Старуха 5

Старуха 5

На работу Юрий Борисович приходил обычно часикам так к девяти, а иногда и вовсе к полудню: утром, по давно заведенной традиции, работали исключительно женщины. То есть не столько по традиции, сколько потому, что из шестнадцати дикторов только четверо были мужчинами и их, мужчин, просто на все передачи не хватало. Особенно не хватало их по выходным, ведь по воскресеньям на работу ходил лишь один, а второго – подсменного – просто при необходимости вызывали если дежурный диктор не мог работать по какой-то причине. Что было совсем нетрудно проделать: после того, как весной тридцать восьмого для Комитета по радиофикации и радиоинформации НТК выстроил три жилых дома практически рядом со студией, любому из дикторов до работы пешком неспешным шагом было дойти от силы минут семь.

Но в это воскресенье Юрия Борисовича подняли уже в четыре утра, причем даже не по телефону (а телефоны были поставлены в квартирах каждого диктора… как, впрочем, вообще во всех квартирах домов Радиокомитета): к нему домой буквально вломился редактор отдела новостей. И отдельно предупредил, чтобы Юрий Борисович «оделся поприличнее»: вообще-то все знали, что он и на работу часто приходил в майке и сатиновых шароварах, обувшись в сандалии на босу ногу, объясняя это тем, что «слушатели-то меня не видят». Но «приличный» костюм у него имелся, причем даже два: после того, как в Москве заработало телевидение, кто-то наверху решил, что и по телевизору новости должны читать дикторы с радио – и всех их немедленно «приодели». Причем так приодели, что весь мир обзавидоваться мог, даже слухи ходили, что Оле Высоцкой, Насте Головиной, Наташе Толстовой и Жене Гольдиной костюмы лично академик Синицкая шила. Слухи, конечно, врали – но вот покрой этих костюмов точно Вера Андреевна предложила, она такие сама себе и придумала…

Но до сегодняшнего дня из дикторов радио на телевидение по праздникам приглашали лишь Олю Высоцкую и – по разу – Вову Герцика и Колю Дубравина, а остальные на экранах телевизоров еще не появлялись. Но все когда-то случается в первый раз, тем более что Вова сейчас вообще в отпуске был, а «подсменным» сегодня назначен Боря Рябикин, про которого деятели телевидения сказали, что «на экран такого выпускать нельзя, чтобы дети по ночам писаться от страха не стали». Зря сказали, ведь Боря рожи им корчил просто от веселости характера – но с телевизионщиками не поспоришь…

Так что Юрий Борисович за десять минут облачился в лучший костюм, галстук нацепил – и поспешил в студию. С тем, чтобы начать работу уже на первом, пятичасовом выпуске новостей. Но какую ему предстоит читать новость, он еще не знал: редактор лишь сказал, что «позвонили сверху, сказали, что читать должен Левитан – а что читать, не сообщили, просто предупредили, что будет важное правительственное сообщение и текст к пяти часам в студию привезут». Поэтому предчувствия у диктора Радиокомитета Юрия Борисовича Левитана были самые мрачные.

В студии тоже народ был несколько… пришибленный. Всё, как и всегда, к передаче было готово, но не слышались обычные шутки и тихая перебранка редакторов и электриков, а Зоя Викторова и Оля Дмитриева, которые должны были отработать с утра, сидели тихими мышками в углу редакторской, даже не озаботившись традиционным уже чаем с плюшками. А ведущий редактор утренних передач на немой вопрос Юрия Борисовича лишь тихо сообщил:

– Ждем, позвонили уже, сказали, что машина выехала.

Машина – машиной, а радио работало точно по часам, в пять утра передача должна была начаться независимо вообще ни от чего. Так что напряжение в студии все нарастало – и лишь когда минуты за три до начала хлопнула входная дверь, люди в студии расслабились. Точнее, наоборот собрались: нужно было работать, и работать, как ни в чем не бывало. А все внешние неудобства – зачем советскому народу о них знать?

Так что сразу после того, как пробили кремлевские куранты, Юрий Владимирович, глядя через стекло студии на то, как редактор судорожно распечатывает конверт с текстом, свои глубоким голосом точно по расписанию начал «работать»:

– Товарищи, прослушайте важное правительственное сообщение…

Лиза Емельянова, постоянно ходившая в студии в тапочках на толстой войлочной подошве, выхватила листы бумаги из рук редактора и абсолютно неслышно, как это умела проделывать лишь она одна, вошла в студию и положила текст на стол перед диктором. Неслышно перебирать бумаги на столе многие дикторы умели, но Лиза это проделывала столь виртуозно, что даже среди «своих» она получила прозвище «тихоня».

А Юрий Борисович глубоко вздохнул, опустил взгляд на лежащие перед ним листы с текстом, и – ни делая ни малейшего перерыва с ранее произнесенным – начал зачитывать это самое «важное правительственное». При первом же взгляде на текст по спине Юрия Борисовича пробежали мурашки, но голос у него не дрогнул, и он сообщил всему советскому народу:

– Советское правительство с глубоким прискорбием сообщает, что сегодня, в половине четвертого ночи, остановилось сердце верного сына советского народа, Председателя Государственного комитета по планированию товарища Куйбышева Валериана Владимировича…

Глава 1

Канарис, стараясь не обращать внимания на очень недовольную физиономию фюрера, продолжал свой доклад:

– По счастью нам удалось выяснить количество этих новых танков русских. Тяжелых танков КВ у них уже изготовлено около ста сорока штук и сейчас их «Красный путиловец» достиг, вероятно, предельной мощности и производит по два, иногда по три таких танка в неделю. По нашим данным, попытка наладить производство таких танков в Челябинске закончилась полным провалом, так что в течение года их количество гарантированно не превысит триста единиц. Несколько хуже ситуация со средним танком Т-34, их количество уже превышает тысячу штук, в Харькове производится по два танка в сутки, налаживается его производство в Сталинграде и, скорее всего, до конца года там русские смогут делать их столько же, сколько и в Харькове. Но и здесь есть весьма положительный, с нашей точки зрения, момент: русские сейчас в состоянии производить около ста моторов для тяжелых и средних танков в месяц, то есть даже меньше, чем самих танков, а ресурс большинства моторов составляет около пятидесяти часов. Так что через год у них все равно танков будет довольно мало.

– А у нас?!

– Я, пожалуй, присоединюсь к мнению адмирала, – ответил на взгляд фюрера в его сторону Шпеер. – Сейчас мы легко можем произвести за месяц свыше сотни танков Панцер-три и до пятидесяти Панцер-четыре, а при необходимости… при небольшом дополнительном финансировании мы в состоянии эти числа увеличить еще на четверть. Что же до русских тяжелых танков, то замечу, что МАН и Даймлер уже подготовили для полигонных испытаний свои машины, и у меня есть уверенность в том, что когда эти испытания закончатся, обе компании смогут и их производить минимум по паре десятков в месяц. Нам лишь потребуется выбрать лучший вариант… и профинансировать изготовление.

– Вы все только о деньгах и говорите! У нас что, где-то растет денежное дерево? Да вам не одно дерево нужно, а целая роща!

– Мы пока обсудили лишь танки, но у нас открылись и другие возможности. Чешские танки все же полное дерьмо…

– А Гот их хвалит!

– Ну да, по сравнению с нашими «единичками» и «двойками» они смотрятся не так уж и плохо, – ответил Гитлеру Тодт. – Но Даймлер совместно с французами провел доработку нашего Панцера-один… то есть на французских заводах за год полторы тысячи «единичек» нетрудно переделать в вариант «F» – а это уже серьезная машина с двадцатимиллиметровой полуавтоматической противотанковой пушкой. Любой русский легкий танк эта коробочка уничтожит с расстояния до восьмисот метров. Кроме того, за это же время мы легко поставим дополнительную броню на «двойки» – и у русских легких танков шансов против наших уже не будет.

– Но у них есть, как нам сообщил адмирал, и тяжелые.

– С ними еще проще: я уже упомянул о том, что чешские танки – дерьмо. Но за год сами чехи три сотни ЛТ-35 и больше тысячи ЛТ-38 превратят в самоходные орудия, «Рейнметалл» для них противотанковые орудия на семь с половиной сантиметров поставит с удовольствием, и я уже переговоры с ними провел. А это – смерть уже средним русским танкам, и даже тяжелым: мы провели испытания и оказалось, что эта пушка гарантированно пробьет броню русского «КВ» с километрового расстояния. Еще мы успеем переделать под самоходные орудия больше тысячи французских игрушек, которые они танками называют. Так что адмирал прав: через год, что бы русские не делали, мы получим подавляющее превосходство в бронетехнике. А не примерное равенство в силах, как сейчас…

– Ну хорошо, однако где вы собираетесь взять броню для всех этих новых танков?

– А это, оказывается, уже совсем просто: ЮС Стил готова нам поставить за год, даже за полгода до тридцати тысяч тонн броневого листа под наши размеры, а Бетлехем Стил – продаст даже больше, до пятидесяти тысяч тонн, испанцам.

– Но наверняка они захотят получить от нас оплату золотом…

– Французским золотом, причем жидким, – и на эти словах Фриц Тодт рассмеялся. – Один ящик шампанского за тонну брони – мне кажется, это недорого. И да, они готовы вина взять гораздо больше, чем будет нужно для оплаты металла.

– Это интересно, а они нам корабельную броню…

– К сожалению, мой фюрер, они поставили условие, что броня будет поставляться не толще двух дюймов. И листами размером не более чем шесть футов на двадцать, но для производства танков и самоходок нам этого вполне хватит. А на остальные деньги… там есть одна очень интересная компания, официально вообще бразильская, и она предлагает нам забыть о проблемах с поставками каучука. Но они только деньгами и хотят получать оплату, причем американскими долларами, однако французы нам эту проблему с удовольствием помогут решить…

– То есть вы все за то, чтобы отложить операцию на год. Но вы уверены, что русские за это время…

– Мой фюрер, – не дал договорить Гитлеру Канарис, – я не успел сообщить самое главное. У нас есть абсолютно достоверные сведения о том, что Советы собираются резко сократить численность своей армии. У них остро не хватает рабочих, и они уже приступили к сокращению, только за май и половину июня они просто расформировали четыре пехотных дивизии и одну кавалерийскую. А к следующей посевной, то есть к апрелю, они сократят количество солдат в своей армии вообще до двух миллионов человек! И эта информация абсолютно достоверная…

– Вилли, а ты сам-то веришь в этот бред?

– Звучит несколько… бредово, действительно. Но это на самом деле так: наш агент смог получить копию приказов с перечнем расформируемых подразделений и датами расформирования, и пока все у русских идет в соответствии с этими приказами. Там примерно десять процентов солдат они будут переводить в охранные войска – то есть в военизированные части охраны предприятий, а остальных направляют в основном на восток, в новые села. У Советов по плану только на Хоккайдо, которые они теперь именуют Йессо, полмиллиона крестьян и рыбаков будет переселено…

– Ну хорошо, вы меня убедили. Но, Вилли, при любых изменениях в политике Советов вы мне сообщайте незамедлительно. Даже если новости появятся посреди ночи, вам понятно?

Вера, открыв глаза, увидела сидящую рядом с кроватью врачиху – ее она уже видела не раз, вроде ее Лидой зовут. А Лида, в свою очередь увидев, что Вера глаза открыла, громко кому-то сообщила:

– Она очнулась, заходите! – После чего приоткрытая дверь распахнулась и в спальню зашли перепуганный Виктор и очень взволнованный сосед.

– Лида, что со мной?

– Вы сознание потеряли, вероятно давление резко упало. Но в остальном все в порядке, признаков инфаркта или инсульта я не наблюдаю. Только давление у вас все еще пониженное.

– Витя, кофе мне крепкого чашку и стакан сока виноградного принеси… пожалуйста.

– Старуха, ты чего это тут вытворяешь? – сердитым голосом, но было видно, что эта сердитость нарочитая, поинтересовался Лаврентий Павлович. И то, что волновался он по-настоящему, Вера тоже заметила.

– А я сама не знаю… что произошло-то?

– Ты утром видимо проснулась, встала по будильнику, – Лаврентий Павлович кивнул в сторону тихо бормочущего что-то «Изумруда», – а потом брякнулась без сознания. Он перепугался, врача вызвал…

– Это и странно: Витя, как нормальный отец двоих карапузов, должен спокойно спать даже под артобстером и только плач ребенка его разбудить сможет. А тут всего лишь жена на кровать упала…

– Не только на кровать, а непосредственно на него, причем прямо на голову.

– Да, а голова у него крепкая, – пробормотала Вера, потирая спину. – А случилось-то что? Какая-то важная новость по радио, но я, похоже, до конца дослушать не успела.

– Куйбышев ночью умер…

– Слава богу!

– Старуха, ты с ума не сошла? Чем тебе-то товарищ Куйбышев насолил, что ты его смерти радуешься?

– Лаврентий Павлович, я хотя и контра, но не сволочь, и смерти Валериана Владимировича совсем не радуюсь. Он же лично меня человеком сделал, и НТК он сам создал! Я ему за это всю свою жизнь благодарна буду! А радуюсь я совсем другому: когда Левитан начал сообщение читать, я подумала, что война началась и очень испугалась. И сознание из-за этого потеряла…

– И с кем ты воевать собралась?

– С фашистами, с Германией.

– Вот с Германией война не началась. И ни с кем не началась, так что успокойся. И можешь аж до завтра спокойная ходить: совещание по сокращению армии завтра в шесть вечера состоится. А на будущее усвой: зампред ГКО пугаться и терять сознание не должен, даже если враги бомбу рядом с его домом сбросят. Работа у нас такая, что пугаться мы права не имеем. Поняла?

– Чего уж тут непонятного… вы, Лаврентий Павлович, все же выйдите ненадолго, я все же оденусь, а то в халате…

– Я уже совсем ухожу. А ты сегодня выздоравливай и сил набирайся. Всё, до завтра…

– Погодите, тогда вопрос сейчас задам, пока вы не ушли. Почему о смерти Куйбышева так вот объявляли, первой новостью за день, ни свет ни заря…

– Это кто-то в Радиокомитете перестарался. Валериан уже совсем плох был, последние два дня уже без сознания лежал, врачи сказали, что шансов у него почти нет – вот Иосиф Виссарионович и распорядился некролог подготовить и о смерти его народу сразу объявить. А то раньше, когда кто-то… ну ты знаешь, а мы объявляли об этом через день-два, враги про нас много гадостей в своих газетах писали. Ну а чиновников ты наших знаешь: раз приказано «сразу», то им это «сразу» аж в заднице печет… Не принимай близко к сердцу, все мы когда-нибудь… А он для страны очень много сделал, и ты права: помнить о нем мы всю жизнь будем. Всё, я пошел – у меня на самом деле очень много дел на сегодня распланировано…

Перед началом совещания к Вере подошел Иосиф Виссарионович:

– Вера Андреевна, я тебя прошу еще раз подумать: может, все же оставишь работу в университете? А то мне Лаврентий вчера сказал, что ты от переутомления…

– Я не от переутомления, а от волнения. И вообще, я в полном порядке, просто себя немного лишку накрутила, а тут правительственное сообщение – я подумала, что война началась…

– А ты по-прежнему уверена, что война начнется?

– Совершенно уверена, я же вам уже говорила.

– Тогда, наверное, армию нам сокращать не стоит?

– А вот этого я не говорила! Но мы же затем и собрались, чтобы этот вопрос обсудить?

– Да. Ну, пошли тогда обсуждать, я гляжу, все уже собрались…

Вопрос о сокращении армии, причем резком, товарищ Берия поднял еще осенью, и к лету сорок первого он смог убедить в правильности своей позиции довольно много народу. В частности, товарищ Шапошников его теперь поддерживал – но вот в самой армии эта идея поддержки не получила. Что было понятно: ведь столько сладких должностей должны были пропасть! А желающих такие должности занять, в том числе и среди родственников нынешних советских военачальников, было очень немало.

Поэтому совещание обещало быть очень жарким, и Веру Иосиф Виссарионович пригласил в том числе и потому, что при ней мужчины все же старались вести себя поприличнее. Но это было конечно же, далеко не главной причиной: в должности зампреда ГКО Вера отвечала за все обеспечения армии боеприпасами, и даже товарищ Ванников официально ей подчинялся. Впрочем, как раз с Ванниковым у Веры никаких трений не возникало.

То есть по поводу обеспечения армии боеприпасами не возникало, а раньше, бывало, разногласия у них возникали постоянно. То есть когда Борис Львович отвечал за производство тракторов в стране, а потом – когда он стал «главным по танкам»: уж очень ему не нравилось, как такие же вопросы решает НТК. С другой стороны, ему еще больше не нравилось, как в стране вообще танкостроение действует – и вот тогда уже взгляды его и Веры сильно сблизились. И теперь, окончательно поняв, как Вера устроила систему по изготовлению боеприпасов, он только что не молился на нее. И когда ему об этом сказал товарищ Ворошилов, Борис Львович лишь усмехнулся:

– Нам, евреям, молиться на православных религия не позволяет. А нам, большевикам, идеология не позволяет молиться на вообще кого угодно. Ну а частным образом – я бы на нее молился, если бы это привело к улучшению работы заводов по производству боеприпасов, но к сожалению, это невозможно.

– Что невозможно, улучшить работу?

– Вот именно: ее невозможно улучшить просто потому, что лучше ее сделать просто нельзя, она – работа эта – и без того организована на высочайшем уровне. Выше уже просто не бывает!

Климент Ефремович, это выслушав, тоже усмехнулся – но все же определенную проверку отрасли провел и убедился, что никто просто придумать не в состоянии хоть что-то, способное производство боеприпасов увеличить. И слегка даже по этому поводу расстроился – но ему никто не рассказал, что в СССР систему Вера создала такую, что увеличить выпуск боеприпасов втрое подключением производства уже абсолютно вроде бы гражданских можно меньше, чем за неделю…

А как раз вопрос о том, сколько боеприпасов страна может произвести, был одним из основных в программе сокращения армии. Просто потому, что сокращать боеспособность армии вообще никто не собирался. И первой об этом сообщила собравшимся Вера:

– Я тут краем уха слышала и краем глаза видела, что отдельные товарищи настроены крайне против сокращения нашей Красной армии. Поэтому от лица самой себя замечу, что считаю такие разговоры откровенно вредительскими: нынешние бойцы РККА в большинстве своем никакой пользы кроме вреда нам нанести не могут.

– Насчет пользы я бы поспорил, – встрепенулся Климент Ефремович, – а вот какой они, по вашему, наносят Советскому Союзу вред?

– В мирное время они нужную трудовому народу еду на дерьмо переводят, а в случае войны вреда от них будет еще больше.

– Даже так?!

– Именно так. У нас сейчас три миллиона бойцов в качестве средств передвижения имеет лишь собственные ноги – а это значит, что в случае войны их просто враг быстренько убьет и нам придется их где-то хоронить, занимая под кладбища вполне плодородные земли.

– А вариант, что они врага убьют, вы даже не рассматриваете?

– Конечно, не рассматриваю. Ведь чтобы им убить врага, им нужно дать оружие и боеприпасы, причем дать там, где они врага должны будут встретить. Однако пешком они на место встречи придут поздно – это если их по дороге с самолетов не разбомбят, и с собой туда много боеприпасов не принесут. Они, конечно, стеной встанут на пути врага, в штыковую пойдут на него бесстрашно – но враг-то просто всех постреляет из пулеметов. Поэтому для того, чтобы врага убивать, боец должен передвигаться не на своих двоих, а на приличествующих случаю транспортных средствах.

– Но мы же не можем посадить всю армию на автомобили!

– Можем, но лишь в случае, если численность армии сократить раза в три. И тогда бойцы к месту встречи с врагом смогут прибыть заранее, подготовиться к обороне, а когда враг подойдет – то метким огнем его уничтожить. Правда, тут возникает вопрос, а сколько этого огня потребуется для уничтожения противника – и вот ответ на этот вопрос вас лично, Климент Ефремович, возможно и расстроит. Потому что для уничтожения, скажем, немецкого полка советским бойцам потребуется всего лишь пара сотен пулеметов, десяток пушек и, скорее всего, несколько самолетов. Но даже по самым щедрым нормам против германского танкового полка Советской армии потребуется выставить всего лишь три роты бойцов. То есть, если все подсчитать скрупулезно, потребуется двести пятьдесят мотопехотинцев и двенадцать летчиков. Еще полторы сотни потребуется бойцов в системе снабжения и полсотни человек для обслуживания самолетов. А переводе на советские деньги – один мотопехотный батальон и одна эскадрилья самолетов. И всё, больше на фронте людей просто не потребуется, там любой лишний человек будет служить лишь мишенью для врага.

– Это как «мишенью»? – возмутился Ворошилов.

– Это так. Даже если лишний боец спрячется в окопе, его просто по статистике убьют первым. То есть не обязательно именно его – но наличие лишнего бойца на передовой увеличивает плотность расположения солдат, и любой минометный обстрел просто с гораздо большей вероятностью приведет к смерти какого-то из бойцов. Мы это не просто посчитали, а провели исследования… на полигонах… с манекенами и животными. Так вот, если один мотопехотный взвод занимает линию обороны по фронту в тысячу двести метров и этот взвод подвергается обстрелу из артиллерии и минометов, скажем, с интенсивностью в тысячу снарядов на километр, то во взводе невосполнимые потери составят около десяти процентов. То есть погибнет и будут тяжело ранены четыре, максимум пять человек. Если же на таком фронте будет два взвода, то невосполнимые потери после такого обстрела составят уже до сорока человек. Проще говоря, плотность бойцов на линии боевого соприкосновения не должны превышать тридцать человек на километр.

– Интересно, а как вы собираетесь в атаку ходить, имея всего лишь один взвод?

– Дело в том, что наши расчеты – они работают в обе стороны. Так что можно в атаку и не ходить: достаточно на вражеский уже километр выпустить пару тысяч снарядов – и там оставшиеся в живых вражеские солдаты просто будут счастливы в плен сдаться! В том числе и потому, что каждый враг увидит множество разорванных в клочья своих боевых товарищей, и его охватит такая паника, что воевать он окажется уже не способен: просто приходи и бери его голыми руками.

– А где вы возьмете тысячу снарядов…

– Климент Ефремович, вы задали исключительно правильный вопрос. Для того, чтобы обеспечить то, о чем я сейчас рассказала, на каждый взвод потребуется еще и одно отделение, которое вовремя подвезет эти снаряды, патроны, продукты питания, наконец. И вот если все это подсчитать вместе, с расчетом на фронт по всей нашей западной границе, то окажется, что для защиты нашей страны от того же германского фашиста армия должна иметь в своем составе всего полмиллиона человек. Это не только тех, кто в окопах сидеть будет на линии соприкосновения, но и тех, кто стоит во втором и третьем эшелоне, тех, кто находится в оперативном резерве, чтобы заменить выбывающих бойцов, тех, кто будет обеспечивать бойцов горячим питанием, медицинским обслуживанием, стирать одежду… вообще всех, кто намертво прикроет весь потенциальный Западный фронт. Правда, еще им потребуется примерно сто тысяч четырехколесных мотоциклов, пятьдесят тысяч легких внедорожных автомобилей, столько же грузовиков – и вот это количество техники мы армии дать уже можем.

– Но ведь для такого количества автотехники…

– Потребуется прорва бензина, который кто-то должен в тылу произвести и доставить к фронту. Потребуется прорва боеприпасов, огромное количество амуниции, о продуктах и лекарствах тоже забывать нельзя. И вот высвобожденные три миллиона вполне здоровых половозрелых мужчин производством всего, фронту необходимого, и займутся. А заодно они позаботятся и об увеличении численности советского народа…

– Вера Андреевна! – прервал ее товарищ Сталин.

– А Вера Андреевна все правильно говорит, – спокойно сообщил товарищ Шапошников, – нам и об этой стороне жизни забывать все же не стоит. Мы-то в армии почему-то считаем, что бойцы у нас в стране сами по себе образуются, но на самом деле это не совсем верно… Но это я так, к слову, а сейчас я сообщу о расчетах, проведенных уже Генштабом с учетом технических возможностей новых образцов вооружения, принятых уже в войсках КГБ, и, мне кажется, мы быстро придем к единственно верному в данных обстоятельствах решению.

– И единодушно присоединимся к единственно верному предложению товарища Синицкой, – уже не скрывая широкой ухмылки, резюмировал Семен Михайлович. – Давай, Борис Михайлович, расскажи товарищу Буденному про твои подсчеты, а мы послушаем…

Спустя полчаса, когда все разошлись, Лаврентий Павлович не удержался:

– Ну что, товарищ Сталин, посовещались? Я же говорил, что нужно просто выпустить постановление…

– Ты был не прав, а права оказалась все же Старуха: сейчас руководство РККА само решило, что армию сокращать нужно, и саботировать на местах в армии приказы уже не станут. И Щапошников, и Буденный среди командиров среднего звена авторитет имеют очень высокий, и сейчас это решение там сочтут решением Генштаба – а потому безропотно выполнят. Ты Буденного к себе заберешь? Он, мне кажется, в РККА больше всех за мотопехотные части по твоей структуре радеет.

– Не беру. Потому что пусть он и дальше в РККА это продвигает. Я же не могу всю оборону страны взвалить на КГБ…

– Ты – можешь, но это нам пока не нужно. И ты прав, в РККА нам нужно очень серьезные реформы провести, но начинать их все же следует снизу. Сверху мы им поспособствуем…

– А Старуха списочек составила, кого нам срочно… поспособствовать стоит.

– Работай. Но не спеши: она, конечно, тетка очень умная, но ошибаются иногда все, и ты ошибаешься, и я – и она ошибаться тоже может.

– Что-то я такого не замечал…

– Я тоже не замечал, но она сама все время говорит: всё когда-нибудь случается в первый раз. Так что – работай. Спокойно и тщательно, время у нас есть. Немного времени, но нам, надеюсь, его хватит…

Глава 2

Определенная доза паранойи Веры в отношении возможной войны в значительной степени объяснялась и тем, что она про возможности германской промышленности в предвоенный период знала достаточно много: ее в сорок пятом и начале сорок шестого привлекали к переводу огромного количества трофейных документов – как человека, свободно владеющего пятью европейскими языками, и в основном ей для перевода отправлялись документы технические. А теперь Вера – по возможности, конечно – наблюдала за творящимся в Европе, и определенные изменения по сравнению с «прошлой жизнью» ей сильно не нравились. И прежде всего ей не нравились очень серьезные «изменения» в германской химической промышленности.

Немецкие химики – после почти десятка лет насмешек над «русскими варварами» – вдруг наладили массовое производство синтетической резины под названием «Буна» – то есть бутадиеновой на натриевом катализаторе. У Веры даже сложилось впечатление, что последние несколько лет эти «насмешки» широко распространялись в прессе исключительно для того, чтобы скрыть собственные германские разработки – и если дело именно таким обстояло, то немцам удалось почти весь мир обвести вокруг пальца. Не особенно сильно обвести, все же германская резина очень плохо себя вела на морозе, так что шины «Буна» вообще не рекомендовалось (а в армии – просто запрещалось) использовать при температуре на улице ниже десяти градусов мороза. Да и даже при температуре ниже нуля шины довольно часто просто трескались – но в любом случае с шинами для автомобилей в Германии стало гораздо лучше.

Еще немцы выстроили очень много заводов по производству синтетического топлива, причем – в отличие от «прошлой жизни» – заводов, работающих по процессу Бергиуса было не больше, чем заводов, работающих по процессу Фишера-Тропша. Точнее, вторых заводов было выстроено гораздо больше, чем «в прошлой истории», так что производство синтетического бензина из угля уже превысило пять миллионов тонн в год, и это производство буквально с каждым днем увеличивалось. А результат Веру порадовать никак не мог: если в «прошлой жизни» немцы попросту выгребли большую часть автотранспорта из завоеванных стран, что серьезно ограничило возможности их промышленности, то теперь вместо выгребания уже имеющихся запасов Шпеер в довольно жесткой форме заставил тех же французов резко нарастить производство автомобилей, и промышленность Франции и Бельгии из-за отсутствия транспорта не страдала.

А еще очень качественно отработала германская разведка, по крайней мере немцы смогли и у себя наладить производство установок по получению кислорода из воздуха, что прилично удешевило процессы производства синтетического топлива и выплавки металлов. Правда, Лаврентию Павловичу все же удалось сохранить в тайне составы использующихся в нефтепереработке катализаторов и высокооктанового бензина у немцев все же была острая нехватка…

Еще серьезным «изменением» стало то, что немцы «в этот раз» захватили Францию целиком – и в результате им достались относительно неплохие месторождения бокситов – так что и с алюминием для авиационной промышленности у Гитлера стало существенно лучше. А по поводу резкого увеличения объемов добычи всяких руд немцы вообще не заморачивались: есть же дикие поляки и прочие унтерменши, их в шахты и карьеры сам бог велел отправить…

Еще Вере очень не понравилось и то, что Пьер Буланже – главный конструктор Ситроена и вице-президент компании – еще до захвата Франции немцами успел наладить производство своего маленького автомобильчика ТPV и – активно поощряемый Шпеером – сильно машинку упростил и нарастил ее производство. «Упрощение» свелось к замене алюминиевого двигателя на чугунный – но с чугуном проблем во Франции вообще не было, на части машин кузовные панели превратились из стальных в деревянные. Правда, последняя «модернизация» делалась лишь на новом заводе «Ситроена», куда направили рабочими привезенных во Францию поляков и где просто не было мощных прессов для штамповки деталей из стального листа – немцы просто передали Буланже под выпуск автомобилей старый авиазавод, где раньше делались «тряпичные» бипланы, производство которых в Германии сочли «нецелесообразным». А в результате только к июлю сорок первого французы произвели уже восемьдесят тысяч таких небольших, но очень полезных автомобильчиков…

По ее оценкам, по сравнению «с прошлой жизнью» промышленный потенциал фашистов вырос процентов на двадцать, и это ее очень сильно беспокоило. Ну а то, что потенциал Советского Союза более чем удвоился, все же радовало. Радовало – но хотелось-то большего! Но для того, чтобы хотелки удовлетворить, требовались люди. То есть много чего еще требовалось, но без людей сделать было нельзя почти ничего…

Именно поэтому реформа армии и была затеяна: НТК запланировал привлечение в промышленность двух миллионов человек. Причем не просто «мужиков от сохи», а получивших хоть какое-то понятие о дисциплине мужчин, вдобавок и немного научившихся обращению с различным «железом». Хотя насчет дисциплины у Веры особых иллюзий не было…

Иллюзий не было и у Климента Ефремовича: бардак, творившийся в армии, он представлял себе очень хорошо. Особенно бардак, творящийся в войсках технических: например, на последних маневрах, проведенных в мае, в частях генерал-лейтенанта Жукова по тревоге смогли выйти из боксов меньше половины танков, и даже в танковой дивизии генерал-майора Хацкилевича, считавшегося лучшим «танковым военачальником» оказались боеготовы лишь немногим более семидесяти процентов танков. Тут, конечно, сыграла большую роль и острая нехватка запасных частей для ремонта вышедшей из строя техники – но техника-то из строя выходила чаще всего потому, что управляли ей люди исключительно безграмотные. Так что нарком обороны после некоторых раздумий вынужден был согласиться на предложенную товарищем Берией реформу. И тем более согласиться, что на тех маневрах, проведенных в монгольских степях, действительно два усиленных полка войск КГБ «разгромили» две дивизии наступающих на них войск РККА…

А теперь ему приходилось решать множество очень сложных задач, связанных с сокращением армии. Ведь просто так три миллиона человек «отпустить из армии» не получается, их хотя бы перевезти до дому нужно, а если даже где этот дом, заранее неизвестно, то задачка получается ну уж очень непростой…

Весной была проведена «тренировка»: сразу пять дивизий (причем самых плохих с точки зрения подготовки личного состава и дисциплины) были «сокращены» – и, хотя были исключены их состава армии всего лишь около семидесяти тысяч бойцов, проблем это сокращение выявило очень много. Даже при том, что половину демобилизованных отправили всего лишь в Приишимскую степь, где даже успели выстроить поселки для новых жителей. А теперь за год нужно было так же демобилизовать уже почти три миллиона человек…

Хорошо еще, что заботу о командирском составе взял на себя Лаврентий Павлович: по плану дивизии не расформировывались, а переводились в кадрированные, и уже в таком виде они переподчинялись войскам КГБ. Что, как понимал Климент Ефремович, тоже было делом очень не простым, ведь весь офицерский и сержантский состав тут же отправлялся на переподготовку в специальные части, при которых были организованы курсы повышения квалификации. Весь состав, включая генералов – однако при этом многие генералы очень скоро лишались своих должностей и званий, а начальником кавалерийской кадрированной дивизии КГБ был назначен (хотя и временно) Семен Буденный. То есть Семен сам попросился на эту должность, уж больно ему понравилось то, как обеспечивались техникой мотопехотные части КГБ и он очень хотел «познакомиться с возможностями мотопехотных частей изнутри».

Сам Климент Ефремович тоже был не против такого знакомства, однако времени на подобные игры у него катастрофически не хватало. То есть в будущем ему всенепременно с этим плотнее ознакомится придется, но пока его больше волновали вопросы о том, как выполнить задания по сокращению численности армии. Без потерь выполнить – и он, подготовив очередной список таких вопросов, отправился в Генштаб: все же большинство технических вопросов лучше прорабатывались у товарища Шапошникова, а вот ставить такие вопросы перед ним как раз наркому и полагалось…

Генерал-майор Хацкилевич пребывал в это время в настроении весьма печальном, бродя по территории двадцать шестого разъезда дороги от Волочаевки до Комсомольска. Туда, в этот поселок с удивительным названием «Двадцать шестой разъезд», его занесло после завершения осенних маневров в Монголии. А в Монголию его танковую дивизию перевезли как раз для проведения этих маневров в сентябре сорокового – и закончились маневры очень печально, по крайней мере для самого Михаила Георгиевича: ни одной задачи маневров его дивизия не выполнила, и ее отправили «на переформирование». Впрочем, не ее одну: вместе в дивизией Хацкилевича прямо из Монголии в этот поселок были отправлены все танковые полки, в маневрах поучаствовавшие, а судя по тому, что танки в поселок продолжали поступать чуть ли не каждый день, выводы руководство армии сделало… не самые хорошие.

Совсем плохие выводы сделало: все поступающие танки механики дивизии (кроме техники, из других частей в поселок ничего не направлялось) разбирали полностью, причем даже корпуса танков разрезали на части – и вся броня немедленно отправлялась на переплавку. Тут же, в поселке отправлялась, в четыре больших электрических печи. Затем металл на стоящем на заводе прокатном стане снова превращали в стальные листы и на местном, только что выстроенном «механическом заводе» из них варились уже новые корпуса для танков. Причем от старых отличающиеся незначительно.

Михаил Георгиевич поэтому поводу поинтересовался у инженеров завода «а какого хрена вы занимаетесь всем этим» и немедленно получил очень удививший его ответ:

– Старую броню несложно даже из винтовки крупнокалиберной пробить, а новую не каждый даже снаряд возьмет. Так что занимаемся мы вовсе не хренью, а стараемся вам, танкистам жизнь хоть немножко продлить в бою. Изо всех сил стараемся.

– А что, броня от переплавки электричеством прочнее становится? – конкретизировал свое удивление танкист.

– Броня становится прочнее от того, что при переплавке мы в нее кое-что полезное добавляем. Ну и от того, что толщина брони будет вдвое больше. Танк, конечно, потяжелее станет, но мы же не летать на нем собираемся. А чтобы по земле он медленнее ездить не стал, мы и моторчик помощнее поставим. Да вы через пару недель, когда первые машины мы закончим и вам их передадим, сами все увидите…

Но печалился танкист не из-за того, что ему пообещали новые машины предоставить, а потому, что уже почти половину танкистов дивизии у него забрали «на переподготовку» – и готовили из них не мехводов, а водителей грузовиков. И готовили их настолько всерьез, что генералу Хацкилевичу было понятно: обратно в танкисты их после обучения не переведут…

Семен Михайлович к реформе армии отнесся с истинным восторгом: он успел увидеть, как работают войска КГБ в Финляндии и выводы для себя сделал. Тогда он лишь посетовал, что перевооружить и переобучить части РККА подобным образом невозможно – а сейчас, когда в планах уже было записано такое перевооружение и переобучение, он сильно этому порадовался. Так как среди командного состава он, пожалуй, был единственным, кто хлебнул все тяготы войны начиная с самых низов, он и больше всех понимал, что такая реформа и жизнь бойцам облегчит, и мощь армии увеличит на порядки. Ну а то, что по сути дела всю структуру армии менять придется, он воспринял как абсолютную неизбежность, ведь новая техника безусловно требует и новых подходов к ее использованию. Ведь если чуть ли ни каждый боец должен уметь хотя бы управлять механизированным транспортом…

А каждый боец должен был это уметь делать. Просто потому, что поменялась не только структура армии, но и ее снаряжение. Сильно поменялось, можно даже было сказать «принципиально» поменялось. Сейчас самым мелким подразделением в пехоте стало не отделение, а «группа», состоящая из трех человек, и для передвижения на поле боя (и к полю боя) на группу выделялся отдельный четырехколесный мотоцикл. То есть выделялся, когда группа находилась в передовых порядках – но без мотоцикла она просто не смогла бы к полю боя доставить приписанное оружие с боеприпасами. Потому что на пехотную группу полагался пулемет (один, чаще всего пехотный пулемет Горюнова), три автоматических карабина (которые в последнее время начали заменять уже на автоматы Горюнова), с собой на линию боевого соприкосновения группа брала две с половиной тысячи патронов (а это уже пятьдесят килограммов), причем полторы тысячи патронов были уже заправлены в ленты для пулемета, а остальные – либо в обоймах для карабинов, либо вообще в автоматных рожках, так что полный вес боекомплекта превышал семьдесят килограммов. И это – не считая пистолетов и пистолетных патронов, гранат, прочего всего, включая сухпайки и воду…

Отделение теперь состояло из четырех групп, причем группа командира отделения пулемета не имела, а возила с собой ракетную противотанковую установку и шесть ракет к ней. Взвод состоял из четырех отделений, и такой взвод, занимая оборону на фронте в километр, обеспечивал плотность огня, заметно превосходящую плотность огня пулеметной роты РККА. А рота войск КГБ насчитывала четыре таких линейных взвода, противотанковый взвод, в котором ракетометчиков-противотанкистов было уже восемь, отделение связи и санитарное отделение, а в батальоне было четыре роты плюс два специальных взвода (взвод управления и связи и санитарный взвод) – и весь этот состав вне условий боя был обеспечен грузовым транспортом, на котором перевозились не только бойцы, но и их мотоциклы, дополнительные комплекты боеприпасов, топливо для всей этой техники, продукты и все прочее.

В полку уже насчитывалось три боевых батальона, рота противовоздушной обороны, рота снабжения, собственная санитарная рота, рота связи, банно-прачечный взвод, еще несколько служб – а в дивизии в довесок ко всему такому же хозяйству, но уже дивизионного уровня, придавался и авиаполк, состоящий из трех эскадрилий: истребительной, штурмовой и бомбардировочной. И отдельный инженерно-строительный батальон – и вот управлять всем этим хозяйством было ох как непросто! Но Семен Михайлович очень хорошо понимал, что комдив должен не только научиться такой дивизией как-то управлять, но и обеспечивать взаимодействие и с соседями, и с руководством – а вот как это проделывать… Именно для того, чтобы научиться этому, он и попросился у Лаврентия Павловича взять его «временно исполняющим обязанности комдива». И ни разу об этом не пожалел, хотя первое время он совершенно не понимал, что и почему написано в боевых уставах КГБ. Поначалу не понимал, но потихоньку все же разобрался…

Когда Вера Андреевна в молодости была зачислена на службу в армию, ее раздражало требование ко всем офицерам не просто изучать, а буквально наизусть знать боевые уставы. Но служба есть служба – и уставы она изучала усердно. Хотя понять, зачем капитану-химику нужен устав «мотопехотный взвод в обороне», она так и не смогла.

А Вера этому обстоятельству лишь порадовалась: тезис о том, что «уставы пишутся кровью», она никогда сомнениям не подвергала, а тут представилась возможность ну хоть как-то количество потраченной на «литературное творчество» крови сократить. Вот только нервов на внедрение «послевоенных» ей пришлось потратить куда как больше желаемого, однако возраст позволил ей к трате своих нервов отнестись достаточно философски, для нее главным был результат. И уже на войне с финнами результат продемонстрировал, что «Старуха была права». А когда уже товарищ Конев, ставший командующим войсками КГБ, у нее поинтересовался, каким таким образом совершенно «гражданская гражданка» достигла таких высот просветления, она ответила просто:

– Я же делаю боеприпасы. То есть я много чего делаю, но все остальное делается для выпуска боеприпасов и защитной амуниции – и когда я придумываю все это, я думаю вовсе не о том, как это сделать, а о том, как это половчее применить. Вдобавок, стрелять я умею, хотя и не очень хорошо, но все же боевые возможности оружия представить себе могу. И вот собрав все эти мысли вместе, я боевые наставления и пишу. То есть я пишу их, исходя из того, что я знаю как лучше именно применить всё наше новое оружие. Мне говорили, причем не единожды, что описываемое мною применение оружия выглядит не очень просто, но вот как раз об этом я вообще не задумывалась: ведь даже медведя можно научить на велосипеде ездить, а бойцы-то у нас поумнее медведя…

– Далеко не все.

– Так и в войска КГБ мы очень не всех берем.

– Логично… Но если мы захотим распространить наши уставы на всю Красную Армию…

– Это будет лишь тогда, когда мы Красную армию сможем также техникой оснастить – но тогда окажется, что пять с половиной миллионов человек армии не нужно будет, и мы и там сможем выбрать людей, более умных, чем медведь.

– И тут вы, вероятнее всего, правы. Но я еще хотел спросить: как вы высчитывали плотность войск на линии боевого соприкосновения?

Вера эту «плотность» никак не высчитывала, ее и без нее в сорок первом успели выяснить. Она хорошо помнила, как муж рассказывал об обороне Яхромы, где третий шлюз с юга защищали два батальона (один – ополченцев), а с севера – рота НКВД. Из ста восьмидесяти человек, воевавших в роте, живыми и невредимыми осталось чуть больше десятка – но и погибших насчитывалось менее двадцати, а остальные были ранены, причем больше частью легко. За три дня боев, на фронте около трех километров, на который немцы обрушили (как посчитали уже после освобождения Яхромы) более девяти тысяч снарядов и мин.

А из двух батальонов, прикрывавших Яхрому с юга, в живых осталось даже менее двух сотен человек, и большинство павших бойцов погибли от минометных обстрелов. Вере эти цифры врезались в память, и она потребовала на полигоне под Лесогорском провести «испытания», на которых в окопы были помещена чучела солдат и овцы, а после того, как получила результаты, лично пересчитала нужную для ведения действенной обороны плотность огня и уже под это выбирала требуемое пехотинцам вооружение. И, как выяснилось, выбрала неплохо…

– Мы просто на полигоне провели исследования: выстроили линию обороны, посадили в окопы место бойцов овец, затем по результатам исследования прикинули, сколько и какого оружия нужно дать подразделениям, которые понесут минимальные потери… Лично я считаю, что лучше потратить лишних пару тысяч рублей на качественное оружие, чем подставлять лишний десяток людей под вражеские мины и снаряды. Деньги-то мы заработать можем, а люди – их-то ни за какие деньги не купить…

Вильгельм Франц Канарис был человеком умным и хитрым, Именно поэтому он Гитлеру сообщил далеко не всё, а лишь то, чего хватило для переноса нападения на Советский Союз до следующего года. И основной причиной, почему он был в том заинтересован, было то, что – по его глубокому убеждению – при текущем положении дел в армии вероятность достижения целей намеченной «молниеносной войны» была не очень высокой. То есть была не очень высокой вероятность достижения этих целей при относительно низких собственных потерях: по полученной из Британии и Швеции информации у русских средства противотанковой артиллерии были способны легко уничтожать германские легкие танки и даже справляться с третьими Панцерами. Шведы – за что им честь и хвала – даже умудрились каким-то образом заполучить пару ящиков русских снарядов для сорокамиллиметровых «Бофорсов», и испытания показали, что такие снаряды даже броню «троек» пробивают больше чем за полкилометра. А вот уже экранированные машины им оказались не по зубам – но терять танки и получать за это от фюрера выговоры за то, что разведка не предупредила о возросших возможностях русской артиллерии – нет уж, увольте!

О русских танках с такими пушками Вильгельм особо не беспокоился, он получил совершенно точную информацию, гласящую, что «страшных двуствольных танков» у русских всего несколько десятков, а дальнейший выпуск их прекращен еще полтора года назад. Вероятнее всего просто потому, что обеспечивать боеприпасами эти машины, за пять минут боя выпускавшие боекомплект в триста двадцать снарядов, русская промышленность просто оказалась не в состоянии. Правда, выяснить, где вообще эти снаряды делаются, пока не удалось – зато удалось выяснить расположение практически всех пороховых заводов и на парочке таких даже удалось внедрить своих агентов, и вот их информация лишь подтверждала, что производство снарядов для русских копий «Бофорсов» исчисляется буквально сотнями, даже скорее одной сотней в сутки. Адмирал, вспомнив эту деталь, даже внутренне рассмеялся: снаряды для автоматических зениток у русских делались вчерашними школьниками в двух училищах, где Советы обучали токарей. Так что даже качество снарядов было… так себе: из сорока полученных от шведов боеприпасов два дали при испытаниях осечку, а разброс дальности взрыва в двух десятках испытанных в качестве «зенитных» выстрелов составил больше пары сотен метров.

И судя по поступающей из большевистской России информации, серьезного улучшения у Советов в ближайший год ожидать не приходилось, а вот если хотя бы на пятьдесят процентов поверить рассказам Шахта и Тодта, то к следующей весне превосходство вермахта над русской Красной армией будет подавляющим, к тому же еще и британцы вроде готовы в этом оказать определенную помощь. И американцы, хотя какие цели преследуют отсиживающиеся за океаном, понять все же было трудно.

И единственное, что адмирал понять не мог – так это причины того, что русские на самом деле начали сокращать свою армию. Ведь даже шведы – и те как-то умудрились набрать еще полста тысяч солдат, хотя им вроде никто и не угрожает, а русские в это же время… Впрочем, если агентура абвера информацию о состоянии русской промышленности передает верную, то у Советов, пожалуй, и выбора-то нет…

Вера о том, что думал о советской промышленности главный абверовец, не знала, а потому свои проблемы решала относительно спокойно и методично. Очень спокойно – и очень методично, так что уже тридцатого июня директор «Красного путиловца» Исаак Моисеевич Зальцман узнал, что он больше не директор, а мастер подготовительного цеха. В тот же день приказом по заводу был прекращен выпуск танка КВ-2 и приостановлено производство КВ-1: ГКО прислал на завод постановление о необходимости замены танковой пушки. Вот только пока требуемой пушки (калибров в восемьдесят пять миллиметров) в природе еще не существовало…

Товарищ Тихонов, узнав о «самоуправстве Веры», пришел к ней по этому поводу ругаться – но успеха не снискал: приказ об отставке Зальцмана был подписан товарищем Сталиным, а постановление о замене пушки согласовано с Ворошиловым, Шапошниковым и Берией. Поэтому он лишь поинтересовался у Веры:

– А пушку-то зачем менять?

– Не только пушку, но и башню целиком. Вы знаете, тут оказывается, что в Улан-Баторе монгольские сталелитейщики научились очень интересные танковые башни отливать…

– В Монголии?!

– Ну да. У них просто железо очень хорошее, и много того, что нужно в это железо пихать такого, что новую башню не пробивает даже германская зенитка, которая калибром в восемьдесят восемь миллиметров. На КВ-2 эта зенитка башню и пробивает, и вообще с погона срывает, а тут – обломись, фашист!

– Это ты придумала?

– Спасибо за комплимент, конечно, но есть в стране и другие умные люди, я не одна такая гениальная. Слышала я, что где-то бродит по стране один очень умный товарищ, Тихонов его фамилия…

– И в чем же умище его проявляется? – не удержался от сарказма Валентин Ильич.

– В том, что он не задает глупых вопросов. У него в конторе даже правило такое есть: не спрашивай откуда, как и почём. И когда люди этому правилу следуют… да, я помню: контра я и зараза. Еще вопросы есть?

Глава 3

Танками Вера занялась вынужденно: эту работу на нее спихнул Иосиф Виссарионович. Не потому, что Вера в танках хорошо разбиралась, а потому, что для решения невероятно большой кучи проблем требовался хороший организатор и, что было не менее важно по мнению товарища Сталина, человек очень решительный и не боящийся отстаивать свое мнение. В том, что Старуха народ организовывать умеет, в правительстве уже никто и не сомневался, а уж в решительности и бесстрашии…

По этому поводу Сталин, когда рассматривался вопрос о назначении ее на должность зампреда ГКО, высказался так:

– Вера Андреевна – человек, умеющий принимать решения и воплощать их в жизнь. Двенадцатилетняя девочка, сумевшая подмять под себя комитет комсомола университета, уже заслуживает уважения, а эта же девочка, очистившая университет и МВТУ от врагов партии, даже маскировавшихся под партийцев, причем очистить так, что все при этом остались довольны…

– Не все, далеко не все, – решил уточнить Лаврентий Павлович.

– Мы не про врагов говорим. Так вот, принимать решения и воплощать их в жизнь она умеет очень хорошо, и умеет других убеждать в верности принятых решений.

– Она не убеждает, она просто делает то, что сама считает нужным, – снова возразил Берия.

– Но потом-то она окружающих убеждает, что была права и иного пути решения проблемы просто не было! Но главное – она очень редко принимает решения ошибочные. Да, не всегда принимаемые ею решения оказываются лучшими, но мы за все это время ни разу не столкнулись с тем, что она ведет химическую промышленность в неверном направлении. Да и по многим другим вопросам, один завод в Городце чего стоит!

Ну а так как вопросы обеспечения армии боеприпасами были исключительно важны, то по поводу назначения Веры на должность особых возражений ни у кого не было, а вот «разобраться с танками» Сталин ей поручил в том числе и потому, что, по его мнению, и здесь у Старухи были изрядные «достижения». Хотя и довольно странные.

В свое время по исключительно Вериной инициативе было построено несколько десятков «Терминаторов», которые очень неплохо проявили себя в Маньчжурии. Но все же они больше годились для войны с японцами, танки которых было бы уместнее показывать в комнатах смеха для бойцов Красной армии. А вот для серьезных боевых действий они годились все же не очень: две пушки в боковых нишах башни наводить было не очень удобно, да и перископические прицелы часто от тряски сбивались, а уж перезаряжать эти автоматические пушки было просто мучением. Причем, если одну пушку клинило или ее повреждали в бою, то использовать ее боекомплект для другой было невозможно. Ну и, кроме всего прочего, такая башня получилась очень тяжелой, что делало «Терминатор» не особо устойчивым на пересеченной местности.

Поэтому выпуск этих чудищ довольно быстро прекратили, заменив их на «однопушечный» вариант, получивший название «Терминатор-2». И на вопрос конструкторов «а почему», Вера, с абсолютно серьезной физиономией, пояснила:

– Чтобы врагов в заблуждение вводить. Вот у нас танк с двумя пушками называется «Терминатор-1», а с одной – «Терминатор-2». Враг как услышит, так тут же начнет задаваться тем же вопросом: почему так? И углубится в размышления вместо того, чтобы пытаться наш танк подбить…

Новый вариант оказался сразу на две тонны легче старого и на двадцать сантиметров ниже, обслуживать его стало гораздо легче – что в бою, что в парке, да и строить такие танки стало проще. Причем сразу на трех заводах строить, хотя и не очень больших. То есть сначала на двух, но Вера, добравшись «до вершин власти», инициировала постройку третьего танкового завода на далеком и очень Дальнем Востоке…

А Саша Новосёлова получила еще один орден, на этот раз Трудового Красного знамени: глубоко вникнув в излагаемую Верой «теорию интерметаллидов» (причем куда как глубже, чем эту теорию представляла сама Вера), она предложила очередной модифицированный состав танковой брони, применение которого делало советскую броню толщиной в тридцать пять миллиметров более устойчивой к вражеским снарядам, чем германская толщиной в три дюйма. То есть не то, чтобы можно было в лоб так пересчитывать, но все же – и орден ей вручили по представлению начальника Главного автобронетанкового управления Якова Николаевича Федоренко. Перед осенними маневрами в Монголии на полигоне в Кубинке были проведены «сравнительные испытания» разных танков для определения «коэффициентов условных потерь» – и представленный КГБ новенький «Терминатор» на этих испытаниях удалось подбить (то есть пробить броню) только из орудия в пятьдесят семь миллиметров, да и то лишь с расстояния в триста метров…

Вот Иосиф Виссарионович это Вере и «припомнил» – а затем с изумлением наблюдал за результатами деятельности все же химика на этом поприще. Но, по счастью, в «процессы» не вмешивался, скорее всего просто опешив от скорости Вериной работы…

А «работать» Вера начала сразу, как только получила эту задачу, и первым делом она основательно почистила танковое КБ «Красного пролетария». Когда у Веры Андреевны муж работал военпредом и часто после работы вываливал на жену «рабочие неприятности» – хотя бы для того, чтобы на следующее утро не хвататься за пистолет и не начинать стрелять по «высокопоставленным вредителям», то такая жена волей-неволей оказывается в курсе этих неприятностей. А относительно проблем Кировского завода Вера Андреевна знала не только то, что там делается неправильно, но и о том, кто мог дела поправить. Так что уже на следующий день после того, как Иосиф Виссарионович поручил ей «заняться вопросами нашей танковой промышленности», товарищ Зальман из кресла директора завода и начальника танкового КБ вылетел, причем вылетел в далекую Тюмень, где ему предоставили должность сменного мастера на судостроительном заводе. А в самом КБ были мгновенно проведены серьезные перестановки, Вера туда направила и несколько «своих» молодых инженеров из числа тех, кто «дорабатывал» новенькие «Терминаторы». А еще она своим приказом посягнула на «священную корову» советского тяжелого танкостроения, приказав в течение двух месяцев заменить двигатели на всех уже произведенных танках серии «КВ». То есть даже не посягнула, а зарезала ее, зажарила и сожрала с особым цинизмом: на танки было приказано установить «автомобильные» авиадвигатели, правда немного дефорсированные.

Совсем немного: пересчитанные под бензин с октановым числом девяносто два эти моторы развивали мощность в пределах девятисот шестидесяти лошадиных сил – зато у этих моторов межремонтный ресурс находился в районе двух тысяч часов. В том числе и из-за применения новых воздушных фильтров, изготовленных из стекловаты и специальной фильтровальной бумаги, и из-за применения новейших полнопроточных масляных фильтров…

Что же до «новых башен», то Вера просто «по памяти» изобразила литую башню от ИС-3, а забайкальские металлурги совместно с танкостроителями превратили картинку в готовое металлическое изделие. То есть превратили они сначала ее в башню обновленного «Терминатора», но и для тяжелого танка они определенный задел создали. Сугубо «впрок» – но когда Вера внезапно стала «главной по танкам», на складах Петровского завода уже лежали по меньшей мере семь башен для «перспективного тяжелого танка»…

Впрочем, Верино «руководство» танкостроением, основанное большей частью на «послезнании», этим и ограничилось, а основное время работы она отвела все же решению очередных задач химпрома. Весь выпуск сорок первого года химического факультета университета она лично распределила по довольно многочисленным уже заводам (в том числе отправив их и на почти десяток новеньких, только что построенных или еще достраиваемых), а лучших выпускников отправила в исследовательские институты. Потому что производство – дело безусловно важное, но и двигать науку вперед тоже крайне необходимо. И науку, и технику: по запросам той же «Химавтоматики» человек десять «очень перспективных химиков» были направлены не «в науку», а в машиностроительные КБ, разрабатывающие оборудование для химпрома. Просто потому, что делать такое оборудование, не зная химии, причем не зная ее в деталях – мероприятие крайне сомнительное…

Однако все это относилось к понятию «работа», а теперь, когда моральное напряжение у Веры спало, она могла и дому посвящать куда как больше времени. Новому дому: в прошлом году Вера пробила решение о создании на берегу Пироговского водохранилища дачного поселка для сотрудников университета и теперь в свободное от всех прочих дел время «руководила постройкой нового дома». То есть иногда приезжала на выделенный ей участок и смотрела, как поднимается новый дом.

Интересный дом: его для Веры спроектировал лично Лаврентий Павлович, когда узнал о том, что соседка собирается обзавестись дачей. А всего по его проектам в дачном поселке пять домов строилось: те варианты, которые Вера отвергла, другим преподавателям понравились, а Лаврентий Павлович против их постройки не возражал. И он тоже пару раз в поселок заезжал, а как раз в середине июля высказал Вере свои претензии к увиденному:

– Старуха, я одного не понимаю: в университете что, зарплаты у профессоров маленькие?

– Нормальные зарплаты, а это вы к чему?

– К тому, что я придумывал дома красивые, а смотрю и вижу, что люди стараются их подешевле сделать. И обидно мне даже не за красоту, а за то, что люди сами себе хуже делают: ведь облицовка дома хотя бы доломитом тем же не сильно-то и дороже штукатурки, но со штукатурки краска быстро облезет, а камень – он на века. Ну, на десятилетия – и зачем люди себе из копеечной экономии проблемы на будущее создают?

– Да не в экономии дело, Лаврентий Павлович. Кирпич-то купить хоть и с трудом, но все же возможно, а вот отделочный камень – его хоть сам иди и добывай. Причем, что особенно обидно, камня у нас хоть попой ешь, а никто его для строительных работ не пилит. Кроме, разве что, гранита, но дома гранитом отделывать – так себе идея.

– Это почему?

– Потому что в граните урана много. То есть мало, чтобы его добывать, но радиация из него потихоньку все же прет. А у нас же дома по вашим проектам большей частью как раз химики ставят…

– Предложения? Сама ведь знаешь: критикуя – предлагай!

– Первое, и самое простое, хотя и не лучшее – в Щелковском карьере поставить пару камнепильных машин. От металлургов не убудет, а народ отделочный камень с радостью покупать будет, ведь сейчас много у кого лишние денежки завелись. Второе, чуть посложнее и подороже, но и получше в части выгод для бюджета – под Подольском карьер заложить, там известняк для строительства весьма неплох. Да и вообще в Подмосковье одном разного прекрасного известняка… ведь даже стены кремлевские из него выстроены!

– Тебе точно в отпуск надо: в Кремле стены кирпичные.

– Это они снаружи кирпичные, облицованы они кирпичом, а внутри – вполне себе белокаменные.

– Знаешь что… я вот думаю, что камнями заниматься – это в обязанности КГБ не входит. А вот НТК вполне может и этим заняться. А зампред НТК у нас кто? Вот и займись этим на досуге. Надо будет товарищу Мирчинку благодарность объявить за то, что тебя, всю такую шуструю, и геологии обучить сумел.

– Нет, – рассмеялась Вера, – надо будет его назначить главным по добыче отделочного камня. Он – лицо заинтересованное, тоже дом себе в поселке ставит. Так что под его руководством камень отделочный у нас будет самым красивым…

– Ну, тебе виднее. А я чего спросить-то хотел… Иосиф Виссарионович у меня спрашивал, не получится ли, что от твоих резких движений в нашем танкопроме все еще хуже станет. Не то, чтобы он тебе не доверял…

– Не получится. А вы… тут где-то по РККА бродит довольно толковый товарищ, полковник Рыбалко. Вы его, под предлогом сокращения численности, заберите к себе и назначьте командиром танковой дивизии КГБ.

– У нас нет танковых дивизий…

– Ну так создайте! Я этому Рыбалко скоро новую технику предоставлю, пусть он ее быстренько изучит, подберет себе офицеров толковых, дивизионную структуру соберет. А зимой мы ему уже и рядовой и сержантский состав подберем потихоньку – и к следующему лету у нас будет полнокровная танковая дивизия. Правда, тут еще посмотреть кое-что нужно…

– То есть может будет дивизия, а может и не будет?

– Я другое в виду имела: может будет дивизия, а может сразу и танковая армия. Товарищ весьма толковый, а придерживать его и не пущать мы уж точно не станем.

– А на армию у нас танков-то хватит?

– Даже не на одну. При всех своих достоинствах новый «Терминатор» существенно уступает тем же «БТ» по двум параметрам: он вдвое дешевле, а трудоемкость его изготовления на танкостроительном заводе меньше уже в три с половиной раза. К следующему лету у нас только этих танков будет около четырех тысяч…

– Понял, вопрос исчерпан. Только ты Сталину не говори, что я тебя об этом спрашивал…

Однако все эти заботы, включая заботу о красоте строящихся домов, не мешали (по крайней мере летом, пока университет «отдыхал») Вериной работе по увеличению числа трудящихся на заводах и фабриках химпрома. И всех, с химпромом как-то связанных – то есть вообще всех предприятий НТК. Но вот только формы этой работы пришлось существенно изменить, ведь раньше туда набирали в основном молодежь, выпускников школ, ФЗУ и техникумов, а теперь нужно было как-то пристроить вполне взрослых парней, в большинстве своем ничего толком делать не умеющих. Потому что в армию парней призывали, начиная с двадцатиоднолетнего возраста, а теперь увольняемых со службы мужиков в возрасте от двадцати трех и старше, и их нужно было приспособить к нанесению реальной пользы стране. При том, что весенний «эксперимент» показал, что подавляющая их часть даже в деревне особой пользы нанести не в состоянии…

Вере пришлось вплотную столкнуться и с тем, что фактически у красноармейцев мало того, что даже понятия о дисциплине не было, так еще и пьянство процветало. Борис Львович, на заводы которого начали поступать первые «сокращенные» бойцы, пришел к Вере специально для того, чтобы пожаловаться:

– Вера Андреевна, я всего лишь нарком, и моей власти просто не хватает, чтобы со всем этим хоть как-то бороться. Переведенные из армии бывшие бойцы мастеров не слушают, часто прогуливают, а уж пьянство такое среди них процветает, что приходится опасаться того, что они и старые кадры на заводах споят.

– Товарищ Ванников, вы проблему несколько преувеличиваете…

– Ничуть не преувеличиваю! Мне вот на девяносто второй завод направили две сотни таких красноармейцев, так меньше чем за месяц количество прогулов увеличилось на заводе втрое, а уж сколько раз пришлось за появление в пьяном виде их от работы отстранять…

– Я не про это. Издайте приказ по наркомату: за появление на работе в пьяном виде – немедленное увольнение. С выселением из предоставленного заводами жилья, конечно. За три прогула в течение года – по любой причине – то же самое. За невыполнение указаний мастера – отстранение от работы до конца дня, день засчитывается за прогул. И все сразу станет хорошо.

– И кто мне разрешит рабочих увольнять?

– Вы и разрешите, в конце-то концов вы нарком или так, погулять вышли?

– А я не об этом, у нас же закон…

– Тоже проблема решаемая, и вы ее уже решили.

– То есть как это «уже решил»?

