру нужно то, чем расплачиваться можно, просто отобрать у других стран. То есть для него единственный выход из экономической задницы – это война. А у нас, когда жадных капиталистов нет, столь же единственным выходом является дальнейшее развитие и наращивание промышленного производства.

– Вот теперь стало более или менее понятно. А ты еще про какой-то третий контур говорил…

– Это целиком придумка Веры Андреевны, и реализация третьего контура – тоже на ее совести. Она придумала вывести за границы этих двух контуров валютную составляющую. Не вообще внешнюю торговлю, а… в общем, она все организовала так, что в третий контур финансовой системы попросту сваливаются лишние товары и промышленная продукция, которую наша экономика пока переварить не может.

– Это какая?

– Например, она шведам за очень большие деньги поставляет пластиковые цилиндры и поршни для компрессоров холодильников. Когда она это начала делать, наша промышленность просто была не в состоянии эти компрессоры в таких объемах выпускать, а вот цилиндров и поршней меньше делать было тоже экономически не выгодно: там химия эффективно работает только если реакторы большие и высокопроизводительные. Вот она излишки буржуям и слила… но это так, в качестве примера. А сам по себе этот третий контур очень интересен, она его называет буферным – это как растворы какие-то, которые при добавлении кислот или щелочей какую-то там пэаш постоянной держат. Ну так вот, в этот контур она сливает избытки любой продукции, а из него в нужный момент пополняет либо объемы товаров народного потребления, либо промышленного производства. То есть этим третьим своим валютным контуром она поддерживает постоянный баланс между производством ТНП и производством средств производства. Причем баланс поддерживается не только в случае недостачи чего-либо, но и в случае перепроизводства чего угодно. То есть контур поглощает практически любые избытки и компенсирует любые недостачи в двух основных контурах.

– В основном, как я вижу, она недостачи компенсирует…

– Зрение проверь: чтобы недостачи компенсировать, этот контур нужно с неземной силой избытками накачивать. И сейчас почти весь химпром, да и половина других предприятий НТК, именно производством избытков и заняты.

– Но если заранее известно, что будет чего-то избыток…

– Лаврентий, ты об этом лучше у нее спрашивай. А я могу сказать лишь одно: в НТК избыточных мощностей невероятно много, но если припрет…

– Что ты имеешь в виду под словом «припрет»?

– Случайно практически знаю, спорил с ней по поводу складских запасов на ее заводах… комбинат в Бобриках, который для женских прокладок полимер делает, за неделю может переключиться на оснащение свыше двадцати тысяч артиллерийских снарядов в сутки, а сами снаряды в тех же количествах будет делать завод, на котором сейчас полуоси для легковых автомобилей изготавливают. Завод, который каски мотоциклетные и велосипедные делает, через три дня будет делать по десять тысяч касок уже армейских…

– Кстати, про каски: почему у нее цена получается больше пяти тысяч в этих… в виртуальных деньгах, а в реальных всего полтораста рублей? Это ты мне объяснить можешь?

– Легко. Сто пятьдесят – это сколько рабочие на заводах получают, на всех заводах, где и каски, и материалы для них делаются. А остальное – это виртуальные деньги, в которых учитываются затраты энергии на всех этапах производства и затраты на постоянно проводимые там НИР. Но это опять всего лишь совершенно виртуальные цифры: мы тут с Глебом недавно обсуждали кое-что, так он подсчитал, что если все ее предприятия – точнее, все электростанции, которые на предприятиях НТК действуют – соединить линиями электропередач, то нам на Урале и в Сибири года три новых электростанций строить не нужно будет: электростанции там с огромным запасом по мощностям выстроены и большую часть времени они вообще вхолостую топливо жгут. Но – жгут, потому что на ночь их не выключить. Поэтому и энергозатраты на каски те же выглядят грустновато, но когда Глеб все же все это в единую сеть соединит, то виртуальная цена каски сразу упадет втрое. А еще нужно учитывать, что предприятия, которые только на армию работают – они чистые потребители, их-то продукция дальше по цепочкам производства не передается, так что и выручки – даже виртуальной – они обеспечить не могут.

– Вы, я гляжу, уже на «ты» перешли? – с улыбкой спросил подошедший Иосиф Виссарионович.

– А куда деваться? Если на «вы», то как-то неудобно собеседнику в рыло дать… – усмехнулся Лаврентий Павлович. – Слава, я, конечно, далеко не все понял, но вроде основное усвоил, а если что – я к тебе еще зайду.

– Заходи… если найдешь меня.

– Я – найду, у меня руки длинные.

– Так, товарищи, заканчиваем дискуссии, уха уже готова. А если припечет, то по дороге домой доругаетесь…

В последних числах сентября Вера, позвонив в Пушкино Наде Новиковой, притащила в Лианозово ее с несколькими учениками, а еще – по просьбе уже Нади – приехали и несколько преподавателей-скрипачей из разных подмосковных музыкальных школ. Вера с ними немножко позанималась, а затем, плюнув на свои бесплодные попытки, пригласила одного из студентов Консерватории, обучающегося на дирижера:

– Значит так… как там тебя, Борис? Борис, нам нужно сыграть вот это, и сыграть так, как я хочу. Потому что у нас времени больше нет на сыгрывание, а без дирижера почему-то скрипачи идут кто в лес, кто по дрова.

– А партитуры каждому выдать?

– Выданы уже, но их же учили только с дирижером работать – вот с тобой они и поработают. Под фонограмму фортепьяно, так что тебе, думаю, просто будет: ты ее заранее прослушаешь сколько угодно раз, ритмом проникнешься…

– Но если под фонограмму, то и вы, наверное, оркестром дирижировать сможете?

– Если бы я хоть примерно понимала, как там руками махать нужно… так что принимай оркестр и изобрази мне прекрасную музыку.

– Я… я попробую. Но предупреждаю: раньше я только своими сокурсниками дирижировал… иногда.

– И теперь будешь до глубокой старости из-за этого от работы увиливать? Наберись мужества: ведь тебя ждет всемирная слава! Твою фамилию на пластинке напечатают… мелкими буковками. У меня сейчас как раз семинар, я часа на два отойду, а ты пока музыку послушай, потренируйся… Миша тебе поможет. Но мы сегодня кровь из носу должны запись произвести. Еще вопросы есть?

– Старуха, – обратился к Вере Миша, когда запись закончилась (очень поздно закончилась, Вера даже домой позвонила и предупредила, что ночевать сегодня не придет), – честно признаюсь: ну никак не ожидал я, что ты в одиночку Вивальди так исполнить сумеешь. Но жутко рад, что первым все это вместе услышал… а между прочим, еще до тебя услышал, когда фонограмму сводил!

– Врешь, я ее тоже слышала, ведь ранее записанные дорожки я тоже при игре слышала.

– Ну да, но я о другом спросить хотел: у нас получается две пластинки, и на всех ты играешь… а Вивальди ты вообше одна исполняешь.

– И Оля!

– Ну, на ударных она, но все остальное… я все это к чему: на этикетке какое имя писать?

– Какое? Знаешь что, а напиши-ка ты фамилию Андреева, хоть муж порадуется. Но пластинки ты, когда тираж штамповать начнешь, мне по пять штук отложи.

– Я тебе по коробке отложу, будешь всем родным и знакомым дарить и хвастаться. И, сдается мне, Вера Андреева на всю страну прославится: твоя «Баллада для дочки» – это вообще чудо какое-то… Да и остальное: я раньше на Вивальди вообще на смотрел, а ты так сыграла… «Мелодия» пятитысячными стартовыми тиражами точно не отделается.

– Болтун! Впрочем… а на «Аделине» обязательно напиши…

– На какой Аделине?

– Тьфу, задумалась… на пластинке с балладой обязательно напиши, что исполняет…

– Вера Андреева!

– Детский скрипичный ансамблю Пушкинской музыкальной школы! А на конверте всех детишек поименно укажи!

– Как прикажешь… считай, что уже указал. Я думаю, что в понедельник тираж начнем печатать, зайдешь за авторскими экземплярами?

Глава 16

Шестого октября дома у Лаврентия Павловича собралась небольшая компания. Просто так собралась, музыку послушать: Миша в пятницу передал Вере коробку с только что отпечатанными пластинками, и она подарила парочку соседу. Пока что больше пластинок с этой музыкой вообще не было, все же завод «Мелодии» работал по плану и поставить на линию новые произведения возможности не было – но Миша как-то пропихнул в производство «установочные партии».

А заодно «обкатал» и новенькую, только что смонтированную типографию, в которой должны были печататься конверты для пластинок – не просто новую, а «принципиально новую», все оборудование для которой Вера сумела заказать в Германии. Поэтому и конверты для пластинок получились «принципиально новыми»: наружный, изготовленный из «лакированного» картона с полноцветной печатью и внутренний, бумажный, но на котором было подробное описание «вложения».

Вячеслав Михайлович, прослушав «Лето» и «Зиму» Вивальди в Верином исполнении, был просто в восторге и, как бы в шутку, поинтересовался у хозяина квартиры:

– Лаврентий, а ты не знаешь, Старуха к себе в ансамбль людей со стороны принимает? Я бы записался…

– Какой ансамбль? Это она одна играет, вообще одна. Только на барабанах у нее какая-то девочка… там написано, как ее зовут. Но я разговаривал с товарищем Тереховым, он сказал, что даже партию барабанов этой девочке Старуха лично показывала, а показывала просто потому, что не знает, как для барабанов ноты записываются. Зачем ей ты? Она и сама в одиночку со всем справляется…

Иосифу Виссарионовичу это исполнение понравилось не очень, но ругаться он стал совсем по другому поводу:

– Я, наверное, уже слишком стар, чтобы такую музыку слушать – но понимаю, что играет Старуха виртуозно. И мне вот совершенно непонятно, почему на пластинке не написано ее настоящее имя? Она что, стесняется?

– Вера Андреевна? Стесняется? – рассмеялся Станислав Густавович. – Да она, если это стране нужно будет, без стеснения в мужскую баню зайдет! То есть, если это стране действительно нужно будет, разумеется, а Советскому Союзу такое, безусловно, не нужно и нужно никогда не будет. Я тут как-то слышал, как она инженерам, которые какое-то оборудование поставить опаздывали, описывала их ближайшее будущее в случае, если те опоздание не наверстают…

– Тогда, я думаю, и на пластинке нужно написать настоящее имя той, кто эту музыку для народа исполнил.

– И написал, – добавил Лаврентий Павлович, – тут вторая пластинка еще есть, там исполняется музыка, которую вроде как она сочинила.

– Так чего сидишь с довольным видом? Ставь: ты-то, я вижу, ее послушать уже успел, а нас собираешься баснями кормить и рассказывать, какая у тебя соседка талантливая? Про ее таланты мы и без тебя знаем, а вот самим услышать… Ставь!

На самом деле Вера прекрасно понимала, что насчет виртуозности исполнения она вряд ли может потягаться даже с учениками Нади Новиковой, и поначалу предполагала, что исполнять музыку для записи будет кто-то другой, какой-нибудь профессиональный исполнитель. Но вот Миша Терехов, со своим хорошим музыкальным слухом, прекрасным владением им же разработанной аппаратурой, перфекционизмом, периодически внушавшим страх у окружающих, и терпением, больше свойственным какому-нибудь буддийскому монаху, действительно сотворил чудо. Вера каждую партию исполняла по несколько раз, и Миша из разных исполнений на своей машине «вырезал» самые хорошо звучащие отрывки. При записи «Баллады» дети, которым дали партию скрипок, ее отыграли четырнадцать раз – каждый раз хоть где-то, да фальшь допуская, но и из этого Миша сумел собрать «идеальную запись». Так что звучащему с пластинок «исполнению» могли бы позавидовать и многие известные академические оркестры.

Сама Вера при работе не могла понять, почему при исполнении «Лета» у нее перед глазами вставала какая-то странная девочка: вроде как и китаянка, но почему-то с английским именем. А вот «Зиму» в ее внутреннем представлении играли какие-то длинноногие девицы в вызывающе коротких юбках. То есть по нынешним временам вызывающе коротких, а когда Вера Андреевна в школе детей учила, там такие юбки школьницы старших классов через одну носили, так что «видимое внутренним взором» Веру не особенно напрягало, тем более с высокой блондинкой у нее четко ассоциировалось имя «Таня». Ну, всякие же бывают ассоциации в музыке, а тут вот «старость» почему-то вспомнилась…

Последствия этого «мелкого музыкального хулиганства» начали проявляться еще до выхода даже пробного тиража пластинок: во Владимирском высшем музыкальном училище появилась новенькая кафедра перкуссии, а заведующей кафедрой была назначена Оля Миронова. Правда семнадцатилетняя девушка было воспротивилась назначению, но Вера ее быстро переубедила:

– Оля, ты на ударных играешь лучше всех в мире…

– Вы все же ошибаетесь…

– Не ошибаюсь: таких ударных установок никто в мире, кроме как на вашем заводе, не делает – поэтому нигде в мире и музыкантов, на них играть умеющих, нет, а Саша сказал, что ты играешь лучше всех на заводе и вообще во Владимире. Так что у тебя и выбора-то нет: нужно твои умения подрастающему поколению передавать. А то, что в семнадцать лет ты уже станешь профессором…

– Я в профессора не гожусь, я же только музыкальную школу окончила, а профессорам нужно и высшее образование…

– Ну вот ты, как заведующая кафедрой, сама себе это высшее образование и дашь. Быстро дашь, и мы тебя сразу профессором и назначим. А теперь, когда домой вернешься, подбери еще преподавателей: я думаю, что на первый курс можно… и нужно набрать человек двадцать музыкантов, не меньше. Мне только из подмосковных школ уже семь заявок на преподавателей перкуссии подали – а где их взять? В стране даже на литаврах играть умеет человек хорошо если сто, а преподавать из этой сотни меньше десятка могут. Я уже не говорю о маримбе…

– С маримбами на заводе дела не очень идут, розового дерева из Гондураса у нас хорошо если на пару инструментов хватит, а палисандровые – у них звук не такой. Да и палисандра у нас маловато. А стеклянные делать – там столько работы, стеклянная по цене получается просто невероятно дорогой… мы их только две штуки и сделали, но первую, мне кажется, еще несколько месяцев допиливать придется. Там же стекло на самом деле сошлифовывать по микронам приходится!

– Вот, видишь – ты уже работать завкафедрой начала. Вопрос с деревяшками мы решим, со стеклом… это пока пойдет по разряду выпендрежа, и нам еще разве что парочки для студий звукозаписи на всю страну хватит. Так что второе тебе задание, после, конечно, подбора преподавателей – расписать мне потребности в иностранных материалах, и чем скорее, тем лучше. Ну а третье – ищи учеников!

– Вот с учениками проблем точно не будет, – улыбнулась девушка, – только на заводе я помогаю ударную установку десятку парней осваивать… Но они сейчас по ученической мобилизации, как их в училище-то перевести?

– Придумаем как, это уже вопрос не твоего уровня…

Вопрос с будущими учащимися был точно не в компетенции семнадцатилетней девчонки, пусть даже и назначенной заведующей кафедрой в музыкальном училище. И даже не в компетенции зампреда НТК: страна твердо встала на мобилизационные рельсы и выпускники семилеток поголовно мобилизовывались в промышленность. Ну и в сельское хозяйство, конечно – а вариант избежать такой мобилизации был только один: идти учиться в школу-десятилетку. Что привело сразу же к серьезному перекосу в системе образования: десятилетки были буквально переполнены. Не хватало самих школьных зданий, не хватало учителей. И если со зданиями вопрос был в принципе решаемый в достаточно короткие сроки (только за прошедшее лето было выстроено чуть меньше десяти тысяч новых школ), то с учителями стало совсем уже грустно.

Вера, один раз уже через такую ситуацию прошедшая, на очередном заседании Комиссии НТК попросила Валентина Ильича «передать в правительство» ее предложения по решению проблемы. Проверенное временем решение, хотя об этом никто, кроме самой Веры, и не знал…

Верино предложение Валентин Ильич озвучил как раз на «музыкальных посиделках», и – к его удивлению – оно вызвало дружный смех Струмилина, Молотова и Сталина.

– Не пойму, что в этом смешного… – недовольно пробурчал он.

– Не смешного, а радостного, – все еще лыбясь во все тридцать два зуба, ответил ему Вячеслав Михайлович. – В кои-то веки мы смогли что-то умное придумать раньше Старухи!

– И что же вы придумали?

– Вот именно то, что ты нам и предложил от ее имени.

– Лично меня удивляет лишь то, что суммы оплаты она предложила точно такие же, как мы в постановление проставили, – заметил Станислав Густавович, – но мы эти суммы три месяца… четыре высчитывали, а она…

– А она, небось, больше года считала, – поспешил развеять удивление госплановца Иосиф Виссарионович, – что ей еще было делать, сидя дома с грудным младенцем? Вот и насчитала… и теперь я думаю, а не выгнать ли с работы никому теперь не нужного товарища Струмилина?

– Ну и выгоняй, – обиделся Станислав Густавович, – а я тогда устроюсь простым расчетчиком в плановый отдел Химического управления НТК.

– Не дорос ты еще, чтобы у Старухи расчетчиком работать, так что даже не надейся на столь быстрый карьерный рост, – рассмеялся уже Валентин Ильич. – Но вы меня порадовали: я-то думал, что вас придется еще пару месяцев уговаривать… а ситуация с рабочими в промышленности у нас сейчас действительно аховая.

– Не прибедняйся, – недовольно ответил ему Иосиф Виссарионович, – вполне терпимо у нас дела в промышленности идут. Ты летом уже какой, шестой тракторный завод запустил?

– И что? Только в НТК больше половины заводов в одну смену работают, да и то не в полную мощность! Рабочих заводам не хватает катастрофически, а школьники после семилетки стараются в десятилетку идти… кто работать-то станет? То есть если вы постановление свое примете, то, я хочу сказать, с рабочими полегче будет. А когда вы его принять-то собираетесь?

– Там еще немного его доработать нужно, но, думаю, уже в этом месяце мы его примем. Так что готовься уже с ноября пополнение на свои заводы принимать.

– Так изо всех сил готовимся! Одних ФЗУ уже тысячи три выстроили, в некоторых уже набор учащихся пошел. Только я вот до сих пор понять не могу, как это Старуха сумела их так дешево станками обеспечить…

– Не дешево, – отозвался Струмилин, – это только контрактные цены небольшими выглядят. Но у нее в контрактах за досрочное исполнение поставок немаленькие такие премии оговорены… вот немцы и стараются побыстрее все поставки провести. Хотя, если смотреть на реальные наши затраты, то да, цены на станки для ФЗУ получаются приемлемыми: расплачиваемся-то мы по сути отходами нашего химпрома – а сколько они у нас стоят, только Старуха, пожалуй, и знает…

– А Госплан что, даже этого не знает? – удивился Берия.

– Я же тебе говорил: она затраты по-своему считает, и по ее расчетам там все вообще гроши какие-то стоит.

– Кстати, про гроши: я, честно говоря, так и не понял, почему она считает, что каски эти – будь они неладны – недорогими получаются. Ведь как ни крути, пять с лишним тысяч…

– Ну ты уже надоел! Ладно, в последний раз объясняю. Мы, когда безналичные расходы учитываем, считаем, что рабочий при производстве средств производства нарабатывает столько же, сколько и рабочий-табуреточник. То есть… у нас соотношение тяжпрома с легпромом примерно девять к одному, а если с сельским хозяйством считать, то вообще почти двенадцать к одному, и станки и все прочее такой получаются у нас дорогими – если в безналичных деньгах считать. А она считает, что любой рабочий нарабатывает ровно на свою зарплату в наличных рублях – что и я считаю правильным – и у нее цены получаются в двенадцать раз меньше. Я бы тоже так считал, но вот директора в промышленности категорически такой метод не приемлют: одно дело отчитываться, что твой завод произвел продукции на десять миллионов, и другое – что на девятьсот тысяч… Так что если те же каски по ее методике оценивать, то она уже не пять тысяч стоит, а всего восемь сотен. И две трети от этой суммы – это цена напрасно сжигаемого на электростанциях угля! Но когда Глеб эту проблему решит…

– Я помню, ты уже говорил.

– А я вот раньше этого не слышал, – сообщил Иосиф Виссарионович. – Но я думаю, что… если ты считаешь способ Старухи верным, то мы на него и перейдем: нам же неважно, на сколько миллионов завод продукции произвел, нам важно, сколько штук этой продукции он изготовил. Слава, Валериан уже совсем плох, так что давай ты проект постановления о переходе на новую форму учета промпродукции составишь. Только, пожалуйста, без этих твоих финтифлюшек!

– Без финтифлюшек не получится, там же придется в обязательном порядке и методики расчетов внутренней цены продукции, которую заводы для собственных нужд производят, расписать так, чтобы места для злоупотреблений не оставить.

– Ну… этот вопрос ты с Лаврентием обсуди, он у нас по злоупотреблениям большой специалист! Месяц тебе на подготовку… а заодно подумай, кого вместо Валериана на Госплан поставить можно. Да знаю я, тебе даже предлагать должность не стану: мне в таком случае придется с тобой по три раза в день матерно ругаться.

– Вознесенского?

– Я против, – мимоходом заметил Лаврентий Павлович.

– Это почему? – удивился Сталин.

– Старуха… давно еще говорила, что его лучше сразу расстрелять и не мучиться. Причины своего мнения не сообщила – точнее сообщила, но я сделал вид, что ее вообще не слышал – но мне интересно стало…

– И к каким выводам пришел?

– Старуха была права: он даже принципов социалистической экономики не понимает. Или все же понимает, но в этом случае…

– Давай поподробнее.

– О слишком уж марксист… это я слова Старухи передаю. Оценивает экономику в соответствии с заклинаниями середины прошлого века, всё прибавочную стоимость измеряет и прибыли считает. А ведь при социализме прибавочной стоимости в принципе нет, как понятии ее нет в социалистической экономике!

– И это Старуха так говорит? Да она эту прибыль лопатой гребет!

– А она ее гребет у буржуев, по буржуйским законам. Говорит, что с волками жить – по волчьи выть, а грабить грабителей – дело богоугодное… Да ты сам с ней поспорь на эту тему!

– Не буду я с ней спорить…

– И это правильно!

– … потому что придется ее расстрелять за антисоветские речи!

– Расстрелять – да, но вовсе не её. А вот Вознесенского…

– Лаврентий, а ты говорил, что в социалистической экономике не разбираешься! – рассмеялся Струмилин. – А сам нам же и объясняешь… Но ведь в гости-то нас позвал ты не для этого. Ты мне лучше вот что скажи: пластинки-то Веры Андреевны когда купить будет можно?

Подготовка пластинок с Вериными записями к тиражированию заняла почти три недели. И такой – довольно большой для «Мелодии» – срок объяснялся в том числе и «просьбой» Иосифа Виссарионовича о том, что «страна должна знать своих героев в лицо». Для внутреннего конверта всех исполнителей (кроме самой Веры) быстренько сфотографировали, а вот с ней получилось всё гораздо сложнее. То есть ее-то сфотографировать проблемой не было – но вот помещать свою фотографию на обложку она очень не захотела. С другой стороны, против явно выраженного желания товарища Сталина не попрешь…

Однако при желании можно решить любую проблему. Вера в студии «Мелодии» сфотографировалась со скрипками, альтом и виолончелью, стоя при этом «в красивых позах» – а затем фотографы из этих фотографий сделали черные силуэты. То есть сначала черные, а при печати силуэты сделали переливающимися всеми цветами радуги – и получилось очень красиво, да и пожелание Иосифа Виссарионовича вроде как исполнили. Тот, получив, наконец, тиражный экземпляр, довольно долго смеялся, но требовать все переделывать не стал.

Но всю эту «музыку» Вера вообще не ради славы затеяла, ей гораздо важнее было показать всей стране, что музыку умеют играть не только в столице. Ну и показала, причем о возможных последствиях она даже не задумывалась. А последствия получились куда как более интересными, чем можно было ожидать.

На запись она все же пригласила почти десяток молодых преподавателей музыки из подмосковных школ, причем именно из школ музыкальных. А молодежь – она всегда старается «превзойти учителей», а тут им Вера показала новую манеру исполнения произведений очень даже классических. И всем этим молодым тоже захотелось «сделать так же» и «оставить свой след в музыкальной истории». А так как этого захотелось не им одним…

Двадцатого октября, одновременно с двумя Вериными миньонами, в продажу поступил и «гигант», на котором «Четыре времени года» Вивальди были уже записаны целиком. В том же стиле, что и Верины записи (а «Шторм» и «Зима» просто были продублированы с миньона), где все не поместившиеся на миньон части были сыграны как раз этими самыми «молодыми преподавателями» и их лучшими учениками. А еще вышел новый миньон, где на одной стороне была записана «в новом стиле» «Ода к радости», а на другой – «Полет шмеля», и все пластинки раскупались мгновенно. В особенности миньоны: все же два с полтиной куда как меньше семи рублей за «гигант», но и те на прилавках не залеживались.

Однако сама Вера радовалась вовсе не «коммерческому успеху» своих пластинок (а по новому законодательству в области авторских прав гонорары авторов и исполнителей от тиражей вообще не зависели), а тому, что музыканты из других городов и даже сел поверили в то, что «музыка не только в Москве делается» и сами стали активно стараться сделать что-то своё. Студийные магнитофоны (разной степени паршивости) уже почти во всех музыкальных училищах, выстроенных по Вериной инициативе, имелись – и на «Мелодию» просто хлынул поток «демонстрационных записей» со всей страны. Конечно, многие из них были буквально отвратительными, и не в техническом плане, а в плане мастерства исполнителей – но попадалось немало и очень неплохих вариантов. А после того, как Вера буквальны выбила из товарища Тихонова «фонды» для приглашения хороших музыкантов и целых коллективов «для записи» в Москву, Лианозовская студия вообще перешла на круглосуточный режим работы: там же записывали музыкантов со всей страны. За исключением московских, ленинградских и киевских: этих на студию не приглашали принципиально.