– А так. Как умный человек, столкнувшись с неразрешимой проблемой, вы обратились к тому, кто ее решить в состоянии. И я, как зампред ГКО, выпускаю постановление… сейчас, подождите минутку, я его на бумажке напишу… вот, постановление «О наказаниях за нарушение производственной дисциплины и общественного порядка на предприятиях военно-промышленного комплекса». Хорошее постановление, все прям-таки наполнено государственной мудростью и заботой о благе трудового народа. А народ нетрудовой пусть на себя пеняет…

– Спасибо, Вера Андреевна, а вы не боитесь, что за такое постановление вас могут…

– Могут, но не будут. Потому что сейчас нам не до сантиментов, тут сосед мой из дальних стран вести интересные принес… извините, я не знаю, вы в список людей с нужным допуском включены…

– Не надо, все и так ясно. Тогда вопрос не столь важный, но все же… там, на девяносто втором заводе Федор Федорович подготовил к испытаниям новую пушку…

– Молодец, вы ему представление на «Знамя» подготовьте.

– Но ведь даже испытания не начались еще!

– Ну, проведут испытания, если и найдут какие-то недоделки, то ведь исправят, так что пишите.

– Вы так уверены, но вы же вообще не артиллерист!

– Борис Львович, у нас в стране два лучших в мире конструктора пушек: Петров и Грабин. И вот они плохих пушек вообще делать не умеют. Кстати, Грабина нужно из Нижнего убрать…

– Грабина?! Но вы же сами сказали, что он лучший.

– И Петров лучший, однако вместе они работать не могут. Друг другу мешают больше, чем помогают. Вот только Грабин, как человек более опытный, на новом месте сможет быстро и конструкторов вокруг себя собрать, и производство наладить – а нам еще один артиллерийский завод очень даже не помешает. Ну а Петров… Федор Федорович – он больше по крупным калибрам спец, ему и оборудование требуется тяжелое, которого на новом месте долго не появится, и школа конструкторская у него больше под старых специалистов соориентирована.

– А где…

– Грабина, я думаю, нужно в Подлипки переводить, там ему самое место: и к столице поближе, и… и вообще. А со станками НТК поможет, в приоритетном порядке поможет. Опять же, насчет демобилизованных: мы их на стройку жилья в Подлипки направим, до осени у Грабина там появится уже место для инженеров и рабочих…

А Лаврентий Павлович размышлял о том, кому очередной орден вручить: товарищу Афанасьеву или его величеству Густаву, и размышлял он об этом после прочтения доклада из разведуправления. Ведь совершенно, можно сказать, случайно у этих двоих получилась просто великолепная операция по дезинформации потенциального противника. Вообще случайно: руководство шведской армии поинтересовалось тем, не получится ли у Советского Союза приобрести какое-то количество снарядов для шведских же сорокамиллиметровых зениток. Шведы и сами, безусловно, снаряды для «Бофорсов» делали, но делали они их маловато, да и, по слухам, русские снаряды подешевле были.

Егор Дементьевич в просьбе не отказал, и обеспечил поставку шведам сотни снарядов для проведения испытаний перед заключением контракта. За деньги, но сумма-то была копеечной… И это стало началом операции по дезе, хотя об этом никто пока не догадывался: снаряды в Швецию отправили с одного из ФЗУ, в котором (все по той же программе «внезапной мобилизации») в одну из ночных смен рабочие с соседних заводов корпусов для снарядов понаделали. И отгрузили снаряды в ящиках с маркировкой именно ФЗУшной.

Но это было мелочью: так как у Веры пороховые заряды были сильно нестандартные, то у шведов при испытаниях образовался слишком уж сильные разброс и по мишеням почти ничего не попало. А тут немцы удочку закинули – и король, решив потраченные денежки хоть как-то вернуть, продал фашистам остаток русских снарядов. Но так как из Союза они поступили «для проверки возможности использования в шведской армии», то к снарядам даже взрыватели не прилагались – и шведы немцам взрыватели уже свои поставили, причем из «старых запасов», проще говоря, изрядно просроченные. При этом содрав с фашистов денег чуть ли не вчетверо больше, чем за всю партию заплатили товарищу Афанасьеву. А немцы, оказывается, решили, что русские снаряды – полное дерьмо…

Первого августа генерал-майор Неделин на полигоне Капустин Яр в торжественной обстановке провел третий уже в текущем году выпуск ракетометчиков-противотанкистов. И первый выпуск, в котором было уже шестьсот подготовленных операторов, получивших высший бал на тренировках. То есть в училище при полигоне никакого иного балла выпускники и получить не могли: те, кто до высшего не дотягивал, получали всего лишь специальность «водителя противотанковой ракетной установки». То есть и они при необходимости могли довольно метко ракету запустить, но и ракеты были очень уж недешевыми, и в любом случае установку нужно было уметь подвезти куда надо. А еще надо было эту установку с места стрельбы суметь увезти, ведь она тоже не три копейки стоила. Впрочем, Митрофан Иванович знал, что установок этих делают хотя и меньше, чем ракет, но ненамного меньше: Вера Андреевна говорила, что после выстрела ракетой враги из всего, что стрелять может, будут стрелять именно по ней, и именно поэтому оператор должен был сидеть в стороне, метрах не менее чем в семидесяти пяти – чтобы самому под раздачу не попасть. Но все равно, оружие – любое – нужно стараться сберечь, так что в группе противотанкистов один боец всегда подбирался очень сильный и быстрый. Его, конечно, под вражеские снаряды гнать никто не собирался, то даже чтобы просто утащить за трос чушку в полтора пуда весом, причем этот трос и за кусты всякие цепляться будет, силушка нужна немалая. А вот сами ракетометчики почему-то лучше всех получались из парней довольно щуплых, так что команды на построении выглядели забавно: впереди щупленький оператор, за ним крепкий такой уже водитель, а последним в строю стоит громила-«эвакуатор» (он же – заряжающий). Но это если к каждой группе отдельно присматриваться, забавно – а вот так, в общем строю, выпускники училища смотрелись красиво. И грозно…

В субботу второго августа Вера была вынуждена срочно посетить Рязань: на «колесном заводе» возникли чисто технологические проблемы при обрезинивании танковых катков. С проблемой она разобралась быстро: сырая резина на завод почему-то пришла некачественная, но теперь нужно было и завод по производству этой резины трясти и разбираться, что там делается не так, как нужно. Но когда она, вернувшись поздно вечером домой, стала жаловаться на это Вите, зашедший в гости сосед, вздохнув, дал очень полезный совет:

– Старуха, успокойся. Ты сейчас не химик, то есть ты не должна быть именно химиком. Ты – руководитель, и единственной твоей обязанностью при возникновении таких ситуаций должно быть назначение того человека, который проблему решит. Без тебя решит, поскольку ты всех проблем решить не сможешь. И никто не сможет. Я допускаю, что твои специалисты проблему решат не так хорошо, как сможешь ее решить лично ты – но они ее точно решат. Так что не дергайся, спокойно подумай, кого ты завтра направишь в Сталинград…

– В Саратов.

– Да хоть в Тьмутаракань! Ты теперь не должна решать все проблемы лично, а выбирать лишь те, которые кроме тебя никто больше решить не сможет. Вот проблему Ванникова никто решить не смог – но если бы ты не сидела на месте, а увеялась бы куда-нибудь в Забайкалье, то что бы он смог сделать? Так что сиди здесь… кстати, на понедельник назначено совещание по сельскому хозяйству, там товарищ Пономаренко лично к тебе несколько вопросов заготовил.

– Какие?

– А вот этого я не знаю, он по телефону сказал только, что вопросы тебя касаться будут. Так что никуда тебе ехать завтра нельзя. А вот в понедельник я с удовольствием посмотрю, как ты с Пантелеймоном Кондратьевичем насчет картошки спорить будешь…

Глава 4

На самом деле ситуация с производством отделочного и строительного камня в Советском Союзе была не настолько печальной, как это обрисовала Вера, его все же добывалось довольно много. Проблема была лишь в том, что населению его практически не продавали – а это самое население, особенно в небольших городах и селах с радостью бы его покупали. И даже там бы покупали, где это самое население его само для собственных нужд добывало, например на Кавказе или в Крыму просто потому, что пилить камень руками было гораздо менее производительно, чем могучими машинами, и камень «заводского изготовления» в итоге обходился бы гораздо дешевле. Причем даже за примерами далеко ходить не надо было: в туфовых карьерах Армении и Грузии селяне, задумавшие постройку нового дома, камень уже несколько лет – с тех самых пор, как там появились машины – уже не пилили, предпочитая заплатить определенную (и не самую маленькую) денежку рабочим с карьера. Конечно, это было откровенным воровством и за продажу камня на сторону рабочих наказывали – если их удавалось на этом поймать, но вот как раз поймать их было все же трудно: «нетрудовые доходы» весьма неравномерно распределялись между рабочими и начальством и это самое начальство меньше всего было заинтересовано в наказании «жуликов низшего звена».

Лаврентий Павлович о такой практике конечно же знал – но вот придумать действенные меры по борьбе с ней пока не смог. То есть ему просто не до таких мелочей было – а вот когда Вера его буквально носом ткнула в проблему, он все же решил действовать. Причем самым простым способом: разрешить и даже всячески стимулировать продажи готового камня населению по таким ценам, чтобы и стране это было не в убыток, и расходы потенциальных покупателей не наводили бы их на мысль целесообразности «скупки краденого». А чтобы мысли такие окончательно подавить, он решил все выявленные случаи приобретения «левой» продукции подводить исключительно под такую уголовную (и очень сурово караемую) статью.

Причем отдать все необходимые распоряжения он собирался уже в понедельник утром – в том числе и по доставке камня с Кавказа и из Крыма в среднюю полосу России. А чтобы и здесь производство налаживать – об этом пусть у НТК голова болит. Но если Валентин попросит, то помочь ему, конечно, поможем…

На состоявшемся совещании «по сельскому хозяйству» Пантелеймон Кондратьевич предложил, как Вера и предполагала, приступить к постройке калийных шахт и завода по производству удобрений. Все же как организатор товарищ Пономаренко был великим мастером и успел за очень короткое время и специалистов к работе привлечь, и даже результат получить. То есть результат в виде проекта шахты, а вот все вопросы по строительству завода он собирался возложить на химпром НТК – и очень удивился, получив даже не отказ, а запрет на такое строительство:

– Шахту вы, безусловно, построить сможете, – сообщила Вера, когда Иосиф Виссарионович дал ей слово, – но пользы от этого не будет вообще никакой. Причина первая заключается в том, что завод по очистке хлористого калия от соли мы сейчас выстроить не можем, и не сможет еще пару лет просто по экономическим причинам, а сыпать голый сильвинит в поля – я думаю, проще будет их обычной солью засыпать, результат будет тот же, но проявится немного быстрее и дешевле. Вторая причина поинтереснее: соль ведь на уголь вообще не похожа, и у нас просто нет подходящей для добычи сильвинита техники. Такую технику нужно сначала придумать, отладить, запустить в производство – а строить новую шахту ради того, чтобы проверить, как будут работать еще не придуманные агрегаты, мне кажется просто глупо. Все проверки и отладки можно и в Березниках провести, даже нужно там провести на уже действующих шахтах.

– Нам кажется, что аргументы Веры Андреевны заслуживают внимания, – заметил ведущий совещание Сталин, – поэтому мы считаем, что тратить средства на строительство шахты сейчас будет крайне нецелесообразно. Экономический отдел НТК вообще считает, что в Белорусской республике уже наблюдается некоторый перекос в сторону запуска проектов, хороших проектов, тут мы спорить не будем, но окончания которых нам придется ждать несколько лет. Еще раз, речь идет о проектах необходимых стране, но количество таких строек сейчас приведет к замораживанию очень значительных ресурсов, которые нам остро необходимы для выполнения иных задач…

Когда опечаленный отказом товарищ Пономаренко покидал Кремль, Вера подошла к нему и, как могла, утешила:

– Пантелеймон Кондратьевич, вы все же не расстраивайтесь так. Когда время придет, мы у вас там все очень быстро выстроим. А пока… Иосиф Виссарионович не прав в одном: если сейчас приступать ко всем намеченным вами стройкам, то средства будут не заморожены, а просто выкинуты в помойку. Не сегодня-завтра начнется война, и фашисты с огромным удовольствием просто разбомбят все, что вы успеете построить, и уж лучше немного потерпеть, чтобы им такого удовольствия не доставлять. А вот оборудовать предприятия, скажем, авторемонтные, танкоремонтные и всё прочее такое сейчас было бы крайне целесообразно.

– Вы тоже думаете, что война всё же непременно начнется?

– Нет, что вы! Я просто это знаю…

Время утекало быстро, но люди работали еще быстрее. Четырнадцатого августа вызванный Ванниковым в Москву Грабин узнал о новом назначении – а уже пятнадцатого за ним приехала какая-то дамочка (Борис Львович предупредил, что именно она будет показывать ему новое хозяйство). Ранним утром приехала и повезла в Подлипки. Чему Василий Гаврилович был очень не рад. То есть не тому, что дамочка его на завод повезла, а тому, что этот завод ему выделили. Он уже о заводе в Подлипках кое-что знал, и даже как-то на нем побывать успел – и именно завод ему очень не нравился: вывезенный еще до революции из Петербурга Орудийный завод за все это время, похоже, не получил ни одного нового станка, так что как тут налаживать производство, он представлял с трудом. Однако предписание было однозначным: на базе Орудийного завода создать и возглавить новое Артиллерийское Конструкторское бюро и в кратчайшие сроки приступить к производству артиллерийских систем…

Кто была эта женщина, которая на какой-то не совсем обычной «Волге» везла его в Подлипки, он не знал, но об этом он даже не задумывался: все его мысли были о том, как бы суметь обустроить тех людей, которые товарищ Ванников разрешил забрать с собой из Нижнего Новгорода. Потому что поселок Калининский, где располагался завод, был крошечным и было вообще непонятно, где жили даже рабочие завода. То есть понятно, возле станции вроде было понастроено множество бараков… тоже еще до революции понастроено…

Но сосредоточиться на этих мыслях мешала музыка, и Василий Гаврилович вдруг понял, почему обычная «Волга» показалась ему не очень-то и обычной: в автомобиле был радиоприемник! Но когда машина выехала из Москвы, женщина, по дороге от гостиницы молча управляющая машиной, приемник выключила и обратилась к своему пассажиру:

– Василий Гаврилович, теперь давайте о деле поговорим. Вам, насколько я знаю, поручено наладить производство пушек на Орудийном заводе, однако, боюсь, Борис Львович не сказал, каких именно. Поэтому я постараюсь ввести вас в курс дела…

– Мне сказали, что вы должны будете меня просто привезти на завод и показать его, а уж о том, что я буду там делать, мне в наркомате вооружений расскажут.

– Конечно, расскажут, но попозже. А чтобы вам времени не терять, кое-что сначала я вам расскажу. Вы, вероятно, знаете, что сейчас в СССР приступили к производству новых моделей танков.

– Знаю, и я думаю, что орудие товарища Петрова…

– Про орудие товарища Петрова вам думать не сказано. Но чтобы вам было не так обидно, сообщаю: у нас каждый занимается тем, что умеет делать хорошо. Федор Федорович умеет делать орудия крупных калибров, и следующей его пушкой будет танковая пушка калибром уже в сто двадцать миллиметров. А вашей задачей будет конструирование и налаживание производства пушек трехдюймовых. Только предупреждаю: даже если Ванников вам прикажет делать орудия под унитарный выстрел двадцать седьмого года… даже если сам товарищ Сталин вам такое прикажет, вы это дерьмо использовать не будете. Я уже привезла на завод образцы новых выстрелов, у них энергия снаряда примерно в два с половиной раза больше, чем у окаменевшего дерьма мамонта, то есть у снаряда двадцать седьмого года… Вы же ЗиС-3 уже испытали, так что у вас проблем с небольшой переделкой затворной части быть не должно.

– Энергия в два с половиной раза выше? – удивился Грабин. – Но я не уверен, что мы сможем изготовить стволы, которые выдержат такое давление… с приемлемым весом.

– Стволы – это вообще не ваша забота, вы готовые стволы будете получать. У меня уже один завод их производство налаживает, будет производить по десять тысяч стволов в год… пока, а весной и второй такой же завод у меня запустят. Не в этом дело, а дело в танках. Танки мы делаем новые, а вот старых у нас еще по разным углам заныкано тысяч пятнадцать, и все их я переплавить просто не успею. Так что мы с этих, извините за выражение, танков просто сверху все лишнее срежем и поставим на то, что осталось, вашу новую пушку. Ведь танк – это всего лишь повозка для пушки, – Вера с улыбкой «процитировала» более позднее высказывание самого Грабина, – если повозка, хоть и плохонькая, уже есть, то уж лучше пушку на такой возить, чем на своем горбу. Кстати, поэтому и лафет вам делать не придется особо хитрый, будет вполне достаточно такого, который к этой повозке как-то приварить или приклепать можно. Вот, приехали, идемте завод смотреть. Сначала вы посмотрите, чего вам тут не хватает, чтобы уже к зиме начать выпуск новых пушек, а потом обсудим бытовые проблемы.

– Бытовые – это вы о чем?

– В постановлении, которое я товарищу Ванникову выдала, сказано, что вы заберете из Нижнего всех инженеров вашего подразделения и до полусотни рабочих. А им же где-то жить нужно, да и новых рабочих, которых я к вам пригоню, тоже жильем обеспечить было бы неплохо, а то они, бедные, на улице-то зимой замерзнут. Но выстроить дома сейчас нетрудно: из армии народ уже сотнями тысяч демобилизуется, я сюда и строителей тысяч, может, десять пришлю. Но чтобы строить, сначала нужно узнать, что нужно строить и сколько – и вот этот вопрос мы с вами сегодня и обсудим. Вы мне расскажете, сколько народу заводу потребуется и все такое…

– Вы выдали товарищу Ванникову постановление? – спросил Василий Гаврилович, особо выделив голосом слово «вы». – Пригоните рабочих? А вы вообще кто?

– Вообще я химик. Заведующая кафедрой высокомолекулярных соединений химфака МГУ. Еще директор института таких же соединений Академии наук. А по совместительству я еще и первый зампред НТК и запред ГКО. Синицкая моя фамилия, а зовут меня Верой Андреевной… Так вот: в понедельник я жду от вас максимально полный список необходимых вам станков и штатное расписание завода. А пока – идемте, посмотрим, что на заводе все же имеется и заодно вы взглянете на новые стволы и выстрелы… то есть директор завода вам все покажет, а я уже все, что хотела, сказала. Да, – Вера указала рукой на стоящую возле здания заводоуправления машину, тоже «Волгу», но черного цвета, – ездить теперь вы имеете право только на этой машине. Два водителя будут у вас постоянные, вас там с ними познакомят, и других водителей за руль пускать запрещается. И вам за руль садиться, даже если вы машину отлично водите, тоже запрещается.

– А это почему?

– Потому что это не просто «Волга», а практически танк. Бронированная машина, а вы теперь представляете очень большую ценность для страны и враги могут об этом догадаться. У нас теперь всё так, я сама на броневике езжу…

– А что, раньше я ценность для страны не представлял? – сарказм буквально лился из уст Грабина.

– Вы правы, раньше вы особой ценности не представляли. Вы были одним из более чем десятка конструкторов, а теперь стали главным конструктором. Но и это не определяет вашу ценность, ведь не место красит человека, а тот, кто человека на это место поставил. Ладно, заходите, познакомлю вас с вашим новым директором…

В субботу Вера провела расширенное заседание кафедры, на которое пригласила профессора Зелинского. С умыслом пригласила:

– Николай Дмитриевич, должна с грустью сообщить, что на меня навалили еще огромную кучу обязанностей, и я теперь, боюсь, просто не буду успевать заниматься руководством кафедрой. А поэтому предлагаю вам взять мою кафедру себе.

– Вера, ну куда мне еще одну кафедру? Я уже человек немолодой, можно даже сказать, старый…

– Ага, старый он! А сын у вас младше моей дочери! Но я вообще не об этом: у вас огромный опыт именно по административной части, и я вам как раз администрирование кафедры и предлагаю. Потому что коллектив у меня молодой, шустрый, науку успешно двигает – а куда ее двигать, я им подсказать сумею. Но вся эта бюрократия… Их же просто сожрут наши бюрократы – и вот чтобы такого не случилось, я и хочу попросить вас их с этой стороны прикрыть. Вас-то бюрократы просто побоятся давить, вы их с какашками съедите в случае любых наездов и не поморщитесь…

– Ну, если кого-то нужно есть… с какашками, то я, пожалуй, соглашусь. Ваша школа в этом плане меня уже многому научила, пора должок и отдавать. Но я бы предложил другое: вы все же оставайтесь завкафедрой, а меня назначьте просто ВРИО на время вашего, скажем, вынужденного отпуска. И когда с новыми обязанностями покончите, просто вернетесь в университет. Это и бюрократам нашим работу упростит… меньше поводов им даст, чтобы в дела кафедры лезть…

- Ну вот, а вы говорите «старый». Не старый, а матерый волк, специалист по борьбе с бюрократами! Я тогда бюрократическую часть этого на себя возьму, чтобы волокиту не разводить, просто приказ по НТК выпущу… Итак, товарищи, позвольте вам представить ВРИО заведующего нашей кафедрой, а если какие-то вопросы по научной части возникнут, то мой телефон вы все знаете.

За лето Вера, прикинув объем работы по полученным от Сталина и Тихонова поручениям, осознала наконец, что выполнить их не получится ни при каких условиях. Самой не получится выполнить, но если воспользоваться советом Лаврентия Павловича по поводу того, чем должно заниматься начальство…

Первым делом она переложила управление своей кафедрой в университете на плечи Николая Дмитриевича, а преподавательские обязанности распределила среди сотрудников кафедры – и тем самым выкроила себе часа по четыре в день на выполнение других работ. То есть проделала она это уже ближе к концу лета, а еще весной тоже многие дела передала другим специалистам – но эти другие химии вообще не касались и лишь создали для нее «дополнительные удобства». В частности, она – после недолгих споров с Валентином Ильичем – добилась разделения Строительного управления НТК на Управление жилищно-бытового строительства и практически независящее от первого Управление промышленного строительства, которым просто выдавались нужные задания, а уж все согласования там люди сами проводили. И совершенно самостоятельно они «боролись за скудные ресурсы», необходимые для выполнения выдаваемых им поручений.

А поручения иногда выглядели странно, просто Вера Андреевна за время работы в школе неплохо изучила историю небольшого подмосковного города и вроде бы поняла определенную «неизбежность» его развития. Поэтому-то уже весной Жилстрой НТК получил поручение по постройке сразу нескольких жилых кварталов в Подлипках и в Костино, а Промстрой приступил к постройке нового завода именно в Костино, рядом с успешно разогнанной, наконец, колонией, вроде бы имени Дзержинского – криминальным центром Подмосковья… Теперь уже совершенно не «криминальным»: Лаврентий Павлович доводам Старухи внял и весь оставшийся «контингент» из города убрал.

И вот на освободившемся месте (используя два «общежития» бывшей колонии как временное жилье для рабочих-строителей) был фактически за одно лето построен новый завод «очень специального назначения»: там резали старые танки. Причем резали танки не любые, а исключительно Т-26, оставляя от них, по сути пустую металлическую коробку с гусеницами. Затем в эту коробку ставили новые моторы, сами гусеницы заменяли на более широкие и с резиновыми вкладышами под пальцами, приваривали бронированную рубку и устанавливали изготовленные на Орудийном заводе пушки. То есть должны были все это делать, а пока в свежевыстроенных цехах танки только резали…

А так как завод был очевидно «оборонным», у КГБ там тоже работенка нашлась, и в конце концов Лаврентий Павлович, буквально случайно встретив Веру возле дома, забежал к ней на минутку и спросил:

– Старуха, мне тут сказали, что ты в Подмосковье завод танкораспильный выстроила. Я твое мнение о наших легких танках уже давно знаю и даже очень полезные слова от тебя запомнить успел, но зачем для распила танков тебе целый завод понадобился?

– Затем, что завод танки не пилит, а модифицирует. В том, что вся эта нынешняя мелочевка только на металлолом и годиться, вы же не сомневаетесь?

– Не сомневаюсь. И у тебя вроде на Двадцать шестом разъезде их на что-то приличное переплавляют, а тут-то плавильных печей вроде нет?

– Печи есть в Электростали, а это недалеко, но смысл завода вообще не в этом. Переделать это убоище в относительно приличную повозку для пушки на заводе обойдется примерно тысяч в девять, а сделать ее с нуля, как в Новосибирске, обходится стране уже в двадцать с небольшим. И это – три. Два: у нас сейчас больше десяти тысяч таких консервных банок, из них семь вполне пригодны для переделки в повозки. А один – у нас просто нет квалифицированных рабочих! Но пока неквалифицированные за пару лет превратят эти жестянки в что-то пригодное, они работать научатся – и смогут уже с нуля их создавать. А так как пушечный завод у них буквально под боком…

– Можешь дальше не объяснять. Но зачем нам столько самобеглых пушек?

– Вы этот вопрос товарищу Коневу задайте, я-то всего лишь химик…

– Ты – зараза!

– И контра. А кто говорил, что у немцев начинается производство тяжелых танков? Даже КВ нынешняя сорокапукалка подбить не может, а есть мнение, что у немца танки посерьезнее будут.

– И чье же это мнение?

– Моё. Мне Марта на днях прислала копию запроса фашистов о возможностях поставок из Швеции некоторых металлов, так вот: им это нужно для изготовления высокопрочной брони.

– А как-то предотвратить эти поставки…

– Марта торгует подгузниками, про всякие железа она знает лишь то, что они есть, да и то лишь потому знает, что ей случайно на глаза иногда попадаются какие-то накладные, которые по ошибке в портах таможенники ей почитать дают.

– По ошибке, говоришь?

– Вам лучше не знать, во что эти ошибки обходятся товарищу Афанасьеву…

– Ты…

– Я знаю, вы уже говорили…

– Дослушай! Ты мне о таких ошибках все же сразу докладывай, все же наши люди далеко не все про затеи врагов узнать могут. А так – мы им хоть сможем поточнее сказать, на что следует особое внимание обратить. Какие металлы немцы просят?

– Из всего списка Марта запомнила лишь ванадий, молибден и никель с кобальтом.

– А про обычную железную руду…

– Возможно, что мы совершили ошибку, закрыв немцам доступ через Норвегию к руде шведской. Она, конечно, и нам не помешает, но Гитлер… Шпеер очень быстро увеличил добычу руды в Лотарингии, просто железа немцам теперь хватает. А вы… вы все же не на шведские поставки легирующих металлов своих людей нацельте, а на возможные поставки из США и даже из Британии. Зреют у меня смутные сомнения…

– Делись.

– Нечем еще делиться, они еще не созрели. А как вы насчет Рыбалко решили?

– Приказ о формировании танковой дивизии в КГБ я подписал, Рыбалко твоего на нее поставил – под твою ответственность, между прочим!

– Да под моей ответственностью уже столько всякого навалили, что кучкой больше – кучкой меньше…

– Ну, тогда еще кучку подкину. Там товарищ Яковлев приперся с идеей самолет с телевизионным управлением сделать.

– И что? Я-то тут причем?

– При том. Во-первых, сам самолет уже построил. Во-вторых, телевизионные системы выпускаются управлением радиотехники НТК, которое лично тебе подчиняется. В третьих, ты же в НТК перетащила кучу авиаторов, значит хоть что-то в этом понимать должна – вот и посмотри, что там Александр Сергеевич придумал и будет ли нам от его придумки хоть какая-нибудь польза. Знаю, ты его почему-то невзлюбила, но в объективности тебе не откажешь. Посмотри, а?

Близкое знакомство с «дореволюционным» заводом Василия Гавриловича немного успокоила: тут была очень неплохая литейка с самыми современными электрическими печами, старых станков тоже было видно немного, а большую часть этих станков, по словам главного инженера, показывавшего ему завод, за последний год заменили на новые отечественные. Но и старые не выкинули, а аккуратно сложили на склад, и Василий Гаврилович еще подумал, что кое-какие из них можно будет приспособить и под нужды нового производства. Также его порадовали уложенные в углу цеха пушечные стволы, на вид весьма неплохие, а на естественный вопрос инженер ответил:

– Мы не знаем, где их делают, но сказали, что привезут столько, сколько потребуется. Так что со стволами мы больше мучиться не будем…

Еще товарищ Грабин обратил внимание на два новых, еще строящихся цеха – так что будущие владения ему уже не казались очень уж страшными. А окончательно успокоился он после того, как после «экскурсии» ему стали показывать и новое его жилье в только что выстроенном доме:

– Тут у нас, можно сказать, отдельный квартал для основных специалистов, и вот этот дом для вас выстроен.

Хороший дом, кирпичный, двухэтажный, окруженный красивым забором и с небольшим садиком во дворе. Но удивил его не этот дом, а то, что пока его везли к этому дому, он видел вокруг здания уже трехэтажные, на несколько подъездов, и главный инженер завода пояснил:

– Это для рабочих квартиры построили, весной стройку начали и уже первые дома заселили, а к весне, говорят, еще два квартала поставят. В Костино для танкоразделочного завода тоже жилья понастроили много, но куда им до нас! Там-то завод на полторы тысячи рабочих поставлен, а у нас по плану почти пять тысяч работать будет.

– Вот только где взять пять тысяч…

– Вы тут смотрите пока, подумайте, что из обстановки купить… сейчас комендант подойдет, он вам расскажет где что купить можно, если казенную мебель сменить захотите. А рабочих… там, за вторым кварталом, уже первый корпус ФЗУ выстроен и все в него завезено, а к октябрю и техникум запустим, так что подготовим рабочих. Постараться, конечно, придется – но Вера Андреевна сказала, что от нас ей нужно только одно: пушки, и ее вообще не волнует, как мы тут будем корячиться. Но вот все, что для производства пушек потребуется, она нам даст.

– А она на самом деле заместитель товарища Сталина?

– Нет. Она зампред НТК по химии и первый зампред ГКО. Потому что все боеприпасы и амуниция, топливо и даже продукты питания в армии – это химия и есть.

– А почему она тогда артиллерией занялась?

– Говорят, что она в танках разбирается… неплохо. А за танк – это повозка для пушки, вот и на нас она внимание обратила. И мне это нравится.

– И мне, судя по всему, тоже…

Глава 5

Пока руководители страны буквально ночами не спали, стараясь максимально качественно подготовиться к грядущей войне – а в том, что она случится, поверили уже почти все «причастные», простой народ готовился к миру. И очень успешно готовился. Накануне первого сентября Вера прочитала сводку Статкомитета и обратила внимание на цифры выполнение планов текстильной промышленностью: данные были пока приблизительные, но по всему выходило, что на первые восемь месяцев люди в Советском Союзе получат по шестнадцать квадратных метров разных тканей. Эту цифру Вера Андреевна хорошо помнила: именно столько ткани произвела страна в ее «прошлом» сороковом году, но за весь «лучший предвоенный» год. И лучший аж года так до шестьдесят четвертого…

А в этой жизни сороковой год дал каждому советскому гражданину уже почти по двадцать два метра, а сколько даст в сорок первом, можно было прикинуть. И даже если новые фабрики не заработают в срок… хотя – и Вера знала это лучше многих – заработают. Потому что новые фабрики были не только входящими в структуру НТК, а непосредственно подчинялись Химуправлению НТК, так как должны были они выпускать ткани синтетические. Да и старые фабрики в прошлом году дали людям по четыре метра именно синтетических тканей – обычным людям, в данные статистики не входило производство арамидных тканей, тканей «специального назначения» вроде авиационной защитной, тканей, пошедших на изготовление военной формы и амуниции, просто «технических»…

Но не одна «химия» обеспечила такое счастье трудового народа, серьезным подспорьем в деле развития советской текстильной промышленности были «импортные поставки» – полумиллиона тонн хлопка из Восточного Туркестана, полутораста тысяч тонн шерсти из Монголии. Ну и отечественное сельское хозяйство не отставало: на Йессо мужики повадились выращивать какую-то японскую траву, из которой получались очень неплохие нитки и – чуть позже – прекрасная ткань для пошива верхней одежды. А в одной Саамо-Финской области вырастили льна достаточно, чтобы производство льняных тканей в стране увеличить на четверть.

Еще приличную добавку к продукции советских текстильщиков дала «придуманная» Верой технология обработки конопли: только в сороковом году промышленность уже швейная одарила советских мужчин почти двадцатью пятью миллионами пар штанов, сшитых из получившей в народе название «чертова кожа» конопляной ткани, и еще из нее же сшили и с десяток миллионов летних курток.

А еще стало очень много тканей «полусинтетических», то есть вискозных и ацетатных: внедренные Верой технологии получения недорогой и очень качественной целлюлозы из древесины обеспечили стране не только изобилие пороха, но и очень много в принципе неплохих ниток. Правда, к ацетатным тканям Вера относилась по принципу «пока других не хватает, то и такая сойдет», но народу они нравились (в том числе и крайне низкой ценой). Но уже к концу года, как надеялась Вера, будут производиться в основном различные ткани из лавсана, который теперь уже на химических фабриках производится в десятке принципиально разных вариантов. И пока самыми популярными вариантами были два: синтепон (который в статистику по именно тканям не включался) и флисс. В холодном климате именно эти ткани были особенно актуальны, но одежда, кроме защиты от холода (или жары) все же несет и декоративную функцию, так что уже были отработаны технологи изготовления иных волокон, позволяющих выделывать ткани для шитья именно верхней одежды. А теперь и фабрики по производству таких тканей срочно достраивались…

Но сама Вера была убеждена, что не одной химией вышло так нарастить производства, все же главным она считала людей, которые этим производством занимались. И совсем не туркестанских хлопкоробов или монгольских овцеводов она считала, а людей советских, которых просто стало заметно больше. Больше не на тех, кто жил на «новых территориях», а тех, кто не умер. Кто не умер в тридцать втором году, кто не погиб в прошедших войнах – а это, по ее самым скромным прикидкам, было уже больше трех миллионов человек. И сколько-то человек не умерли под развалинами во время землетрясения в Карпатах, но, насколько помнила Вера, «раньше» народ погибал в основном в Румынии, в СССР погибли буквально единицы – но сейчас и эти «единицы» остались живы, добавив толику малую к «спасенным» миллионам советских граждан. И теперь эти миллионы работали в полях и на пастбищах, трудились на заводах и фабриках – и именно результатом их труда были все эти «дополнительные» товары.

Не только и даже не столько ткани, одежда и обувь, с той же мебелью, которую «в первой жизни» было не то что подобрать, но даже найти непросто, теперь проблем вообще не было. Потому что ее производили многочисленные государственные фабрики (на которых работали «сэкономленные люди»), еще более многочисленные небольшие артели. И работала, причем очень хорошо работала система распределения всего сделанного по магазинам. Которая вообще-то уже не была просто «торговлей», а именно налаженной системой обеспечения народа нужной ему мебелью.

Именно «система» потребовалась главным образом потому, что мебель по сути своей представляет «пустое пространство, обернутое в тонкую деревянную оболочку», а далеко перевозить «пустоту» было просто экономически нецелесообразно. И поэтому – по предложению какого-то артельщика вроде – в крупных городах были созданы кооперативные (то есть объединяющие много разных артелей) чисто «сборочные производства», где из деталей, изготовленных артелями где-то далеко, мебель собиралась и разводилась по относительно близким магазинам. Но не вся мебель, а достаточно мелкая: стулья, столы, табуретки и этажерки какие-нибудь. А мебель уже крупная, вроде шкафов или диванов, покупателю на дом доставлялась все еще в разобранном виде, и ее уже на месте окончательно собирали приезжающие вместе с доставленными деталями рабочие. Или даже сами покупатели – для чего некоторые предметы непосредственно на мебельной фабрике подготавливались для «простой сборки».

Система (изначально артельная) народу очень понравилась, и к ней очень быстро присоединились и государственные фабрики – зато теперь стул, допустим, изготовленный в Цхинвале (а там стулья делались просто шикарные из местного белого бука) можно было найти и в Москве, и в Мурманске, и во Владивостоке. Или найти его в каталоге мебельного магазина, заказать и просто подождать, пока его не привезут покупателю прямо домой – но только в «мебельной системе» работало около трехсот тысяч человек. А еще были системы «электрическая» (по производству главным образом разных осветительных приборов), «фарфоро-фаянсовая» (посуда и сантехника) и даже все более набирающая популярность «цветочная», обеспечивающая поставки экзотических комнатных растений – то есть поставляющие людям товары отнюдь не ежедневного спроса и требующие особых условий доставки. Однако эти «системы» тоже приносили стране изрядные доходы, а людям – дополнительный комфорт…

А чтобы было, куда людям этот комфорт доставлять, очень сильно развилась строительная отрасль: как собственно строительные предприятия, так и производство стройматериалов – и именно на строительство была сейчас направлена большая часть демобилизуемых бойцов РККА. По планам именно в строительство предстояло направить два миллиона человек из трех, на которые армии предстояло «сократиться». И уж пару сотен тысяч из них Вера решила задействовать в своих «химических» интересах – просто потому, что строить нужно было очень много всего.

Строить нужно было очень много всякого, в том числе и потому, что химия была наукой очень быстро развивающейся, а новые результаты научных исследований требовалось как можно быстрее внедрять в народное хозяйство. Тот же Николай Дмитриевич летом завершил очень интересное исследование по получению из горючих сланцев прекрасных масел и жидких топлив что называется «на любой вкус» – и тогда же, летом, началось строительство по сути дела нового сланцевого завода в Сызрани. Строительство это шло исключительно за счет ресурсов НТК и продвигалось главным образом из-за того, что Вера лично за ним следила и очень жестко наказывала тех, кто хоть немного этому строительству мешал. Так жестко, что даже Иосиф Виссарионович не смог не вмешаться:

– Вера Андреевна, вы, как мне доложили, довольно серьезные репрессии применяете к тем, кто срывает планы по постройке нового химзавода в Сызрани, но насколько мне известно, завод этот принесет нам гораздо меньше пользы, чем завод нефтеперерабатывающий, постройку которого вы же и замедляете…

– Не замедляю я постройку нефтеперерабатывающего завода, я ее просто остановила за ненадобностью. У нас сейчас таких заводов достаточно и тратить деньги на еще один просто нет необходимости.

– А тратить деньги на завод по производству топлива из сланцев, вы считаете, необходимость есть?

– Есть. Потому что сланцевый завод жидкое топливо будет выдавать в качестве отходов производства, а вот основная его продукция… Да, если измерять ее в тоннах, может показаться, что основной продукцией как раз бензин и является, а если измерять ее важность для народного хозяйства и брать измерение денежное…

– То есть прочая продукция будет гораздо дороже топлива, я правильно вас понял?

– Совершенно правильно, но если принять во внимание экономический эффект, который стране даст та же ихтиоловая мазь, то сразу станет понятно: бензин – это именно попутный отход основного производства. Если хотите, я вам принесу краткий списочек того, что завод выпускать будет. Совсем краткий, на пару тетрадок всего… общих тетрадок. Но, думаю, будет достаточно для начала всего парочки веществ: с эпоксидной смолой, производимой заводом, цена углепластика для, скажем, наших самолетов упадет почти что вдвое. А синтетические лаки мало что сделают покраску сельхозтехники и военных машин вдвое дешевле, так и краски на основе этих лаков на порядок более стойкие и прочные. И я уже не буду просто упоминать сотню тысяч тонн получающегося практически бесплатным столь нужного стране асфальта и даже про попутно возникающую мощность электрогенерации в две сотни мегаватт…

– Спасибо, я понял. Но вот производство того же бензина… товарищ Струмилин подсчитал, что бензин у вас получится втрое дороже получаемого из нефти.

– И что? В Забайкалье основным источником бензина вообще уголь является, и там бензин еще более дорогим получается – но если посчитать расходы на перевозку, то не очень-то он и дорогим становится. А товарищ Струмилин пусть еще подсчитает, какую экономия стране даст само отсутствие необходимости гонять туда-сюда десятки тысяч вагонов!

– Для Забайкалья согласен, экономический эффект… есть. Но ведь нефть-то буквально рядом с Сызранью теперь добывается, и ее как раз возить на нефтеперерабатывающие заводы приходится!

– Ну да, в основном танкерами по Волге, то есть почти бесплатно. Но повторю еще раз: переработка сланцев нашей химии дает очень много продуктов, которые можно, конечно, производить из нефти или газа, но раз в десять, а то и в сто дороже. Ладно, еще один, надеюсь последний аргумент. Для нефтеперерабатывающего завода нужна чертова прорва электроэнергии, которой уже сейчас в Сызрани просто не хватает. А вот когда сланцевый завод с ТЭС заработает, то электричество появится. Появится, но разве что года через два его будет достаточно для нефтепереработки – и вот тогда я первая скажу: стройте нефтеперерабатывающий завод! А до того – что толку, что мы там такой завод поставим? То есть запустить-то мы его сумеем, но при этом оставим без электричества и Куйбышев, и Вольск со всеми окрестностями – и будем с дешевым бензином, но без цемента и без кучи промышленных предприятий…

– Вы мне все это в письменном виде подготовьте, желательно до следующего понедельника, мы все ваши доводы на Комиссии Госплана внимательно рассмотрим… и, я думаю, ваше решение поддержим. Хотя, – Сталин довольно ехидно усмехнулся, – не потому, что вы безусловно правы, а потому, что средств на нефтеперерабатывающий у нас нет. Мне, конечно, интересно, каким образом вы финансируете строительств сланцевого завода… но я пока об этом спрашивать не стану. И по всем вопросам, не входящим в сферу деятельности ГКО, вы все же меня постарайтесь в курсе держать.

Когда Вера узнала о смерти товарища Куйбышева, а точнее – когда она пришла в себя после осознания того факта, что война все же не началась, у нее в голове внезапно всплыло «страшное химическое слово» «метилхлорфенилдигидротиенопиридинилацетат». То есть всплыло слово гораздо более страшное, там еще было внутри много разных циферок и уточнений вроде «цис», «транс» и прочего такого – но слово это в ее голове возникло со вполне ясными и скорее не химическими, а все же медицинскими ассоциациями. Ну возникло – и возникло, Вера даже слегка посмеялась над причудами своей памяти. Но вот когда она везла товарища Грабина в Подлипки, перед ее глазами внезапно всплыла очень подробная схема многостадийного синтеза этого «слова», и Вера даже не стала лично Василию Гавриловичу завод показывать и рассказывать, что она от него хочет получить, а доставив конструктора на завод и передав его в руки местных специалистов, она рванула обратно в Москву. Точнее, на Лабораторный завод, где в течение двух недель (с перерывами на сон и домашние дела, безусловно) проводила тот самый синтез. Провела, отправила полученные пару граммов вещества для «клинических исследований» в Медуправление НТК, а первого сентября в нарушение всех приказов на самолете рванула на строящийся завод в Сызрань.

Химический завод (даже скорее химический комбинат) там еще лишь строился, но небольшое опытное производство и прекрасно оборудованная химлаборатория, сама напоминавшая небольшой завод, там уже действовали. И были обеспечены очень квалифицированными кадрами, как химиками, так и технологами. Вера провела с ними совещание, затем еще одно – и, вернувшись в Москву поздно вечером третьего, «взяла Витю за хобот»:

– Вить, а у вас в институте есть хотя бы теоретическая возможность выделить десяток не самых тупых инженеров под новый проект?

– Теоретическая возможность всегда есть, а вот на практике я такой возможности что-то не вижу. А тебе что вдруг так срочно потребовалось? Что-то в Сызрани не так идет?

– Да всё в Сызрани так, завод даже с опережением плана строится. Но я тут подумала… есть мнение, что к комбинату нужно будет срочно пристройку приделать, небольшую. Там просто попутно сырье очень интересное пойдет… уже идет с опытного производства, но сырье это такое… его даже возить далеко не получится, оно за несколько часов превращается во всяку бяку, поскольку продукт уж очень нестабильный. А в эту пристройку нужно будет впихнуть кучу всякого не самого простого оборудования…

– Ты тогда к Ипатьеву зайди, поговори с ним, может он в план следующего года что-то дополнительное впихнуть и сможет. На следующее лето, когда новых специалистов из выпускников подберет.

– Мне до следующего лета ждать никак нельзя.

– Тогда не жди, давай завтра вместе в институт поедем, поговоришь с Владимиром Николаевичем и успокоишься: я вообще думаю, что даже на следующее лето он за новые проекты браться не будет. У него ведь по всяким пластмассам и без тебя куча проектов не запускается из-за нехватки людей, так что если еще и ты к нему придешь…

– Уговорил, завтра вместе к тебе едем. А теперь признавайся: ты мне хоть что-нибудь на ужин оставил?

Владимир Николаевич Ипатьев Веру очень уважал. И как выдающегося химика, и как просто человека. Как человека, который сильно заботится о сотрудниках огромного Управления химической промышленности НТК, как человека, всеми правдами и неправдами добивающегося верной оценки их труда в правительстве и буквально вымогающего у этого правительства высокие награды «своим» химикам. И не только своим, и не только химикам – но Владимиру Николаевичу было очень приятно, что именно Вера умеет правильно оценивать всю сложность проводимых химических исследований и почти всегда результаты этих исследований быстро внедряющую в производство – «со всеми вытекающими». Ему даже кто-то сказал, что и звание Героя Соцтруда ему именно Вера присвоила, причем лично, едва получив соответствующие полномочия. Но все же Звезда Героя была далеко не главным поводом его отношения к этой удивительной женщине.

Однако уважение – уважением, а работа – работой, и то, что довольно часто именно Вера грузила институт работами «сверхплановыми», изрядно мешающими выполнению уже сугубо плановых работ, его сильно раздражало. Ну а то, что ее появление в институте именно с такими «внеплановыми» заданиями практически всегда и было связано, привело к тому, что Веру он встретил в состоянии крайнего недовольства. Очень сильного недовольства и раздражения, но – будучи человеком исключительно вежливым – он ее все же принял и даже потратил час с лишним на обсуждение нового ее проекта. И даже потратил изрядное время на изучение предлагаемых ею способов синтеза продукта:

– Вера, откровенно говоря, мне кажется, что вы несколько усложнили процесс синтеза. Конечно, вот эти два этапа легко провести с использованием уже разработанной у нас аппаратуры, но ведь можно их вообще избежать. Смотрите, если на этом этапе в качестве сырье брать не бензол, а фенол…

– Владимир Николаевич, действие препарата основано не на его химической формуле, а вообще определяется тем. каким образом он разлагается. Я прекрасно понимаю, что воссоздать химическую формулу можно четырьмя или даже пятью различными способами, но препарат изначально должен, для того, чтобы правильно разлагаться, обладать нужной планарной хиральностью, а в предлагаемом вами пути синтеза гидроксильная группа OHC3 прицепится не здесь, а здесь – и распад препарата не даст нужных организму радикалов, то есть он окажется просто бесполезным.

– Хм… а какую вы предполагаете получить пользу от него?

– Какую? В прошлом году в стране по разным причинам умерло три с лишним миллиона человек, и из них не менее миллиона из-за сердечно-сосудистых заболеваний.

– А какое…

– Когда-то давно, еще в двадцать шестом, я посоветовала товарищу Куйбышеву регулярно принимать аспирин, и он моего совета послушал. Потом я разработала, практически специально для него, быстрорастворимую форму препарата, не приводящую к кровотечениям в желудке, и он – этот аспирин глотая – прожил на пять лет дольше… по расчетам на пять лет. Так вот, если бы у нас был тогда этот препарат, то ему здоровья хватило бы еще лет на пять, а то и больше: медицинский эффект у него немного сильнее, чем у аспирина, а вот вреда организму вообще никакого. Сейчас проводят его клинические испытания в нашем Медуправлении, скоро они эти данные подтвердят. Так вот, если мы этот препарат в медицинскую практику внедрим, то с гарантией полумиллиону человек в год мы сможем подарить лет по пять, а то и по десять полноценной и счастливой жизни. Лично я оцениваю потребность в препарате… им придется кормить порядка трех миллионов человек… минимум трех миллионов, и на каждого потребуется примерно по двадцать пять – тридцать граммов в год. Проще говоря, нам нужно его производить примерно семьдесят пять тонн ежегодно, а в лаборатории я смогу его изготовить хорошо если по паре граммов в неделю. Ну по пять граммов…

– И вы считаете…

– Да, и чем раньше мы начнем его массовое производство…

– Это я уже понял и осознал. Я другое спросить хотел: вы считаете, что лучше всего препарат производить в Сызрани? Я к тому, что в таком случае мне стоит задуматься об учреждении филиала «Химавтоматики» там, рядом с химкомбинатом.

– Тоже неплохо будет, ведь я пока даже не очень хорошо себе представляю, что еще из сланца полезного выковырнуть получится. Но этим можно будет и попозже заняться, скажем, уже зимой.

– Пожалуй, вы правы. Я думаю, что если для обеспечения финансирования этой работы отложить программы по…

– Владимир Николаевич, финансовую сторону я на себя беру, вам об этом точно заботиться не придется. И другие программы откладывать тоже при малейшей возможности этого не делать не нужно. Я же не только просить о помощи к вам пришла, но и сама помощь предложить хочу. Я тут с мужем говорила, и он сказал, что одного человека из своей группы он мне выделить в принципе смог бы – но оставшимся придется работать часа на полтора в день больше. Так вот, если вы по всему институту таким образом слегка так перегрузите работой инженеров и ученых, то я предлагаю всем им установить плату за сверхурочные в тройном размере. Это ведь ненадолго, мне нужно, чтобы все для первой очереди нового производства к зиме готово было – и люди особо не переутомятся, и копеечкой лишней разживутся. Конечно, все это должно быть на строго добровольной основе…

– То есть вы просто предлагаете на три месяца всему институту практически удвоить зарплаты…

– Не всему, но да, многим специалистам.

– А где вы на это средства-то возьмете? Какие-то иные программы будут недофинансироваться…

– Нет, мне с дополнительным деньгами очень поможет наш главгеолог Георгий Фёдорович…

Нарком геологии товарищ Мирчинк, когда Вера зашла к нему «посоветоваться насчет отделочного камня», задал ей простой вопрос:

– Вы имеете в виду исключительно отечественный камень?

– А что, у вас есть предложения по получению импортного за три копейки?

– Вера, я про три копейки не говорил, но… в Норвегии, причем на территории под нашим протекторатом, огромное количество прекрасных сланцев, весьма декоративных. И, что довольно важно, норвежцы давно уже наладили его добычу. Но добывают немного, поскольку никому, кроме них самих, этот камень почти и не нужен – но если мы пожелаем его покупать да еще сами же его перевозить будем… Сейчас цена сланца на внутреннем рынке там составляет порядка пяти – десяти рублей за тонну уже обтесанного камня, а в Нарвике только сухогрузов, на которых его к нам в Мурманск или Архангельск доставить нетрудно, с полсотни простаивает, так что фрахт тоже дешевым будет. И я думаю…

– Что вы камня нам закупите столько, сколько норвеги его к нам перевезти смогут. Продукты они в основном у нас покупают, а нам эти норвежские денежки и тратить почти что не на что. Считайте, что вы уже получили распоряжение от правительства на это занятие и карт-бланш на расчеты с северными соседями. А дома в наших деревнях, отделанные норвежским сланцем, будут радовать советских крестьян, и, соответственно, советский бюджет… Спасибо!

Глава 6

За прошедшее лето в стране успели сделать очень много всякого (в основном – хорошего). Собрали очередной «небывалый урожай», что в значительной мере было связано с появлением нескольких миллионов гектаров полей в степях Прииртышья и на Дальнем Востоке. Мяса тоже «небывалый урожай» вырастили – но тут главным образом за счет резкого увеличения числа куриных ферм почти весь прирост пришелся на мясо птицы. То есть в СССР за счет кур прирост получился, а, допустим, Маньчжурия сильно приросла свининой, а Монголия – бараниной. Еще резко, чуть ли не вдвое за один год, выросли поставки куриных яиц, и в этом Вера сыграла существенную роль. То есть сама она кур выращивать не бросилась, а «придумала» яичную «каретку», то есть ячеистую упаковку из картона. Изготовление ее было делом крайне несложным, в качестве сырья в основном использовалась макулатура – так что упаковка получилась еще и очень дешевой, а уж пользы от нее было ну очень много. И главной пользой стало то, что крестьянам стало очень выгодно производить яйца: если раньше их было трудно довезти хотя бы до райцентра, то теперь все проблемы с транспортировкой просто пропали.

Но ведь «не хлебом единым» – и за лето специально назначенные люди успели сделать много полезного и по части «зрелищ». Вообще-то русский народ к красоте всегда относился трепетно, в самой глухой деревне изба без резных наличников считалась «нищенской», и постановление назначенного на должность наркома просвещения товарища Кафтанова по поводу «приведения в порядок школьных зданий» на местах приняли с изрядным энтузиазмом. Подкрепленным, вдобавок, неплохой «материальной основой».

По факту основ этой основы возникло сразу три. Первой, конечно же, было развитие индустрии строительных материалов, так что в стране с кирпичом и цементом (а так же с оконным стеклом и необходимой арматурой) стало если не отлично, то уже вполне терпимо. Второй основой стал резкий рост производства грузовых автомобилей, так что и доставить строительные материалы даже в самую глухую деревеньку стало не ахти какой уж проблемой. Ну а третьей основой стал рост числа доступных строителей за счет сокращения армии – и в результате в очень многих населенных пунктах старые деревянные здания школ были заменены на новые, кирпичные, с центральным отоплением. Типовые здания: изрядно подгоняемые лично товарищем Сталиным советские архитекторы создали много типовых проектов (и школ, и разнообразных клубов и домов культуры), так что в деревнях и небольших поселках появилось множество именно «совмещенных» построек, в которых актовый зал школы одновременно выполнял и роль местного клуба, да и библиотека была не только школьной, но и поселковой. А «учреждения культуры» ведь должны быть красивыми!

Иногда, впрочем, «красоту» люди откладывали на следующий год: кирпичные коробки люди собирались отделать снаружи камнем или плиткой уже следующим летом – но точно собирались. И для этого довольно много где местные власти размечали (а иногда и открыть успели) карьеры для добычи этого самого камня или строили небольшие заводы по производству керамической плитки. И по этому поводу Госплан даже был вынужден немного пересмотреть готовящиеся на сорок второй год планы по добыче полезных ископаемых, ведь после того, как удалось свести воедино местные планы по добыче или производству отделочных материалов, стало ясно, что стране потребуется дополнительно от двух до трех миллионов тонн угля…

А еще потребуется много всякого, производимого предприятиями химической промышленности. Красок, например, а еще более например труб из перехлорированного полихлорвинила – а это ведь тоже «дополнительный уголь». И по этому поводу Вере пришлось изрядно «пободаться» с наркомом угольной промышленности товарищем Вахрушевым. Потому что Василий Васильевич все силы прилагал к увеличению добычи угля каменного, а вот наиболее интересный Вере уголь бурый он рассматривал как «временную вынужденную неизбежность» и категорически не хотел наращивать рост его добычи.

И в своих намерениях он получал полную поддержку в правительстве, ведь благодаря ему в прошлом году удалось полностью перевести старые «торфяные» электростанции на гораздо более качественное топливо, уже не так засоряющее (и засирающее) окрестности вонючим (и довольно ядовитым) дымом, причем – тут уже нужно было сказать огромное спасибо Энергетическому институту, а так же лично товарищам Кржижановскому и Рамзину – расход топлива на этих электростанциях сократился более чем вдвое, даже с учетом заметного повышения мощности этих электростанций. Дошло до того, что добыча бурого угля в Тульской области сохранилась только из-за личного распоряжения Иосифа Виссарионовича, которому Вера сказала, что без него придется просто закрывать химкомбинат в Бобриках…

Однако одно дела – просто сохранить добычу, и совсем другое – ее нарастить. То есть все же добыча бурого угля росла, но лишь на Дальнем Востоке, где другого топлива на многие сотни километров вокруг просто не было, однако в тех краях развивать химические производства было очень непросто, в том числе и из-за отсутствия людей, которые могли бы на новых заводах работать. И, опять же, возить оттуда продукцию все же получалось дороговато. А в плане производства того же хлорвинила Дальний Восток вообще выглядел малоперспективно просто потому, что с хлором там все было грустно и печально и соль туда приходилось возить «из Европы», главным образом из Соликамска и Березников, где химуправление НТК выстроило два завода по выработке из отходов калийного производства поваренной соли…

Впрочем, в целом отношения Веры и товарища Вахрушева были «взаимовыгодными». Василий Васильевич по сути выстроил – главным образом силами и средствами своего наркомата – железные дороги до Воркуты и Нерюнгри, и возле воркутинской дороги Химпром выстроил и рудник по добыче исключительно ценной «тяжелой нефти», и рудник по добыче титана с цирконием. А после того, как дорога к Нерюнгри пересекла Вилюй, уже Вера – приняв, по договоренности с угольным наркомом, под своё управление «железнодорожные подразделения» наркомата, потихоньку начала тянуть дорогу в сторону Олёкминска. Очень потихоньку, прикрываясь строительством ГЭС на тамошних реках (включая постройку станции на двести мегаватт на самой Олёкме), но лелея мысль о том, что когда-то дорога дотянется до чуть ли не единственного к востоку от Байкала богатого соляного месторождения…

Конечно, всеми этими делами она не лично занималась – но вот работать над всеми такими проектами ей приходилось с утра и до поздней ночи. И больше всего времени у нее уходило на подбор рабочих, которые все проекты Химпрома будут воплощать: Ворошилов чуть ли не ежедневно передавал ей (не как руководителю Химпрома НТК, а как зампреду ГКО) списки сокращаемых частей РККА. В которых, по согласованию с Верой, особо указывал образование каждого из сокращаемых красноармейцев, военную профессию и многое другое – и для сортировки всей этой информации Вере пришлось создать отдельное подразделение в своем управлении.

Сокращение армии происходило простым и незатейливым образом: сначала специальные комиссии (в которые всегда входили уполномоченные сотрудники КГБ) проводили аттестацию всех командиров, начиная с комвзводов, затем не прошедших эту аттестацию просто увольняли, а вот прошедшие – они на службе оставлялись. Если в дивизии аттестацию проходило больше половины командиров, то дивизия просто кадрировалась, и на место уволенных назначались командиры из других подразделений. А если аттестацию не проходило половина и больше, то дивизия полностью расформировывалась, а прошедшие аттестацию командиры служили пополнением в кадрируемых частях.

И результаты такой деятельности Клима Ефремовича сильно печалили: из почти двух сотен дивизий, подлежащих сокращению, больше восьми десятков пришлось расформировать. Главным образом, по причине поголовного пьянства личного состава. А вот Лаврентия Павловича результаты проведенной работы уже радовали: выдернув из расформируемых частей и неплохих командиров, и наиболее приличных бойцов, он уже к сентябрю сформировал почти восемь новых дивизий КГБ. И особенно его радовало то, что многие летчики или танкисты в этих дивизиях очень быстро превращались во вполне дисциплинированных и весьма умелых специалистов. Не все, но в подавляющем большинстве: увольняемым из армии сотрудники КГБ предлагали совершенно добровольно попытаться воспользоваться «еще одним шансом стать уважаемым защитником Родины», заранее извещая о грядущих требованиях по дисциплине и предстоящим методикам переобучения, а так же о наказаниях для тех, кто условия выполнять не станет. В принципе, наказание-то было одно: окончательное увольнение (если, конечно, содеянное нарушителем не попадет под статьи Уголовного кодекса). Все равно около двадцати процентов на этапе переобучения отсеивались, но сам Лаврентий Павлович поначалу опасался, что нарушителей дисциплины будет гораздо больше…

Весь сентябрь у Веры прошел в жуткой суете: приходилось одновременно заниматься множеством самых разных дел, в основном организационного плана, но к концу месяца все же получилось эти дела хоть как-то организовать и привести в определенный порядок. А с точки зрения самой Веры главным стало то, что «вопрос с солью» на Дальнем Востоке получилось решить относительно успешно. То есть поваренную соль для употребления внутрь все еще возили с солепромыслов в европейской части страны, а вот соль техническую, необходимую для выработки хлора, начали производить на месте. Не совсем «на месте», ее теперь главным образом из Маньчжурии возили – а там ее просто в море добывали. Еще ее возили из-под Владивостока и из Кореи, и корейские поставки выглядели довольно забавно: вагоны-солевозы в тот же Ушумун везли соль, а обратно – тоже соль перевозили. Просто в Корею везли соль пищевую, чистую – а из Кореи техническую, которую в пищу употреблять было можно, но противно: в морской соли было много хлористого магния, делавшего соль горькой, но соль-то была хлоридом и хлор из нее получался ну ничем не отличающийся от хлора из соли поваренной.

Усилиями Кржижановского и Рамзина (последний спроектировал новый котел для сжигания бурого угля) в поселке Райчиха поднялась электростанция на двести мегаватт мощности (а в перспективе, причем ближайшей, ее мощность должна была вырасти до пятисот мегаватт) и, естественно, заработал выстроенный одновременно с ТЭС новый химкомбинат, полностью работающий на местном буром угле. И этот комбинат должен был производить в основном хлорвинил, потребность в котором росла не по дням, а по часам. Потому что в начале октября Вера «придумала» совершенно новую (и исключительно «перспективную») вещь: пластиковые оконные рамы. Деревянные, безусловно, были гораздо дешевле (дерево в стране вообще копейки какие-то стоило), но уже первые изготовленные на Лабораторном заводе образцы сильно впечатлили и строителей, и плановиков.

Особенно сильно впечатлился Станислав Густавович, подсчитавший, сколько топлива на обогрев жилья можно будет сэкономить. Еще впечатлился Иосиф Виссарионович, которому Вера продемонстрировала (у себя дома) уровень звукоизоляции, который обеспечивало окно с трехслойным остеклением:

– Вера, ты, конечно, штуку придумала очень интересную, и то, что при закрытом окне вообще ничего не слышно с улицы, для детской комнаты вообще прекрасно. Однако не кажется ли тебе, что для страны это будет несколько дороговато?

– Совершенно не кажется. Потому что такую раму можно будет лет двадцать вообще не красить и она за эти двадцать лет на одной краске окупится. А еще – вы просто у Струмилина спросите, какая получится экономия на отоплении. И не в деньгах спрашивайте, а в тоннах угля или кубометрах природного газа. В любом случае в нашем климате тройной остекление экономически выгодно до широты Ростова-на-Дону, это в европейской части, а уж в Сибири и на Дальнем Востоке… Так что такая рама для страны получается очень выгодной, да и стоить она – после того, как фабрики по производству нужных профилей заработают – будет копейки. Если учесть затраты на перевозку леса и его обработку, то, пожалуй, в следующем году мы сможем расходы на изготовление таких рам сделать не более, чем вдвое против деревянных.

– Но все равно ведь дороже!

– Дороже, пока дело не дойдет до первой перекраски. А еще я мужа попросила подумать насчет станков для разделки профилей под рамы, он уже что-то там в голове у себя насочинял и сказал, что на изготовление окон можно будет ставить хоть мужиков от сохи, хоть выпускников церковно-приходских школ, нужно лишь, чтобы руки у них из плеч росли, а не из задницы. Так что если принять во внимание то, что квалифицированных рабочих у нас в строительной индустрии сильно не хватает…

– Хм… уговорила. Один вопрос: где собираешься столько хлорвинила брать? Тебе же еще весной для канализационных труб его не хватало.

– Весной – да, не хватало. Но сейчас завод в Райчихе уже потихоньку работать начинает, к лету он один канализационную промышленность нашу сырьем обеспечит, а ведь хлорвинил у нас семь заводов производят.