Однако начавший подниматься ропот столичных музыкантов как-то сразу угас уже двадцать шестого октября: товарищ Молотов опубликовал свой указ о введении платы за обучение в старшей школе и в институтах – и в столицах музыканты поняли, что на их вопли вообще никто внимания обращать не будет. Если правительство даже такую, явно население не обрадующую, меру пошло, то уж на страдания столичной богемы они внимания точно обращать не станут. Хотя… возможно тому, что на них внимания не обратят, придется и радоваться…

– Мне вот совершенно непонятно, почему все же Вера Андреевна запретила парням из «Мелодии» столичных музыкантов записывать, – то ли поинтересовался, то ли пожаловался Валентину Ильичу Иосиф Виссарионович. – Поднимать культуру на периферии, конечно, важно – но ведь и хорошее, качественное искусство народу давать необходимо…

– А она и дает именно качественное, – пожал плечами товарищ Тихонов. – Причем одновременно и дает, и поднимает. Я знаю, что ее исполнение классических произведений вам не понравилось, но, должен заметить, именно ее исполнение народ и привлекает все больше к прослушиванию классической музыки. В основном, конечно, молодежь, но и люди взрослые сейчас с большим удовольствием стали на концерты ходить музыкальные. А еще, на что я особое внимание обратил, у нас возник дефицит нот: брошюры с нотами классической музыки раскупают еще до того, как они в магазины попадают.

– Спекулянты оптом скупают, что ли? Нужно будет обратить внимание НКВД на такое безобразие…

– Никакого безобразия: сейчас КОГИЗ про предложению Веры организовал в своих магазинах подписку на разные издания, не только на ноты, а вообще на любые книги, которые они печатать собираются. Это им сильно помогает заранее потребные тиражи определять – и на ноты как раз подписка проходит особенно сильно. По крайней мере любые издания нот произведений Вивальди у них уже на год вперед распроданы, на Бетховена тоже на полгода минимум. А Вера только смеется: вот, говорит, выйдет пластинка Пахельбеля – и вообще всех немцев народ на два года вперед раскупит. Деньги-то небольшие, но видно уже: люди сами хотят такую музыку играть научиться.

– Небольшие – это сколько?

– Действительно небольшие. Подготовка тиражей обходится, конечно, немало – но распределять эти расходы на пару тысяч экземпляров или на пару сотен тысяч – разница в цене очень заметная. Сейчас последнее издание «Времен года» того же Вивальди в продажу поступит по двадцать пять копеек, потому что заказов на него – причем заказов уже оплаченных – поступило в КОГИЗ на двести с лишним тысяч экземпляров.

– Понятно… хотя и несколько… неожиданно.

– Другое еще неожиданнее: парни с «Мелодии» говорят, что им стало приходить очень много записей, демонстрационных, то есть только чтобы специалисты послушали и решили, стоит ли это издавать, и они имеют в виду записи только в классическом стиле. Неверно сказал: новых произведений в этом новом Верином классическом стиле. А уж сколько теперь народу записывается во всякие кружки музыкальные – впору новые заводы строить для выпуска музыкальных инструментов.

– И что вам в этом препятствует? – довольно ехидно спросил его Иосиф Виссарионович. – опять нехватка рабочих?

– Отнюдь, – с тем же ехидством в голосе ответил товарищ Тихонов. – В первую очередь нам в этом препятствует наличие заводов старых. В Одессе есть завод, скрипки производящий – но, по мнению музыкантов, одесские скрипки даже пионерам для первоначального обучения давать стыдно. В Москве дело немногим лучше обстоит – но сейчас вроде бы здесь товарищ Витачек за качество продукции всерьез взялся. Вера Андреевна ему такие полномочия предоставила… в общем, в следующем году, будем надеяться, за качество московских скрипок краснеть не придется. Но ведь не одними скрипками страна наша богата! А госинститут музыкальной, извините, науки – по мне вообще так сборище шарлатанов – разных бракоделов лишь поддерживает, не дает среди них правильную воспитательную работу провести. Вот все магазины культтоваров у нас и завалены никому не нужными инструментами, а нужные народ с огромным трудом выискивает. И находит далеко не всегда. До смешного дошло: из Вологды в Тугнайск жалоба пришла на отвратительное качество поставленных в тамошний культторг инструментов. Мы проверили: а туда отгрузили одесские поделки с переклеенными этикетками. Знали же, собаки сутулые, что народ в магазинах ищет!

– Какие собаки?

– Извини, это Вера так ругается… часто, вот и нахватался…

– Кто переклеил, нашли?

– И нашли, и даже расстреляли… а с фабрикой-то в Одессе что делать?

– Себе в НТК забрать предлагаешь?

– Разве что для того, чтобы сжечь ее. Рабочие там, что по продукции прекрасно видно, изначально рукожопые, хороший инструмент они в принципе сделать не способны.

– Забирай, сжигай, рабочих уволь нахрен. Ты в одном прав: мы больше не можем позволить себе производить третьесортный продукт. А новую скрипичную фабрику…

– В Братске построим, там вокруг лес на Ангаре превосходный.

– Я слышал, что даже превосходный еще лет двадцать как-то особо сушить нужно…

– Десять для приличного, не лучшего, но очень даже приличного, хватит. А у Веры только в Лесогорске на складах дерева, чуть ли не до революции срубленного, на две рояльных фабрики запасено. Там как раз перед революцией много всякого собирались строить крестьяне-переселенцы, и леса заготовили очень много…

– А на какие шиши заводы строить собираешься? Ты ведь вряд ли одним скрипичным заводом ограничишься.

– Это Вера не ограничится. А на какие шиши… она ведь когда еще ввела правило в НТК: сообщи, что тебе нужно, и ты все получишь. Но не спрашивай, как и откуда. Я и не спрашиваю… на какие шиши сейчас в Благовещенске рояльная фабрика строится. И тем более не спрашиваю, как она туда сманила японских мастеров с Ямахи…

– Ну японцев-то сейчас сманить откуда угодно не сложно, у них сейчас на островах буквально жрать нечего. А вот насчет станков… я тоже не стану спрашивать, а то вдруг мне опять захочется кого-то расстрелять?

– Марту Густафссон? На рояльную она станки летом отгрузила.

– Бесплатно?

– Можно и так сказать, по крайней мере через наш финотдел никакие платежи по таким контрактам точно не проходили. Так что…

– Да, тут давеча Слава разглагольствовал о соотношении наших отраслей, и вроде он сказал, что с учетом сельского хозяйства у нас диспропорция в производстве ТНП и средств производства даже увеличивается – а ты ему кивал, значит, знал его доводы и был с ними согласен. Но ведь совхозы как раз ТНП производят!

– Ну да, только они у нас не производитель, а чистый потребитель. Их продукция государству поступает по расчетной себестоимости, но ведь в совхозы везде топливо по одной цене отпускается!

– И что?

– А то, что на восток от Байкала топливо идет синтетическое, из угля выделываемое. Которое нефтяного в производстве втрое дороже. Но Вера заранее предупреждала, что так и должно быть, производство сельхозпродукции заведомо убыточно… у капиталистов. А у нас она называет это словом «дотационное производство». Пока дотационное, у нас крестьян просто слишком уж много. Но, думаю, лет через пять при нормальном развитии экономики ситуация исправится.

– Если у нас будут эти пять лет нормального развития…

Глава 17

Третьего ноября в торговую сеть Москвы поступили два новых продукта. То есть сами продукты были старыми, новой только упаковка для них делалась: бутылки из лавсана, в которые на двух только что открытых в Лианозово заводах разливалось молоко и газировка.

Лаврентий Павлович, увидев необычную бутылку на столе (Серго купил в соседнем магазинчике к обеду) долго ее разглядывал, пальцами тыкал – а затем зашел к соседке:

– Привет, Старуха, что-то мне подсказывает, что ты с появлением таких бутылок как-то связана. Могу я задать вопрос: а зачем? Мне почему-то кажется, что это производство не очень-то и дешево стране обошлось…

– Вы не ошиблись, я такие бутылки больше года просила сделать. То есть не сами бутылки – их-то делать просто, а оборудование, которое в них разливает жидкости разные. И да, это оборудование очень недешевым получилось, однако смысл перейти на такую посуду есть. И смыслов ровно три. Первый: стеклянная поллитровая бутылка для молока сама весит полкило – и с этой, которая почти ничего не весит, в магазины приходится возить ровно вдвое меньше груза. И обратно пустую посуду возить тоже много дешевле.

– Ну, это-то я и сам сообразил…

– Вторая причина даже проще: производство лавсана в стране у нас налажено очень неплохо, и получается, что такая бутылка еще и втрое дешевле стеклянной нам обходится. К тому же ее и мыть, после того, как люди ее вернут, не надо…

– То есть будем продукт в грязные лить, что ли?

– Нет, возвратную посуду вообще никто повторно использовать не будет, нужно просто пластик на мелкие кусочки порубить, кусочки уже промыть – и делать из лавсана всякое другое. Например, волокно лавсановое: оттого, что бутылкой попользовались, пластик не портится. Так что и на подготовке посуды на фабриках мы прилично так экономить будем.

– Ты назвала две причины. А какая третья?

– Мелинит – он в производстве гораздо дешевле тола, к тому же у нас фенола производится на порядки больше, чем толуола.

– И ты думаешь, что такого объяснения достаточно? Причем тут вообще тол?

– При том. Мелинит – это же кислота, слабенькая, но кислота. А пикраты металлов взрываются даже от чиха в соседнем здании, поэтому пихать мелинит в снаряды просто так не получается. Да и не просто получается не очень: в японскую войну… ну, в ту еще, сколько раз у японцев снаряды сами по себе взрывались? Но если подумать… Пикриновая кислота плавится при ста двадцати, полиэтилентерефталат размягчается при температуре больше двухсот, и со слабыми кислотами он вообще не взаимодействует. Если мелинит расплавленный залить в такую бутылку, то бутылку эту можно в снаряд пихать без опаски за то, что этот снаряд сам по себе взорвется при перевозке на фронт. Так что если что – Лианозовский молокозавод в день сможет произвести почти двадцать пять тысяч мелинитовых зарядов для артиллерийских снарядов, там только бутылочные формы поменять придется… и специальные формы уже на складах лежат, и на молокозаводе, и на заводе газировки. Пятьдесят тысяч снарядов в день мы уже можно сказать, имеем – а до Нового года только в Подмосковье еще три молокозавода будут запущены, и еще завод газировки в Сергиевом Посаде.

– Старуха, а ты хоть что-нибудь придумываешь, что не для войны… хотя скрипки с роялями… или ты и для рояльной фабрики уже придумала, как ее в военном деле использовать?

– Вы, Лаврентий Павлович, неправильно вопрос ставите. Я же про заряды для снарядов не просто так в самом конце рассказала. Для меня важно то, что людям молоко… ну и газировку покупать удобнее станет, что затраты на доставку продуктов в магазины сократятся, что воровать торговцам станет сложнее, ведь молоко в бутылках они уже водой разбавить не смогут. Но что в мире творится, вы даже лучше меня знаете – и как в таких условиях не подумать, что нужно будет делать, если все же война начнется? Вот я и подумала – и подумала, как на военные рельсы подешевле да попроще перейти. Бутылочная форма стоит около тысячи рублей, на молокозаводе на крайний случай десяток сделали как раз под снаряды – но в цене всего завода это вообще не заметно…

– Понятно… то есть вообще непонятно: ты все время говоришь про ненастоящие деньги, а сама только деньги и считаешь!

– Деньги – это всего лишь мера учета овеществленного труда, и я именно труд и учитываю… по возможности.

– Да уж, учитываешь ты всё хорошо, очень даже хорошо. Тогда посоветуй: кого нам на должность главного учетчика назначить? Сама знаешь, Валериан уже совсем плох, врачи опасаются, что он даже до конца года…

– А у самих что, соображалка отсохла? Тут и думать нечего: Валентина Ильича. Сейчас в НТК четверть предприятий страны, чуть меньше трети сельского хозяйства – а промпродукции НТК выпускает больше половины, а уж в сельском хозяйстве… Товарищ Тихонов планы составлять умеет не хуже Куйбышева и Струмилина, а если ему еще передать аппарат Госплана…

– Хм, почему-то такая простая мысль нам даже в голову не приходила. Но не получится ли так, что после этого НТК, оставшись без такого руководителя, показатели не обрушит?

– С чего бы это? Валентин Ильич же не сам всеми предприятиями руководит, он только говорит, в какую сторону им развиваться – а там уже по Управлениям народ определяет, как эти ценные указания максимально эффективно претворить в жизнь. И, заметьте, направления развития он тоже не единолично придумывает, в НТК работает, если хотите, коллективный разум…

– Спасибо, мне твоя идея даже нравится. Обсудим, решим… последний вопрос: а когда ты новой музыкой народ одаришь? Серго вон давеча интересовался.

– Я вообще-то музыкой занимаюсь когда мне делать нечего, а сейчас дел у меня даже слишком много. Так что пусть Сережа сам музыку посочиняет, у него может и получиться. Только вы ему такое не советуйте, я думаю, что у него в точных науках больше получится: талант есть, и интерес к ним имеется. А вот музыкальный талант… научить человека играть на каком-то инструменте – дело простое, и полезное тоже: все же человек обученный лучше музыку понимать будет, а гармония в душе помогает и любую другую работу лучше делать. Но вот дать человеку именно талант – дело совершенно дохлое.

– Это ты верно заметила… Ладно, спасибо. А эти бутылки-то вообще мыть можно?

– Можно, хоть мылом, хоть даже щелочью. Вот только кипятить бутылки для стерилизации я бы не порекомендовала…

К празднику начал потихоньку проявляться эффект от введения платы за обучение. Вера Андреевна вообще-то запомнила некоторые результаты – но они касались главным образом высшего образования, а вот насчет того, что творилось в школах, она имела лишь самое общее представление. Ну а теперь все увидела своими глазами буквально «изнутри». Хотя бы потому, что поручение об обеспечении оборудованиям химкабинетов в школах с нее никто не снимал.

За неполные две недели число учащихся в старшей школе сократилось почти на десять процентов: те, кто осознал, что плату за старшие классы они не потянут, наперегонки стали забирать документы – ведь без них и на работу, хотя бы учеником, устроиться было нельзя – а люди сильно боялись, что «на всех мест на заводах не хватит». А еще больше люди боялись, что не хватит мест в ФЗУ – и это опасение имело под собой веские основания. А ведь выпускник ФЗУ после года обучения на производстве мог получить зарплату раза в полтора большую, чем проработавший год на том же заводе учеником. Просто потому, что заводской «ученик» – это на самом деле подсобный рабочий, которого к станкам особо никто и подпускать не станет, и научиться он за год ничему и не сможет…

По подсчетам товарища Струмилина, к следующему учебному году количество старшеклассников вообще должно было втрое сократиться, а вот что он не подсчитал, так это сокращение количества школьников вообще. Потому что довольно много кому – в особенности на «новых территориях» – правила предоставления детям образования сильно не понравились, и люди массово стали Советский Союз покидать. То есть далеко не все люди – однако НКИД как-то договорился с Джойнтом, и теперь, если за потенциального эмигранта иностранцы были готовы оплатить расходы на его содержание и заплатить за билеты… Правда и тут все было не так грустно, как предполагала поначалу Вера: из примерно пятидесяти тысяч вынужденных переселенцев из Польши, завербовавшихся в Приишимские степи на строительство канала, почти двадцать тысяч решила что от добра добра не ищут и никуда уезжать не стали. Что, впрочем, практически полностью «скомпенсировалось» массовым выездом большого числа «деятелей искусства». Последние, правда, начали валить из страну не из-за школьной реформы, просто договор НКИД с Джойнтом обеспечил им заметное упрощение всех необходимых процедур – а главной причиной такой эмиграции стало то, что новые законы в области авторских прав полностью пресекло им возможность жить на постоянные выплаты за давно проделанную работу. Да и за новые «творения» безумных гонораров вроде не предвиделось: даже если каким-то невероятным образом получилось бы изготовить многосоттысячный тираж, гонорар за такое издание все равно был сравним с зарплатой какого-нибудь инженера…

Однако Вера сочла, что в целом ситуация улучшается, ведь на предприятиях химпрома все проблемы с кадрами – по подсчетам того же Струмилина – должны были полностью исчезнуть уже к началу следующего лета. В том числе и потому, что на химических заводах даже понятие «ученичество» отсутствовало, а все желающие там поработать отправлялись или в полугодовое училище, или – гораздо чаще – в двухгодичный техникум. И училища с техникумами (иногда совсем небольшие, а иногда и рассчитанные на тысячи учащихся) имелись при каждом заводе…

Еще одним следствием школьной реформы стало существенное увеличение производства продукции легпрома, главным образом швейных изделий. Швейных-то фабрик давно уж в каждом втором городе понаставили – а «высвободившиеся» девочки, шить, как правило, уже умеющие, пошли работать швеями-мотористками на эти фабрики. Товарищи в правительстве этот момент тоже учли, по фабрикам нужные указания еще в середине октября разослали – и теперь чуть ли не половина этих фабрик начала работать в две смены. Тут, конечно, тоже проблем выявилось немало, ведь фабрикам не только швеи нужны, но и ткани с нитками и прочей бижутерией – но это были проблемы решаемые, ведь и ткацкие фабрики тоже стали быстро переходить на двух и даже на трехсменную работу. А у них с сырьем проблем уж точно не было: когда хлопок для производства пороха не требуется, то получается гораздо больше этого хлопка направить в текстильную промышленность. Да и о химических волокнах все же забывать не стоит…

А еще товарищ Молотов озаботился по поводу импорта разных тканей. Вот только чтобы обеспечить этот импорт, пришлось немного обездолить отечественных меломанов: почти весь тираж пластинок с новыми записями Вивальди и Бетховена был отправлен в Швецию (откуда они быстро разошлись по всей Европе). Иосиф Виссарионович поэтому даже выразился в том плане, что «можно было бы заранее выстроить еще пару пластиночных заводов» – но он и сам прекрасно понимал, что НТК делает все, что может. А обеспечивать фабрики сырьем на текущий момент было гораздо важнее… впрочем «музыкальный голод» слегка утолили выпуском гибких пластинок на лавсановой пленке: качество у них было, конечно, так себе, зато и стоили эти пластинки копейки (на самом деле их продавали по девяносто копеек в конверте буквально из газетной бумаги), а то, что они не стереофоническими были – так вообще плевать, у народа стереопроигрыватели редко водились…

Кстати, гибкие пластинки и за рубежом определенную популярность приобрели, хотя «официально» их в Европу вообще не экспортировали. Зато довольно много их отправлялось в Монголию и в Корею (а для записи соответствующей музыки в Благовещенске была организована студия звукозаписи). Там и оборудование было попроще (использовались американские рекордеры, работающие на «номинальной» скорости), и тиражные станки попримитивнее были… А вот электрофоны для «ближнего зарубежья» были гораздо более сложными. То есть сами по себе они были практически такими же, как и любые другие, только комплектовались они натриевым аккумулятором, обеспечивающим часа три непрерывной работы, и ручным генератором, которым этот аккумулятор можно было подзарядить где-то в степи. Вот только особой популярностью они пользовались не у кочевников Монголии, а у корейских крестьян: их, по мнению Веры, о таком феномене узнавшей еще летом, привлекала не столько музыка, сколько возможность подключения к аккумулятору небольшого фонарика, позволяющего ночью освещать жилище не рискуя его при этом сжечь…

Когда Валентин Ильич узнал об этой особенности «проигрывателя для кочевников», он с некоторым недовольством поинтересовался у директора выпускающего эти агрегаты завода:

– Ну и зачем мы за свои, между прочим, деньги обеспечиваем всяким монгольским и корейским мужикам все эти радости? Эти же электрофоны мы им продаем вообще по цене ниже себестоимости!

– Это мы международную солидарность трудящихся демонстрируем, и во всем мире об этом знают.

– Да всем плевать на эту солидарность, и никто почти про нее вообще не слышал!

– Кому надо – тот слышал. Но эти, то есть те, кому надо, не слышали от том, что в качестве отхода производства Благовещенский завод электрофонов выпускает еще и армейские радиостанции, с такими же батареями и генераторами, и выпускает их по паре сотен в сутки.

– А зачем тогда мне про солидарность в уши лил?

– Распоряжение Лаврентия Павловича. Сначала всем говорить про солидарность, вот я и привык…

– И правильно привык. А ты не думал у себя и цех по производству нормальных пластинок поставить? А то когда одна фабрика на всю страну…

– Не думал и думать даже не стану. У нас и так с людьми сложности, а уж новое оборудование осваивать… там технология совершенно другая, специалистов нет и готовить их долго. Да и смысла особого в Благовещенске такую фабрику запускать нет: если Дальний Восток пластинками обеспечивать нужно, то фабрику лучше в Комсомольске или Хабаровске ставить: там хотя бы с транспортом проще…

Тогда, летом, Валентин Ильич даже распорядился подготовить проект новой пластиночной фабрики в Комсомольске, но пока еще даже проект полностью закончен не был…

А вот популярность «новой музыки» в Швеции оказалась невероятно большой, и завод в Лианозово теперь практически полностью «на зарубеж» и работал…

Вера, сообщив Лаврентию Павловичу о том, что с музыкой она пока покончила, сказала не совсем правду. То есть сама она играть точно больше не собиралась: все же получалось у нее это дело не очень хорошо, а сидеть и десятки раз повторять одно и то же (а потом смотреть на совершенно невыспавшуюся Мишину физиономию) ей совершенно не нравилось. Но вот насчет того, что денежки она считать умела, товарищ Берия не ошибся – поэтому, когда у нее в голове что-то вдруг красиво уложилось, она срочно вызвала Олю Миронову в Москву:

– Так, девочка, нам… стране срочно нужно заработать у буржуев кучку денег, большую такую кучку, и ты нам в этом поможешь. Только тебе придется изрядно постараться…

– Я… я постараюсь.

– Вот и отлично. Ты где-то через недельку… через две недельки отправишься с концертом в Стокгольм. Не одна отправишься, но сегодня к нам приедет еще парочка таких же, как и ты, самодеятельных музыкантов. И, само собой, толпа музыкантов уже профессиональных. Но с профессионалами все просто будет: отыграете пару раз концерты Вивальди и Бетховена, может еще Баха добавим… а вот тебе придется отдельно попотеть. Так что поживешь недельку у меня, мы с тобой придумаем рекламу для буржуев…

– А что рекламировать?

– Ну сама подумай: ты у нас по музыкальной профессии кто? Будем рекламировать твою альма матер… то есть фабрику товарища Савельева…

Два обещанных Верой «любителя» прилетели из Тугнайска, и привезли с собой свои же «любительские» инструменты. Когда там налаживалось произвоство скрипок, Вера (через Марту) приобрела «для изучения» американский «Аудиовокс» и американский же «Рикенбакер». Но ей ни тот, ни другой инструмент не понравились, и оба она отправила Славе Бачурину на предмет «подумать, как сделать лучше». Ну Слава и подумал, причем подумал он в большой компании неплохих скрипичных мастеров…

«Студия» в Вериной квартире была очень хорошо звукоизолирована, так что Оля там могла резвиться с утра и до позднего вечера, никому особо не мешая. А после обеда приходили и два «любителя», с которыми она репетировала, стараясь получить что-то удобоваримое. Причем парни мелодию, показанную Верой, освоили быстро, благо музыка там была все же примитивной и ее в принципе кто угодно сыграть мог, а вот Оле приходилось изо всех сил стараться, ведь у нее были лишь Верины «благие пожелания» и общая ритмическая картина произведения. Но числу так к двадцатому Вера решила, что «всё отлично получилось, теперь вам нужно просто один раз сыграть это на публике – и будет вам и отпуск, и всемирная слава». А насчет славы она позаботилась отдельно…

Дальше все завертелось просто с невероятной скоростью, и двадцать третьего ноября в большом зале зале Консартюсета в Стокгольме состоялся концерт «того оркестра, который новую интерпретацию Вивальди и Бетховена играл». Несмотря на то, что о концерте объявили всего за три дня до представления, все тысяча семьсот пятьдесят билетов были проданы: народ возжелал живьем увидеть тех, кто исполнял ставшую такой популярной музыку – да и что-то новенькое от них услышать, ведь концерт анонсировался продолжительностью в два с половиной часа. И Марте даже не составило труда договориться с местной кинокомпанией о том, что по крайней мере начало концерта они запечатлят «для потомков» (намекнув, что отснятый материал им показывать в качестве киножурнала никто не запретит). Так что «реклама» вложенные средства отработала на все сто…

Причем только на «открытии концерта», когда на сцены вышли лишь Оля Миронова с двумя гитаристами, а конферансье (швед) сообщил, что «пока оркестр готовится к выступлению, эти замечательные музыканты не дадут вам заскучать». Скучать зрителям не давала в основном именно Оля: она блестяще исполнила некое подобие (хотя Вера и решила, что «близко к ее представлениям») произведения, названное Верой почему-то «Убиратесь!» То есть его дома так называли, а открывать концерт музыкой с таким названием никто, конечно, не рискнул, и было пьеса была объявлена под название строго противоположным: «Fоcus!» – то есть «Сосредоточьтесь!»…

Остальные музыканты классические произведения отыграли тоже великолепно, и народ расходился очень довольным тем, что услышал и увидел.

А уже в понедельник Фрея Аспи прислала Вере (как главе Управления НТК) запрос по ценам на ударные установки, маримбы, другие перкуссионные и «электрические» инструменты с указанием возможных объемов поставки их в Швецию. Причем было похоже, что цены Марту вообще не испугали: они были указаны в страховках и в таможенных декларациях. А страховая стоимость большей ударной установки, на которой играла Оля, составляла, между прочим, двадцать две тысячи крон…

Причем самый большой интерес вызвали именно «электрические» инструменты. Потому что, как Вера прекрасно знала, акустика в большом зале Консартюсета была… не было там никакой акустики, в задней половине зала вообще обычно мало что слышно было – и народ на концерт шел в основном «посмотреть на знаменитостей» (благо что билеты в задние ряды стоили гроши) – а сейчас небольшой оркестр прекрасно слышали все зрители. Потому что на каждой скрипке, вообще на каждом инструменте висели микрофоны, а правильно расставленные на сцене мониторы прекрасно доносили звук в любую точку зала. И Фрея в своем запросе особо подчеркнула, что король Густав не пожалеет даже миллиона крон, если «русские радиоинженеры смогут сделать зал столь же прекрасным, каким он был во время этого концерта».

А затем в шведских кинотеатрах в качестве киножурнала стали показывать «открытие концерта русского оркестра»…

Перед заседанием правительства, посвященного подбитию итогов прошедшего сорокового года и обсуждению планов на сорок первый Валентин Ильич, уже ставший Председателем Госплана, пожаловался Иосифу Виссарионовичу:

– Это вы меня неправильно на Госплан поставили, у нас планировать только Вера качественно на годы вперед умеет.