– А ты точно ничего нового не придумаешь из него делать? А то, судя по твоей шустрости, и на следующее лето ты сможешь дефицит хлорвинила нам обеспечить… шучу, делай свои рамы. Что-то специальное тебе для этого потребуется?

– Да, потребуется бериллий. Формы для производства профиля лучше всего из бериллиевой бронзы делать…

– То есть снова хочешь привлечь Александру Васильевну…

– Нет, хочу соседа привлечь. Я знаю… случайно знаю, про два месторождения бертрандита в США, которые пока ничьи и которые можно будет легко выкупить у правительства. Они не особо богатые, но тонн пятьдесят бериллия лет за десять оттуда выковырять получится, причем даже не привлекая внимания санитаров…

– Что? Каких санитаров?

– Это шутка такая… про книгу с названием «Как править миром не привлекая внимания санитаров», изданную типографией больницы Кащенко…

– Интересные у тебя идеи… и шутки забавные. А расходы на такие рудники…

– У меня в Америке есть немного денег, на рудники хватит. Но – я просто не помню, кто бы это сказать мог – кадры решают всё. А у меня с кадрами как-то не очень…

– Я тогда Лаврентия озабочу…

– Я его сама озабочу, да это и не особо к спеху. Еще было бы неплохо Восточный Туркестан поковырять, я тоже знаю, где там бериллий водится…

– Даже не буду спрашивать, откуда ты все это знаешь. Но ты про Восточный Туркестан точно уверена? Они опять просятся в Советский Союз и я теперь думаю…

– Правильно думаете. А если учесть, что у них министром обороны совершенно наш, русский человек…

– Белогвардеец.

– Русский человек, стоящий на социалистических позициях. Это я тоже точно знаю.

– В очередной раз попробую тебе поверить, но если что, то исключительно под твою ответственность.

– Вы что, с Лаврентием Павловичем сговорились, что ли? Он под мою ответственность кучки всякого каждый день наваливает, и вы туда же. Отвечу, мне не жалко. И даже в чем-то лестно: все же приятно, когда люди тебе доверяют. Обедать будете? У нас сегодня рыбный день: ребята в командировку прилетели, мне таких хариусов привезли!

– А у тебя хоть когда-нибудь невкусный обед бывает? Давай, а я пока тебя по производству ракет поспрашиваю…

В начале октября руководство абвера испытало глубочайший когнитивный диссонанс (хотя никто там этого термина в жизни не слышал): русские вывели свои войска из Латвии и Эстонии. Совсем вывели и, похоже, собирались проделать то же самое и в Литве. Причины такого поведения Сталина никто в абвере не понимал, но все считали, что это «очень подозрительно». Хотя некоторые предполагали, что все это связано с резким сокращением русской армии вообще, и даже, вполне возможно, с «сокращением» очень многих высших офицеров, которые по каким-то сугубо внутренним причинам перестали пользоваться доверием высшего руководства страны. В пользу последней гипотезы говорило то, что два командира дивизий, выведенных из Эстонии, куда-то «исчезли», а командир выведенной из Латвии дивизии был отправлен в отставку. Тем не менее, с точки зрения военного руководства рейха, это все же выглядело откровенной глупостью, поскольку открывало уже немцам свободный доступ в эти страны. Гитлер, правда, воевать там уж точно не собирался, искренне считая, что эти «политические карлики» вскоре сами попросят его покровительства и военного прикрытия.

А вот в Советском Союзе вывод войск из Прибалтики оценивали совершенно иначе: Лаврентий Павлович, например, считал, что находящиеся там дивизии являются потенциальными смертниками, так как в случае войны их будет практически невозможно вывести, но и снабжать их необходимыми для ведения боев ресурсами тоже окажется делом практически невозможным. А вот использовать эти войска для охраны собственных границ он считал делом, наоборот, крайне перспективным: все же в Прибалтику были введены лучшие части РККА и там по крайней мере с дисциплиной все в порядке было. А то, что некоторые командиры уровню дивизий не соответствовали, так это было проще исправить уже на своей территории.

Причем «исправлять» требовалось не только командиров. Лаврентий Павлович очень не доверял бойцам, набранным из «местного населения», то есть не совсем местного, а набранным в СССР латышам и эстонцам. И, как показала практика, в своем недоверии он не ошибался: при выводе войск дезертировало примерно треть состоящих на службе в РККА эстонцев и четверть латышей. Искать дезертиров никто на иностранной территории не стал, но выводы руководство РККА сделало – и всех оставшихся в армии прибалтов срочно перевели служить в Сибирь и на Дальний Восток.

А вот начавшийся шестого октября вывод частей РККА из Литвы Лаврентия Павловича изрядно удивил: при численности частей в двадцать пять тысяч бойцов и командиров генерал Коробков заявил о перемещении через границу более сорока тысяч человек. Просто потому, что с частями РККА в Советский Союз направился и почти весь «гражданский персонал», набранный как раз из местного населения, и практически все «гражданские» собрались переезжать в СССР со своими семьями.

Сам Александр Андреевич после завершения вывода в конце октября дал по этому поводу Лаврентию Павловичу обстоятельное пояснение:

– Я счел, что бросать там людей, которые честно работали для нас, было бы непростительным: местные власти наверняка устроили бы им террор, в лучшем случае по тюрьмам рассадили бы. А они работали неплохо, и дальше так же работать не против. Тем более, что уже поняли: у нас и зарплата выше, и условия жизни лучше. А что до растущего в Прибалтике национализма… вы знаете, у литовцев какой-то национализм по хуторам распространяется, а рабочий класс – он в этом плане вполне нейтрален. Я не скажу, что весь пролетариат там на нашей стороне, но вот вредить они нам точно не станут. К тому же люди видят, как к литовцам относятся в той же Белоруссии…

– А насчет дезертиров…

– Приказ о том, что искать их за границей не следует, я получил и даже огласил в частях. Но могу с удовлетворением отметить, что из примерно четырех с половиной тысяч литовцев дезертировать решилось не более двух десятков человек. И мы их не разыскивали… однако до меня дошли сведения… неофициальные, что благодаря бойцам литовского происхождения живыми мы бы их и не нашли. Я уж не знаю, кто распустил в частях слух, что мы войска выводим временно, для подготовки освобождения Мемеля, но…

– Хорошо. Александр Андреевич, есть мнение, что вашу дивизию мы немедленно распустим…

– Но ведь…

– И на ее базе создадим новую дивизию войск КГБ. Я бы хотел предложить вам должность командира сорок второй дивизии КГБ, что, конечно, потребует определенной переподготовки… без отрыва от службы, конечно. В первую очередь потому, что у нас нет дивизионных комиссаров и вам придется на себя и политработу принять.

– Я согласен.

– Вот и отлично. Приказы по дивизии и о вашем назначении будут подготовлены уже сегодня, а вы сейчас займитесь вопросами передислокации дивизии, причем срочной передислокации, в учебный центр в Краснохолм под Оренбургом. Казармы и все остальное, для размещения дивизии необходимое, там оборудованы, два полка уже находятся в дороге… у вас с авиацией какие отношения?

– Ну, я знаю, что самолеты летают в небе.

– Ясно. В дивизию КГБ входит отдельный авиаполк, сегодня уже поздно, но завтра утром вы отправитесь в Монино, там познакомитесь с командиром полка. А работе с авиаторами уже под Оренбургом обучитесь, причем учиться нужно будет очень быстро… и очень тщательно. Еще я попрошу вас до завтрашнего вечера предоставить мне список командиров, которые, по вашему мнению, полностью соответствуют высокому званию командира частей КГБ, и их мы вам оставим под вашу личную ответственность. А остальных мы еще отдельно проверим… в любом случае никаких репрессий по отношению к ним не будет, но, сами понимаете, у нас имеются определенные требования. И если вы не захотите брать на себя ответственность хоть за кого-то, никаких к вам лично претензий тоже не будет, мы прекрасно понимаем, что комдив просто не в состоянии лично знать всех командиров своей дивизии и уж тем более нести за них персональную ответственность. И да, комиссара Лыкова мы в любом случае из дивизии убираем…

Все занимались своими делами: рабочие – работали, крестьяне – тоже без дела не сидели, руководство всех уровней руководило всяким. А Вера Андреевна Синицкая, вернувшаяся третьего ноября из поликлиники, находилась в чувствах весьма противоречивых. Одновременно радуясь и приходя в ужас – но радуясь все же гораздо больше. Вечером она поделилась радостью с Витей, добавив:

– Я думаю, что нам будет очень непросто, но мы обязательно справимся, – на что Виктор, хмыкнув, ответил:

– А я вообще не могу представить себе ситуацию, в которой ты бы не справилась.

Лаврентий Павлович – уже поздним вечером вернувшийся домой – тоже был порадован. И его вердикт был попроще:

– Я очень за тебя рад и даже в чем-то завидую. Но ни на секунду не сомневаюсь в том, что ты всегда найдешь, кого заставить работать. Так что… ты в Пирогово на зиму переезжать еще не собралась? Насколько я знаю, дом там уже полностью готов.

– Да, там сейчас Витины родители поселились. Мария Николаевна сразу же в Пироговскую больницу работать устроилась, Петр Сергеевич в Мытищах вроде уже место нашел. Так что дом под присмотром, но нам туда переезжать вроде смысла нет: Вите оттуда на работу ездить не очень удобно, а уж мне…

– Тебе для работы только телефон теперь нужен и кресло… поудобнее. А я к чему спросил-то: туда через неделю уже линию ВЧ дотянут, так что если надумаешь свежим воздухом подышать, то никаких препятствий не будет. Вот только мне рыбку с Байкала и Енисея что-то не возят… но это я точно переживу. Да и меньше с тобой собачиться буду. Да, завтра у товарища Сталина совещание по авиации, тебе есть что сказать?

– Во сколько?

– Значит есть… В шесть вечера. Ну, до завтра, сладких тебе снов и спокойной ночи! Зараза ты наша ненаглядная…

Глава 7

На «совещании по авиации» рассматривались и вопросы, касающиеся собственно авиации, и отдельное внимание товарищ Шапошников обратил на назначение и структуру дивизионных авиаполков. То есть полков, включаемых в состав каждой дивизии КГБ, а начальник Генштаба пока еще не совсем ясно представлял, почему выбрана такая «неправильная», по его мнению, структура полков и зачем они в дивизии вообще нужны. Но все непонятные вопросы разъяснил Лаврентий Павлович:

– Дивизии КГБ сейчас предназначены главным образом для охраны наших границ, и каждая дивизия отвечает за свой участок. Но отвечает полностью, поэтому в зависимости от сложившейся ситуации ей может потребоваться срочная помощь с воздуха. Именно срочная, когда времени на согласование работы с дивизиями авиационными просто не будет, и для этого у командира дивизии всегда под рукой есть свой авиаполк. Но так как заранее предсказать возникающие задачи никто не может, то в дивизионном авиаполку мы решили иметь все типы самолетов. Именно поэтому в полку две эскадрильи истребителей, одна – штурмовиков и одна – ближних бомбардировщиков. С учетом того, что по возможностям машины частично взаимозаменяемы, то для решения любой возникшей задачи может быть задействовано по крайней мере две, а чаще три эскадрильи.

– Чуть поподробнее пояснить можете?

– Если возникнет задача по отражению вражеского авианалета, то могут быть задействованы как истребители, так и штурмовики. При необходимости штурмовки вражеских позиций кроме собственно штурмовиков может применяться и одна эскадрилья истребителей, а в роли бомбардировщиков мы можем применять и штурмовики, и истребители обоих типов.

– Вот как раз вопрос о том, почему в полках вы в обязательном порядке используете два разных типа истребителей…

– Просто потому, что истребителей реактивных у нас пока острая нехватка, по факту мы даже все необходимые авиаполки ими укомплектовать пока не можем. И по этой же причине в авиадивизиях истребительные полки так же пока формируются в смешанной комплектации. НТК обещает в следующем году нарастить выпуск реактивных машин до двух в сутки в Комсомольске и, скорее всего, начнет их производство в Верхнеудинске, но за последнее НТК пока поручиться не может.

– Но смешанная комплектация, мне кажется, очень сильно усложнить снабжение…

– Не столь сильно, как может показаться на первый взгляд. Эскадрильи с самолетами разных типов предполагается базировать на разных аэродромах, тем более что и требования к качеству этих аэродромов сильно различаются. Это касается и приданных авиаполков, и авиадивизий, и хочу заверить, что проблемы со снабжением, а так же с ремонтными мощностями мы уже практически решили. Сейчас по такой же схеме товарищ Баранов начал менять структуру ВВС РККА, и мы в этом оказываем ему серьезную методическую помощь. А помощь техническую… я думаю, что представители НТК смогут лучше обрисовать текущую ситуацию.

– Мы вернемся к этому вопросу, а сейчас я бы хотел прояснить вот что: в КГБ на западной границе сосредоточено двадцать четыре дивизии, то есть получается, что мы располагаем на всей ее протяженности менее чем пятью сотнями истребителей…

– В дивизиях – да, но мы так же расположили… в некотором удалении от границ, но при необходимости все это может быть передислоцировано буквально за пару дней, в общем, три истребительных дивизии, в составе которых имеется еще столько же машин. И никто не отменял того факта, что ВВС РККА пока под сокращение не попадают.

– Но все части товарища Баранова дислоцированы в тылу.

– По уставам каждая эскадрилья авиачастей КГБ кроме основного аэродрома базирования должна иметь и минимум три запасных площадки – и все эти площадки уже готовы. И, предвидя следующий вопрос, сообщу: у нас сейчас в западных округах двадцать четыре дивизии, то есть почти четыреста тысяч бойцов, не считая более чем шестидесяти тысяч пограничников, но к быстрой передислокации уже подготовлено еще восемь дивизий, а к середине весны у нас будут доведены до полной боеготовности уже сорок восемь мотопехотных дивизий. Есть веские основания считать, что до мая враг боевые действия не начнет…

– Раз вы имеете основания так считать… – Борис Михайлович внимательно посмотрел на Берию, что-то прокрутил в голове, кивнул своим мыслям, – то мы обязаны до мая закончить реорганизацию РККА. Но вы сейчас заняты обучением новых частей и подразделений КГБ, поэтому, насколько я понимаю, переобучением наших частей должен руководить Генштаб…

– Я думаю, – вмешалась Вера, – что мы не имеем права тут делить обязанности, а должны вместе решать общие задачи. Насколько я знаю, КГБ сейчас очень сильно помогает частям РККА по части фильтрации командного, да и рядового состава…

– Вера Андреевна, мы высоко ценим ваше мнение… – начал было Шапошников, – но столь сильное сокращение…

– Борис Михайлович, но вы же сами понимаете: от всей этой пьяни в рядах РККА вреда куда как больше, чем пользы. И горластые крикуны, ни хрена не понимающие в том, что должна делать наша армия…

– А вы понимаете?

– Я понимаю одно: бойцы должны уничтожать врага. Не помирать за счастье трудового народа, идя в полный рост на пулеметы, а жить и работать ответственно. А под ответственностью я понимаю например то, что продемонстрировали войска КГБ во время финской кампании: при собственных безвозвратных потерях в районе пяти тысяч человек – а я безвозвратными считаю и раненых, которые после излечения не смогли продолжить службу – они уничтожили свыше полусотни тысяч финнов. В то время как единственный полк РККА, в операции успевший поучаствовать, потерял более половины личного состава, и вот последнее я считаю образцом безответственности! Хорошо, правильно подготовленный боец, соблюдающий дисциплину и строго придерживающийся боевых уставов, для армии гораздо ценнее целого отделения шалопаев, а то и взвода. Потому что взвод такой просто погибнет забесплатно, и нам еще придется расходы на похороны нести, а вот правильно обученный боец и сам выживет, и врага уничтожит.

– Это все эмоции, – миролюбиво заметил Иосиф Виссарионович, – но, может быть, вы сможете нам посоветовать как правильно подготовить два миллиона бойцов, остающихся в рядах РККА?

– Так я и советую. По опыту обучения… студентов я сделала для себя простой вывод, поддержанный, кстати, всеми преподавателями университета и полностью оправдавший себя на практике. Если в группе из двух десятков человек хотя бы двое – разгильдяи и двоечники, то общая успеваемость в группе снижается в разы. Простой пример: до зачистки университета средняя успеваемость по техническим факультетам плавала в районе «удовлетворительно» даже с учетом того неприятного факта, что назначенцам преподаватели были вынуждены ставить явно завышенные оценки. А когда всех разгильдяев из университета убрали, то средняя успеваемость поднялась до среднего между «хорошо» и «отлично», а в прошлом выпуске число выпускников с красными дипломами превысило уже шестьдесят процентов! Так вот, в армии будет то же самое. Если вычистить из рядов РККА пьянь, карьеристов и дураков, кои составляют половину ее численности, то качество боевой подготовки сразу же поднимется в разы!

– Боевой и политической подготовки, – поправил Веру Климент Ефремович.

– Нет, только боевой. Потому что про политическую…

– Вера Андреевна, мы это с вами потом обсудим, сейчас у нас в повестке дня вопросы по авиации стоят. У вас именно по авиации есть что сказать?

– Если борьбу с авиацией противника включать в рассмотрение, то есть.

– Вы правильный вопрос затронули. Мы вас слушаем.

– Как вы все, вероятно, знаете, большинство танков у нас – полное говно…

– Вера Андреевна! – прервал ее речь Лаврентий Павлович.

– Извините, погорячилась. Они у нас – полное дерьмо.

– Вера Андреевна, мы обсуждаем авиацию, – недовольно сообщил ей Иосиф Виссарионович.

– А я как раз про нее. Из примерно двенадцати тысяч Т-26 разных выпусков около семи тысяч мы сейчас потихоньку превращаем во что-то относительно полезное, но почти пять тысяч настолько уже ни на что, кроме металлолома не пригодны… то есть в качестве танков ни на что не пригодны, но с минимальными доработками типа замены двигателя и мелкого ремонта ходовой на их базе можно сделать вполне себе самобеглые коляски… то есть самоходные зенитные установки. В Чите уже этот вариант опробовали, из двухбашенного танка там сделали вполне боеспособную зенитку с нашим вариантом «Бофорса», причем после проведения дополнительных работ по замене гусениц получилась машина, способная сопровождать колонны на марше со скоростью свыше сорока километров в час с запасом ходя до трехсот километров. Если гусеницы не менять, что стоит хотя и не очень дорого, но все же известных затрат требует и, что сейчас важнее, приличного времени, то скорость до тридцати километров. По моим прикидкам, до весны можно будет провести подобную модернизацию минимум двух тысяч старых консервных банок…

– А что мешает вам заняться этим без вынесение вопроса на рассмотрение Комиссии ГКО? – поинтересовался Сталин.

– Всего две вещи. Во-первых, руководство РККА всячески препятствует передаче этого металлолома на заводы НТК, поскольку разбитые машины в частях используют как склады запчастей. А во-вторых, нам пока не удалось договориться с Лазарем Моисеевичем в приоритете в перевозках этого хлама на наши заводы. Заводы-то у нас почти все за Уралом, везти вё это, по его мнению, далеко и невыгодно…

– Надеюсь, товарищ Ворошилов к завтрашнему утру оповестит танковые подразделения РККА о недопустимости хранения в парках нерабочих машин, – довольно сердито ответил на Верины претензии Иосиф Виссарионович, – а с Лазарем Моисеевичем, раз он здесь не присутствует, я решу все вопросы после завершения заседания комиссии. У вас, Вера Андреевна, всё?

– По зениткам всё. А по самолетам… я бы предложила передать в НТК авиационное КБ товарища Яковлева.

– Вы имеете в виду его новый истребитель? – решил уточнить Петр Ионович.

– Я не буду уточнять, в чём я имела этот самолет. Но вот телеуправляемая машина на его базе мне кажется довольно перспективной. То есть то, что Александр Сергеевич предложил, это вообще за границей добра и зла, но если его заставить поработать со специалистами Фрязинского института, то вместе они могут и что-то достойное вымучить.

– А могут и не вымучить?

– Могут, но если мы не попробуем их скрестить в таком проекте, то никогда и не узнаем. А так как самолетик у Яковлева получился действительно копеечный…

– Ничего себе копеечный, почти в девяносто тысяч! – то ли возмутился, то ли восхитился товарищ Баранов.

– Даже паршивый эсминец, который такой самолет потопит с гарантией, врагу куда как дорожке встанет. А если он с тонной взрывчатки крейсеру в борт ударит…

– А он разве тонну поднять сможет? – удивился Петр Ионович.

– Вот для этого нам Александр Сергеевич живьем и нужен…

– Сколько времени вам потребуется, чтобы из машины товарища Яковлева сделать телеуправляемый самолет? – строго спросил Сталин.

– Если брать самолет в нынешнем виде, то пара месяцев, если допиливать до летающей однотонной бомбы – то, думаю, не больше полугода. Но есть еще парочка интересных вариантов, правда о них я по срокам вообще ничего сказать пока не могу, мне сначала нужно товарища Яковлева внимательно потрясти, допрос ему учинить третьей степени с пристрастием…

– Это как? – как-то наивно решил уточнить Климент Ефремович.

– Это очень страшно. Я привяжу его к стулу, а напротив красивые полураздетые женщины будут пить чай с пряниками, но ему пряников не давать.

– А полураздетые-то зачем? – со смехом решил уточнить Лаврентий Павлович.

– А чтобы он осознал, что его они даже мужчиной не считают!

– Действительно, жестоко, – хмыкнул товарищ Ворошилов.

– А что по поводу нового самолета нам скажет товарищ Баранов? – решил уточнить вопрос Сталин.

– Машина неплохая, в маневренном бою практически не уступает самолету конструкции Сухого, при том, что он обходится более чем вчетверо дешевле.

– А я вообще против того, чтобы принимать это тряпичное… дерьмо на вооружение, – резко возразила Вера. – Мы недостаточно богаты, чтобы покупать дешевые вещи. В бою с истребителями да, они имеют примерно одинаковые характеристики. Но против бомбардировщиков… Ракеты, устанавливаемые на Сушках, сбивают вражеский бомбардировщик с вероятностью свыше пятидесяти процентов, причем практически без риска самому попасть под обстрел, а эта же ракета, установленная на Як, с вероятностью в те же пятьдесят процентов сожжет сам истребитель. А сейчас наши инженеры заканчивают разработку новой, уже самонаводящейся, ракеты, у которой вероятность попадания по врагу составит не менее восьмидесяти процентов, в том числе и против вражеских истребителей.

– Я слышал, что ракета может получиться очень дорогой? – решил уточнить Петр Ионович.

– Да, примерно десять тысяч, плюс-минус копейки. Но и в этом случае стоимость сбития вражеского самолета составит в среднем тысяч двенадцать- четырнадцать, то есть чисто по экономике мы будем в огромном выигрыше.

– Аргумент веский… – отреагировал Сталин. – Вера Андреевна, а какова вероятность того, что до… до середины апреля эта ваша новая ракета будет готова к производству?

– Она уже готова, сейчас просто систему наведения допиливают. Там две доработки нужно закончить, одна – это чтобы ракета ни при каких обстоятельствах наши самолеты не сбивала, а вторая – чтобы в случае промаха ракета не падала на землю и там разрушений не учиняла.

– Ну хорошо… Петр Ионович, подготовьте приказ о передаче КБ Яковлева под управление Вере Андреевне.

– Не мне, а управлению авиастроения НТК.

– Нет, именно вам. Вы же сами недавно говорили, что под вашу ответственность можно просто кучи всякого навалить. Вот вам и еще одна кучка будет, – Сталин чуть ли не в открытую смеялся. То есть сдерживался, но глаза его внутренний смех выдавали. – Вы нам пообещали новое, по сути, оружие, и мы от вас – именно от вас – создание этого оружия в оговоренные сроки и ждем. Вроде все вопросы рассмотрели? Тогда давайте закончим на этом, а вас, Вера Андреевна, я попрошу ненадолго задержаться…

– Ох и взгреет её товарищ Сталин! – высказал свое мнение Петр Ионович Клименту Ефремовичу, когда они вышли из кабинета.

– Вряд ли, – пожал плечами Ворошилов. – ведь про зенитки она кругом права. И про поломанные окончательно танки тоже, а если она пообещала к весне две тысячи зенитных самоходок изготовить, то мы наверняка минимум две тысячи и получим.

– А где она пушки-то возьмет? И я уже про снаряды не говорю…

– А я не знаю, но она – точно знает. Где-то в недрах НТК, там очень много чего интересного делается такого, о чем вообще никто даже не догадывается. На той неделе НТК в Нахабино новые броневики показывал, со спаренными зенитками по двадцать три миллиметра. По весу – как легкий танк, а по скорости – как грузовик ГАЗ. И, что интересно, заявлены были производственные мощности на шесть тысяч таких машин в год, а неизвестно ни то, где эти машины выпускать будут, ни даже то, когда и где это чудо проектировали. В Подлипках-то со своей мелкокалиберной зениткой так и не справились, за год изготовили едва шестьдесят штук – а где-то в НТК двенадцать тысяч в год делать собираются. И ведь сделают! А вот как…

На самом деле Вера к производству артиллерии, ни зенитной, ни какой-либо иной, отношения вообще не имела. То есть лично и персонально не имела, если не считать того, что лицензию на «Бофорс» у шведов добыла. Но ведь вместе с лицензией она технологию производства не получила, и даже ее не просила, всем таким производством в НТК занимались совершенно другие люди. Большей частью – молодые инженеры, выпускники МВТУ и нескольких других институтов подобного профиля. Молодежь Вера к подобным работам привлекала по тем соображениям, что «не набравшиеся опыта» молодые специалисты чаще всего не знали, «как сделать правильно» и, что было иногда еще более важно, не знали, что «так делать нельзя». Им ставили задачу – и они ее решали. То есть занимались процессом ее решения, совсем не обязательно получая удовлетворяющий всех результат. Но в НТК уже Валентин Ильич ввел строгое правило: за провал работы людей не наказывать! Хотя Вера довольно специфический вид наказания и внедрила: тех, кто работу завалил, в торжественной обстановке награждали «орденом рукожопа», избавиться от которого можно было лишь работу все же выполнив. И разработчики двадцатитрехмиллиметрового зенитного автомата в процессе работы успели получить по все три степени этого ордена, но работу до ума все же смогли довести и заслуженно получить «аннулирующие прежние достижения» уже государственные ордена Трудового Красного знамени.

А разработчики бронеавтомобиля обошлись всего лишь одним-двумя «почетными» званиями, зато после завершения разработки половина из них получили по два ордена: один – за сам броневик, а второй – за успешное строительство и запуск серийного завода аж в Хулун-Буире. Понятно, что в СССР мало кто вообще знал о существовании этого завода, а Валентин Ильич, когда поинтересовался у Веры «какого черта ты завод вообще за границей строишь» получил простой и исчерпывающий ответ:

– О нем даже в НТК знает человек десять, кроме тех, кто его, собственно строит. А уж враги о таком заводе даже подозревать не смогут, просто потому что для них Монголия – страна диких кочевников. К тому же сейчас монголы варят просто превосходную броневую сталь с молибденом, ванадием и лантаном – так зачем ее далеко в виде слитков-то возить? Проще уже в готовых изделиях…

– А моторы для этих броневиков мы через всю страну возить будем, и это, по твоему, лучше?

– Моторы на Читинском танкоремонтном делаются, так что их тоже возить близко получается. И пушки на заводе в Оловянной: там вообще все рядом получается.

– Вот чем дальше, тем больше я тебе удивляюсь: вроде бы женщина как женщина… но как ты вообще умудряешься народ завлекать на работу во всякую тьмутаракань?

– Для тех, кто научился работать с дальневосточными пионерами, такие задачки – вообще плюнуть и растереть. Вы бы и сами справились, просто ленитесь… раз я и без вас все делаю.

Вера Андреевна в свое время очень любила фильм «Девушка с характером» – а еще она прекрасно понимала, почему этот фильм вообще сняли. Просто в СССР прикладывалось много усилий по промышленному развитию Дальнего Востока, но нанимавшиеся на стройки мужчины в большинстве своем там не оставались, и главной причиной этого была невозможность создать там семью. Из-за острого недостатка на Дальнем Востоке молодых девушек это стало очень серьезной проблемой. И Вера, заняв очередную должность в НТК, принялась решать это проблему «заранее», просто отправляя «мобилизованных» по закону школьниц в создаваемые на Дальнем Востоке самые разные училища. Настолько массово отправляя, что уже году так к тридцать седьмому очень многим парням стало ясно, что проще всего найти «вторую половинку» можно именно там.

В результате такой «политики» молодое население в Забайкалье и на Дальнем Востоке росло очень быстро, что позволяло еще быстрее строить там всякое разное – и еще больше людей туда привлекать. Тем более, что в НТК уже лет десять действовало простое правило: «чем дальше от Москвы, тем лучше жилищные условия». И не только жилищные, товарное наполнение магазинов «в отдаленных регионах» тоже было куда как лучше, чем даже в столице, а уж уровень заработной платы настолько отличался, что наплыв желающих переехать «в отдаленные регионы» заставил правительство даже ввести определенные ограничения на переезд туда людей. Но ограничения были довольно мягкими: по сути дела требовалось лишь иметь востребованную профессию и определенный уровень квалификации. Что привело и к большей заинтересованности молодежи в получении профессионального образования – но вот вопрос с привлечением в дальние края специалистов теперь вообще практически отпал.

Правда, кино это уже не сняли… но это Веру совсем не расстроило. Потому что с кино в стране стало гораздо лучше, чем «во времена Веры Андреевны»: фильмы теперь в большом количестве снимались на множестве областных студий, и с развитием телевидения (хотя пока еще в довольно ограниченных масштабах) началось массовое производство фильмов именно телевизионных. От «обычных» отличающихся тем, что они, как правило, были сильно не похожими по хронометражу (самые-самые короткометражки были минут по десять, и такие составляли чуть ли не четверть производства), а некоторые уже делались многосерийными (и тут рекорд составил уже девять сорокапятиминутных серий).

Конечно, большая часть фильмов особо интересными не были, хотя откровенный шлак все же комиссии радиокомитета (который теперь был вынужден возглавить «по совместительству» нарком просвещения товарищ Кафтанов) на экраны не пропускали. Но было немало и весьма неплохих фильмов, и, по Вериным ощущениям, в стране только на большой экран выходило в несколько раз больше картин, чем «в прошлой жизни». А так как выходили и неплохие картины о жизни на Дальнем Востоке, то и специалисты разного уровня проявляли интерес к тому, чтобы эту жизнь увидеть не только не экране.

А товарищ Чойбалсан со своей стороны все Верины инициативы всячески старался поддерживать, ведь то, что товарищ Сталин сумел выбить из товарища Мао признание независимости Монголии, вовсе не означало, что китайцы с этим быстро смирятся. И иметь определенные гарантии по обеспечению собственной безопасности он считал делом крайне полезным. Хотя бы потому, что Мао, одержав победу над Гоминьданом, столкнулся и новой проблемой: огромная армия Китая хотела хотя бы жрать от пуза – а вот у китайского правительства средств на удовлетворение их хотелок просто не было. А о том, что у Советского Союза проблем хватает на Западной границе, товарищ Чойбалсан знал даже слишком хорошо…

Глава 8

На утреннем импровизированном совещании седьмого ноября Сталин, после того как Молотов быстро сообщил о предложении Швеции, повернулся к Берии:

– Лаврентий, ты нам вкратце о международном положении расскажи, я хочу понять, что же кроется за предложением этого господина Гюнтера и почему министр иностранных дел вообще так срочно в Москву примчался.

– Да ничего особого не скрывается, – хмыкнул Лаврентий Павлович, – просто Густав этот пятый хочет отрастить очень большое седалище и усесться на три стула разом. Премьер Ханссон эту идею продавил в правительстве… потому что даже их новая Сконская линия обороны вермахту максимум на день штурма, а тут появляется шанс вовсе не воевать. Вероятно, шведы что-то новенькое разнюхали о намерениях Гитлера, и решили такой соломки подстелить.

– Это-то и так понятно, но вот причины того, что их как петух жареный в жопу клюнул… давай про общую обстановку. Только быстро, скоро уже парад начнется.

– Ну быстро, так быстро. Хреновое для нас международное положение, американцы довольно сильно Гитлера поддерживают. Не официально, но вот поставки нефти из США в Виго сейчас втрое превышают потребности Испании… еще и каждый третий танкер британский разгружается или в Испании, или даже во Франции. Британцы тоже вроде как маскируются, эти танкеры то под флагом Индонезии идут, то вообще какие-то южноамериканские, но страховки у них ллойдовские… у нас там клерк прикормленный работает.

– С топливом понятно.

– Еще американцы поставляют моторы для грузовиков, по нашим подсчетам до сотни тысяч за этот год уже отгрузили… опять через Испанию. Но вот моторы авиационные не поставляют, тут уже чисто корпоративные интересы американских моторостроителей. Внутренний спрос на самолеты у американцев довольно высокий, так как продажи готовых самолетов за границу растут быстро.

– И в Германию?

– Для Германии это слишком дорого, да и, как Старуха выражается, Гитлер поддерживает отечественного производителя, для него иностранные самолеты – как красная тряпка для быка. Еще идут поставки всякого в Германию из Южной Америки, в основном каучук. Из металлов – пошли большие поставки вроде как металлолома, по контрактам поставлено уже триста тысяч тонн, но наши специалисты говорят, что это скорее всего не рельсы ржавые в Рейх идут, уж больно объемы поставок велики. И руду железную из Штатов в Германию везут, хотя и не очень много…

– Интересно, откуда Гитлер на все это деньги берет?

– Поставки большей частью в кредит ведутся, но у Гитлера находятся и товары для встречных поставок. Плюс деньги, которые он с евреев собрал – там суммы очень приличные. В основном драгоценности, золото… в США довольно много аукционов идет теперь с антиквариатом, картинами, другими предметами роскоши… неизвестного происхождения. Со шведами, кстати, он как раз золотом расплачивается.

– Со шведами?

– Шведы из продукции машиностроения в Германию сейчас поставляют в основном подшипники, почти все авиамоторы на шведских подшипниках в Германии производятся.

– Сволочи!

– Еще какие! Но вот Старуха говорит, что сволочи они для нас полезные: подшипники у них сейчас чуть ли не лучшие в мире, но производство небольшое, и немцы, заложив в свои конструкции шведские части, не смогут при необходимости резко увеличить выпуск тех же самолетов. То есть смогут, конечно, но – я эту информацию у наших спецов уточнил – с германскими подшипниками ресурс авиамоторов у них упадет вдвое. Так что не будем шведам мешать: пока они подшипники немцам поставляют, у Гитлера свое производство не развивается.

– Но если у них с Гитлером все так прекрасно…

– Не так уж и прекрасно. Немцы считают, что шведы на поставках в Германию слишком уж наживаются, опять же почти всю железную руду нам продают, а не в Германию. Сконскую линию они в режиме ошпаренной кошки ведь не просто так строили, опять же армию увеличили… значительно.

– Вроде они целых двадцать шесть тысяч человек дополнительно под ружье поставили?

– Двадцать восемь, но это всего лишь две неполных дивизии. Если что, то немцам, конечно, это определенные неудобства создаст, однако не особо критичные. Они в Норвегию перевезли три дивизии только французского формирования. Вероятно, именно поэтому Густав и задергался.

– А почему тогда…

– Это-то объяснимо, – снова в разговор вступил Вячеслав Михайлович. – Правительству подписывать договор о фактической оккупации собственной страны по политическим причинам невозможно, а так получается, что два совладельца нескольких компаний просто договариваются о расширении возможностей по защите собственных предприятий, и получится, что это не межправительственный договор, а между, как Вера Андреевна говорит, хозяйствующими субъектами. А короля шведы уважают, и пользу компаний этих для страны все шведы ощущают: Густав же все доходы на общественные нужды тратит. Школы, больницы, театры там всякие и парки культуры и отдыха.

– ЦПКиО, вот только имени кого, непонятно… – мрачно пошутил Сталин.

– Можно и так сказать, таких парков король за последний год четыре основал. Но вопрос-то не в этом. Формально правительство как бы не причем остается, но… и лично я думаю, некоторые основания так думать у меня все же нашлись, что Густав не столько от Гитлера прикрыться хочет, сколько от его коллеги с островов Георга шестого.

– У нас с туманного этого Альбиона никакой информации по этому поводу нет, – заметил Берия, – но это не значит, что ее нет у шведов. Ведь не просто же так они просят договор подписать до двенадцатого числа. В принципе, успеть мы успеем…

– А чем договор обеспечить, у нас есть? – решил уточнить Молотов. – То есть я знаю, что у саамов размещены четыре дивизии РККА…

– Можешь знать даже про пять: три уже полностью кадрировны и две в процессе реорганизации, – тут же уточнил Берия. – А вот про что тебе знать не надо, так это про три дивизии КГБ и три отдельных авиаполка, которые до конца года в отдельную авиадивизию развернутся.

– И не буду знать. Но тут возникает небольшая коллизия: формально Вера Андреевна не имеет права распоряжаться…

– Это ты, Вячеслав, верно заметил, – Сталин на секунду задумался. – Но по постановлению о Главных конструкторах Старухе звание генерал-майора уже вроде присвоено…

– Генерал-майора войск химической защиты, – уточнил Лаврентий Павлович. – Еще в июне, хотя, мне кажется, ей об этом сообщить мы забыли.

– А наш, так сказать, хозяйствующий субъект должен обладать правом…

– Присвойте ей генерал-лейтенанта, – подал идею Вячеслав Михайлович.

– Да хоть генерал-полковника! Вячеслав, тут ведь дело в том получается, что в случае чего Старуха станет официально главнокомандующим шведской армией! Одной из двух, наравне с Густавом!

– Значит, присвойте ей звание и назначьте, пока назначьте, командующим Саамо-Финским военным округом. От нее не убудет, а замом ей поставьте… кто там сейчас главным-то?

– Туда я хотел назначить генерал-лейтенанта Коробкова.

– Генерал-майора? – немного удивился Иосиф Виссарионович.

– В КГБ он будет генерал-лейтенантом. Заслужил, за исключительно качественно выполненную работу по выводу наших гарнизонов из Литвы. И он, пожалуй, замом у Старухи будет отличным.

– Лаврентий, пиши приказ, а Старуху сразу после парада обрадуем.

– Она на парад не придет, говорит, что холодно и она его по телевизору посмотрит.

– Значит, привезешь ее сюда из дому.

– А она согласится? – с некоторым сомнением в голосе спросил Вячеслав Михайлович.

– Бывают ситуации, когда никто ни у кого согласия не спрашивает, – спокойно и уже полностью закрыв в мыслях данный вопрос, ответил Иосиф Виссарионович. – Есть приказ, и его требуется просто выполнить… да, нам нужно подать Густаву ясный сигнал о том, что мы его предложение принимаем. Но неофициальный, подумай, как это сделать.

– Можно начальницу Московского отделения корпорации Марты Густафссон наградить орденом Дружбы народов. Сегодня как раз после парада состоится награждение нескольких военных…

– Неплохая идея, а заодно объявим о присвоении Старухе знания генерал-лей… генерал-полковника. Высокие договаривающиеся стороны должны быть достаточно высокими…

– Старуха, – быстро вводил ее в курс дела Лаврентий Павлович, пока машина целых десять минут неспешно ехала от дома до Кремля по заполненным народом улицам, – ты только не выпендривайся, орден тебе в целях представительских вручат. И звание для этого же, так что с королем ты уже почти на равных будешь. И ты это, договор между хозяйствующими субъектами, вот его по дороге внимательно посмотри: вдруг наши дипломаты что-то прошляпили. Время у тебя будет, поезд больше суток только до границы…

– Нет уж, никакого поезда, самолетом полечу.

– Ты на небо-то посмотри!

– Смотрю. И вижу низкую облачность, верхняя граница облаков на высоте в два с половиной-три километра, а начиная с Новгорода и до самого Стокгольма небо вообще чистое.

– Это ты уже синоптиков выпотрошила? Когда успела-то? И зачем?

Вообще-то Вера Андреевна очень хорошо помнила парад на Красной площади седьмого ноября сорок первого года из «прошлой жизни». Помнила низкую облачность, пургу, мороз – а еще помнила рассказ одного летчика, приятеля мужа, который тогда прикрывал Москву с воздуха. И который уже после обеда со своей частью вылетел к Волхову. Так что насчет погоды она была более осведомлена, чем нынешние синоптики – но, естественно, Лаврентию Павловичу об источниках своей осведомленности рассказывать не стала:

– Мы с Витей планировали на выходных с его родителями в Ленинград слетать, показать старикам город на Неве, по музеям сводить. Но выходных у нас сколько получается? Так что я именно насчет самолета всё и узнавала, а тут, раз уж все так складывается, грех знанием не воспользоваться.

– Уговорила… а тебе самолетом-то сейчас можно?

– Даже нужно: в поезде я просто сдохну, перед этим весь вагон обрыгав. Да и тратить на поездку трое суток – я и так дома почти не бываю. А с детьми поиграть когда?

– Тогда захватишь с собой и Кристиана Гюнтера, нам здесь шведский министр точно не нужен.

– И Фрею Аспи с новым орденом на груди. Она мне по дороге может много интересного рассказать, я же последнее время о том, что у Марты творится, вообще почти ничего не знаю.

– Согласен, но сама-то она согласится лететь?

– Шведка? На прием к своему королю? Когда я ей об этом скажу, то она будет готова впереди самолета бежать!

– А Густав знает, что ты к нему не одна придешь? В смысле, возражать не будет?

– Я же в любом случае не одна приду, а с секретарями всякими. Мне что, самой бумажки нести? А раз уж секретари мои шведского не знают, потребуется и переводчица… с моей стороны. Почему бы Фрее переводчицей не побыть?

– Ясно… а что за секретари?

– А я знаю? Я женщина слабая, беззащитная, сама себе секретарей не выбираю… вы этим займитесь, причем как можно быстрее: нам уже завтра утром улетать…

Десятого ноября шведские газеты сообщили шведскому народу о том, что этому народу не нужно будет волноваться, если вдруг в стране окажется много русских солдат. Потому что король договорился со своей деловой партнершей о том, что в случае появления в границах Швеции любых иностранных солдат, которых король не пригласит лично, фру Синицкая для защиты своих деловых активов просто введет в Швецию свои воинские подразделения. И эти активы защитит, а заодно защитит и самих шведов…

Про «свои подразделения» газеты тоже дали подробные пояснения, рассказав о том, что фру Синицкая, кроме всего прочего, еще и командующая Саамо-Финского военного округа и вообще носит звание генерал-полковника русских охранных войск. А охранные войска – они вообще не оккупанты, вот, в Норвегии полстраны от германцев защищают, но норвежцы их почти и не замечают, разве что иногда, когда солдаты в местные бары заходят отведать национальной кухни…

На очередном совещании у Сталина Вячеслав Михайлович заметил:

– Надо бы товарищу Афанасьеву орден какой-нибудь вручить за то, что сумел этот договор подготовить. Какой-нибудь орден Ленина…

– Дружбу, – ответил Иосиф Виссарионович, – на Ленина он еще не наработал. То есть наработал, но не этим договором. А вот орден Ленина заработала у нас Старуха: это ведь она настояла на том, чтобы мы Прибалтику к Союзу не присоединяли. Густав и господин Ханссон увидели на этих примерах, что советские войска на чужой территории кроме пользы никакого вреда не несут, во внутренние дела не вмешиваются, коммунизм строить не заставляют – и решились Красной Армией прикрыться. Так что, получается, с севера мы уже страну существенно прикрыли – за нас и шведы уже готовы серьезно заступиться, а вот южнее Балтики…

– Южнее Балтики мы тоже прикрылись, – дернув щекой, уточнил Лаврентий Павлович. – там на каждые сорок-пятьдесят километров одна наша дивизия, а в ближайших тылах уже по три дивизии РККА. И еще столько же на расстоянии от двух до трех сотен километров от границы, это не считая кадрированных, которых еще столько же. Границу с бывшей Польшей мы дополнительно усилили, просто увеличив численность личного состава погранзастав… вчетверо, а вот с прибалтийскими странами усиление еще серьезнее провели: так как Сметона всерьез решил присоединить Литву к Рейху, то мы дополнительно в районах Белостока, Гродно и Вильно разместили по переформированной уже мотопехотной дивизии РККА, заканчиваем размещение еще двух на участке от Браслава до Постав – это во втором эшелоне. Этим всем Генштаб занимается, я лишь в плане взаимодействия войск КГБ с РККА вопрос смотрел. Напротив границы с Латвией товарищ Шапошников вроде еще четыре дивизии поставить планирует, а вот насчет Эстонии – здесь мы с Борисом Михайловичем оказались полностью единодушны. От Пскова до истока Нарвы четыре дивизии КГБ, восемь новых дивизий РККА под общим командованием, а по Нарве до моря – еще столько же. И с авиацией тут мы… скорее Старуха, особенно постарались.

– А Вера Андреевна-то тут причем? – удивился Молотов.

– Химпром нарастил вчетверо выпуск изделий из черного текстолита, Иркутск и Верхнеудинск сейчас производят больше десятка И-14 в сутки, тип двенадцать в основном. Дорого, но в ЛенВО у нас уже больше тысячи самых современных истребителей. И уже больше четырех сотен фронтовых бомбардировщиков Мясищева, а со всем этим Борис Михайлович разработал план прикрытия Ленинграда с юга аж до Сааремы.

– Насчет Литвы мы уже Риббентропу свое мнение высказали, есть довольно высокая вероятность того, что Германия просьбу Сметоны проигнорирует – заметил Вячеслав Михайлович. – а вот насчет Эстонии и Латвии возможны самые различные варианты.

– С чего бы немцам отказываться от новых территорий? – с любопытством спросил Сталин.

– У Риббентропа в министерстве тоже не дураки сидят, и они, скорее всего, отговорят Гитлера от такого невыгодного приобретения. В Литве народ немцам не подходит. Генерал Коробков говорил, что тамошние жители в деревнях к нацизму склоняются, но он слегка ошибся: литовцы по духу не нацисты, а националисты. Но националисты, я бы сказал, не воинствующие: пока их не трогают, в школах на литовском учить детей разрешают и праздники национальные отмечать, то им уже хорошо.

– И как это помешает Гитлеру?

– Но литовцы сильно поляков не любят, – на вопрос Сталина отвечать стал Берия, – они их практически ненавидят, да и немцев тоже… недолюбливают. Я про народ говорю, не про власти, но и во власти мерзавцев вроде Сметоны немного. Если Сметона Литву передаст немцам, то… особо бунтовать никто не станет, но пакостить по мелочи – это всегда пожалуйста. И партизанщина расцветет, буйных там тоже немало найдется. Но главное – немцы об этом знают, они с прошлого года, как Сметона им присоединение предложил, вопрос изучают. И, между прочим, все еще изучают – значит, что-то им уже сильно не понравилось. А еще проявляться стала определенная приязнь населения к СССР.

– Это ты про двадцать тысяч гражданских, которых генерал Коробков к нам привел?

– Это он двадцать тысяч привел, а за полтора года тихой сапой оттуда к нам уже за сорок тысяч народу перебралось. У кого родня в Виленском крае, те быстро узнали и про школы, и про книги на литовском, и про заработки у нас.

– А пограничники…

– Проверяют всех перебежчиков, конечно. Есть возможности, но я не о том, а о том, что Гитлер если Литву к Рейху и присоединит, то нам это этого станет не сильно хуже. То есть хуже, конечно, но терпимо, а вот если они через Эстонию полезут…

– И?

– По плану Шапошникова мы стесняться защищать наши границы не будем. На складах ЛенВО Старуха запасла только стокилограммовых бомб около четырех тысяч тонн, так что проведем рекомендованные ею так называемые ковровые бомбардировки.

– Мы не будем воевать с гражданским населением! – в голосе Сталина прозвучал неподдельный гнев.

– Конечно не будем, – миролюбиво ответил Лаврентий Павлович. – До тех пор не будем, пока они с нами воевать не начнут. Но я верю Старухе, а она сказала, что в Эстонии каждый пятый – нацист.

– Мало ли что она сказала…

– С вывода наших войск прошло два месяца, а уже из Германии в Эстонию «вернулось» около двадцати тысяч фольксдойчей, в основном мужчин в возрасте от двадцати двух до тридцати лет. И в Эстонии с их помощью создаются совершенно фашистские подразделения так называемой самообороны. В стране миллион человек всего, а в эти подразделения уже записалось больше сорока тысяч! Уже зима скоро, а эстонцы вовсю строительством занимаются, и строят они дороги и аэродромы, а еще – мы уже проверили – концентрационные лагеря. И в газетах об этом не пишут, но в стране, особенно среди хуторян, распространяются слухи о том, что скоро каждому бойцу этой самой самообороны, называемой Омакайтсе, будет выдано до пяти русских рабов…

– Это серьезно…

– Да, но у нас есть чем эти слухи опровергнуть. До Сааремы опровергнуть…

А одиннадцатого ноября состоялось совещание в Берлине, на котором адмирал Канарис выдал Гитлеру свою версию событий:

– Шведы, конечно, поступили по отношению к нам нечестно, но у них в общем-то и другого выхода не было. То есть они могли бы и к нам за помощью обратиться, но это почти наверняка привело бы к войне с Британией, так что король Густав выбрал действительно оптимальное решение. Он, безусловно, был неправ, что не сообщил нам обо всем заранее – однако наши люди на Острове подтвердили: британцы действительно подготовились к высадке десанта в Швеции. Серьезно подготовились, кроме своих судов они умудрились зафрахтовать и почти сотню пароходов в Норвегии…

– А я предупреждал, что Норвегию нужно было брать целиком!

– Вермахт решил, что это приведет к весьма существенным потерям, и, мне кажется, что наши генералы оказались правы. Большинство судов норвежского флота по-прежнему базируются в контролируемых нами портах, а что же касается Нарвика… русские нас переиграли не в Норвегии, а в Швеции – просто скупив на корню всю руду Кируны. А Нарвик без этой руды всего лишь мелкая рыбацкая гавань, тем более теперь, когда русские выстроили железную дорогу от Кируны до Паялы и мост через Турнеэльвен на свою территорию. Причем захватив по пути еще два крупных рудника, так что шведам продавать руду кому-то, кроме русских стало просто невыгодно.

– Но ведь выгода иногда заключается не в деньгах…

– Мой фюрер, насколько мне известно, Тодт вел со шведами соответствующие переговоры и сам отказался от закупки шведской руды. Шведы сказали, что им безразлично, кто платит, и предложили покупать у них руду по той же цене, что и русские. Но с учетом транспортировки оказалось, что нам придется платить в полтора раза больше, а за почти такие же деньги мы можем приобретать не руду, а просто сталь. Металлолом…

– Двести пятьдесят марок за тонну – это по вашему дешево? – буквально взвизгнул Гитлер, но Канарис, хорошо фюрера знавший, ответил совершенно спокойно:

– По двести пятьдесят мы получили от заокеанских друзей сто двадцать тысяч тонн отличного броневого листа. А металлолом, даже у учетом доставки, нам обходится всего в четырнадцать марок за тонну, можете уточнить у Шпеера, я могу в пфеннигах и наврать. Причем это очень неплохая рельсовая сталь: старый маразматик Рузвельт в борьбе с безработицей срочно ремонтирует железные дороги и старых рельсов у него остается очень много. Так что эта сталь нам обходится даже дешевле, чем собственная, выплавленная из руды Лотарингии, а получаем мы ее почти только же, сколько могли бы выплавить из шведской руды.

– Ну что же, – ответил, немного подумав, Гитлер, причем совершенно спокойным голосом, – на Севере русские нас переиграли… пока. Но вы уверены, что в следующем году мы доберемся, наконец, до руды Украины и нефти Кавказа?

– У меня в каждым днем крепнет уверенность в этом. Сталин уже сократил армию на полтора миллиона человек и сокращения лишь ускоряются, к тому же и Густав своим договором с этой фрау нам помочь смог: по нашим сведениями Сталин передал в ее подчинение то ли пять, то ли шесть дивизий, которые размещены на территории бывшей Финляндии.

– Вы серьезно? Он передал дивизии в подчинение женщине?! Она же, насколько я знаю, вообще к армии никакого отношения…

– Да, она занимается исключительно торговлей, через Швецию со всем миром. И с рейхом тоже: все эти пеленки одноразовые и женские… принадлежности она, по слухам, и придумала. Но торговка во главе армии…

– Спасибо, Вилли, вы меня успокоили. Конечно, наказать Густава за то, что повел с нами невежливо, стоит – но мы этим займемся позже. Когда у этой фрау уже не будет, кого отправлять в Швецию, да и самой ее тоже… А если кто-то о ней позаботится раньше, чем это сделают солдаты вермахта, то наверняка получит железный крест. И это я не считаю вашего будущего креста…

Когда Вера вернулась из Стокгольма домой, Витя, накладывая ей на тарелку мясо, тушеное с грибами (белые для этих целей Вера не сушила, а замораживала свежими), поинтересовался:

– Ну как съездила? Выглядишь усталой.

– Семь часов в самолете – ты бы вообще с ног валился.

– А чего так долго-то летели?

– По погоде летели, через Петрозаводск и Вологду. Но все же с посадками, так что терпимо.

– А там как все было?

– Красиво, торжественно… и невкусно. Все же не умеют шведы по-настоящему вкусно готовить. У них вообще для вкусной еды почти ничего нет. Егор Дементьевич говорил, что для борща он свеклу из Москвы возит, то есть пилоты знакомые ему привозят, так что борщика нормального я все же поела… хотя вру: у них свининка очень даже ничего, и рыбка копченая. Однако дома вкуснее. Сам мясо тушил?

– Нет, мама вчера заехала, по рукам мне надавала и из кухни прогнала. Но вот морозильник ей наш очень понравился, сказала, что такой же хочет, чтобы в следующем году грибов наморозить.

– Ну и купи ей… закажи, их в Лепеле теперь уже много делают. И отца научи машиной управлять, а то что они, как бедные родственники, по электричкам толкаются!

– Вера, это ты у нас зампред всего, а он – простой советский мастер. Хороший мастер, но совсем советский, и он просто не поймет. Они с матерью считают, что на машинах только начальство и буржуи недорезанные…

– Научи, скажи, что при необходимости подвезти начальство… в виде меня хотя бы, в роддом допустим… А насчет того, кто у нас на машинах ездит… а правильную идею ты… он мне подсказал. Я займусь… попозже. Когда мы окончательно победим. Но ждать придется недолго!

– И это хорошо? – с легкой улыбкой на лице решил уточнить Витя.

– Это – плохо. То, что нам придется побеждать, плохо. Но, к сожалению, неизбежно…

Глава 9

Гауптман Шрейер сидел в лаборатории, пытаясь разобраться в том, что на этот раз в мастерской сделали не так, и изо всех сил изображая глубокие раздумья. Потому что ошибка рабочих просто бросалась в глаза: эти идиоты снова (уже в который раз!) припаяли к контактной площадке вместо жилы провода экран. Хотя и на самом деле он именно думал, думал о том, перепаять ли провод самостоятельно (на что ушло бы минуты три максимум) или все же составить акт по форме и учинить скандал – что заняло бы половину дня, сопровождаемую беготню с бумажками, согласованием нескольких актов с руководством мастерской и, скорее всего, еще и внесения изменений в технологические карты. То есть строго формально тут и выбора-то не было, но если на инструкции наплевать и сделать работу самому, то можно будет еще до обеда начать проведение испытаний новой радиостанции для самолетов. По результатам внедрения которой (а в том, что ее в люфтваффе немедленно внедрят, в лаборатории не сомневался вообще никто) можно было отхватить премию, достаточную для приобретения новой хорошей автомашины: генерал-фельдмаршал за новую технику награждал разработчиков более чем щедро.

Но додумать свои мысли гауптману не удалось: в лабораторию буквально вбежал недавно принятый на работу лейтенант Лаубе и с порога поспешил поделиться с начальником «поразительной новостью»:

– Ерс, я поймал в эфире удивительный сигнал!

Хотя лаборатория и считалась военным подразделением, и таковым она стала еще в тридцать четвертом, когда Геринг (тогда еще генерал-полковник) успел забрать ее под свое крыло, воинской дисциплиной в ней и не пахло. Все сотрудники, хотя и хранящие дома парадные мундиры, всегда на работу ходили в штатском – да и в общении всё осталось с тех времен, когда лаборатория была всего лишь исследовательским отделом местного университета. То есть попытки установить военную дисциплину имели место, однако когда Дедрич, занимавший должность начальника отдела еще с университетских времен, при сдаче очередной модели рации сообщил высокому начальству, что если бы майор Копп, которого назначили начальником, не мешал бы сотрудникам работать, то рацию бы передали в производство минимум на полгода раньше, Геринг вышиб вояку с поста и все вернулось к прежнему состоянию. И поэтому Ерс Шрейер на обращение новичка к нему по имени даже внимания не обратил, а сразу перешел к сути:

– Рикерт, и зачем кричать? Ты поймал сигнал на волне двадцать два метра?

– Да, – удивленно ответил новичок. – А откуда… Вы знаете о таком сигнале?

– Рикерт, повторю еще раз: инструкции нужно читать. А в инструкции написано, что на волне двадцать два метра имеет место постоянная помеха и поэтому на ней никаких работ мы проводить не должны.

– А… а каков источник помехи? Вы хоть это знаете? Ведь на такой частоте могут работать, например, вражеские радары и мы должны определить источник! И предупредить об этом руководство люфтваффе!

– Ах, молодежь, молодежь… Ты думаешь, что ты самый умный? И никто в лаборатории, которая уже больше десяти лет занимается разработками радиосистем, об этом не подумал?

– Нет, конечно… то есть…

– Ладно, присядь… – гауптман Шрейер решил, что по поводу неверной пайки все же придется по инструкции закатывать скандал, но с этой работой справится и молодой, а самому ему выпадает нечастая возможность немного отдохнуть. – Раз уж ты сам сигнал поймал, то я объясню, что в таких случаях нужно делать. Прежде всего, рассмотреть сигнал в осциллоскопе – и тогда бы ты понял, что помеха имеет синусоидальную форму, точнее форму обрезанной снизу синусоиды, и возникает с частотой ровно в пятьдесят герц.

– То есть это просто помеха от электрической сети?

– Вероятно да, но не от нашей сети. Русские на Аландах поставили очень мощную радиостанцию, которая работает на Испанию…

– Коротковолновую?

– Длинноволновую, но так как у них большие проблемы с мощными передатчиками, они просто поставили много передатчиков слабеньких. И у русских кто-то из радиоинженеров оказался очень хитрый: они на разных передатчиках своей радиостанции смогли так сдвигать фазы, то за счет интерференции волн с множества антенн они получили направленный радиолуч. И направили его в сторону Испании, а так как энергия идет в одном направлении, то они с двадцати киловатт общей мощности получили сигнал такой, что в Испании он принимается легче, чем даже сигнал местных станций. Очень хитро придумано… но я даже представить себе не могу, сколько они потратили сил и времени, подбирая конденсаторы для сдвига фаз на многих сотнях маленьких передатчиков, вместо того чтобы просто построить одну направленную антенну. Причем это было бы и дешевле, и даже по размерам меньше антенна получилась бы – но это уже вообще не наши проблемы.

– Но помеха-то на коротких волнах!

– Еще раз повторю: сигнал нужно рассмотреть на осциллоскопе, тогда будет видно, что это – всего лишь шум, который возникает при локальном перегреве катода. Очевидно, русские не смогли изготовить или даже придумать качественный фильтр линии питания катодов своих ламп, которые греются напрямую от сети через обычные трансформаторы. А так как сдвиг фаз рассчитывался для длинных волн, то помеха, пролезающая в выводные фидеры, уже не направлена в одну сторону и мы ее можем поймать вообще над всей Европой. Самим русским на это плевать, на рабочую частоту радиостанции она вообще не влияет… я даже не уверен, что они об этой помехе знают. А мы уже знаем, знаем об ее источнике, знаем, что в эфире она держится двадцать четыре часа в сутки и даже знаем, что с ней мы ничего поделать не можем. Но так как она возникла в очень узком диапазоне – частота там, конечно, немного плавает, но в пределах менее полуметра – то мы просто в этот диапазон не лезем. И другие не лезут: мы еще год назад начальство о ней предупредили. Ну а ты – раз уж не изучил положенные инструкции – сейчас сам займешься доработкой инструкции по монтажу платы выходного контура. Вот смотри, что наши паяльщики натворили – и доработай инструкцию так, чтобы даже такие ленивые работники, как ты, подобную ошибку уже не делали…

Роберт Людвигович, очень волнуясь, ходил по аэродрому в ожидании приезда Петра Баранова, который пожелал «лично поучаствовать» в испытаниях нового самолета. То есть обычно его «личное участие» сводилось к тому, что он сначала беседовал с летчиками, которые должны были испытывать очередной самолет, а затем – с конструкторами, самолет сделавшими, а после того как машина взлетала и садилась обратно, он пожимал всем причастным руки и уезжал. Выглядело все это довольно глупо, но на самом деле оно лишь так выглядело, зато начальник Главного управления авиапрома после этого знал, что для проведения полного цикла испытаний может потребоваться и все нужное обеспечивал заранее – и в том числе и по этой причине для большинства машин весь цикл испытаний занимал буквально два-три месяца. Если, конечно, в ходе испытаний не вскрывались какие-то недоработки конструкции или дефекты изготовления…

Правда, всё это касалось лишь авиапрома, а зачем Петр Ионович приехал на испытания машины, разработанной в НТК, было не очень понятно – и от этого Роберт Людвигович испытывал смутную тревогу. Но которая прошла сразу после приезда Баранова, который первым делом подошел к конструктору и сообщил:

– Вы на меня особого внимания не обращайте, просто Старуха приехать не смогла и попросила меня за началом испытаний приглядеть. Но так как отказать ей я не смог, а, сами понимаете, пользы от моего присутствия будет немного, я просто постараюсь вам не мешать…

Бартини понимающе кивнул: Старуху он уже давненько знал, а познакомил его с ней как раз Петр Ионович, еще в тридцать шестом, когда шли летные испытания самолета «Сталь-7». Тогда товарищ Баранов забрал его прямо с этого же аэродрома:

– Роберт Людвигович, сегодня испытания без вас продолжатся, а вы поедете сейчас со мной. Мне кажется, что на вас Старуха глаз положила…

– А кто это? И чего ей от меня надо?

– Дамочка одна, какая-то начальница в НТК. А там, в НТК, создано управление по разработке авиационных систем, так вроде называется, и она сгребает к себе лучших конструкторов. Только вот про то, что они лучшие, – при этих словах Петр Ионович довольно хихикнул, – становится понятно только после того, как они у нее работу выполнят. Сейчас у авиауправлении НТК Сухой Павел работает, Мясищев Владимир, последнее время и Петляков. А теперь, возможно, и вы там же работать будете.

– Но мой самолет…

– О нем как раз не беспокойтесь, в НТК решили, что такой самолет стране не нужен. Старуха по этому поводу сказала, что Туполева с его гигантоманией давно пора на перевоспитание в Сибирь отправить, снег убирать, причем весь. Ну сами судите: ваш самолет всем хорош, но Мясищевский М-12 дюжину пассажиров с куда как большим комфортом возит – и при этом вчетверо дешевле. По скорости, конечно, уступает, и по дальности, но мы у себя решение НТК отменить не можем.

– Значит я…

– А вы, как мне Старуха утром сказала, легко сможете создать уже нормальный самолет, причем не один. Мы сейчас как раз на заседание авиауправления едем, там все сами узнаете…

Когда они с Петром Ионовичем вошли в небольшой зал, там, похоже, все причастные уже собрались и просто ждали последних участников. А молодая женщина, сидящая у торца большого стола, с любопытством уставилась на входящих:

– Так это, значит, вы тот самый итальянский конструктор Бартини. Много о вас слышала и очень рада, что вышло и лично познакомиться.

Все это она произнесла на чистом тосканском диалекте, и Роберт Людвигович машинально и ответил по-итальянски:

– Я – русский авиаконструктор! И русский человек, просто итальянского происхождения!

А сообразив, что он сделал, немного смутился, но женщина лишь улыбнулась и продолжила, уже на русском:

– Ну и отлично. Присаживайтесь, сейчас приступим к раздаче розовых слонов. Владимир Михайлович, для вас работенка будет и простой, и одновременно сложной. Вам нужно будет разработать фронтовой бомбардировщик, внешне с двухсот метров практически неотличимый от СБ. Но способный летать со скоростью в районе семисот километров и нести на тысячу – тысячу двести километров пару тонн бомб. Я надеюсь, что уложиться в такие требования будет относительно несложно, хотя над внешним видом придется все же поработать: машину нужно будет делать под мотор весом в девять центнеров с мощностью в пару тысяч сил.

– Даже такие моторы требуемую скорость не обеспечат, да и чтобы такую мощность снять, потребуются винты диаметром…

– Легко обеспечат: мощность достаточная, а что до винтов, так вам нужно будет использовать винтомоторные установки с эффектом Бартини. Что повысит тягу сразу процентов на сорок, так, Роберт Людвигович?

– Эффект Бартини?

– Ну это вы же придумали ставить два винта противоположного вращения друг за другом, так что терпите теперь.

– Я не уверен… – продолжил Владимир Михайлович, – но постараюсь сделать все, что смогу.

– А я и не сомневалась. С Павлом Осиповичем мы потом поговорим, когда он снова в Москву вернется, а вас, Роберт Людвигович, я попрошу заняться сразу двумя машинами. В каком порядке вы их делать будете, мне безразлично, машины мне потребуются разве что в сорок первом…

После того совещания в коридоре к Роберту Людвиговичу подошел товарищ Мясищев и негромко сообщил:

– Вообще-то Вера Анлреевна по специальности химик, в авиастроении практически ничего не понимает, поэтому ее задания рассматривайте как… как благие пожелания. Впрочем, ее пожелания чаще всего вполне реализуемы, а если что-то и не получается, то уж репрессий от неё точно ждать не нужно, она наоборот старается нас успокоить и на неудаче не сосредотачиваться. У нее поговорка даже есть: лучше сделать с опозданием, но хорошо, чем досрочно, но отвратительно. И, на будущее: если у вас действительно возникнут какие-то проблемы, у нее совета не спрашивайте. Сначала сами подумайте, как можно проблему решить, а потом подготовьте документ с перечнем всего необходимого – и НТК все нужное предоставит…

Однако Роберт Людвигович поначалу совету не внял и, увидев в сборе предложенный ему мотор с пропеллерами «с эффектом Бартини», ей позвонил:

– Вера Андреевна, мне прислали мотор, и я хотел кое-что уточнить о пропеллерах…

– Роберт Людвигович, я вообще-то химик, в пропеллерах понимаю лишь то, что они самолет за собой как-то тащат. Если вам что-то техническое узнать нужно, то свяжитесь с профессором Ветчинкиным, он у нас по пропеллерам главный.

Владимира Петровича, работавшего в МВТУ, найти оказалось нетрудно – но когда он сам увидел привезенные на завод пропеллеры, то долго ходил вокруг, измерял странной формы лопасти (по восемь штук на каждый из двух соосных пропеллеров), издавал невнятные звуки… Затем мотор с пропеллерами перевезли в ЦАГИ и долго исследовали на стенде, после чего Бартини получил официальное заключение о том, что «представленные образцы практически идеально подходят для решения поставленной задачи», но вот какая именно задача была «поставлена» и кем – об этом в заключении ничего не говорилось. Впрочем, довольно много там расписывалось относительно выбора «более эффективной формы лопастей» – и летом тридцать девятого Роберт Людвигович на базе «неудовлетворительного» пассажирского самолета на двенадцать мест сдал в серию бомбардировщик, летающий с крейсерской скоростью слегка за пятьсот километров и перевозящий на две с лишним тысячи километров по пять тонн бомб…

А сейчас, в присутствии товарища Баранова, начались «официальные» испытания новой машины: грузового самолета, способного на три тысячи километров перевезти до двенадцати тонн грузов и даже способного поднять в огромном трюме целиком танк «БТ»…

Владимир Михайлович Мясищев в это время на серийном заводе занимался «доводкой производства» своего обновленного фронтового бомбардировщика. И его – как, впрочем, всех конструкторов авиауправления НТК – довольно сильно раздражало то, что управление по каким-то неведомым причинам практически под каждый новый самолет строило и новый авиазавод. Причем строились эти заводы в какой-то глуши, а для бомбардировщика с индексом М-20 завод выстроили вообще в Барнауле. Причем не в довольно большим городе, а в глухой деревне с таким же названием, куда теперь вела от полустанка Юрахлы сорокакилометровая железная дорога.

Хотя и в «настоящем» Барнауле авиазавод был построен, и там делались маленькие пассажирские самолеты конструктора Яковлева, который тот – по поручения товарища Баранова – разработал в тридцать девятом буквально за два месяца. А потом вдвое дольше его «доводил»: первый, «деревянно-тряпочный» почему-то Веру Андреевну не устроил и в машину пришлось вносить множество изменений. Мелких в основном, но Владимир Михайлович с усмешкой вспоминал, как Вера Андреевна ругалась по этому поводу на комиссии НТК с Александром Сергеевичем. Зато теперь самолет стал по-настоящему приличной машиной, крыло стало не тряпочным, а стеклопластиковым – как и обшивка фюзеляжа, поэтому под дождем и снегом самолет не особо портился. И вместо предложенного Яковлевым «заслуженного» мотора М-11 на самолет поставили мотор уже «автомобильный», но в полтора раза более мощный и с «неубиваемым» ресурсом. Что самое смешное, в результате всех этих доработок в производстве самолет стал даже дешевле начального варианта, да и скорость самолета вместе с дальностью заметно подросли – а товарищ Яковлев теперь всем рассказывал, что он самолет в таком виде изначально делать хотел…

Но с новыми заводами всегда возникала одна проблема: из-за острой нехватки квалифицированных рабочих запуск самолетов в серию превращался в подлинное мучение, инженерам и конструкторам приходилось на месте натаскивать рабочих завода даже для выполнения простейших операций. То есть не самых, конечно, простейших – на авиазаводы НТК направлял как минимум лучших выпускников профильных ФЗУ, а почти половина рабочих и техникумы позаканчивать успели – но все равно опыта у молодежи сильно не хватало, и любые доработки даже серийных машин в производстве осваивались с трудом. А уж такие, как замена алюминиевого крыла на крыло из «черного текстолита»…

Но сейчас ребята вроде уже опыта успели поднабраться, целых три обновленных машины они сдали военной приемке полностью самостоятельно, так что можно было и домой собираться. Ставшим привычным уже путем: рейсовым самолетом на Курган (на М-12, самом массовом самолета «Аэрофлота», как каждый раз вспоминал с затаенной гордостью Владимир Михайлович, проходя на посадку), затем уже в Москву… тоже на «собственной» машине. Вот только вопрос, почему для перелета запрещено использовать куда как более скоростной бомбардировщик (которые все равно ежедневно перегонялись в Монино прямиком из Барнаула), так и оставался без ответа…

Но Владимир Михайлович был все же рад, что удалось так быстро – всего-то за пару недель – внедрить на заводе очередное новшество, и лишь уже в Кургане, садясь на рейс до Москвы, он с легким содроганием подумал, что скоро, уже весной, на этом же заводе нужно будет запускать в серию и совершенно новую машину. У Веры Андреевны была «плохая привычка» запускать серийное производство понравившихся ей машин не то что по завершении испытаний, но чаще даже до их начала…

Иосиф Виссарионович в вопросы, касающиеся обороноспособности страны, старался вникать максимально глубоко, и суть проводимых КГБ и Генштабом изменений в армии сильно одобрял. Почти все одобрял, а некоторые детали, которые вызывали у него раздражение, старался оставлять на изучение профессионалам, искренне считая, что «они сами разберутся». Но иногда и в такие «детали» приходилось глубоко вникать, особенно когда тот же товарищ Ворошилов начинал ожесточенные споры с товарищем Шапошниковым.

Вот и последняя склока между военачальниками, случившаяся в начале декабря, заставила изучать проблемы, которые они и сами вполне могли бы решить. Причем склока в общем-то дурацкая: Климент Евремович считал, что армию нужно срочно перевооружать пистолетами-пулеметами товарища Шпагина, а Борис Михайлович настаивал на внедрении более дорогого автомата Горюнова. Причем у каждого вроде бы имелись весьма веские аргументы: для ППШ годились очень недорогие патроны пистолетного калибра, а автомат Горюнова изначально разрабатывался под странный «командирский» патрон, принятый в войсках КГБ – и это было основным аргументом Ворошилова. А аргументы Шапошникова заключались в том, что «командирский патрон» одинаково подходил и к автоматическому карабину, и к пулемету (того же Горюнова), так что было куда как проще наладить обеспечение частей боеприпасами, а вдобавок оружие с такими патронами оказывалось гораздо более эффективным «в боях на средней дистанции». Ну а то, что в магазин ППШ помещалось семьдесят патронов, а в горюновский – всего тридцать, он считал недостатком несущественным, особого внимания не заслуживающим…

Товарищ Сталин не стал разбираться в «выявленных достоинствах и недостатках», а за разъяснениями обратился к тому человеку, который, собственно, этот патрон и внедрил – то есть к товарищу Синицкой.

– Ничто меня ни на какую мысль не толкало, – ответила Вера, выслушав вопрос Иосифа Виссарионовича, мысль эта сама пришла, никого не спрашивая. А вот как – тут все просто: Владимир Григорьевич для своего автомата был вынужден использовать патроны от Арисаки, причем даже их в ослабленном варианте, потому что более мощные патроны для автоматики не подходят. Я у него и поинтересовалась, какая мощность патрона ему нужна… я же на порохах теперь специализируюсь, мне же нужно знать для чего какой порох делать.

– Они сильно разные?

– Конечно. Если порох, которым мы снаряжаем патроны для нашего «Бофорса», стреляющего на девять километров, запихнуть в патрон для трехдюймовки старой, то снаряд хорошо если на километр улетит, так как порох сгореть не успеет пока снаряд в стволе находится. Ну и вот, я прикинула, какой порох для автомата Федорова нужен, под трехлинейную пулю прикинула, потому что сейчас не время калибр стрелковки менять… Потом – я же знаю насыпные нормы – подсчитала потребный размер гильзы – и, собственно, всё. Никаких мыслей, тупая работа руками…

– А в вопросе принятия на вооружение армии ППШ или АГ вы, понятно, на сторону автомата встанете…

– Встану, но не потому что я патрон этот придумала. А потому, что отделение солдат с автоматами по огневой мощи превзойдет немецкую роту с пулеметами: у них по два пулемета на взвод, а у нас, получается, по три на группу. А что до стоимости патронов, то я думаю, что патроны к ка… автомату Горюнова окажутся даже дешевле пистолетных.

– А это почему?

– Патроны для ППШ с латунной гильзой, а для АГ – со стальной, слегка помазанной лаком. Стали у нас хоть поп… сколько угодно, лак вообще из песка и отходов химпрома делается. Пуля – да, побольше и подороже, но если пересчитывать на наносимый противнику ущерб, то небольшое удорожание пули тут же компенсируется. Просто потому, что пуль меньше потребуется. И еще: в пистолетную пулю лично я бронебойный стальной сердечник воткнуть не возьмусь, а в командирских патронах только такие бронебойные пули и используются. Вроде пустяк, ну, свинца чуток поменьше тратится – то есть пистолетная с трехсот метров врагу в каску влетит, то враг поморщится, а от автоматной – просто сдохнет.

– Ну хорошо, но вот товарищ Ворошилов недоволен нем, что в автомате магазин всего на тридцать патронов рассчитан, а в ППШ…

– Даже мне, простой русской бабе из далекого аула, на замену магазина в автомате потребуется секунда, много если две. А у лучшего нашего бойца на замену магазина ППШ уйдет секунд пять минимум, и еще не факт, что запасной магазин в автомат нормально встанет. А для автомата магазины просто из пластмассы штампуются, они все получаются абсолютно одинаковыми. И копеечными, его и утратить не жалко, а если испортится – чинить уже точно не потребуется, дешевле будет просто выкинуть его и взять новый. Я уже не говорю о том, что перезарядить его из готовых обойм – тоже дело пары секунд…

– Все у вас на секунды… а мне показать это сможете? Продемонстрировать, как простая русская баба из далекого горного аула… – усмехнулся Сталин.

– Легко. Я на машине к вам приехала, то есть на броневике своем. Давайте сейчас быстренько на стрельбише в Подлипки метнемся, я вам все покажу. Только сначала на минутку на Лабораторный завод заскочим, там как раз очередной пластавтомат для изготовления магазинов к АГ отлаживают, возьмем свежее отштампованные, ни кем не поюзанные – в качестве лишней демонстрации полной взаимозаменяемости.

– Ни кем что?

– Англицизм дурацкий, что-то в голову он мне втемяшился. Значит – не использованный еще ни разу…

– Интересное предложение… – Сталин перелистнул лежащий на столе календарь, – за два часа управимся?

– Надеюсь, да.

– Тогда поехали!

Когда машина уже ехала из Подлипок обратно в Москву, Иосиф Виссарионович молчал: вроде Старуха действительно показала, что все, ею сказанное, верно. Но и размеры дополнительных расходов все же не позволяли сразу принять окончательно решение. И он так глубоко задумался, что не сразу понял, что Вера пытается ему чего-то сказать:

– Иосиф Виссарионович, я совсем не про автомат. Вы сейчас столько времени работе посвящаете… не вы один, все наше руководство. И прочие мужчины…

– А за нас никто нашу работу не сделает!

– И я о том же. Только вот что: я тут препарат один придумала, в Медуправлении его уже исследовали, клинические испытания провели… У нас основная смертность в стране – от инфарктов и инсультов. Я товарища Куйбышева на аспирине как-то удерживала, но и то… а если бы у меня этот препарат раньше получился, то он бы еще оставался с нами. В НТК всем мужчинам старше пятидесяти он прописан в обязательном порядке, а Горюнову я уже сейчас его жрать приказала по расписанию. Конечно, есть мелкие побочки… иногда, например, человек чуть больше чесаться начинает – но жизнь-то важнее! Я к тому, что и вам бы следовало его принимать…

– А почему только мужчинам?

– От препарата кровь становится пожиже, сворачивается хуже. Течет при ранах и при всем прочем подольше – зато тромбозов уже гарантированно не будет. Вы подумайте над этим…

– На дорогу смотри! Спасибо, Вера, я подумаю. Обязательно подумаю, и очень недолго. Мы как, успеваем? У меня встреча на два назначена.

– Успеваем, с запасом успеваем. Так что можем даже особо не спешить. Сегодня можем не спешить…

Глава 10

Прокатиться за пару часов в Лианозово и Подлипки стало возможным просто потому, что дороги в Москве и окрестностях стали уже более чем приличными. То есть стали они асфальтированными, и их регулярно чистили от снега снегоуборочные машины. Расчисткой дорог занималась специально созданная организация под названием «Мособлавтодор». Которая вообще-то была подразделением организации более крупной, именуемой просто «Автодор» – но создавалась эта организация не для одной лишь расчистки дорог от снега. В бесснежный сезон она отвечала за строительство и асфальтирование дорог, а вот с материалами для этой работы стало уже совсем хорошо: два больших сланцевых завода производили нужного для дорог асфальта сотни тысяч тонн. Многие сотни тысяч, которых, впрочем, пока что хватало лишь на асфальтирование важнейших дорог и улиц крупных городов. Но вот на асфальтирование Москвы его уже хватило, а самой первой «важной дорогой» в стране стало, сколь ни странно, Ярославское шоссе и его уже одели в асфальт до самого Сергиевого Посада.

То есть внешне это выглядело странно, а изнутри того же НТК никаких странностей никто не заметил: именно вдоль этого шоссе разместилось большинство важнейших предприятий оборонного комплекса. То есть не большинство, конечно же, просто в непосредственной близости от этой дороги таких предприятий было больше, чем вблизи любой другой крупной трассы. Собственно, по этой же причине и Ярославская железная дорога первой стала полностью электрифицированной…

А второй дорогой, которую начали асфальтировать, стало шоссе уже Ленинградское – но его в асфальт одевали со стороны Ленинграда, поскольку завод в Сланцах свою продукцию именно в Ленинград в основном и направлял, а водить оттуда асфальт хотя бы в Бологое было пока делом крайне затруднительным, так как специальные вагоны для перевозки этого самого асфальта все были направлены на перевозку продукции Сызранского завода во-первых, а во-вторых, асфальторазгрузочные установки, которые перегретым паром нагревали стальные стенки вагонов для того, чтобы прилипший к стенкам асфальт все же из вагонов смог вывалиться, имелись лишь на подмосковных асфальтовых заводах. По этому поводу Андрей Александрович постоянно (и весьма интенсивно) пинал ленинградских инженеров, но при всем своем «административном ресурсе» товарищ Жданов так и не смог заставить их изготовить что-то работоспособное, а НТК, такие установки неторопливо производящий, на ближайшие пару лет поставки их в Ленинград не планировал.

Впрочем, по этому конкретному вопросу ни малейших разногласий у Андрея Александровича с НТК не возникало: он был прекрасно осведомлен о планах «асфальтирования местных дорог», составленных в химическом управлении Комитета и был полностью согласен с тезисом Веры Андреевны о том, что «возить взрывчатку по булыжной мостовой несколько неосмотрительно». Впрочем, сам Андрей Александрович вообще по этому поводу не расстраивался, ведь «колыбель революции» при нем успели заасфальтировать практически полностью и теперь новые дороги довольно быстро расходились от Ленинграда к областным городам (и даже деревням), а то, что возить приходилось все больше – и не только взрывчатки – он понимал более чем неплохо. И прилагал массу усилий для того, чтобы эти перевозки облегчить.

«Красный путиловец» – после полной смены руководства завода – перестал, наконец, изготавливать откровенно плохие танки, а высвободившиеся мощности были направлены на производство узкоколейных дизельных локомотивов. Узкоколейки теперь по всей стране массово прокладывались, и возили по ним торф, лес, всякие ископаемые с «малотоннажных» шахт, а во многих местах узкоколейки стали и основным видом пассажирского транспорта. Поэтому на заводе кроме локомотивов делались и узкоколейные вагоны, правда в самом Ленинграде эти вагоны делались лишь двух видов: пассажирские и думпкары, востребованные на шахтах и карьерах. А основная масса таких вагонов (и все узкоколейные вагонные тележки) изготавливалась на заводе в Тихвине. Впрочем, в Тихвине производились и думпкары «нормальной колеи» (с гидроподъемниками, выпускаемыми все же в Ленинграде), очень востребованные для перевозки шведской и финской руды по «северному пути», проходящим от северных шведских рудников до Оулу и далее через Костомукшу, Беломорск, Онегу до Котласа, где из этой руды (только шведской железной, финские руды цветных металлов в другие места уходили) и угля Воркуты выплавлялась сталь на запущенном в конце ноября заводе.

Область под руководством товарища Жданова тоже очень сильно поучаствовала и в постройке самой дороги (два завода изготавливали бетонные шпалы для нее), и в строительстве металлургического комбината (в основном людьми), так что орден Трудового Красного знамени, полученный за это, Андрей Александрович носил с гордостью. Но даже орден не дал ему повода возгордиться, так что работал он еще больше, чем раньше, хотя казалось, что «еще больше» уже просто некуда…

Вера в начале зимы практически все свое время тратила на решение многочисленных «организационных вопросов», главным образом связанных с резким ростом численности работников химпрома, ведь свою идею «вытащить из демобилизуемого воинства сотню тысяч человек» она не оставила. Причем так не оставила, что на предприятия химпрома было переведено уже полторы сотни демобилизованных бойцов – а их хотя бы где-то расселить требовалось. Летом это вообще бы особой проблемы не составило, но основное «сокращение армии» началось лишь в октябре, а зимой строить жилье было крайне непросто.

Особенно непросто было это сделать и потому, что «летние» планы по строительству хотя бы фундаментов будущих домов оказались сорваны: предполагалось, что парни, демобилизованные летом, работу выполнить успеют, но выяснилось, что эти «отставные бойцы» в большинстве своем никаким инструментом, кроме граненого стакана, не владеют. Их, конечно, кое-как подучили, но фундаменты от этого не появились…

Вообще-то в России еще с царских времен умели строить что угодно даже зимой, закрывая строящиеся здания разнообразными шатрами, но именно эта зима отметилась довольно сильными морозами и такие шатры спасали не очень. Но все же кое-где стройки все же велись, благо угля страна для отопления подобных строек добывала достаточно. Вот только самих шатров не хватало, и Вера изо всех сил старалась увеличить производство толстого «каландрированного капрона», из которого инженеры наловчились делать шатры «пневматические», в которые компрессоры постоянно подкачивали горячий воздух. Но чтобы увеличить производство, нужно было на заводы по выпуску самого капрона, нитей из него и ткацких фабрик больше рабочих направить, а этих рабочих требовалось где-то расселить…

Станислав Густавович, к которому Вера обратилась за помощью в попытке разрывания этого заколдованного круга, был категоричен:

– Если к задаче подходить традиционными методами, то решить ее получается несложно. Вот только решение мы получим где-то к маю, когда она уже и сама собой решится, так что я даже не знаю, что вам и посоветовать…

Поэтому решать задачу пришлось методами очень нетрадиционными, и Вере пришлось очень сильно напрячься именно как химику. Пенопласт из полистирола в стране производился уже три с лишним года, но делалось его мало, причем исключительно потому, что используемый в качестве вспенивателя пентан почти не производился. То есть в крекинг-установках его получалось достаточно много, но весь он почти сразу отправлялся на переработку, даже без надлежащей очистки – однако такую проблему Вере удалось быстро решить буквально в «административном порядке». И к новому году пенопласта стали выпускать достаточно.

Достаточно для того, чтобы в котлованах собирать опалубки для бетонных литых фундаментов, а заливаемый в них бетон просто грели электричеством: все же жилье Вера строила возле химзаводов, а там электричества было много. Ну а где не было химзаводов и электричества, туда просто подгоняли «мобильные электростанции» – но вот распределять эти электростанции по стройкам, следить, чтобы на них вовремя поступал бетон, чтобы топлива там было всегда достаточно, приходилось чуть ли не круглосуточно. Но – приходилось.

Потому что на самом-то деле Вере все это новое жилье было не особенно и нужно, а волновалась она из-за совсем других строек. Например, на линии от Соснового Бора до Луги за лето было оборудовано почти полтора десятка полевых аэродромов, но ведь аэродром – это вовсе не ровная полоса, на которую самолеты приземлиться могут. И вот на этих аэродромах тоже велись стройки, причем весьма интересные. И как раз для этих строек каландрированного капрона для шатров хватало, но весь морозы-то стояли нешуточные, а фундаменты там нужны были качественные. Но с применением «правильной химии» порядка пары сотен нужных фундаментов удалось поставить уже в начале января, а за то, что осталось на них возвести, Вера уже не беспокоилась. Она беспокоилась лишь о том, чтобы стройки эти не особенно бросались в глаза летчикам случайно пролетающих над ними самолетов (вражеских самолетов), и поэтому сразу две фабрики начали массово производить нетканое полотно под названием «геотекстиль» из полиэтилентерефталата…

Лаврентий Павлович в гости к соседке зашел одиннадцатого января, в воскресенье – в надежде, что хоть в выходной день он Веру застанет дома. И в этом он не ошибся, и, взяв в руки предложенную чашку чая, сообщил о «цели визита»:

– А здорово ты с этими тряпками стеганными придумала! Я специально распорядился с самолетов посмотреть на то, что там творится, и оказалось, что даже с пары сотен метров вообще ничего не видно: ну снег и снег, все вокруг белое, куда ни глянь. Правда вот ночью…

– Что ночью? Строители фонарями слишком ярко светят? Так надо им по шапке надавать…

– Ну уж откровенных дураков вы все же в Стройуправление НТК не брали, и прожекторами сверкать они по ночам не стали. Однако в тепловизорах стройки очень хорошо видны: снаружи-то мороз лютый, а они, как ни крути, изрядно так подогреваются. И с этим мы точно ничего сделать не можем, но пока вроде немцы над нашей территорией с тепловизорами не летают. Так что все стройки, от Балтики и до примерно Винницы, потенциальному противнику остались неизвестными.

– А южнее?

– Там вообще все просто: сахарные заводы мы в Германии закупили, теперь открыто строим свеклохранилища рядом с ними… и да, ты была права: в Западной Белоруссии и Западной Украине народ гниловат, у абвера там агентуры много. Белостокскую, Брестсткую и Луцкую области мы зачищаем довольно успешно, а вот Львовскую… Лично меня удивляет лишь то, как много новых львовян стремятся стать «полезными евреями» для Рейха. Их родню Гитлер по концлагерям посажал, а они… Ну и черт бы с ними, но вот во Львовской у нас с этими стройками худо, ближайший базовый аэродром аж в Дубно выстроить получается.

– Ну и черт с ними, в целом вы меня успокоили… а как там с выполнением планов?

– Как-как… опаздывают слегка, но именно что слегка. В Керчи причем не успевают бронедвери для ангаров делать, но Валентин Ильич говорит, что к концу февраля всё уже наверстают. Но у тебя он отдельно спросить велел: как насчет маскировочных сетей дела продвигаются?

– Вот с ними я изначально ни малейших проблем и не предполагала. У нас же рыболовецких хозяйств хватает, а зимой рыбакам делать в море вообще нечего – вот они целыми семьями сидят и вяжут эти сети. И им дополнительный заработок в мертвый сезон, и стране польза.

– А он не по сами сети, а про машинки, которые будут эти сети поднимать и самолеты из ангаров выпускать. Их же фигова туча очень скоро потребуется!

– Ну кто так говорит?

– От тебя набрался. Так с машинами-то что?

– Мне муж сообщил одну важную новость: я – просто дура.

– А я что-то не заметил… а почему?

– Потому что он за пять минут нарисовал мне конструкцию из палок и веревок, которая сеть поднимает усилиями двух бойцов средней дистрофичности. И там самым сложным механизмом является дверная петля, а изготовить конструкцию могут и пионеры из кружка «Умелые руки». Между прочим, уже изготовили… примерно полторы сотни штук, и это только в Пушкинском Дворце пионеров!

– Я, конечно, формально буду против, но в душе с Виктором, пожалуй, соглашусь… Ты просто со своей «Химавтоматикой» стараешься все автоматизировать, вон, даже ворота Лабораторного завода охранник открывает нажатием кнопочки. А мог бы и просто руками открыть, не развалился бы!

– С Лабораторным заводом не все так просто: прежде чем кнопку нажать, охранник код набирает, и код этот каждый день разный – так что если враг будку охраны захватит, он ворота открыть не сможет.

– Да я не об этом, просто мы уже – не одна ты, а все мы – привыкли решать задачи, думая, как автоматику какую-то поставить. А Виктор здесь прав: автоматика может и сломаться, а солдатиков-дистрофиков любой человек подменить сможет, если солдатик сломается, супчику несвежего откушав… Проще надо быть, проще! Но – не тебе, тебя нужно с задач простейших вообще снять, их много кто и без тебя прекрасно решит. А завтра будет совещание по сельскому хозяйству, зайдешь? Там насчет удобрений что-то…

– А куда я денусь? Я уже извещение получила, сейчас думаю, с чем выступать буду.

– Ну думай… а дети-то твои как?

– Витины родители их пока в Пирогово забрали, исключительно с целью не давать им по мне прыгать. Но там у них все хорошо…

Всё хорошо было не только в Пирогово, в Воронеже и в Комсомольске народ мог с полным основанием те же самые слова произнести. Потому что в Воронеже началась «предсерийная» сборка планеров новых самолетов товарища Мясищева, а в Комсомольске – уже целиком новых самолетов товарища Сухого. Из Воронежа готовые планеры (с отсоединенными крыльями) по железной дороге переправлялись для окончательной сборки и проведения летных испытаний на авиасборочный завод полигона «Тюратам», а изделия Комсомольского авиазавода отправлялись туда же уже «своим ходом», с несколькими промежуточными посадками на аэродромах, о существовании которых даже большинство местных жителей не подозревало. И вот там, в глухой казахской пустыне, новую технику осваивали лучшие летчики КГБ, которые уже в апреле должны были составить тоже новую авиадивизию, Вторую бомбардировочно-штурмовую. Ну а чтобы формирование дивизии произошло точно в назначенный срок, двигатели для этих самолетов круглосуточно производил новый авиамоторый завод, выстроенный возле села с «печальным» названием «Падали-Восточные». Правда, с появлением там вполне городских домов для рабочих завода заводской поселок стал называться (по предложению Старухи) Амурском, но на картах все еще фигурировало старое название, а сам завод вообще там отмечен не был.

Впрочем, работать заводу это вообще не мешало, как не мешало и строительству новых жилых домов и новых цехов завода: КГБ туда направлял «лучших» демобилизованных из Красной Армии бойцов. Правда, «лучших» все же было немного и городок рос не так быстро, как хотелось Валентину Ильичу. А вот, допустим, Ленинград… Ленинград тоже рос, но прирастал он не численностью горожан, а размерами занимаемой площади. Причем прирастал он довольно необычным способом.

Прирастать город начал с Крестовского острова, на котором было много свободного места. Но Андрей Александрович подошел к вопросу расширения города очень тщательно – в особенности после одного разговора со Старухой, в котором она упомянула про постоянные наводнения и предложила (возможно даже в шутку) два решения «проблемы». И первое решение, хотя и выглядело диковато, товарищу Жданову понравилось – возможно, откровенной его бесшабашностью, а во второе – выстроить дамбу, которая должна будет перекрываться во время наводнений, ему очень не понравилось. Во-первых, оно было куда как более дорогим, а во-вторых, в случае войны оно становилось просто катастрофически опасным…

Маркизова лужа – она, по большому счету, лужа и есть. При глубине в три метра нормальное судоходство там возможно лишь по каналам, выкопанным в дне этой лужи – но чтобы эти каналы прорыть, требовалась специальная техника. Которая в Ленинграде имелась, причем в приличных количествах – и именно этой техникой (а так же новой такой же) товарищ Жданов и воспользовался. Не лично, для проведения работы им был создан специальный трест под названием «Ленморстрой», и вот уже специалисты этого треста…

Специалисты треста, используя уже почти полтора десятка механизированных землечерпалок, вытаскивали со дна лужи песок и переваливали его в баржи, специально для этого быстренько выстроенные на Морзаводе. Баржи были самоходным (хотя и очень неспешными, на них по два тракторных дизеля в пятьдесят пять сил всего ставилось), и эти баржи вынутый со дна песок неторопливо перевозили на остров. Песок этот там же, на острове, и высыпался, причем «толстым слоем», а когда слой этот достигал четырех метров в высоту, на нем начиналось строительство новых домов. Чтобы песок по краям не осыпался, берега острова укреплялись бетонным подпорными стенками, красоты ради отделываемые гранитом… кое-где отделываемые, но после всего этого наводнение новый районам уж точно не грозило. А одновременно со строительством новых домов по Кемской улице проводился «эксперимент» с поднятием на четыре метра уже выстроенных домов – благо там дома были такие, что даже если они «в процессе» развалятся, никому их жалко бы не стало.

Потому что о том, что такое «мелкий городишко», как Чикаго американцы еще в середине прошлого века подняли больше чем на два метра, он знал теперь не только в пересказе Старухи, а из «документальных источников, включая многие десятки сделанных в те времена газетных рисунков этого процесса и даже нескольких фотографий, а из всего «массива документов» на него больше всего впечатления произвела смета на подъем огромной каменной гостиницы «Тремонт Хаус». По ней выходило, что ремонт почти любого здания для ликвидации последствий наводнения обошелся бы заметно дороже, чем собственно его подъем – а во что обходились такие ремонты даже после небольших наводнений в Ленинграде, Андрей Александрович знал отлично. И он с удовольствием бы поднял весь город – но пока у него просто не хватало нужного оборудования. Тех же домкратов гидравлических (городские инженеры о винтовых даже слышать не хотели) – но этот вопрос можно было довольно быстро решить своими силами. Но сначала нужно было саму технологию освоить – и люди к освоению ее уже приступили. А вот когда и люди научатся, и оборудования будет в достатке…

Девятого февраля в Москве состоялась очередное совещание «по вопросам обороны», на которое был приглашен и Андрей Александрович. И перед началом совещания к нему подошел Валентин Ильич, задавший простой вопрос:

– Я тут слышал, что вы занялись постройкой зданий на песке. И мне интересно, насколько старинная русская поговорка…

– Врет поговорка, строители говорят, что как раз на песке осадка зданий будет минимальной. Ну, если песок плотный – а мы его очень тщательно сначала укатываем и уплотняем. Вдобавок, по совету Веры Андреевны, мы в этот песок сразу добавляем процентов десять шлаков перемолотых, металлургических и угольных, с электростанций, золу опять же – а она говорила, что такая смесь очень быстро превратится практически в монолит – там процесс какой-то химический произойдет. Не совсем, конечно, монолит, а получится что-то вроде песчаника, и выходит, что через несколько лет весь этот район будет стоять на сплошной каменной плите. Ну а поверх мы, конечно, простой земли с песком на метр досыпаем, то есть растения разные, трава там, деревья, будут неплохо расти.

– Ну если Вера так говорит…

– Что?

– Она во всем, что химии касается, вроде не ошибается. А насчет затрат на то, чтобы старые районы поднять… нет у нас сейчас возможностей на это средства выделять.

– Это-то я понимаю прекрасно, наши строители пока так, тренируются не спеша. А вас-то это почему так заинтересовало?

– Вера сейчас с предложением вышла… странным. Нам в любом случае нужно будет несколько новых заводов выстроить, и она их хочет разместить в Рыбинском водохранилище, как раз на насыпных островах. Зачем так – это у нее спрашивать надо, а я пока у тех, кто что-то о таком знать может, заранее мнения выспрашиваю о принципиальной возможности. Стройки-то ведь мне планировать придется…

– Вы уж слишком заранее этим занялись, вот годик-другой простоят эти новые кварталы – тогда и информация будет… более точная. Ладно, вроде уже начинается, пойдемте…

Никаких важных вопросов на совещании не обсуждалось, руководство страны просто решило «собрать информацию о текущем положении дел» – и товарищ Жданов лишь отчитался о том, что получилось уже сделать за прошедший месяц и что в ближайшее время сделать еще предстоит. У представителей армии было множество вопросов по производству бронетехники – но тут вообще ничего нового Андрей Александрович сказать не смог. Ну да, производство монструозных КВ-2 было полностью прекращено, а выпуск КВ-3 (то есть КВ-2 с новой башней и пушкой калибром восемьдесят восемь миллиметров) шло с большими проблемами – главным образом потому, что наладить отливку новых башен на заводе пока не смогли, а «внешние поставки» шли «строго по плану», то есть покрывали всего лишь четверть общей производственной программы.

Жданов, откровенно говоря, думал, что по этому поводу он минимум выговор получит – но почему-то тот же товарищ Ворошилов лишь кивнул, принимая сообщение Андрея Александровича к сведению, и больше этот вопрос не поднимался. А вот совершенно мелкий вопрос – о производстве маленьких моторчиков, предназначенных для установки на «пионерские» авиамодели, почему-то вызвал большой интерес у товарища Сталина и за то, что крошечный (причем артельный) заводик, эти моторчики производящий, от обещанных объемов выпуска сильно отставал, товарищ Жданов получил «по полной программе».

А сидящая в уголке Вера Андреевна, все совещание молча слушавшая выступающих, в процессе «получения втыка» лишь ехидно улыбалась – и у руководителя Ленобласти создалось впечатление, что этой молодой женщине точно есть, что к полученному втыку добавить. А когда совещание закончилось, Андрей Александрович понял, что в этом он не ошибался…

Глава 11

Большую часть февраля Вера «руководила», причем строго «дистанционно», запуском новой установки на Воскресенском химкомбинате, где в начале марта началось производство суперфосфата. А еще в середине января там же началось производство диаммофоса (для чего предварительно там же запустили аммиачное производство), так что в сельском хозяйстве резко получшело с фосфатными удобрениями. Один раз Вера даже на комбинат съездила (не по необходимости, а скорее из «ностальгических» соображений) и с огромным удивлением обнаружила, что в середине пятидесятых оборудование было даже хуже, чем в начале сороковых. То есть оборудование-то стояло то же самое, однако износ и неквалифицированный ремонт за пятнадцать лет превратили комбинат в филиал ада на земле, а сейчас все же комбинат выглядел достаточно пристойно. Но нахлынувшие воспоминания сыграли и резко положительную роль: Вера в мельчайших деталях вспомнила, что предлагали «тогда» два молодых инженера – и в «Химавтоматике» у инженеров внезапно возникло новое задание, причем очень подробно расписанное.

Но требующее все же очень приличного финансирования. Настолько приличного, что уже в конце февраля вопрос поднялся до уровня Иосифа Виссарионовича, и на специально собранном совещании он задал совершенно естественный вопрос:

– Сейчас в стране со свободными финансами дело обстоит более чем напряженно, и мне хотелось бы точно знать, насколько проект модернизации Воскресенского химкомбината оправдан с экономической точки зрения.

– Я не химик, – ответил ему Станислав Густавович, – поэтому выскажу мнение только относительно экономики: комбинату потребуется вливание почти тридцати миллионов рублей только в текущем году, но уже одиннадцать миллионов в год мы сэкономим только на заработной плате рабочим, причем экономить начнем, если планы «Химавтоматики» будут выполнены в срок, уже начиная с осени. Насчет прироста производства удобрений тут вопрос более сложный, ведь объемы производства ограничены добычей сырья в тамошнем карьере, а если возить сырье из Апатитов, то это стоимость удобрений увеличит весьма заметно… то есть гораздо дешевле на месте, в Апатитах, еще один комбинат выстроить. Тем более что там заодно и нефелин будет производиться… только я не знаю, что это такое и насколько он стране нужен.

– То есть комбинат окупится за три года…

– Думаю, что за два, потому что можно будет спокойно отменить всю программу жилстроительства в Воскресенске. Просто можно будет спокойно обойтись без трех тысяч новых квартир, запланированных на два следующих года.

– Этот вопрос сейчас не рассматривается… но я учту это замечание, мы его отдельно обдумаем. Последний вопрос: у нас есть уверенность, что все нужное оборудование мы успеем изготовить и запустить до осени?

– Уверенности нет, – довольно сердитым голосом сообщила Вера, – потому что всякое может случиться. Но если мы работу не начнем, то никогда и не узнаем, успеем мы все сделать или нет.

– Веский аргумент, – усмехнулся Сталин, – практически неоспоримый. Тогда, Вера Андреевна, вопрос к вам: если Совнарком сразу, я имею в виду буквально на этой неделе, финансирование утвердить не успеет, вы можете без него к работе приступить? Я имею в виду НТК.

– Про НТК я просто не знаю, а сама я точно начало работ профинансировать смогу. В крайнем случае самолет свой продам…

– А у Аэрофлота тоже свободных средств нет, так что…

– Карлу продам, он давно просит ему еще несколько самолетов поставить…

– Понятно… думаю, что ваш приятель пока обойдется без вашего самолета, а деньги, если такой крайний случай случится, мы выделим из средств партии. Вера Андреевна, запускайте программу модернизации комбината. Только я вас особо попрошу орденами для исполнителей не разбрасываться. И пусть Химуправление в кратчайшие сроки подготовит предложения по постройке комбината в Апатитах. Подготовьте и передайте их в Госплан, лично товарищу Струмилину: он вроде уже научился планы быстро корректировать под ваши новые затеи.

Станислав Густавович лишь глубоко вздохнул…

Однако довольно неоднозначная программа модернизации Воскресенского химкомбината второго марта вообще ушла на второй или даже на самый последний план, а на первый для правительства СССР вышла «международная повестка»: второго марта Гесс «посетил с кратким рабочим визитом» Лондон, а третьего Гитлер объявил о выводе германской армии из Норвегии. Причем не просто объявил, немцы к этому самому выводу приступили очень серьезно и уже третьего, на двух десятках арендованных норвежских теплоходах, они вывели всех своих солдат из Тронхейма. А четвертого утром в Тронхейм вошли корабли уже британские, и на землю Норвегии вместе с англичанами вернулся и король. Причем вернулся именно как «самодержец и полновластный правитель» – и уже шестого марта, с помпой вернувшись в Осло, первым делом практически в ультимативной форме потребовал вывести из Норвегии советские войска…

Сообщение до Москвы шло довольно долго, так как никаких советских представительств в Осло не было и требование было передано через посольство Британии, так что к соседке в гости Лаврентий Павлович, у которого возникли определенные вопросы, зашел седьмого после обеда:

– Старуха, с наступающим, цветы я тебе завтра занесу, а сейчас вот что мне скажи. Я слышал, ты на досуге Кассандрой подрабатываешь, так предскажи-ка мне, чего нам теперь ждать от северного соседа? И что вообще нам делать?

Вере было гнусно и противно, она чуть ли не с ненавистью посмотрела на гостя, но постаралась взять себя в руки и ответила относительно спокойно:

– Ничего хорошего ждать не приходится, а войска наши нужно из Норвегии вывести. На некоторое время…

– Поясни.

– Гесс, очевидно, о чем-то договорился с британцами, и теперь у Гитлера просто так освободились три дивизии. Даже чуть больше, если считать с военизированной полицией и тем норвежским сбродом, который успел в нее записаться. А теперь в Норвегии вместо немцев будут размещаться англичане, и англичан будет гораздо больше. Хокон слишком уж проникся британским духом, в Лондоне сидя, и теперь просто пляшет под их дудку. Однако ситуативно нам это на руку: Густав предложил выводить наши части из Норвегии прямиком в Швецию…

– Что-то я о таком предложении не слышал.

– Потому что он это не вам предложил, а мне.

– Когда? Как?

– Вчера вечером предложил. Зашел к товарищу Афанасьеву в торгпредство и мне позвонил. У него-то ситуёвина куда как хуже нашей: британцы буквально потребовали у него снова начать перевозку руды через Нарвик, причем еще и прекратить поставки этой руды в СССР. А когда в ближайшее время на его северной границе ожидается появление пары сотен тысяч вооруженных до зубов томми, то выбора-то у него просто не осталось. А две-три советских дивизии на северной границе заставят, по его мнению, англичан пыл-то поумерить.

– И что?

– Что-что… я сказала, что ладно. В конце-то концов, кто меня назначил генерал-полковником и командующей Северным военным округом? Подсказываю: это была не я…

– А разместить…

– Густав пообещал за свой счет подготовить временные лагеря для выводимых частей буквально за неделю, и он это сделает. Сейчас в Кируне и вокруг нее можно, правда в почти что летних бараках для сезонных рабочих, легко разместить тысяч тридцать бойцов, тысяч двенадцать можно будет временно распихать по разным деревушкам и до пяти тысяч – на выстроенных на севере авиабазах.

– Ясно. А почему временно?

– А потому что англы наверняка по СССР ударят одновременно с Гитлером, они давно на русский Север зубы точат и я уверена, что Гесс с Чемберленом о разделе СССР между Германией и Британией и договаривался. И вот когда они полезут, мы в Норвегию и вернемся, на плечах убегающих британских солдат вернемся. Причем, есть мнение, вернемся уже насовсем…

– Какая ты… боевая. То есть ты думаешь, что нам еще и с англичанами воевать придется? И с норвежцами?

– Я думаю, что нам не придется воевать лишь с Монголией и Кореей. Ну и с Тувой… хотя Туву Иосиф Виссарионович вроде уже согласился в состав СССР принять. А вот про остальных у меня уверенности вообще нет.

– То есть и с американцами тоже…

– Я же сказала: уверенности нет! Пока за океаном с Белом доме сидит этот инвалид… умственного труда, с ними мы воевать не будем.

– Почему это он инвалид умственного?

– Потому. Если бы он не начал свою политику борьбы с кризисом, кризис бы сам по себе рассосался бы еще в тридцать четвертом. Но… плевать, просто примерно с год-два американцы на войну не запишутся. Так что хоть тут полегче будет.

– Богу бы твои слова да в уши…

– Ну и кто тут у нас контра? Шучу… тошно мне. Но, надеюсь, я вам достаточно накассандрила?

– Вполне. А если чего-то такого захочешь, ты просто Нине скажи, она достанет.

– Мне и Даша все, что нужно, приносит. Да, сразу не сказала, подумала, что вы и сами сообразите, но, думаю, напомнить все же стоит: если немцы свои дивизии по миру собирают, то ждать нам осталось недолго.

– Это ты метко заметила: по миру. Есть сведения, что в вермахте уже триста тысяч французов, поляков почти столько же, а вместе с прочими бенилюксами всяких иностранцев там уже под миллион. Но ты права: я и сам сообразил. Но какой, по-твоему, я должен сделать вывод?

– У нас на западной границе пустых ангаров быть больше не должно.

– Нет уже пустых, а сейчас и новые быстро ставятся, думаю, за месяц и их… заполним.

– Ну и хорошо. А теперь… вы уж извините, но лучше вам сейчас уйти. Больно уж мне паршиво…

Обстановка накалялась очень быстро. Уже одиннадцатого марта Гитлер «принял предложение литовского правительства» и Литва официально вошла в состав Рейха, но германские войска вошли и в Латвию (формально – для помощи в защите границ), хотя пока в Латвию зашла всего одна пехотная дивизия. А в Эстонию немцы официально даже заходить не собирались, но вот уже около тридцати тысяч «репатриантов» из Германии там записались в «самооборону», а откуда для этой самообороны эстонское правительство взяло оружие, осталось покрытым мраком тайны. Мало ли по миру бродит бесхозных «Маузеров», выпущенных в сорок первом году?

И не только маузеров, у эстонцев – правда уже в официальной армии, появились в больших количествах американские автоматы и британские пулеметы, а в конце марта в Таллинском порту были выгружены два десятка трехбашенных танков Виккерс Марк I и почти полсотни «Матильда II». Товарищ Сталин поинтересовался у товарища Берии, что тот по этому поводу думает, и ответ его в целом удовлетворил:

– Я предполагаю, что с этой танковой армадой мотопехотный батальон будет разбираться минут пятнадцать. Но могу и ошибаться, вполне допускаю, что ему потребуется даже двадцать минут…

– Ты так уверен?

– Совершенно не уверен, даже больше скажу, в принципе не уверен… что эти танки вообще до батальона дойти успеют. Если верить Старухе – а не верить ей оснований нет – то всё это железо станет металлоломом непосредственно в парках или на выходе из них. Мы ведь знаем, где они размещаются, а чтобы накрыть эти парки, СБ-М потратят… то есть примерно двадцать минут и потратят. А уж если они потихоньку подойдут к нашим границам, то мы их расстреляем вообще минут за пять.

– Мне бы твою уверенность…

– Мне бы тоже. Но я предпочитаю верить в лучшее… а готовлюсь все же к худшему. Изо всех сил готовлюсь.

– И поэтому запретил поля вдоль границы засевать, так?

– Что? Про поля я вообще ничего не знаю…

Про поля кое-что знала Вера, точнее, она кое-что помнила. И предприняла определенные «превентивные меры». Довольно экзотические меры: за зиму со всех «новых территорий» Западной Белоруссии и Западной Украины вся тракторная техника была выведена в Прииртышье, причем вместе с нанятыми на «сезонную работу» крестьянами. Вместо тяжелых тракторов на поля западных областей были выведены трактора легкие, причем те, на которых еще не поменяли бензиновые моторы на дизельные. И этими тракторами половину полей засеяли травами, причем травами довольно странными: например, множество полей было засеяно люпином «для повышения плодородия», а еще очень немало полей засеяли луговыми травами с большой примесью вики. Впрочем, и традиционные культуры тоже сеялись, но все же упор в Западной Белоруссии делался на овощи и картошку, а на Украине – на свеклу. Так что претензия Сталина была несколько неверной.

Тем не менее Лаврентий Павлович вопросом Иосифа Виссарионовича обеспокоился и примчался за разъяснениями в Сельхозуправление НТК.

– Мера, можно сказать, вынужденная, – сообщили ему «профессиональные агрономы», – мы два года наблюдали заметное снижение урожайности, причем снижение это началось еще до воссоединение этих земель с Советским Союзом. Оно и понятно: капитализм, хищническая эксплуатация – в том числе и земли. Поэтому прошлой осенью было проведено картографирование всех сельхозугодий, и там, где с калием относительно неплохо, мы рекомендовали сажать свеклу и картошку, а там где даже с калием беда, посеяли культуры, которые помогают накапливать в почве хотя бы азот. Ну а раз с зерновыми тут ничего приличного ожидать не приходилось, мы просто пригласили население зерно выращивать в этом году уже в Прииртышских степях и на Дальнем Востоке.

– Пригласили, отобрав у населения трактора.

– Никто ничего не отбирал, все трактора, которые вы перевезли в степь – собственность нашего управления НТК, и мы просто направили технику туда, где она в состоянии дать положительный эффект. А населению все это объяснили, народ в целом ситуацию понял, поехал в степь с удовольствием… ну, кто все же поехал. Условия-то там вполне приличные, временных балков со строек совхозов там полтора десятка тысяч осталось, а в них люди даже зимой нормально жили, а уж летом…

– Понятно, понятно… значит, это все для повышения качества земель…

– Конечно, а зачем бы еще нам такую очень недешевую программу-то запускать? Ведь чтобы просто перевезти в Прииртышье под миллион человек уже немало очень немало денег потратить пришлось. Но урожаи с новых земель эти расходы почти наверняка окупят, а уж повышение урожайности старых… Есть надежда, что со следующего года у нас начнется производство калийных удобрений в Белоруссии, фосфорные уже с этого года неплохо так производиться стали – и с накопленным за сезон азотом поля былую продуктивность почти наверняка вернут.

Девятнадцатого апреля Лаврентий Павлович снова зашел в гости к соседке:

– У меня к тебе один вопрос: ты что, уверена, что мы фашиста на границе не остановим? И не говори мне, что твои сельские агрономы сами додумались восстанавливать плодородие исключительно на воссоединенных территориях.

– А вам какой ответ нужен? Официальную позицию НТК, мнение зампреда ГКО или мое личное?

– Все три, и давай излагай их в этой же последовательности. Не молчи, я слушаю.

– Ну, мнение Сельхозуправления НТК вы, как я понимаю, уже выслушали, добавлю лишь то, что из источников, близких к осведомленным, стало известно, что в этом году в Прииртышье урожай получится действительно очень хорошим. Просто по погодным условиям, так что смысл получить урожай существенно побольше имеется. Что же позиции ГКО…

– Я сам член ГКО!

– Ну да, конечно. Так вот, ГКО считает, что при превосходстве противника в живой силе примерно в десять раз…

– Откуда столько-то?

– У вермахта сейчас, если считать вместе с люфтваффе и резервной армией, чуть меньше восьми миллионов человек, и из них пять, а скорее шесть примут участие в нападении на нас. Сюда же следует добавить почти миллион иностранцев, которые уже зачислены в германскую армию, а так же не забыть посчитать всяких румынов, венгров и чехов. Еще, хотя и не сразу, подоспеют итальянцы, каудильо постарается своих отморозков в войне с нами утилизировать, дуче тоже в стороне не останется – но в первой волне у немцев будет миллионов шесть-семь.

– Допустим, и что?

– У нас в первой линии стоит примерно семьсот тысяч, включая пограничников…

– И во второй уже почти полтора миллиона.

– На расстоянии в сто пятьдесят – двести километров от границы. Но суть не в этом: при общем десятикратном превосходстве локальное превосходство на отдельных участках может получиться и двадцатикратное, и даже большее – и вот в этих случаях мы просто физически границу не удержим. То есть отступим на вторую линию обороны, возможно даже на третью. По дороге, конечно, вражеские войска прилично так размотаем, сами в наступление перейдем и территорию вернем. Но при этом поля, скажем, пшеничные, в местах боев попросту сгорят, а вот сжечь поле картофельное или свекольное куда как труднее. То есть мы просто не понесем серьезного ущерба по урожаю…

– Логично излагаешь. А сама как думаешь?

– У нас при таком соотношении сил главной задачей будет сохранить свои войска, даже путем некоторой утраты территорий. Территории-то мы всяко вернем, а вот убитых солдат оживить не получится. Так что если будет выбор между «стоять насмерть» и отступить, то я буду за второй вариант. Нам людей беречь надо, просто потому, что будут люди – будет, кому врага уничтожать, а погибнут они, пусть даже героически – и окажемся мы в глубокой заднице.

– Да уж, как была контрой, так и осталась. Я… я тогда приказ по войскам КГБ сегодня же выпущу… завтра, сегодня воскресенье еще… чтобы никаких «стоять насмерть» не было.

– Ответ неверен, садись, двойка. Если часть прикрывает, скажем, отход госпиталя полевого…

– Я читал уставы, которые ты составляла, можешь меня отдельно за Советскую власть не агитировать.

– А я и не агитирую. Вы спросили – я ответила. А агитировать самого верного сторонника этой власти, по моему, просто глупо.

– Ты знаешь, чем больше я с тобой общаюсь, тем сильнее убеждаюсь в том, что у нас самый весь из себя сторонник Советской власти – одна сопливая девчонка. Ну, не совсем уже сопливая… Есть какие-то соображения по поводу возможной даты?

– Ну вы и спросили! Чтобы были соображения, нужно хоть как-то соображать, а вот мне это вообще не свойственно. А если просто посчитать… Чтобы норвежские дивизии подтянуть, к фронту перевезти, довооружить, пополнить наконец – на это минимум месяц потребуется. Но максимум – полтора. Но тут уже и погодный фактор во внимание принимать нужно: до середины мая дойче зольдатенов по палаткам не распихать, они просто все простудятся. Я так прикидываю, что палаточный сезон начнется где-то числа десятого мая, потом нужно будет подвезти как-то пару миллионов человек для рассаживания по этим палаткам… так что вероятных даты две: в ночь на семнадцатое мая и в ночь на двадцать четвертое.

– А в промежутке между этими числами?

– Немцы начнут нападение в ночь на воскресенье, в бабке не ходи. Красная армия у нас по субботам чем занималась? Водку пьянствовала и безобразия нарушала, и фашист этот момент точно не упустил. Так что… таково мое единодушное и единственно верное мнение.

– Почему это оно единственно верное?

– Потому что всесильное.

– Зараза!

– И контра. У нас что на Аландах творится?

– Одиночные самолеты они научились аж над Варшавой замечать… чаше всего, а групповые вылеты – вплоть до Вены. Но только… сильно групповые. А в твоем ведомстве по этому поводу есть что сказать?

– Немножко есть, ночных ракет пока сотни полторы, к середине мая до двух сотен, надеюсь, набрать сможем. Но вот больше – точно нет. Так что вся надежда на Павла Осиповича.

– А затем – и на Владимира Михайловича. Но ты тоже хороша: заставила его сделать самолет, который метров с двухсот от СБ никто не отличит.

– Я надеюсь, что не отличит.

– И надежды твои Владимир Михайлович оправдал: есть данные… агентурные: немцы считают, что мы в западные округа поставили именно СБ с новыми пропеллерами. Мясищеву только за это Героя Соцтруда дать нужно будет.

– И Сухому!

– Я тебя знаю, твоя бы воля – так они с ног до головы орденами обвешенные ходили. Но – обломись: на Политбюро принято решение им по Звезде дать. Но ты не плачь: по Звезде за каждый новый самолет…

– Спасибо огромное!

– На тебя просто смотреть приятно, как ты за других людей радуешься! Честно скажу: только ради того, чтобы на тебя в эти минуты посмотреть, я бы людям каждый день ордена всякие выдавал бы. Но придется подождать: сама понимаешь, секретность нужно соблюдать. Так что решение принято, а постановления пока нет, а вот когда самолеты себя проявят…

– Подольше бы не проявляли… но ведь не получится…

– И все равно мы победим!

– Ага, уничтожим фашистскую гадину в его собственной берлоге. Вот только победа заключается не в том, чтобы разгромить гитлеровцев, и даже если мы Остров под воду опустим, это будет еще не победа.

– А что тогда ты считаешь победой?

– Долго рассказывать, да и не время еще.

– Насчет опускания острова должен сказать… как члену ГКО сказать должен: товарищ Хлопин уже дюжину своих изделий изготовил.

– Это он молодец…

– Что не так? Только что сияла, как начищенный пятак – и опять мрачнее тучи…

– Лаврентий Павлович! У меня настроение сейчас по десять раз на дню меняется! Само по себе меняется, безо всяких причин! И спрашивать меня почему это – смысла ни малейшего, я и сама не знаю!

– Ну уж совсем-то за дурака ты меня не держи! Извини, пойду я… но если что-то тебе захочется…

– Идите уже! Но за Звезды нашим авиатором – огромное спасибо!

Заседания, хотя и довольно непродолжительные, в ГКО стали практически ежедневными. И на вечернем заседании первого мая Лаврентий Павлович сообщил «пренеприятнейшее известие»:

– Эстонские товарищи сообщили, что Гитлер ввел в Эстонию две танковых дивизии, всего около четырехсот пятидесяти танков. Так же две дивизии размещены в Латвии и одна дивизия размещена в Литве. Но литовская нам представляется наиболее боеспособной, в ней исключительно новые немецкие танки на вооружении состоят.

– А на других возможных направлениях?

– На других у нас с товарищами плоховато. По косвенным данным можно предполагать, что танковые дивизии разворачиваются в районе Жешува и к югу от Белостока. Меры мы приняли, противотанковые силы в нужный районах разместили. Насколько эффективно они сработают, мы заранее, конечно, знать не можем, но есть веские основания предполагать…

– По срокам что-то выяснить удалось?

– Старуха убеждена, что нападение будет либо в ночь на семнадцатое, либо на двадцать четвертое. И она это вроде неплохо так обосновала…

– Ну-ка, поделись с нами ее выводами?

После того, как Берия изложение закончил, Сталин заметил:

– Надо же, а Слава пришел к тем же выводам, но совсем по другим причинам. Он все связывал со сроками посевной…

– То есть по любым основаниям мы приходим к одним и тем же выводам, – высказал свое мнение Тихонов.

– И выводы все равно могут быть неверными. Однако мы обязаны считать, что это – действительно самый вероятный вариант, и, значит, уже шестнадцатого армия должна быть в максимальной готовности.

– Будет, – поспешил заверить Лаврентий Павлович, – они уже сейчас в ней находится. То есть не РККА…

– Нужно бы и РККА подготовить, – не очень уверенно заметил Валентин Ильич.

– Не нужно, – буквально огрызнулся Лаврентий Павлович. – Пока краскомы изображают для немцев пьянь, фашисты серьезной разведкой не заморачиваются: зачем, если и так все видно?

– А протрезветь-то они успеют?

– Успеют, у РККА будет минимум неделя для протрезвления. Да и пьют-то они… причем не они, а специально подготовленные товарищи, не до поросячьего визга. И дисциплину нарушают не они – так что будем просто ждать.

– И будет для фашиста сюрприз такой!

– Валентин, будет война. Причем Старуха убеждена, что война будет страшная.

– Ну да, и чем больше мы выкосим врага в самом начале… извините, товарищи, просто второй месяц на нервах…

– Извиняем. Как проходит заполнение полевых складов?

В половине третьего ночи в Кремле раздался гудок аппарата ВЧ и взволнованный голос оператора станции на Аландах сообщил:

– Наблюдаем воздушные цели, групповые, много… очень групповые, мы их видим аж до Бухареста.

– Лаврентий, отдавай приказ!

– Уже отдан. А сколько там было самолетов – узнаем уже утром… Иосиф, нужно народу сообщить, кто займется?

– Вячеслав, выйдешь в эфир в восемь утра. Думаю, что это теперь твоя работа…

Глава 12

Павел Рябов сидел у пульта управления, внимательно вглядываясь в мерцающий экран, на котором вспыхивали зеленые точки. Много точек, очень много – и Павел вдруг понял, почему их группу, проводившую испытания этой, причем явно неудачной ракеты, вот уже второй месяц держат в каком-то глухом лесу. То есть лес был не очень-то и глухой, до города было меньше десяти километров… и до границы – тоже меньше десяти. И вот теперь там, за этой границей, в небе летели самолеты, вражеские самолеты.

Всего семь минут назад пришел сигнал «Третья программа», означающий, что сбивать эти самые самолеты нужно как только они войдут в зону действия ракет – то есть еще за границей, но эта «незначительная деталь» Павла вообще не волновала. А волновало его лишь то, что ракет у его группы было только девять штук, а самолетов… Самолетов, отметки которых высвечивались на экране радара, было много, Павел насчитал уже штук тридцать – и именно это его беспокоило. И сердило: на заводе они могли бы таких ракет изготовить уже штук пятьдесят, не меньше – но после проведения испытаний начальник полигона полковник Шишкин приказал прекратить производство, поскольку, по его мнению, в боевых условиях ракета практически неприменима. И в чем-то он был прав: круглосуточно работающая на площадке установка по получению жидкого кислорода едва успевала пополнять потери этого самого кислорода от испарения…

Зато, подумал Павел, для таких засад эти «ночные ракеты» все же были неплохи, а так как детектор охлаждался тем самым жидким кислородом, то тепло авиамотора он засекал вообще километров с тридцати – а «фреоновые поделки» могли наводиться максимум с десяти километров. И инженер, сейчас изображающий оператора ракетной установки, внимательно следил за перемещением отметок на экране локатора. И как только первый штафель пересек «границу уверенного захвата», он с какой-то яростью надавил на кнопку пуска. Из своей кабины он не видел, что творилось на пусковой установке, но знал, что теперь две ракеты, сияя голубовато-зеленоватым почти прозрачным выхлопом, отправилась на встречу с раскаленным мотором вражеского самолета. Но даже зная это, он ни на секунду не прервал свою непростую работу: по краям экрана были заметны еще две группы самолетов и он, как это не раз уже делал на учениях, повернул локатор (и две следующие ракетные установки) в направлении очередной цели…

Лаврентий Павлович сидел в импровизированном центре наблюдения и внимательно вслушивался в раздающиеся из динамиков голоса операторов. Там, на границе, у Советского Союза приступили к работе четырнадцать ракетных батарей – и от того, насколько успешно они отработают, зависело довольно многое. Многое, но в масштабах начавшейся войны даже самая успешная работа ракетчиков могла сыграть лишь «психологическую» роль. Прежде всего потому, что самих «ночных ракет» на границе имелось чуть больше сотни, и, хотя их эффективность на испытаниях была признана весьма высокой, больше туда их везти особого смысла не было.