– Что вы хотите этим сказать? – прищурился товарищ Сталин.

– Что? Вера инициировала строительство барабанного завода во Владимире чуть больше семи лет назад, и почти все это время завод производил… в основном его продукция размещалась в разных складах. Конечно, завод не в убыток работал, он всю советскую пионерию барабанами обеспечивал, но, как выяснилось, Вера его не ради пионерского счастья строила. Сейчас, этой осенью, семь лет после пуска барабанного завода, она пустила в народ – в том числе и в народ зарубежный – новую музыку, то есть дала классике новое звучание… и за полтора месяца со складов Владимирского завода поставила буржуям барабанов на полмиллиона американских долларов! А заказов у завода только на первое полугодие сорок первого уже больше чем за три с половиной миллиона! Причем я только барабанные установки ее считаю.

– Но, насколько я знаю, там изготовлением… и даже проектированием новых барабанов занимается совсем другой человек, товарищ Савельев, если я не ошибаюсь. И он, безусловно, заслуживает, чтобы мы его наградили…

– Да, сами барабаны делаются под руководством товарища Савельева. Вот только Вера Андреевна придумала новый материал для мембран этих барабанов, специальные краски, а еще товарищ Савельев говорил, что всю конструкцию педальных инструментов… то есть тех частей установки, на которых ногами с помощью педалей играют, ему именно Вера сначала описала. И эти… маримбы – их, конечно, уже за рубежом кое-где делают, но вот предложенная Верой конструкция… Стокгольмский оркестр себе сразу две маримбы этих заказал, хотя каждая стоит под сотню тысяч крон! Так вот, обо все этом Вера знала еще семь лет назад, я в этом абсолютно уверен. То есть уверен в том, что она смогла все это семь лет назад спланировать, а теперь поджинает плоды своей прозорливости. Мы все пожинаем ее плоды…

– Валентин, она пусть даже семь лет назад придумала и продумала всю эту затею с барабанами. И она, безусловно, молодец – но даже три с половиной, четыре, да хоть бы и десять миллионов – для нашей страны этого мало. Эти деньги тоже лишними не будут, но ты – в отличие от нее – должен не одними барабанами заниматься.

– Она не только барабанами…

– И я это тоже знаю, но мы должны планировать развитие всех отраслей народного хозяйства, всех, а не только музыкальной индустрии или химии… кстати, я, пожалуй, поддержу ее идею насчет закрытия ГИМНа, про музыку она явно больше всех этих дармоедов понимает… но вернусь обратно к планированию. Ты, как показала практика, прекрасно справляешься с планированием совместной работы самых разных отраслей, а она – все же не справится. Я внимательно и за ней смотрел: она, когда ей кто-то говорит, что хорошо бы сделать это и это, какими-то своими путями изыскивает финансирование и ресурсы – но только если сама сочтет это полезным. Но многие вещи, которые стране необходимы, даже мы полезными сразу назвать не можем, мы часто просто надеемся, что когда-то и от них польза появится. Так вот, твоя работа – планировать развитие всей страны, а Старухи – в рамках составленных Госпланом планов – развивать наш химпром. И с этим она пока справляется, хотя и с кучей перекосов, но справляется. И пусть справляется дальше: у нас каждый должен делать то, что делать умеет.

– Принимаю ваши доводы, но…

– Тебе никто не запрещает ее выслушивать, более того – это входит в твою работу. Но нужно выслушивать и многих других людей, которые часто говорят очень неприятные вещи. Например то, что в Германии за последний год производство оружия выросло втрое…

– Но мы…

– Мы должны быть готовы. Это сделать очень непросто, но мы обязаны быть готовы. Кстати, Старуха как раз готовится изо всех сил – но у нее все же возможности ограничены химпромом. И она это прекрасно понимает, оставляя все прочее на нас, она на нас всех надеется. Так что… ты же не хочешь не оправдать ее надежд? – и губы Сталина расплылись в очень ехидной улыбке…

Глава 18

Заседание правительства тянулось очень долго, ведь на нем обсуждалось очень много вопросов. И большей частью люди тут все же не просто хвастались достижениями и свершениями, а большей частью озвучивали возникшие проблемы и обсуждали пути их решения. Особенно бурное обсуждение началось после выступления наркома Тевосяна, который рассказал, что только что выстроенный металлургический завод – полностью уже выстроенный – из-за «резкого отставания энергетиков» ну никак не получилось запустить в прошедшем году. Потому что огромный – рассчитанный на производство трех с лишним миллионов тонн стали в год – металлургический комбинат строился по технологии прямого восстановления железа, которое затем нужно было переплавлять в электропечах, а в Борзе пока работала единственная электростанция мощностью в двадцать два мегаватта…

– А что по этому поводу могут нам рассказать товарищи из наркомата электростанций? – весьма сурово поинтересовался ведущий совещание Иосиф Виссарионович.

– А причем тут вообще энергетики? – с места громко спросила Вера, – Энергетики в том, что завод не запущен, совершенно не виноваты.

– Это почему? Ведь завод не может быть запущен именно из-за отсутствия электричества.

– Ну да, но энергетики-то тут причем? Завод не запущен не из-за них, а из-за неправильной работы наркомата черной металлургии.

– Мы этот завод вообще досрочно построили! – возмущенно отреагировал Иван Федорович.

– И сразу возникает вопрос: а кто вас заставлял его досрочно строить? Иосиф Виссарионович, тут вопрос не только этого завода и даже не только металлургии касается, можно я выступлю и все подробно разъясню?

– Хорошо, мы вас готовы выслушать.

– Я думаю, что Ивана Федоровича за досрочное строительство завода нужно в угол поставить на пару часов… на горох, на колени. Вот он нам радостно доложил, что построил весь завод гораздо раньше плановых сроков, да еще сэкономил на строительстве почти четыре миллиона рублей.

– Так это хорошо!

– Это – отвратительно. Потраченные – уже потраченные – на строительство сто тридцать, что ли, миллионов мы планировали тратить еще четыре года, а истратили их уже сейчас. Но ведь деньги-то не из воздуха появились, их НКЧМ из других проектов вытащил, причем не только из проектов своего наркомата. Конечно, в Госплане ведь тупые идиоты сидят, не могут понять, что завод можно за два года поставить, а не за шесть! А теперь Госплан судорожно по сусекам скребет, выискивая лишние копейки, чтобы хоть как-то профинансировать эти другие проекты.

– Нам Госплан не сообщал о проблемах с финансированием…

– Ну да, а с чего бы вам-то об этом сообщать? У вас что, мошна бездонная где-то заныкана? Еще Валериан Владимирович ко мне приходил с просьбами чего-то разного всякого буржуям побольше продать, чтобы было на что новое оборудование у них купить. Но это неважно, важно то, что в Госплане отнюдь не идиоты сидят, и плановики наши точно знали, причем заранее знали, что электростанцию в Борзе раньше конца лета сорок первого запустить никак не получится. Это у Ивана Федоровича только недоперевыполнение плана, а у товарища Рамзина планы выполняются точно по графику, и ускорить выполнение этих работ невозможно. Не-воз-мож-но! В том числе и потому что товарищу Рамзину средств прилично недодали… а НТК смогло ему их додать с сильным опозданием. Хотя лично я не стала бы переживать даже в том случае, если бы Леонид Константинович даже при полном плановом обеспечении ресурсами и финансами опоздал бы даже на год: новые котлы в любом случае, как опыт показывает, довольно долго на режим выводятся, а двухсотмегаваттных котлов сверхвысокого давления еще никто в мире создать не смог! Я уже не говорю, что и готовность двухсотмегаваттной турбины в срок – тоже явление довольно сомнительное. Но в любом случае даже при идеальных условиях первая очередь электростанции, причем всего на двести мегаватт мощностью, раньше конца августа электричества не даст. А по факту – минимум до октября не даст, так как с котлами некоторые проблемы не решены…

– Это так? – Сталин повернулся к Тевосяну.

– Не совсем так, мы предполагали, что первую очередь электростанции запустят с уже хорошо отработанными в промышленности стомегаваттными генераторами, и запустят ее в декабре. Ведь по первоначальному проекту именно такую электростанцию там строить и предполагалось. Но они проект поменяли и нас об этом не известили.

– То есть, Вера Андреевна, ваше утверждение о том, что энергетики тут не причем, ошибочно…

– Нет, Иосиф Виссарионович. Проект электростанции поменял Госплан, а поменял потому, что металлургический завод по плану должен был подготовить первую очередь к пуску в сентябре сорок первого, а в этот срок с высокой вероятностью наркомат электростанций запустил бы и принципиально новую установку. Причем план энергетикам Госплан поменял, исходя из плановых заданий наркомчермету – и зачем в таком случае что-то кому-то сообщать? «Сообщаем вам, что ничего нового мы вам сообщить не можем, все остается по-старому». Но в любом случае я считаю, что для товарища Тевосяна пара часов на горохе будет достаточным наказанием, а все мы просто должны извлечь из этого урок и запомнить как таблицу умножения, что планы перевыполнять нельзя!

– Но ваш химпром-то постоянно планы перевыполняет! – не удержался Ованес Тевадросович.

– Это – распространенная ошибка, люди, в работе химпрома глубоко не разбирающиеся, просто видят – издали – что у нас и заводы сами по себе вырастают, и продукция, в планах не заложенная, возникает откуда-то. Но при всем при этом химпром никогда никаких планов не перевыполняет, а выполняет их от и до. Однако, в силу некоторых обстоятельств, у меня периодически возникают определенные сверхплановые доходы, и если их не приходится в пожарном порядке тратить на затыкание дыр в экономике, подобных той, которую мы сейчас обсудили, то вот эти доходы НТК направляет на финансирование несрочных программ, планы по которым были составлены еще много лет назад. По планам направляет…

В перерыве к Вере подошел Валентин Ильич:

– Вера, ты насчет внутренних планов НТК очень красиво сказала… но почему мне о таких планах ничего не известно было?

– А я их на бумажке не расписывала, они – планы эти – на самом деле были, но… у меня в голове. Поверьте, я все делала именно по планам, но про них просто никому не говорила. А то решили бы, что я вместо серьезной работы всякой ерундой занимаюсь.

– Это как с барабанной фабрикой, что ли?

– Примерно так, да. А ведь неплохо получилось: сотня рабочих дают стране валютной выручки больше чем на пять миллионов американских долларов в год!

– В один год, ты же все запасы, за семь лет созданные, в следующем году и продашь.

– Продам, но фабрика в состоянии уже каждый год инструментов изготавливать даже больше, чем их на складах хранилось. Парни там все это время отрабатывали технологии, персонал обучали, придумывали всякое новое. А когда они подготовились достаточно, я всю эту затею с рекламой барабанов и провернула, создала, так сказать, очень емкий рынок сбыта для продукции, которую мы научились делать. Всему свое время, и сейчас пришло время барабанов…

– Ты тогда мне при случае как-нибудь расскажи про свои планы в голове, и когда чему, по твоему мнению, время придет. Потому что мне-то сейчас планы на всю страну готовить приходится, а для этого полезно знать и то, что ты в голове придумываешь…

Договорить им не дал товарищ Тевосян:

– Вера Андреевна, мне все же кажется, что вы в своем выступлении…

– Ованес Тевадросович, прежде чем продолжить, сначала меня выслушайте. Я же не сказала, что вы миллионы на стройке сэкономили потому что в Борзе жильё и предприятия соцкультбыта не выстроили, и что даже если бы электростанция заработала, вы бы завод все равно не запустили просто потому, что там сейчас работать некому. Сейчас эти мелочи значения не имеют, но вам в дальнейшем все же следует не просто отчеты начальников строек просматривать, но и за начальниками этими присматривать. По мне – так вы один из очень немногих наркомов, которые разбираются в том, чем руководят. И я особо прослежу за тем, чтобы вы и дальше столь же успешно черной металлургией нашей руководили. А от ошибок никто не застрахован, как там говорят: не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. И я уверена, что для себя урок из этой ошибки вы извлечете, и больше у вас таких проколов не будет. А насчет того, что с заводом делать… дорога из Монголии уже действует, с углем – и, соответственно, с газом для печей проблем, как я понимаю, не ожидается… Запускайте одну печь, железо пока по рельсам отправляйте в Петровск – там некоторый резерв по электричеству есть и мартены работают, и в Улан-Батор – там тоже по электричеству тысяч на триста тонн в год запас мощности имеется. Пока имеется, где-то до августа – потом ТЭС тамошнюю нужно будет все же на ППР выводить…

– А в Борзе электростанцию точно до октября не запустить никак?

– А меня-то вы зачем об этом спрашиваете? Для ответов на эти вопросы есть товарищ Летков, вот Андрея Ивановича и тираньте…

В это же время Иосиф Виссарионович, покончив с обедом, обратился к Лаврентию Павловичу:

– Мне тут на тебя пожаловались, в частном порядке, из наркомпроса, на то, что твое ведомство устроило какую-то финансовую проверку ЦМШ. Не наврали?

– Было такое дело, а что проверку финансовую, так это потому что фининспектор по закону к любым документам доступ имеет. Вот мы и проверили.

– И много музыканты наворовали?

– Немного, но все же несколько мелких нарушений нашли.

– Балалайку на сторону продали?

– Например, директор ЦМШ три зарплаты получала, но говорю же: мелочь это.

– Мелочь?! Три зарплаты…

– Снова повторю: это – мелочь. По сравнению со всем остальным мелочь.

– А что же ты в тайне все это держал?

– Да анализ документов только вчера и закончили делать. Картина там интересная вырисовывается, но это не на послеобеденный разговор.

– Тогда расскажешь после совещания.

– А у меня все документы в кабинете остались.

– Значит… вечером ко мне на дачу приедешь, с документами. Ведь, судя по твоей роже, дело спешное?

– Не очень уже спешное, но приеду. Всяко нужно обсудить, что дальше-то со всем этим делать.

– С этим чем?

– Вечером расскажу, а сейчас перерыв уже заканчивается. Кто у нас следующий отчитывается, Старуха? Пойдем, послушаем… подозреваю, что она много интересного еще расскажет.

Ожидания Лаврентия Павловича не оправдались: Вера выступала недолго, очень кратко перечислила, какая продукция и в каких объемах произведена и сколько ее ожидается получить в году грядущем. А так как подавляющее большинство присутствующих даже примерно не представляли себе, каких трудов стоит все упомянутое произвести, то и вопросов никто не задавал. Лишь те наркомы и руководители крупных предприятий, которые химпродукцию потребляли в больших объемах, сделали себе пометки на предмет возможного увеличения поставок.

А вот выступление Андрея Ивановича Леткова – наркома электростанций – вызвало уже очень много вопросов. Потому что Андрей Иванович сообщил, что при превышении потребления электричества сверх выделенных квот предприятия, причем любые, будут просто отключаться от сетей без предупреждения. И после того, как вопли «какого хрена» и «это же вообще саботаж, за такое расстреливать нужно!» все же стихли, Иосиф Виссарионович уже тихим голосов поинтересовался:

– Андрей Иванович, тут многие предложенное вами назвали саботажем. И нам было бы интересно выслушать, почему вы это саботажем не считаете…

– А я считаю как раз сверхнормативное потребление саботажем и откровенным вредительством. Если нагрузка на сети превышает ее возможности, то в сети падает частота, генераторы электростанций излишне греются, что снижает их ресурс, на электромоторах тех же станков увеличивается ток, моторы тоже греются и даже сгорают – но страшнее то, что турбины начинают работать с огромной перегрузкой и просто ломаются. Даже лопасти турбин ломаются, и не фигурально, а буквально: металл таких запредельных нагрузок не выдерживает. А замена одной лопасти – даже если обломками внутри турбины ничего не искорежило – занимает, если брать турбогенератор на тридцать два мегаватта – десять рабочих дней. Но ведь часто обломок лопасти и соседние прилично портит, и в последний раз, когда на Уралмаше сдуру запустили сразу пять электропечей, ремонт турбины занял больше полутора месяцев! И кто тут саботажник?

– А почему на Уралмаше случилась перегрузка? Ведь там…

– Так на электростанции один агрегат был выведен на планово-предупредительный ремонт, а на еще одном было аварийное отключение – и заводу сообщили о снижении доступных лимитов. Но там наше предупреждение проигнорировали, так что мы теперь просто вынуждены сами таких потребителей отключать. И сейчас я заранее всех предупреждаю: такое отключений теперь будет производиться автоматически, пытаться как-то договариваться с диспетчерами и склонять их к противоправным действиям вообще будет бессмысленно.

– А если все же возникнет необходимость…

– Не возникнет. Мы с Глебом Максимилиановичем подсчитали, что даже если тогда на Уралмаше все их печи из-за отключения энергии закозлились бы, то ущерб стране получился бы гораздо меньший. Но тогда системой управляли диспетчера вручную…

– А у вас есть предложения, как и перегрузки электросетей избежать, и все же заводам сохранить возможность бесперебойной работы. Ведь если авария случится на заводе… ну, хотя бы на одном из заводов Веры Андреевны…

– А на ее заводах как раз такие ситуации исключены. И наша автоматика построена как раз с учетом работы защитной автоматики химзаводов.

– А подобную систему, которая исключает…

– У Веры Андреевны все химзаводы обеспечены собственной генерацией, причем с приличным запасом. И запас в мирное время они отдают в общие сети – но если в сетях возникает перегрузка, то электростанции химзаводов просто эту сеть отключают: ведь если у них авария на производстве произойдет, то все вообще взорваться может! У нас, в общей электрической системе, просто нет таких резервов мощности, которая задействована на химпроизводствах… пока нет. Вот когда мы все же закончим работы по созданию единой энергосистемы Урала, то решать проблемы перегрузок будет проще – но на это у нас еще минимум два года уйдет. И, повторю вслед за Верой Андреевной, быстрее это сделать не получится ни при каких условиях…

Дальше пошло обсуждение уже других вопросов, а сидящий рядом с Верой Валентин Ильич тихо у нее спросил:

– Вера, а как-то с электричеством Леткову помочь… с Асей ты через Марту договориться никак не сможешь?

– Не о чем договариваться: мы уже законтрактовали все производственные мощности шведов на пару лет вперед. И они эти два года будут делать исключительно гидроагрегаты малой мощности, из которых половину мы у саамов по речкам расставим. Вот если получится эти электростанции в единую сеть объединить, то можно будет их через Выборг к Ленинграду вывести и весной и летом в Ленинградской области определенный запас по мощностям появится. Но вы сами-то прикиньте, сколько ЛЭП в Саамской области тянуть придется, а ведь еще и финики к этой сети подключиться мечтают.

– Пока только мечтают, но если правительство примет их предложение о включении Финикии в состав Советского Союза…

– А разве они уже запросились?

– А ты откуда… ты и это в своих планах просчитать успела?!

– И не надо так орать. Это же очевидно было: если уровень жизни в Саамо-Финской области уже вдвое выше, чем в Финляндии, а границы у нас с ними довольно условны… Сколько за прошедший год финнов к нам на заработки перебралось? И ведь обратно большинство из них возвращаться точно не собирается, а в правительстве там люди не самые глупые… нацистов-то еще финнобольшевики зачистили, а кого не успели, те уже очень далеко убежали. Правда, я бы их предложения очень внимательно рассмотрела бы: а то вдруг они за присоединение к СССР слишком много запросят…

– Пока они попросили только рассмотреть, как написано, только теоретическую возможность проведения предметных переговоров.

– И что?

– Рассматриваем… много сейчас таких просителей.

– Салчак Тока? Чойбалсан? Еще кто-то?

– А ты откуда про товарища Тока знаешь?

– Рассказы он интересные пишет…

– А ты и тувинский язык знаешь?!

– В русском переводе понимаю без словаря.

– А я уж испугался, что рядом с тобой сижу, а не у ног твоих в почтении валяюсь… ладно, давай послушаем, что товарищ Микоян нам насчет продовольствия расскажет…

Когда около семи вечера заседание закончилось, Вера хотела «примазаться» к Берии: утром в Кремль ее Витя подвез, так как машину в Кремле на подобных собраниях ставить было практически некуда, а ждать вечером «развозную» было и долго, и «неприлично»: ей до дому пешком, причем очень неспешно, можно было минут за пятнадцать дойти. То есть теоретически можно было, однако ходить по Москве просто так ей было запрещено. И пока она раздумывала о том, как ей добраться домой, к ней подошел Иосиф Виссарионович:

– Вера Андреевна, я вот о чем вас спросить хотел. Вы, конечно, только вскользь упомянули, но ведь у вас все предприятия, даже барабанная фабрика ваша, устроены так, что в любой момент они переключатся на производство военной продукции. А ведь это очень заметные дополнительные расходы, которые вообще никак не окупаются…

– Не окупаются, но эти расходы абсолютно необходимы. Потому что впереди нас в любом случае ждет война.

– Вы считаете, что война с Германией неизбежна?

– Ну, война с Гитлером была бы оптимальным вариантом…

– То есть вы считаете, что для нас война с Германией является оптимальным…

– Не для нас, а для тех, кому такая война необходима. И поэтому в Германии сейчас идет ускоренная милитаризация, причем, если внимательно посмотреть, главным образом не за собственный счет.

– Вы можете поподробнее…

– Могу, но не сейчас. Сейчас все по домам спешат, чтобы в спокойной обстановке еще раз обдумать, чем им уже завтра придется заниматься. В любом случае война зимой скорее всего не начнется, так что времени у нас достаточно. То есть достаточно, чтобы я свои мысли по этому поводу могла правильно сформулировать, а у вас – чтобы мы могли все это неторопливо и вдумчиво обсудить. Давайте, где-нибудь сразу после Нового года?

– Вы уверены, что это действительно… не срочно? Ну хорошо, после Нового года я вам позвоню, договорюсь о такой… неспешной и вдумчивой беседе.

Товарищ Берия к товарищу Сталину приехал около девяти часов. Иосиф Виссарионович уже подкрепился, но у Лаврентия Павловича спросил:

– Голодный?

– Нет, спасибо, перекусил, пока документы мне готовили.

– Ну что же… – Сталин потянулся к стоящей на столе бутылке. – Попробуешь? На той неделе привезли, на этот раз действительно хорошее…

– Воздержусь. И тебе советую воздержаться… чтобы дров не наломать в сердцах.

– Даже так? Ну давай, рассказывай, что ты там накопал такого, что за дрова опасаешься.

– Тут Старуха обратила внимание… случайно, я это тоже проверил… смотри: в этом году заявлений о приеме в школу было шестьсот восемь, и из этой толпы детишек руководство школы отобрало самых, понимаешь ли, талантливых. И стало мне внезапно интересно: а кто это в нашей стране самый талантливый?

– Внимательно тебя слушаю.

– Вот список подавших заявления, двух не хватает – сказали, что утрачены, но это уже и неважно.

– Большой список, ты хочешь, чтобы я его прочитал?

– Нет, я тебе основное по списку чуть позже сообщу. А вот это список как раз самых талантливых детишек, его ты уж прочитай…

– Две фамилии кажутся знакомыми…

– Дети преподавателей консерватории, и с ними все понятно. А вот этот армянин – о нем можешь не гадать, племянник жены. А прочие фамилии тебе ни о чем не говорят?

– Пока нет, я вроде ни одной не узнал…

– И я не узнал… сначала. Тут трое… точнее двое – дети высших сотрудников наркомпроса, один – сын замнарома внешней торговли, но и на это можно глаза закрыть. Но меня уже сильно мучает вопрос: это у нас центральная музыкальная школа Советского Союза или хедер? Ведь если армянина в расчет не брать, и этих двоих тоже…

– Хм, и действительно, я как-то сразу внимания и не обратил…

– Дальше – хуже. Мои фининспектора подняли всю документацию за последние восемь лет. Окончательно там обнаглели в тридцать пятом, а с тридцать шестого даже обязательные, казалось бы, прослушивания уже проводить перестали. Списки желающих поступить и принятых у нас почти полностью составлены, сейчас у меня их группируют… по этому признаку.

– И что предлагаешь делать со всем этим?

– Прежде всего, не дергаться. В мае… да, в мае, отдельная комиссия, состоящая из преподавателей других школ и консерваторий, проведет сплошную проверку всех учащихся школы. Есть мнение, что в школе этой детей, кроме как игре на разных инструментах, вообще ничему не учат, Вера говорила, что там и пятиклассники таблицу умножения не знают… Мы уже с некоторыми преподавателями вопрос обговорили…

– Но ведь и эти преподаватели…

– А они как раз буду считать, что проводят аттестацию пушкинской музыкальной школы. Там заведующая школой, некая Цыбина Елизавета Тимофеевна, которую вместе с мужем и основала, очень положительно к такой идее отнеслась: у нее муж сейчас профессор по флейте в Консерватории, и у него как раз к школе этой есть определенные претензии. А Старуха в Пушкино школу построила знатную, там действительно и областной институт… областную консерваторию даже создать не стыдно. Так вот, по результатам этого экзамена мы выводы и сделаем.

– Это Старуха тебе такое предложила?

– Нет, сам додумался. А она – она в растерянности: преподаватели-то, говорит, там в большинстве замечательные, но вот политика, которую директор в ней ведет…

– Да уж… ты прав, дров наломать можно сильно, но лучше все же в вопросе поглубже разобраться.

– Да, а как разберемся, то и решим его. Да, независимо от результатов экзамена я всех выпускников сорок первого направлю учителями музыки в обычные школы… не столичные. В Анадыре тоже учителя музыки нужны…

– А не слишком ли это будет?

– Не слишком. Закон о мобилизации выпускников школ никто не отменял, а учителей, в особенности на периферии, действительно острая нехватка. Но если у тебя появятся другие предложения, я готов их рассмотреть.

– Посоветоваться со Старухой и отмести их как излишне либеральные… обойдешься без моих предложений. Сам все это затеял – сам до конца и доводи! Но со Старухой я этот вопрос еще отдельно обсудить постараюсь, она грозилась после Нового года мне тоже много интересного рассказать. Ладно, а вино все же давай попробуем: оно действительно очень хорошее, мне такого уже лет несколько не встречалось. И я себе не прощу, если ты его оценить не сможешь…

Глава 19

В университете традиционно на подготовку к первому экзамену студентам давали минимум четыре дня. Или пять – если пятый день, как в сорок первом, приходился на воскресенье. В институте высокомолекулярных соединений Академии наук Вера тоже первые пять дней года объявила «временем на размышления», так что у нее в эти дни особых занятий не было. Иосиф Виссарионович вероятно тоже об этом знал – и пригласил ее на беседу третьего числа. Вера же, специально уточнив, что на этот день никаких правительственных совещаний не намечено, в Кремль приехала на свой «Волге» и, поставив ее на Ивановской площади, не спеша пошла к товарищу Сталину.