Не было хотя бы потому, что ракетная батарея по одной цели – по одной групповой цели – не могла выпустить больше двух ракет одновременно: горячий выхлоп одной ракеты просто «забивал» прицельные системы других, и после выстрела приходилось ждать, пока ракета долетит до цели, а сбитый вражеский самолет в падении уйдет из сектора прицеливания. Поэтому даже самые дальнобойные ракетные установки не могли произвести до подлета врага больше двух, или, а крайне редких случаях, трех залпов, а ракеты «ближнего боя» и второй залп практически не имели возможности произвести. Но сегодня, судя по докладам операторов, «повезло»: вражеские самолеты летели огромными группами и операторы все же успевали перевести огонь в «незасвеченные» сектора. И всего через две минуты батарея, прикрывающая границу по Нарве, сообщила об «успешном окончании работы».

Лаврентий Павлович подумал, что зря он послушал Старуху и можно было бы таких, «дальних» ракет и побольше изготовить – но она была категорична: ракеты, работающие на жидком кислороде и уротропине вреда своим операторам нанесут больше, чем врагу. А оказалось, что все же врагу досталось даже больше, чем представлялось в самых радужных мечтах: всего девять имеющихся ракет смогли сбить, если верить восторженному докладу оператора, больше двух десятков вражеских бомбардировщиков: все же двадцатипятикилограммовая боеголовка, несущая еще и пуд стальной шрапнели, на идущего в плотном строю врага оказывает ошеломляющее воздействие…

Но все наземные установки закончили работу буквально за десять минут, и теперь, после того как основная масса вражеских самолетов достигла или даже пересекла советскую границу, за дело принялись истребители. Тоже по всем параметрам превосходящие врага – вот только сорок «ракетных» истребителей с интеграторами пришлось «размазать» вдоль всей границы. Лаврентий Павлович, исходя из результатов конфликта над Азербайджаном, надеялся на то, что и они внесут свой веский вклад в дело уничтожения врага – внесут до того, как в дело вступят истребители, вооруженные пушками и пулеметами, и – внеся в души вражеских летчиков панические настроения, помогут остальным советским летчикам довершить разгром вражеской авиации…

Домой Лаврентий Павлович буквально забежал уже ближе к восьми, но все же зашел к соседке, чтобы вкратце изложить ей последние новости. Вера, проспавшая всю ночь, встретила его сильно заспанная – и именно поэтому, по мнению Берии, на новость отреагировала слишком уж спокойно:

– Старуха, твое предсказание сбылось, фашисты напали в четыре утра. Вячеслав в восемь по радио людей оповестит, однако без подробностей, поскольку некоторые подробности в уныние вогнать могут. Но есть и хорошая новость: за первый час боев нам удалось уничтожить больше шестисот немецких самолетов, а насколько больше – тут пока еще неясность.

– Это хорошо, что немцев посбивали… – зевая, ответила ему Вера, – но что-то маловато, я думала, что больше их будет.

– Будет и больше, но – потом. К тому же пока неизвестно, сколько мы уже смогли фашистских самолетов на аэродромах пожечь, а там точно цифры будут впечатляющими: мы в полшестого выпустили на них четыре сотни СБ-М, все известные нам аэродромы просто засыпали твоими мелкими бомбочками… кстати, зря ты отменила программу производства уротропиновых ракет, мы получили уже семь подтверждений, то взрыв одной ракеты сбивал чаще всего две-три вражеских машины. Потому что пуд шрапнели…

– Лаврентий Павлович, ну что вы такое говорите? Наверняка немцы летели как на параде, крыло к крылу, а в таких условиях любой снаряд осколками несколько самолетов зацепить может. А эти ракеты… вы себе как представляете доставку жидкого кислорода к батареям? Лично я никак себе этого представить не могу.

– Не будем спорить, думаю, что скоро нам операторы ракетных батарей сами все подробно расскажут.

– Не будем. А на земле что у нас творится?

– Разное творится, но в целом терпимо. Немцы все же смогли немного побомбить Белосток, Гродно и Брест, в основном на аэродромы РККА целились, но и расположениям наземных частей РККА прилично досталось. Однако атаку с севера на Белосток наши пограничники отбили, не зря мы их противотанкистами усилили, а в Бресте совсем неплохо вышло, даже несмотря на приличные потери с нашей стороны: карты расположения немцев у нас были свежие, ракетные установки там все с грязью смешали километров на двадцать вглубь вражеской территории, так что там теперь всё тихо.

– У нас весь фронт только у Бреста расположился?

– Южнее, точнее на Львовском направлении… сообщают о больших потерях… наших, как ты и предупреждала, там местные постарались нашим пограничникам в спину ударить. Заставы, личный состав, все же в основном вывести вроде получается, но на семь утра немцы уже километров на двадцать там фронт прорвали. И ведь прикрыть там фронт нечем!

– С румынами что? И с венграми?

– Венгры вроде тихо сидят, румыны в налете участие приняли, но по зубам получили и тоже вроде затихли. Сейчас вообще основные бои в направлении Львова и по прибалтийской границе, и в Прибалтике мы пока нормально держимся. А вот на Украине… Немцы все же и Киев успели побомбить, и, что самое печальное, с румынами Одессу прилично зацепили. В Одессе в основном порт… но ты не волнуйся, всё пока терпимо.

– А я вообще волноваться не собираюсь. Мне волноваться вредно, и вообще я авокадо хочу.

– С авокадами у нас пока не сезон, так что придется тебе потерпеть. Ладно, пошел я, работы много.

– Давайте, только вот что: высыпаться не забывайте, это приказ, обсуждению не подлежащий. Ежесуточно не менее семи часов спокойного сна!

– Ты мне приказываешь?

– Да. Как зампред ГКО рядовому члену ГКО. Невыспавшийся ГКОшник может наделать немало ошибок, а нам сейчас ошибаться ну никак нельзя. Так что приказ окончательный и обжалованию не подлежащий. Я проверю! Все, можете идти…

На небольшом совещании, состоявшемся в час дня, Валентин Ильич очень кратко доложил о состоянии промышленности:

– Старуха почему-то объявила переход на мобилизационный план по всем своим предприятиям еще вчера в семь вечера, к семи утра отчитались о переходе больше восьмидесяти процентов предприятий. Остальные двадцать – это те, на которых работа организована в одну смену, так что работать по новому плану они начали только утром и отчитаться не успели, поскольку пришлось людей из домов на работу вызывать, но, насколько я знаю, у нее все всегда ее приказы выполняют полностью.

– То есть…

– То есть производство боеприпасов у нас уже сегодня будет втрое большим, чем вчера. И остается лишь вопрос о доставке их к фронту.

– У нас тоже мобилизационные планы составлены, – сварливо ответил Лазарь Моисеевич, – и с поставками проблем не ожидается. Тем более, что Лаврентий Павлович гарантировал прикрытие всех эшелонов с воздуха. А развезти всё со станций армия сумеет, к тому же мы подключаем к этой работе МТС и местные автопарки. Было бы чего возить…

– Ясно, а что у нас на фронте творится?

– На фронте обстановка… предсказанная, – неторопливо начал Лаврентий Павлович. – У немцев наблюдается существенный успех в продвижении ко Львову, по состоянию на двенадцать отмечены продвижения до тридцати километров от границы. На остальном фронте картина относительно устойчивая. В отдельных местах наши войска отступили на несколько километров…

– А точнее?

– До пяти километров в направлении Гродно, южнее немцы ни в одном месте Свислочь перейти не смогли. Буг тоже форсировать им не удалось, но севернее отмечается продвижение до двух, местами до трех километров. Но тут нужно отметить такой момент: мы практически полностью эвакуируем все гражданское население – это раз и два – это то, что пограничники отходят на заранее подготовленные позиции. То есть на те, где уже разместились и части КГБ, причем усиленные противотанкистами. И там везде мы имеем хорошее прикрытие армии с воздуха.

– А на Львовском направлении?

– На Западной Украине мы просто не смогли разместить нормальные авиаподразделения, а все аэродромы РККА немцы успели разбомбить и всю технику пожечь. Предварительно, наши потери на аэродромах превышают семь сотен машин, но точнее сказать пока невозможно, потому что со многими частями РККА там просто нет связи. Боюсь, что потери куда как больше. По крайней мере авиация РККА на Украине себя вообще не проявила никак, немцы даже Киев бомбили, посылая целые эскадрильи бомбардировщиков без истребительного прикрытия…

– Тебе нужно разобраться с этим… и виновных наказать. По закону военного времени наказать.

– Разберусь, накажу. А теперь, как говорит Старуха, перейдем к хорошим новостям.

– А без Старухи можно?

– Можно. Перейдем к хорошим новостям. Новость первая: девятая дивизия КГБ перешла в атаку на Каунасском направлении и по состоянию на полдень прошла уже больше десяти километров. Но хорошесть новости заключается в том, что местное население встречает наши части как освободителей… Вторая хорошая новость пока еще не новость, но три дивизии полностью готовы к выполнению плана «Колывань». Войска подготовлены, технические средства подвезены, начало наземной операции намечено на полночь, а сейчас наша авиация просто уничтожает все аэродромы фашистов в радиусе пары сотен километров. Судя по всему – успешно, в воздухе наши летчики какого-либо противодействия не замечают.

– А не стоит ли во второй эшелон на Ленинградском направлении направить дивизии, которые сейчас в Швеции занимаются отдыхом на природе? – поинтересовался Климент Ефремович.

– Ни в коем случае, насчет Швеции – это еще с Густавом договариваться надо, а вот в Саамскую область мы наоборот четыре дивизии РККА отправляем: что-то в Норвегии британцев много становится.

– Я просто спросил…

– А я просто ответил. Теперь перейдем к оперативному плану на завтра…

Когда совещание закончилось, Сталин подошел к Берии:

– Василевский буквально на говно исходит, настаивает на увеличении темпа наступления в Литве и буквально требует направить туда свою армию.

– А Шапошников уже план составил, и по плану мы раньше, чем через неделю всерьез наступать не сможем. Пока не подтянем из тылов автомобили, нам наступающую армию просто нечем будет обеспечивать. Не то что снаряды и патроны, еду – и ту подвозить не на чем будет. Так что работаем по плану Генштаба и не суетимся. Да, потери несем в нынешней активной обороне, но куда как меньшие, чем при неподготовленном наступлении.

– Может, все же уволить его, как Лев Захарович настаивал?

– Не стоит. Старуха говорит, что он быстро научится воевать правильно, а я ей верю, в людях она разбирается. Поэтому сейчас на юг мы направляем армию Толбухина: она сказала, что кроме него, Одессу никто толком не защитит.

– Она думает, что немец до Одессы дойти может?

– Она думает, что Толбухин там Бухарест возьмет с минимальными потерями. Но это все же не самая срочная из стоящих перед нами задач.

– Да уж… а как она сама-то?

– Как-как… пузо на нос уже лезет, но она спокойна как слон. Я ей утром вкратце ситуацию описал, а она: жалко, я думала что мы побольше самолетов посбиваем – и дальше спать пошла.

– Угу. Вчера в семь вечера еще весь Химпром перевела на мобилизационный режим работы, то есть на себя взяла ответственность буквально за миллиардные траты… как слон, говоришь? Нам бы таких слонов побольше. А на самом деле у тебя какие планы?

– Все те же. Как закончим сплошную эвакуацию из прифронтовой полосы, отведем войска на вторую линию обороны – это в Белоруссии, а когда фашист, обрадовавшись, начнет туда же войска с севера перемещать, начнем зачистку Эстонии с Латвией и освободим Литву.

– Хорошие у тебя планы, а с Украиной что делать будем?

– Я еще вчера Старухе не верил, а теперь буду ее совету следовать. Она на самом деле в людях разбирается: мне уже доложили, что во Львове почти никто на эвакуацию не согласился, как она и предупреждала. Ты не поверишь, даже евреев хорошо если процентов десять эвакуироваться собираются, а ведь там в городе половина евреев из Польши, должны же знать, что их ждет…

– Должны. А что Старуха тебе насоветовала-то?

– Отойти на линию Сталина… в смысле, в укрепрайоны по старой границе, и вот оттуда уже готовиться к наступлению. Там сейчас товарищ Карбышев срочно недоделанное доделывает, все что можно укрепить – укрепляет, боеприпасы подвозим и размешаем, прочие запасы создаем. Опять же, новые аэродромы этот укрепрайон полностью сверху прикроют…

– И когда?

– К концу июня, если фронт не обрушится. Там ведь тоже, как Старуха и предупреждала, флуктуация: у немца перевес в живой силе почти тридцатикратный. То есть она не про Украину предупреждала, а о том, что при таких флуктуациях мы фронт не удержим – а на укрепе мы уже преимущество сократить раза в три-четыре сможем.

– И будет десятикратное, думаешь, нам сильно полегчает?

– Сильно. Очень сильно, мы при таком перевесе у врага Финляндию вон взяли…

– Так то Финляндию, и не взяли, а освободили!

– Что совой о пенек, что пеньком по сове… тьфу, вот родит Старуха, пойду ей язык отрежу! А финны – они вояки тоже вполне себе упорные и умелые были. И тем не менее…

– А про мобилизацию что думаешь?

– То же самое. То есть что Старуха сказала: добровольцев на службу брать и отправлять в тыл на обучение – кроме рабочих дефицитных специальностей, если жареный петух клевать начнет, то выгребаем сначала тех, кто только что демобилизовался и по направлениям Совнаркома и НТК распределен: они еще работать толком не научились, ущерб промышленности будет минимальным. И пока всё, особой нужды объявлять всеобщую я пока не вижу.

– Это пока, а как припрет?

– Припрет, так облегчимся. Необученный боец создает проблем больше, чем решает, поэтому пока в школах – во всех – вводим начальную военную подготовку, и девочкам тоже, но уже по желанию. А на предприятиях не оборонного профиля организуем кружки по военной подготовке. Но так, чтобы просто оружие новое освоили: карабинов-то у нас уже достаточно, всю РККА на них перевели, теперь, считай, на склады работаем…

– Понятно, согласен. Помощь от кого нужна?

– Кто бы тебе помог!

– Да уж… Старуха в декрете, а без нее… тьфу, опять мы туда же! Вечером заседание у Шапошникова, два вопроса к рассмотрению. Первый: Тува и Монголия просят рассмотреть вопрос о приеме в РККА тамошних добровольцев, второй – товарищ Ким предлагает отправить на фронт еще и корейских пять-семь дивизий… С одной стороны вроде глупость, но…

– Ты не поверишь, – на лице Лаврентия Павловича впервые за этот день появилась легкая улыбка, – Старуха еще неделю назад мне сказала о неизбежности таких предложений и даже объяснила подробно, почему мы предложение Кима должны будем с благодарностью принять… в ограниченных масштабах, а предложения Тока и Чойбалсана с еще большей благодарностью отклонить.

– И почему?

– До вечера не потерпишь? Ну тогда я пару минут еще у тебя займу… по пути к обеду. У меня приказ хорошо кашку кушать.

– Нино? – понимающе улыбнулся Сталин.

– Нет, начальство! Сам же Старуху зампредом ГКО назначил, вот она и стала надо мной начальницей. А она строгая! Пойдем, тебе тоже не стоит о еде забывать: силы нам сейчас как никогда нужны…

Вера, несмотря на начавшуюся войну, весь день провела совершенно обычно: погуляла с детьми, вовремя ела, днем поспала еще пару часиков. А вернувшемуся с работы Вите сама приготовила вкусный ужин.

– Вер, ты что, совсем перестала делами государственными заниматься? – с некоторой тревогой поинтересовался ее муж, когда она отказалась выслушивать его рассказ о том, что творится на работе. – Ты себя хорошо вообще чувствуешь?

– Нормально я себя чувствую. Просто не волнуюсь напрасно о том, на что повлиять никак не могу. Мне вообще волноваться вредно.

– Что, уже рожать собралась?

– Нет, в мае рожать что-то не хочется. Есть такая примета: кто в мае женится, тот всю жизнь маяться будет, и мне что-то не хочется, чтобы ребенок на себе проверял верность поговорки. Так что пока потерплю.

– Да тут терпи-не терпи… как время подойдет…

– В июне подойдет, не дергайся. Ты с сеструхой-то поговори, может у нее еще кто из родни, из девочек, в Москве учиться хочет, а то Даша нас покидает, а в одиночку мне все же трудновато будет.

– Я маму позову…

– Она с тобой намучалась, дай ей пожить спокойно. Нино Теймуразовна тоже помощь предлагала, и знакомую какую-то молодую сватала мне в помощницы, но я все же родню предпочитаю: родне-то и подзатылину дать можно, а посторонних лупить как-то некузяво.

– Тогда я с отцом поговорю, у него племянниц штук шесть разных. А что на фронтах творится, ты знаешь?

– У вас радио на работе отключили?

– Радио-то мы слушали непрерывно почти, но…

– Ясно. Знала бы, и то не сказала бы, форма допуска у тебя недостаточная. Но – не знаю, мне просто неинтересно. Если что-то плохое случится, то мне сообщат… скорее всего сообщат, а раз не сообщают, то все пока неплохо идет и волноваться не о чем.

– Понял. Вер, я завтра в командировку, дня на два, в Нижний: там на станке нашем здоровенной какая-то заковыка случилась, нужно разобраться… очень срочно.

– Корпус реактора уже точить начали?

– Уже третий, это я тебе говорю как человеку с достаточным уровнем допуска. А первый вообще уже в Комсомольске… и ребята оттуда звонили, тоже помочь сильно просили. Отпустишь? Я где-то на недельку…

– А твое начальство?

– Они уже мне и командировку выписали…

– Вить, мы с тобой – просто работники, и обязаны, тем более теперь, распоряжения начальства выполнять. И, заметь, твое начальство – это не я, я тобой только дома командовать имею право, как, впрочем, и ты мной. А теперь я вообще в декрете и твоему начальству вообще не указ. Спасибо, что хоть предупредил… маму пока пригласи, одной мне действительно трудновато будет. И ты это… мы – победим! Доел? Тогда посуду сам помой, я что-то устала…

Борис Михайлович внимательно изучил сводки с фронтов и ненадолго задумался. Ему, как начальнику Генштаба, было интересно и то, что хотел получить враг – и по всему выходило, что целей своих немцы не достигли. Да, имелись у них отдельные успехи, но в целом определенное преимущество пока было на стороне СССР. Пока было – а вот что будет дальше, предсказать было очень трудно. Ведь немецкие генералы – отнюдь не дураки, они умеют очень быстро и правильно оценивать обстановку, и получив по морде в одном месте они наверняка быстро придумают, как не получить во второй раз. Но если понять, заранее понять, что они могут придумать, то можно и выработать нужные противодействия. Вот только как бы это понять заранее?

И товарищ Шапошников вдруг подумал, что совет, который ему дала одна очень беременная женщина, на самом деле исключительно полезный: нужно не гадать, а просто сделать так, чтобы враг «придумал» такое, для чего все меры противодействия уже готовы. Только сделать это было не очень-то и просто… однако – возможно. А раз возможно…

Борис Михайлович наклонился к столу и стал быстро записывать тезисы завтрашнего распоряжения Генштаба. А что по этому поводу скажет товарищ Василевский, его уже вообще не беспокоило.

Глава 13

Самой большой проблемой для Советской армии стала эвакуация населения из прифронтовой полосы. То есть технически это проблемой не было, но вот люди к эвакуации отнеслись довольно странно. Проще всего было в Западной Белоруссии: народ в целом молча грузился на выделенные автомобили. Хотя отдельные граждане всячески возражали и эвакуироваться явно не желали, большинство белорусов восприняло процедуру очень спокойно, а остались в основном поляки и евреи (что очень сильно удивляло Лаврентия Павловича, который был назначен ответственным за вывоз людей). Хотя все же евреи тоже в большинстве были «за», но вот оставить «нажитое непосильным трудом» большинство из этого большинства категорически не желало – а условия эвакуации были простыми: вывозили людей с минимумом вещей, еще разрешалось захватить с собой мелкую домашнюю скотинку (только собак и кошек, даже кур забирать запрещалось).

Причины такого «минимализма» были просты и понятны: скотину кормить при эвакуации было просто нечем и там, куда людей вывозили, места для домашней живности просто не было – но вот некоторым это почему-то сильно не понравилось. Еще не понравилось и то, что уже в момент эвакуации всех молодых мужчин прямо на месте и мобилизовывали, указ об этом Вячеслав Михайлович зачитал по радио утром в понедельник – так что довольно много народа решили остаться чтобы «в армию не забрили».

Но почему-то больше всего народу не захотело эвакуироваться из городов, и Лаврентия Павловича сообщения об этом доводили буквально до бешенства. Страна тратила огромное количество драгоценных ресурсов для того, чтобы в прифронтовую зону направить десятки тысяч автомобилей и автобусов – но они из городов выезжали полупустыми. Впрочем, долго беситься у Берии не получалось – других забот хватало, и больше всего забот было по части зачистки прифронтовых территорий от вражеской агентуры. А агентуры оказалось очень много, и местами эта «агентура» просто на части РККА в открытую нападала – хотя, как его и предупреждала соседка, этим в основном отметились жители Львова и Станислава, а так же окрестные хуторяне…

Но вот кроме этой самой прифронтовой полосы советские граждане к войне отнеслись несколько иначе, чем «в прошлой жизни», что не смогла не отметить про себя Вера. То есть совсем иначе относились: перед военкоматами не стояли очереди добровольцев – что, впрочем, объяснялось тем, что Молотов в своей речи особо подчеркнул о необходимости «соблюдать трудовую дисциплину и наращивать выпуск продукции», да и в магазинах ажиотажа не наблюдалось. И вообще, народ, казалось, еще не осознал, что мирная жизнь закончилась.

Весь народ, включая и «творческую элиту»: вечером во вторник к Вере в гости заехал лично товарищ Ворошилов:

– Вера Андреевна, вы уж извините, что решил вас побеспокоить…

– Климент Ефремович, вы бы еще перед визитом подучились расшаркиваться и краснеть. У нас война, и я с работы вроде пока не уволена, так что излагайте.

– Да не по вашей работе вопрос, вот… тут один товарищ, Василий Лебедев…

– Знаю такого, и что он натворил?

– Он стихи написал, принес в редакцию «Красной Звезды», а я вот думаю: печатать такое или нет. Вроде и нужно бы: стих вроде как народ на защиту Родины призывает. К тому же Коптелев Александр Васильевич, ну, который Александров, для стиха и музыку написал. Сейчас Александров с хором ансамбля красноармейской песни ее уже разучивает… но мне что-то в ней не нравится. Вы не посмотрите? Я-то по музыке тот еще специалист…

Вера взяла лист бумаги с напечатанным на машинке текстом, прочитала. Поморщилась: отдельные слова и даже фразы вроде как на то, что она помнила, были похожи… слегка похожи, но Вере «новый» текст показался уж больно вычурным и каким-то слащавым – и потому фальшивым. И у нее в голове родилось сильное подозрение, что и с музыкой все не так уж славно:

– А где они репетируют?

– Репетируют что?

– Песню эту. Под управлением Александрова.

– Не знаю точно, вроде в клубе железнодорожников…

– Едем, посмотрим и послушаем, что у них получается: есть мнение, что если кое-что по мелочи поправить, то выйдет у них именно то, что нам надо.

Товарищ Ворошилов к Вере приехал не просто так: он неоднократно слышал от очень разных людей, что «в музыке и песнях Старуха разбирается лучше всех в стране». Да и сам давно уже так думал, ведь пластинки с музыкой в ее исполнении и сочиненные ею песни почему-то в народе обрели огромную популярность, которая не снилась и признанным мэтрам музыкального искусства. Но вот того, что Вера решит «поправить» этих мэтров, он явно не ожидал. Тем не менее с Верой на «площадь трех вокзалов» поехал и даже сел рядом, только не для того, чтобы музыку послушать, а поглядеть на ее реакцию: что-то ему подсказывало, что это будет очень интересно.

Интересно было: Вера слушала довольно уже слаженное пение хора корча такие рожи, что Климент Ефремович едва от смеха удерживался, а на музыкантов – которые, по мнению военачальника, играли просто замечательно, смотрела с таким выражением на лице, с каким взрослые смотрят на детсадовцев, которые, заигравшись, намочили штанишки – со смесью жалости и брезгливости. А сидящий на крайнем кресле первого ряда Лебедев-Кумач поглядывал на Веру с явной опаской – но пока Вера слушала молча. А когда хор, после замечаний Александра Васильевича, исполнил песню еще раз, Вера встала и громко объявила:

– Так, товарищи, мне не нравится то, что вы впустую здесь воздух сотрясаете. Дело вы для страны делаете нужное, но делаете его не там, где требуется. Климент Ефремович, вызовите автобусы или хоть грузовики, и все мы сейчас отправляемся в Лианозово, чтобы воздух сотрясать уже в большой студии «Мелодии». Если успеем записаться часов до двух ночи, то завтра уже и пластинку выпустим… Товарищ Ворошилов, вы распорядитесь насчет хора и оркестра, я их в студии через час ждать буду, а вот Александр Васильевич и Василий Иванович со мной туда поедут, мне с ними еще кое-что обсудить нужно…

С композитором и поэтом Вера сначала зашла в «малую студию», и там, усадив их в кресла, сообщила:

– Я вас отдельно пригласила чтобы сообщить, что это говно мы играть и петь не будем.

– А зачем же…

– Дослушайте. Вы все сделали правильно, ну, почти все. Однако отдельные мелкие мелочи вы не учли, и я сейчас поясню, какие именно. Начнем с вас, Василий Иванович. Вы, когда слова писали, писали же просто стихотворение, так?

– Откровенно говоря…

– Вы писали патриотическое стихотворение про войну и про то, как люди должны Родину защищать – и это замечательно. Но вы не учли, вы просто не знали, что это – не обычная война, а война, целью которой является уничтожение всего советского народа, физическое уничтожение. И наша сейчас задача – не просто отбросить врага, а полностью его разгромить, причем так, чтобы у внуков нынешних захватчиков энурез случался при намеке на мысль о том, что можно воевать в Россией.

– Энурез – это что?

– Это – непроизвольное мочеиспускание. Так вот, исходя из этого радостный куплет о быстрой победе над врагом мы просто вычеркиваем: не будет быстрой и легкой победы, будет тяжелейшая война. Далее, когда вы создавали стихотворение, вы, скорее всего, не задумывались над тем, чтобы превратить его в песню – а потому слова расставляли несколько иначе, чем следовало бы. И еще, мимоходом замечу, отдельные поэтические метафоры у вас получились слишком уж высокопарными – но это хорошо для спортивного марша, а не для духоподъемной песни. Ну нахрена нам в ней бушующий ураган? Нам нужно взять другой образ, образ того, как ярость медленно, но неотвратимо поднимается. Вот так, например… то есть мы тут несколько слов переставили, метафоры чуть-чуть понагляднее сделали… Вы согласны с моими предложениями?

– Ну… да.

– Теперь перейдем к вам, Александр Васильевич. Замечания те же: мы не спортивный марш сочиняем, а именно что духоподъемное произведение. Да, вы тут еще и о предварительный вариант стихотворения споткнулись, и все равно в целом музыку создали очень даже приемлемую. Но нам-то нужна музыка не приемлемая, а гениальная! Так что берите доработанный текст, следите за словами – сами следите, даже, если хотите, пойте, а я покажу, какую аранжировку вашего произведения тут будет более уместно использовать…

Вера села за рояль, слегка размяла руки – и сыграла то, что помнила еще по «прошлой жизни». Но только сыграла, слушая негромкое, вполголоса, исполнение песни двумя мужчинами, время от времени комментируя:

– Вот тут нужно от пиано хору подняться до крещендо, подкрепляя образ, создаваемый словами – но вы и сами это прекрасно отработаете. Ну, что скажете?

– Ну что скажу, – тихо заметил Василий Иванович, – вы могли бы нас и вовсе не приглашать, у вас и без нашего участия…

– Глупости не говорите! У вас я всего лишь десяток слов поменяла, кое-что местами переставила, пафосную чушь, явно лишнюю сегодня, выкинула – но если бы не вы, то хрен я бы смогла хоть что-либо близкое услышать. И, чтобы два раза не вставать, замечу, что и у Александра Васильевича я лишь пару нот поменяла, ритмику слегка усилила – а вот сама ничего вообще не придумала. Вы можете хоть у товарища Сталина подтверждение спросить: Вера Синицкая всегда просто берет что-то готовое и придает этому товарный вид… чаще всего придает, если это вообще возможно. А тут мне даже усилий особых прилагать не пришлось! Вы бы и сами все это прекрасно проделали, будь у вас времени побольше. Но вы поспешили – а кто спешит, тот ошибается. Ну а моя работа – не давать людям ошибаться… ну что, понравилось вам, что вы сотворили?

– Довольно неплохо…

– Так, – Вера повернулась к тихо вошедшему в студию Мише Терехову, – сейчас вот эти оба два с хором и оркестром исполнят в большой студии песню, а ты ее запишешь и утром уже тираж студия повезет по магазинам, а сигналки – на радио отправишь курьером. Не получится сигналку отпечатать, отвезешь копию пленки, у них магнитофон есть, но в восемь утра то, что они исполнят, должно прозвучать по радио. Поднимай всех, Ираклия Константиновича тоже… пригласи, вас ведь ночью кормить нужно будет. И хор с оркестром, и авторов – а я домой поеду.

– Ночью? Сама за рулем?

– Ну сюда же я доехала, так что не дергайся. Вот, уже солдатики подъехали, так что приступай к работе: у тебя это будет самым важным делом в этом году. И я не шучу… А на этикетке укажешь: музыка Александрова, слова Лебедева-Кумача, «Священная война». Все, работай…

Когда Вера вышла из студии, Василий Иванович повернулся в Александру Васильевичу:

– Она что, на самом деле думает, что это мы сочинили? У моего варианта с этим общего разве что буквы русского алфавита!

– А у моей музыки – те же семь нот…

Миша, который услышал их разговор, поспешил товарищей упокоить:

– Я думаю, что Вивальди тоже не сразу узнал бы свое «Лето» в Верином исполнении, а уж Бетховен вообще, наверное, и подумать не мог, что на его Вторую симфонию так хорошо ляжет старинная итальянская детская страшилка. Старуха всегда так: берет простые вещи, разные и вроде друг с другом несочетаемые – и делает из них конфетку. И не только в музыке…

В среду в два с копейками Вера пришла в Кремль и направилась в кабинет Сталина. Александр Николаевич при виде ее, одетой в балахонистое платье, вскочил:

– Вера Андреевна, сейчас там проходит совещание военного совета…

– На него и пришла, я же зампред ГКО, у меня работа такая – по военным советам заседать.

– Но вы…

– Сейчас, товарищ Поскребышев, у нас война, и некоторые изменения внешнего вида не дают мне оснований от работы отлынивать. Тем более, что некоторые вопросы, которые на этом совещании рассматриваются, меня непосредственно касаются.

– Я не думаю, что…

– Я думаю, и этого достаточно.

Когда Вера ввалилась в кабинет, сидящие вокруг стола военные на нее покосились очень неодобрительно, а Иосиф Виссарионович, если и хотел что-то по поводу незапланированного визита сказать, сделать это просто не успел: Вера, быстро оглядев собравшихся, заговорила первой.

– Судя по коллективу, сегодня вы обсуждаете наши провалы на фронте, из-за которых половину тут собравшихся было бы хорошо расстрелять. Но расстреливать мы никого не будем – просто потому, что хватит нам и тех покойников, которые героически Родину защищали, но погибли в боях.

– Вера Андреевна! – все же Иосиф Виссарионович решил сказать свое веское слово.

– Я думаю, сейчас не время обсуждать, кто виноват, а нужно решать, что делать. Потому что товарищ Жуков героически на Украине просрал все полимеры, и, чтобы у нас по этой части хоть что-то осталось, я предлагаю начальником КОВО назначить генерал-лейтенанта Ватутина. А Жукова отправить в тыл, руководить обучением мобилизованных товарищей. Потому что в КОВО его держать было бы в корне неверно: товарищ Жуков хоть и исполнителен, но туп. Однако он туп, но исполнителен, и под его руководством формирование новых частей из мобилизованных пойдет быстро и качественно.

Жуков покраснел от злости, вскочил – но сказать ничего не успел, так как Иосиф Виссарионович задал Вере вопрос:

– То есть вы считаете, что товарища Жукова можно не расстреливать?

– Пока – да, можно. Пока мы не подсчитали, сколько бойцов погибло из-за рукожопости руководства КОВО. А если он к тому времени покажет, что хоть подготовкой новых бойцов он руководить способен… ну нет у нас в достатке нормальных генералов, так что пусть хоть так пользу приносит.

В ответ на эту реплику Сталин лишь хмыкнул: он уже давно привык к Вериным «закидонам», но вот большинство командиров РККА, сидящих в кабинете, все сказанное приняли вполне себе всерьез.

– И вы считаете, что товарищ Ватутин…

– А в помощь ему товарища Кирпоноса отправим, там одному человеку с творящимся бардаком справиться будет ой как не просто. Ну а вдвоем… Михаил Петрович тоже не пальцем делан, с Николаем Федоровичем они порядок там быстро наведут.

– Боюсь, что вы слишком уж оптимистично на наше положение смотрите, – не удержался заместитель Шапошникова, – и, скорее всего, просто не знаете еще, что утром в войну против нас и Венгрия вступила.

– Даже так? Ну что же… приказ будет простым: венгров в плен не брать. Румын, кстати, тоже, а защищать Родину от румынов стоит отправить товарища Толбухина.

– Это почему? – все так же, с легкой усмешкой на губах, поинтересовался Сталин.

– Нравится мне Федор Иванович, вот почему. Нравится то, как у него в дивизии бойцы быстро освоили новую технику: у него, пожалуй, единственного из нынешних комдивов, каждый боец умеет автомашину водить или мотоцикл, а каждый третий, если не каждый второй, и с танком справится. Я ему передам пару сотен «терминаторов», с ними он румыну покажет русскую народную кузькину мать.

– Довод веский, но Толбухин сейчас на Кавказе…

– Лазарь Моисеевич, если мне склероз не изменяет – а мой всегда при мне – обещает дивизию, причем любую, аж с Урала до фронта за два дня передислоцировать. А тут все же поближе будет.

– Вера Андреевна, вы закончили?

– Ну, почти. Я просто пришла сказать, что очень сильно возражаю против любых необоснованных наказаний наших генералов. Я даже против того, чтобы их в угол ставили и конфетку отнимали, а уж по поводу расстрелов… если надо будет, я сама кого угодно расстреляю, но сейчас этого делать точно не следует. Так что просьба у меня: захотите кого-то расстрелять – просто передайте товарища мне… на опыты. И я решу, что с таким товарищем делать.

– Мы учтем ваше… пожелание.

– Это не пожелание, а приказ зампреда ГКО. Причем – с тремя решающими голосами, так что у меня теперь всегда решающее большинство в ГКО будет.

– И с чего это у вас три голоса? – Сталин уже чуть не в открытую смеялся.

– А вот с чего, – Вера погладила себя по животу. – Трое нас тут, я и вот эти двое… Ладно, приказ отдала, пошла я: душновато тут у вас, а еще и накурили. Но вы – учтите!

Когда Вера вышла, Сталин, стараясь не улыбаться, заметил:

– Ну ладно, посмеялись – и хватит, займемся делом.

– А я, пожалуй, поддержу предложение Веры Андреевны, – сказал Борис Михайлович, – под руководством товарища Ватутина план обороны на Украине и разрабатывался, так что пусть он его и воплощает. И товарища Кирпоноса заместителем его назначить стоит, он среди бойцов и командиров большим авторитетом пользуется…

Через полтора часа, когда совещание закончилось и его участники покинули кабинет, Борис Михайлович подошел к Жукову и тихо сказал:

– Вам бы, Георгий Константинович, не злиться следовало, а свечку за здоровье Веры Андреевны поставить: она вам сегодня, между прочим, жизнь спасла. И не только вам…

Вообще-то Вера на заседание ГКО пришла вовсе не за тем, чтобы давать какие-то «военные советы». Но она помнила, что в горячке первых дней войны немало командиров пострадали напрасно, многих из тех, кто тогда был расстрелян, оправдали еще во время войны – но сделанного-то уже не воротить было. А как неплохой учитель, она прекрасно знала, что даже серьезные драки, намечающиеся среди школьников, легко предотвратить вот такой тупенькой буффонадой: народ посмеялся, злость приглушилась – и уже что-то и драться не особо хочется. Насчет товарища Ватутина – это было простым совпадением, а про Кирпоноса Вера помнила лишь то, что он героически погиб в начале войны как раз на Украине. И про Толбухина она помнила то, что в честь него даже город в Болгарии был назван, а значит он где-то в тех краях и воевал. Ну а что по этому поводу подумали товарищи военные, ее волновало крайне мало – но военные подумали достаточно интересно – и авторитет генерал-полковника Синицкой в армии сильно поднялся. А уж как ее авторитет поднялся среди простого народа…

Сталину пластинку со «Священной войной» принесли поздно вечером, из самого первого, еще «сигнального» тиража принесли: он поинтересовался, что за песню ранним утром по радио передали. Причем пластинку принес лично Миша Терехов – очень гордящийся «оказанным доверием», и на вопрос Иосифа Виссарионовича он ответил честно:

– Как нам Стару… Вера Андреевна сказала, так мы и написали.

– Хм… а причем тут Вера Андреевна?

– Да при всем. Я же звукооператором на этой записи был, так вот: начальный вариант – что слов, что музыки – был… я же музыкальное образование имею, в музыке разбираюсь – так вот было полное… не очень хорошо, а Старуха все переделала и получилось вот это: слушаешь – и аж мурашки по коже, хочется вскочить и бегом в армию записываться. У нас в студии все так же считают, относительно Вериного варианта. Правда, она, как всегда, сказала, что она только с аранжировкой немного помогла…

– Насколько немного?

– Переписала все вообще.

– Тогда мы поступим… вы поступите так: на тираже на этикетке допишите «в аранжировке В.А Синицкой».

– Она меня убьет!

– Я ей сам об этом скажу, скажу, что я распорядился так писать. Только один вопрос: вы мне пластинку только сейчас принесли и говорите, что это чуть ли не первый оттиск, а пластинку, говорят, уже с утра даже в газетных киосках продавали.

– Мы до утра успели только гибкую сделать, на лавсане: матрицу на американском рекордере изготовили, это быстро, но качество куда как хуже. Но Старуха сказала, что нужно сначала сделать быстро, а потом уже хорошо.

– А вы, гляжу, пластику только с одной песней выпустили? – Сталин еще раз покрутил в руках «миньон» с алой этикеткой с одной стороны пластинки.

– Мы просто вторую тиражную матрицу изготовить не успели. Да и не знаем пока, какую песню на вторую сторону поместить. Правда Старуха какой-то марш написала очень интересный, давно еще – но она только ржет, когда его слышит, и на пластинку записывать его не велела.

– Ну, раз не велела… в магнитофонная запись у вас есть? Я бы послушал: она иногда такое выдает… хотя нет, не надо: мы должны уважать желания автора. А за то, что за ночь вы эту пластинку сделали, мы всему трудовому коллективу вручим «Трудовую доблесть».

– А можно и Ираклию Константиновичу?

– Вы же руководитель студии, вот сами и решайте, кто медали достоин. Список всех участвующих в записи, я имею в виду работников студии, завтра в секретариат занесите, желательно до обеда…

А совсем уже вечером, даже, скорее, ночью Иосиф Виссарионович, закончив совещание с Тихоновым и Берией по вопросам обеспечения армии боеприпасами, поинтересовался:

– Лаврентий, а у Старухи что, на самом деле двойня?

– А ты думаешь, что я только за ней и слежу, у меня дел других нет кроме как проверять, хорошо ли она кашку кушала и одевалась ли по погоде? Двойня у нее, состояние здоровья отменное, анализы все превосходные. Даже зубы в порядке: она придумала какие-то пилюли минеральные для беременных, и жрет их три раза в день. К тому же с капризами она завязала: еще в прошлый раз Виктора своего доставала: ананасов хочу, авокадов – так мы с ним через Марту и ананасы достали, и авокадо эти аж из Калифорнии притащили, и как она снова песню свою завела, мы раз – и ананас ей на стол, и авокадо. Кстати, бутерброды с авокадо – штука вкуснейшая оказалась, мы сейчас с товарищем Кимом договорились, чтобы он на юге плантации разбил…

– А ты Веру Андреевну объел, значит…

– Пришлось: оказывается, это авокадо беременным-то нельзя, и кормящим матерям тоже, а она просто капризничала так. Но, как видишь, и от капризов ее тоже польза есть…

– У нее от всего польза… придумай, как ее за «Священную войну» наградить, мне ее звукооператор сказал, что это она, считай, все сочинила.

– А она опять скажет, что только сбоку стояла… ладно, придумаю, это уж точно не к спеху. А вот что нам с британцами в Норвегии делать...

– А чего тут думать-то? – буквально хрюкнул Валентин Ильич. – Надо просто у Веры спросить – и она нам скажет что. В какой позе и почему именно так и никак иначе…

Глава 14

Лазарь Моисеевич, прекрасно понимая, что его двухклассного образования не хватает для руководства каким бы то ни было делом, к решению любых поставленных перед ним партией задач подходил абсолютно одинаково: он подбирал людей, которые в принципе эту задачу могли решить, наделял их нужными для работы полномочиями, а затем просто контролировал то, как идет работа. Ну а чтобы иметь возможность именно контролировать, а не просто орать на подчиненных, он в процессе этого «руководства» старался вникнуть во все ее тонкости, без стеснения выспрашивая о них специалистов – и в результате знал о любой возглавляемой им работе пожалуй даже больше, чем эти самые специалисты. Поверхностно знал, все же на глубокое вникание в процессы у него и времени не было, да и желания. И, самое главное, не было необходимости, но он почти всегда представлял, что в принципе сделать можно, а что нельзя. Ну а как что-то сделать из списка возможного – это уже как раз специалисты и решали.

Возглавив НКПС, Лазарь Моисеевич точно таким же образом «изучил» текущее состояние дел, рассмотрел – на многочисленных совещаниях с железнодорожниками – перспективы развития, затем обдумал (советуясь уже с иными специалистами) методы и сроки этого самого развития с учетов потребностей страны, составил собственные (в основном «железнодорожные») планы. Формально в НКПС входил и речной флот, но здесь товарищ Коганович тоже сильно постарался и «спихнул» все суденышки в отдельный наркомат, оставив за собой лишь портовую структуру, так что главным его делом были «рельсы» – зато про рельсы он знал практически всё.

«По верхам» знал, но этого было достаточно, чтобы быстро (и, главное, достоверно) оценивать возможности перевозок, и – когда жареный петух все же больно клюнул – оказалось, что в наркомате уже были подготовлены планы по перевозкам уже совершенно «сверхплановым». Очень неплохо подготовлены эти планы были, с четким пониманием того, что «выше головы не прыгнуть» и, в связи с этим, с заранее продуманными вариантами исключения из списка перевозимого всего того, без чего страна могла бы обойтись. Поэтому уже на второй день войны НКПС перестал принимать к перевозке мебель, прочие «бытовые товары» – высвободив тем самым буквально в течение одних суток свыше десяти тысяч товарных вагонов, которые теперь везли грузы военного назначения. Очень много таких грузов, и очень много людей.

С людьми было теперь особенно напряженно – просто потому, что людей возить куда как сложнее, чем бездушные грузы: люди ведь в дороге не переставали есть, пить, гадить, наконец. И в дальней дороге им нужно было еще и спать – а избытка спальных вагонов у Лазаря Моисеевича точно не было. Но специалисты НКПС и такую проблему предвидели, и к ее решению подготовились, так что огромные массы людей теперь перемещались по стране в обычных товарных вагонах, по которым расставили заранее сколоченные нары. Комфорт в этих вагонах был, конечно, весьма относительным – но на войне было особо не до комфорта, особенно если речь шла о перевозке войск, так что когда товарищ Каганович говорил, что НКПС может любую дивизию перевезти на пару тысяч километров за двое суток, он точно знал о чем говорил…

Основное направление перевозки грузов теперь стало с востока на запад, а вот с людьми картина выглядела иначе: хотя к фронтам везли сотни тысяч бойцов, в обратном направлении нужно было перевезти уже миллионы эвакуированных и совершенно гражданских товарищей. С детьми, с кошками и собаками, с разным барахлом: все же высаживать где-то далеко от родных домов людей сирых и убогих было не совсем правильно. Из прифронтовых районов, правда, людей в основном и перевозили практически без багажа – хорошо, если они успевали с собой захватить хотя бы пару смен белья и какую-то одежду с обувью. Но тем больше работы было железнодорожникам, ведь этих людей, потерявших все свое имущество, мало было в пути хотя бы накормить и напоить, нужно было еще в места их эвакуации как-то подвезти хотя бы минимум мебели (те же кровати, например), различные вещи, в быту остро необходимые – а затем чаще всего нужно было и стройматериалами обеспечить быстро (и вынуждено) растущие города и поселки, чтобы люди нормальную крышу над головой получили. И не только крышу – и вся эта огромная гора забот свалилась на плечи наркома.

И каждый вечер (точнее, каждую уже позднюю ночь) Лазарь Моисеевич, ложась спать, мысленно благодарил Первого зампреда ГКО, сделавшую почти все эти задачи выполнимыми. Заранее сделавшую…

Когда Габриэль Аршакович получил это «приглашение в гости», первым делом он просто испугался. То есть не то, чтобы испугался, но прилично так взволновался: поговаривали, что эта молодая женщина с непонравившимися ей писателями расправлялась довольно жестко и крайне быстро. То есть… такие писатели просто «исчезали» из советской культуры, о них просто все мгновенно забывали, и после этого лучшее, на что они могли надеяться – это на устройство на работу счетоводом в какой-нибудь провинциальной конторе, поскольку их даже корректорами в районную газету не брали. Но, подумав, он решил, что ради такого дела человека уж точно в гости не приглашают, ну а то, что в «приглашении» было указано «явиться в одиннадцать часов, опоздание или раннее прибытие крайне не приветствуются» – так война, не до сантиментов…

Подумав, он надел свой лучший костюм (единственный, если не считать ставших в последнее время очень популярными костюмы из «чертовой кожи») и пришел к указанному в приглашении дому все же заранее, считая, что просто подождать на улице будет невпример лучше, чем опоздать. Но когда он уселся на скамейке возле небольшой песочницы во дворе, к нему подошел ранее сидящий на лавочке у подъезда соседнего дома немолодой мужчина, а еще двое таких же неторопливо стали приближаться к нему с двух сторон, да и метущий двор дворник как-то недобро на него поглядывал. Подошедший мужчина поинтересовался:

– Вы, товарищ, с какой целью тут на лавочке отдыхаете?

Ситуация Габриэлю Аршаковичу не понравилась, но он решил, что уж в присутствии дворника грабить его точно не будут, и довольно равнодушным тоном ответил:

– Я не отдыхаю, а просто жду. Меня в гости пригласили… на одиннадцать, но сказали, что раньше приходить не стоит, вот я и решил время визита соблюсти…

– А документ у вас какой-нибудь есть?

Тут до гостя дошло, что у таких людей и охрана должна быть соответствующая, так что – хотя подошедший мужчина был совершенно гражданским и сам никаких документов не показал (и даже не представился) – Габриэль Аршакович просто достал удостоверение корреспондента «Известий» и показал его мужчине. Тот внимательно его прочитал, глянул на фотографию, потом на журналиста…

– Ну тогда ждите, ваш левый подъезд будет. Вам о времени напомнить минуты за три?

– Спасибо, у меня есть часы…

Когда ровно в одиннадцать Габриэль Аршакович подошел к указанной двери, звонить ему не пришлось: дверь открылась и молодая девушка пригласила его войти. И проводила его в большую, почему-то обитую какими-то «зубчатыми» светло-серыми панелями комнату. Скорее даже в зал, в котором стоял небольшой рояль и какая-то электрическая аппаратура, а сидящая на диване женщина приветливо указала на стоящее рядом с диваном кресло:

– Присаживайтесь, разговор будет не самым коротким. Как вы, наверное, знаете, у нас началась война, и мне в ней кое-что очень не нравится.

– Война никому не нравится, – машинально прокомментировал этот пассаж гость.

– Да, но мне она не нравится и по совсем иным причинам. Мне не нравится то, что так называемый международный пролетариат эту войну очень даже поддерживает. В связи с этим… – товарищ Синицкая с некоторым трудом встала с дивана, подошла к стоящему у стены отличному стереопроигрывателю, на котором уже лежала пластинка (причем, как заметил гость, пластинка была без этикетки), – послушайте вот это.

Габриэль Аршакович с некоторым удивлением услышал хорошо ему знакомую «Песню о партии»: ее чуть ли не каждый день по радио передавали. Но на пластинке была только музыка, да и исполнение было… не совсем привычным.

– А теперь я изложу ваше новое задание, – и Габриэль Аршакович, его выслушав, буквально потом холодным покрылся, но не от испуга, а все же от волнения. – Вот это – Вера Андреевна взяла лежащий на рояле лист бумаги – примерный шаблон того, что я от вас жду, причем жду в течение недели. Сделаете раньше – отлично, захотите что-то обсудить – приходите в гости, вас я в любое время приму.

– Там, во дворе…

– Они вас уже видели и больше тревожить не станут. А относительно задания… лучше сделать побольше, лишнее мы просто выкинем… вы сами выкинете.

– А… а можно где-то такую же пластинку получить?

– Такую же нельзя, берите эту. У вас проигрыватель какой дома?

– Ну уж не такой, как у вас, обычный.

– Это плохо… тогда идите сразу домой, вам через час привезут такой же: мне просто пластинку жалко, она лишь в единственном экземпляре изготовлена. Но это… не обращайте внимания, нужно будет, так мне еще сделают. Как думаете, до конца месяца успеете?

– Я постараюсь, но обещать не стану, все же…

– Понимаю, от вдохновения зависит. Подгонять вас не стану, работайте спокойно.

– А можно нескромный вопрос? Почему вы меня пригласили?

– Объяснить капризы беременной женщины даже она сама не в состоянии. Все, идите. Но если я вдруг вам нужна буду, то в любое время…

– Спасибо, я понял. До свидания.

Выйдя из дома, он пару минут просто стоял, буквально придавленный свалившейся на него ответственностью. А затем глубоко вздохнул и не спеша пошел домой. То есть сначала не спеша, а затем, вспомнив о том, что скоро ему доставят проигрыватель, резко шаги ускорил. А двое сидящих на лавочке у соседнего дома мужчин обменялись взглядами и один из них заметил:

– И этого озадачила. Что-то долгохонько он очухивался.

– Она такие задания дает, что ты бы до вечера тут стоял с опухшей головой, – ухмыльнувшись, ответил второй.

– И хорошо, что не нам эти задания… Хотя товарищ Поленова тоже не сахар… кстати, ты не знаешь, когда она вернется?

– Говорят, ей полковника присвоили, она теперь всё управление принимает – а это дело не быстрое.

– Управление? Дарье Михайловне?

– Ну да, Сергеев-то сейчас на Украине борьбу с бандитами возглавляет… так, а это что за гражданин к нам в гости зашел?

Густав V был хорошим королем, даже очень хорошим – для Швеции. Например, хотя большевиков он буквально ненавидел, приносящие пользу стране отношения с ними старался поддерживать хорошие – и, хотя послицу Сталина (товарищ Афанасьев ему как-то сказал, с чем это слово ассоциируется у русских, и иначе он ее даже мысленно не называл) терпел с трудом, благодаря другим русским это было делать нетрудно. И благодаря уже некоторым шведам, а особенно – Густафссонам, через которых уже проходило три четверти очень выгодной для Швеции торговли. Всей торговли, не только с Советами – но основой этой торговли были как раз русские контракты.

Поэтому когда товарищ Афанасьев предложил шведскому правительству и связь телефонную с Москвой выстроить самую современную, король это предложение поддержал. Поначалу узел связи располагался только в русском торговом представительстве, но в начале года началась прокладка специального кабеля и в резиденцию правительства, и в резиденцию самого короля. Но работа эта была не самой простой, все же для прокладки кабеля приходилось и улицы Стокгольма перекапывать, так что для прямых разговоров с Москвой (причин для которых с каждым днем становилось все больше) члены правительства, а чаще лично Густав, «заходили в гости» к Егору Дементьевичу. Причем именно король чаще всего этим занимался просто потому, что русский торгпред считался приятелем короля, и его визиты в торгпредство как бы не связывались с «политикой» – по крайней мере «официально».

Но двадцать третьего мая король посетил торгпредство уже по официальной причине, по переданной ему просьбе советского правительства – а спустя час после разговора с Москвой он пригласил к себе уже посла британского:

– Добрый день, я очень рад, что вы так быстро откликнулись на мое приглашение. К сожалению, иных причин для радости я найти не могу: Советское правительство попросило меня передать вам, что в свете нынешних событий оно очень просит Британию в кратчайшие сроки вывести все британские войска из Норвегии.

– А почему они сами это не сделали через посольство в Москве?

– Я могу лишь предполагать, но мне кажется, что русские это проделали, поскольку просьба эта… не совсем официальная. Командующая Северным военным округом Советов сейчас приступила к планированию обеспечения безопасности северных границ, а под безопасностью русские подразумевают отсутствие значимых воинских подразделений любых иностранных государств на своих границах, кроме, естественно, армий самих сопредельных государств. А просьбу они решили передать через Швецию лишь потому, что в планируемой операции они, скорее всего, задействуют и временно расположенные в Швеции русские воинские части – а Швеция, как вы сами прекрасно понимаете, ни в коей мере не заинтересована в войне на своих границах.

– Так выгоните из Швеции русских!

– Мне кажется, что Британия несколько непоследовательна в своих желаниях. Сначала мы по просьбе Британии приняли у себя выведенные из Норвегии русские армии, а теперь… Нам не составит большого труда отменить свое приглашение, но, боюсь, русские в таком случае просто вернутся туда, откуда они ранее ушли. А если вы тоже выведете свои войска из Норвегии, то и русские со спокойной душой покинут Швецию… Прошу отметить, что шведское правительство ни на чем не настаивает, я просто по просьбе… по их просьбе передаю вам это сообщение – а уж что вы решите, нас, по большому счету, не касается. Еще раз спасибо за то, что вы сразу откликнулись на мое приглашение…

– Ты что творишь?! – возмущенно кричал на Веру Лаврентий Павлович, специально для этой цели зашедший к соседке. – Кто тебе вообще дал право предъявлять ультиматумы англичанам?!

– Во-первых, присаживайтесь, – Вера указала Лаврентию Павловичу рукой на кресло, – А во-вторых, незачем так орать, я и в первый раз прекрасно слышала. К тому же я никаких ультиматумов никому не предъявляла. Просто попросила Густава попросить англичан убраться из Норвегии. Нам лишние бойцы на фронте лишними уж точно не покажутся, а пока британцы сидят в Норвегии, только и приходится от них всяких пакостей ждать… и держать в Северном округе четырнадцать дивизий.

– Ну попросила… – постепенно успокаиваясь, больше из-за совершенно равнодушного отношения к его крикам Веры, нежели от осознания бесполезности такой формы общения, ответил Берия. – А ты что, на самом деле думаешь, что британцы твоей просьбе последуют?

– Скорее всего нет, точнее может и последуют, но очень не сразу. То есть может быть и последуют когда-то, но утверждать этого я точно не стану.

– Так какого же… рожна?!

– Исполнила пожелание Вячеслава Михайловича. А то скучно мне, сижу дома, ничего не делаю – а если помочь человеку можно и из дома не выходя…

– Так, это какое такое пожелание Молотова?

– А он на каком-то совещании обмолвился, что союзников у нас маловато, а враги, напротив, консолидируются. И консолидируются они потому, что разногласий у них меньше, чем общих интересов. А я вот поговорила пять минут с Густавом – и опа!

– Что «опа»?

– Есть пять минут?

– Изыщем…

– Так вот. В Англии народу живет, между прочим, почти пятьдесят два миллиона человеко-рыл. А в Швеции – всего шесть с половиной миллионов, даже чуть меньше.

– И что?

– И при всем при этом шведы уже обошли Британию по выплавке высокосортной стали, а общее производство ее составляет уже больше трети от британского. И шведская машиностроительная продукция заметно теснит британскую, по крайней мере в Европе. Ну с Европой-то ладно, там сейчас не до торговли особо, но шведы теперь начали теснить Британию даже в британских колониях. К тому же в Англии промышленное производство падает, а в Швеции растет как на дрожжах – и теперь Густав, прикрываясь нами, выкатывает требования англичанам. С точки зрения англичан – это недопустимое хамство…

– А Густав, дурак такой, повелся?

– Он всего лишь воспользовался случаем. На Швецию много кто зуб точит, но от Гитлера мы его как бы прикрыли, а теперь англичане решили Швецию под себя подмять – и Густав это знает. Собственно, поэтому он наши войска и не спешит выгонять – но если англичане из Норвегии уберутся, ему будет много спокойнее.

– Но ты сама говоришь, что не уберутся.

– Но в любом случае Швеция с Англией теперь поссорились, серьезно так. И у нас на одного союзника, причем, будем откровенны, союзника практически вынужденного, будет больше. А вишенкой на торте будет то, что теперь англичане и с американцами поссорятся.

– А это почему?

– У Рузвельта тоже цуцванг: он изо всех сил пыжится как-то поднять уровень жизни в стране, а практически вся бытовая техника туда идет из Швеции. Я уже про прокладки женские с пеленками одноразовыми не говорю, и про стиральный порошок упоминать не буду, но суть в том, что Рузвельт всегда будет принимать сторону Швеции. В том числе и потому, что Швеция в любом случае американцам в промышленности не конкурент, а вот уконтрапупить промышленность Британии американцам было бы крайне выгодно. И вот так, копеечка к копеечке, но свой политический рублик мы уже срубили…

– По-моему, ты просто чушь несешь.

– Возможно. Но знаю одно: если англичане через Швецию попробуют на нас напасть, то Густав тут же встанет на нашу сторону. Помощи от него, конечно, будет минимум, но все же.

– А это-то ты с чего решила?

– Он сам сказал. Потому что шведам вообще неважно, кто с кем будет воевать в Норвегии, но при любом варианте у них полностью пропадает возможность экспортировать железную руду. Ни нам по рельсам, ни кому бы то ни было еще морем…

– Теперь вроде бы понятно, но все это вилами по воде…

– Это верно. Но шведы понимают, что любая война в тех краях невыгодна им, невыгодна нам. Даже фашистам немецким невыгодна, а выгодна она будет лишь англичанам. Но англичане понимают, что шведы это понимают, и что это понимают немцы – и сейчас судорожно прикидывают, с кем им еще придется воевать, если они полезут к шведам или к нам. И выводы – чисто умозрительные – выглядят для них более чем грустно: по всему выходит, что воевать им в любом случае придется и с Гитлером, при полном отсутствии поддержки из-за океана…

– Это ты так думаешь.

– Да. Но не я одна – и пока все будут упорно думать, на границе с Норвегией у нас будет все относительно спокойно. А чтобы им думалось… подольше, я Густаву пообещала сотню бомбардировщиков СБ отдать.

– А что у нас война идет, ты забыла?

– Не СБ-М, а старых СБ, но шведам и их хватит, чтобы полностью перекрыть все норвежские порты кроме разве что Алезунда, но рыбацкий порт вообще никому не нужен. И тогда английские войска в Норвегии просто сдохнут с голоду… а самолеты эти мы все равно собирались выкидывать. А вы же сами говорили, что даже немцы СБ-М от СБ не отличают… так что нам нужно, чтобы они своим ходом только до авиабаз в Швеции долетели, и пусть там стоят, британцев пугают одним лишь фактом своего наличия…

Вере всей этой авантюре как раз Вячеслав Михайлович и научил, и даже все политические расклады ей объяснил. А проводить всё по «внутренним каналам» он это не стал, зная, что встретит резкое сопротивление и, скорее всего, абсолютное непонимание со стороны как раз Сталина и Берии с Тихоновым. Потому что всё это авантюрой и было, причем базировавшейся на зыбком фундаменте веры в то, что в Британии все же откровенных идиотов во власти не так уж и много. Но больше – на надежде, что британский гонор не позволит им вступить в многосторонние (и равноправные) переговоры с «мелкими странами, возомнившими о себе слишком много»: ведь случись такие, все спорные вопросы можно было бы решить за пару дней. Но Вячеслав Михайлович британцев знал очень неплохо – и уже успел убедиться в том, что и Старуха придерживается точно такого же о них мнения…

Но даже он, излагая свои соображения Вере – для чего он специально к ней в гости забежал ненадолго – не ожидал, что Вера так шустро примется за дело, вдобавок выдав свои комментарии:

– Идея мне нравится, да и Густав идиотом не выглядит. А если что пойдет криво, то можно будет отбрехаться, списав все на токсикоз глубоко беременной тетки, которая, к тому же, с десятого апреля в декретном отпуске и никого, кроме себя, представлять не может. Да и за себя отвечать по вышеуказанной причине, тоже не в состоянии…

– Вы неважно себя чувствуете? Тогда извините, я думал…

– Правильно думали, у меня все неприятности еще в марте закончились, но отмазка от этого хуже не становится. Так что… завтра с Густавом поговорю, посмотрим, что из этого выйдет.

Что-то вроде вышло, но, по большому счету, всерьез Верин «ультиматум» только Лаврентия Павловича обеспокоил. Потому что шла война, и шла она не совсем по плану: если в Белоруссии отступление Красной армии шло, в общем-то, по составленному Генштабом графику, то на Украине, особенно в Львовской области, все было сильно хуже. Двадцать четвертого мая немцы захватили уже Золочев, а венгры вошли в Станислав…

А румыны, вступившие в войну только двадцать первого и форсировавшие Прут сразу в нескольких местах, подошли к окраине города Бельцы и продвинулись на двадцать километров в направлении Кишенева. По предварительным данным, собственно румын в наступающей армии было за полмиллиона, и еще столько же было немцев – а по данными авиаразведки, на фронт двигались еще весьма значительные пополнения.

– Итак, товарищи, я жду каких-то реальных предложений, – начал воскресное совещание Иосиф Виссарионович. – Так как план, разработанный товарищем Ватутиным, выполнить не удалось…

– Выполняется план, просто немного досрочно, – мрачно пошутил Валентин Ильич.

– Я, наверное, скажу ересь, но мне кажется, что наши неудачи в Украине в целом нам на пользу идут, – поспешил разрядить обстановку в кабинете Лаврентий Павлович. – Разведка сообщает, что фашисты уже начали перебазирование по крайней мере одной танковой дивизии из Латвии в Словакию. И есть некоторые свидетельства того, что так же на юг, правда поближе, в район Гродно, перебазируются и значительные пехотные части вермахта.

– И в чем же вы видите тут пользу?