– Вера, – обратился к ней Иосиф Виссарионович, показывая, что разговор будет неофициальным, – ты обещала рассказать мне, почему ты считаешь войну неизбежной и почему наиболее вероятным врагом ты считаешь Гитлера.

– Не совсем так… то есть я немного иначе о возможном будущем думаю, но в целом… Чтобы не отнимать у вас много времени, я сначала расскажу одну историю. Поучительную историю, которая, надеюсь, прояснит мои мысли. Когда-то один выпускник семинарии довольно непростым путем добрался до самой вершины карьерной лестницы в свое стране и стал ее практически единовластным правителем…

– Вера, я бы не хотел…

– Вы все же сначала дослушайте, это займет пару минут, не больше. Так вот, этот правитель подумал-подумал – и начал строить в стране социализм. Настоящий социализм, но так как даже большинство его соратников не понимали, что это такое, он социализм свой обрядил в более, что ли, понятные людям одежды и социализмом называть не стал, а себя объявил вообще диктатором. Что, впрочем, сути государственного строя не поменяло. Буквально за двадцать лет… за восемналдцать он сделал свою страну процветающей, народ там стал жить лучше, чем где угодно еще в мире. Было введено бесплатное образование, причем обязательное образование, для всех детей, внедрена бесплатная медицина. Промышленность появилась мощная: страна сама полностью обеспечивала свою армию оружием, строились корабли, на которых переправлялись грузы и товары в разные страны. И уровень жизни всего населения практически вдвое превысил уровень жизни в США!

– Ну, нам до этого еще далеко…

– Да, но я продолжу. Страна никому за границей не была должна ни копейки, она стала полностью самодостаточной и продолжала развиваться все быстрее и быстрее – но у нее были очень завистливые соседи. Которым эта страна не нравилась, в том числе и потому, что народ массово стал от соседей в эту страну перебегать. Да так, что за восемнадцать лет население увеличилось почти впятеро! И банкиры – британские и американские – вдруг осознали, что сам факт существования маленькой независимой и социалистической страны где-то у черта на куличиках угрожает их существованию. Потому что люди во всем мире могут внезапно понять, что социализм делает жизнь всех людей счастливой и богатой, а вот капитализм – нет. Поэтому англичане, то есть банкиры британские и американские банкиры тоже, дали соседям этой страны денег и оружия на сумму, в несколько раз превышающие бюджеты этих стран, началась война – и Парагвая не стало. У него отобрали половину территории, но и хрен бы с территорией. Банкирам требовалось не это, им вообще плевать было, землей владеет Парагвай или Бразилия с Аргентиной – но им было не плевать на носителей социалистической идеи. И по требованию банкиров войска Бразилии и Аргентины, а так же примкнувшего к ним Уругвая уничтожили почти восемьдесят процентов населения Парагвая. Просто убили всех, кто успел хотя бы немного пожить при социализме. Из мужского населения в стране в живых осталось около десяти тысяч человек, а мужчин старше пятнадцати лет – от пяти до, возможно, всего двух сотен! И всех их убили просто из-за того, что они на собственной шкуре почувствовали преимущества социализма. Настоящего, а не того симукляра, который нам пытаются впарить еврейские экономисты…

– Это ты так Маркса с Энгельсом…

– И их тоже, марксизм американские банкиры из клана Ротшильдов изначально финансировали как идеологическое противопоставление социализму Лопеса, но и сейчас, и даже в СССР таких экономистов явный избыток… но разговор не об этом. Подлинный социализм, само его существование в какой-то стране, представляет для банкстеров экзистенциональную угрозу: простые люди могут на живом примере увидеть, что нынешний банковский капитализм экономически проигрывает, и прежде всего проигрывает, причем катастрофически быстро, в уровне жизни этих простых людей. Поэтому для них критически важно любым путем Советский Союз уничтожить. Не ресурсы наши им важны, хотя и они буржуям лишними не кажутся, для них необходимо уничтожить сам социальный строй нашей страны. У японцев что, средства были для построения мощной армии? Нет, им деньги и технологии предоставили англичане и американцы.

– И немцы…

– Немцы тоже до этого не сами додумались, да и средств у них не было, их самих англичане и американцы деньгами накачивали. И продолжают накачивать, обеспечивая их материальными ресурсами для подготовки к войне с нами в том числе и сливая Гитлеру европейские страны. Они что… я британцев в виде имею, не понимали, что Чехословакия и Франция по сути утроят промышленные возможности Германии? Венграм денег подкинули, чтобы они тоже на Германию работать начали, про Австрию я вообще не говорю…

– Про Парагвай я… краем уха слышал, но в суть не вникал. Теперь вопрос изучу, спасибо за подсказку. А ты, как я понимаю, всё делаешь для того, чтобы мы могли по крайней мере не проиграть войну с Германией? Слава прав, ты действительно любую ситуацию анализируешь очень глубоко и делаешь хотя и парадоксальные, но чаще всего верные выводы…

– Мне все же хочется, чтобы мои дети росли в счастливой и мирной стране.

– Всем этого хочется. И ты права, чтобы жить в мире, нужно быть очень хорошо к войне готовым. И мы, хочется надеяться, к войне уже успели подготовиться. И твоими стараниями, и… По крайней мере – это я говорю только чтобы тебя немного успокоить, а о всем прочем уж тебя точно предупреждать не надо… тридцатого декабря специалисты товарища Хлопина произвели на полигоне Юганлор испытания своего изделия. Успешные испытания… кстати, тебе за это будет присвоено звание Героя Соцтруда.

– А мне-то за что?

– Как говорил твой сосед, если бы одна на редкость самоуверенная девчонка не вынудила бы его скупить бы весь доступный уран в мире, то это испытание случилось бы лет на пять позднее. И у нас не было бы урановых электростанций. Ни нынешней двадцатимегаваттной, ни на сто двадцать мегаватт, которую собираются запустить уже в начале марта. Но это я тебе просто заранее сказал, постановление выйдет ближе к концу месяца, там список большой получается. Кстати, там в списке еще одна Вера Андреевна есть, из Сергиева Посада – она еще для противолинкорных бомб разработала свой вариант октогеновой взрывчатки, стабильный. Товарищ Хлопин говорил, что без нее – и без женщины этой, и без взрывчатки, так чисто имплозию провести не удалось бы. Ты знаешь, что такое имплозия? А то все слово произносят, а объяснить толком…

– Знаю, это…

– Не сейчас, а раз знаешь, то ответь: эта работа ордена Ленина заслуживает?

– Более чем.

– Ну и хорошо. А на нас британцы и американцы постараются натравить Гитлера. И это понятно, а ты еще и причины понятнее объяснила. И остается один вопрос: когда?

– Вы хотите ответ у меня получить?

– А от кого еще-то? У нас в стране ведь нет других толкователей мыслей этого Гитлера… нет, конечно, этим другие люди занимаются. А ты занимайся своими делами, у тебя же сессия начинается? А вытащить из студента знания – дело всяко не простое… Спасибо! И если что…

– Я помню. До свидания…

С Центральной музыкальной школой Лаврентий Павлович все же не стал тянуть до мая, и «квалификационные экзамены» провел уже в январе. По результатам этих экзаменов были сделаны серьезные такие «оргвыводы», почти полностью поменялся в ней состав преподавателей и совсем уже полностью сменился состав учащихся. Вера, узнав об этом, лишь про себя усмехнулась: в «первой жизни» школу перетрясли (точно таким же образом) лишь в пятьдесят девятом – и уже через пять лет некоторые ее выпускники стали широко известны и в стране, и за рубежом. Об этом Вера Андреевна узнала от сына заведующей пушкинской музыкальной школой Елизаветы Цыбиной Павла, который «тогда» работал конструктором ракетной техники и был хорошим знакомым мужа…

Но вообще-то забота о музыкальной культуре у Веры была где-то в последних строках списка ее приоритетов, а в верхних строчках этого списка были совершенно другие проблемы. И решать эти проблемы, по ее мнению, нужно было очень быстро. Но здесь все упрощалось тем фактом, что Лаврентий Павлович, осознав, зачем, собственно, он скупал для Старухи уран по всему миру, к некоторым ее просьбам относился… с уважением, все еще соблюдая правило НТК «… и не спрашивай, зачем». Вера даже примерно не представляла, во что обошлось товарищу Берии создание «совместного шведско-боливийского горнодобывающего концерна», и тем более не знала, имеет ли к этому концерну какое-либо отношения хотя бы один швед. Но её это вообще не волновало, так же как и каким образом эти шведские боливийцы перевозили в СССР накопанный в Боливии литий – а вот то, как работает завод по ртутному разделению изотопов этого интересного металла, ее сильно заботило. Главным образом, в части обеспечения этого завода всем потребным для его работы, поскольку сам завод вообще-то подчинялся Саше Новосёловой.

А основной продукт, получаемый на этом заводе – обогащенный до девяноста девяти с половиной процентов литий-семь – целиком отправлялся в авиапромышленность (что позволило, допустим, облегчить конструкцию МП-8 на полторы тонны и теперь самолет мог пятитонную бомбу перевезти на три с половиной тысячи километров). Ну а о том, куда девать «отходы» этого производства, Лаврентию Павловичу рассказал уже Виталий Григорьевич…

Но это были лишь дела, о которых Вера знала, что «это сделать надо», но делали их другие люди. А некоторые дела – касающиеся именно высокомолекулярных соединений – касались уже непосредственно её, и делать их приходилось уже Вере. Тоже не совсем самой, а всему коллективу Института этих самых соединений. И одним из важнейших дел была отработка технологии изготовления резины (и тракторных шин) из корейского бурого угля.

Товарищу Киму в деле укрепления и развития народного хозяйства очень сильно помогал товарищ Сталин – и для того, чтобы народ в Корее хотя бы смог себя прокормить, передал в дружескую страну сразу двадцать тысяч тракторов. Много, но для Кореи с ее двадцатью пятью миллионами жителей это было явно маловато. Поэтому НТК выстроил в Лесозаводске небольшой тракторный завод, почти всю продукцию отправляющий в Корею и Маньчжурию – но товарищ Ким разумно предположил, что поставок из СССР Корее явно не хватит, а трактора еще и ломаются со временем – и приступил к строительству сразу двух тракторных заводов у себя в Корее. Но если со сталью у него было все довольно неплохо (еще японцы там несколько металлургических заводов выстроить успели), то вот с резиной было совсем плохо: капиталисты, владеющие огромными плантациями гевеи, каучук ему продавать категорически не желали – а делать трактора на манер допотопного «Фордзона» с железными колесами было «экономически нецелесообразно». Просто потому, что изрядная часть территорий была занята горами, а горные каменистые дороги такие колеса просто мгновенно портят. Можно, конечно, трактора в горы и не пускать – но тогда начинаются проблемы с вывозом полезных (и очень нужных всем) ископаемых…

Но с резиной в СССР проблемы все были уже давно решены, и Вера – по просьбе Валентина Ильича, которому задачу поставил уже лично Иосиф Виссарионович – адаптировала технологию производства бутадиенстирольного каучука под корейское сырье. То есть дивинил из бутана, получаемого по процессу Фишера-Тропша, сделать проблем не было, там любой уголь годится, а вот отладить производство стирола оказалось гораздо сложнее. И, хотя в Ушумуне химики работать с бурым углем умели очень неплохо, у них технология при использовании угля из корейских месторождений выглядела не очень, да и стирол получался «излишне дорогим» по мнению Веры – так что в Лианозово был доставлен целый состав с корейским углем и химики под Вериным руководством пытались разобраться, что же в Ушумуне у ребят получалось «не так».

Разобрались: все же в Ушумунском угле было прилично так серы и особенно серных соединений, а корейский бурый уголь оказался «слишком чистым». Что было даже хорошо, а цена выходила завышенной просто потому, что две промежуточных стадии по очистке светильного газа оказались вообще ненужными – точнее, одна ненужной, а одну требовалось поменять, чтобы газ освобождать от действительно вредных для катализатора, но абсолютно других, нежели в Ушумуне, примесей. Правда, при этом уже серы, нужной для производства резины, получалось очень мало – но эту проблему решить было уже совсем просто…

Когда в начале февраля Вера сказала Валентину Ильичу, что проблема с резиной для Кореи решена, эту информацию и до корейского вождя донесли исключительно быстро, и четырнадцатого февраля в Москву прилетел лично товарищ Ким с группой корейских специалистов, которым предстояло заняться производством шин. А Вере пришлось устраивать для них экскурсию по Лабораторному заводу. Именно Вере: все же она – человек, занимающий немалую должность, а приехал все же руководитель дружественного государства…

Экскурсия Веру рассмешила чуть ли не до слез: как-то так получилось, что все корейские специалисты из других языков прилично знали только японский, так что Ким Ирсен поработал переводчиком. И в корейской делегации это почему-то никого не смущало. А Веру смешило лишь то, что почти каждый раз, переводя очередной вопрос специалистов, корейский вождь начинал фразу со слов «я химии не знаю и не совсем понял, что спрашивает товарищ, но вы-то химик, поэтому постарайтесь сами разобраться в том, что он хочет выяснить. А я постараюсь понять и перевести то, что вы ему ответите».

Вере очень понравилось то, что Ирсен не строил из себя «большого начальника», а просто старался решить любую возникшую проблему наиболее быстрым способом: ну, не нашлось переводчика, так зачем терять полдня и вытаскивать его из посольства, когда он и сам русский прекрасно знает? Еще ей понравилось и то, что молодой корейский вождь действительно думал о развитии страны и нуждах своих людей: в разговоре за обедом, последовавшим после экскурсии, он задавал Вере действительно серьезные вопросы. Например, не будет ли для людей вредно есть выращенные на сильно удобренных полях продукты:

– Мне рассказывали, что японцы во время оккупации страны удобряли рисовые поля какой-то химической солью, но рис получался… довольно горький. А у людей, которые потом ели этот рис, приключилась… болезнь.

В разных вариантах Вера Андреевна эту историю слышала (и читала) уже много раз, поэтому на вопрос корейца она ответила с широкой улыбкой:

– Это довольно известная история, но к удобрениям она отношения не имеет. Японцы по ошибке на поле высыпали не поташ, а глауберову соль. На одно-единственное поле, довольно небольшое. И высыпали ее там недостаточно для того, чтобы полностью погубить урожай, но достаточно, чтобы зерно стало горьким. А если учесть, что эту соль используют и как слабительное средство, то и причины якобы болезни понятны. А если использовать настоящие удобрения, при этом строго следя за тем, чтобы их в землю класть ровно столько, сколько нужно, то никакого вреда от собранных продуктов никому не будет.

– Спасибо за ответ. А вы можете нам помочь наладить производство таких удобрений? Товарищ Сталин сказал, что по всем вопросам, касающимся химии, надо к вам обращаться.

– Помочь, конечно, можем… но, боюсь, что в Корее удобрений, кроме азотных, произвести не получится: у вас нет ни залежей калийных солей, ни фосфоритов…

– Японцы удобряли поля рыбой… но у нас рыбы и людям не хватает.

– Из моря можно не одну только рыбу для таких целей доставать, к тому же у вас сейчас прекрасное море рядом.

– У нас сейчас ловят много рыбы, но все же еды людям не хватает – поэтому приходится прежде всего думать об увеличении урожаев в полях и на огородах. И если вы сможете поставлять нам какое-то количество этих удобрений до тех пор, пока мы сами не станем их производить…

– Я вам сейчас ничего пообещать не могу, но подумаю о том, что можно будет сделать. Потому что мы тоже заинтересованы в процветании дружеской Кореи…

СССР был в процветании не одной Кореи заинтересован. Советский Союз очень много сил и средств вкладывал в процветание Монголии (которая в обмен уже поставляла в СССР почти полтора миллиона тонн стали и уже очень заметные количества молибдена и меди, а так же мяса). Очень немаленькие средства вкладывались и в Маньчжурию, где урожаи зерна росли уже который год – и которая обеспечивала Советский Союз чуть ли не четвертью недорогой фаянсовой посуды и территории за Байкалом уже на сто процентов фаянсовой сантехникой.

В Маньчжурии основными сельхозкультурами были гаолян и чумиза – и оттуда в СССР уже с тридцать девятого года пошли серьезные поставки птицы (главным образом курятины) и свинины. Так что на Дальнем Востоке страны стало очень хорошо с мясом – но только там. Потому что для перевозки мяса нужны были в большом количестве вагоны-рефрижераторы, а их очень сильно не хватало и в европейской части страны. Поэтому (в том числе и поэтому) еще одной заботой Веры была организация производства мясных консервов, для которых не требовались ни металлические банки, ни даже стеклянные. С белой жестью в СССР было не особо хорошо, а возить стекло через всю страну оказывалось очень накладно. А предложения наладить выпуск мясных консервов в алюминиевых банках широкой поддержки в Госплане не нашло: страна занималась реализацией планов товарища Кржижановского и весь доступный алюминий уходил на изготовление проводов для ЛЭП. То есть его и авиаторам все же давали в достаточных количествах, а вот на все прочее… Даже Верин аргумент о том, что «алюминий из банок к нам вернется в виде вторсырья» никто не воспринял: для банок использовались алюминиевые сплавы, которые впоследствии ни для самолетов, ни для проводов уже не годились…

Поэтому и Верина кафедра в университете, и ее академический институт сейчас занимались единственной главной задачей: им предстояло запустить в Мукдене не позднее лета текущего года первую фабрику по выпуску мясных консервов в пластиковых пакетиках: ведь на производство такого упаковочного материала много алюминия не требовалось.

Такие консервы – для войск КГБ – уже на двух небольших фабриках выпускались, но Лаврентий Павлович поставил одно дополнительное (и очень серьезное) условие: никакого радиоактивного кобальта! То есть условие это было не особо и критичным, ведь лавсан до температуры ниже двухсот градусов практически не размягчался и уже расфасованное мясо прямо в пакетах можно было и в автоклавах нужное время продержать для полной стерилизации. Но, как всегда, мелкие мелочи столь благостную картину портили: при автоклавной стерилизации почему-то расходились сварные швы на каждом чуть ли не третьем пакетике…

Когда Вера в очередной раз за ужином пожаловалась на «свою несчастную жизнь», Катя, которая эту страшную историю слышала уже множество раз, высказала свое мнение:

– А может пакеты разваливаются потому что сок попадает на шов? У вас же, как я поняла, воздух из пакета полностью вытягивается, вот мясной сок края и пачкает…

– Пачкаем, но при заварке краев пакета там такое давление, причем в нужном направлении оно увеличивается, что любой сок мясной просто выжимается.

– Вер, а я понял, – в разговор влез и Витя, – тут дело в том, что вы новую установку сделали очень быстродействующей. На старых у вас пакет сначала зажимался, затем неторопливо из-под шва выжимались ненужные всякие составляющие…

– И что? Тут делается точено так же, просто немного побыстрее.

– А то, что раньше у вас сам пакет, пока происходило его сжатие, успевал прогреться. А сейчас в нем совершенно холодное содержимое – и прогрев закупоривающего шва происходит уже неравномерно: с одной стороны его консерва охлаждает, а с другой нет ничего.

– Но если шов греть дольше, то пакет просто весь расплавится.

– А вы его вообще не грейте. У нас в соседнем отделе сложные пластиковые детали, которые целиком отлить очень трудно, делают из нескольких простых частей, которые сваривают ультразвуком. При этом пластмасса внутри не греется вообще, а вот там, где две части с минимальным хотя бы зазором встречаются, от вибрации и трения возникает очень локальный нагрев, да такой, что любой пластик просто плавится. Но как только две части сплавляются вместе, все мгновенно охлаждается и получается вообще монолит. Может и вам так же попробовать?

– Так, а кто это у вас ультразвуком пластик варить догадался? Ты мне его завтра пальцем покажи: если у нас этот подход сработает, то парню минимум «Знак почета» светит… я с тобой с утра в институт поеду, потому что мне придется этого таланта с собой забрать… не физически, но он мне должен будет сделать заварочную часть упаковщика где-то за неделю максимум.

– А с чего такая срочность-то?

– С того, что солдат в окопе ждать не может, ему нужно быть сытым и сильным.

– Какой солдат? – немного испуганно спросила Катя.

– Советский. Наш, советский солдат…

Глава 20

Восьмое марта – это хотя и праздник, тем более «международный», но все же вполне себе день рабочий. Обычная рабочая суббота, но в сорок первом этот день стал рабочим все же не для всех. Решением правительства (а точнее, решением созданного осенью прошлого года ГКО) именно восьмого марта в Кремле состоялось награждение «особо отличившихся женщин» высокими правительственными наградами. Женщин в Кремле собралось почти восемь сотен, и награды им вручал буквально с утра и до вечера «всесоюзный староста»: ему по должности предполагалось этим заниматься.

Однако несколько человек, получивших награды «по закрытым тематикам», награждали не в общем зале, а отдельно, в Верхнем зале Теремного дворца. И награды вручал лично Иосиф Виссарионович. Вера на этом награждении увидела много знакомых лиц – в том числе и «настоящую» Веру Андреевну, которая получила из рук Сталина орден Ленина (и очень за нее порадовалась). Когда-то, в «прошлой жизни», сама она узнала про октоген уже в пятидесятых и с ним не работала, поэтому и флегматизатор для него придумала… специфический, а вот «настоящая» познакомилась с ним пару лет назад и разработала состав, делающий взрывчатку относительно безопасной, химически очень стойкой, для изготовления имплозионной оболочки бомб идеально подходящей. Причем придумала она все это буквально «в свободное от работы время», так как по роду работы ей в основном с обычными баллиститными порохами заниматься приходилось. Но ведь интерес к науке у нее никуда не пропал – и орден она получила совершенно заслуженно.

Еще один орден Ленина получила Саша Новосёлова – на этот раз за литий. Она придумала достаточно недорогой и простой способ экстракции его из солевых растворов, и весь литий в Боливии добывался по разработанной ею технологии – а зачем этот литий нужен, руководители ГКО уже знали. Но Саше орден все же не за один литий дали, а «по совокупности заслуг»: большая часть используемых институтом товарища Хлопина металлов добывалась способами, которые были отработаны на возглавляемой Сашей кафедре – но вот перечислять все ее заслуги, даже на встрече «совершенно секретных женщин», руководство сочло «нецелесообразным»…

После того как церемония награждения завершилась, присутствующие на ней руководители ГКО собрались в кабинете Сталина для обсуждения некоторых наиболее острых вопросов. Однако сразу на работу они все же не переключились: одно дело просто знать, что некоторые женщины проделали огромную и очень важную работу, и совсем другое – увидеть их всех вместе и прочувствовать реальные объемы ими сделанного.

– Да уж, одновременно встретить столько светлых голов, – заметил Валентин Ильич, – и понять, сколько они сделали буквально за последний год вызывает такую гордость за наших советских женщин! И у меня даже где-то в середине церемонии возникло ощущение, что наград мы им недодали. То есть мы-то все знали, что объявляем лишь о крошечной части их заслуживающих высших наград работ…

– Ты слишком долго со Старухой проработал, проникся ее идеей за каждый чих людям награды выдавать, – ответил ему Лаврентий Павлович. – Но люди за свою работу получают и зарплату, и многое другое… кстати, именно она все время всем в уши льет мысль о том, что каждый у нас должен получать исключительно по результату работы. А они и без орденов все от страны получают, ордена тут – это всего лишь дополнительный знак того, как высоко страна ценит их труд.

– Ты не прав, – миролюбиво отозвался Иосиф Виссарионович, – ордена они – все они – получили за сделанное ими сверх их рабочих обязанностей. За то, что они, женщины эти, сами подумали, что такого стране может пригодится из того, что им разработать возможно – и они это сделали. Сами сделали, без указаний сверху.

– Ну, допустим, Александра Васильевна сделала эту работу по указаниям сбоку, – хихикнул Валентин Ильич, – ей половину задач Старуха ставит. И, между прочим, Зинаиде Васильевне тоже… А Дора Васильевна…

– Она же в Новосибирске и вообще математик!

– Ну да, она в своем Новосибирске сидела и просто со скуки стала разрабатывать способы расчета динамики газовых турбин, – отреагировал Лаврентий Павлович. – Старуха всех, до кого дотянуться может, толкает на решение исключительно военных задач. Мы в воскресенье, когда закрытое постановление о ее наградах вышло, это дело слегка отметили с соседями, Виктор мне пожаловался, что в голове у нее одна лишь война и производство боеприпасов.

– Он ошибается, – вздохнул Иосиф Виссарионович, – и было бы очень интересно узнать, что у нее в голове на самом деле. И что она еще для страны готовит такого, что сделает СССР самой могучей державой.

– Еще какую-нибудь взрывчатку?

– Лаврентий, я тут посмотрел отчет Виталия Григорьевича, и обратил внимание на несколько незначительных, казалось бы, деталей. Ну, то, что ты по ее просьбе весь уран скупил…

– По ее указанию, но да, скупил. И за это, я думаю, ей…

– Но это лишь очень малая часть ее заслуг в урановом проекте. Радиоинститут во Фрязино – это она протолкнула, и – я отдельно проверил – именно она предложила тамошним инженерам изобрести эти стержневые лампы, без которых взрыватель у Хлопина сделать не смогли бы. Или собрали бы изделие не в тонну весом, а тонны в три или даже в пять. Технологию получения тяжелой воды вдесятеро более экономичную тоже она предложила, завод по разделению изотопов урана и даже конструкцию центрифуги, хотя и в самых общих чертах – тоже она. Установки по получению сверхчистого графита – ее работа. Да и вообще, какую часть проекта товарища Хлопина не возьми – везде Старуха наследила!

– Вот видишь, она и здесь все для повышения обороноспособности…

– Ну да, авиасплавы, которые в ВИАМе теперь делают – кто придумал? Старуха же практически готовую рецептуру им предложила. Я уже не говорю о сплавах, которые она для двигателей новых авиационных предложила. Но она не об одной обороне думает: и полиэтилен этот, другие пластмассы, резины разнообразные – а ведь, если подумать и сроки прикинуть – получается, что она обо всем этом уже лет десять назад знала! И знала, кто все это сделать ей поможет. Да, сама она сделала… тоже очень много сделала, но ведь даже НТК по ее инициативе был создан! Смешно, Валериан до сих пор искренне убежден, что это он всё придумал… кстати, как он?

– Бодрится. Но врачи говорят, что практически безнадежно…

– Жалко… ладно, заканчиваем Старуху обсуждать. Что там у нас по Ленинграду?

«Проблема Ленинграда» в правительстве серьезно обсуждалась уже года два. И на самом деле проблем, причем серьезных, было три. Первая начала проявляться еще в начале тридцатых: Сергей Миронович старался превратить «колыбель революции» в индустриальную столицу Советского Союза и строил множество самых разнообразных заводов, которым, естественно, требовались рабочие. Поэтому в Ленинград массово съезжались люди – которые, в большинстве своем, никакими рабочими не были, а были вчерашними крестьянами, зачастую едва умевшими читать – но и им нужно было какое-то жилье. Киров проблему решал просто: расселял людей в коммуналки, все больше их «уплотняя», на окраинах массово строил бараки – и город был просто невероятно перенаселен. А с городским транспортом вообще было беда: его просто не хватало даже для того, чтобы рабочие до своих заводов могли добраться.

При этом в Ленинграде строились и различные (весьма помпезные и, естественно, очень дорогие) общественные здания, а вот с «соцкультбытом» дела обстояли не плохо, а отвратительно. Не хватало детских садов, школ, поликлиник, даже простых магазинов. И в городе возникли серьезные проблемы даже с обеспечением горожан продуктами питания. При этом «индустриальная столица» у Кирова все никак не получалась: ленинградские предприятия из-за того, что большинство рабочих даже низкоквалифицированными назвать было бы серьезным преувеличением, продукцию выпускали паршивого качества и гораздо меньше, чем было запланировано. Соответственно, и зарплаты на предприятиях получались очень низкими – а это порождало другую проблему.

Очень серьезную: если насчет «индустриальной столицы» все было лишь в очень далеко грядущих планах, то вот насчет «криминальной столицы» вопросов не было: город просто захлестнула волна криминала. К тому же, поскольку Киров всячески поощрял приезд новых жителей, в Ленинград массово хлынул преступный элемент со всей страны: любому человеку получить ленинградскую прописку было невероятно просто и бандиты всех мастей не преминули этим воспользоваться. Ведь для получения прописки (и паспорта!) в Ленинграде было достаточно предоставить в милицию любой документ (хотя бы справку из никому не известного сельсовета) и подписанное в отделе кадров заявление о приеме на работу на любое городское предприятие. Понятно, что при царящем в городе бардаке и требовании Кирова всячески увеличивать число рабочих на городских заводах получить все нужные документы труда не представляло – а сколько преступников таким образом просто «обновили документы», вообще не собираясь где-либо работать, никому известно не было.

К тридцать восьмому году население Ленинграда превысило три с четвертью миллиона человек, и в городе наступил полный коллапс транспорта, продуктового обеспечения и промышленного производства, после чего товарища Кирова аккуратно освободили от должности – а разгребать бардак поручили товарищу Жданову. Разгребать было очень непросто: ведь товарищ Киров, хотя и был первым секретарем и города, и области, на область как раз внимания практически не обращал. Такие города, как Псков или Новгород за время его руководства изрядно опустели и стали вообще выглядеть как после какого-нибудь татаро-монгольского нашествия, а уж сельское хозяйство этой огромной области оказалось совершенно в заброшенном состоянии. Область даже не была в состоянии продуктами Ленинград полностью обеспечить!

Но в Ленинграде (причем только в городе) была еще и третья серьезнейшая проблема. Которую Лаврентий Павлович, с ней ознакомившись, хотел «решить сразу, окончательно и бесповоротно», но тогда Иосиф Виссарионович ему этим заниматься запретил:

– Андрей Александрович на месте со всем тщательно разберется и придумает, как все оформить тихо и спокойно.

Берия с этим согласился, и сейчас ГКО занималось обсуждением вопросов о том, как решить первые две проблемы.

Что делать с коллапсом в городе, было в целом понятно: в Москве, например, проблему удалось решить хотя и не сразу, но практически полностью, и в Ленинграде Жданов решил поступить точно таким же образом. Прежде всего, выводя предприятия из города в область – целиком или частично. Со знаменитого на всю страну Путиловского завода было выведено тракторное производство, причем половина – вообще за пределы области, в Челябинск, а еще половина на специально выстроенный новый завод в Тихвине. И на новых заводах уже строили не устаревшие «Универсалы», а вполне современные трактора с дизельными моторами: в Тихвине – колесные, с резиновыми шинами, а в Челябинске сразу началось производство тракторов гусеничных.

Всего за два года Жданов убрал из города почти полторы сотни предприятий – в основном, вместе с рабочими убрал, и население города только за счет этого сократилось на четверть миллиона человек. Но пока это к заметному улучшению ситуации в Ленинграде не привело, а проблемы с криминалом лишь обострились…

– Товарищ Жданов сейчас просил оказать ему существенную помощь в борьбе с преступностью, и помощь эту он просит оказать именно силами КГБ, – сообщил Берии Сталин. – у тебя силы для этого подготовлены?

– А я говорил, что город надо было еще в тридцать девятом зачищать!

– И как бы ты это тогда проделал? А сейчас у тебя уже и части специального назначения сформированы, и люди подготовлены. И вопрос лишь в том, как быстро ты этих людей в Ленинград направить можешь.

– Людей-то направить недолго, а вот с кем им там работать…

– А я тебе говорил: Андрей Александрович на месте тщательно разобрался и все нужные документы подготовил. И людей тебе в помощь даст: по основным фигурантам у него собраны и имена, и адреса – а твои специалисты их просто должны будут быстро, в идеале одновременно взять и выяснить у них, с кем они связаны и кого вам нужно будет брать следующими. По его предположениям тебе потребуется десять-двенадцать тысяч доз скополамина…

– Старуха уже запасла больше сотни тысяч доз, она как-то говорила, что они очень в Ленинграде будут востребованы… и в Киеве тоже. А еще она говорила, что если потребуется, то она еще столько же за неделю буквально изготовить сможет.

– А ты говорил, что у нее в голове одна война…

– А это что? Тоже война, просто со внутренними врагами. Мне потребуется постановление о допустимости применения специальных средств.

– Заберешь у товарища Поскребышева, оно уже готово. Когда будешь готов приступать?

– Завтра выходной… с понедельника. Завтра никто особого внимания на заезд наших… специалистов внимания не обратит, тем более что там вроде давно уже разговоры ходят, что на площадке авиазавода бывшего организуется новая автобаза. А автобаза нам там точно не помешает…

Вера к Ленинграду относилась… никак не относилась. Там была очень неплохая научная школа, однако выпускники ленинградских ВУЗов – в том числе и химики – в НТК котировались очень низко. В основном, как говорила Вера, из-за специфического культурного уровня: ко всем, кто не удостоился счастья обучаться в Ленинграде, большинство из них относились с плохо скрываемым презрением, хотя как специалисты они были весьма и весьма посредственны. Впрочем, кое-что она в Ленинграде провернула, хотя к науке химии вообще не относящееся: под ее личным руководством (и при полной поддержке товарища Жданова) из Ленинграда в Череповец был перенесен ВАРЗ-1 – один из крупнейших трамвайных заводов страны. То есть был еще завод в Усть-Катаве, но ведь у Кирова обеспечение Ленинграда полностью «своей» продукцией было вообще манией какой-то – и на ВАРЗе стали делать трамваи. Паршивые (как и почти вся остальная продукция Ленинградских заводов), но «свои» – а лично Вере очень не нравилось то, что ВАРЗ очень много нужных ей для химии ресурсов отъедал, производя очень плохую продукцию. А вот в Череповце завод, переведенный, понятное дело, под управление НТК, приступил к производству чего-то уже весьма приличного.

Очень приличного, даже внешне: Вера накорябала тамошним инженерам (не приехавшим из Ленинграда, а молодым выпускникам МИИТа) что-то, напоминающее бегавшие «в ее старости» по Москве чешские трамваи Т3, а все остальное профессиональные «железнодорожники» разработали сами. Ну и сама Вера к изготовлению этих трамваев руку приложила: впервые в советских трамваях появились мягкие сиденья, обитые изготовленным из полипропиленового волокна «ковровым покрытием» (и Вера больше всего сил потратила на разработку красителей для полипропилена, препятствующих его горению), стенки трамвая изнутри покрывались принципиально негорючим пластиком, а в вагонах даже кондиционеры были установлены!

Но на самом деле такая «забота о пассажирах» объяснялась довольно просто: негорючую обивку Вера разрабатывала главным образом для самолетов, а кондиционеры – для установки в боевые бронированные машины (включая танки). Потому что если пассажир в трамвае вспотеет, то ничего страшного не произойдет – в конце концов пассажир и выйти может чтобы проветриться, а вот сидеть в танке при температуре под полсотни градусов вредно для здоровья и даже для жизни…

Но после получения высокой награды у Веры вдруг возникла новая работенка: четырнадцатого марта на горно-химическом комбинате был подключен к общей сети новый атомный реактор, обеспечивающий выработку ста двадцати мегаватт электричества. Хороший реактор, правда КПД всей установки едва достигал двадцати пяти процентов – но это вообще практически никого не волновало, ведь основным его назначением была наработка плутония. И плутоний нарабатывался, из слегка так обогащенного до полутора процентов урана – но кроме плутония реактор «нарабатывал» и углерод-14, который, как известно, окружающим здоровья отнюдь не прибавляет. И Вера сразу же приступила к отработке технологии разделения изотопов уже углерода.

Вообще-то она это особо серьезной проблемой не считала и как разделять эти изотопы, она знала неплохо. То есть знала, как их разделять в лаборатории, работая с образцами весом миллиграммов по сто – а вот как эту же процедуру проводить в промышленных масштабах, предстояло еще придумать. Так что сначала она послала в Красноярск двух своих аспирантов, те привезли ей небольшой образец извлеченного из реактора графита. Из самого первого еще реактора извлеченного, не из энергетического, а из того, на котором плутоний для первой бомбы был произведен – так что искомого углерода в образце уже накопилось довольно приличное количество. После этого Вера этим аспирантам продемонстрировала «более высокую химическую активность радиоактивного углерода», за первую же итерацию сократив количество «гадости» в образце в двадцать раз, а затем торжественно им объявила:

– Итак, молодые люди, вы уже и сами, я надеюсь, заметили, что радиоактивный изотоп извлечь довольно легко. То есть довольно легко получить углерод, в котором этого изотопа становится в двадцать раз меньше, чем в исходном образце. И у нас остаются только две мелкие проблемы: первая заключается в том, что обедненного гадостью углерода у нас получается лишь половина от исходного объема, а вторая проблема заключается в том, что я вообще пока не представляю, как получить углерод, в котором четырнадцатый изотоп составлял бы процентов хотя бы девяносто.

– Но ведь если реакцию провести несколько раз…

– Поэтому-то вы и стали у меня аспирантами, раз головы у вас еще думать не разучились. Вот когда вы поставленные проблемы решите – а размер проблемы весьма велик, ведь переработать нам предстоит десятки, если не сотни тонн такого графита – то вряд ли вы сможете получить степень кандидата наук. Придется вам сразу в доктора перепрыгнуть, причем, я сильно подозреваю, в процессе этого перепрыгивания вы еще будете позвякивать повешенными вам на грудь орденами. Многочисленными орденами, хочу особо отметить. Так вот, отдельно хочу предупредить: радиация организмам не полезна, так что если кто желает детьми обзавестись… именно поэтому девушек в вашей группе не будет, а вот вам вопросами деторождения нужно будет заниматься не раньше, чем через три месяца после прекращения близкого знакомства с этим углеродом.

– Тогда вопрос, Вера Андреевна, а куда четырнадцатый девать после того, как мы его изолируем?

– Правильный вопрос, но ответ на него несложный. Откуда четырнадцатый берется, вы в курсе?

– Ну… да. Мы же все подписки давали.

– Вот и отлично. Берем четырнадцатый, помещаем его туда же, откуда он взялся – и получаем пятнадцатый, который через пару секунд превращается в простой азот. Есть, конечно, вероятность, что мы получим шестнадцатый – но и он, даже если станет шестнадцатым азотом, вероятность чего составляет лишь один процент вероятности, через десяток секунд превратится в обычный кислород. Но это уже будет не вашей заботой, от вас мне нужно получить максимально чистый четырнадцатый углерод…

– Понятно, только один вопрос: а мы успеем? Нам же в аспирантуре всего два года учиться осталось.

– Куда вы денетесь? Есть подозрение, что эти графитовые реакторы еще лет двадцать работать будут без остановки, а то и пятьдесят, так что вас никто не торопит. То есть сделаете быстрее – будете молодцами, а еще будете руководителями профильных институтов. Потому что там, я думаю, одним углеродом дело не обойдется…

– А что у нас будет следующим? Ну, после углерода.

– Мальчик, ты кого спрашиваешь? Нынешние ректоры всего-то меньше пяти лет работают, и что там может получиться, никто вообще не знает. Так что… да, пока ваши дети школу не закончат, изучать, что еще в реакторах возникает, я вам запрещаю. Вопросы есть?

– Есть. А ордена нам какие вешать будут?

– Если вы мне предоставите углерод с чистотой в две девятки, то ордена Ленина я вам выдам…

– Молодые люди, – подтвердила Верины слова зашедшая в этот момент на кафедру Саша Новосёлова, – я не знаю, что она от вас хочет получить, но если она обещает какую-то награду, то вы ее точно получите. Я по себе знаю, хотя поначалу на ее обещания и внимания не обращала…

С Лаврентием Павловичем Вера после той встречи в Кремле вообще не пересекалась никак: сосед дома если и появлялся, то лишь поздней ночью, а большую часть времени вообще проводил в командировках. По решению ГКО мало того, что всех пограничников передали в КГБ, так еще и всю западную границу теперь прикрывать вторым эшелоном должны были не части РККА, а все те же дивизии КГБ. Которых к весне сорок первого было уже сформировано тридцать шесть штук, и это не считая отдельных подразделений ПВО, в которых насчитывалось четырнадцать только истребительных полков. В которых тоже была проведена серьезная реорганизация: четыре полка были полностью укомплектованы реактивными машинами Сухого, а остальные – истребителями И-14 уже девятого типа. Внешне они почти от прежних типов не отличались, вот только собирались они почти полностью из «черного текстолита», и за счет гораздо меньшего веса и боеприпасов тащили с собой больше, и летали дальше. И – быстрее летали, в форсированном режиме самую малость не добирая до семисот километров в час.

А турбированные моторы позволяли им и очень высоко летать, и четырнадцатого апреля пара этих истребителей сбила на подлете к Минску удивительный немецкий самолет BV 141, вроде бы спокойно летевший на высоте в десять километров. Немцы, естественно, устроили по этому поводу истерику, заявив, что летчики сбитого самолета просто сбились с курса и советская сторона должна бы просто предупредить этих самых летчиков, что они не туда случайно залетели, однако товарищ Молотов претензии немцев отмел:

– Ваши летчики сами виноваты, залетели в зону проведения наших учений. А советские летчики еще неопытные были, приняли ваш самолет за мишень, тем более что на вызовы по радио они вообще не реагировали…

На вызовы советских служб управления полетами немцы действительно не реагировали, однако, как было доложено Лаврентию Павловичу, радиообмен со своими они все время поддерживали. И почти наверняка успели сообщить, что именно их сбивает…

– Я думаю, что Вячеслав правильно немцам ответил, – сказал Иосиф Виссарионович, когда Берия доложил ему об инциденте. – А о том, что немцы успели своим сообщить о наших истребителях… нам об этом волноваться точно не стоит. Немцев же из пушек сбивали?

– Из пушек.

– Значит, никаких особых тайн они своим передать не могли. Ну а то, что наши истребители спокойно поднимаются на высоту в десять километров… я даже надеюсь, что об этом немцы своим сообщить успели. Лишний повод нас по крайней мере опасаться у Гитлера будет.

– А если не успели сообщить?

– Если не успели? Тогда… ты как смотришь на то, чтобы устроить в Белоруссии небольшие маневры? И мы на них можем пригласить иностранных наблюдателей. Много мы им, конечно, показывать не станем, но вот всякие такие мелочи…

– И-14?

– И да, если сможешь, то устрой утечку информации о том, что в эти машины мы вместо бензина льем чистый этот… как его, МТБЭ.

– И зачем? У него же октановое число под сто тридцать, на нем моторы с такой компрессией можно сделать…

– Мне Вера Андреевна растолковала: да, октановое число важно. Но вот энергии в этом эфире куда как меньше, чем в бензине. Про МТБЭ немцы наверняка уже знают, наверное уже десять раз проанализировали тот бензин, который им Вера подсунула. Но вот про то, что мотор на этом эфире будет вдвое слабее бензинового, скорее всего они еще не знают.

– Так ведь узнают скоро!

– Узнают, потратив много времени на изготовление нужного мотора и выработку эфира. Много времени и средств.

– Разве что так. Но раньше, чем через неделю мы немцам эту секретную информацию подсунуть не сможем!

– Через неделю после завершения маневров, ты понял?

– Чего уж тут непонятного… сделаем. Вот за что Старуху люблю, так это за тихие гадости, которая она врагам нашим устраивает. И ведь не придерешься, она все честно делает!

– А чем она сейчас занялась? Мне сказали, что в университете ее уже вторую неделю не видели…

Глава 21

В университете вторую неделю никто не видел не только Веру: Александра Васильевна Новосёлова тоже «куда-то пропала». То есть обе женщины пропали, хотя почти каждый на их кафедрах знал, что они «уединились» на Лабораторном заводе. С толпой разных инженеров «уединились», и в одной из лабораторий завода (точнее, в коридоре у двери в лабораторию) шум стоял как на каком-нибудь митинге к годовщине революции. По крайней мере криков «ура» там звучало не меньше…

На кафедру к Вере Саша зашла не просто со скуки, а чтобы сообщить о том, что из Красноярска привезли образцы нужного кремния и можно было начинать следующий этап очень непростой исследовательской работы. Правда, когда химики подошли к двери лаборатории, в которой теперь лежали упомянутые «образцы», Саша все же спросила:

– А мы не облучился там? Все же пластину из атомного реактора достали.

– Саш, ты же у нас вроде химик…

– А это радиация!

– Я про другое, ты же число Авогадро помнишь? Так вот, в реакторе кремний-тридцать один, схавав нейтрон, превращается в радиоактивный кремний-тридцать два.

– Я об этом и говорю!

– Ну да, а тридцать второй полураспадается за два с половиной часа. То есть за сутки этого радиоактивного остается в тысячу раз меньше, за двое суток – в миллион раз меньше. А за десять суток, которые эти образцы к нам везли, распалось в миллиард раз больше атомов, чем их было в каждом моле. Проще говоря, с вероятностью меньше одной миллиардной, гораздо меньшей, в образце остался очень одинокий радиоактивный атом. У тебя чистота этого кремния какая была?

– Не меньше шести девяток, скорее даже не семь, а восемь…

– То есть имеется вероятность, что где-то стомиллионная доля примесей тоже превратилась в какую-то гадость – но и в этом случае радиоактивность гранитных бордюров тротуаров на нашем заводе будет на порядок выше. Ты же не боишься по тротуарам ходить? Пошли работать!

А работа была очень интересной и довольно важной. То есть Вера Андреевна знала, насколько важной была эта работа, а для остальных участников инициированного ею исследования она просто интересной была, все же сделать прибор получше буржуйского купрокса и тем самым утереть всем буржуям нос было очень заманчиво. И кое-что уже разработчикам сделать удалось – но на пути создания действительно массового прибора стояло несколько преград чисто «химического» свойства. И первой преградой, которую все сочли практически непреодолимой, было получение кремния с равномерным распределением нужных примесей. Потому что нужны были только нужные примеси, а ненужные – не нужны совершенно!

И выяснилось, что изготовить абсолютно чистый кремний куда как проще, чем получить материал, равномерно заполненный нужными примесями. То есть целиком заполненный, небольшие кремниевые диоды в лаборатории делались уже довольно массово и они даже использовались в радиолокаторах самолетов – но там токи измерялись миллиамперами, а купросы выпрямляли уже многие амперы. А электровозах уже применялись выпрямители селеновые, но и с ними были проблемы: используемые технологии давали слишком большой разброс допустимых напряжений пробоя и селеновые выпрямители приходилось довольно часто менять – что тех же железнодорожников не радовало. И с появлением работающего уранового котла Вера предложила решить проблему кардинально: «пусть нужные примеси сами образуются по всему кристаллу».

Почти два года потребовалось на то, чтобы определить требуемую «выдержку» куска кремния в реакторе, но наконец все исследования в этом направлении были закончены и нужные образцы попали в лабораторию. Которая больше походила на какой-то сказочный завод – столько всего было напихано в очень немаленький зал. И всё напиханное для завершения работы оказалось совершенно необходимым. Сначала на отполированную пластину кремния, насыщенного в требуемой степени фосфором, методом газового осаждения в вакууме нанесли тонкий слой того же кремния, но уже вперемешку с индием – для чего под луч электронной пушки подсунули покрытый тонким слоем индия стерженек из химически чистого кремния. И этот этап инженеры лаборатории провели без присутствия Саши и Веры – а вот следующие этапы без них уже не обошлись, поскольку далее шла «чистая химия».

На пластину с обеих сторон нанесли тонкий слой золота, затем гальванически осадили уже толстый (микрон в двадцать) слой серебра, далее с помощью электрохимии «приварили» медные проволочные контакты – и этим занималась Саша. А последний этап провела Вера: полученное изделие она «упаковала» в металлокерамический корпус, используя специально разработанный ею для этих целей клей. И когда все «подготовительные» этапы были закончены, инженеры приступили к «настоящим испытаниям» – а Саша и Вера буквально с дрожью в руках следили за результатами. Изделий на первом эксперименте было изготовлено двадцать четыре штуки, и все они подверглись жесточайшим «пыткам» – но когда пытки закончились и все двадцать четыре прибора были отправлены Верой в помойку, как раз крики «ура» и раздались: результаты испытаний показали, что все диоды пропускали без повреждений ток в пределах полутора сотен ампер, выдерживали обратное напряжение до пятисот вольт. Но главным достижением все сочли то, что разброс параметров всех диодов составил менее десяти процентов – то есть в серийном производстве можно было гарантировать стабильность параметров всех изделий.

– Ну, что скажешь? – с сияющим от радости лицом спросила Саша у старой подруги.

– Да ничего нового не скажу. То есть скажу, конечно: ты мне списочек всех твоих сотрудников, кто по теме работал, принеси. Будешь им потом ордена раздавать, ребята точно заслужили. А тебе дам один очень полезный совет: ты на костюм свой парадный изнутри над карманом нагрудным пришей такую тряпочку брезентовую. Или лучше из парусины, которая «лён с лавсаном», она попрочнее будет.

– Зачем?!

– А затем, что ордена тяжелые, и без такой подкладки они тебе костюмчик точно порвут. Или ты думаешь, что у тебя получится от очередного ордена Ленина отмазаться? Даже не надейся!

– Вер, я знаю, что ты по статуса «Знак почета» сама раздавать вправе, но насчет ордена Ленина… думаю, не стоит начальство из-за этого пустяка беспокоить.

– Я теперь – в порядке исключения – могу и «Трудовое Красное Знамя» вручать, но вопрос не о том. Ты просто не представляешь, какой ты совершила прорыв в технологиях! А я вот представляю, и считаю, что ты орден Ленина, конечно же, не заслужила. Тут Герой Соцтруда минимум! Да, а ребятам своим скажи, когда они праздновать закончат: это только самое начало работы сделано, а на следующих этапах… пусть сначала отработают технологии широкой серии диодов, с самыми разными параметрами по напряжению пробоя, току, мощности и рабочей частоте, я тебе завтра списочек того, чего промышленности нужно скоро будет, передам. А потом – ты пока им не говори, может они и сами догадаются, но это вообще не к спеху – по этой технологии можно и усилительные приборы делать, на замену радиолампам. И с такими приборами можно будет сделать радиоприемник, например, который просто в карман поместится. Или радиостанцию для самолета весом в килограмм…

– Ты серьезно?

– Ага. Потому что у самолетной радиостанции корпус все равно придется из стали делать, а сталь – она тяжелая… Ладно, поработали – пора и честь знать. Поехали ко мне: Марта еще до Рождества прислала пару ящиков шампанского «Дом Периньон», надо все же отметить выдающийся успех нашего безнадежного дела…

– Это в каком смысле «безнадежного»?!

– В таком: мы с тобой уже старые, а развивать вот это вот всё это люди будут еще лет пятьдесят, и каждый год будут придумывать все новые способы применения того, что мы с тобой сделали. И шансов у нас дожить и увидеть, чем это закончится – ноль! Но всё не так печально, мы уже лет через десять будем удивляться, насколько эти полупроводники изменят мир, и удивляться будем без перерывов всю оставшуюся жизнь. Надеюсь, жизнь долгую и счастливую. Что стоишь, пошли уже, шампанское греется!

Андрей Александрович Жданов был человеком без сантиментов и прагматиком до мозга костей. Получив под свое управление Ленинград с областью, он, конечно, ужаснулся – но руки не опустил и приступил к разгребанию завалов – главным образом в экономике города. В этом ему серьезно помогал НТК, в особенности по части вывода явно лишних предприятий из Ленинграда, а советы зампреда НТК Синицкой он вообще считал исключительно полезными. По трем причинам, и первая заключалась в том, что Старуха (как ее называли даже товарищи Берия и Сталин) советы не просто давала, но и часто обеспечивала соответствующей «материальной базой». Во-вторых, сам Андрей Александрович с ней был и лично знаком (его сын на ее кафедре учился в университете), а от общих знакомых (включая некоторых преподавателей университета) он слышал, что «Старуха не ошибается». Не в том смысле, что она ошибиться не может, а в том, что она никогда ничего не советует, если не убеждена, что следование ее советам принесут реальную пользу, а уж какую она сама «пользу приносит», он прекрасно знал. А третьей причиной было то, что в основном ее советы просто уточняли приоритеты в проведении мероприятий, которые и сам Андрей Александрович считал необходимыми.