– Лишь в одном: операцию «Колывань» мы можем начать уже завтра утром. И мы ее начнем…

Глава 15

Когда-то маленький автомобильный заводик, производивший в момент открытия аж по пятнадцать крошечных, на три четверти тонны, грузовичков с полулитровым мотором, содранным с мотоциклетного от «Хускварны», после того, как Глеб Максимилианович изыскал для «студенческого автопрома» сорок миллионов тогда еще довольно весомых рублей, очень быстро вырос – вместе с городком Гаврилов-Ям, и уже в тридцать пятому году вышел на мощность в пятьдесят тысяч машин в год. Правда, тогда двадцать тысяч из этих пятидесяти были легковыми «Горбунками» – но молодежь ведь никогда не останавливается на достигнутом! В тридцать шестом производство «Горбунков» перевели на новый завод в Судиславль, а Гаврилов-Ямский завод полностью перешел на выпуск грузовичков, к тому же как раз в тридцать шестом там наладили, наконец, и собственное производство моторов (точнее, его перенесли из Нерехты, так как трактора перевели на дизеля). Город рос, производство грузовиков… оставалось прежним, и единственным «крупным достижением» стало изготовление кабин этих грузовиков уже не из дерева, а цельнометаллических. А так грузовик вообще не изменился.

Однако стране больше этих грузовичков вроде и не требовалось, все же маловата была машинка, но маловата она была лишь до начала сорок первого года. А зимой сорок первого внезапно в армии кто-то догадался, что такая букашка в войсках, да в боевых условиях тоже может оказаться исключительно полезной – хотя бы потому, что весила машинка без груза меньше полутоны и в случае чего ее даже груженой четверо солдат смогут из любой грязюки вытолкать. К тому же даже в армии очень много грузов появляется нетяжелых, но на руках таскать которые все же напряжено. И вообще, машинку изначально проектировали как «замену телеги», и именно поэтому у нее грузоподъемность была выбрана «тележная», а так как в РККА гужевой транспорт до сих пор считался «основным» (по счастью, лишь считался), то экономия на овсе для лошадок уже окупала «принятие авто на вооружение».

К тому же грузовичок был очень прост в управлении: электрический стартер, три скорости вперед и одна назад, синхронизированная изначально коробка передач – и при всем этом стоимость его укладывалась в три тысячи рублей. Правда, поначалу вояки захотели грузовичок еще удешевить, потребовав снять стартер и убрать обрезинивание руля, но на совещании «по малой автомобилизации» Вера воякам объяснила, что «изменение отлаженного техпроцесса приведет лишь к удорожания производства», и армейцы больше по этому поводу возникать не стали, а молча подписали «план по закупкам».

И с весны сорок первого завод внезапно перешел на круглосуточную работу – это вместо прежней неспешной работы в одну смену. И рабочие нашлись почти сразу, правда «свежедемобилизованные», поэтому производительность выросла не втрое, а всего лишь до девяноста тысяч машин в год. Но и это было очень заметно – так что в последних числах мая поблизости от советского берега Нарвы таких – и совершенно новеньких – грузовичков было уже больше десятка тысяч. А еще там было много другой техники с моторами – и первого июня вся эта огромная масса техники пришла в движение.

Хорошо так пришла, в половине шестого пехотинцы уже провели зачистку Изборской крепости, а к семи утра был установлен дорожный знак с названием «Печоры» у зачищенного от врагов городка. Зачищали населенные пункты просто: две сотни «Терминаторов» просто лупили из своих пушек в любую точку, откуда раздавались выстрелы немцев и эстонцев, буквально смешивая с грязью стреляющих – а вот в обратную сторону выстрелы особого успеха противнику не приносили. Все же пробить разнесенную стомиллиметровую лобовую броню этих стальных милашек в принципе могла лишь немецкая крупнокалиберная зенитка – а их в первые же минуты (если не секунды) наступления разбомбили советские самолеты. Не зря Вера так упорно работала над всякими взрывчатками и их упаковкой в удобные для применения формы: каждый из И-14, принимавший участие в штурмовке, просто высыпал на головы врага по сотне маленьких бомбочек, расчищая таким образом сразу с полгектара вражеских позиций, а уж СБ-М таких бомбочек высыпал уже по пятьсот штук. Впрочем, с зенитками поступали еще проще, по расположениям зенитной артиллерии лупили термобарическими ракетами.

Такими же ракетами расчистили и вражеский берег Нарвы, а затем по наведенным переправам в северной части «эстонского» фронта на тот берег перешла целиком Первая танковая дивизия товарища Рыбалко в сопровождении двух дивизий мотопехоты КГБ. Причем сотня танков перешла на другой берег по Николаевскому мосту в Нарве: немцы, очевидно, имели его в виду в своем наступлении использовать и взрывать не стали. А когда началось – уже не успели…

Вечером на очередном совещании, на котором Шапошников и Берия доложили о результатах за день, Иосиф Виссарионович спросил:

– Вы тут сейчас сказали, что весь день пушки наши вообще не умолкали. А сколько мы потратили за этот день снарядов? И во сколько нам это наступление уже обошлось?

– Расход снарядов был умеренный, нормативный. За день всех калибров – не считая орудия особой мощности, которые пока вообще не использовались – выпустили около полумиллиона, еще порядка двухсот тысяч мин, в основном восьмидесятидвухмиллиметровых, и около пяти тысяч УПСов. И в пределах десяти тысяч термобарических ракет всех калибров, а вот по стоимости всего этого… пусть нам Валентин Ильич расскажет, мы такие данные… то есть сегодня такие данные Генштаб не подготовил.

– А что сразу Валентин Ильич? Я теперь отношения к НТК, можно сказать, вообще не имею, а о боеприпасах вообще все вопросы нужно Вере переадресовывать…

– Я примерно подсчитал, – прервал возмущение товарища Тихонова Берия, – расходы только на боеприпасы составили около тридцати миллионов рублей, это все боеприпасы если считать, от патронов для пистолетов до тяжелых термобарических ракет. Еще миллионов примерно десять – это бомбы, которые самолеты на голову врага сбросили. Бензина сожгли до десяти тысяч тонн, потери техники укладываются в миллион, столько же на ремонт поврежденной потратить придется – а в сумме, если все считать, получается миллионов пятьдесят, ну, шестьдесят от силы. Но это – только прямые материальные затраты.

– Пятьдесят миллионов в день на фронте в сто километров… – как-то задумчиво произнес Сталин. – То есть вся операция «Колывань» обойдется нам…

– В Золотую Звезду товарищу Кагановичу, – продолжил высказывание Сталина Валентин Ильич. – Мы в сутки потратили на этом участке фронта примерно двадцать пять тысяч тонн всего необходимого, а НКПС обеспечил доставку только в Ленинградскую область уже более сорока пяти тысяч тонн нужных военных грузов.

– Меня вообще-то волнует вопрос о том, сможем ли мы такие расходы обеспечить силами тыла…

– Сможем, – уверенно ответил Лаврентий Павлович. – По нашим наблюдениям, у немцев уже началась паника, многие части оставляют позиции, причем иногда даже бросая тяжелое оружие. Рота «Терминаторов», по непроверенным пока данным, уже дошла до населенного пункта Выру, вообще не встретив по дороге врага и, соответственно, не израсходовав боекомплект… если за ночь им успеют подвезти бензин, то завтра там уже будут бойцы дивизии товарища Пэрна и железнодорожная станция Выру превратится в новый узел снабжения наших войск… так как колея там русская, надеюсь у Лазаря Моисеевича с организацией движения от Пскова туда не будет.

– У Лазаря Моисеевича рожалка для локомотивов еще не отрасла, – сварливо огрызнулся Каганович.

– А как насчет рожалки для машинистов паровозов? Рыбалко своим вечерним маршем взял в депо Выру несколько паровозов… плохо слышно было, и я точно не понял, то ли десяток, то ли десятки.

– Даже десяток – уже хлеб, а машинистов… ВВС выделят пару самолетов, чтобы их быстро перебросить из Перми и с Урала?

– Я сам выделю, – хихикнул Лаврентий Павлович. – Вчера Старуху во дворе встретил, она сказала, что раз своими самолетами не пользуется, поскольку нельзя ей, то я могу пока их по своему усмотрению использовать. И служебный, и личный. ВМ-12 её на Ходынке стоит, тридцать шестой в Монино. Могу хоть через час за машинистами их отправить куда скажете, вот только Старуха предупредила: пользоваться можно, а вот царапать нельзя. Вы там машинистов предупредите…

– Вы после совещания эти вопросы решите, давайте к делу вернемся, – прервал веселье Сталин. – Борис Михайлович, вы сказали, что операция идет с опережение графика, а что у нас следующим будет?

– Товарищ Берия верно заметил насчет паники у фашистов, и мы считаем, что нужно ей максимально воспользоваться. А с учетом того, что… если товарищ Рыбалко действительно уже занял Выру, то уже завтра можно будет приступать к операции «Клуня». С рубежа Остров-Опочка-Себеж силами восьми дивизий…

Возвращаясь уже поздней ночью домой Лаврентий Павлович увидел свет на первом этаже у соседки, и решил зайти: знал, что Вера очень ждет новостей с фронта и сильно переживает за то, как ее химпром этот фронт всем обеспечивает.

– Ты чего не спишь?

– Днем выспалась, что-то у меня режим совсем сбился: днем сплю, ночью пляшу. Ну, как дела с Эстонией?

– Даже лучше, чем ожидалось, за Нарву на двадцать с лишним километров уже зашли и закрепились, а на юге и Выру взяли, причем с депо, полными паровозов. Я твои самолеты пока Лазарю Моисеевичу поносить дал, он срочно машинистов с Урала в Прибалтику перетащить хочет.

– Это радует… чаю хотите? Правда, у меня сейчас только цейлонский, зато с бергамотом: мне Марта прислала. А с бергамотом можно хоть веник заваривать, все равно приятно пить будет.

– Ну наливай. В общем, фашист явно не ожидал, что мы ему за день миллион снарядов на голову вывалим, у него паника началась и местами целые части позиции бросают и убегают. Борис Михайлович по этому поводу решил свою «Клуню» на неделю раньше начать. Дивизии КГБ готовы, РККА тоже на позициях копытом землю роет: прослышали, как у нас дела в Эстонии пошли.

– Ну, рыть-то они роют, а вот как в работе себя покажут…

– Хорошо покажут, там корпус, которым Буденный покомандовать успел во время переобучения стоит – а Семен Михайлович сама знаешь как народ дрючить умеет. Там у него каждого второго за руль сажать можно!

– На «Савраске» и «Горбунке», на которые и школьников сажать не особо страшно.

– Старуха, ну что ты такая печальная? Я понимаю: война, всё такое – но мы же уже побеждаем! Причем, заметь, благодаря те… в том числе и тебе. Честно говоря, я до сих пор понять не могу, как ты втихую организовала производства химпрома так, что они по свистку стали выпускать по полмиллиона снарядов в сутки? Не отвечай, я все равно не пойму: такого вообще ни один человек понять не в состоянии. Кстати, сейчас руководству некогда, поэтому сама сделай: этому Саше твоему Савельеву с барабанной фабрики орден Ленина лично я не пожалел бы – но я права не имею сам его присваивать, а ты имеешь. Намек понятен?

– Знаменем обойдется, он же не один там работает. Да и Знамя… вот возьмут наши Пруссию, тогда и начну награды раздавать.

– Насчет Пруссии у нас с Шапошниковым пока разговора не было…

– Ну так поговорите! Да, спросить хотела: кто там у него такие дурацкие названия операциям придумывает?

– Не дурацкие, а говорящие! Борис Михайлович-то у нас человек с образованием…

– И что? Я тоже разные слова знаю, например слово «афедрон».

– Ну это-то слово и я знаю… от тебя, кстати, набрался. А про операции: Колывань – это древнее название города, который эстонцы Таллином обозвали, причем название не просто древнее, а балтское, то есть местные племена, которые его основали, так назвали, в честь какого-то вождя своего. А клуня… ну кто из нас русский по рождению? Клуня – это овин… не переживай, я и сам на знал, мне Борис Михайлович позавчера объяснил.

– Понятно, а овин – это рига… хитро, но что, у немцев знатоков русского языке что ли нет?

– Может и есть, только мы немцам про свои планируемые операции как-то забываем сообщить.

– А еще южнее?

– А это ты все же у Шапошникова спрашивай, я пока так далеко на юг не смотрел. То есть когда фашист с Украины войска потащит наш прибалтийский прорыв затыкать, он там что-то эдакое намечает, но я в детали не вникал, да и по срокам не угадать. А совсем на юге – Толбухин утром в Одессу прибыл.

– А чего так поздно-то? Лазарь Моисеевич обещал его за двое суток подвезти.

– Ну до чего вы, женщины, нетерпеливые! А на то, чтобы обучить пусть даже мото, но пехотинцев с танками работать…

– Вы что, ему просто танки передали, без экипажей?

– С экипажами, но пехоту пришлось поднатаскать с этими танками взаимодействовать правильно. Сама понимаешь, если танки отдельно, а пехота отдельно…

– Не сердитесь, я просто нервничаю сильно, и вовсе не из-за дел на фронтах. Ага… так, Лаврентий Павлович, раз уж вы здесь, вызывайте перевозку из Грауэрмана… сначала вызывайте, а потом уже Витю будите. Что-то мне подсказывает, что сегодня все очень быстро пойдет… Ой! Очень-очень быстро… Нину Теймуразовну все же не будите, сама справлюсь… не впервой. Стойте, пока не забыла: километрах в трех с половиной в востоку от деревни Черники, в Гёрлицком лесу расположен бункер верховного командования Германии, там Гитлер практически безвылазно сидит и все руководство к нему в гости на доклады катается. Бункер прекрасно замаскирован, с самолета его не разглядеть… днем. Но если нафоторгафировать днем просто так, а ночью с тепловизиром поглядеть… обычно деревья в лесу горячим воздухом не пышут.

– А откуда… неважно, с тепловизором, говоришь…

– Да звоните уже в роддом! Я же ну никак потерпеть-то не смогу!

Когда встревоженные врачи аккуратно Веру усаживали в машину, она вдруг спросила:

– Вам чай-то понравился?

– Что? А… неплохой чай.

– Возьмите пару коробок… себе пару и Иосифу Виссарионовичу две, а Тихонову одну, он больше на кофе налегает. Берите-берите, мне Марта сорок коробок по полкило прислала, и нам за всю жизнь столько не выпить. Вить, проследи!

– Мне вот очень интересно, а откуда Старуха об этом-то узнала? – Иосиф Виссарионович задал явно риторический вопрос после того, как на вечернем заседании ГКО Лаврентий Павлович доложил о результатах авиаразведки. – Впрочем, ее спрашивать бесполезно…

– Тридцатого мая госпожа Фрея Аспи как раз из Стокгольма приехала, Вере чай этот привезла… и, похоже, не только чай. Старуха и вспомнила об этом, когда решила чаем нас порадовать…

– Да неважно, что делать будем?

– Самолетов у нас семь десятков к вылету готовы, бомб… хватит. А так как бомбить придется с высот не больше километра, то воздух перекроем реактивными истребителями, для такого дела все их задействуем в операции.

– Я бы предложил сначала поверху этими, термобарическими пройтись, – добавил Валентин Ильич, – чтобы зенитки уж точно все выжечь.

– Не учи ученого! – огрызнулся Лаврентий Павлович, – А первым эшелоном пустим как раз новые штурмовики Сухого, заодно они и лес этот дурацкий скосят…

– А лес косить обязательно? – решил уточнить Сталин.

– Как раз термобарами, Старуха под штурмовик этот подготовила изделия по четверти тонны. Валентин абсолютно прав: подставлять МП-8 под зенитки просто глупо, если можно без этого обойтись. Сейчас летуны как раз считают графики вылета, чтобы все на месте оказались в пределах десяти минут. Сначала – зенитки над объектом, потом СБ-М расчистят трассу снижения бомбардировщиков, на всякий случай расчистят. Завтра к утру будут готовы, так что ждать, думаю, не стоит.

– А морда такая задумчивая… ты уверен насчет завтра?

– Насчет завтра – уверен. Но вот то, что Старуха эти бомбы противобункерные еще в прошлом году в производство запустила, меня все же слегка смущает.

– Не смущайся. Кстати, как там она?

– Вчера домой вернулась. Но карапузов я не видел, меня Дарья даже на порог не пустила. Кстати, полковнику Поленовой я представление на Красную Звезду подготовил, подпишешь как Председатель ГКО?

– Давай его сюда, подпишу. А Звезду за то, что тебя к соседке не пустила?

– За то, что предотвратила три покушения на Старуху. Парней своих подготовила прекрасно, этих троих взяли прямо во дворе, но никто из соседей даже внимания не обратил, а сколько она еще на дальних подступах пресекла…

– Тогда чего так скромно?

– Чего-чего… Вера, как очухается, ей минимум Ленина дать захочет… причем как раз за то, что она меня не пустила, – закончил Берия со смехом. – А если всерьез, то за качественно выполненную работу, спокойно выполненную, без героизма. И Звезду не за работу, а именно за то, что героизм не потребовался.

– Пожалуй, ты прав: за то, что героизм не потребовался… А как операцию назвал?

– «Сенокос». Я же не Борис Михайлович, я человек простой…

– И то верно. Запускай свой «Сенокос»!

Вальтер фон Браухич чувствовал себя относительно спокойно: к утрате Эстонии и Латвии он прямого отношения не имел, а русские на территорию Рейха даже не попытались напасть. И за последние три дня фельдмаршал успел сделать довольно много, так что – если ему никто мешать не будет – русским скоро станет плохо. Очень плохо:

– Прежде всего, мой фюрер, вы уже разместили на территории бывшей Литвы четыре польских дивизии и шесть французских, так что если русские попытаются зайти на территорию Рейха, им придется сначала уничтожить эти дивизии. В конце концов, их-то не жалко, но пока они будут сопротивляться, мы успеем как следует укрепиться на второй линии обороны и глубже, чем на десять-пятнадцать километров, русские орды зайти не смогут.

– А вы уверены, что с этими дивизиями русские не поступят так же, как поступили с нашими войсками в Эстонии и Латвии?

– Мой фюрер, по нашим подсчетам русские во время захвата этих территорий выпустили более четырех миллионов снарядов, и повторить у них то же самое получится не раньше чем через год, да и то при условии, что больше они нигде и не по кому стрелять не будут. Но мы предусмотрели и самый плохой вариант развития событий, ведь если абвер один раз ошибся в оценке русских арсеналов, то, возможно, он может ошибиться еще раз, – при этих словах Канарис поморщился, но так как слова ему не давали, промолчал. – Поэтому генерал Модель уже приступил к подготовке еще одного оборонительного рубежа, уже по Неману, и у нас есть абсолютная уверенность в том, что это рубеж при любых условиях будет для большевиков непреодолим. Более того…

Договорить он не успел, в заде, где собрались высшие военачальники Рейха, раздался глухой гул.

– Черт возьми, что тут происходит? – ни к кому конкретно не обращаясь, спросил Гитлер, но вошедший в зал офицер тут же отрапортовал:

– Мой фюрер, наверху идет бомбардировка, довольно сильная. Вероятно, русские заметили какие-то строения наверху, и полковник Майер предложил немедленно покинуть бункер. То есть связь с ним прервалась, но я думаю, что он имел в виду после окончания бомбардировки…

– Хорошо, пока продолжим. Вы что-то хотели уточнить, но не закончили, продолжайте. Хотя этот гул и начинает надоедать…

И это были его последние слова: одна из первых сброшенных на бункер пятитонных бомб пробила все перекрытия и взорвалась уже внутри. Довольно далеко от зала, но взрывной волны, пронесшейся по коридору, хватило всем…

На следующее утро товарищ Берия доложил товарищу Сталину:

– Извини, что разбудил, но новость довольно интересная: мы попали в этот бункер в самый удобный момент и закопали там не одного Гитлера, а почти все командование вермахта. Утром по Берлинскому радио сообщил, что фюрер героически погиб на фронте, командующим всеми вооруженными силами назначен фельдмаршал фон Вицлебен – похоже, что других у немцев просто не осталось. То есть остался еще один, фон Клюге, и он стал временно исполняющим должность рейхсканцлера. Пока для нас это никакого интереса не представляет, но Старуха говорит, что с этими двумя уже можно разговаривать.

– Она что, предлагает заключить с ними мир?

– Она предлагает выкатить им ультиматум. Я попозже заеду, скажу, какой именно. Сам знаешь, когда у женщины голова занята младенцем, а ведь у нее сразу двое… в общем, похоже на бред, но что-то в ее предложении есть. По крайней мере я дал добро на начало операции «Полярный лис», и когда она закончится, нам будет о чем с немецкими фонами поговорить.

– Ты от Бориса Михайловича заразился? – спросил Иосиф Виссарионович, как только Лаврентий Павлович вошел в его кабинет. – Здравствуй, давай, рассказывай свои хорошие новости. Только сначала поясни, при чем тут лис и почему полярный? Ведь это не про Норвегию с англичанами, или я что-то пропустил?

– Не пропустил, мне Старуха так операцию предложила назвать.

– То есть Борис Михайлович ее покусал…

– У него надо спрашивать. А почему лис такой… она еще уточняла, что не просто лис, а очень упитанный.

– Но почему?

– Почему-почему, – Берия едва сдерживал смех. – Потому что полярный лис – это песец. Полный песец…

– Да, двойня – это действительно тяжеловато для организма. Для любого организма, кроме Старухиного. Так что она тебе там набредила?

Глава 16

Рабочие с Яхромского завода изготовили для Веры новую коляску. То есть они ее изготовили для ее близнецов, но гулять с ней ходила все же лично Вера, так что для кого ее сделали, было не совсем ясно. А вот что было совершенно ясно – так это то, что коляска стала «новым словом в современной технике»: мало того, что рама была сделана из углепластика, так еще и люлька легко заменялась на два креслица. Это, конечно, сильно на будущее было рассчитано, но Вера прикинула, что семьи, в которых близнецы родились, крупно сэкономят на приобретении таких «транспортных средств». Точнее, госбюджет крупно сэкономит, поскольку в НТК вышло «внутреннее постановление» о предоставлении матерям близняшек колясок совершенно бесплатно.

И не только колясок, теперь в «гарантированный бесплатный набор благ» входили и две детских кроватки, которые, к тому же, в процессе вырастания детишек так же бесплатно заменялись на более крупные модели. И по этому поводу у Веры произошел небольшой конфликт с Валентином Ильичем: Председатель Госплана, прикинув затраты на такой проект, остался сильно недоволен – а Вера была еще более недовольна тем, что «пакет благ» не удалось распространить на всех младенцев и матерей. И спор не перешел в вульгарное рукоприкладство лишь по той причине, что велся он по телефону:

– Вера, у нас в стране каждый год рождается почти по шесть миллионов человек. И если государство всех младенцев будет за свой счет всем обеспечивать, то нам буквально не на что будет промышленность развивать и сельское хозяйство!

– Недопонимание момента в ваших словах я слышу, – Вера едва не впала в ярость, но решила, что «драка по телефону» будет контрпродуктивной. – Уже сейчас стоимость такого пакета не превышает ста восьмидесяти рублей на одного ребенка, а мы уже прямые дотации семьям с детьми обеспечиваем в размере более пятисот рублей. Так что потратим мы на будущее нашей страны три миллиарда в год или четыре – разницы практически никакой. И это я еще не беру в расчет затраты на медицину, детсады и школы, прочее все такое…

– У нас сейчас нет лишних миллиардов!

– Лишних у нас никогда не будет, но ваша, между прочим, задача состоит в распределении миллиардов совершенно нелишних максимально эффективным образом.

– Ну хорошо, зайдем с другой стороны. У нас сейчас, между прочим, идет война…

– Я что-то такое слышала…

– Зараза! Но ты все же дослушай: и из-за войны у нас хоть какое-то производство колясок осталось лишь в Яхроме, да и то потому, что к станкам там встали старшеклассники и женщины. А все остальные заводы, где делались эти чертовы коляски, полностью перешли на выпуск военной продукции, и между прочим, приказ об этом переходе ты же и отдала. И вот поэтому мы физически не можем обеспечить народ колясками. Ни бесплатными, ни за деньги – вообще никакими! И кроватками – тоже обеспечить не можем! У нас сейчас их делать просто некому!

– Ну а орать-то зачем? Я и сама знаю, что производство остановлено, но это не повод…

– Вера, ты вообще меня слышишь?

– Вообще – слышу, но остаюсь при своем единственно верном мнении.

– Я гляжу, что ты, родив близнецов, щедро поделилась с ними мозгами и перестала воспринимать самые очевидные объяснения.

– Я-то не перестала, а вот вы почему-то забыли, что кое-кто не просто сидит в удобном кресле в Госплане, и этот кое-кто – не будем показывать пальцем на вас – должен наше производство планировать. Исходя из имеющихся ресурсов – а с материальными ресурсами у нас все не так уж и плохо.

– Еще раз объясняю: у нас нет людей!

– Люди есть, вы их просто не замечаете. А вот мне приходится их замечать, так что давайте так договоримся: я налаживаю производство колясок, а вы – после этого – объясните руководству страны, почему их надо будет людям бесплатно выдавать.

– Людей нет! И мы их тебе выделять не будем!

– Да успокойтесь вы, если мне будет нужно, то я сама людей рожу. Я это делать уже неплохо умею…

– Тьфу! Ладно, выйдешь из отпуска – тогда и поговорим!

В трубке раздались короткие гудки, Вера задумчиво на нее посмотрела и аккуратно положила ее на телефонный аппарат.

– С кем это ты сейчас ругалась? – поинтересовался Витя, только что вернувшийся с работы.

– Да так… Вить, а ваше производство может сверх плана изготовить десяток пластавтоматов небольших, кубиков так на пятьсот?

– Сверх плана мы уже вообще ничего изготовить не в состоянии, сама знаешь: на заводе опытном уже рабочий день официально установлен десятичасовой, а по факту все работают уже по двенадцать. Профсоюзники даже график обеденных перерывов разработали такой, что производство вообще не останавливается круглосуточно, и спасибо ремонтникам, которые довели интервал между техобслуживаниями до десяти дней на большинстве станков! И тебе, кстати, тоже спасибо за капроновые шестерни – но что-то еще сделать наш заводик просто не в состоянии. Но если тебя совсем уж где-то прижимает, то можно попробовать в Комсомольске с парнями договориться, у них в любительском КБ небольшой резерв мощностей точно имеется.

– На авиазаводе и резерв? Да за такое им не только уши оборвать надо, а и кое-что другое: в стране самолетов не хватает…

– Ты на ребят не клевещи, они тоже по двенадцать часов работают и завод выпуск самолетов серьезно нарастил. Но резерв там вообще не на заводе, а в ФЗУ и в техникуме, где корейцев они же обучают. Станки там, конечно, примитивные, большей частью вообще настольные из германской поставки, и для самолетов на них ничего делать нельзя – но в любом случае в ФЗУ станки используются не круглосуточно. Можно, думаю, с корейцами отдельно договориться, чтобы они побольше учащихся прислали, и тогда там кое-что по мелочи… а высвободившиеся мощности на том же судостроительном, например…

– Точно, не зря я именно за тебя замуж вышла. Я как раз про школьников думала и учащихся ФЗУ… а если получится с Кимом еще и про людей дополнительных договориться… и с Мао тоже…

– Но ты же не собираешься сейчас в Корею или в Китай?

– Я даже в гастроном соседний не собираюсь… но Ирсен должен на днях в Москву приехать со своими дивизиями… уж пару часов для того, чтобы с ним поговорить, я как-нибудь выкрою. Ужинать будешь? Сегодня новая повариха, которую Даша нам прислала, ужин сготовила вполне даже съедобный. Курица тушеная с капустой.

– Что, опять?

– Ты сначала попробуй: эта девочка сказала, что она из курицы умеет чуть ли не полсотни разных блюд приготовить. И сегодня, Катька мне сказала, приготовила что-то очень вкусное.

– Катька? А ты сама-то…

– А я ела кашку, мне такое пока только нюхать можно: там приправ столько… Ладно, ты ужинай, а я пойду посплю еще пару часиков, у меня следующая дойка только в полночь.

Операция «Полярный лис» началась, как можно было и из ее названия догадаться, на южном фронте. Сначала дивизия Толбухина за день освободила Рени, а затем перешла Дунай и устремилась в направлении Констанцы. Причем неплохо так устремилась, уже на второй день удалось наладить переправу через Дунай уже напротив Измаила. В принципе, это было ожидаемо – для советского руководства ожидаемо, а вот румыны ну никак не ожидали того, что пушки могут стрелять по ним вообще без перерывов. А еще больше они не ожидали того, что с ними вообще никто церемониться не собирался: после того, как Федор Иванович своими глазами увидел, что творили румыны в Рени, он лишь повторил «Старухину директиву» и в любую фигуру, одетую в румынскую форму, советские солдаты стреляли из всего, что под руку повернется. А подворачивалось им много всякого интересного: Толбухину были переданы все триста старых «Терминаторов» с двумя пушками и двумя пулеметами и почти четыре сотни изготовленных на базе Т-26 самоходок, а все это стреляющее богатство обеспечить снарядами и патронами сильно помогали уже две тысячи только «маленьких грузовичков» и почти столько же двухтонных ГАЗов. А чтобы им никто не мешал доставлять нужные грузы, с воздуха их прикрывало почти шесть сотен истребителей.

Вообще-то у Румынии была своя военная авиация, и она даже считалась достаточно мощной: одних истребителей у них было больше трех сотен (включая, среди всего прочего, и три полных эскадрилью британских «Харрикейнов»), но примерно треть их «воздушного флота» составляли древние бипланы и польские, устаревшие еще задолго до войны, подкосные монопланы, которые они гордо именовали «истребителями» – и эту треть в первый же день операции спустили с небес на землю советские летчики, летавшие еще на И-16. А когда румыны решили «наглых русских» наказать используя уже более новые свои машины, они столкнулись уже с И-14, и на третий день у румынов просто не осталось самолетов: все, что не сбили в небе, перелетевшие из Прибалтики СБ-М смешали с грязью на аэродромах. А размещенные в Румынии немецкие эскадрильи немцам пришлось срочно перебрасывать на север: товарищ Ватутин начал свою часть операции через два дня после товарища Толбухина.

И Ватутин операцию повел по той же методике, свято блюдя один из тезисов речи Молотова в первый день войны: каждый невыпущенный по врагу снаряд – это жизнь одного нашего бойца, а поэтому снарядов для врага и тут не жалели. Вот только Иосиф Виссарионович на очередном совещании Ставки поинтересовался у Лазаря Моисеевича, выглядевшего немногим лучше какого-нибудь зомби:

– Ты вообще хоть когда-нибудь спишь?

– На том свете отосплюсь… знаешь, я начинаю все больше уважать это девчонку.

– А раньше не уважал?

– И раньше уважал, но сейчас чувствую, что недостаточно. Ты только подумай: мы, мужчины, через войны прошедшие, думали лишь о том, чтобы боеприпасов больше сделать и бойцов больше подготовить – а у нас сейчас к фронту мало что снаряды миллионами со складов, еще до войны в Химпроме обустроенных, идут, так еще стволы к пушкам не то что вагонами – эшелонами перевозятся! И вообще: за что не хватись – а у нее где-то на складах все это уже есть, причем с таким запасом! И, главное, все к применению подготовлено! Я, откровенно говоря, совершенно обалдел, когда узнал об организованных ею передвижных ремонтных мастерских, в которых ствол на пушке за час меняют! Это на трехдюймовке новой, которую Грабин всего-то полгода как делать начал – а у нее и по два комплекта сменных стволов на каждую его пушку где-то спрятано, и люди обучены, и оборудование потребное в достатке имеется… Но, что всего чуднее, обо всех этих её запасах вообще никто не знал!

– Да уж… у нее давно бзик такой: все в секрете держать. Была бы ее воля, она бы и картошку засекретила. Но, с другой стороны, враг ведь тоже ничего про её запасы вызнать не смог – а результат мы теперь каждый день видим.

– Видим… Сосо, а вот товарища Ватутина как-то попросить ускориться можно? Венгры на Украине сейчас такое творят…

– Товарищи Ватутин и Кирпонос делают все, что могут, и мы не можем… мы даже права не имеем просить их наступать быстрее. Потому что быстрое наступление – это сильное увеличение наших потерь, так что мы жизни людей уж лучше разменяем на дополнительно потраченные снаряды. Сам же только что сказал, что снарядов у Старухи много, тебе их только перевезти нужно вовремя. Но ты вроде справляешься… и все же найди время выспаться. Ты нам сейчас на этом свете нужнее…

Третья часть плана имени полярной лисички начала осуществляться двадцать второго июня наступлением армии Конева из Белоруссии сразу в двух направлениях: от Гродно в сторону Кенигсберга и от Бреста в сторону Варшавы. Впрочем, в германском генштабе замыслы Генштаба советского похоже разгадали – и фашисты с невероятной скоростью стали выводить свои войска из Литвы. Так что на северном направлении товарищу Коневу пришлось буквально проламываться через постоянно подводимые части (в подавляющем большинстве состоящие из французов и поляков) и продвижение шло довольно медленно. А в Варшавском направлении новые войска особо и не подвозились, но тут уже «местное население» весьма активно стало в армию фашистов записываться. Впрочем, против Ватутина тоже все больше «туземцев» воевать начинало – правда, Николай Федорович не смог не заметить, что чехов все же в германской армии появилось немного, а словаков – вообще практически не было. Но сам факт он в тайне держать не стал.

И когда Вера все же «выкроила часок» и зашла на предмет «выяснения обстановки» в Иосифу Виссарионовичу, Сталин ей и об этом рассказал. На что Вера лишь хмыкнула:

– Ну кто бы сомневался! Но я про другое узнать зашла, тут, по слухам, товарищ Ким Ирсен в Москве скоро появиться обещался, мне бы с ним поговорить…

– О чем? – с сильным подозрением в голосе поинтересовался Иосиф Виссарионович.

– Да так, о пустяках разных. Мы тут с Валентином Ильичем пособачились на тему его недопонимания важности производства некоторых товаров для детства и материнства…

– Сама же все производства повернула для выпуска военной продукции.

– Ну да, но… мы тут с мужем поговорили: он же станочник, и он сказал, что учебные станки полуигрушечные, которые мы по ФЗУ распихали, относительно малой кровью можно превратить во вполне годные станки – но работать-то на них некому. То есть дети-то в три смены работать не могут, а вот если товарищ Ким нам пришлет тысяч несколько… десятков тысяч, своих, уже взрослых учеников, то и ему хорошо, и нам польза. Я бы еще с товарищем Мао на эту тему побеседовала бы, но он далеко, а Ким должен в Москву вот-вот приехать, самое время с ним мне побеседовать.

– Послезавтра он приедет, тебе сообщат. И ему передадим, что ты с ним побеседовать хочешь. Но – не знаю, он-то вроде только свои дивизии нам представить едет…

– Да я с ним быстро поговорю, сама же не могу надолго из дому уходить. А ему скажите, что я вроде придумала, как ему с продовольствием еще больше помочь, в смысле, как он сможет продуктов гораздо больше выращивать… То есть я думаю, что придумала, но некоторые детали мне нужно уточнить.

– Хорошо, у тебя всё?

– На сегодня – да, но вот по поводу того, что вы мне новенького рассказали… я еще отдельно зайду, но сначала подготовлюсь…

В рейхсканцелярии фельдмаршал фон Клюге мирно беседовал с федьдмаршалом фон Вицлебеном, и лица обоих собеседников были мрачнее тучи.

– Канарис, чтоб ему черти в аду покоя не давали, разведку провалил полностью: мне сегодня утром сообщили – из шведских источников, с предметом более чем знакомых, что русские сейчас выпускают на своих заводах полмиллиона только крупнокалиберных снарядов в сутки. И порядка двухсот пятидесяти тысяч мин для минометов – и это не считая адских русских ракет! А сейчас на фронте появились эти ужасные самоходки с пушкой в сто двадцать миллиметров…

– Боюсь, Гюнтер, что шведы тебя обманывают, – с такой же мрачной рожей ответил Вицлебен, – судя по тому, что творится на фронтах, у них дневной выпуск снарядов скорее миллионами исчисляется. А нам даже ответить нечем, и я не про производство боеприпасов говорю. На той неделе наши солдаты сумели захватить этот русский маленький танк под названием «Терминатор» – и оказывается, что у этой малютки лобовая броня толщиной в сто миллиметров! Ее вообще ни одна наша пушка пробить не может даже с двухсот метров, а этот чертов танк из своего сорокамиллиметрового автомата эту нашу пушку превратит в металлолом более чем с полукилометра. А что они творят с нашими панцерами… пятый они сжигают на расстоянии свыше двух километров, даже с трех. Я думаю, что в таких условиях лучшее, что мы можем сделать – это прекратить эту чертову войну.

– Эрвин, и как ты только до такого додуматься смог? – очень ехидно ответил «и.о. канцлера». Вот поэтому тебя и выбрали лишь главнокомандующим, а пост канцлера мне предложили. Я уже через этих самых шведов пытаюсь договориться с русскими о перемирии и проведении мирных переговоров.

– А почему не через Швейцарию?

– Я же говорю: ты лучший главнокомандующий, но дипломатия – это явно не твое. У шведов с русскими налажено очень тесное взаимодействие, официальная почетная гостья Густава занимает один из высших постов в русском правительстве.

– И все равно там всё решает лишь один человек. И я не думаю, что он согласится на мирные переговоры.

– Знаешь, вчера я говорил с майором Вернером, ну, с тем, который сдал русским Пулавы. И он подробно рассказал, как это произошло. Русские просто окружили город, выкатив на прямую наводку больше сотни танков и еще больше самоходок – а потом послали парламентера, который предложил майору город просто покинуть. Предупредив, что в противном случае они просто снесут город вместе со всеми нашими солдатами. А на слова майора, что в городе еще и много мирных жителей, парламентер – он был в чине полковника – просто ответил, что это поляки, которых ни нам, ни им вообще не жалко. И свое обещание выпустить все наши войска из города они выполнили… правда, пришлось взорвать имевшиеся танки и орудия, но русские против этого не возражали.

– И зачем ты мне это рассказал?

– Русские вообще не разговаривают с эсэсовцами, они их просто уничтожают и плен вообще не берут. То же самое и с польскими частями вермахта, с венграми и, говорят, с румынами и французами. Но простых немецких солдат они все же убивать почему-то не хотят, а значит, они не хотят доводить дело до невозможности любых переговоров. Однако встретиться со Сталиным у нас будет шанс только попав на эшафот, а вот с этой дамой… это же будут переговоры неофициальные, но и на них можно придти к взаимоприемлемому решению. Я более чем уверен, что воевать русские не хотят.

– И когда ты ожидаешь ответ от них?

– Надеюсь, что уже в июле. Но пока нам остается лишь ждать…

Товарищ Ким Ирсен с Верой о чем-то поговорил примерно полчаса, но о чем они договорились (или не договорились), осталось никому не известным. Но было похоже, что для окончательной договоренности корейцу (или Вере) не хватило какой-то «информации с мест»: Ким улетел к себе в Корею (хотя приехал поездом и на поезде же собирался вернуться), а Вера на прямой вопрос Лаврентия Павловича ответила очень кратко и исчерпывающе:

– Пока ни о чем не договорились, он сначала должен понять, сможет ли сделать то, что я ему предложила.

– А что ты предложила? Нам почему-то всем это знать хочется.

– Я предложила ему побольше жратвы выращивать и сказала где конкретно – но он не знает, возможно ли такое в принципе. Помчался проверять… да, людей он нам не даст, ему самому их не хватает.

– Думаешь теперь с товарищем Мао на эту тему поговорить?

– Не думаю, такие разговоры имеют смысл лишь в том случае, если собеседник первый захотел. Ким меня еще раньше о жратве спрашивал, а от китайцев я пока слышала только слово «дай».

– Не только…

– Это вы другие слова слышали, не я. Ладно, хватит от этом: в любом случае половину работы показывать смысла нет, а тут и половиной еще не пахнет.

– Да и вообще ты в отпуске, я помню. Виктора со мной отпустишь?

– Куда это?

– В соседний подъезд: мне кое-что привезли из Грузии, но тебе такого нельзя, очень острое.

– Киндзмараули что ли?

– Обижаешь! Хванчкара, но только немного, чтобы застолье было правильным… не буду тебе душу терзать, решишь мужа порадовать, сама его ко мне пошли.

– Баш на баш: когда сможете мне Дарью обратно прислать? Мне она ненадолго нужна, но нужна очень: как она с моими карапузиками управляется, я уже знаю, а мне нужно будет отлучиться… пару раз на полдня.

– У неё теперь своих дел… ладно, попрошу ее, но только на пару дней!

Десятого июля утром на пороге Вериной квартиры снова появилась Даша:

– Вера, это опять я. И я тут потому, что сегодня в час тебя ждут у товарища Сталина, там вопрос какой-то, который без тебя решить не могут.

– В час? Как неудобно то… ну ладно, куда деваться, пойду. Ты тогда близняшек покормишь? Я молоко оставлю…

– Вера, не волнуйся, все сделаю в лучшем виде, на той-то неделе я вроде неплохо справлялась.

– Да я и не волнуюсь… хотя, пожалуй, это и кстати, мне как раз вчера принесли пластинку, из-за которой я тебя выдернула.

За неделю до этого Даша уже два дня с малышами сидела, а Вера сразу после утренней кормежки уезжала в Лианозово и там чем-то важным занималась в большой студии «Мелодии». Чем именно – никто не знал. То есть знал лишь Миша Терехов и два десятка студентов консерватории, но они хранили полное молчание. В том числе и потому, что твердо знали: Старуха всегда выполняет свои обещания – а на этот раз она пообещала, что убьет любого, кто расскажет о том, что было в студии.

Ну а когда Вера свои развлечения закончила, Миша в одиночку изготовил матрицу, лично на студийном «проверочном» прессе отштамповал пяток пластинок и лично отвез их Вере домой. Упакованные в лично же им изготовленные конверты, простые конверты из белого картона. И Вера, когда собралась в Кремль, один их этих конвертов захватила с собой.

– Вера Андреевна, – сообщил Иосиф Виссарионович, поздоровавшись с ней, – у нас сейчас появилась возможность все же покончить с войной, причем покончить до того, как на Советский Союз враги натравят вообще всю Европу и не только…

– Это вы очень верно заметили насчет Европы и прочих разных. Я тут давно уже об этом думаю…

– О чем?

– О всем мире голодных и рабов. Почему-то эти голодные и рабы все как один хотят не поработать и себя тем самым обеспечить, а к нам придти и всё отнять. Такой вот получается интернационал воров и грабителей, так может ну его нафиг? Там такой интернационал точно не нужен.

– А какой вам нужен?

– Лично мне – вообще никакой, и ни в каком виде. Я, собственно, с этим и пришла: нам нужно про интернационал забыть как страшный сон, но есть одна мелкая проблемка. И я предлагаю ее тут же и решить… можно проигрывателем воспользоваться?

– Можно. Но, Вера… Андреевна, мы вас вообще-то по другому делу пригласили.

– Сначала послушайте, а потом я попробую объяснить, почему это сильно поможет покончить с войной. С горячей войной, а уж дальше… Итак, музыка, как все вы знаете, товарища Александрова, а слова по моей просьбе написал Габриэль Аршакович Уркеклян.

Вера аккуратно уложила пластинку на диск проигрывателя, опустила рычажок. Почему-то все, сидящие в кабинете, молча и заворожено смотрели на то, как звукосниматель поворачивается и плавно опускается на черный диск без этикетки. И когда он опустился, после торжественных вступительных аккордов в кабинете раздались до слез знакомые Вере Андреевне слова: «Союз нерушимый республик свободных»…

Глава 17

– И что это вы нам показали? – поинтересовался Сталин.

– Про интернационал я свое мнение высказала. Так что предлагаю сделать вот это гимном СССР. Это даст нам заметные преимущества даже в переговорах с руководителями других стран…

– Давайте, вы нам потом об этом расскажете… хотя да, слова очень… интересные. Но мы вас пригласили по другому поводу: фашисты… немцы вышли с предложением провести мирные переговоры.

– Никаких переговоров, только безоговорочная капитуляция!

– Ну, у нас по данному пункту с вами имеется полное согласие, но есть одна загвоздка… две. Первая: немцы вышли на нас через твоего приятеля Густава, и предложили провести переговоры в Стокгольме, где с их стороны будет лично канцлер фон Клюге – и они хотели бы встретиться с человеком, который имеет право принимать решения. От имени Советского Союза принимать, но по ряду понятных причин товарищ Молотов на такие переговоры не поедет: изначально они будут… неофициальными, немцы, мы думаем, сначала хотят понять, на какие условия мы могли бы согласиться.

– Вы, как я понимаю, тоже в Стокгольме ничего не забыли… Калинин вообще не годится, а тот же…

– Второе условие касается лично тебя: Густав согласился принять у себя эти переговоры при условии, что на них будешь присутствовать ты. И не спрашивай почему, мы сами в некотором… недоумении.

– Но ведь у меня двое маленьких…

– О них можешь особо не волноваться, мы позаботимся… уже позаботились, даже кормилиц подобрали… по медицинским показаниям, хотя я все равно не понимаю, что там врачам потребовалось… показывать. Однако у нас есть условие, и мы считаем, что если ты согласишься…

– А что, есть варианты? Ведь это не вам, дядькам, в кабинете собравшимся, это надо, а всей стране. Считайте, что уже согласилась.

– Да, и то помело, которое ты почему-то называешь своим языком, нам тоже на пользу пойдет, – добавил Лаврентий Павлович. – Потому что переговоры всяко простыми не будут, а у тебя как-то получается убеждать других людей в правильности любой чуши, которую ты несешь. Но не волнуйся, чушь тебе нести уже не придется, мы сейчас с тобой поделимся тем, что мы придумали.

– Дяденьки, вы ничего не перепутали? Я в Стокгольм еду успокаивать Густава, а переговоры с фашистом вести будет… кто, кстати?

– Переговоры вести будет советский маршал… ракетных войск, мы ведь так вроде решили? – Сталин повернулся в сидящим тихо Ворошилову и Шапошникову, и Шапошников согласно кивнул. – Так вот, маршал ракетных войск Синицкая Вера Андреевна. Мундир тебе к вечеру уже построят, и все ордена и медали, которыми мы тебя потихоньку наградили, на него приколют. Кроме тех, которые ты получить успела, но их ты и сама прицепишь.

– Сдается мне, что вы тут съели что-то не особо полезное, или скурили…

– Старуха, – в разговор снова вмешался Берия, – это делается исключительно для представительских целей. Фашист – фельдмаршал, и он с советским маршалом будет все же разговаривать на равных, у фонов ихних с чинами всё строго. Так что полетишь маршалом, а как все закончится, мы тебя можем хоть в рядовые разжаловать и из армии выгнать… наконец.

– Вера, – негромко добавил товарищ Тихонов, – тут еще очень важен тот момент, что с немцем ты сможешь без переводчика… а как ты решения принимать умеешь по обстановке, мы знаем и в тебе уверены. К тому же Густав, если что, сумеет объяснить немцам отдельные специфические вопросы, и нам поможет. То есть лично тебе – поможет, а другим… он же выгоды, в том числе и для Швеции, твоими глазами выискивает… Ну некому, кроме тебя, туда ехать!

– Да я и не спорю… а о чем говорить-то с немцем?

– Собственно, для этого мы… – Снова заговорил Сталин. – Вера Андреевна, у вас сейчас время еще есть? Я про младенцев…

– Сейчас, – вера глянула на часы, – у меня примерно час еще свободен, но если не успеем договориться, то… я тогда просто отлучусь на полчасика… минут на сорок.

– Договорились. Если не успеем уложиться, то подождем, конечно, сейчас это для нас, сами понимаете, вопрос важнейший. Итак, мы с вами согласны, что для нас приемлемой является лишь полная и безоговорочная капитуляция…

Вера внимательно выслушала то, что сказал Сталин, затем уточнения «по процедуре», высказанные Молотовым. Соображения Шапошникова и Ворошилова, ехидные комментарии Лаврентия Павловича, а затем сообщила и то, что она обо всем этом думает:

– Вы, мне кажется, буквально все продумали, каждое мое слово на этих переговорах и даже интонации. Но, боюсь, мое выступление перед немцами будет, мягко говоря, не очень убедительным. Вы тут посидите полчасика, чаю попейте или вообще пообедайте, а я вернусь минут через сорок и, еще раз все продумав, скажу, чего мне не хватает.

– Через час, – подвел промежуточный итог Иосиф Виссарионович. – Насчет обеда вы, Вера Андреевна, верно заметили, времени уже много…

Семнадцатого июля утром фон Клюге пригласил фон Вицлебена, и как только за ним закрылась дверь в кабинет, сообщил:

– Эрвин, русские вроде согласились на переговоры… в Стокгольме, но они поставили два довольно неприятных условия…

– И эти условия нам придется принять…

– Я тебя и пригласил, чтобы решить, должны ли мы вести переговоры с такими условиями.

– Должны, я это и сказал.

– Но ты даже не выслушал их!

– Мне плевать, что они нам предлагают. Вчера в семь вечера русский самолет, этот реактивный их монстр, сбросил четыре бомбы на эшелон с танками, и сбросил их после того, как эшелон прошел по мосту в Диршау. А на обратном пути он же сбросил еще четыре бомбы на эшелон, в котором перемещался батальон наших артиллеристов возле Мариенбурга. Ни одна из этих бомб в эшелоны не попала…

– Тебя беспокоит то, что русские бомбят нас за триста километров от фронта?

– Ни одна из бомб в эшелоны не попала, но танки сгорели все, а в эшелоне с артиллеристами на выжил ни один человек. Русские нам показали, что они легко уничтожат все наши войска, но пока не хотят разрушать города, ведь им никто не мог помешать сбросить эти же бомбы на станции в Мариенбурге или в Диршау…

– Кроме наших зенитчиков.

– Гюнтер, этот монстр летает со скоростью свыше восьмисот километров и наши зенитчики не то что прицелиться, они его заметить не успевают. А по сообщениям с фронтов таких монстров у русских уже не менее полусотни имеется. И то, что они просто не сожгли нашу армию вместе с городами, где она дислоцирована… Мы принимаем их предложения по переговорам и единственное, на что я теперь надеюсь, так это на то, что русские согласятся на время переговоров хотя бы перемирие объявить.

– Тогда собирайся.

– Куда?

– Вторым условием русские указали, что на переговоры должны мы оба с тобой прибыть, причем не позднее завтрашнего вечера. Они… Густав гарантировал нам дипломатическую неприкосновенность и свободу передвижения, русские… они сообщили, что их истребители уже над Балтикой обеспечат нашу охрану. Так что если они решили нас уничтожить…

– Русские сами, как мне известно, воевать не хотят, так что уничтожать нас не будут… пока. А какое первое условие?

– Перемирие они объявят после начала переговоров, и на нас будет наложен полный запрет как на перемещение войск, так и на снабжение их чем угодно. Они за соблюдением этого условия будут наблюдать с воздуха и если условие будет нарушено, то перемирие, как и переговоры, будут немедленно прекращены.

– Армия приказ выполнит, а вот за СС я бы не поручился.

– Русские и это предусмотрели, и если СС условия нарушит… про мощь русских бомб ты мне уже сообщил… эсэсовцы прочувствуют эту мощь на себе. Но это все лирика, а сейчас езжай домой, побриться не забудь, парадный мундир со всеми наградами надень: от русских на переговорах будет все же маршал.

– Ворошилов? Или всего лишь Буденный?

– Маршал Синицкая.

– Но нас решили дополнительно унизить и послали на переговоры женщину…

– Нет, фон дер Шуленбург сказал, что предпочел бы встретить тигра в джунглях, будучи одетым в набедренную повязку и с перочинным ножом в руках, нежели с ней на каких-то переговорах. В России могут даже приказы Сталина или Молотова воспринять как необязательные советы, но советы этой женщины все воспринимают как не подлежащие обсуждению приказы. Она занимает пост заместителя председателя их Научно-технического Комитета, но председателя в этом комитете уже второй год вообще нет, а НТК – это половина русской промышленности, три четверти сельского хозяйства… и в НТК их советские законе не действуют, а действуют установленные ею правила. Еще она является первым замом Председателя русского Госкомитета обороны – то есть первый заместитель самого Сталина. Еще Вернер сказал, что она вообще в одиночку руководит промышленностью в Монголии и Корее… и если на переговоры с нами едет она, то нужно готовиться к худшему.

– Или к лучшему: когда русские воевали с Финляндией, она была заместительницей Берии и именно она разработала действующие там порядки. Остатки Финляндии не просто же так добровольно присоединились в Советскому Союзу… да и Густав что-то подозрительно точно выполняет ее ука… пожелания. А как сейчас живут шведы… Когда самолеты будут готовы? Я буду готов уже через сорок пять минут.

В Стокгольм Вера прилетела поздним вечером в субботу, прилетела на специально оборудованном самолете МП-6. В сопровождении генерал-майора Поленовой: после пятнадцатиминутных пререканий с Верой товарищ Сталин плюнул и подписал указ о присвоении Дарье нового звания. Ее самолет приземлился в Стокгольме через полчала после прилета немецких фельдмаршалов, и сразу после того, как маршал Синицкая заняла выделенные королем апартаменты, Густав ее лично навестил:

– Добрый вечер, фру Синицкая… или правильно называть вас теперь госпожа маршал? Я вас поздравляю с присвоением вам столь высокого звания, но раз уж мы встретились, хотел бы уточнить: не скажется ли ваша служба в советской армии на наши деловые взаимоотношения?

– Надеюсь, что нет: я, после того, как всё это закончится, собираюсь уйти в отставку. Потому что на войне долг каждого человека – служить Родине там, где это Родине нужно, а в мирное время люди имеют право и сами выбирать себе занятие по душе. Ну какой из меня военачальник? Да и дети требуют заботы… Немцы к переговорам готовы?

– Да, и они вас уже ждут.

– Подождут до утра. И не потому, что мне хочется войну еще на день продлить, а потому, что я очень хочу ее закончить побыстрее. А завтра утром у меня будут веские аргументы для того, чтобы они сами захотели войну немедленно прекратить.

– Надеюсь, вы тогда не откажетесь поужинать со мной?

Переговоры начались уже в семь утра, а спустя всего лишь час «высокие договаривающие стороны» покинули королевский дворец и отправились на аэродром. Потому что немцам Вера сделала одно очень простое предложение:

– Добрый день, господа, по крайней мере для меня он действительно добрый. Я приношу вам благодарность за то, что вы согласились провести эти переговоры, однако у меня пока есть определенные сомнения в том, что мы, сидя тут, быстро придем к согласию. Поэтому я хочу вам предложить немного со мной прогуляться… поездка займет весь сегодняшний день, но в этом случае мы уже до полуночи все необходимые договора подпишем… я надеюсь, что подпишем. Потому что я прекрасно знаю: вы оба с Гитлером были не согласны по большинству пунктов внешней политики, особенно в отношении войны с СССР, и мои дополнительные аргументы… Канарис ведь был британским агентом и специально дезинформировал Гитлера относительно могущества Советской армии.

– Нам это известно…

– Но неизвестно, как сильно он дезинформировал. А вам, прежде чем переходить к переговорам о капитуляции, стоит все же с этим могуществом ознакомиться лично.

– Мы не произносили слово «капитуляция».

– Но его произнесла я, и произнесла вовсе не ради сотрясения воздуха. Еще раз: вы сейчас просто не в состоянии принять верного решения, а вот к вечеру у вас в том, что предлагаемое мною решение верное, у вас ни малейших сомнений не останется. Выбор за вами, конечно – и что вы выберете? Просто разойтись в слепой надежде на то, что если еще пару месяцев терять по десять-двадцать тысяч человеческих жизней, что-то может измениться, или сберечь несколько миллионов немцев от смерти?

– А куда…

– Я приглашаю вас на один советский полигон. Просто посмотреть, после этого мы вернемся обратно в Стокгольм. Я вам гарантирую безопасность и неприкосновенность, лично гарантирую. Можете спросить у нашего гостеприимного хозяина: я никогда не нарушаю данного мною слова.

– Вернер говорил, – тихо, на ухо, сообщил фон Клюге фон Вицлебену, – эта дама всегда выполняет обещанное. И если обещает расстрелять, то расстреливает, а если наградить – то награждает.

– А нам осталось проверить, выполнит ли она обещание сохранить нам жизнь и свободу, – так же тихо ответил главнокомандующий. – И мы выбираем именно этот вариант! Фельдмаршалы не должны прятаться от опасностей, особенно когда от этого зависит жизнь нации…

Через три часа самолет с Верой, Дашей и двумя германскими фельдмаршалами совершил промежуточную посадку в Мурманске, а затем, быстро залив баки бензином, отправился дальше – и через два часа совершил посадку на аэродроме в какой-то тундре. Когда Вера вышла из самолета, фон Клюге не удержался и спросил у Даши:

– Фрау генерал-майор, куда фрау маршал нас везет и почему нас из самолета не выпускают даже ноги размять?

– Мы сейчас на Новой Земле, а летим в Карское море – это еще примерно на час полета. Из самолета выходить довольно холодно, у вас одежда не совсем подходящая… а Вера выходит… у нее младенцам полтора месяца, она не хочет никого в самолете смущать. Ну и договориться с летчиками вон с той машины ей тоже не помешает.

– А что с той машиной? Это же… похоже на бомбардировщик.

– Он и есть. С него сбросят бомбу, на которую вас она пригласила посмотреть…

– А поближе на взрыв бомбы поглядеть никак нельзя было?

– Вот тут вы угадали: поближе сейчас на нее поглядеть нельзя, и когда вы результаты применения бомбы увидите, то, надеюсь, сами не захотите посмотреть на нее… вблизи.

Через минут пятнадцать самолет снова взлетел, теперь уже вместе с бомбардировщиком, и примерно час они летели буквально крылом к крылу. А затем разошлись, и Вера, встав, включила радиоточку, размещенную над дверью кабины пилотов:

– Господа фельдмаршалы, попрошу минуточку внимания. Прошу посмотреть вниз: это не тундра, а вообще-то океан. Точнее, Карское море, вечно покрытое льдом. И толщина этого льда тут колеблется от трех до пяти метров. Обратите внимание на то, что куда бы вы не посмотрели, видно лишь этот бескрайний лед. А вот когда из динамика раздастся предупреждение, вы немедленно закройте окна вот этой шторкой: есть риск не только самому ослепнуть, но и всех в салоне зрения лишить.

Спустя несколько минут в динамике раздался голос радиста:

– Внимание, бомба сброшена! Иллюминаторы закрыть!

– Закрыли? Вот и отлично. Сейчас всего лишь испытания проводятся, демонстрационные, бомба опускается на парашюте и падать будет минут десять. А когда она взорвется… мы увидим, когда, примерно через полминуты окна мы снова откроем и поглядим на результат.

Несмотря на закрытые шторками иллюминаторы Эрвину фон Вицлебену показалось, что в салоне сработала фотовспышка, а маршал Синицкая довольно громко пробурчала:

– Говорила же, что надо металлические шторки ставить!

На что русская генерал-майор ответила «они и есть металлические, это через щелки свет в салон проник». Фельдмаршал фон Клюще внимания на это не обратил, но фон Винцлебен уже довольно хорошо понимал по-русски – и сразу же исполнил указание Веры о том, что «а теперь можно окна открыть и наслаждаться видом». Но вот то, что он увидел, было действительно страшно…

– Итак, господа, вы смогли увидеть редчайшее зрелище: взрыв так называемой «легкой» бомбы, мощностью всего лишь в триста пятьдесят тысяч тонн тротила. Взрыв произведен на высоте в полкилометра, а что при этом случилось внизу, мы увидим еще где-то через полчасика.

– Каковы же размеры этого облака? – в растерянности спросил фон Клюге. Вера его вопрос услышала и ответила исчерпывающе:

– Это легкая бомба, поэтому гриб относительно невысокий, километров, думаю, около двадцати. От тяжелой он получается уже больше тридцати километров… но это всего лишь картинка для лучшего запоминания, мы пока вокруг полетаем еще немножко, подождем, пока облако ветром не сдует в сторону: в само-то облако на самолете соваться вообще изощренным самоубийством будет. Мы до него, конечно, просто не долетим по высоте, но внизу там такие сильные ветры бушуют… Да, чтобы лишних вопросов избежать, сообщаю: таких бомб у нас уже больше двух десятков, и в неделю сейчас производится еще по одной. Только все же не совсем таких, а тяжелых, с эквивалентной мощностью в два миллиона тонн тротила. Сейчас наши пилоты всю эту красоту фотографируют, вам потом фотографии на память передадут.

– Вы решили нас запугать перед переговорами?

– К сожалению, немецкого солдата проще убить, чем испугать. Я вам просто решила показать, что случится с немцами, если вы не подпишите капитуляцию. Немцы просто исчезнут с лица Земли, а британцам только этого и хочется. Поэтому англичане натравили Гитлера на СССР, но мы, если не будем убивать друг друга, а встанем плечом к плечу против них… Нет, воевать с ними мы не будем, мы их просто уничтожим если они сами войну начнут. Я вообще что-то людей не очень убивать люблю, но мне гораздо больше не нравится, когда убивают моих людей. Моих соплеменников, моих сограждан. И я собираюсь войну эту прекратить – а вот как я ее прекращу, решать теперь придется вам.

По радио донесся голос пилота:

– Вера Андреевна, облако от эпицентра ушло.

– Так, давай один пролет на эпицентром… рядом, чтобы из окошек видно было что там творится. Медленно и на высоте метров в триста…

Без пяти минут полночь по Стокгольмскому времени Вера поставила свою подпись под актом о капитуляции Германии, сразу после того, как подписи поставили фон Клюге и фон Винцлебен, а затем на актах (подготовленных в трех экземплярах, на русском, на немецком и на шведском каждый) расписался, как гарант Договора, король Густав пятый. А после процедуры подписания Вера, сообщив Густаву, что больше ждать она не может, помчалась на аэродром и вылетела в Москву. А в девять утра она уже входила в кабинет товарища Сталина, где ее ждали почти все руководители Советского Союза. О том, что немцы приняли условия капитуляции, все уже знали, товарищ Афанасьев сообщил об этом еще до того, как Вера вышла из королевского дворца – но все ждали «подробностей». Ну дождались, конечно:

– Я же говорила, что с этими фельдмаршалами имеет смысл пообщаться, они люди сугубо военные и считать, в том числе и собственные потери, умеют неплохо. А когда они поняли, в какую жопу их запихнул Гитлер, их особо и убеждать в полезности капитуляции не пришлось.

– А что с эсэсовцами, с гестапо… – решил уточнить Лаврентий Павлович.

– А тут уже я поддалась на их уговоры, – спокойным голосом ответила Вера, – и разрешила им эсэсовцев с гестаповцами нам не передавать в связанном виде. Я же сказала: генералы они вполне вменяемые, ситуацию просчитывать умеют. Так что мы договорились о том, что если они при попытке ареста встретят вооруженное сопротивление и сами всех эсэсовцев с гестаповцами поубивают, то у нас претензий к ним по этому поводу не будет. Да, оказывается, Кальтенбрунер и Борман тоже в том бункере были, так что мы их судить точно не сможем. Но по мне оно и к лучшему: нам меньше мараться.

– Так, а что еще ты сделала против наших предыдущих договоренностей? – недовольным голосом спросил Сталин.

– Да почти ничего… так, по мелочи, сугубо для личного употребления…

– Я не спрашиваю для чего, а спрашиваю что именно?

– Оставила им Эльзас и Лотарингию, они даже и не знали, что кто-то из здесь присутствующих хотел эти территории обратно французам вернуть.

Сталин побагровел, поскольку именно он предложил «восстановить довоенные границы», но ничего по поводу Вериного самоцуправства сказать не успел.