И одним из дел, которым он очень плотно занялся сразу после назначения, было скорейшее строительство Верхне-Свирской ГЭС. После передачи Свирьстроя в НТК работы там очень сильно ускорились, правда Андрею Александровичу было совершенно непонятно, почему в проекте поменяли ленинградское оборудование на иное: теперь для станции турбины были сделаны вообще в Нижнем Тагиле, а генераторы использовались ростовские. Впрочем, если учитывать скорость возведения станции, это было оправданно: все же ленинградские предприятия вряд ли успели бы все это изготовить раньше года так сорок второго. К тому же он довольно серьезно воспринял предупреждение Веры Андреевны о необходимости иметь в городе резерв электрических мощностей и теперь «Красный Путиловец» изготавливал огромные дизели, а «Электросила» для этих дизелей производила генераторы. Небольшие, по два мегаватта, но ведь их по составленному городскими специалистами плану требовалось до конца лета произвести не менее тридцати штук, а всего в плане «обеспечения резерва электрической мощности» предполагалось поставить в городе и ближайших пригородах чуть меньше семидесяти. Требовалось, но оба завода планы хоть и немного, но срывали, и товарищ Жданов лишь порадовался тому, что с «Красного путиловца» полностью сняли задачу по выпуску тракторов.

К весне сорок первого большую часть проблем «экономического характера» удалось решить, а совместно с КГБ получилось и существенно снизить остроту проблем с криминалом. Да, далеко не всё вышло исправить, но с уличным бандитизмом было практически покончено, а специалисты Лаврентия Павловича обещали и с экономической преступностью разобраться полностью уже до зимы. Сам Андрей Александрович в это верил не особо сильно, но во многие детали борьбы с экономической преступностью его просто не посвящали. Однако он все же смог заметить, что в процессе борьбы с ворьём как-то сильно ускорилось и выполнение задачи по сокращению населения Ленинграда – а это настраивало на весьма радостный лад…

С преступностью КГБ боролся не только в Ленинграде, а после того, как в НКВД силами специалистов КНБ была проведена тотальная зачистка от «троцкистов» и личный состав милиции на три четверти обновился, быть преступником в СССР стало делом крайне невыгодным. То есть мелкое воровство или пьяная драка без серьезных последствий тоже наказывались, но так, что даже сами «преступники» считали наказание и справедливым, и полезным: такие обычно приговаривались на небольшой срок к исправительным работам по месту жительства. То есть они на подсобных работах на стройках использовались, города и поселки в порядок приводили – иначе говоря, занимались физическим трудом на свежем воздухе. Лаврентию Павловичу даже рассказали о каком-то мужичонке, который раз в месяц специально напивался и бил стекла в горотделе милиции с тем, чтобы его направили на постройку детского городка в городском парке…

А вот если преступления были посерьезнее, то и приговоры резко изменялись: профессиональные преступники внезапно (и надолго) меняли место жительства на весьма отдаленные районы с крайне неблагоприятным климатом и уже там «наносили пользу Родине». А таких мест, где требовалось много неквалифицированной рабсилы, в СССР было много – так что уже осенью сорокового года железная дорога дотянулась до поселка «Рудник» на Воркуте и потянулась дальше, причем «конечной точкой» новой железной дороги должен был стать Магадан. А проигнорировать назначение на такую работу было крайне затруднительно: специальным распоряжением по ГУЛАГу при побегах заключенных их ловить живьем и возвращать в лагеря стало необязательно…

Отдельно предусматривались меры наказания к «расхитителям социалистической собственности»: за воровство в торговле сроки и меры наказания устанавливались такие же, как за бандитизм – и в том же Ленинграде три четверти сотрудников госторговли отправились осваивать безбрежные просторы Русского Севера. А так как при этом в обязательном порядке применялась и такая мера, как полная конфискация имущества…

Слухи о том, что происходило в «колыбели революции», очень быстро распространились (по крайней мере среди «заинтересованных лиц»), и последствия проявились исключительно быстро. Иосиф Виссарионович по этому поводу даже специальное совещание собрал и первым делом поинтересовался у Лаврентия Павловича:

– И что ты предлагаешь со всем этим делать?

– Я предлагаю радоваться. Старуха в свое время предупреждала, что за границу не только бывшие поляки рванут, а тут криминальный элемент за свой счет обеспечит американцам дополнительную головную боль, мы же точно при этом не пострадаем.

– А наплыв рабочих на стройки Сибири и Дальнего Востока нам только на пользу пойдет, – дополнил его Валентин Ильич. – Много они, конечно, не наработают, но все же пользу принесут. У нас за два месяца на Ишимском канале рабсилы в полтора раза больше стало, а уж на постройке ГЭС на Урале… думаю, в этом году семь штук досрочно закончить получится. Я уже не говорю о новых стройках в Забайкалье и на Алтае: мы-то мучились, думали, где для них рабсилу взять – и тут на тебе: сразу четверть миллиона человек резко возжелали в горах поработать.

– ГЭС новые – это хорошо, но…

– Другое интересно, – продолжил Лаврентий Павлович, – сейчас очень много любителей ударно поработать стали записываться на стройки в Корею. Товарищ Ким, конечно, очень этому обрадовался, но лично меня интересует, куда потом эти строители рванут.

– Куда-куда, – усмехнулся товарищ Тихонов, – туда же. Мне тут интересную новость из Каннына сообщили, это где мы сейчас помогаем товарищу Киму электростанцию строить. Так вот, на той неделе в порт зашло американское судно, вроде как с поломкой – но капитан просил руководство города связать его с товарищем Кимом на предмет переговоров об установлении торговых отношений. Предлагал продавать в Корею оборудование для электростанций, еще что-то…

– А ты-то откуда об этом узнал?

– А американец по-корейски-то вообще не говорил, нашего инженера пригласили переводчиком поработать немного… В общем, предлагали янки кое-что интересное, в основном по мелочи, но, как наш инженер понял, им нужно было, чтобы суда американские получили право захода в корейские порты. Причем, как янки подчеркивал, с туристическими целями, то есть пассажирские…

– И что на это сказал товарищ Ким?

– Я даже не знаю, успели ли тамошние городские власти ему это передать.

– Ясно, разберемся. А как там вообще стройки идут, я имею в виду в Корее?

– Вроде неплохо, Ирсен японским наследством очень грамотно распорядился. Правда, у него с техническим составом… там же практически все инженеры и большая часть рабочих у японцев обучалось и на оккупантов работали, так что определенное недопонимание нынешних задач у них наблюдается. Тем не менее в Корее начали свои электрические генераторы делать, пока небольшие, мегаватт так до четырех – но он уже в этом году планирует до зимы своими силами только ГЭС поставить мегаватт под двести. И угольные станции, уже мегаватт сильно за триста. Это не считая тех, которые мы ему помогаем строить.

– И?

– Он обещает, что в СССР поставит не меньше тысячи тонн вольфрама. Еще уже начал поставки кобальта, свинца обещает в этом году поставить минимум пятьдесят тысяч тонн, а то и сто, цинк опять же… А вот стали – у него по стали планы не выполняются, так что он пока и свои потребности не закрывает. Возможно, в следующем году…

– Надеюсь, что стали у нас и своей хватит.

– Я не успел сказать: он очень просит алюминий ему поставлять, в основном провода для ЛЭП. Электростанции-то он строит, а вот тратить медь на провода – это, по нашему общему мнению, неправильно. Но у нас и самих с алюминием…

– И он об этом точно знает!

– Да. Поэтому он предлагает нам помощь в постройке нового алюминиевого завода. То есть… людей он на стройку пришлет, у него же больше ничего сейчас нет…

– Посмотрим, это предложение нам нужно будет отдельно просчитать. Сам говоришь, что людей на разные стройки сейчас найти несложно…

Вообще-то у Валентина Ильича информация о том, что творилось в Корее, была несколько неполной. У товарища Кима отношения с «пособниками оккупантов» были весьма, скажем, натянутыми: он с одной стороны старался их ублажить, чтобы те работали на пользу стране, но совершенно им не доверял – и прилагал все силы для выращивания уже полностью патриотичных специалистов. Поэтому даже Вера ситуацию в Корее представляла себе лучше: в университете теперь только на химфаке обучалось с полсотни корейских студентов. Очень был специфический контингент: в основном это были мужчины в возрасте лет двадцати-двадцати пяти, из числа бывших солдат армии Кима, с образованием в лучшем случае начальным – но готовые осваивать новые знания чуть ли не круглосуточно. Так что тут очень пригодились старые наработки профессора Зелинского по подготовке рабфаковцев – и опыт Веры Андреевны по обучению школьников.

Причем тут опыт Веры был даже важнее, и вовсе не потому, что она «лучше знала, как детей обучать», а потому, что она – в отличие от старого профессора – очень хорошо представляла, какая может получиться польза Советскому Союзу от взаимовыгодного сотрудничестве с Кореей. И из-за этого материал давала корейцам несколько… своеобразно: ведь она сейчас готовила не ученых, а технологов и просто техников. И обучала она корейских экс-солдат не как школьников, а как все же зэков в трудовых лагерях, поскольку для людей взрослых именно такие навыки и требовались: их не нужно было заинтересовывать, а требовалось заставлять усваивать знания. И сами корейцы такой подход считали правильным… Да, университет – не техникум, но Вера понимала, что подготовить в разумные сроки из бывшего крестьянина или даже рабочего даже качественного технолога химического производства – дело практически безнадежное. То есть иногда и такое получиться может, но это если только с самим человеком повезет, а «везло» ей очень редко.

А Виктор у себя в институте тоже «на Корею» работал: после того, как у Веры сотрудники раскрыли все «тайны корейского угля», «Химавтоматика» разработала несколько установок по получению из него не только жидкого топлива, но и некоторых более интересных продуктов. Интересных, в первую очередь, для именно корейской промышленности. Точнее, для обеспечения этой промышленности электричеством.

В СССР с электричеством стало заметно лучше, установленная мощность одних лишь угольных электростанций на конец сорокового года перевалила за двадцать четыре гигаватта. Еще почти шесть гигаватт числилось за различными ГЭС, но они, конечно, большей частью работали только в маневровом режиме, к тому же зимой энергии давали крайне мало. Просто потому, что уже сотни небольших ГЭС изначально строились в режиме «суточного регулирования» и воды в водохранилищах для работы зимой запасти не могли. «На местах» еще довольно широко использовались ветряные электростанции (особенно много их было в Крыму понастроено), но такие хороши разве что для обеспечения освещения в деревне.

То есть для деревни они хороши, если вырабатываемую ими энергию не запасать – а вот в Корее запасать ее оказалось довольно просто. Ведь Корея – страна в основном горная, и там очень много мест, где можно выстроить гидроаккумулирующую станцию, а насосы для таких станций вполне и от ветряков запитывать можно. Тем более там можно: в горах-то ветры дуют часто и довольно сильно…

Так что одним из первых заводов, которые начали строиться при новой власти, стал завод по производству ветряков, а ветряки там делались со стеклопластиковыми лопастями. Генераторы корейцы для ветряков делали советской конструкции, по полмегаватта, но ставили их вокруг каждой ГЭС в горах буквально десятками. То есть намечали их столько ставить – но пока для производства стеклопластика у них эпоксидки не было. Им, конечно, с Ушумунского комбината немного смолы поставляли – но практически «от сердца отрывая»: в СССР эпоксидка тоже пока в дефиците была. А размеры строящегося Кимом химзавода по переработке угля на всякую полезную химию впечатляли – и Вера искренне надеялась, что при необходимости корейцы ее и в СССР поставить смогут.

Смогут, если сами смогут ее нормально изготавливать – и Виктор занимался разработкой станков, которые готовую смолу будут упаковывать, или из полиэтилена или хлорвинила для упаковки смолы будут ведра штамповать… в общем все, что поможет людям без специального институтского образования на таком заводе успешно работать. А Вера учила людей, как работать…

В конце мая, когда очередной учебный год подходил уже к концу, Витя поинтересовался у жены:

– Я тут с корейскими инженерами чуть не сдох, а как ты со своими-то студентами справлялась? Думаешь, они уже готовы к самостоятельной работе?

– Думаю, да. Я же их не думать учила, а именно работать. И работать они смогут, причем сразу уже, как Ким завод запустит. А как дела дальше пойдут… Нам сейчас главное – нормально пережить это лето, а все остальное сейчас неважно.

– А ты что, думаешь, что есть шанс лето не пережить?

– Я так не думаю. Но нужно и к такому быть готовым… потому что лишь в этом случае все у нас получится хорошо. Я очень на это надеюсь…

Глава 22

Лазарь Моисеевич полностью погрузился в дела своего наркомата и демонстративно плевал на все, что этой деятельности напрямую не касалось. Но человеку с двумя классами образования было исключительно непросто охватить даже то, что непосредственно касалось деятельности НКПС – просто потому, что сложно было себе представить отрасль народного хозяйства, никак не связанную с работой путей сообщения. И Лазарь Моисеевич проблему решал просто: он на решение каждой задачи ставил людей, которые ее решить, по его мнению, могут – и просто контролировал их работу.

Но чтобы просто контролировать, тоже нужно понимать, в чем работа заключается – и Лазарь Моисеевич постоянно учился новому. Хаотично, бессистемно – но учился, и очень неплохо разбирался во многих вопросах работы как самого наркомата путей сообщения, так и многих других наркоматов. В особенности – наркомата тяжелой промышленности и наркомата нефтяной промышленности, которые ему тоже пришлось (причем «по совместительству») некоторое время возглавлять.

А если он в каком-то вопросе не разбирался, то буквально заставлял людей, решавших эти вопросы, ему все очень подробно объяснять. А затем того же требовал от людей, которые были оппонентами первых объяснявших – и таким образом, изучив проблему с разных сторон, он принимал решение. Как правило, решение окончательное – но если в процессе работы выяснялось, что решение принято все же неправильное, он старался мгновенно все исправить (ну а те, кто его на неправильное решение толкнул, горько об этом жалели).

Однако был один-единственный человек, предложения которого он «с разных сторон» не изучал, а принимал как «истину в последней инстанции» – и таким человеком был, вне всякого сомнения, товарищ Тихонов. Потому что Лазарь Моисеевич совершенно точно знал, что Валентин Ильич точно так же сначала любую проблему изучает со всех сторон, выслушивает различные – часто диаметрально противоположные – мнения, и выбирает абсолютно оптимальное в текущей ситуации решение. Правда, поговаривали, что свои решения товарищ Тихонов принимает только после того, как их «утверждает» товарищ Синицкая – но если эта женщина стала самым молодым академиком, то уж наверняка она в состоянии выбрать действительно лучший вариант. То есть наверняка именно лучший вариант и выберет: товарищ Каганович в общих чертах представлял, как эта удивительная дама (мысленно он Веру Андреевну именно так и называл) производила закупки за границей остро необходимого оборудования и материалов. И сколько валюты стране обеспечивала ее работа…

К тому же она вот уже много лет была бессменным первым заместителем председателя НТК и вопросах деятельности Комитета наверняка разбиралась неплохо. Поговаривали даже, что ее собирались назначить Председателем комитета, но она сама отказалась. Это были, конечно, лишь слухи, но даже если они были и правдивы, то с точки зрения Лазаря Моисеевича, это лишний раз доказывало ее ум: сам он считал, что женщина на должности руководителя работу завалит. Просто потому, что не выдержит режима такой работы: ему самому слишком часто приходилось работать и по двенадцать часов в сутки, и даже больше… Но в целом было понятно, что доверять ее мнению точно стоит, ведь все вопросы, касающиеся совместной работы ее химпрома и НКПС она всегда решала быстро и качественно. И вопросы, химпрома уже не касающиеся.

Именно по ее совету в НИИЖТ было создано отделение электрической тяги, в прошлом году выделенное в отдельный институт, и в тридцать шестом году при этом отделении был выстроен собственный завод, производивший оборудование для тяговых электростанций. Сейчас таких электростанций, по тридцать мегаватт мощности каждая, у железных дорог работало уже почти три десятка. Правда, пока они большей частью выдавали электрическую энергию в общие сети, поскольку многие дороги лишь собирались перевести на электрическую тягу – но Лазарь Моисеевич был искренне убежден, что скоро даже этих электростанций для железных дорог будет мало. Очень скоро, вот только советская промышленность будет в состоянии производить достаточно меди для проводов…

Но для этого требовались не одни лишь электростанции, были нужны и электрические локомотивы – а вот по ним даже в самом наркомате пока единого мнения не выработалось. И сам он никакого решения принять не мог – просто потому, что «знаний не хватало». В стране уже бегали локомотивы с напряжением в полторы тысячи вольт, в три тысячи. А вот уже два года два локомотива, работающие на переменном токе с напряжением в тридцать тысяч вольт, бегали по экспериментальному кольцу в Щербинке – и хотя по всем параметрам они вроде бы были лучшим выбором, но постоянные ремонты выходившего из строя электрического оборудования этих локомотивов вызывали уныние.

До конца нынешнего апреля вызывали, а перед самым Первомаем локомотивостроители из НИИЖТ принесли наркому радостную весть о том, что химики (почему именно химики, товарищ Каганович так и не понял) с Лабораторного завода приволокли в Щербинку новую выпрямительную систему, которая вот уже вторую неделю не ломается, хотя опытные локомотивы, на которые эту систему поставили, гоняли буквально в хвост и в гриву. Да еще эти химики сказали, что выпрямители стоить будут раз в десять дешевле прежних…

Эта новость пришла практически одновременно с другой, из НИИПС: путейцы сообщили, что закончили полную проверку путей Щербинского кольца и «дефектов не обнаружили». После двух лет эксплуатации не обнаружили, а следовательно, все их расчеты подтвердились и переход на новую схему организации железных дорог можно утверждать. Лазарь Моисеевич вдруг вспомнил, что примерно это ему Вера Андреевна и говорила три года назад, когда она практически случайно оказалась на совещании, где впервые была упомянута возможность обустройства бесстыкового пути. То есть она тогда как-то мимоходом высказала свое совершенно непрофессиональное мнение, но очень профессионалов к перестройке кольца в Щербинке подтолкнувшее:

– Я вообще удивляюсь, что вы воздух сотрясаете и ничего не делаете, ведь понятно же, то без стыков колесные пару прослужат минимум вдвое больше. Совсем без стыков, конечно, не обойтись, ведь тогда рельсы укладывать будет очень трудно…

– Вы сами воздух сотрясаете! – резко возразил ей кто-то из присутствующих на совещании железнодорожников. – Стыки делаются не для удобства укладки рельс, а чтобы при тепловом расширении металла рельсы не вырывались из шпал! Вы хоть слышали, что металл, в том числе и в виде рельс, при нагревании расширяется?

– Да, а при охлаждении сжимается, я что-то об этом слышала. А еще я слышала, что на пути, устроенном рельсами марки Р-75, сила теплового расширения составит – при переходе от зимы к лету – примерно шестьсот килограмм на метр. То есть на два рельса нужно будет надавить с такой силой, чтобы они не удлинились. Но если использовать бетонные шпалы, между которыми забить щебенку, а не просто их на щебень сверху кинуть, то сила сопротивления такой рельсошпальной решетки превысит уже восемьсот килограммов на метр. Конечно, если такие рельсы зимой класть, то может и выброс пути произойти, ведь вбок-то сопротивление решетки будет на порядки меньшим. А если рельсы класть летом и в жару, то ничего страшного уже не случится… разве что бракованный рельс лопнуть может. Очень сильно бракованный: рельс, который порвется при усилии в шесть сотен килограммов, нужно не из стали, а из гнилой липы наверное делать…

Тогда путейцы закусили удила и бросились доказывать ей, что она в корне не права – а через четыре месяца поменяли все рельсы (и шпалы) в Щербинке. И теперь, после того, как по этим рельсам два года бегали самые разные составы, буквально каждый сантиметр путей проверили. На всякий случай проверили, а в том, что это решение работает, они еще в прошлом году сами убедились. И составили новую классификацию дорог Советского Союза.

Лазарю Моисеевичу новый классификатор понравился и он его даже товарищу Сталину показал. Правда, Иосиф Виссарионович, его прочитав, долго смеялся – но затем сказал:

– Лазарь, ты у нас по путям сообщений главный, тебе и решать. Что ты мне-то это подсовываешь? Мне такое утверждать не по чину…

В принципе, там было над чем посмеяться, все же железнодорожники смотрели в светлое будущее и кое-что придумали такого, что только при коммунизме выстроить и получится. Например, самая высшая категория дорог – скоростная магистральная – предполагала, что по главным путям составы, даже грузовые, будут идти со средней путевой скоростью свыше сорока пяти километров в час, а пригородные поезда на такие магистрали вообще не допускались. То есть на магистралях для пригородных поездов требовалось отдельные пути проложить – но это были все же мечты о будущем, но и для настоящего все было продумано неплохо. Обычные магистрали и дороги первой категории должны были прокладываться исключительно с использованием тяжелых рельсов Р-75 и бетонных шпал, причем с эпюрой в тысячу шестьсот шпал на километр – а в течение следующих пяти лет их предполагалось перевести на бесстыковый путь и электрифицировать. Вторая категория от первой отличалась лишь отсутствием электрификации, и допустимой эпюрой в тысячу четыреста, а на третьей допускалось использование деревянных шпал. Но главным в новом классификаторе было то, что легкие (теперь уже «легкие» рельсы Р-50 и Р-45) разрешалось использовать лишь на дорогах внекатегорийных, описанных классификатором как «подъездные пути предприятий и строек». И главным это было потому, что наконец-то советская промышленность смогла обеспечить НКПС тяжелыми рельсами в достатке…

Первого мая на Красной площади состоялся традиционный уже военный парад, которым командовал командующий Московским военным округом генерал армии Тюленев. И у Веры, которая с большим удовольствием смотрела на творящееся на площади действо, создалось впечатление, что Иван Владимирович сам безмерно удивлен происходящим. Прежде всего, вероятно, потому, что из частей этого самого Московского округа в параде приняли участие лишь курсанты двух военных училищ, а традиционных уже колонн с разнообразными велосипедистами и тачанками вообще не было. Зато была довольно интересная техника, которую на параде демонстрировали уже войска КГБ (правда, одетые в полевую форму РККА – что тоже вроде как на парадах не практиковалось).

Еще Вере очень понравились напряженные морды иностранных военных представителей, увидевших катящиеся по площади танки КВ-1 и КВ-2, и то, как они задергались, когда на площадь выкатились харьковские Т-34. Впрочем, эти танки лишь были вишенкой на торте: иностранцам стало не по себе еще когда по площади проехала мотопехота на небольших внедорожниках и на квадроциклах. А окончательно их «порадовали» пролетевшие над Красной площадью самолеты: кроме двух полков истребителей на И-14 пролетели и сильно обновленные АР-2, а когда на высоте всего в три сотни метров пролетели двадцать четыре МП-8 с подвешенными под крыльями бомбами (муляжами бомб, но снизу этого видно не было), буржуям окончательно стало грустно.

Некоторая часть из показанного всему советскому народу новейшего оружия на самом дела никакого отношения к оружию не имела и предназначалась лишь для «запугивания супостата»: те же пушки калибром в двести миллиметров хотя и выглядели как настоящие и даже могли при необходимости выстрелить, были предназначены для салютов. Да и некоторые образцы вооружения представляли собой лишь опытные образцы, причем армией отвергнутые из-за явной непригодности – но смотрелись они достаточно грозно.

И весь этот парад показывался по телевизору, причем диктор (Левитан) очень торжественно зачитывал характеристики каждого представленного вида техники. Поверили ли буржуи его рассказам, было неизвестно – но вот то, что это все же заставит их задуматься – в этом Лаврентий Павлович, который всю эту показуху и затеял, и Иосиф Виссарионович, который ее согласовал, ни малейших сомнений не испытывали.

После того, как парад закончился, собравшиеся в Кремле руководители страны и военачальники обменялись мнениями об увиденном:

– Теперь нам остается ждать, пока все показанное на параде не поступит в войска, – высказал свое мнение товарищ Тюленев, – и очень хочется, чтобы ожидания эти не затянулись. Хотя, мне кажется, эти крошечные автомобильчики – или это мотоциклы такие четырехколесные? – особо полезными в армии не будут.

– Это только кажется, – отреагировал на эту реплику генерал-полковник Конев. – Просто на параде не установили на них штатное вооружение, которое врагам показывать не нужно.

– Но все равно, машинки маленькие, сколько они бойцов перевезти могут? Четверых? А четыре бойца в серьезном бою – это вообще ничто! Ну а на полк сколько таких машинок потребуется?

– Было бы неплохо сначала поточнее узнать технические характеристики этих машин, – спокойно подключился к разговору Борис Михайлович Шапошников, – и только после этого обсуждать, нужны ли такие машины армии и в каких количествах. Но на пятимиллионную армию в любом случае техники потребуется куда как больше, чем наша промышленность будет в состоянии произвести. А то, что у нас она пока присутствует лишь в единичных экземплярах…

– В достаточных количествах она присутствует, – миролюбиво заметил Лаврентий Павлович, – в совершенно пока достаточных. Мы даже думаем, что при ее производстве даже на трехмиллионную армию рассчитывать не стоит, с такой техникой стране и двух миллионов бойцов будет вполне достаточно. Ведь если усиленная рота будет в состоянии уничтожить, допустим, германский танковый полк, не понеся при этом существенных потерь…

– Это вы где такую роту видели? – с огромным любопытством, но без даже тени удивления спросил у Берии Семен Михайлович, бывший единственным в настоящий момент маршалом. Занимавшийся как раз техническим перевооружением РККА и прилагающим огромные усилия к автомобилизации армии.

– Вы, возможно, будете смеяться, но когда-то Вера Андреевна Синицкая выдвинула требование к войскам КГБ, занимающимися охраной предприятий военного назначения. Так вот, согласно ее требованиям батальон охраны должен в случае нападения уничтожить механизированную дивизию любого потенциального противника, а усиленная рота просто обязана одержать безусловную победу над танковым полком. Нам, конечно, потребовалась для достижения такого уровня боеготовности специальная – и довольно дорогостоящая – техника, а так же применение совершенно иных методов обучения личного состава. Но требования Веры Андреевны мы выполнить смогли: каждый боец усиленной противотанковой роты гарантированно может уничтожить в бою минимум два вражеских танка. Стандартный батальон, имеющий в своем составе такую роту, в состоянии одержать победу над германской танковой дивизией – превосходя по огневой мощи эту дивизию втрое. А что может сделать уже полк охраны или тем более дивизия…

– И у вас в КГБ уже имеется такая дивизия? – очень удивился Иван Владимирович.

– На настоящий момент в войсках КГБ имеется тридцать шесть полностью укомплектованных техникой и оружием дивизий. А за лето перед нами поставлена задача развернуть дивизии, базирующиеся в Московской, Ленинградской, Харьковской, Минской, Ивановской и трех областях в Сибири и на Дальнем Востоке, в армии. Мы – развернем, при вашей активнейшей помощи.

– А техническое обеспечения этих новых армий…

– Надеемся, что и с этим мы справимся. По крайней мере Вера Андреевна считает, что до сентября наша промышленность обеспечить всем необходимым восемь новых армий будет в состоянии. А она, как показывает практика, никогда не ошибается в своих предсказаниях…

Вера, если бы узнала об этих словах Лаврентия Павловича, удивилась бы несказанно. Во-первых, потому, что она давно забыла, что когда-то говорила ему насчет необходимости батальоном разгромить вражескую танковую дивизию, а во-вторых, она и про техобеспечение новых армий никому ничего не говорила. Разве что вскользь, за ужином с соседом, рассказывала о новых заводах НТК – но к которым сама отношения практически не имела.

В Ульяновске, а точнее напротив города через Волгу, рядом с авиазаводом ГАЗ выстроил «филиал» – новый автозавод, выпускающий исключительно армейские внедорожники, и уже в сороковом году завод вышел на мощность производства в пятьдесят тысяч автомобилей в год. Пока большая часть этих автомобилей расползалась по совхозам, но при необходимости их оттуда выдернуть и передать в армию было делом исключительно простым. Еще один заводик машиностроители из Нерехты выстроили в Судиславле – и как раз там стали выпускаться квадроциклы, которые поставлялись только в войска КГБ. Машин там делалось все же немного, порядка тридцати тысяч в год – но и столько Лаврентию Павловичу нужно не было, так что уже большая часть произведенных машин просто стояла на складах и ждала своего времени. Сам Лаврентий Павлович это не считал «выброшенными деньгами»: учения показали, что машинки, конечно, хороши – но довольно быстро выходят из строя, так что здесь запас точно карман не тянул. И к этим заводам Вера имела лишь то отношение, что подчиненные ей шинные заводы всю эту технику резиной обеспечивали.

А вот по боеприпасам Вера действительно была абсолютно уверена, что «их – хватит». Причем и сразу хватит, и в случае, если война долго продлится, тоже хватит. Даже на барабанном заводе во Владимире примерно раз в месяц проводились учения по переходу на «мобилизационный режим» – и за каждый день учений заводик выпускал около пяти тысяч взрывателей для артиллерийских снарядов. Просто потому по пять тысяч, что на учения отводилось по половине дня с утра и до обеда – но все равно на складе завода уже хранилось около трехсот тысяч взрывателей. А сами трехдюймовые снаряды «в случае чего» начала бы серийно производить «трактороремонтный завод МТС», располагавшийся на полдороге из Владимира в Суздаль…

Вообще Вера искренне считала, что для победы в войне нужно производить никак не меньше ста тысяч артиллерийских снарядов в сутки только для орудий «больших» калибров, то есть для трехдюймовки и больше. И вдвое больше снарядом малокалиберных – но это в самом плохом случае. А в хорошем было бы неплохо эти величины удвоить, но ведь Вера Андреевна изначально боролась именно «за все хорошее». Очень сильно боролась – и теперь, даже если не считать «мобилизационных» возможностей непрофильных предприятий, заводы химпрома (только химпрома, предприятия оборонной промышленности она не учитывала) могли без особого напряжения дать стране тот самый «минимум». А с подключением «мобилизации» возможный выпуск всех снарядов утраивался…

Так что за производство боеприпасов Вера точно не должна была волноваться, однако осознание этого факта волноваться ей совершенно не мешало. И чтобы все же не психовать с раннего утра и до поздней ночи, Вера занялась работой, с различными взрывчатыми веществами совсем не связанной. Тем более, что в начале мая геологи Губкина (которого Вера уже третий год постоянно подзуживала на «свершение великих открытий»), сообщили, что нашли на Ставрополье огромное месторождение природного газа.

То есть по нынешним временам огромное, по прикидкам этих геологов на месторождении газа было больше полумиллиарда кубометров. Примерный состав этого газа Вера Андреевна знала: этан-пропановой фракции меньше процента, примерно десятая процента газов благородных, совсем немного нафталина – но даже этого немнога хватило бы, чтобы забить трубопровод, поэтому перед транспортировкой по трубе газ нужно было очистить. Да и тяжелые фракции для химии выделить не мешало бы – а как газ чистить, было уже давно хорошо известно. Но чтобы выстроить там газоочистный заводик, сначала нужно было подсчитать сколько газа будет перекачиваться, затем – сколько электричества потребуется на газоочистку, еще кучу всего. И Вера теперь все свободное время считала.

Но перед тем, как начать свои расчеты, она зашла к Валентину Ильичу:

– Тут люди Губкина сказали, что нашли огромное газовое месторождение.

– Я слышал, а у тебя на него уже есть какие-то планы?

– Есть, но не такие, о каких вы подумали. То есть и такие есть, однако девяносто восемь процентов газа там – чистый метан, мне для химии просто столько не нужно. А еще я абсолютно уверена, то геологи нашли там далеко не все, так что появляется смысл протянуть трубу оттуда аж до Москвы. Если московские электростанции перевести на газ, то насколько в столице воздух чище станет!

– И ты предлагаешь НТК этим заняться?

– Нет, этим и без нас найдется кому заняться. Но мы просто должны заранее все вспомогательные вопросы решить, чтобы когда те, кто этим займется, к нам прибегут, мы бы не стали суетиться в режиме лошадки, у которой скипидаром под хвостом намазали.

– Поясни.

– В СССР никто не делает трубы для таких трубопроводов. А трубы нужны будут не самые простые. Какие именно – об этом пусть специалисты вам расскажут, а вы пока подумайте, где взять нужные для производства труб станки, откуда металл для них брать…

– Ты считаешь, что я должен все бросить и этим заниматься?

– Да, считаю. Там нашли примерно миллион тонн топлива, которого в стране остро не хватает. И для получения которого нам будет достаточно просто кран открыть. Еще найдут – в чем сомнений у меня нет – раз в десять больше, а может и в пятьдесят. Да, если газ в Москву качать задумают, то потребуются еще и насосы…

– Ты сама все время говорила, что инициатива наказуема. Я сейчас приказ напишу о том, что тебе поручается этим заняться – и, раз уж ты так хочешь, то сама все эти вопросы и решай. У нас, если ты не знаешь…

– Война на носу. Знаю. И тем более нам важен этот газ…

– А ты думаешь, что если скоро война, то мы успеем до Москвы трубу протянуть?

– Думаю, что не успеем – но это мое личное и ничем не подкрепленное мнение. Но хорошо… Приказ по НТК будет?

– Перебьешься. Никакого приказа, а будет постановление ГКО. Да, забыл тебя поздравить…

– И с чем на этот раз?

– С назначением тебя на должность заместителя председателя ГКО. По совместительству. А ругаться по этому поводу иди лично к товарищу Сталину! У тебя всё?

– Почти. Жалко, что я не знаю слов, которыми на такую новость реагировать положено…

– И не знай дальше, маленькая еще. Да, теперь тебе положен еще и персональный самолет.

– Вот спасибо!

– Но летать тебе на нем запрещено, – впервые за все время разговора улыбнулся Валентин Ильич. – Тебе теперь вообще летать запрещено, как и мне, и Лаврентию Павловичу…

– Но он же летает!

– Ты у него узнай те слова, которые не знаешь, они в обходе разных запретов, говорят, помогают. А об остальном сама подумай. Свободна! Да, я на всякий случай сообщаю: отвлекать тебя от занятий в университете я запретил. То есть не запретил, а договорился, что тебя до конца сессии особо дергать не будут. Но если что…

– Вы мне этого не говорили, знаю. И про слова специальные – тоже. Извините, что побеспокоила.

– Правильно Лаврентий Павлович говорил: мало тебя в детстве пороли – а теперь уже поздно. Ладно, иди уже…

Глава 23

Двадцать восьмого мая в Белостоке состоялся очень странный праздник: День сжигания шпалы. Праздник был очень «профессиональный», строго для железнодорожников – которые в торжественной обстановке на площади перед вокзалом сожгли последнюю деревянную шпалу, снятую с железнодорожного пути. На самом деле это была, конечно, не самая последняя шпала, но на магистральных железных дорогах Белоруссии больше деревянных шпал не осталось, всё заменили на бетон. Двадцать седьмого так же в торжественной обстановке сожгли по шпале в Ровно и в Луцке – но там это были областные праздники, а теперь «бетонирование» железных дорог завершилось во всей республике.

Пантелеймон Кондратьевич на торжество приглашал и Лазаря Моисеевича, но у наркома и без этого, сугубо локального мероприятия, дел хватало, так что поджигать последнюю шпалу выпало Первому секретарю Белоруссии – а пока она горела, товарищ Пономаренко вручил большой группе железнодорожников специально к этому дню отчеканенные медали. И, как он с внутренней усмешкой для себя отметил, на медалях не было традиционного для железнодорожной символики паровоза: вместо него лицевую сторону медали украшало изображение электрического локомотива. Получилось символично: в республике еще ни одного километра путей не электрифицировали, но медаль намекала, что ждать электрификации республиканских дорог осталось недолго.

Шпалы на дорогах республики поменяли вообще-то по инициативе Лаврентия Павловича Берии, который – еще когда самого Пантелеймона Кондратьевича утверждали на должность Первого секретаря – объяснил ему важность такой работы:

– Существует хотя и небольшая, но вероятность того, что враг может оккупировать часть советской территории. Но если шпалы будут бетонные, враг не сможет воспользоваться нашими железными дорогами: мы-то сумеем увести весь подвижный состав, а перешить колею уже будет практически невозможно…

И наконец все железные дороги республики стали «неперешиваемыми», ну а то, что и обслуживать эти дороги стало проще и гораздо дешевле – это был дополнительный бесплатный подарок. То есть все же не бесплатный, ведь на обновленных дорогах пришлось практически весь балласт поменять – а везли почти весь щебень для нового балласта аж из Саамо-Финской республики. Шестнадцать тысяч эшелонов только щебня для этого балласта, а уж сколько камня пришлось везти для производства бетона для шпал! И не только для шпал, но два карьера в Ровенской области гранитного щебня уже давали достаточно для большинства новых строек. Почти достаточно. И могли бы даже больше дать – но…

Местное население не желало наниматься на работу. Причем – на любую работу. В городах еще не было такого откровенного нежелания работать на советских предприятиях, а вот сельские жители… Сам Пантелеймон Кондратьевич искренне считал, что Луцкую и Ровенскую область ему дали «в наказание за грехи» – настолько с ними было все непросто. Области присоединили к Белоруссии просто потому, что местная трасянка была, по мнению кого-то в правительстве, ближе к белорусскому языку, нежели к украинскому – но это, как он подозревал, было лишь предлогом, а на самом деле они стали частью Белоруссии для того, чтобы республика навела здесь порядок. И наводить его приходилось иногда и довольно жесткими методами – а что прикажете делать, если селяне просто убивают присланных в школы учителей? Хорошо еще, что КГБ в расследовании всяких преступлений сильно помогало, но вот как следователи КГБ выясняли, кто, допустим, обокрал сельский магазин, он иногда просто не понимал…

Но очень хорошо понимал, что проводимая главным образом силами НТК электрификация республики исключительно важна. И всеми силами помогал – как руководитель республики – строительству сразу четырех ГЭС на Двине. Хотя с этими электростанциями поначалу получилось… не очень хорошо. Проектирование было поручено Ленгидэпу – и по их проекту возле Витебска должно было раскинуться море в тысячу квадратных километров. Руководство НТК проект рассмотрело – и Ленгидэп из работы был полностью исключен, остальные три его проекта даже рассматривать не стали. И Витебская ГЭС теперь строилась по шведскому проекту, Верхнедвинская и Полоцкая – по проектам Мосгидэпа, а четвертую станцию проектировал даже не проектный институт, а Новосибирское управление «Энергострой»: после завершения строительства Новосибирской ГЭС там было создано отдельное проектное подразделение, которое небольшие ГЭС на Урале, в Сибири и Забайкалье разрабатывало (и строило). В Белоруссии станцию строили уже «местные кадры», хотя, откровенно говоря, начальник строительства стал местным всего-то меньше года назад, сманенный в Минск как раз из Новосибирска лично Пантелеймоном Кондратьевичем…

Но даже сотни Двинских мегаватт, которые к тому же и появятся в республике хорошо если через год, а то и через два, было крайне мало, так что основной упор в республике делался на электростанции тепловые. Пантелеймон Кондратьевич, сам в энергетике разбиравшийся более чем неплохо просто в силу профессионального образования, смог «умыкнуть» у Лазаря Моисеевича сразу три «железнодорожных» электростанции по тридцать мегаватт – и они весной сорок первого уже заработали. Правда, с котлами для этих электростанций возникли большие сложности: их изначально предполагалось топить торфом, однако по неведомым причинам НТК такой проект зарубил – и институт профессора Рамзина разработал новые котлы, на этот раз «дровяные». Котлы оказались очень непростыми: оказывается, топить электростанции дровами, причем электростанции достаточно мощные, очень непросто – и в результате эти котлы специалисты Энергетического института только налаживали больше года. Но все когда-нибудь заканчивается – а если работу не только руками выполнять, но и голову к ней приложить, то заканчивается все хорошо.

Еще один «энергетический проект» Пантелеймон Кондратьевич курировал с, мягко говоря, сильным недоумением: академик Синицкая предложила ему обеспечивать энергетику в республике картофельной ботвой. Поначалу он воспринял это предложение как глупую шутку, но сейчас…

Тогда, на совещании, посвященном развитию химической промышленности в Белоруссии (и, в частности, производства удобрений) товарищ Синицкая в перерыве сказала Пантелеймону Кондратьевичу буквально следующее:

– Сейчас в Белоруссии из полезных ископаемых только одна картошка имеется. Но она – ископаемое гораздо более полезное, чем можно было бы предположить: на кило собранных клубней она дает еще столько же, если не больше, ценнейшей ботвы.

– Вот уж ценность так ценность! Ее даже на компост отправлять – и то пользы мало.

– Это потому, что вы ее в компост неправильно кладете. То есть мужики кладут неправильно. А надо класть правильно, и тогда кило этой ботвы даст целых сто литров горючего газа метана. А если принять во внимание, что в Белоруссии сейчас картошки народ выращивает чуть меньше миллиона тонн, то, мне кажется, пренебрегать сотней миллионов кубометров газа просто глупо.

– Сколько газа?!

– На самом деле вам придется газа производить минимум раз в пять больше, ведь чтобы ботва газ производила, ее нужно смешать с навозом, дерьмом из городской канализации, добавить ботву и жмых сахарной свеклы…

– Ботва и жмых идут на корм скотине!

– Да, но после того, как скотина ее переварит, то получаемый продукт как раз для газа и становится самым подходящим. Там много чего в газовые реакторы добавлять придется – и если вы не сможете обеспечить производство хотя бы полумиллиарда кубов газа в год, то придется вас в угол поставить и леденец отобрать…

В мае сорок первого выстроенный у деревни Шабаны газовый завод вышел на производство шестидесяти тысяч кубометров метана в сутки – и уже началось строительство второй очереди этого завода. А еще сразу семь таких же заводов стали строиться в других областях Белоруссии, так что, услышав об открытии месторождения газа в Ставрополье, Пантелеймон Кондратьевич лишь ехидно усмехнулся. А к словам Веры Андреевны он теперь стал относиться с огромным уважением: тогда она мало что написала на бумажке расчет того, как из полумиллиарда кубов метана сделать полмиллиона тонн мочевины, но и намекнула на возможность получения другого удобрения:

– А еще… у вас в республике геологи-то есть?

– Для разведки новых месторождений картошки? – усмехнулся товарищ Пономарев.

– И это лишним, конечно, не будет. Но если геологии у вас найдутся и они в окрестностях Старобина пробурят дырку в земле, метров так в четыреста с небольшим глубиной, то они найдет кое-что настолько интересное, что им придется минимум по Красному Знамени дать…

Избытка геологов в Белоруссии точно не было, как и буровых установок – но теперь, когда в полном соответствии с предсказаниями самого молодого академика в республике появился свой газ, Пантелеймон Кондратьевич решил, что советы ее нужно не просто выслушивать, а немедленно исполнять – и в Старобин была отправлена геологическая экспедиция. Сам товарищ Пономарев с содроганием вспоминал, сколько ему пришлось выслушать, пока он эту буровую добывал – а теперь просто ждал, что там эти геологи на глубине в четыреста метров найдут. И внутренне готовился снова обратиться к товарищу Синицкой, в этот раз уже за орденами для геологов: он уже знал, что Вера Андреевна всегда выполняет свои обещания по части наград. А вот за что она эти награды пообещала, было еще неизвестно, и оставалось только ждать того, что сообщат геологи…

Начиная с определенного уровня руководители в СССР переставали следить за календарем. То есть все же следили, но вот на дни недели внимания уже не обращали – и на состоявшемся первого июня совещании руководства НТК никто даже не вспомнил, что сегодня вообще-то воскресенье. То есть вспомнила одна Вера, которая, войдя в зал совещаний, громко со всеми поздоровалась и также громко высказала свое мнение по поводу даты:

– Всем здравствуйте, и я на самом деле всем здоровья желаю, даже несмотря на то, что мне даже в воскресенье из-за вас, гадов и мерзавцев, с детьми посидеть не получается.

– И мы все очень рады тебя видеть, – ухмыльнулся Валентин Ильич. – Но ты уже большая, сама понимать должна, что по будням у всех нас другой работы хватает… и у тебя, кстати, тоже: все же сессия в университете начинается, даже если про все остальное не вспоминать. Так что садись и давайте приступим…

На самом деле по сегодняшним вопросам присутствие Веры на совещании было совсем не обязательным, но Валентин Ильич давно уже заметил, что при ней совещания проходили быстро, по деловому, не превращаясь в матерные перебранки – и потому при малейшей возможности ее на подобные совещания приглашал. Вдобавок она довольно часто и по вопросам, с химией вроде как и не связанным, давала довольно неплохие советы – а на сегодняшнем совещании любые советы были бы очень кстати. Просто потому, что основной вопрос был очень непростой: как НТК может помочь в развитии промышленности в Китае. А то, что совещание пришлось созывать именно в воскресенье, объяснялось просто: товарищ Мао в пятницу окончательно разгромил войска Гоминьдана, попутно выгнав из Гонконга и Макао британцев и португальцев – и у него политическая обстановка стала более чем напряженной – а новое обострение на границе Советскому Союзу точно не требовалось.

СССР коммунистам Китая помог в этой войне очень сильно, фактически полностью почти четрырехмиллионную армию товарища Мао вооружив и обеспечив боеприпасами. И прокормив ее в течение почти четырех лет – а теперь товарищ Сталин очень хотел, чтобы Китай сам себя смог прокормить и обеспечить всем необходимым. Потому что усаживать себе на шею еще и четыреста миллионов китайцев Иосиф Виссарионович считал совершенно недопустимым, Советскому Союзу и себя прокормить было непросто. А ведь еще СССР сильно помогал и старым союзникам, Монголии и Корее – но с этими двумя странами было уже понятно, что скоро они с шеи советского народа точно слезут и даже сами помогать ему начнут довольно многим. А вот с китайцами все было не очень понятно – и НТК было поручено разработать такую программу помощи очередному братскому народу, чтобы при этом и советских людей не обездолить.

А помогать точно было необходимо: все же Вячеслав Михайлович договорился с товарищем Мао о признании коммунистическим Китаем независимости Восточного Туркестана, Монголии и Маньчжурии. Но не просто так, а в обмен на «всемерную поддержку в развитии китайской промышленности и сельского хозяйства» – и теперь товарищ Сталин потребовал от НТК установить размер этой всемерности…

И когда Валентин Ильич огласил тему совещания, Вера не удержалась:

– Лично я думаю, что тут и обсуждать нечего.

– Как это нечего? – возмутился было товарищ Тихонов.

– Вот так: нечего и всё. У нас по плану идет строительство всего, что только можно и нельзя, в СССР – и все силы, все ресурсы мы должны направить именно на решение наших задач.

– Но помощь коммунистам Китая тоже является нашей задачей! Товарищ Сталин сказал…

– Я знаю, что сказал товарищ Сталин – а еще я хорошо знаю, чем мы занимаемся и сколько усилий на это тратим. И знаю, что резервов у нас просто нет.

– То есть вы хотите сказать, что помогать китайским товарищам мы не должны?!

– Валентин Ильич, вы меня что, плохо слышите? Я сказала, что у нас нет резервов – но вот у товарища Мао такие резервы есть. У него сейчас армия в четыре миллиона человек, а у нас на стройки людей не хватает. Так вот, я предлагаю сделать так, чтобы китайские коммунисты сами помогли себе китайскую промышленность выстроить. И начать можно, скажем, с тракторов, которые мы для Кореи в Лесогорске делали: нам они не нужны, Ирсен у себя уже два завода выстроил, которые точно такие же трактора производят – вот мы китайцам этот завод подарим, всю документацию на трактор передадим – и пусть они для себя сами еще такие же заводы строят.

– А станки для завода…

– А чтобы иметь станки для этого завода, да и для любых других заводов, пусть товарищ Мао к нам направит опытных китайских рабочих, которые у нас на заводах в третью смену изготовят станки для уже своего, китайского станкостроительного завода.

– Вера, ты думаешь, что в Китае есть опытные рабочие?

– Сколько-то есть, японцы там все же сколько-то заводов выстроить успели и даже рабочих обучить смогли. Не очень много рабочих, но все же сколько-то у Мао таких имеется. Нам, конечно, их еще подучить придется – но с такой задачей мы справимся, а вот с задачей построить в Китае промышленность – точно нет. И вообще, лично я считаю, что коммунисты всех стран мира должны быть уверены в том, что мы им безусловно поможем построить счастливое будущее. Но не потому, что они все из себя коммунисты, а потому, что Советскому Союзу сотрудничество с такими коммунистическими странами выгодно. То есть поможем, если нам это выгодно, а если не выгодно – выкручивайтесь сами. А то они думают: вот объявим себя коммунистами, сядем русским на шею и ножки свесим. Вы тезисы того же Мао изучите повнимательнее, там от коммунизма только шелуха словесная! А внутри – дремучий национализм, конфуцианство то же. Нам оно нахрен не сдалось, я имею в виду такой китайский коммунизм нам не нужен. Но если он нужен самим китайцам – мы не против, стройте, товарищи китайские коммунисты, свой китайский коммунизм. И если нам это будет выгодно – экономически выгодно – то мы даже окажем всемерную в этом строительстве помощь. Всемерную в разумных пределах – и я эти пределы и изложила сейчас.

– Ну ты…!

– Я контра, зараза и так далее, это я и сама знаю. Но у нас в бюджете НТК дырка аж в восемьсот миллионов рублей, и вытащить столько из Марты Густафссон никак уже не получится, она сама с продажами в глубокой… экономической депрессии. Так что никакого другого способа оказать китайцам помощь я просто не вижу. То есть могу еще кое-что предложить, но из-за уже отмеченного мною дремучего национализма Мао они, скорее всего, просто не сработают.

– А вдруг сработают? Если мы о них не узнаем, то и оценить не сможем.

– Способ первый: попросить товарища Чойбалсана пустить китайцев учениками на металлургический комбинат. Но тут нужно, чтобы его – я Чойбалсана имею ввиду – просил кто-то лично им очень уважаемый, так как монголы китайцев очень сильно не любят и он на такое согласится лишь при большом уважении к просящему. Способ второй – уже товарища Кима попросить оказать помощь в обучении китайских специалистов. У самого Кима с китайскими коммунистами отношения – личные отношения – неплохие, но вот что он за такую помощь у китайцев попросить захочет…

– У Китая же и так ничего нет.

– Кое-что есть, тот же уголь коксующийся. Это я для примера просто сказала, что ему на самом деле потребуется… и вообще, чтобы одновременно уговорить Кима и Мао, потребуется минимум Вячеслав Михайлович, простому смертному такое колдунство не под силу.

– То есть ты предлагаешь взвалить помощь Китаю на Монголию и Корею, которые сами едва концы с концами сводят?

– Нет, я предлагаю помочь китайцам самим решить свои проблемы. На взаимовыгодной основе. И я думаю, что решать этот вопрос иначе – неправильно. У Китая уже есть промышленность, паршивая, но все же есть. У них есть национальные кадры – немного, но и они имеются. Вот что мы реально можем сделать, в чем настоящую помощь оказать можем – так это в подготовке новых кадров для того, чтобы они сами могли все остальные свои проблемы решить. А так как главная проблема у Мао – это голод, то и начинать я предлагаю именно с тракторного завода. Ну не отправлять же станки на переплавку?

– Ладно, мы твое мнение выслушали. А теперь давайте все же всерьез решать поставленную перед нами задачу…

Домой Вера пришла в настроении препаршивом, и Витя, глядя на ее унылую физиономию, поинтересовался:

– Что, втык получила от начальства?

– Лучше бы втык. Начальство решило помощь интернациональную в очередной раз оказать, а у нас ни сил, ни средств даже для выполнения собственных планов не хватает.

– Помощь интернациональная тоже очень важна…

– И ты туда же!

– Конечно. Завтра в Мукдене запускается консервная фабрика, которая будет ежесуточно производить по сто тысяч стограммовых пакетиков со свиной тушенкой – а если бы мы не оказали Маньчжурии эту самую интернациональную помощь, то сидели бы без тушенки. В Харбине через неделю такой же завод запускают, только там будет выпускаться уже тушеная курятина. Если посчитать мощности всех пакетиковых заводов, включая Гусиноозерский, Дашбалбарский и Хонгорский, то у нас ежесуточно армия будет получать по пакетику мяса в стуки на каждого бойца, а без интернациональной помощи получала бы по одному пакетику раз в неделю.

– Ну… да, ты прав. Но… у китайцев самих жрать нечего, им даже консервы никакие не нужны. То есть фабрики консервные не нужны, они все успевают сожрать задолго до того, как продукт до фабрики доедет.

– Китай – страна большая, где-то у них еды нет, а где-то даже избыток…

– Нет у них избытка! И очень долго не будет, просто потому что…

– Я слышал, что народ они трудолюбивый.