– Но я им Эльзас с Лотарингией не просто так передала, а взамен на Восточную Пруссию. Как и Данцигский коридор: вот столько себе забрала, а почти столько же им подарила. За то, что они сообразительными оказались и в бутылку не полезли.

– А теперь Польша будет…

– Не знаю, как вам, а мне вот на Польшу вообще на… плевать. Почти триста тысяч поляков в вермахте как бы намёкивают, что и всем нам на них плевать, за хамство наказывают, причем больно.

– Так, – подчеркнуто спокойно поинтересовался Лаврентий Павлович, – а что с Литвой?

– С какой-такой Литвой? Не знаю я никакой Литвы, я знаю только лишь территорию Восточной Пруссии, и мне плевать, старая это территория или новая. Но вот в одном нам там пока еще фашисты сильно помогут… если уже помогать не начали: там сейчас к немцам приткнулись почти семьдесят тысяч членов эстонской Омакайтсе, так вот их немцы поголовно там же, в Литве, и закопают. И, чтобы два раза не вставать, прошу рассмотреть мое уже предложение об отправке сидящих там ста двадцати тысяч французов на помощь товарищу Чойбалсану: строить там много всякого нужно, а у Чойбалсана лишних рук нет.

– У него же…

– У него уже миллион младенцев и дошкольников! Так что французам там строить – не перестроить…

– Тогда… детали переговоров мы и попозже изучить сможем, сейчас нужно решать, что делать с вермахтом и вообще со всей Германией. А так же с ее сателлитами.

– А это – как договаривались. Венгрию и Румынию оккупировать жестко, Австрию с Болгарией – мягко. Франция пусть катится в задницу… я уже придумала, как французам в этом верном движении помочь. Данию и Бельгию отпустим миром… только Бельгию уже без колоний. Югославам можно помочь… немного, вот только, Иосиф Виссарионович, вы бы с товарищем Брозом все же определенную дистанцию обозначили… но это потом, в частном порядке рассмотрим. Лаврентия Павловича отдельно попросим с Ираном договориться об изгнании из Ирана англичан, а все остальное – вообще не срочно. Да, я рапорт об увольнении из рядов написала, кому передать? Подпишите, Иосиф Виссарионович?

– Не подпишу, – первый раз за день улыбнулся Сталин, – ты пока нам в виде маршала больше пользы приносишь. Политической пользы, а вот где-то осенью приходи, решим вопрос. Так что иди дальше отдыхать, у тебя еще месяца четыре отпуск…

– Почти три всего.

– Отгулы за работу в период отпуска возьмешь, – Сталин уже широко улыбался, – день за два, даже за три, так как рабочий день у тебя вышел ненормированный. А теперь, раз уж мы поделили, нужно и о делах мирных подумать.

– Мы не победили, – очень серьезно произнесла Вера. – Мы только прекратили горячую войну, но до победы нам еще далеко. То есть все же не очень далеко, но расслабляться нам все же нельзя.

– Есть конкретные предложения?

– Есть, но это не срочно. Даже до следующей недели потерпит. А я пока домой все же пойду: дети соскучились без меня, и я по ним тоже… И все свои мысли я дома на бумажке и изложу, а вы потом почитаете, подумаете, что у меня выглядит бредом, а что бредом лишь выглядит. Именно поэтому сейчас я ничего предлагать не стану: все нужно тщательно обосновать. А поможет мне в этом… Иосиф Виссарионович, вы товарища Струмилина на недельку ко мне не прикомандируете? Мне нужен тот, кто считает быстро, и чьим расчетам вы доверяете.

– Домой к тебе его прислать?

– Да, именно домой.

Глава 18

Подписание акта о капитуляции войну не прекратило, те же эсэсовцы в большинстве своем сдаваться не собирались. Но тут уже вермахт оказал Красной Армии изрядную помощь, зачистив небольшие части эсэсовцев в собственно Германии и на территории Польши. К тому же Верховный Главнокомандующий не остановил операции СССР в Венгрии и Румынии – но там уже сильно попроще было. Румыны – те вообще начали сдаваться ротами, батальонами и даже полками. Венгры продолжили воевать, буквально себя не жалея – но их вообще никто жалеть не собирался: успели они наследить в освобождаемых областях Украины…

Хитрее прочих оказался болгарский царь Борис: на следующий день после подписания немцами капитуляции он объявил, что Болгария выходит из всех военных союзов и что страна признает полное поражение Советскому Союзу, а потому готова принять на своей территории советские войска. То есть про советские войска он сообщил отдельно, не двадцатого июля, а двадцать шестого, когда части РККА дошли до болгарской границы в Румынии.

Но еще до этого болгарская армия буквально за четыре дня «деоккупировала истоические болгарские земли» в той части Греции, которую занимали войска немецкие – и остановилась на «границе» с оккупированной итальянцами территории, а с армией Муссолини болгары воевать не стали. Но когда рядом возникла уже советская армия, Борис III открыл ей беспрепятственный доступ ко всей территории страны. Все же умный был царь, понимал, что уж с кем-кем, а с русскими болгарская армия воевать точно не будет.

Среди болгар в этом отношении полного единства мнений все же не было, но вот армия царя по его приказу все проявления сомнений быстро (и исключительно жестко) подавила. Впрочем, это оказалось довольно просто сделать, число «сомневающихся» едва приблизилось к паре тысяч человек. Да и те большей частью быстренько свалили «за границу»: рядом была все же Греция, а убегать туда стало исключительно просто: реальной границы с «итальянской зоной» вообще еще не было, а три четверти этих «сомневающихся» как раз в Греции и воевали…

Хитрый был царь, и очень предусмотрительный: подписывая с Толбухиным соответствующие документы, он особо оговорил неприкосновенность своей семьи, личного имущества и – отдельно – право на беспрепятственный выезд из Болгарии в случае смены правительства. Но, по мнению Фёдора Ивановича, которое разделяла и Вера, никуда он уезжать из Болгарии не собирался, а просто «прикрылся» от возможных репрессий в случае, если страной в будущем править начнут поддерживаемые Сталиным коммунисты. Тот же Васил Коларов на царя очень острый зуб наточить успел…

Фон Клюге в вермахте все же офицеры в целом поддержали, особенно поддержали его приказ о выводе всех германских подразделений из Греции и Югославии. В результате партизаны Иосипа Броза на весь мир заявили, что «они победили немецких фашистов», и с ними никто даже спорить не стал. Скорее всего потому, что почти всем на Югославию было наплевать. Почти всем, но не англичанам, а еще англичанам было почему-то не наплевать на Италию. И в Италии картина сложилась вообще анекдотичная: британские банкиры всячески поддерживали итальянских коммунистов…

Тем не менее война в Европе стала затухать исключительно быстро и уже к середине августа она закончилась совсем (мелкие группы скорее бандитов, чем военных подразделений, погоды не делали и с ними уже чаще разбирались отряды местной полиции). Война – закончилась, поучаствовавшие в ней страны приступили к зализыванию ран (мелких ранок, по мнению Веры Андреевны), а руководители европейских стран раздумывали над тем, как им жить дальше. Потому что внезапно в Европе и границы довольно резко поменялись, да и настроения в народе изменились.

Раздумывали над тем, как жить дальше, и в советском правительстве. То есть основные направления развития были понятны. Однако «мелкие детали» изменившейся европейской карты делали ряд направлений трудноосуществимыми. И прежде всего товарищей Молотова и Сталина беспокоила резко возросшая активность Британии: они и в Грецию полезли, и весьма активно в Югославию просачиваться стали. Да и в «освобожденную Францию» лапы свои потянули…

На одно из совещаний по развитию экономики в Германии, Австрии и других стран, куда СССР ввел войска, Сталин пригласил и Веру: все же НТК уже производил заметно больше половины промышленной продукции Советского Союза, но все равно особого избытка такой продукции не было, да и «кормить» население этих стран для СССР было бы слишком уж накладно – а вот как подобные проблемы Старуха решала до войны, всем было хорошо известно. То есть известны результаты, а некоторые ее методы так и оставались не совсем ясными – и Иосиф Виссарионович решил это дело прояснить. Не для себя – сам он прекрасно понимал, что и как Вера делала, но вот назначаемым руководителям советских военных администраций следовало, по его мнению, получше вникнуть в методы «современного управления».

Лаврентий Павлович на совещании не присутствовал, у него было очень много работы. Главным образом в бывших странах Прибалтики и в западной Украине, так что больше всех пришлось отдуваться Валентину Ильичу:

– Сейчас НТК совершает обратный разворот к производству продукции мирного назначения, – сообщил он совершенно очевидный факт в начале своего выступления, – но отказаться от продукции назначения сугубо военного мы сейчас не можем. Прежде всего из-за того, что Британия явно провоцирует… готовит новые войны, и мы должны быть полностью к этому готовы.

– Мы – готовы, – с места заметила Вера, – но готовы лишь технически, а политически у нас имеются определенные неясности. Поэтому я предлагаю включить в нашу военную доктрину пункт о том, что… специально в отношении Англии включить, что если в Европе по их инициативе начнется любая, даже самая локальная война, то мы будем обязаны этот остров превратить в пустыню. Официально такой пункт включить, но на самый крайний случай.

– А не на крайний? – тут же решил уточнить Верину аппозицию Валентин Ильич.

– Мы сейчас выиграли войну, но это еще далеко не победа. Теперь мы должны, мы обязаны выиграть мир, что гораздо сложнее. Но в сложившейся ситуации это, сколь ни странно, стало сделать гораздо проще. И если мы случаем не воспользуемся, то потомки наши нас не простят.

– Вера Андреевна, вы бы поподробнее про случай, – заметил Иосиф Виссарионович. – И, главное, как мы им должны воспользоваться. Ведь перед вами сидят не экономисты и не инженеры, а простые воины, генералы и полковники – и им нужно четко понимать, что страна от них ждет.

– Ну хорошо, я тогда всякие лозунги оставлю на потом, а вы, все тут собравшиеся, вопросы политической направленности тоже попридержите, мы сейчас вообще не про это разговаривать собрались. То есть про это – но сильно опосредованно. Ну а начнем мы, пожалуй, с Австрии.

– Почему? – удивился Валентин Ильич. – Ведь Австрия гораздо менее важна, чем Германия, и австрийская экономика…

– Никакая австрийская экономика, то есть нам она большой пользы не принесет, а потому ее всерьез и рассматривать не надо. У нас есть Договор о репарациях, пусть австрияки эти репарации вовремя выплачивают – и больше эта страна нам не должна быть интересна. Поэтому наши гарнизоны и наша военная администрация должна заниматься там лишь вопросами сугубо бытовыми, а что сами австрийцы у себя устроить захотят, нас вообще касаться не должно. Пусть они там выборы новые назначат, какое-то правительство изберут – и вот это правительство пусть всеми делами в стране и руководит. Мы там будем следить лишь за тем, чтобы в Австрии новые фашисты не завелись и чтобы репарации вовремя в СССР шли – и на этом Австрию обсуждать на сегодня мы закончим.

– То есть вы считаете, что австрийская промышленность нам не нужна? – тихо спросил Сталин.

– Нужна, для того, чтобы мы репарации могли получать. Но – не более того. Наши войска там должны всего лишь наглухо перекрыть им границу с Италией – и австрийцы уже сами изо всех сил будут думать, как бы им получше удовлетворять потребности Советского Союза: с швейцарами-то они особо не поторгуют. Если кто-то имеет другое мнение, пусть потом выскажет чтобы меня не прерывать, у меня времени и так немного.

– Ну… хорошо.

– Тогда я продолжу. Чтобы нам выиграть мир, мы должны показать всему миру, что наш путь построения экономики – то есть социалистический путь – более выгодный и более привлекательный для подавляющего большинства населения. Но мы можем хоть наизнанку вывернуться, однако англичане и американцы будут жить гораздо лучше нас. Просто потому, что они занимаются откровенным грабежом колоний, а ворованный товар всегда будет дешевле купленного. Так что по факту наша задача сводится к тому, чтобы не позволить им и дальше обворовывать весь мир.

– Слова воодушевляющие, – не удержался Иван Александрович Серов, которого ГКО назначил руководителем военной администрации СССР в Германии, – однако как мы можем это проделать, остается неясным.

– Ну почему же? Надо, во-первых, всячески поддерживать разные национально-освободительные движения в британских колониях, а во-вторых, тем, кто колониальное иго сумеет сбросить, оказать существенную экономическую помощь. Только не так, как всяким интернационалистам: «дайте денег и не мешайте их тратить», а помощь предметную, возмездную и под нашим полным контролем. Заводы там строить, электростанции, больницы и школы, людей обучать – но для этого нам понадобится промышленность, которая сможет быстро обеспечить оборудованием и заводы с электростанциями, и все прочее. Причем сможет это без нанесения ущерба для экономики уже советской – а то как война, так производство товаров для населения за два дня сократилось в восемь раз. Так что конкретно вашей задачей будет восстановление и расширение производства станков, электрического оборудования, автомобилей и вагонов, прочего всего… инфраструктурного.

– Какого? Извините, я слова не понял.

– Всего того, что обеспечивает возможность быстрого строительства заводов и фабрик. Причем заняться всем этим вам нужно будет с учетом того, что сейчас уже заканчивается передача власти колониальной бельгийской администрацией Конго советским частям, и там нам придется строить очень много всякого, а так же восстанавливать то, что бельгийцы поломать успели…

Бельгийцы были очень недовольны тем, что их крупнейшая колония вдруг вышла из их подчинения, и покидающие Конго специалисты просто ломали все, до чего дотянуться успевали, а успели они дотянуться очень до многого, так что работы там предстояло немало.

– И строить придется очень быстро, – продолжила Вера, – так что дополнительной вашей заботой будет найти людей – в Германии найти – которые в строительстве этом активно поучаствуют. А заодно и тех, кто поможет в освободительной борьбе конголезского народа против французского колониального владычества: у немцев сейчас немало людей, кто ничего, кроме как с орудием в руках бегать, не научился, а вот колониальные традиции в Германии довольно своеобразные… вы, кстати, и с ними постарайтесь ознакомиться… а если найдете бывших колонистов… колонизаторов из Германской Восточной Африки, будет и вовсе замечательно. Но это – планы на не самое близкое будущее, причем планы, писанные вилами по воде – а вот с производством станков и энергетического оборудования тянуть категорически не стоит.

– Мы для начала можем в Африку отправить то, что немцы из Франции успели вывезти…

– Можем, Иван Александрович, но во-первых, этого будет недостаточно, а во-вторых, мы уже почти все это распланировали в Корею и в Монголию отправить, так что особо много мы из французских железяк не вытащим.

Немцы, покидая Францию, действительно смогли утащить в Германию довольно много разного оборудования: порядка двадцати тысяч станков, несколько сотен небольших электростанций даже утащить смогли. Но это было, конечно же, крохами: там самая мощная электростанция было мощностью меньше пяти мегаватт, а в основном это были электростанции скорее «деревенские», использующие в качестве топлива отходы сельхозпроизводства. Но и они лишними – особенно в Монголии или Корее – не были, однако всерьез на них рассчитывать в плане индустриализации «развивающихся стран» было просто смешно.

В течение примерно часа Вера «раздавала ценные руководящие указания», а когда первая часть совещания закончилась и зампред НТК ушла домой, Валентин Ильич тихо сказал Иосифу Виссарионовичу:

– Вот сколько лет с ней работаю, но до сих пор так и не понял: откуда она столько всего знает-то? Про эту Конгу ведь она планы по добыче той же меди расписала чуть ли не до тонны лет на десять вперед…

– Ну да, читает она быстро. Языками опять же владеет неплохо, поэтому планы бельгийского министерства по делам колоний она лишь слегка так… ускорила. А вот про уран она на совещании вообще ни слова не сказала.

– Она про уран написала, и больше написала про строительство будущих рудников в самой Германии. Но это будет уже работой Лаврентия Павловича, мы с ним уже договорились о том, как по этой части работы нам поделить. Со стороны Госплана – четкое планирование финансирования всех необходимых работ, а вот всем остальным будет исключительно КГБ заниматься.

– И НТК.

– Нет, как раз НТК в урановом проекте участвовать вообще не будет. То есть напрямую не будет, а вот разработку нужных систем вооружений… я даже думаю, что после того, как Вере присвоили звание маршала именно ракетных войск, она на ракеты теперь особое внимание обратила.

– Ну да, только после этого и обратила. А до этого у нас ракеты сами делались, и люди, с ними работающие, сам народились. Жалко, что ее всерьез к работе пока привлечь нельзя: у нас непонятно, что с Болгарией делать, а у нее ведь были какие-то планы, не просто же так она Димитрова и Коларова просила в Болгарии к власти не допускать.

– Предлагала царя оставить?

– Нет, но по составу возможного правительства у меня к ней есть весьма серьезные вопросы. То есть по ее предложениям… Лаврентий говорил как-то, что она про Болгарию точно знает гораздо больше, чем всем показывает. А вот что она знает конкретно…

Вера про Болгарию знала немного, хотя в «прежней жизни» несколько месяцев провела в Софии и город как раз знала неплохо. Как турист знала, но не более – а вот относительно болгарской политической жизни знания ее ограничивались рассказами мужа о том, что только после того, как товарищ Живков встал во главе страны, там действительно стало возможным говорить о победе социалистического строя. В том смысле социалистического, в котором в это слово понимала Вера Андреевна – но и «тогда» муж отмечал, что такой социализм Живков строил в Болгарии главным образом за счет Советского Союза, задирая цены на свою сельхозпродукцию и вымогая серьезные скидки на поставку продукции промышленной. Так что когда царь Борис решил, по сути, сдаться Советскому Союзу, Вера попросила Лаврентия Павловича дать ей какую-нибудь информацию по нынешним и бывшим болгарским функционерам, и оценила их (исключительно для себя) с точки зрения эффективности выполнения поставленных перед ними задач. Экономических задач – и любимцы Сталина Васил Коларов и Георги Димитров в ее списке заняли самые последние места…

Но вообще-то Вере было на Болгарию по большому счету просто плевать, у нее появилось более интересное развлечение. Товарищ Ким Ирсен на месте кое-что проверил – и счел Верину идею «в целом привлекательной», ну а для того, чтобы из абстрактной идеи получить что-то вещественное, он направил ей три тысячи своих граждан. Три тысячи уже прибывших в СССР корейских солдат, которым так и не довелось добраться до фронта. Впрочем, для победы они все же успели сделать немало: сама информация о том, что «русские призвали на помощь корейцев» сильно вдохновила адмирала Хорти и он направил на территорию СССР свою армию практически поголовно – в надежде «побольше хапнуть». Но венгерская армия там лишь побольше огребла, так что когда армия Конева вошла в Венгрию, ее защищать почти уже некому было…

А теперь отборные корейские солдаты приступили к работе по постройке польдеров на Рыбинском водохранилище. Против этого серьезно так возражали отдельные энергетики, однако товарищи Тихонов и, главное, Сталин решили, что если площадь водохранилища немного сократится, то вреда энергетике это не нанесет, а вот луга Пошехонья прилично так расширить они сочли целесообразным. Впрочем, Верин «эксперимент» они поддержали лишь в том смысле, что «было бы неплохо точно знать, во что такое расширение сельхозугодий обойдется». Ну а участие в работе корейцев было (по крайней мере для Веры) понятно: она же Ирсену предложила польдеры в Желтом море массово создавать. Правда, когда там – в Южной Корее – эти самые польдеры начали массово появляться, Вера точно сказать не могла, но она точно помнила, что продуктов они Корее давали очень много…

Хотя важным фактором поддержки Вериной идеи стало даже не желание «узнать расценки на новые земли сельскохозяйственного назначения», а решение определенных проблем сугубо «химических»: Вера предложила в качестве берегоукрепляющих сооружений использовать насыпи из шлакоблоков, а куда еще девать все быстрее растущие горы шлака с угольных электростанций (и с множества небольших предприятий уже металлургических), было непонятно. А если эти отходы (причем все же «вредные») получится таким образом утилизировать, то открывались довольно интересные перспективы. Тем более интересные, так как Вера предложила эти самые шлаки вместе с золой электростанций превращать в довольно прочные и совершенно для природы не опасные «полезные изделия». В том числе и в дорожном строительстве полезные, но сначала требовалось предлагаемые технологии отработать – а раз этим были готовы заняться корейцы, то и расходов излишних Советскому Союзу нести особо не придется: просто прокормить несколько тысяч не особо привередливых корейцев – это вообще не расход. Потому что кормить нужно было гораздо больше «иностранных специалистов».

Почти сотня тысяч таких «специалистов» были направлены на строительство Ишимского канала, как раз там нужны были настоящие уже специалисты. Одних бульдозеристов там дополнительно требовалось больше двух тысяч, и за рычаги бульдозеров было посажено – только там – две тысячи немцев. А всего в тех краях немцев работало уже больше сотни тысяч человек, и почти все занимались разнообразным строительством. А вот триста тысяч пленных французов тоже строительством занимались, но в других краях: сотня тысяч трудилась на прокладке железных дорог в Монголии, еще столько же – строили разные промышленные объекты в Корее. А остальные проявляли трудовой энтузиазм в Восточном Туркестане (то есть уже в Уйгурской Советской социалистической республике) и в Маньчжурии. Да и не только немцы с французами разнообразно трудились, буквально весь европейский интернационал, пролетарии всех почти европейских стран дружно соединились в лагерях военнопленных и приступили к строительству развитого социализма в нескольких отдельно взятых странах.

В начале декабря, когда у Веры закончился официальный полугодовой «декрет», к ней заехал (на работу, в Управление НТК, а не домой) Лаврентий Павлович:

– Старуха, ответь мне на такой простой вопрос: что делать с украинскими бандитами? Ты же единственная предупреждала о том, что они творить будут, нормальные люди тебе и поверить не могли – но раз ты одна все это предвидела, то наверняка и о том, что с ними делать, тоже подумать успела.

– Успела, но вам о том, что я думаю, не скажу.

– Это почему?

– Вы мне как сосед симпатичны, а если вы со мной после моего рассказа здороваться прекратите, то мне будет довольно грустно.

– Ты что, хочешь их всех на кол просто пересажать? Я тоже к такому склонялся, так что здороваться точно не перестану, даже больше зауважаю… хотя куда уж больше-то? А под немцами и венграми там народ такое творил… Так что не стесняйся, здесь все свои…

– Кто это «все»?

– А ты кого-то, кроме нас двоих, здесь видишь? Только вот… Иосиф Виссарионович мои идеи… некоторые, не поддерживает, так что если мы в одну дуду дудеть будем, то, думаю, и его переубедить сможем. Так что излагай!

– Ну, сами напросились. Всех, кто участвовал в убийствах, повесить, сжечь, пепел по ветру развеять… в лесах тамошних. Кто лично не убивал, а лишь помогал – отправить на рудники в Катангу.

– А чего так далеко-то?

– Во-первых, не убегут, а во-вторых, там муха цеце. Выживут после пятнадцати лет на рудниках – пусть радуются, а не выживут – так сами виноваты. У меня в институте медхимии вроде какую-то гадость придумали, которая от сонной болезни спасает… то есть, скорее всего может спасти, но во-первых, препарат еще проверить надо, а во-вторых…

– Что во-вторых?

– Во всяком случае размножаться они уже не смогут. Сразу скажу: я не знаю, откуда я это знаю. Я вообще просто так думаю, а вот почему… неважно. То есть я объяснить это не могу и мне неважно почему.

– Интуиция научная?

– Возможно, я довольно многие вещи не могу даже для себя объяснить, но если это работает, то и голову незачем ломать. Да, еще я говорила вам про литовских националистов…

– О них как раз не волнуйся: в Литве немцы с французами и поляками так наследить успели, что всех потенциальных националистов местные же и сдали нам в первый же месяц. Не всех, скорее всего, но если там они и остались, то, как ты любишь говорить, в следовых количествах.

– Ладно, не буду беспокоиться. Тогда вопрос уже сугубо профессиональный: вы в Америке бериллиевые рудники выкупить-то смогли?

– Жалко, что я раньше не знал, сколько у тебя там денег было заныкано. Хотя если бы знал, то на рудники бы точно не хватило, а так – да, выкупили. Хозяев у рудников семь человек, один – канадец, двое – вообще мексиканцы, так что первичное обогащение руды они ведут в Мексике и в Канаде, а тамошние власти вообще не интересуются, куда оттуда концентраты вывозятся. Потому как официально – вывозятся концентраты боросиликатов. Кстати, там и германия получается прилично, так что денежки твои мы вложили с большой пользой.

– Хм… а куда вывозятся-то? Если янки узнают, что в СССР…

– Не узнают, точно не узнают. Вывозится все вообще в Чили, причем американцы при желании в этом удостовериться легко могут. А вот уже куда груз отправляется оттуда – они точно не узнают.

– А в Чили-то зачем?

– Ну ты же как-то рассказывала про чилийскую хамсу… Есть у нас некто… в общем, коммунист, из Испании вместе с Ибарури выехал, вот он и занялся промыслом хамсы в тех краях. Оказалось, что коммунист-то он коммунист, а как назначили его капиталистом… в общем, у него уже и флот рыболовецкий немаленький, и консервных фабрик уже пяток. И он консервы, кильку в томате, в США экпортирует… а мороженную тушку хамсы мы у него закупаем. Кстати, нужно немцам идею подкинуть, чтобы нам морских рефрижераторов с пару десятков быстренько построили: хамсы этой там оказывается столько…

– У меня больше загашников нет!

– А я что, хотя бы голосом намекал? Ты у нас не одна на всю страну заботливая, людей работящих много и все с утра и до вечера спин не разгибая… Да, пока не забыл: товарищ Ким тебе просил отдельную благодарность передать за завод по производству карбамида.

– Так я ему такой только пообещала…

– А он твои аргументы выслушал – и немцев на постройку такого завода подрядил. То есть только на карбамидную линию, завод аммиачный ему все же мы построили, а линию по выпуску карбамида немцы ему готовую притащили.

– Интересно, откуда они ее у себя сняли…

– Не у себя, точнее, не совсем у себя. Фарбен такую во Франции поставил, а немцы, уходя, ее обратно забрали… Ладно, последний вопрос: у тебя какой теперь график? Или ты все же отпуск до года взять собираешься?

– Очень хочется, но нам приходится в любом случае бежать быстрее паровоза, иначе нам буржуев не победить. Сейчас, раз американцы в войну влезть не успели, шанс на победу у нас очень большой, но вот упустить его легко. И хорошо, что мы знаем об этом, так что сделаем все, чтобы шанс этот не упустить – но ради этого работать придется еще сильнее и быстрее. Но зато, если все у нас получится, то уже году так к пятидесятому мы точно победим.

– Что-то сроки у тебя… не особо радостные.

– Наоборот, излишне оптимистичные. Однако, как показала практика, в придуманные мною сроки народ уложиться способен. Это только я одна не понимаю, как они это все же делают.

– Я тоже этого не понимаю, но это как раз не повод унывать. Будем просто радоваться… и работать еще усерднее. Мы ведь все только этим и занимаемся.

– Все это…

– А ты кого-то, кроме нас двоих, и не представляешь? Да там, за стенами твоего кабинета, тысячи, миллионы таких же… впрочем, кому я это рассказываю? Обедать пойдешь? Мне сказали, что в твоем Управлении теперь столовая вообще любой московский ресторан за пояс заткнет, надо бы лично данный факт проверить – а в хорошей компании такие проверки проводить гораздо веселее…

Глава 19

В самом конце декабря в Подольске закончилось строительство сразу двух угольных сверхкритических котлов по сто мегаватт, а в Калуге к этим котлам и турбины были изготовлены. Генераторы еще в производстве находились, но весной, когда оборудование поступит на строящиеся станции, и они будут готовы.

Сейчас мощные генераторы в СССР выпускались лишь тремя заводами, в Ленинграде, Харькове и Новосибирске, а вот небольшие – уже довольно много где. Если к небольшим относить генераторы в тридцать два мегаватта, то их производил Ростов и новенький завод в Лысьве, а совсем маленькие агрегаты, мощностью от сотен киловатт до четырех мегаватт, весной сорок второго начал производить филиал Ростовского завода, запущенный аж в Новотроицке. По таким генераторам (и вообще по маленьким электростанциям) в свое время у Валентина Ильича были довольно серьезные разногласия с Глебом Максимилиановичем, но в конце концов и Кржижановский согласился с тем, что такие маленькие электростанции все же очень даже полезны: страна-то очень большая, и в ней слишком уж много мест, куда тянуть линии электропередач просто невыгодно или вообще невозможно. И без электричества жизнь становится довольно грустной – а вот когда электричество есть, то и веселья добавляется.

Серьезно так добавляется веселья, потому что одним из первых мероприятий по «демилитаризации» экономики стал перевод сразу нескольких радиозаводов на производство именно домашней аппаратуры. А так как военный приемник даже внешне сильно отличается от того, который простой рабочий хотел бы видеть у себя дома, к этому процессу подключили и множество мелких артелей, которые делали деревянные корпуса тех же приемников и радиол и просто вставляли в них «голое железо», поставляемое им с радиозаводов.

И тут уже Вере пришлось прилично так наступить на горло народной песне: радиолюбителей (и радиопрофессионалов) в Советском Союзе развелось много, и артельщики изо всех сил старались запустить в народ собственные разработки. Некоторые даже очень хорошие, но Вера такое разнообразие в директивном порядке запретила вообще выпускать – подумав о том, с какими трудностями столкнутся мастера в радиомастерских, когда им нужно будет сломавшийся приемник починить. Так что уже до конца сорок второго был утвержден новый ГОСТ на бытовую радиоаппаратуру, в котором определялось три класса радиоприемников и радиол, два класса проигрывателей, три класса телевизоров – и, как это было уже довольно давно заведено, «отступления от ГОСТов преследовалось по закону». Некоторые радиоизобретатели остались этими ограничениями недовольны, но радиоприемники, проигрыватели и радиолы начали производиться в очень больших количествах – но все эти приборы без электричества-то не работают!

А с электричеством работают очень даже неплохо, поэтому в Европейской части СССР с высокой плотностью населения появились небольшие электростанции, обеспечивающие энергией несколько ближайших деревень, а за Уралом, где от деревни к деревне провода тянуть было слишком накладно, такие электростанции уже в каждой деревне ставились. То есть это был еще «незавершенный процесс», однако по планам предусматривалось, что уже через два года электричество появится уже в любом населенном пункте страны.

Серьезным недостатком такой системы было то, что «местное» электричество получалось заметно более дорогим, чем на больших электростанциях, однако правительство просто решило мелкие электростанции дотировать из бюджета, чтобы люди везде платили за приобщение к цивилизации одинаково. Пока дотировать, потому что инженеры тоже не просто бока на печи пролеживали, а постоянно думали о том, как сократить расходы. Иногда у них это получалось, иногда – не очень, но в целом электрификация страны шла исключительно быстрыми темпами. И этот темп помогли еще больше нарастить заводы уже германские и австрийские.

С Австрией вообще все довольно просто получилось: страну в боях не разрушили, большинство предприятий функционировало нормально, так что «выплачивать репарации» (на Австрию их наложили довольно скромные) у австрийцев получалось без особых трудностей. Трудности у них были лишь со сбытом разной продукции, но поскольку СССР мог вообще всю продукцию этой не самой большой страны потребить, трудности потихоньку преодолевались.

С Германией было гораздо сложнее. После капитуляции немцы внезапно осознали, что у них просто не хватает рабочей силы: почти миллион немецких мужчин попали в советские лагеря военнопленных, сотня с лишним эсэсовцев вообще прекратили существование, ост- и вестарбайтеры как-то быстро разбежались по домам… Поэтому Германия и по выплате репараций прилично так отставала от планов, и продавать им было почти нечего. Собранного урожая им едва на прокорм хватало, а перспективы следующего года в сельском хозяйстве выглядели вообще очень печально: было в Германии, оказывается, и с сельхозтехникой отнюдь не радужно, и народа в сельском хозяйства не хватало уже катастрофически.

По этому поводу даже было собрано специальное совещание в Кремле, где обсуждался вопрос о Германии. Потому что получить голодный бунт там никому не хотелось, однако перспективы на самообеспечение Германии продуктами выглядели крайне сомнительными. Простое предложение «поставить им недостающие продукты» поддержки на совещании не нашло, СССР уже «помогал» и товарищу Мао, и – хотя и в меньшей степени – товарищу Киму. Причем корейцам помощь хотя бы выглядела оправданно: все же Ким поставки продуктов оплачивал (пока лишь частично) встречными поставками довольно многого, главным образом ценных металлов и швейной продукцией, и одновременно всячески наращивал свою «промышленную мощь». С Китаем было сложнее, у Мао просто нечем было сейчас расплачиваться, но все равно поставки велись не бесплатно и долги Китая тщательно учитывались. Но учетом и расчетами по этим поставкам занимался финансовый отдел по расчетам с Китаем и Кореей, специально для этой цели созданный НТК, а вот что делать с Германией, ясности пока не было.

Пока не было, но Станислав Густавович внес на рассмотрение довольно интересное предложение: учредить отдельный банк, через который должны проходить все платежи между Германией и Советским Союзом. Мысль в принципе была интересной, особенно если рассмотреть возможность предоставления этим банком кредитов германскому правительству – но было не совсем ясно, в какой валюте вести такие расчеты. Просто потому, что германская марка довольно быстро обесценивалась, а германские товары наоборот становились все дороже – причем как в марках, так и в рублях, если пересчитывать по текущим обменным курсам.

Вера, которая на этом совещании сидела просто потому, что «положено», вспомнила, слушая выступление Струмилина, о том, что он рассказывал «гораздо позднее» на курсах повышения квалификации, а точнее – его рассказ о правилах взаиморасчетов внутри СЭВ. И решила, что эти правила можно и в текущей обстановке применить. То есть с поправками на ситуацию, но есть же специалисты, пусть они что-то и поправляют!

– А можно мне пару замечаний сделать? Я по докладу товарища Струмилина слегка так пройдусь.

Станислав Густавович мгновенно нахохлился: о «мелких замечаниях» Старухи он уже много всякого наслушался. А ведущий совещание Вячеслав Михайлович лишь заметил:

– Мы, собственно, для обсуждений здесь и собрались. Слушаем вас…

– Сразу скажу, чтобы товарища Струмилина не нервировать: мне его предложение нравится. Очень нравится, но Станислав Густавович просто спешил и не довел мысль свою до идеала. А не довел он ее по той простой причине, что идеала достичь в принципе нельзя – однако к этому следует стремиться. Слабость предложения Струмилина в нынешнем виде заключается в том, что германская марка подвержена инфляции, а советский рубль, если его сделать средством расчетов в подобном банке, часть этой инфляции оттянет на себя. Почему – объяснять долго, да мне и не по статусу, пусть товарищ Струмилин это обоснует… на досуге.

– Я могу и сейчас объяснить, – заметил Струмилин, но Вера ему договорить не дала:

– Сейчас это не нужно. А если вы примете мое предложение, не самое, конечно, лучшее, но обеспечивающее какую-то стабильность денежного обращения, то и потом объяснения окажутся невостребованными. Так что не будем терять время: я всего лишь предлагаю валютой расчетов сделать абстрактную денежную единицу, жестко привязанную к золоту. Мы можем назвать ее, скажем, золотым рублем, немцы пусть ее же называют золотой маркой – на название мы будем плевать, а во внимание принимать лишь то, что эта денежная единица для любой страны, обслуживаемой таким банком, будет эквивалентна одному грамму золота. Золотой юань в этом случае всегда будет равен золотому рублю, золотая вона – золотой марке или золотому шиллингу.

– А где нам взять столько золота? И тем более, где немцам золота взять, ведь весь золотой запас Рейха мы конфисковали…

– Еще раз, повторяю помедленнее: абстрактная денежная единица. Банк будет лишь учитывать, на какую сумму разных товаров одна страна поставила другой стране. И уже лежащие на счетах в банке депозиты страны не будут пересчитываться из-за инфляции и обесценивания внутренней денежной единицы: товар поставлен, расчет произведен – и вырученные денежки хранятся в неприкосновенности. Ну, до тех пор, пока это страна их на что-то потратить не захочет. И да, на кредиты будет распространяться та же система: если те же немцы возьмут в банке кредит в рублях, то и рассчитываться по этому кредиту придется по курсу рубля на момент выдачи этого кредита.

– И зачем все так сложно делать? – у Струмилина было лицо «обиженного ребенка». – проще же в натуральных продуктах учет вести: всего две стороны, и если цены относительно стабильные…

– Вы, если еще часик подумаете, и сами догадаетесь: во-первых, банк сможет производить расчеты не между двумя странами, а между двумя любыми странами, пользующихся его услугами. Во-вторых, чем больше стран будет этими услугами пользоваться, тем сбалансированнее и проще будет проистекать взаимная внешняя торговля. Просто потому, что в любых расчетах будет использована единственная – и не подверженная инфляции, что здесь будет самым важным – валюта. Правила расходования средств со счетов каждого государства пусть это государство само и определяет, прочие тонкости расчетов пусть уже специалисты по финансам разработают. Да, золото в таких расчетах, физическое золото, тоже будет всего лишь обычным товаром…

– Я не совсем понял, что вы предлагаете… – начал было Вячеслав Михайлович, но Струмилин его прервал:

– А ведь это сработает! Да еще как сработает… Вера Андреевна, а вы могли бы на эту тему со шведами поговорить? Если они присоединятся, хотя бы слегка так…

– Приятно встретить умного человека, – с улыбкой ответила Вера, – я как раз и шведов хотела к такому банку прицепить. За всех шведов не поручусь, а вот Густафссоны точно счет в таком банке откроют.

– А вы в этом точно уверены? – с сильным недоверием в голосе решил уточнить Вячеслав Михайлович.

– А куда Марта денется-то? Я ей просто другого выбора не предоставлю – а уж какими словами она меня будет крыть, мне вообще не интересно. То есть я уверена: крыть она меня будет, но недолго, ведь такой банк ей откроет столько новых рынков!

– Хотелось бы надеяться… а в рамках текущего рассмотрения вы, как я понял, предлагаете Германии в таком банке предоставить немаленький кредит…

– Не без этого. И немцам будет легче свое развитие планировать, и нам это накладно не окажется – просто потому, что в этом году с продовольствием у нас более чем неплохо получилось. Однако смысл такого банка вообще в другом: чем больше расчетов между странами-участницами будет проходить через него, тем меньше расчетов будет проходить через британский фунт и американский доллар. И вот я тут подумала: если вдруг какая-то колония внезапно сбросит колониальные путы, то ее нужно будет максимально быстро вовлечь в такую простенькую систему международный расчетов. Через пару лет мы сможем – я имею в виду все страны, в эту систему уже вошедшие – предоставлять таким постколониальным странам весьма выгодные кредиты, на средства кредитов действительно очень быстро развивать у них промышленность и сельское хозяйство, быстро улучшать жизнь тамошнего населения – и тем самым привлекать эти страны на сторону добра. А сторона зла, деньги которой станут гораздо менее востребованными, утратят возможность продолжать грабить страны слаборазвитые и у них развитие, за счет такого грабежа в основном и происходящее, сильно притормозится.

– Вы тут прямо светлое будущее описываете, – хмыкнул Молотов, но в реальной жизни…

– Вера Андреевна очень детально описывает как раз совершенно реальные последствия внедрения ее уточнений к плату товарища Струмилина, – с совершенно серьезным видом ответил Вячеславу Михайловичу товарищ Зверев, занимающий пост наркома финансов. – Вот только как сейчас нам к участию в таком банке привлечь побольше иностранных государств… этот вопрос следует отдельно проработать, и уж точно не на нынешнем совещании.

– То есть вы, Арсений Григорьевич, готовы заняться проработкой этих предложений?

– Я думаю… то есть уже думаю, как это провернуть побыстрее, и если нам никто палки в колеса ставить не станет, мы с немцами уже через неделю обо всем договоримся и банк как отдельное учреждение откроем. Конечно, потребуется и сотрудников квалифицированных подобрать, причем и нам, и немцам, потом где-то с полгода – вряд ли больше – нам потребуется для отладки всей системы… но это мы и в рабочем порядке проделаем. У меня остался единственный вопрос: кто подпишет указ об учреждении такого банка?

– Указ об учреждении Внешторгбанка подпишет у нас товарищ Молотов, причем сегодня же вечером. Да не дергайтесь вы, Вячеслав Михайлович, это будет лишь указ о разработке проекта Устава банка и регламента его работы, причем на это даже из бюджета деньги не потребуются: так как работа эта относится к проектным, ее НТК профинансирует.

– Вера Андреевны, вы считаете, что бюджет подобных трат не осилит?

– Я так не думаю. Но если потом у НТК вдруг возникнет срочная потребность в финансах, мы просто придем в ВТБ и скажем: мы вас породили, мы вас и грабить будем – так что денежки выньте и положьте!

– Тем более наркомфин у НТК денег не возьмет.

– Тогда мы придем с более серьезной продъявой: мы вам имя дали, а крестного родителя вы просто обязаны финансом одарять!

– Ясно. А кто проект указа готовить будет?

– Проект по разработке проекта… нет уж, готовить будут сразу указ! Вот наркомфин пусть и готовит!

– А вы его завизируете, – едва не рассмеялся Молотов, – без вашей визы буду считать его филькиной грамотой. А с визой – у меня будет, с кого шкуру спускать! Вас такое положение дел устраивает?

– Вполне. Вы бы знали, сколько шкур с меня уже спустить хотели… так что хотите и дальше. Еще вопросы по прокорму Германии остались?

– По Германии – нет, есть ряд других… жалко вас отпускать, но вы все же можете идти, если что, то вам в Управление все документы на рассмотрение пришлём. То есть в любом случае пришлем…

В первый рабочий день после Рождества президент Рузвельт внимательно слушал, что ему говорили собравшиеся в Белом доме генералы. И у него постепенно складывалось впечатление, что генералы эти сами не совсем понимают то, о чем рассказывают:

– Очевидно, что после гибели Гитлера вместе с поддерживающими его генералами проигрыш в войне был абсолютно неизбежен. Хотя мы пока не поняли, откуда у русских возникло столько нового оружия и где они брали практически неисчерпаемые боеприпасы…

Рузвельт повернулся к мистеру Карри – своему советнику по экономическим вопросам:

– Локлин, я думаю, что этот вопрос нам следует изучить.

– Там изучать нечего, – ответил Карри, – у русских была создана независимая экономическая структура под названием «Научно-Технический Комитет», которая напрямую подчинялась председателю ВСНХ и занималась исключительно работой по производству разного вида вооружений. По нашим данным, через этот Комитет проходило больше трети всего государственного бюджета русских и практически вся внешняя торговля, так что когда десять лет подряд треть всех денег в стране тратится на оружие, то запасы этого оружия можно создать более чем достаточные. А Гитлер этого не учел…

– Почему?

– Нашим заклятым партнерам нужна была война в Европе, причем лучше всего – именно война Германии и Советского Союза. А так как разведкой у Германии управлял британский агент… сейчас немецкая пресса постоянно публикует материалы о том, как англичане натравили Гитлера на СССР… я думаю, там довольно много лжи, но стало ясно одно: Гитлер всерьез думал, что русская армия раздета, разута и вооружена чуть ли не мушкетами. По крайней мере относительно танков мы теперь точно знаем, что Канарис сообщил Гитлеру – и руководству вермахта тоже – лишь об устаревших моделях и более чем вдвое приуменьшил их число. Относительно русской авиации… мы не знаем еще, что докладывал Канарис, зато точно знаем, что даже многие русские генералы вообще не подозревали о наличии в войсках КГБ новых реактивных машин, против которых лучшие германские самолеты смотрятся как «Фарманы» Мировой войны рядом с современным нашими самолетами.

– А какие меры мы принимаем?

– Заказы на разработку подобных самолетов мы разместили уже в трех наших компаниях, насчет двигателей для них… что-то в этой области уже есть у британцев, но пока с ними наладить деловые связи не получается. Так что примерно с год наши ВВС новых машин получить не смогут.

– А сколько мы предложили англичанам за их разработки?

– Нисколько. То есть предлагали достаточно, но они просто на тему продажи технологий и разговаривать не хотят.

– Тогда и нам не стоит им что-то приличное продавать… но все же: почему Германия молча подписала акт о капитуляции? Ведь они просто оставили своих союзников в Европе на растерзание коммунистам…

– У русских появились новые бомбы, – ответил президенту генерал-майор Арнольд, командующий всем воздушным флотом Америки. – О них известно немного, но они минимум впятеро мощнее ныне поставляемых в армии других стран, и русские просто показали немцам, причем одновременно Клюге и Винцлебену, что они собираются сделать с Германией, если капитуляция не будет подписана. Судя по всему, что случилось позднее, немецкие фельдмаршалы увиденным были впечатлены.

– А почему акт о передаче русским колонии подписали бельгийцы?

– Есть сведения… они получены от французского посла в Бельгии, то есть неточные, что русские просто не оставили им выбора: или Бельгия сдает колонию, или Бельгии просто больше не будет. Вымогательство в чистом виде, но когда вымогателем выступает государство, легко разгромившая пять европейских армий…

– Еще что-то по этому вопросу интересное есть у кого-то?

Благодаря Рузвельту, до последнего старавшегося придерживаться «нейтралитета», в войну США не вляпались – а потому и серьезных военных приготовлений американцы не провели. У них даже вопросами разведки армия, флот и воздушные силы занимались по-отдельности, и информацией друг с другом принципиально не делились. А на флоте свои разведки были у тихоокеанского флота и у атлантического, и между ними тоже дружбы не было, так что о том, что творилось в других странах, янки имели лишь самую поверхностную информацию.

– Есть, – довольно нагло ухмыльнулся Честер Нимиц, – русские у себя на Амурском заводе спустили на воду подводную лодку водоизмещение больше четырех тысяч тонн, и эта лодка может посылать снаряды за пятьсот километров! Сильно за!

– Если русские смогли выстроить такую пушку, что крайне сомнительно…

– Это не пушки, – как-то меланхолично ответил адмирал Гарольд Старк, – это самолеты-снаряды. Британцы решили помочь норвежскому королю забрать у русских Шпицберген, и послали с норвежскими судами свой крейсер «Глостер». Русские и по радио предупреждали, и семафорили о том, что военному кораблю не стоит входить в территориальные воды – а когда несчастный «Глостер» черты пересек, с острова прилетел такой самолет – и у его величества стало одним крейсером меньше. Я слышал, что был небольшой дипломатический скандал, но очень быстро англичане решили, что шум поднимать не стоит…

– Адмирал, почему об этом слышали лишь вы, а не я?

– Меня никто не спрашивал…

– Ладно, с Европой все понятно. А насчет сбора разведывательных данных – я думаю, что нам нужно иметь единую и доступную всем родам войск службу разведки. Вас я попрошу представить свои соображения и, возможно, кандидатуры для работы в такой службе. А через неделю… да, уже в следующем году мы примем решение. Окончательное решение…

Тридцатого Вера вечером заехала на работу к Лаврентию Паловичу по его просьбе, и он попросил ее подарки для жены и сына «до завтра» подержать в багажнике:

– Хочу своим сюрприз сделать, а они смотрят, что я из своей-то машины несу…

А вечером тридцать первого зашел за этими подарками, преподнес подарки Вере с Виктором и Вериным детям, а уходя, на минуту задержался в гараже:

– Старуха, я вот чего спросить хотел. Ты там на совещании по Германии сказала, что именно сейчас мы можем Америку победить. Ты с ними, часом, воевать не собираешься?

– Нет, мы их экономически победим. Янки в войну европейскую не вступили, промышленность свою на военные рельсы не повернули. И в Европу кучу всякого не продали, то есть денег с Европы море не получили. Германия кредиты Гитлера им выплачивать отказалась, так что у них и денег лишних нет для финансирования завоевания мирового господства. Есть желание у англичан колонии отобрать и под себя подмять, но нет технической возможности, а когда она появится, с ними уже мало кто торговать захочет. Мы сейчас через немцев, через их «независимую прессу» сливаем информацию о том, что в Британии золота почти уже нет и их бумажки ничего не стоят. Если информация распространится… когда она распространится, то у англичан в колониях дела пойдут совсем худо, а у нас есть чем поддержать национально-освободительные движения…

– Опять наши деньги транжирить собралась?

– У нас от немцев оружия на пять миллионов бойцов на складах бесплатно валяется… можно его на переплавку пустить, но ведь можно и не пускать?

– Опять у тебя фантазия разбушевалась. Ладно, сколько там до Нового года осталось? Два часа? Я вас поздравляю с наступающим… а фантазии твои мы обсудим чуть позже. Как насчет понедельника четвертого? Сможешь пару часов выкроить?

– Смогу. И пару суток смогу, и даже пару недель. Но не больше: больше мы ждать права уже не имеем…

Глава 20

Чехи и словаки – народы очень разные, несмотря на то, что по языку они довольно близки. Но чехи в обозримое историческое время сидели «под немцами», а словаки – под венграми, поэтому чехи формально были протестантами (а на самом деле большей частью – атеистами), ну а словаки были католиками. Только не воинствующими католиками вроде поляков, а просто католиками. И религия в их жизни занимала относительно много места. Но главное, по убеждению Веры, было то, что чехи были «дисциплинированными рабами» по духу, а вот словаки – «веселыми разгильдяями». И то, что товарищ Сталин не стал два эти разных народа снова объединять в одном государстве, Веру сильно порадовало.

Насколько это порадовало самих чехов и словаков, сказать было сложно – но вот две новеньких страны вели себя совершенно по-разному. Словацкое правительство, оглядевшись вокруг, стало быстро налаживать торговые (и промышленные) связи с Советским Союзом, а чешское – демонстративно с русскими старалось никаких дел не иметь. И им в какой-то степени это удавалось, все же у них сохранилось «окно в Европу» в виде австрийской границы, и чехи изо всех сил пытались торговать своей продукцией «где-то далеко». Без особого успеха, в Европе денег было мало, в Азию никого старались не пускать британцы, в Америке все еще не забыли про «доктрину Монро» – но они старались.

А словаки как-то сразу вписались в новую политическую конструкцию в Европе – и потому они сразу же после учреждения ВТБ подписались на участие в нем. Так же банк обслуживал теперь Германию (он, собственно, «под Германию» и создавался), Австрию – ну у нее две трети внешней торговли теперь шло с Советским Союзом и Германией. Еще – довольно неожиданно для советского правительства – в работу банка вписались венгры: эти, хотя русских и очень сильно не любили, деньги считать все же умели, и умели производить пользующуюся спросом продукцию. Швецию банк обслуживал способом несколько специфичным: все клиенты банка были именно государствами, а вот из Швеции клиентом банка стала только одна, хотя и очень значительная компания. Густав и его правительство решило, что подписывать довольно непростой с финансовой точки зрения договор о создании «внешнеторговой валюты» с гарантированным обеспечением ее золотым запасом было бы неправильно, но и о преимуществах работы с таким «внешнеторговым партнером» они все правильно поняли – и отдельным королевским указом Марте Густафссон было предоставлено право использования во внешней торговле новой валюты и создания независимых от государства валютных (а по факту – золотых) резервов.

– Думаю, что очень скоро президент Рузвельт вообще запретит торговлю со Швецией, – заметил на состоявшемся в конце мая совещании Станислав Густавович. – Потому что шведы из США просто насосом тянут золото, а у американцев с золотым запасом все довольно грустно.

– А Британия-то не запретила, хотя Марта и из Англии золото выгребает лопатой, – усмехнулась Вера.

– Нет, шведы фунты британские в основном в Британии и тратят, скупая различную колониальную продукцию. Лично меня удивляет лишь то, что британские экономисты до сих пор не сообразили, что шведы скупают продукцию не промышленную, а разные продукты, причем в количествах, которых шведам буквально на десятилетия и века хватит. Тот же ассамский чай…

– Сообразили, у нас же индийский чай во всех магазинах продается. Просто ради прибыли британцы готовы на очень многое глаза закрыть. И пока что нам это на руку. Но меня другое интересует: как скоро англичане сообразят, что Марта в Англии тратит фунтов гораздо больше, чем получает со своих магазинов.

– На сколько больше?

– Раза в три, ведь у нее теперь уже десятка два именно британских компаний, через которые она в колонии очень много чего поставляет. За британские деньги – и денежки эти везет в метрополию. Вы же сами считали, сколько денег нужно, чтобы вызвать в Англии неконтролируемую инфляцию? По моим прикидкам, рубеж будет преодолен уже к этой осени. Ну, если они там каких-то мер срочно не предпримут…

– Ну так с Америкой то же самое происходит: выгребаются доллары со всего мира и вваливаются обратно в экономику США. Просто долларов в мире гуляет не так уж и много… Правда, сейчас американцы пытаются свои доллары протолкнуть во Францию, в другие европейские страны, на Ближний Восток. Но вроде без особого успеха, хотя доллар вроде и считается обеспеченной золотом валютой.

– Дело не в золоте, а в том, что американцы могут за свои доллары предложить в этих странах. Французы пока правильно считают, что американская техника, кроме разве что автомобилей, гораздо хуже отечественной, каудильо хочет свою песету сделать средством международных расчетов – по крайней мере в северо-западной Африке, а сдавать свою, хоть и хиленькую промышленность американцам он категорически не желает. Но самое главное – в Европе сейчас не видно острой нужды в кредитах для восстановления промышленности после войны, эту промышленность война-то и не разрушила почти. А чтобы промышленность развивать – те же чехи готовы буквально за гроши станки и оборудование поставлять, так зачем платить больше за худшие товары? Товаров на рынке море, цены более чем приемлемые…

– То есть, Вера Андреевна, вы считаете, что у Британии получится вылезти сухими из воды? – спросил Сталин. – В экономическом плане ведь они вообще не пострадали?

– Насколько я знаю, уже не получится. И насчет «не пострадали» я бы не говорила так уверенно. Лаврентий Павлович ведь с товарищем Босом не о дополнительных поставках чая по низким ценам беседует…

Субхас Чандра Бос был довольно известным политическим деятелем в Индии, даже занимал пару лет пост председателя Индийского Национального Конгресса. Вот только он был категорически против «политики» Махатмы Ганди и Джавахарлала Неру, и считал, что освобождение страны от британского владычества возможно лишь путем вооруженной борьбы. С просьбами о помощи в этой борьбе он обращался и к японцам (которые теперь тихо сидели у себя на островах и вообще не дергались), и к Гитлеру (который в помощи отказал, имея в виду не ссориться с Британией). К Советскому Союзу он тоже обращался, и даже лично с товарищем Сталиным что-то там обсуждал – но до войны с Германией Иосиф Виссарионович существенной помощи ему оказать не смог. А вот после войны…

Лаврентий Павлович очень серьезно обсуждал с бенгальцем способы «незаметной» передачи его соратникам трофейного немецкого оружия. То есть он много чего с ним обсуждал, но вопрос об оружии был сейчас основным: Вера, вспомнив «прошлую жизнь», сказала Берии, что если британцы предоставят Индии независимость «по заветам Махатмы Ганди», то есть «мирным путем», то англичане сохранят на довольно продолжительное время экономический контроль над Индией и с этой точки зрения только выиграют – а вот если англичан из Индии вышибут, то вся колониальная империя англичан рассыплется как карточный домик, а британская экономика просто рухнет.

Лаврентий Павлович Вере, конечно же, не поверил на слово, но когда по его просьбе товарищ Струмилин «повторил те же расчеты, что проделал в прошлой жизни», ситуация заиграла новыми красками – и председатель КГБ практически весь май плотно общался с огромным количеством разнообразных иностранцев. Постоянно повторяя про себя после таких встреч то, что буквально талдычила ему соседка все послевоенное время:

– Среди этих борцов якобы за независимость идеалисты встречаются, но лишь в следовых количествах. На самом деле почти все они являются борцами за личное богатство, комфортабельные виллы и дворцы для себя любимых, верных и проворных слуг и отсутсвие какого бы то ни было контроля за их делишками.

– А тот же индиец Неру? Несопротивленец злу насилием, он ведь за освобождение Индии борется, а не за личное богатство.

– Ну да, конечно. Выходцу из высшей касты очень неприятно кому-то подчиняться, он считает лишь себя достойным быть высшим правителем. И станет, если ему этот самый Бос не помешает – но при этом он согласится исполнить любые требования британцев, фактически оставив им экономическую власть над страной. Впрочем, нам неважно, кто выкинет британцев из Индии, важно лишь то, чтобы мы смогли помочь индийцам избавиться от экономической зависимости от Британии. И вообще, везде мы должны стараться ликвидировать именно экономическую зависимость колоний от метрополий – и всех этих национальных борцов только с такой позиции и оценивать…

Лаврентий Павлович именно так всех этих борцунов и оценивал – и с грустью признавал, что Вера в их оценке была чаще всего права. Однако среди немногих, кто все же боролся именно за идею, этот Бос (не господин и не товарищ) вызывал у него определенную симпатию. Однако, по мнению Берии, военным руководителем он был вообще никаким…

А «каким» военным руководителем был персидский (то есть уже восемь лет как иранский) шах Реза Пехлеви. И Ирану Советский Союз уже передал довольно приличное количество трофейного оружия. Конечно, армия у шаха была все же довольно слабая, но и она, прилично так вооружившись, могла определенный отпор англичанам дать…

Но вообще-то Вера старалась с вопросами внешней политики не связываться, ей и дома дел более чем хватало. Причем дел сугубо химических: одной из важнейших программ по развитию страны правительство считало программу увеличения производства удобрений. А производство удобрений азотных теперь развивалось с использованием «нового сырья»: природного газа. Было найдено несколько довольно крупных месторождений этого газа, и не использовать его в производстве карбамида было просто глупо, так как «карбамид из газа» получался почти что вдвое дешевле «угольного». И по поводу такого производства Вере пришлось сильно поскандалить с представителями «сельскохозяйствнной химии», которые настаивали на увеличении выпуска аммонийной селитры.

– Уважаемые товарищи агрономы, – высказала свою основную мысль Вера на совещании, посвященном как раз увеличению выпуска удобрений, – я вам открою страшную тайну. Которая по сию пору была ни одному агроному неизвестна: растения, чтобы собственно расти и плодоносить, потребляют не только азот, но и углекислый газ, причем этого самого углекислого газа потребляют в разы больше, чем азота.

– Но, Вера Андреевна, – ответил ей нарком земледелия Бенедиктов, – без азота, как говорят, специалисты, растения и вовсе не растут. А азот из селитры они усваивают лучше.

– Два возражения: они усваивают азот не из селитры, а из переработанного бактериями аммиака, и в процессе три четверти внесенной на поля селитры просто вымывается дождями. Второе – без углекислого газа растения вообще жить не могут, хоть ты их этим азотом по макушку завали. Сейчас в атмосфере у нас углекислого газа чуть больше трех сотых процента, а в каменноугольном периоде, когда растения всю планету покрывали, его было в шесть раз больше, чем сейчас – и на Земле даже пустынь не было! Карбамид резко увеличивает урожайность главным образом из-за того, что он этот углекислый газ непосредственно к листьям растений подводит, им просто становится есть чем питаться. А ведь его по сельхознормам на поля вносить нужно втрое, вчетверо меньше чем той же селитры – но прирост урожаев получается куда как больше! И урожаи растут, даже если раствором карбамида растения сверху опрыскать, то есть когда азот до корней растений вообще не добирается. И я уже не говорю, что тонна карбамида обходится стране заметно дешевле тонны селитры. Так что вы там что хотите выдумывайте, а химия займется производством карбамида.

– Но в программе записано…

– Иван Александрович, на разных поверхностях – я в качестве примера заборы возьму – тоже много чего понаписано. Но это отнюдь не значит, что надписи эти соответствуют действительности. А азотную кислоту нам и без удобрений есть куда девать. Так что мы написанное поправим… Госплан поправит, и займемся делом, а не бурной дела имитацией. А вы, как нарком, внимательно поинтересуйтесь, кто конкретно агитирует за ускорение производства аммиачной селитры и поделитесь тем, что раскопаете, с Лаврентием Павловичем: мне вот было бы очень интересно узнать, кто у нас тут борьбой за уменьшение и удорожание урожаев так борется.

– Вера Андреевна, я не про стоимость производства, меня волнует в первую очередь урожайность – и у нас в наркомате планы все же специалисты-агрономы составляли, и у меня нет оснований сомневаться в их компетенции.

– А у меня такие основания есть, хотя возможен и иной вариант: они вполне себе компетентны, но просто являются врагами народа. Вы мне список этих специалистов сами принесете или я Лаврентия Павловича попрошу?

– Ну нельзя же так, Вера Андреевна!

– Можно, я даже больше скажу: нужно! Нам нужно поименно знать не только явных вредителей, но и безграмотных якобы специалистов, которые наносят нам вред неосознанно. Потому что СССР сейчас занят, в том числе, и развитием не только собственного государства, но и помощью в строительстве социализма в разных дружественных нам странах – а вот оказывать помощь, которая по сути будет не помощью, а помехой в таком развитии, мы права не имеем. Такая вредительская помощь будет лишь дискредитировать саму идею социалистического строя, а там такой хоккей точно не нужен…

– А причем здесь хоккей?

– При том. Все, давайте бессмысленную дискуссию на этом закончим, нам нужно правильно поделить ресурсы наркомата и НТК для программы постройки новых заводов, а это, как вы понимаете, дело нелегкое и очень скандальное. Поэтому предлагаю скандалить по существу. Итак, вот предварительная смета на завод в Оренбурге, давайте по ней пройдемся и расходы поделим. Как делить будем, по честному или по-братски?

Вечером, когда Вера уложила малышей спать, к ней зашел сосед – только не Лаврентий Павлович, а Сергей Лаврентьевич:

– Вера, я к тебе с просьбой. У нас в студенческом КБ разработали новый радиоприемник, очень хороший, а комиссия его в производство пускать не хочет, говорят, что «не по ГОСТу». Но он гораздо лучше тех, что по ГОСТу!

– Ты не можешь это утверждать, поскольку сам, как я понимаю, в разработке принимал участие. А в комиссии сидят люди непредвзятые…

– Он на самом деле лучше! Хочешь, я тебе его покажу, сама все увидишь! Он у меня дома стоит…

– Ну ладно, мои спят, Катя, если что, за ними посмотрит десять минут, так что давай посмотрю. Только быстро…

– Вот, видишь, у нашего…

– Этот приемник подразумевается какого класса?

– Мы… я не знаю, мы просто делали хороший приемник.

– Тогда… что в нем конкретно не соответствует ГОСТу? В заключении комиссии это должно быть подробно расписано.