– Трудолюбивый – но если земли недостаточно, то ты хоть обтрудолюбись, жрать все равно нечего будет. А урожаи повысить… на это слишком много времени потребуется. И, главное, чтобы страной не идиоты руководили!

– А почему ты считаешь товарища Мао идиотом?

– Не идиотом, но он в принципе не способен понять, как работает социализм. Да и тьфу на него, меня не Китай волнует, а как мы будем планы свои выполнять, если вместо работы по этим планам срочно начнем для Китая что-то делать. Скажу честно: мне гораздо важнее, чтобы Женька и Лиза жили сытно и счастливо, чем чтобы миллион китайцев с голоду не сдох. Кстати, про миллион китайцев… ты не помнишь, в каком году Желтая река все вокруг затопила?

– Я даже не слышал о таком.

– А я слышала… в тридцать первом, если не ошибаюсь, от наводнения там четыре миллиона погибло, а в тридцать восьмом, когда Гоминьдан дамбы взорвал, тоже за миллион… так что голод для китайцев – не самая страшная проблема. То есть страшная, конечно – но это проблема именно Китая, и решить ее можно только если тот же Мао ее решить захочет, а народ его поддержит. А у нас своих проблем…

– Мне не нравится, когда ты так говоришь.

– А мне не нравится, что в Европе творится. Очень сильно не нравится. Гитлер сейчас с Югославией воюет, то есть просто занимается тем, что ее оккупирует. И скоро полностью оккупацию закончит.

– Уже вроде закончил, в новостях говорили, что югославы подписали акт о капитуляции.

– Понятно… В Европе Гитлер захватил все, что хотел. И что-то мне подсказывает, что следующую цель он наметил для себя на востоке…

– Но мы же с ним справимся? Только у тебя такая промышленность развернута по выпуску разных боеприпасов…

– Справимся, в этом-то я уверена. Но воевать я все равно не хочу.

– Никто не хочет.

– Ты не поверишь…

– Я имею в виду, в Советском Союзе никто не хочет.

– И снова повторю: ты не поверишь. Впрочем, тебя это уж точно не касается.

– Это касается любого советского человека, и тем более любого мужчины!

– Есть вопросы, в которые любому советскому мужчине, даже мужу зампреда ГКО, лезть ну совершенно не стоит. Особенно мужу зампреда ГКО. Но я такому мужу скажу одну очень важную вещь: то, чем ты сейчас занимаешься, для страны исключительно важно. Настолько важно, что ты и дальше будешь заниматься именно этим. При любом развитии событий. Потому что даже на войне люди очень хотят иногда чего-нибудь съесть, а как раз на войне им чаще всего готовить просто некогда.

– Понятно…

– Ну делай несчастную физиономию, это не просто слова, а приказ. И ты обязан приказ исполнить, независимо от того, что ты о нем думаешь! И даже независимо от того, что я об этом приказе думаю…

Глава 24

Когда Вера говорила, что продажами за границу НТК дыру в собственном бюджете не закроет, она еще немного проблему преуменьшила. Потому что выручка Марты в Европе сократилась почти что втрое: в странах, оккупированных Германией, народу стало ни до техники сложной, ни даже до простых житейских радостей. То есть, возможно, люди и рады были бы купить всякое разное – но Гитлер ввел жесткие ограничения на вывоз выручки за границу, и даже на вывоз из Германии большинства промышленных товаров, так что даже продажа за марки особого смысла не имела. Исключением стали женские прокладки и одноразовые пеленки, но в разговоре с Фреей причину этого Вера выяснила очень быстро: эти в принципе не самые нужные народу товары привели к тому, что спрос на изделия из хлопка (например, на ту же вату) упал более чем в десять раз – а «сэкономленный» таким образом хлопок был перенаправлен на производство порохов. Еще один фактор был не столь очевиден: германские бауэры при существенном содействии властей повадились использованные предметы гигиены закапывать в землю на огородах, что заметно повысило урожаи капусты, разной зелени и – что лично Веру удивило особенно сильно – винограда.

Но на прокладках все же много не заработаешь, так что с европейской валютой в НТК все стало довольно грустно. Одновременно сократился приток столь нужных денежек из Америки. То есть Электролюкс по-прежнему оттуда золотишко в казну НТУ доставлял, а вот поступления от Марты из Америки сократились, хотя и не так сильно, как из Европы. В принципе, Вера чего-то подобного ожидала, поэтому когда сразу две нефтяных компании на своих бензозаправках наладили и перезаправку баллончиков с бутаном для зажигалок, неожиданностью это не стало. А вот что ее удивило, так это то, сколько уже пустых баллончиков американцы не выкинули – и продажи бутана в США упали до нуля. А еще сильно упали продажи мотоциклетных шлемов. Конечно, шлемы денежку приносили скорее символическую, но все же приносили – а после того, как какая-то мелкая компания наладила производство шлемов в США (стеклопластиковых, паршивых, но ярких) продажи их для Марты стали просто убыточными и пришлось эту часть бизнеса свернуть.

А валюты – именно валюты – требовалось все больше: парни из финотдела НТК заключили со Швецией шикарный контракт на поставки в СССР железной руды, причем такой, что шведам любые другие иностранные рынки(включая, в частности, германский) стали просто неинтересны, они с трудом успевали руду для СССР добывать. Но за эту руду тем же шведам нужно было платить – а выручка от поставляемых за границу через Марту и через Электролюкс товаров с трудом покрывала эту потребность. Правда, Марта была теткой удивительно упорной и «отъела» несколько ранее не окученных рынков – но в тех же Бразилии с Аргентиной хорошо продавался лишь стиральный порошок…

Но и в Европе имелся абсолютно никем ранее не окученный рынок, и вот им занялся уже Карл Густафссон. Занялся потому, что у него «на этом рынке» нашелся приятель детства – давно уже переселившийся в Испанию моряк. Которому были совершенно безразличны «предметы гигиены» – но совершенно небезразличны разнообразные механические игрушки. И в Швецию этот приятель приехал именно за такой игрушкой, а узнав, что некий Карл Густафссон – на автомобильном рынке личность весьма известная, навестил друга детства, и из соседнего ресторанчика они практически два дня не вылезали. А когда все же вылезли, Карл направился прямиком на Стокгольмский аэродром, сел в самолет и отправился в Москву.

Очевидно, в самолет он садился в состоянии, мягко говоря, не очень трезвом – а в каком состоянии были те, кто его в самолет пропустил, разбираться никто уже не захотел. Но главным событием дня (четвертого июня) стало то, что в Московский аэропорт прилетел швед без каких бы то ни было документов, кроме шведской водительской лицензии, и начал требовать (от пограничников) немедленно отвезти его к «госпоже Вере Синицкой».

На счастье шведа, пограничники знали, кто такая «госпожа Синицкая» – и сообразили ей позвонить. Вера в этот момент сидела у себя на кафедре, готовясь к предстоящее сессии, и, услышав о внезапном визите Карла в Москву, лично приехала в аэропорт и забрала оттуда незадачливого путешественника, благо на это ее полномочий хватило :

– Карл, какого черта ты прилетел в Москву без документов? Ведь тебя могли вообще арестовать за незаконное пересечение границы!

– Да? Я об этом не подумал, но мы просто с приятелем слегка выпили, и я решил, что тебе будет интересно узнать, о чем мы с ним говорили. Он, между прочим, предложил сделку, которая принесет тебе довольно много денег…

– Мог бы в письме все написать или, если дело очень срочное, по телефону мне рассказать!

– Не мог бы, такие дела по телефону не решаются. И вообще это – тайна!

– Тайна, говоришь? А какая тайна?

– Самая секретная! Он у меня увидел тот крестьянский автомобильчик, который вы для нас делаете, и предложил у себя заводик выстроить по производству таких же. Только у него там вообще ничего нет, так что мы ему для его заводика будем поставлять моторы, колеса, коробки передач и вообще целиком трансмиссии, стекла, аккумуляторы, лампочки… вообще всё, кроме кожи для сидений и, возможно, болтов, которыми колеса привинчиваются. Хотя насчет болтов я тоже не очень уверен.

– Очень интересно! И где это он заводик строить собрался?

– В Испании.

– Так, понятно, ты молодец, что прилетел. Я сейчас с пограничниками все вопросы улажу… товарищ, вы можете этого придурка напоить кофе и какими-нибудь печеньками подкормить? – обратилась Вера к начальнику погранотряда уже по-русски. – Я сейчас напишу разрешение на въезд его в СССР, под мою ответственность… Ну выпил человек, паспорт дома забыл – а информацию он привез очень для нашей страны важную. И еще: сегодня вечером… нет, завтра, я его обратно отправлю на своем самолете, вы по команде передайте, чтобы снова его два часа здесь не держать…

Спустя сорок минут, когда Карл устроился в кресле в гостиной Вериной квартиры, она поставила перед ним тарелки с едой и полный кофейник:

– Теперь рассказывай все подробно.

– Да чего там рассказывать? Мой друг детства, Алрик Биргхирсон, лет так двадцать назад женился на испанке, сам обосновался в Виго… Он моряком был… то есть раньше был шкипером, а теперь у него своя компания, несколько танкеров, на которых он из Америки бензин с керосином возит. В общем, не бедствует – а в последнее время вообще разбогател… то есть он так думает. Но денег у него действительно немало, и он в Швецию приехал, чтобы шведский автомобиль себе купить. Все же он швед… а насчет того, что у испанцев с бензином дела не очень, он, пожалуй, лучше всех знает. И у меня он увидел твой крестьянский автомобильчик, который может на масле ездить – а в Испании масла этого…

– Ты не отвлекайся, суть рассказывай.

– Рассказываю… а пива у тебя случайно нет? Мы с ним два дня…

– Нет, но я попрошу принести. – Спустя минуту, вернувшись в гостиную, Вера сообщила: – через полчаса пиво тебе будет, рассказывай дальше.

– Спасибо, ты всегда была очень хорошей девушкой. У него действительно есть деньги, и он готов их вложить в постройку автомобильного завода. А еще он знаком неплохо с тамошними властями… если коротко, то он сказал, что власти испанские препятствовать поставкам на такой завод всего, о чем я тебе уже говорил, не будут. Не будут препятствовать поставкам из Швеции – но мы же не сумеем такой мотор сами сделать!

– Понятно, но зачем нам испанские деньги? Лично мне песеты их, или как там они называются, не нужны.

– Он будет платить американскими деньгами, причем золотом, как ты любишь. Не за все, но за то, что я буду ему из Швеции отправлять, он со мной рассчитается своей продукцией и я уже знаю, куда ее пристроить.

– Какой своей? Ты же сказал, что у него компания по морским перевозкам.

– Да, а еще у него в Испании несколько больших плантаций, он там оливки выращивает и мандарины с апельсинами. Я уже с двумя магазинами овощными в Стокгольме договорился, что они у меня мандарины заберут…

– Карл, а ты арифметику в школе учил? Или думаешь, что в двух магазинах сможешь продать пару сухогрузов мандаринов?

– Это я только вчера договориться успел, а если всерьез этим займусь… а еще масло оливковое. Так вот, у него получается много масла очень плохого, третьей выжимки, его разве что на освещение в деревнях берут, а в основном просто выкидывают – а ведь твой автомобильчик и на таком ездить сможет! А если мы ему все детали к автомобильчику сможем продавать примерно за шесть тысяч песет…

– А в настоящих деньгах это сколько?

– Песета на несколько копеек дороже рубля, так вот, он для начала хочет выпускать двадцать-двадцать пять тысяч автомобильчиков в год. Ты сможешь столько моторов продать?

Моторы, о которых говорил Карл, были маленькими, всего в шесть лошадок, среднеоборотными дизелями, а автомобильчики, которые он называл «крестьянскими», изготавливались вообще для Кореи и Маньчжурии: там уже «угольный дизель» в приличных объемах производился. А в Швецию эти машинки НТК продавал (как раз через Карла) потому, что моторы действительно могли работать на растительном масле, а в последнее время экономные шведские крестьяне начали массово рапс выращивать – исключительно для использования масла в качестве топлива. С точки зрения Веры это было дороже, чем использовать нефтяное или даже угольное дизтопливо, но шведские крестьяне искренне считали, что «свое масло получается вообще бесплатным» – а употреблять рапсовое масло в пищу было невозможно.

А если рассматривать испанский рынок, где по сути дела отходов производства оливкового масла можно было получить с четверть миллиона тонн в год, то там такие автомобильчики действительно могли стать очень интересным приобретением для крестьян. Или, в большей степени, для владельцев оливковых плантаций – а лишние тридцать миллионов долларов в год Вере показались суммой, заслуживающей пристального интереса.

– А этот твой приятель, как его…

– Алрик Биргхирсон.

– Он все еще швед?

– А как швед может стать не шведом? Разве что переродиться заново, поменяв при этом родителей, но я о таких чудесах вроде не слышал, – сообщил Карл, прилично так глотнув принесенного Дашей пива.

– Зря я тебя пивом пою, ты соображать хуже стал. У этого Алрика паспорт-то шведский есть?

– Есть, он по нему ко мне и приехал.

– Значит так… он где сейчас?

– Где-где… в гостинице небось отсыпается, мы же два дня…

– Это я уже заметила. Значит, он в Стокгольме. Я тебя сейчас отвезу обратно в аэропорт, полетишь в Стокгольм. Заберешь Альрика, затем с ним – и со своим паспортом, не забудь! – забежишь в советское посольство, я там предупрежу чтобы все быстро сделали, потом обратно сюда в Москву вы уже вдвоем прилетите и мы обо всем договоримся.

– Вера, ты всегда была девушкой очень заботливой, но должен сказать, что самолеты в Стокгольм летают только два раза в неделю. Поэтому у меня обратный билет только на воскресенье…

– Можешь его просто выкинуть, полетишь– и за Альриком, и с ним обратно сюда, на моем самолете.

– Хорошо дружить с хорошими советскими девушками! Только… Вера, я слушал, что твоя страна с Испанией… может, тебе сначала стоит с начальниками поговорить? А то мы договоримся обо всем, деньги потратим – а потом советские власти запретят моторы в Испания отправлять. И мы просто разоримся!

– Не зря все же я тебе пива принесла, на глазах умнеть стал. Я потому и спросила, если ли Альрика шведский паспорт. Я моторы и все остальное буду продавать в Швецию, простому шведу, а про Испанию я вообще ничего не знаю и даже не слышала ничего! Мы будем договариваться о производстве крестьянских автомобильчиков… я буду договариваться, с двумя простыми шведами.

– Марта всегда говорила, что ты очень хитрая девушка… Хорошая у тебя квартирка, а вот где тут туалет… я туда зайду – и поедем на аэродром. Надеюсь, Альрик за сегодня протрезветь успел уже…

Валентин Ильич на Веру, после того, как она рассказала ему о сделке с «испанским шведом», долго орал, но Вера, спокойно его выслушав, ответила просто:

– Вы не правы. Причем не правы сразу по четырем пунктам. Пункт первый: только в этом году мы получим буквально на ровном месте почти двадцать миллионов долларов чистой прибыли на поставках в… Швецию моторов, колес, стекол и фар. Во-вторых, мы сразу с господина Биргхирсона получим миллион долларов золотом за установки по бензиновой экстрактации масла из оливковых косточек и жмыха. В третьих, моторы в нужных количествах заводы в Благовещенске и Нерехте без проблем произведут, просто перейдя на трехсменную работу…

– А рабочих они для третьей смены родят?

– А это уже в-четвертых. Мы же подписались на обучение китайских рабочих, вот их-то мы в Благовещенск на обучение и возьмем. Мао присылать обещал все же не увальней деревенских, а тех, кто уже работать хоть как-то умеет, так что даже если китайцев на подсобных работах использовать, то три смены там организовать получится, этот вопрос я уже уточнила с тамошними инженерами. А в Нерехте… с осени там начнет работать заводской техникум, ребят на практику поставим, но поначалу их продукция вообще не нужна, в поставках по этому контракту не потребуется. Их моторы вообще скорее всего только в следующем году в Швецию пойдут, так что здесь проблем не ожидается. С шинами тоже, все же мы уже какой завод запустить успели? Седьмой?

– Ну… но что по поводу твоих связей с Испанией скажет Иосиф Виссарионович, и я уже не говорю про реакцию Лаврентия Павловича. Все же, как ни крути, в Испании режим абсолютно фашистский…

– Но мы-то не с режимом сотрудничать будем, а с простыми людьми. И эти простые люди дадут Стране Советов несколько десятков тысяч тонн оливкового масла, одарят советских детей мандаринами и апельсинами…

– Кстати, они по поводу мандаринов особенно недовольны будут, ведь в Абхазии на осушаемых болотах…

– А я думаю, что они болотным абхазам, после того, как испанские мандарину сами попробуют, наоборот вот такой фитиль вставят: я уж не знаю, кто там сорт для прививки лимонов выбирал, но сейчас абхазские мандарины мелкие и кислющие. Допускаю, что испанские сорта там просто не приживутся и абзхазы выбрали единственный, который там не загнется зимой – но почему из-за этого должны страдать советские дети?

– Ты Иосифу Виссарионовичу про это сказать не побоишься? Лично сказать.

– Правду говорить всегда легко и приятно. В особенности правду о том, что мы этим контрактом дыру в бюджете НТК закроем на сотню с лишним миллионов просто поступлениями американского золота и еще на столько же – продажей населению экзотических испанских фруктов и масла. Один контракт – и четверть недостачи ликвидирована! Поэтому я о таком величайшем достижении нашей промышленности вам доверю доложить: лишняя благодарность от руководства вам точно не помешает.

– А тебе помешает как будто!

– А мне не нужно, я сейчас зампред ГКО, мне не комплименты, а боеприпасы требуются.

– Вот ведь зараза!

– И контра, вы забыли мне об этом напомнить. Да, а вы пока подумайте, как Карла отдельно отблагодарить. У него-то от контракта этого выгода копеечная, сотня тысяч крон на поставках аккумуляторов и сотни две он наскребет на коробках передач…

– Тоже неплохо!

– В деньгах неплохо, но нужна награда и моральная. Однако советские ордена даже не предлагайте, шведы такого не поймут – а надо его так наградить, чтобы он дома гордиться мог!

– Я посоветуюсь… Наградим твоего Карла, обязательно наградим!

К некоторому удивлению Валентина Ильича Иосиф Виссарионович известие о заключении Верой контракта с Биргхирсоном воспринял очень спокойно:

– Старуха тут права: эти автомобильчики никоим образом не усилят войска фашистов. А то, что советским детям достанется больше фруктов – вообще замечательно. И масло оливковое… мы же не будем писать на бутылках, что его фашисты произвели. Мы отличаем фашистов от простых трудящихся, даже от тех, которые вынуждены жить в фашистской стране. А то, что Советский Союз помогает тамошним крестьянам… жалко, что Долорес об этом рассказать испанскому народу сейчас не сможет, но ведь фашистский режим в Испании не вечен.

– А если она все же проговорится?

– Как она сможет проговориться о том, чего знать не будет?

– Вера еще просила подумать, чем Карла наградить, таким чем-то, чем он у себя в Швеции гордиться сможет. Но не орденом советским…

– Со временем он, безусловно, получит орден Дружбы народов, а пока… он же очень автомобилями увлечен, так давайте ему сделаем в подарок автомобиль. Такой же, как для членов Политбюро. Только не бронированный, конечно. Таким автомобилем он наверняка гордиться сможет и в любом случае ему будет очень приятно. Честно говоря, я несколько удивлен тем, что Старуха сама о таком не догадалась.

– Она сейчас очень занята в университете, сессия и выпускные экзамены – а это работа, насколько я помню, всегда отнимала у преподавателей все силы…

– И нам остается надеяться, что все силы она там не потратит, нам ее силы еще очень пригодятся, – усмехнулся Сталин. Ты слышал, что нам товарищ Пономаренко про нее сообщил? Нет еще?

Товарищ Пономаренко находился в состоянии, которое в боксе именовалось «грогги». То есть в состоянии полнейшего обалдения, и не потому, что ему кто-то провел удар в челюсть. А потому что геологи сообщили, что именно они нашли возле Старобина на глубине в четыреста метров. Но в состояние, близкое к нокауту его отправило не само сообщение геологов, а то, что Вера Андреевна ему как-то очень прозрачно на находку намекнула еще тогда, когда землю ковырять там никто даже не собирался. В принципе о наличии месторождения сильвинита она, как химик, могла по каким-то косвенным признакам догадаться, а вот точно сказать, на какой глубине его искать…

И для того, чтобы заранее выяснить, что нужно будет делать с этой находкой дальше, он нарушил приказ и отправился в Москву на самолете. Правда, уже с аэродрома его вызвали к товарищу Сталину (чтобы провести «воспитательную работу» из-за столь явного нарушения решений правительства), однако Иосиф Виссарионович, выслушав новость об обнаружении огромного месторождения ценнейшего удобрения, сильно Пантелеймона Кондратьевича «воспитывать» не стал:

– Ты хочешь геологов своих к высшим орденами представить?

– Не за что. Товарищ Синицкая буквально пальцем ткнула туда, где бурить требовалось, и даже предупредила, на какую глубину бурить нужно – так что месторождение – полностью ее заслуга.

– То есть ты хочешь, чтобы мы ее к ордену представили?

– Нет. Я хочу у нее узнать, что она планирует дальше с ним делать. Она ведь о нем давно уже знала, но сообщила нам только недавно – а это значит, что она считала, что раньше его разрабатывать не нужно… или что это раньше невозможно делать было. А сейчас, значит, думает, что пора уже пришла – но раз она все заранее продумала, то, мне кажется, ее планы по крайней мере было бы и нам узнать неплохо. Свои-то мы наспех готовить будем, а у нее наверняка все уже продумано тщательно.

– Логика в твоих словах присутствует… но эта же логика говорит, что мчаться к ней на самолете было совершенно необязательно. Наверняка тут не часы и даже не дни могут серьезную роль сыграть… но раз уж прилетел, то… Ее можешь в университете застать, но лучше часов после трех, а то и четырех… я сейчас уточню, когда она освободится. Она и экзамены принимает, и дипломные работы: все же по должности вера Андреевна еще и председатель экзаменационной комиссии на своей кафедре. Мы, конечно, пытались ее от преподавания хотя бы освободить, но… Кстати, если захочешь научиться кого-то с дерьмом смешать не используя ни единого бранного слова, то выскажи ей какую-нибудь откровенную глупость по части химии, а лучше всего расскажи, что ты у себя в республике какой-нибудь химический завод строить собрался сам, с управлением НТК не посоветовавшись…

Ответ Веры Андреевны удивил Пантелеймона Кондратьевича до глубины души:

– А ничего вам сейчас делать не надо. И никакой доразведки, незачем деньги на бурение зря тратить, я и так уверена, что месторождение это самое большое в Европе, и наверняка уж побольше германского под Магдебургом. Разве что чуть немного поглубже скважину пробурят, найдут дно сильвинитовой залежи, но это тоже не особо срочно. То есть суетиться не надо, а надо спокойно и планомерно… скоро в институтах выпуск инженеров будет, так вы десяток выпускников посмышленее отправьте в Березники, пусть ознакомятся с тем, как из сильвинита хлористый калий получают. И не спеша так займитесь проектированием шахты. У вас в республике специалистов-шахтеров всяко нет, так что вы людей подыщите, задачу им поставьте на проектирование шахты… если справитесь года за два, то и хорошо. А не справитесь – тоже беда невелика, гораздо важнее все тщательно спланировать и спроектировать. И вот когда все будет готово, тогда можно будет и суетиться начинать. Но сначала – планы и проекты, пока их не будет, на земле ничего делать не надо.

– А… если очистной завод ставить, то там хотя бы жилье для рабочих…

– Сейчас ничего строить точно не нужно, время еще есть. А вот проектов нет, вы же даже не знаете, сколько рабочих потребуется. И как вы в таких условиях собираетесь что-то строить?

На самом деле Вера считала, что никаких строек начинать не следует просто потому, что скоро вообще не до строек будет. И мысль эта ее не отпускала ни днем, ни ночью. Но работать из-за таких мыслей она не прекращала – а важнейшей работой для себя она считала подготовку специалистов-химиков. Просто потому, что каждый новый химик – это дополнительный порох, взрывчатка, снаряды и ракеты…

Ее немного удивило и сильно порадовало то, что результаты введения «платного обучения» очень заметно сказались на успеваемости студентов и выпускников. То есть со студентами было понятно: отличники от платы за учебы вообще освобождались и то, что в университете процент отличников (коими считались те, у кого оценок «хорошо» было не больше трети от общего числа) превысил половину, ее не сильно удивило. А вот по какой причине уже три четверти дипломов защищались на «отлично», было понятно уже не очень. А на трех кафедрах (её собственной, Саши Новосёловой и профессора Зелинского) вообще все выпускники получили красные дипломы, причем с десяток человек для получения заветной «красной корочки» даже пересдали экзамены за предыдущие курсы. Но в любом случае это Веру очень сильно порадовало, и двадцатого июня, вручая выпускникам дипломы, она поздравляла ребят совершенно искренне.

В субботу она весь день места себе найти не могла, даже с детьми на прогулку не пошла – их Даша выводила, объясняя Женьке и Лизе, что «мама очень устала». А Вера, вся на нервах, отправилась в магазин хозтоваров и купила там радиоприемник «Изумруд».

Этот дешевенький приемник делала артель «Радиоэлектрик», располагавшаяся в Песочне – и эта незамысловатая конструкция пользовалась среди рабочих огромной популярностью. Потому что шесть клавиш позволяли нажатием на них просто переключаться с одной заранее настроенной станции на другую, а во многих областях на разных частотах передачи начинались в разное, но заранее известное время и народ приемники использовал в качестве будильников. А «зеленый глаз» на лицевой панели дал агрегату красивое название…

Несмотря на волнение заснула Вера быстро (а может быть, просто переволновалась и организм решил «выключиться») и проснулась, когда на частоте Центрального московского радио прозвучал бой курантов Московского Кремля. Проснулась она быстро и легко, тут же вскочила. Но когда вместо обычного «Доброе утро, товарищи, начинаем утренний выпуск новостей», голос Левитана произнес «Товарищи, прослушайте важное правительственное сообщение», она замерла. А когда он произнес «Сегодня в половине четвертого ночи…» нервы ее не выдержали и она, побледнев, просто рухнула обратно на кровать…

Content

Старуха 4

Старуха 4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24