– Я не читал…

– Тогда что же ты от меня хочешь? Хотя… ну-ка, открой заднюю стенку… закрывай, все понятно. Ты мне наврал: у вас не КБ студенческое, а радиолюбительский кружок «Неумелые руки, растущие из… задницы». Это что вы тут натворили? Навесной монтаж, лампы проводами припаяны…

– Но ведь схема-то получилась отличная! Качество звука…

– Еще раз: руки, растущие из задницы. В Муроме, например, разработали усилитель низкой частоты просто шикарный, но там ребята потратили полтора года на то, чтобы свое схемное решение превратить во что-то, подходящее для производства. Разработали нужные печатные платы, всю топологию просчитали с учетом возможных наводок и помех – и вот только после этого усилитель стал выпускаться. Зато теперь их усилитель можно вообще в любой приемник воткнуть, даже в самый древний, лишь бы он по ГОСТу производился. Потому что в ГОСТе детально и однозначно расписано, в какой разъем такой блок следует втыкать, какие контакты должны использоваться для сигналов, а какие для питания элементов. И расписано это не по прихоти кого-то там, а именно для того, чтобы все элементы прибора были взаимозаменяемыми. Не одинаковыми, а именно взаимозаменяемыми, и если что-то сломалось, то можно сломанный блок за пару минут заменить на исправный, причем не обязательно такой же, а на выполняющий ту же функцию. И сейчас муромский УНЧ ставится вообще во все приемники третьего и второго классов – но никто никому не запрещает разработать его более качественный аналог. Или просто более дешевый, но когда в Муроме блок миллионами производят, сделать дешевле уже крайне трудно. Так что когда у вас в КБ разработают не просто «великолепную схему», а комплект великолепных блоков, каждый из которых по электрическим параметрам будет ГОСТу соответствовать, тогда можете снова на комиссию свою поделку представить. А в таком виде – будь я радиоинженером в такой комиссии, я бы даже схему смотреть не стала. Потому что знаю: от схемы до промышленного изделия ох как далеко!

– Да откуда ты-то знаешь?

– От верблюда. Как получать резину из спирта придумали в России еще в одиннадцатом году. А мне товарищ Куйбышев премию огромную отвалил не за придумку, а за то, что я эту придумку смогла довести до состояния, годного для применения в промышленности. С полиэтиленом – то же самое: его еще в прошлом веке Пехманн получил, а в мире пока кроме нас его в промышленных масштабах не производит. Я уже не буду тебе рассказывать про турбореактивные двигатели…

– Спасибо, я понял. То есть просто схему на комиссию подавать смысла нет?

– Я тебе больше скажу: если бы вы в своем КБ ГОСТы изучили до того, как приемник изобретать, то скорее всего и изобрели бы его гораздо быстрее и с меньшими мучениями. Путем поблочного улучшения какого-нибудь серийного приемника… ладно, поздно уже, спать пойду. А где отец твой, ты не знаешь?

– В командировке опять, где-то на юге…

На юге Лаврентий Павлович действительно побывать успел, на переговорах с иранским шахом. Реза Пехлеви захотел «попробовать» организовать торговлю с Советским Союзом через ВТБ, но при этом не вводить у себя в стране «золотой риал». Товарищ Берия шаху подробно про функционирование банка рассказал – и оставил того «думать дальше». А из Тегерана сразу, не заезжая в Москву, полетел в Молотовск, куда прибыла – после прохода по Севморпути – огромная атомная подводная лодка.

Лаврентий Павлович лично поговорил со всеми инженерами, сопровождавшими лодку, что называется «из первых рук» уточнил все детали проявившихся проблем с силовой установкой – а потом там же, в Молотовске, устроил «разбор полетов» с конструкторами реактора и прочих систем. Причем на жалобы моряков на то, что «система управления реактором неудобная», он внимания вообще не обратил: ну неудобная, зато реактор в лодку впихнуть все же удалось. И не только реактор: в лодку разработчики сумели впихнуть и десять пусковых установок для тяжелых ракет, которые могли тонну чего-нибудь очень полезного перенести аккуратно километров так на пятьсот. Ну а то, что для пуска требовалось всплыть – так вовсе не обязательно всплывать посреди вражеского ордера, акустическая система позволяет такие неприятности сильно заранее заметить – а те же британцы свой паршивый остров всяко не смогут сплошным кольцом кораблей окружить…

Но на самом деле Лаврентий Павлович приехал не за тем, чтобы раздать пряники всем причастным, он в Молотовск прибыл с уже подготовленным приказом о начале серийной постройки на тамошнем судостроительном заводе других, но тоже атомных лодок. Других – это не ракетоносцев, а лодок торпедных, которые тоже могут быть весьма полезными – но прежде чем начать тратить огромные деньги, он хотел лично убедиться, что потрачены они будут не напрасно.

Потому что на суше такой реактор уже очень неплохо работал, электричество успешно производил, а в институте товарища Хлопина уже закончилось проектирование реактора втрое более мощного и теперь уже рассматривался вопрос о том, где с этим реактором ставить электростанцию. Почему-то у Старухи было только две идеи: в Якутске и в Певеке, но ни там, ни там столько электричества просто не требовалось. Но пока других мест, где выгода от использования именно атомной электростанции становилась очевидной, никто не подыскал…

Да и с Певеком особой ясности все же не было: Вера натравила геологов на речку со странным названием Каральвеем, и «неофициально» предупредила Валентина Ильича о том, что скоро там придется уже и город строить. Зачем – не сказала, но товарищ Тихонов привык уже к тому, что Старуха ничего «до срока» не рассказывает, и просто выдал Данцигской верфи заказ на постройку двух теплоходов «ледового класса». То есть не сам выдал… то есть сам, но строго в соответствии с Вериным запросом, а раз деньги на этот заказ Вера выделила из выручки Марты Густафссон, продающей в Германии всякую «гигиеническую продукцию», то он и спрашивать не стал, зачем Вере все это потребовалось. Он прекрасно помнил, как Лаврентий Павлович, отправляя его на руководство НТК, предупредил:

– Только один совет дам: если Старуха начнет рассказывать о каких-то не открытых еще месторождениях, не спрашивай ее, откуда она о них знает.

– Это почему?

– Потому, что потом тебе будет неудобно: она ответит, что «просто чувствует», а если ты станешь подробности выпытывать, то она скажет и чем именно чувствует. Но это место у нее действительно очень чувствительное, она про ископаемые крайне для нас полезные вроде вообще ни разу не ошиблась…

О речке с чудным названием Лаврентий Павлович уже знал, и даже знал, что от нее до Певека всего-то четыреста километров… это если высоковольтку туда тянуть. Но в ледяной тундре четыреста километров – это все же очень много, так что товарищу Хлопину Лаврентий Павлович дал задание «подумать о станции мегаватт так на десять», причем имея в виду, что электричество-то по проводам передать можно и на большее расстояние, а вот тепло с электростанции, стоящей «под боком», может оказаться даже более полезным, чем электричество.

Но все эти «пляски вокруг атомных станций» были уже скорее вынужденными, нежели вдохновляющими: разведчики донесли до Лаврентия Павловича информацию о том, что президент Рузвельт утвердил программу исследований «по использованию энергии урана». И выделил под нее денег столько, сколько советским атомным физикам и не снилось…

Глава 21

Посевная сорок третьего года прошла в СССР более чем удачно – и том числе и потому, что в ней приняли участие и почти сотня тысяч человек, работающих в совхозах, обустроенных вокруг Ишимского канала и его продолжений. Сам канал еще не достроили, конечно, но уже довольно много воды прокачивалось по «временному водопроводу», через который воду качали насосы, питаемые ветрогенераторами. Ветряков вдоль трассы канала поставили уже чуть больше двухсот штук (общей мощностью в сто двадцать мегаватт), а чтобы от них была реальная польза, в самой высокой точке водораздела была построена ГАЭС с верхним водохранилищем площадью слегка больше пяти квадратных километров и глубиной в двадцать метров. И результаты ее работы так понравились разным товарищам, что было принято решение еще одну подобную станцию построить, уже на другой стороне канала – но это было лишь «побочным результатом», а главным стало именно создание сотни новых зерновых совхозов в ранее практически безжизненной степи.

Еще одним именно «побочным» результатом стал запуск железнодорожной ветки от Караганды до Державинска: по ней перевозилась зола с электростанций Экибастуза, полностью потребляемая на строительстве канала и всех окружающих его сооружений. И теперь проект канала пришлось снова пересмотреть: вдоль него было решено железную дорогу тянуть дальше в степь для того, чтобы перевозить экибастузскую золу для использования в строительстве уже десятков мелких каналов, разводящих Ишимскую воду по полям и промежуточных водохранилищ на «новых сельхозтерриториях» – а это строительство было уже распланировано на следующие лет пятнадцать. Но кое-что уже там строилось даже не дожидаясь прихода «большой воды»: на речке Жалдама, которую в безветренную погоду и переплюнуть было нетрудно, а ведром в которой воды зачерпнуть было мало где возможно из-за «огромной ее глубины», поднималась ГЭС с планируемой мощностью аж в сто двадцать мегаватт: продолжение канала было намечено как раз по руслу этой невеликой реки, а падение уровня воды на этом участке будущего водотока составляло почти сто метров…

Но кроме казахских степей в стране было где сеять, и было что сеять. А так же сажать, и в Белоруссии как раз посадками главным образом и занялись. В основном, конечно, сажали «главное полезное ископаемое республики», а в Ровенской и Луцкой областях поля в основном засевались свеклой. Свекла – она, конечно, калий из почвы в ноль выносит, но под руководством товарища Пономаренко белорусы героически выстроили первую калийную шахту, а другие белорусы – правда, уже под руководством товарища Синицкой – столь же героически возводили завод калийных удобрений. И все в республике были уверены, что уже к следующей посевной в республике этих самых удобрений будет достаточно. А еще будет более чем достаточно соли, очень нужной не только на кухнях, так что в планах было и строительство нескольких крупных уже совсем химических предприятий (завод по очистке хлорида калия Вера «химическим» назвать вообще не могла), а таким предприятиям ведь потребуется и очень много энергии. И электрической, и тепловой – поэтому одним из основных дел Веры стало пинание разных людей (и организаций), занимающихся «развитием энергетики». Однако некоторых людей ей пинать было… скажем, не совсем удобно: прежнее воспитание не позволяло. Поэтому, например, с товарищем Кржижановским она просто ругалась.

Глеб Максимилианович был человеком довольно резким, но все же в процессе ругани с Верой он держал себя в рамках. Вот со Сталиным – не держал, поэтому и его отношения со Сталиным были весьма натянутыми. А с Верой… Ему Станислав Густавович, с которым у Глеба Максимилиановича отношения были вполне приятельскими, как-то сказал, что «со Старухой надо работать не мощью голоса, а силой убеждения: она, если в чем не разбирается, просто перекладывает такую работу на тех, кто разбирается. И тебе нужно просто ей показать, что ты в этом деле разбираешься лучше всех прочих» – и Кржижановский старался это именно показать. С переменным успехом, так как у Веры были и «советники» другие, и некоторые решения она принимала, исходя из совершенно непонятных другим соображений.

Но чаще все же «создателю плана ГОЭЛРО» удавалось придти к взаимоприемлемому решению, правда, которое не удовлетворяло полностью ни одну из сторон. Как ни старался Глеб Максимилианович убедить Веру в том, что строительство «малых электростанций» будет менее выгодным с экономической точки зрения, чем постройка больших, ему пришлось согласиться с тем, что запуск в Белоруссии почти сотни именно небольших, по двадцать-тридцать мегаватт, электростанций в текущей ситуации будет лучшим выбором. Хотя бы потому, что генераторы к этим электростанциям может очень недорого поставить венгерская и австрийская промышленность, а вот более мощные агрегаты они физически изготовить не в состоянии – а ждать, пока мощные генераторы сделают на советских заводах, было не то что нецелесообразно, но и бессмысленно. К тому же Вера, пользуясь наличием «бесконечной бесплатной рабочей силы», сделала и расходы на постройку единицы мощности таких станций пренебрежимыми в масштабах бюджета даже одной Белоруссии…

Пожалуй, больше всего такому положению дел радовались как раз венгры и австрийцы: их продукция успешно продавалась (хотя и по довольно низким ценам, зато заказы к ним поступили буквально на многие годы вперед), ведь Вера на стройках широко использовала рабочую силу из Кореи и Китая, попутно проводя обучение «иностранцев». А в разговоре с Валентином Ильичом Вера подробно изложила причины такого своего решения:

– Мне на важно, что венгры или австрийцы какую-то там прибыль получат. Мне важно то, что они сейчас практически всю внешнюю торговлю ведут с СССР и другими нашими союзниками – и из-за этого они вообще не участвуют в международной торговле, использующей фунты и доллары. А это уже серьезно сокращает кормовую базу англосаксов, подрывает их банковскую систему, которая основной доход получает за счет эмиссии своих бумажек. Пока это, конечно, крохи в мировом масштабе, но они создают важнейший прецедент – а если мы за это и платим немного, то и вовсе хорошо.

– Ничего себе немного! Там же счет идет на сотни миллионов, причем в золоте!

– В каком таком золоте? Чтобы вы поменьше нервничали, напомню: мы просто считаем все сделки в золотом эквиваленте, физического золота в этой торговле практически нет.

– А Швеция…

– Марта торгует за золото с американцами и британцами, причем с последними большей частью в колониях и островитяне даже не подозревают, сколько оттуда золота поступает шведам. Но это золото – за исключением моей доли – Марта просто продает… нам в основном продает, и продает физическое золото, которое можно в руках подержать, за циферки на своих валютных счетах в ВТБ. А мы, точнее все участники этой расчетной системы, эти циферки обеспечиваем опять-таки не золотом, а продукцией своих стран.

– И в результате самые большие суммы на счетах в ВТБ лежать у Конго…

– Пока да, пока получается, что Конго больше всех кредитует развитие других стран-участников. Но это просто потому, что пока руководство Конго не в состоянии переварить то, что они в состоянии купить у остальных стран, у них просто не хватает образованных людей. Однако мы там людей потихоньку обучаем, немцы те же…

– Особенно немцы!

– А вы зря к ним так скептически относитесь. У Германии очень интересная история и практика колонизации Африки – в отличие, например, от тех же англичан и французов, а уж о Бельгии и говорить не приходится – колонии свои не столько грабили, сколько развивали. В своем, конечно, понимании развития – но ведь во всей Африке только в германских колониях для местных детей были организованы школы, куда детишек негры были обязаны отдавать. И взрослых они на свои тамошние плантации нанимали, за копейки, конечно, но именно нанимали… а что за копейки, так тогда и рыночная конъюнктура на рынке труда была соответствующая. Да и копейки это было лишь с точки зрения немцев, местные зарплаты считали весьма высокими. И вот сейчас немцы…

– Которых на работу нанимал уже Лаврентий Павлович…

– Ну… да. Мы же с французами воевать не хотим, нафиг нам эти французы сдались. А вот немцы – очевидно же, что беглые фашисты – используя свой исторический опыт, французское Конго сумеют быстро повернуть на путь к истине. Товарищ Ульбрихт, оказывается, тоже к французам несколько… неравнодушен.

Товарищ Ульбрихт официально в правительстве Германии вообще никакой должности не занимал, он был всего лишь председателем Социалистической Единой партии Германии, образованной весной после объединения ранее возглавляемой им социал-демократической партии и коммунистической партии, которой руководил товарищ Пик. Последний был верным ленинцем – и его назначили президентом Германии, но в Германии он был примерно тем же, кем в СССР был товарищ Калинин – то есть исполнял некоторые представительские функции. А товарищ Ульбрихт был «отъявленным сталинистом», настолько сталинистом, что именно по его настоянию в названии партии слово «коммунистическая» было убрано: как и Сталин, он прекрасно понимал, что коммунизм – это утопия, а вот социализм (причем именно в сталинской трактовке этого слова) – это не просто идеология, а принцип построения процветающего государства. И под руководством именно социалистической партии Германия начала потихоньку процветать.

Очень пока потихоньку, но имелись веские основания считать, что довольно скоро в стране наступит настоящее процветание. По крайней мере потому, что вся промышленная мощь Германии осталась практически неразрушенной, а вот работать немцы все же умели довольно неплохо. Правда, у товарища Вальтера действенной программы именно по развитию страны пока еще не было, но «советские товарищи» сильно помогали ему в подготовке такой программы. И очень заметную роль в этой помощи играла Вера Андреевна Синицкая…

На самом деле Вера выдвинула одну очень простую, но по нынешним временам весьма «свежую» идею, внешне вроде бы совпадающую с идеей, выдвинутой еще Гитлером, но Вера сумела вложить в нее принципиально новое содержание. А смысл идеи был прост: если промышленность в состоянии дать трудящемуся личный автомобиль, то пусть она этот автомобиль народу и дает. Причем дает в полном соответствии с тем, сколько человек может заработать денег, а если копнуть чуть глубже – то в соответствии с тем, сколько пользы человек приносит всему государству. Ведь принцип «кто не работает, тот не ест» в государстве именно социалистическом плавно превращается в принцип «каждый получает по результату собственного труда». Хотя бы потому, что довольно много людей работать просто физически не могли, а морить голодом стариков, инвалидов и младенцев в задачу государства точно не входило.

Да и прокормить свое население для Германии особо сложной задачей не было: в стране ведь имелись богатейшие запасы калийных солей, производство аммиака (и азотных удобрений из него) вообще в Германии развернулось раньше, чем где либо еще в мире. Да и с удобрениями фосфорными было в целом не особо плохо: хотя Германия и не располагала серьезными запасами фосфоритов, однако фосфора сельскому хозяйству прилично так подкидывала черная металлургия: весь томас-шлак перемалывался и оправлялся в поля. Ну а в очень обозримом будущем товарищ Ульбрихт рассчитывал обеспечить фосфором немецкие поля фосфорными удобрениями, поставляемыми из Конго – и потому он с огромным энтузиазмом откликнулся на предложения Лаврентия Павловича поучаствовать в освоении ресурсов этой страны. Главным образом в переработке замечательной желто-зеленой слюды, в которой на один атом урана приходилось по два атома фосфора. Причем переработкой такой слюды, уже в отечественных, хотя и не особо богатых месторождениях добытой, немецкие химики уже занимались с невиданным ранее энтузиазмом, поскольку за уран Советский Союз предоставлял Германии довольно много всякого крайне полезного, но в той же Катанге этой слюды было ну очень много, а получаемый из нее фосфор советских товарищей практически не интересовал. Вот медь – да, интересовала, но Вальтеру Ульбрихту удалось договориться с товарищем Синицкой, что полученную там медь участники будут делить поровну.

Правда, все это предстояло «делить», неплохо так оплачивая правительству Конго все вывозимые из страны ресурсы. Впрочем, платить можно было по-разному, так что уже к концу весны сорок третьего года в Леопольвиле открылся «Германский технологический университет», для которого были изысканы немецкие преподаватели, относительно свободно говорящие по-французски (немногие хотя бы минимально образованные кандидаты на обучение в этом университете из европейских языков знали лишь французский). Правда, в таком виде университет просуществовал лишь несколько недель и по «убедительной просьбу» товарища Сталина он был переименован в Национальный технологический университет Конго», а преподавательский состав был изрядно пополнен специалистами из Советского Союза и – к удивлению многих иностранцев – преподавателями из Бельгии и Франции. Впрочем, последних было немного, их в основном нанимали для преподавания электротехники (и поставили очень жесткие ограничения в части набора передаваемых конголезцам знаний). А чтобы «лишних знаний» студентам не перепадало, Вера, вспомнив молодость университетскую, занялась формированием (не лично, а через проинструктированных ею «молодых специалистов») некоего подобия студенческой комсомольской организации.

– Старуха, вот объясни мне: какого… зачем мы тратим огромные деньги в этой бельгийской колонии? – как-то вечером у Веры поинтересовался, зайдя «на минутку в гости», Лаврентий Павлович.

– Вопрос неверный, мы тратим деньги в независимом государстве. Причем в государстве, на территории которого сосредоточено, между прочим, примерно шестьдесят процентов мировых запасов кобальта. А вот про проценты урана я даже примерно не скажу…

– Дальше можешь не продолжать.

– А я продолжу. Урана там гораздо меньше, если долю в мировых запасах считать, но он там есть, и для нас лишним он точно не покажется. Там еще и олова очень много, и вольфрама, цинка тоже овердофига. И вот лично я думаю, хотя кое-кто может со мной и не согласиться, что такую страну лучше всего включить именно в нашу систему международных расчетов, чтобы проклятым буржуинам все эти богатства за гроши не доставались. Для нас в этом будет сразу три выгоды: первая в том, что Конго будет нашим, скажем так, экономическим союзником и проводником – даже если тамошние руководители этого и не захотят – идей социализма в Африке. Просто самим фактом обеспечения достойной жизни всему населению страны. Вторая выгода – экономическая: мы получим прямой доступ к жизненно важным для промышленности ресурсам, а наши идеологические противники такого доступа не получат.

– И что замолчала? Третья выгода какая?

– Третья – самая что ни на есть наглядная: с такой ресурсной базой все больше стран постепенно будут входить в нашу экономико-финансовую систему, а наша, хотя и выглядит на первый взгляд повторением буржуйской, является социалистической по сути. Пока буржуи до этого не додумались, считают, что мы все еще за золото держимся как основу международных расчетов. А вот когда они в конце концов до этого додумаются, то дергаться им будет уже поздно.

– Последнее я что-то не понял, пояснить можешь?

– Могу, хотя и лень повторять очевидные вещи. Но так как вы совершенно другими проблемами в работе заняты по уши, то исключительно для вас краткий ликбез проведу. Только очень краткий, если захотите поподробнее, то с этим к товарищу Струмилину…

– Внимательно слушаю.

– ВТБ официально все расчеты ведет в неких абстрактных единицах, якобы обеспеченных золотом. Но именно якобы обеспеченных: все переводы средств между счетами разных стран идет исключительно по факту перемещения между ними различной продукции, так что золото в банке служит лишь условной счетной единицей.

– Ну это-то понятно…

– Рассказываю дальше. Поскольку мы вообще не рассматриваем внутренние цены на все эти продукты, а используем универсальную, хотя и абсолютно виртуальную единицу при определении цен, все страны-участницы такой системы максимально заинтересованы в сохранении стабильности собственных валют.

– Вот это непонятно, ведь если в стране идет инфляция, то за те же товары страна получит больше своих денег.

– Это так, но в системе ВТБ все участники заинтересованы и в том, чтобы внешняя торговля была сбалансированной, сколько всего продали, на столько же всякого другого и закупили – а при этом все импортные товары на уровень инфляции и подорожают. Причем любая инфляция в этот системе окажется изолированной, уровень жизни населения будет падать лишь в одной стране, на других странах-участницах инфляция вообще никак не скажется. Так что оказывается, что держать стабильность собственных денег выгоднее, чем разгонять у себя любую инфляцию.

– Ну… допустим. И что дальше?

– А дальше все не просто просто, а просто до изумления: единственная безинфляционная экономическая система – это социализм. Наш, сталинский социализм. И руководство любой страны, входящей в систему расчетов через ВТБ, просто вынуждено будет такой социализм у себя строить, причем независимо от собственных желаний и идеологических убеждений. Иначе их собственное население сметет.

– Что-то я не вижу предпосылок… в том же Иране…

– Я насчет Реза-шаха не скажу, но он уже старенький, а вот сынок его, который, похоже, скоро сам шахом станет, будет строить социализм, хотя внешне на капитализм похожий и густо замешанный на шариате – но строить он все равно будет социализм. Потому что – и я тому яркий пример – на самом деле всем насрать, кто является так называемым собственником средств производства…

– Это ты точно загнула!

– Нет, я факты констатирую. Всем плевать, кто считается собственником производств, но пока этот собственник – любой собственник, частник или артель, или государство – свою продукцию предоставляет населению страны по себестоимости, с учетом, конечно, всех реальных затрат на производство – то строй будет социалистическим и экономика будет социалистической, просто потому, что лишь в таком случае каждый будет получать именно по труду, по реальным результатам своего труда. А то, что этот частник будет жить лучше пролетария – тоже естественно. То есть естественно, пока он в свою сугубо частную собственность вкладывает свой труд как управляющий этим производством…

– А если он вообще труд свой вкладывать не будет? Наймет себе управляющих?

– То так ему и надо: налоговая система государства должна сделать так, чтобы в таком случае ему ничего не доставалось. Это в принципе несложно сделать, даже необходимо сделать так, чтобы любой совершеннолетний и к работе пригодный гражданин жил строго своим трудом. Кстати, нас это особо касается, я имею в виду СССР.

– У нас что, капиталистов много?

– Меня одной достаточно, если документы поднять, то лично мне принадлежит примерно четверть всей промышленности СССР – и это отнюдь не форма речи. Но я сейчас про другое говорю: дети и прочие родственники многих совершенно не капиталистов, а просто, скажем, ответственных товарищей, считают, что им все блага жизни от рождения положены – а когда они подрастут и товарищи упомянутые станут уже безответсвенными, то такие дети представят для страны огромную проблему…

– Хм… ты это верно заметила, особенно в республиках тенденция такая прослеживается. И что предлагаешь делать?

– Ничего не предлагаю. Я проблему обозначила, а вот решать ее… Проблема-то идеологическая, а не экономическая, а идеологией у нас кто занимается? Подсказываю: это не я.

– Зараза… ладно, мы все это обсудим… А зашел-то я к тебе с таким вопросом: я тут случайно узнал о твоем предложении выделить в рамках ВТБ Корее кредит почти на миллиард рублей, а вот Китаю ты, причем лично ты, в таком кредите отказала. Пришлось товарищу Сталину лично вмешиваться…

– У китайцев снова жрать нечего, и Мао кредит попросил чтобы жратвы всякой закупить, то есть он все выделенные деньги тупо проест и на дерьмо переведет.

– И у Кима с едой плохо…

– Но он деньги не для покупки еды просил, а на развитие собственного сельского хозяйства. И промышленности, которая это сельское хозяйство всем нужным обеспечит. Так что у Кима будет чем кредит вернуть, причем уже года через два-три, а у Мао… нам же не нужны поставки китайского дерьма? Ему, кстати, я уже предложения по иному использованию кредита отослала, а он, гляжу, решил их проигнорировать.

– Но ему уже сейчас людей кормить нечем!

– И потом будет нечем, он же практически ничего не делает для того, чтобы выращивать большие урожаи. Я вам больше скажу: он провиант закупит лишь для армии, а вот простому люду все равно ничего не достанется.

– А что делает товарищ Ким? Он же тоже, насколько мне известно, собирается провиант для армии закупить, он ведь весь кредит на закупку продуктов собрался истратить.

– Но у него эта армия будет не крестьян в узде держать, а строительством новых сельхозугодий станет заниматься. И остальной народ, для которого он продукты закупать собрался, тоже этим займется.

– Новые сельзхозугодья? Он что, горы будет распахивать?

– Вы не поверите: море. То есть и распахивать тоже, но не только: люди, которые у нас в Пошехонье поля на месте водохранилища устраивали, теперь занимаются тем же самым в Желтом море. Они там польдеры создают, только не такие, как в Голландии, а гораздо более интересные: насыпают широкие дамбы в море, огораживая просторные лагуны, в которых будет всякая морская живность разводиться, а сами дамбы, причем очень широкие, как раз как дополнительные поля использоваться будут. Работа, конечно, на многие годы – но вот как раз для такой работы Ким будет строить заводы судостроительные, чтобы делать земснаряды и баржи, а так же все то, что потребуется для строительства таких заводов. Но вот строить он все это будет за счет собственных ресурсов, а еду хочет купить чтобы нужные для этого проекта пару миллионов крестьян, от полей оторванных, два года хоть как-то прокормить – зато, по его плану, уже через два года Корея сама себя прокормить сможет и даже поставлять продовольствие на экспорт.

– И ты этим планам поверила?

– Нет, конечно. Я их проверила. И наши специалисты считают, что планы у него в принципе выполнимые. Правда, наша помощь все равно в определенных масштабах ему потребуется, у него все же и экономисты, и инженеры все подсчитали… скажем, с излишним оптимизмом. Но НТК эти масштабы помощи осилит…

– То есть ты считаешь…

– У нас на Востоке появится, причем уже через пару лет появится мощный союзник.

– А Ким нас после этого никуда не пошлет?

– Не должен, причем по двум причинам. Первая – это ему не выгодно, ведь многое из того, что для существования страны необходимо, в Корее просто нет – а у нас этого завались. Вторая причина звучит так же: ему это не выгодно. Потому что сейчас его легитимность в народе определяется исключительно тем, что он строит государство социалистическое – а в одиночку никакое социалистическое государство, кроме разве что Советского Союза, не выстоит против капиталистов. А вот в союзе с другими такими государствами…

– Это я понял. А почему ты все же против товарища Мао: ведь Китай – государство заметно побольше и союзником может стать еще более сильным.

– Я не против Китая, а вот насчет персонально Мао… Я не помню, кто сказал, что армия баранов под руководством льва всегда победит армию львов под руководством барана. Так вот, пока Китаем правит Мао – это будет страна баранов под руководством вообще козла.

– Аргументировать можешь?

– Могу, но это займет довольно много времени. Давайте дискуссию отложим на воскресенье…

– Не получится: в воскресенье у меня совещание по вопросу… общем, товарищ Курчатов предлагает построить станцию мощностью в пятьсот мегаватт.

– Пригласите?

– А ты что-то можешь по этому поводу сказать? То есть я знаю, ты по любому поводу сказать что-то можешь, но нам нужны будут научно выверенные аргументы.

– Их есть у меня.

– Что?

– Будут вам научно выверенные. Я, между прочим, академик академических наук и маршал очень интересных войск.

– В отставке маршал.

– Какой уж есть. Но со своим очень обоснованным мнением по любому поводу.

– Хорошо. Совещание состоится в… да чего уж там, будь готова к девяти утра, я за тобой заеду.

– Думаю, проще зайти будет. Договорились, в воскресенье в девять буду вас ждать и аж дрожать от нетерпения.

– Как была заразой… но учти, ждать я тебя не буду!

Глава 22

На заседании, посвященном вопросу о строительстве мощного энергетического реактора, народ собрался очень интересный: присутствовала большая команда физиков во главе с товарищем Хлопиным, и в этой команде было и трое радиохимиков – и Вера с большой радостью увидела там Зинаиду Ершову. С ней она раньше знакома не была, но портрет ее видела несколько раз. Вот только оказалось, что на портрет она была совсем не похожа: все же женщина в тридцать с небольшим выглядит несколько иначе, чем она же в шестьдесят и позже. И даже в следующем году, когда ей стукнет сорок, она все еще будет выглядеть совсем не старушкой – но вид у нее был сильно озабоченный. Впрочем, вид озабоченный у всех собравшихся был, за исключением разве что товарища Сталина и самой Веры.

Потому что вопрос нужно было решать очень важный – и важность вопроса дополнительно подчеркивалась суммой предстоящих затрат, указанной в розданном всем «предварительном проекте» будущей электростанции. Этот проект все внимательно изучали – опять-таки кроме Иосифа Виссарионовича и Веры, некоторые (то есть почти все) тихо задавали какие-то вопросы сидящим рядом физикам, и в зале совещаний стоял тихий, но всем давно привычный гул.

Иосиф Виссарионович, внимательно осмотрев собравшихся, наклонился к Вере и тихо спросил, добавляя толику шума в общий гул:

– А вам, смотрю, не интересно, что товарищи физики написали. Или вы раньше с проектом успели ознакомиться?

– Нет, не успела, к тому же это вообще не проект, а краткий перечень благих пожеланий. Очень благих, но всего лишь пожеланий, и поэтому я буду против.

– Даже так? По какой-то важной причине или вам просто идея не нравится?

– Пока мне не нравится идея, но давайте сначала послушаем Игоря Васильевича, возможно, он сможет мое мнение изменить.

– Разумное предложение. Тогда давайте начнем? Товарищ Курчатов, я думаю, что основные тезисы товарищи прочесть успели, а вы нас теперь посвятите в детали: тогда, мне кажется, многие вопросы, которые тут товарищи друг другу задают, прояснятся. Мы вас слушаем…

Игорь Васильевич детали прояснил, и если не все, то довольно много раскрыл довольно специфических деталей. И раскрыл их столь подробно и в то же время понятно даже для людей, в ядерной физике не разбирающихся, что никаких вопросов к нему после доклада не последовало. Точнее, один вопрос задал Валентин Ильич, и вопрос был о количестве нужного для строительства реактора сверхчистого графита – но Курчатов на вопрос ответил даже не заглядывая в конспект.

– Я вижу, что вопросов к товарищу Курчатову у нас нет, – прервал общее молчание Сталин, – поэтому единственный вопрос, который мы должны будем сегодня решить – это вопрос о выделении под этот проект полумиллиарда рублей…

– Нам не нужно сегодня решать этот вопрос, – с места подала голос Вера, – и нам вообще никогда этот вопрос не придется. Потому что мы выстроить такой атомный котел вообще не сможем…

– Почему не сможем? – очень искренне удивился Виталий Григорьевич.

– Потому что у нас никогда не будет требуемого для такого котла количества чистого графита.

– А графита почему не будет? Ведь предприятия НТК уже умеют его производить.

– Да, умеют, но для такого котла они его произвести не смогут.

– Старуха, – в разговор вмешался тихо до этого сидящий в стороне Лаврентий Павлович, – ты давай по существу говори, конкретику давай. Товарищи же не могут, если чего не поняли, вечером к тебе на чай в гости зайти и допросить с пристрастием. Поэтому не тяни резину за хвост, сразу возражения свои излагай… аргументировано.

– А я к этому и подошла как раз. Аргумент первый: графитовые реакторы нам нужны, они у нас уже неплохо работают. И десятимегаваттный, и на сто двадцать мегаватт…

– Но нам их не хватает для производства… – несмотря на то, что все присутствующие были «в теме», договаривать Лаврентий Павлович не стал.

– Да, не хватает, но нам производительности вполне хватит, если выстроить еще парочку стомегаваттников, или даже три. Там и технология отработана, и конструкция, да и с комплектующими проблем не будет.

– Но ведь новый котел заменит и существующие, и даже три еще не выстроенных…

– Не заменит, и я все еще пытаюсь объяснить почему, но меня постоянно прерывают.

– Хорошо, Вера Андреевна, товарищи пока помолчат, – сказал Сталин и внимательно всех сидящих в зале оглядел.

– Хорошо, я продолжу. Как химик продолжу. Угольный ректор всем хорош, но он, кроме исключительно полезного и страшно ядовитого плутония нарабатывает во внеземных количествах и углерод-четырнадцать. И слово «внеземной» здесь является точным научным термином: даже стомегаваттник этого радиоактивного углерода продуцирует на порядки больше, чем его образуется в земной атмосфере под действием космических лучей. Да, радиоактивность его невелика, у тому же бета-излучение его имеет невысокую энергию, но этот углерод гораздо более реактоспособен, чем углерод-двенадцать, и окисляться, превращаться в углекислый газ он будет гораздо быстрее. А с углекислым газом он будет попадать в растения, из них – в живые организмы. И, хотя он и не будет немедленно превращать эти организмы в мертвые, он будет здорово так подгаживать репродуктивной системе живых существ. Всех живых существ, включая человеческие. Я думаю, что прирост дебилов и уродов в человеческой популяции раз так в десять нам особой радости тоже не принесет, но если мутирует под воздействием такой слабой радиации какой-нибудь болезнетворный микроб или вирус…

– То есть, как я понял, вы и старые графитовые реакторы…

– А обещали меня не прерывать… Иосиф Виссарионович, давайте я сначала все скажу, а потом уже вы мне всякие вопросы и позадаёте. У меня в институте уже отработан довольно простой способ выделения радиоактивного изотопа из облученного графита, но во-первых, пока у нас есть именно лабораторная, а не промышленная технология, а во-вторых, все же для нейтрализации радиоактивного углерода нам потребуется реактор гораздо более мощный. Поэтому я категорически против мощного именно графитового реактора…

– Вы предлагаете заняться разработкой мощных водо-водяных реакторов? – с очень недовольным видом поинтересовался Курчатов.

– Ну, это тоже было бы неплохо… да, для начала в энергетических целях ВВЭР был бы оптимален, в том числе и по стоимости.

– Но водо-водяной большой мощности обойдется в разы дороже!

– Да, Игорь Васильевич, вы абсолютно правы. В изготовлении ВВЭР будет раза в два дороже угольного, но если учесть затраты на утилизацию реакторов после того, как они отработают свой срок… Я думаю, то есть я убеждена в том, что ваши реакторы прекрасно проработают и расчетные десять лет, и двадцать, и даже пятьдесят – но в конце концов его все равно придется утилизировать, и утилизировать так, чтобы остаточная радиация на месте, где он стоял, не превышала естественного уровня. Но тут надо иметь в виду, что нарабатываемый в водяном реакторе тритий имеет время полураспада в семнадцать лет, а этот чертов углерод – в пять тысяч семьсот лет! И даже если не учитывать того факта, что трития нарабатывается на порядок меньше, всего за сотню лет его распадется достаточно, чтобы считать наведенную радиацию ничтожной. А к остановленному угольному… графитовому реактору подойти можно будет без опаски примерно через тридцать-пятьдесят тысяч лет. Вы знаете, как изготовить контейнер для реактора, который полста тысяч лет будет сохранять герметичность? И, главное, во что такой контейнер нам обойдется?

– Ну…

– Вот и я не знаю, и никто не знает. Поэтому углерод этот нам придется извлекать и преобразовывать в стабильные элементы в более мощном реакторе. Но как раз для таких целей водо-водяной подходит не очень, и… я неправильно выразилась, требуется не более мощный реактор, а реактор с более мощный нейтронным потоком. На порядки более мощным…

– Вера Андреевна, а почему вы урановый котел постоянно называете реактором? – спросил Хлопин.

– Привычка. Я же химик, и любой агрегат, внутри которого происходит какая-то реакция, называю именно реактором. А разницы в том, химическая это реакция или ядерная, я, честно говоря, не вижу.

– А вот более мощного нейтронного потока… вы можете предложить действенные способы получения такого?

– Могу, но это явно не тема сегодняшнего совещания.

– Вера Андреевна, – прервал разговор с Хлопиным Сталин, – я так понимаю, что строительство графитового реактора особо большой мощности мы не можем себе позволить по причинам того, что вред от него окажется непропорционально большим. Но в то же время вы предлагаете выстроить еще несколько реакторов по сто двадцать мегаватт. А от них что, вреда будет заметно меньше? Ведь по расходу того же графита…

– Если говорить только об оборонных задачах, то нет смысла тратить огромные ресурсы на разработку новых типов насосов, тех же турбин низкого давления и всего прочего, нам вполне достаточно будет уже отработанных образцов оборудования. И вот углерод с этого достаточного числа реакторов мы действительно сможем извлечь и обезопасить. Как раз к концу их работы все технологии и наладим, а вот строить графитовые энергетические реакторы – а ведь стране не один такой потребуется – я считаю вре… крайне нецелесообразным. Но физики наши все равно без работы не останутся, я же уже сказала, что потребуются реакторы принципиально новых конструкций для расчистки завалов ядерных отходов – и я буду счастлива, если они успеют их придумать и построить хотя бы при моей жизни.

– Ясно… товарищи, мы основные доводы «за» и «против» выслушали, думаю, что для их изучения нам потребуется еще какое-то время. А на сегодня я предлагаю совещание закончить…

– Ну что может понимать эта химичка в ядерной физике? – негодовал Игорь Васильевич, когда с Виталием Григорьевичем он усаживался в автомобиль.

– Мне кажется, Игорь Васильевич, что вы сильно недооцениваете эту женщину. Лично я думаю, что в области ядерной физики она знает гораздо больше нас. Нас двоих, да и всех остальных ученых, работающих над бомбами и ядерными реакторами, – тихо ответил товарищ Хлопин, как-то даже смакуя слово «реакторами». – Именно она скупила за границей весь доступный уран, причем занялась этим еще в тридцатом году. Первый, еще десятимегаваттный реактор изготовлен по ее чертежам… нет, по ее эскизам, но почти никаких серьезных доработок там вообще не потребовалось. Реактор на сто двадцать мегаватт мы разрабатывали по ее прямому указанию, и водо-водяной для подводной лодки, причем для него она и схему нам дала, и очень подробную роспись по материалам, которые можно использовать. А когда мы пришли к выводу, что потребуется обогащение урана по двести тридцать пятому изотопу, то оказалось, что у нее уже завод обогатительный выстроен! Да, там еще очень непростая химия, но и кроме химии там все было очень непросто… и завод по производству тяжелой воды по ее химическим процессам действует.

– Но ведь химия и физика – это очень уж разные…

– Чтобы реактор на подводной лодке не требовалось перезагружать чаще, чем раз в пять лет, она просто дала нам так называемый выгораемый поглотитель нейтронов. Это при том, что мы про гадолиний знали разве то, что он вообще существует, а она уже знала про изотопный состав природного металла, способы разделения изотопов и даже степень поглощения нейтронов каждым изотопом. Тот же углерод четырнадцатый – его ведь и открыли-то лет восемь назад, а она уже знает и про спектр радиоизлучения его, и период полураспада. Я даже проверять не стану: раз она сказала, что пять тысяч семьсот лет, то значит так оно и есть. И у нее уже отработана технология выделения этого изотопа из смеси и, что еще интереснее, способы превращения его в стабильные элементы! Я убежден, что у нее где-то есть совершенно секретная физическая лаборатория…

– А почему тогда мы всеми этими разработками занимаемся, а не она? Мы как слепые котята тыкаемся, а если она уже все знает…

– Тут всё просто: ей некогда этим заниматься.

– Как это некогда?

– У нее очень много других дел. Она ведь, по сути, руководит всей нашей химической промышленностью, хотя я вообще не понимаю, как она и этим заниматься успевает.

– Что значит «и этим»? А чем она еще занимается?

– Вы, вижу, слишком уж углубились в атомную физику, пропустили многое из того, что кроме физики в стране происходит. В основном она, конечно, занимается химией. В том числе и радиохимией. Когда мы строили первый реактор, то не понимали, зачем она предусмотрела некоторые конструктивные элементы – а теперь благодаря им мы на реакторе том не столько плутоний нарабатываем, сколько изотопы кобальта для стерилизации продуктов и медицинских изделий и обрабатываем кремний для производства полупроводниковых приборов. И она это предусмотрела заранее, до того, как мы вообще поняли, как реактор работать будет! Но химия для нее, мне кажется, лишь увлечение, а вообще она работает над обороноспособностью страны. Все производство взрывчатых веществ, производство боеприпасов – в том числе и плутониевых, происходит под ее руководством. Руководство авиационной промышленностью, перед войной ей поручили управление нашим танкостроением…

– Но ведь она человек абсолютно гражданский!

– Ну да, ну да. Генерал-майор войск химической защиты, затем – и сразу, вне порядка присвоения воинских званий – генерал-полковник, командующий Северо-западный военным округом. И, как вишенка на торте, маршал ракетных войск – и именно она принимала от немцев капитуляцию. Только… это не для распространения информация. Еще она была первым зампредом ГКО, а теперь – председатель НТК. И кроме кучи орденов, носит на груди и две звезды Героя соцтруда. А сколько она уже получила сталинских премий, знают, наверное, только сам Иосиф Виссарионович и Лаврентий Павлович. По крайней мере, мне достоверно известно, что Валентин Ильич этого не знает, и – ходят слухи – что этого и она сама не знает, потому что ей это вообще неинтересно… Но я к чему все это вам рассказываю: судя по всему, нам в ближайшее время предстоит очень интересная работа над принципиально новым… реактором, и мне кажется, что она руководить такой разработкой собирается вас поставить. Так что выше нос, нам предстоят великие дела!

Великих дел было много. Очень много, и Вера понимала, что всех их точно не переделать. Тем более, что она практически все, что знала раньше, уже передала в работу другим людям – а заниматься новыми химическими исследованиями у нее действительно времени вообще не оставалось. Потому что приходилось очень плотно заниматься «иностранными делами», а количество таких «иностранных дел» росло, как снежный ком. Просто потому, что в мире «творилось что-то странное».

Очень странное: после того, как летом британцы покинули, наконец, Норвегию, в этой небольшой стране случился, можно сказать, бунт – причем бунт среди руководства страны – и Норвегия внезапно разделилась на два независимых государства. Что в принципе было объяснимо: население там даже говорило на двух разных языках, а северные провинции, успевшие хлебнуть радостей торговли с СССР и буквально вогнанные в нищету после того, как советские войска территорию оставили, решили, что с королем Хаконом им уж точно сладко не будет. Конечно, разделение прошло не по языковому принципу, а сугубо по финансовому – но и языковый фактор сыграл, хотя бы и номинально: весь север использовал не просто букмол, а риксмол, а вот в Осло народ в основном использовал нюношк. Густав Шведский эти настроения поддержал, так как реализация плана разделения страны давала ему существенные преимущества – то есть упрощала внешнюю торговлю с неевропейскими странами через Нарвик. А так как у северных норвежцев со времени войны оставалась существенная часть представителей стортинга, и многие из этого стортинга тоже успели поучаствовать в торговле с соседями, то даже формально разделение страны прошло в соответствии с собственным норвежским законодательством – согласно решению этого норвежского парламента. Только столицей государства, получившего «временное название» Северная Норвегия, был выбран не Нарвик, а Будё – тоже Заполярье, но все же «поближе к югу», зима не такая лютая (хотя даже «экстремальные» морозы в минус десять в Нарвике, случавшиеся хорошо если пару раз за зиму, у русских людей вызывали лишь снисходительную усмешку). А товарищ Молотов, учитывая «близкое знакомство» Веры с некоторым скандинавами, «убедительно попросил» ее заняться и налаживанием отношений с новой маленькой страной.

А чуть позже, в сентябре, когда британцы осознали, что в Бенгалии им воевать с быстро растущей армией Боса будет крайне проблематично, они сделали забавный финт ушами и предоставили Индии «независимость». При этом «поделив» ее на несколько уже «совсем независимых» государств. То есть как бы «сами поделив» – Бенгалию уже почти полностью освободили от британского присутствия отряды Субхаса Чандры Боса, а те княжества, куда воинствующий бенгалец еще не добрался, они поначалу приписали к «независимой Индии».

Вот только назначенный британцами «руководителем государства» Неру с бенгальскими княжествами договориться об объединении не смог: там вообще все было «очень непросто» и англичане собирались этим воспользоваться. Потому что «британская Индия» вообще не была какой-то одной большой страной, в ней насчитывалось почти шестьсот пятьдесят разных княжеств, причем большинство их них имели не только собственное законодательство (и даже собственную валюту), но и собственный язык. Однако в это «большинство» как раз бенгальские княжества не входили, там все говорили на практически одинаковом бенгальском – а кто не говорил, тем стало сильно грустно: в возглавляемой отныне Босом Бенгалии государственный язык был объявлен обязательным для всех.

Впрочем, это касалось лишь языка, по каким-то причинам Субхас Чандра Бос не установил – в отличии от Индии Джавахарлала Неру – единую государственную религию. Хотя если учитывать, что почти половина из ставосьмидесятимиллионного населения Бенгалии были мусульманами, поступил он совершенно правильно, и правильно он постановил, что в стране будут сразу две столицы: Калькутта для индуистов и Дакка для мусульман. Но и те, и другие в основной своей массе были нищими – а это для него, как для руководителя государства, создавало очень много проблем – и Бос обратился за помощью к тем, кто помог ему свою армию вооружить до зубов, то есть к Лаврентию Павловичу и всему Советскому Союзу. Умный был мужик, сообразил, чем грозит молодой стране предлагаемая британцами «помощь»…

Но и Лаврентий Павлович дураком не был – и сразу обратился к соседке:

– Старуха, быстренько подумай, чем мы можем Бенгалии помочь. Потому что если не поможем мы, то помогут британцы и американцы.

– Это-то понятно, однако просто прокормить всю такую ораву нищих голодранцев Советский Союз не в состоянии. Поэтому нашей задачей будет сделать так, чтобы тамошний народ быстро перестал быть голодранцами…

– Внимательно слушаю твои мудрые распоряжения.

– И опять вы со своими плоскими шутками. Не мудрые, а наимудрейшие, сколько раз можно напоминать! Надо нам быстро наладить взаимовыгодную торговлю… вот только чем торговать, непонятно. Из всего, что я помню про Индию, а в данном случае про Бенгалию, я могу вспомнить лишь про ассамский чай. Очень хороший, просто замечательный – но на одном чае торговлю, конечно, не наладить масштабную. Но чаем все же пренебрегать не надо, а вот что еще… Еще, если мне склероз не изменяет, у них текстильная промышленность развита.

– Тогда уточню: она там есть, но в основном они отправляли в метрополию хлопок, а сами ткани оттуда же и импортировали.

– Значит, нужно им в налаживании текстильной промышленности помочь, и это можно сделать даже в кредит, Бос потом с нами тканями рассчитается.

– Учту, займусь, людей подберу. НТК со станками ткацкими и прядильными, надеюсь, поможет?

– Вам? Вам – точно поможет. А почему вы этим занимаетесь?

– Видишь ли, тут вот какое дело… этому Босу КГБ с оружием помогло, и он теперь только с КГБ общаться и готов. Временно это, он пока сильно нервничает и верит лишь в силу оружия, но раз так, то пришлось мне этим делом заняться.

– Ясненько-понятненько. Тогда вот еще о чем серьезно подумать надо: в Бенгалии как раз самые богатые месторождения коксующегося угля, я имею в виду в Индии, и с железной рудой у них там просто замечательно. Надо им помочь в строительстве металлургического комбината, а как за комбинат этот зацепимся… там же и бериллий буквально в огромных количествах водится, и вообще половина таблицы Менделеева, так что если мы с бенгальцами найдем общий язык…

– Мне твое предложение уже нравится. А так как у нас главный специалист по поиску общих языков сама знаешь кто…

– И не мечтайте!

– Не буду мечтать, уговорила. Ты завтра в канцелярии поинтересуйся насчет нового распоряжения товарища Сталина относительно налаживания отношений с Бенгалией… я думаю, что Босу очень понравится, что ты другого бенгальца сделала столь популярным в Советском Союзе, и с тобой он быстрее договорится. Тем более, что о чем с ним надо договариваться, пока что ты одна и знаешь.

– Это вы серьезно про распоряжение Сталина?!

– Куда уж серьезнее-то, и прошу учесть: это не моя была идея. Я просто зашел, чтобы тебя так ненароком подготовить морально, чтобы новость тебе не обухом по голове. Ну сама подумай, кто еще-то?

– Можно подумать, что у меня других дел не хватает.

– А что за дела? Может, изыщем тебе помощников?

– Хорошо, найдите мне помощника, свободно говорящего по-исландски. Можете даже особо не спешить, я готова и неделю подождать. Да что там, даже две недели потерплю!

– На каком языке, ты говоришь?

– На исландском.

– А тебе зачем?

– Надо. Причем не только мне, я думаю, что это надо всему нашему Советскому Союзу…

Глава 23

Исландский закон гласит, что «ни один гражданин Исландии не может приобретать фамилии», но если этот гражданин фамилию все-таки успел приобрести (до тысяча девятьсот десятого года, что было странно, поскольку закон приняли в двадцать пятом), то фамилия ему оставлялась. И ему, и его детям, а супруги так и оставались бесфамильными. И среди примерно двенадцати тысяч исландцев, фамилиями успевших обзавестись, был Гуннар Магнусс – человек, о котором так вовремя вспомнила Вера. Этот самый Гуннар был знаменитым исландским детским писателем – правда, Вера «в прошлой жизни» была уверена, что он был вообще единственным писателем в стране с населением в сто двадцать пять тысяч человек – но тут она ошиблась: писателей в Исландии оказалось неожиданно много. Но вот детский – точно один, что помогло Вере его все же идентифицировать, так как и имя, и фамилию писателя она напрочь забыла, и даже название книжки вспомнить не смогла.

А вспомнила она об этом писателе лишь потому, что когда-то «с огромным удивлением» увидела в школьной библиотеке изданную в СССР книжку этого товарища, а она была абсолютно уверена в том, что «тогда» иностранцев издавали – особенно для детей – только тех, кто «был за социализм». И еще тогда она что-то об исландском писателе пыталась выяснить, и даже в попытках своих слегка преуспела – узнав, что он был членом местного парламента, именуемого Альтингом, от социалистов и всячески выступал «против оккупации». Просто в «той жизни» после начала войны с немцами англичане Исландию оккупировали, объясняя это защитой от возможной оккупации страны Германией, а когда британцы ушли, то вместо них пришли американцы.

Ну а в «этой жизни» Британия с Германией воевать не стали, Исландию англичане не оккупировали и американцы их не «заменили», так что осталась Исландия никому не нужным островом за Полярным кругом. Пока ненужным, никому, кроме Веры…

А Лаврентий Павлович узнал – и тоже с большим удивлением, что в СССР вообще нет ни одного человека, знающего исландский язык. То есть всё, что ему удалось узнать, что есть один профессор – специалист по языкам скандинавским, но этот товарищ ему поведал, что вот специалистов по древнескандинавским языкам в СССР нет, да и не было никогда – а исландцы, оказывается, пользуются как раз таким, дошедшим из-за полной изолированности острова на протяжении веков аж с конца девятисотых годов практически без изменений, и даже немногие датские словечки, просочившиеся туда в годы датского владычества, за последние лет тридцать были искоренены. И об этом печальном факте он Вере и сообщил, забирая у нее список предложений НТК по возможным путям помощи бенгальцам.

Вера Лаврентия Павловича внимательно выслушала, как-то неопределенно хмыкнула, а затем, немного подумав, сообщила, что это не страшно: оказывается, она уже нашла переводчика с исландского. Который работал еще и послом Исландии в Швеции. С ним сначала побеседовал Егор Дементьевич, затем – пригласив его в советское торгпредство – связал по телефону с Верой. Все же не зря линию ВЧ в Стокгольм НТК протянул, так что Вере не составило труда почти час общаться с исландцем – который в конце разговора просто пригласил ее в гости для уже личной беседы. Только пригласил-то не в Стокгольм, так что Вера, тяжело вздохнув, сообщила Лаврентию Павловичу «новую новость»:

– Я гляжу, что вот этим вот всем, – и она показала на толстую папку со своими предложениями по Бенгалии – все же вам заниматься придется. А я срочно убываю в солнечную Исландию.

– А рассказать, что ты в этой Исландии полезного для нас нашла, не хочешь?

– Я вам навру, хотя и ни слова лжи не произнесу, так что слушайте: там много рыбы, которую СССР с удовольствием купит.

– Мы уже в Северной Норвегии…

– Мы уже из Чили почти полмиллиона тонн хамсы привозим – и где эта хамса? Полмиллиона тонн для СССР – это всего четыреста грамм рыбы на человека в месяц. Проще говоря, один раз сытно… точнее даже, не впроголодь пообедать. А так как я исландцам денег за рыбу предлагать не стану…

– Завидую твоему таланту: ты никому стараешься денег не платить, а вот тебе почему-то все платят и радуются. Но ты права: полмиллиона тонн еды – это то, ради чего постараться стоит. Когда едешь?

– Вот сейчас еще раз позавтракаю, детей поцелую… Я думаю, что на подготовку мне несколько дней понадобится, так что полечу числа пятнадцатого.

– Полетишь? А там аэродром-то есть?

– Там несколько аэродромов есть, и один как раз в Рейкьявике. Полоса там травяная, но сильно больше километра длиной, МП-36 без проблем сядет. А потом – взлетит.

– А что ты так долго готовить-то собралась?

– Бензин. Товарищ Афанасьев уже какую-то шхуну шведскую зафрахтовал, она завтра утром поплывет в Рейкьявик с грузом авиабензина, так как нужного для МП там просто нет. А у меня дома дети малые, их надолго не оставишь…

– Ну ты в курсе, что я хотел сейчас сказать. А пока не умчалась в жаркие страны, поясни по поводу сталелитейного завода для товарища Боса: ты тут со сроками ничего не напутала?

– Я-то уж точно не напутала, по этому заводу все расчеты делали специалисты товарища Тевосяна, а я их даже читать не стала. Но у Тевосяна в последнее время считать научились, за три года у него ни одного плана не сорвано.

– Так ты подписываешь документы, даже не читая их? Тут же твоя подпись…

– Я людям доверяю. Вы по должности им не доверяете, а я – имею право. И имею веские основания людям доверять: вы в худшем случае человека, вас обманувшего, можете в Магадан отправить или расстрелять хотя бы, а я – поставлю в угол, конфетку отберу и повешу на грудь орден рукожопа! Поэтому меня люди обманывать не будут…

– Трепло! Но если Тевосян… ладно, запускай в НТК работы по постройке этого завода, а при случае все же на сроки погляди: тебе же за них отвечать.

В Стокгольм Вера вылетела четырнадцатого, в четверг. А в пятницу рано утром, захватив с собой исландского посла в Швеции, вылетела в Рейкъявик. Четыре часа над морем… пять часов – и примерно в полдень самолет мягко приземлился неподалеку от исландской столицы, где ее уже ждала доставленная из Стокгольма морем «Волга». И через буквально десять минут (до города-то было всего километра три) Вера вошла в номер «лучшей гостиницы Исландии». Хороший номер, хотя и очень небольшой, да и в комнате было все же несколько свежо…

Зато обед был весьма неплох, а после обеда Вера отправилась (вместе с послом из Швеции, работавшим для нее «переводчиком») в Альтинг, где встретилась сразу с четырьмя десятками местных парламентариев – а точнее, с тремя «комитетами» Альтинга: по иностранным делам (из него на встрече было всего три человека), по промышленности и торговле – эти присутствовали почти в полном составе, и с комитетом по финансам, члены которого притащили с собой и человека, изображавшего из себя министра этих самых финансов. Вера собравшихся поприветствовала, выразила сожаление по поводу того, что комитет по образованию встречу с ней проигнорировал…

– Впрочем, я надеюсь, что и с руководством системы образования у нас еще состоятся взаимно интересные встречи, а я, чтобы не отнимать ваше время попусту, сразу перейду к делу. Советскому Союзу нужна рыба, и мы хотели бы ее у вас покупать. Причем столько, сколько вы можете ее нам продать.

– Мы в состоянии продать вам довольно много рыбы, но вот вопросы по ее доставке в ваши порты…

– Это мы берем на себя, рыбу мы готовы грузить в наши рефрижераторы непосредственно в исландских портах.

– В таком случае мы, я думаю, не видим особых препятствий. Но пока не очень понятно, почему вы – а нам сказали, что вы являетесь одним из руководителей России – прилетели к нам для решения столь простого вопроса. У нас вообще нет ограничений на заходы в наши порты иностранных торговых судов, и запретов на продажу рыбы за границу тоже нет. Не проще бы было…

– Не проще. Потому что нам действительно нужна рыба, много рыбы. Мы бы хотели приобретать в Исландии для начала по полмиллиона тонн рыбы в год, и рыбы переработанной, подготовленной к транспортировке.

– Сколько?! Да в стране столько рыбы… у меня нет точных данных, так как в рыбацких поселках вообще не сообщают, сколько они рыбы для личного потребления вылавливают, но я думаю, что вряд ли мы получаем рыбы больше пятидесяти, максимум семидесяти тысяч тонн, так что ваши желания…

– Вот поэтому к вам прилетела я, и именно поэтому вы здесь и собрались все. У вас в море рыбы – сколько угодно, но вы не можете – пока не можете – выловить хотя бы пять процентов от возможного. Потому что у вас просто нет нужных рыболовецких судов, и нет рыбоперерабатывающих заводов, которые будут готовить рыбу к экспорту. Поэтому я предлагаю – опять-таки для начала – приобрести у нас в ближайшие несколько лет до тысячи современных траулеров, оборудование для современных заводов, на которых рыбу перерабатывать получается быстро, просто и недорого, поставить мощные морозильные склады в портах, в которых рыба может храниться сколько угодно, пока ее не погрузят в трюмы наших кораблей…

– Мне кажется, – ответил Вере человек, называемый министром финансов, – что вы сильно ошиблись, приехав в нашу страну. Исландия не настолько богата, чтобы оплатить хотя бы малую часть из того, что вы перечислили.

– Это я знаю, и потому предлагаю все перечисленное взять у нас в кредит. Причем оплачивать этот кредит я предлагаю не деньгами, а готовой продукцией, что есть рыбой, которую исландские рыбаки выловят с помощью новых сейнеров и траулеров, которую подготовят к продаже – тем самым сделав ее даже более дорогим, но и более для нас привлекательным товаром – на современных заводах.

– А для холодильных машин нужно очень много энергии, электрической энергии, я имею в виду…

– Мне это тоже известно, и для начала я поставлю полсотни малых электростанций по два мегаватта каждая.

– Но у нас и угля для них нет!

– А я не собираюсь продавать вам уголь, я буду продавать электроэнергию. Скажем, по десять эйре за киловатт-час, и буду гарантированно продавать электричество по такой цене до тех пор, пока мы – я имею в виду наши правительства – не построим в стране достаточно электростанций, чтобы наши дизельные стали больше не нужны. А если электричество добывать из недр земли, то оно еще сильнее подешевеет.

– Что вы имеете в виду под словами «из недр»?

– Исключительно то, что сказала. Если от Рейкьявика ехать в сторону Тингведлира, то километров через тридцать, не доезжая до собственно исторического места, на глубине в пару километров температура воды составляет уже градусов двести. А это даже выше, чем в паровозном котле – но, в отличие от котла, воды там очень много. То есть бесконечно много: вода по расселинам туда из моря поступает. И если просверлить в земле дырку, а кипящую воду по трубе направить на турбину электрогенератора…

– Но мы не можем пробурить такую скважину!

– А мы – можем. И, получая в качестве платы за такую работу рыбу, мы вам и дырку в земле пробурим, и электростанцию выстроим. Скорее всего, не одну электростанцию: нам нужно много рыбы.

– А зачем вам наша-то рыба? В той же Норвегии…

– Я сейчас говорю не столько от имени Советского Союза, сколько от имени всех стран, участвующих в международном банке внешней торговли. А это – и Германия, и Словакия, и Венгрия, и Болгария. И много других стран, с общим население свыше полумиллиарда человек. Поэтому я предлагаю вам огромный рынок, а предлагаемые кредиты… В Чили для нас сейчас ловят как раз примерно полмиллиона тонн рыбы, причем не трески или селедки, а анчоусов, крошечных рыбешек. Мы – конкретно Советский Союз – вложил в развитие рыбной промышленности в Чили почти миллиард крон – это я в пересчете на ваши деньги цифры сообщаю. И теперь там больше полумиллиона людей получают достойную зарплату, имеют гарантированную работу, получили возможность приобретать любые нужные им товары. Я хочу особо обратить ваше внимание: смысл деятельности ВТБ заключается в том, чтобы люди любых стран, с любым общественным строем, но работающие на благо других людей, получали равные зарплаты за одинаковую работу и жили одинаково счастливо. Это с точки зрения тех, кто работает. А для руководства стран и промышленных компаний смысл деятельности ВТБ заключается в том, чтобы финансовая и экономическая системы в целом оставалась стабильной, ведь все расчеты производятся не деньгами, а продукцией – и банку категорически не выгодно, чтобы какая-то продукция дорожала внутри любой страны, так как это резко ухудшает взаимную торговлю и ломает принятые в банке способы взаиморасчетов.

– То есть вы предлагаете… а когда вы сможете начать поставки тех же судов или холодильных машин?

– Сейчас уже зима наступает, так что до начала сезона штормов мы вряд ли можем поставить больше пары десятков траулеров. Но пару десятков ваши рыбаки могут уже хоть завтра забрать в Стокгольме или в Гамбурге. А до весны мы успеем и холодильники промышленные сюда завезти, и электростанции, и оборудование для заводов… Да, чтобы было проще нам общаться, я предлагаю уже сегодня принять решение о создании совместной авиакомпании. То есть сегодня я предлагаю принять постановление Альтинга об открытии постоянной авиалинии по маршруту Рейкьявик-Стокгольм, рейсы на которой будут выполняться шведской компанией. А… если я не путаю, в декабре уния с Данией свое действие прекращает? Вот когда будет создано независимое исландское правительство, оно уже учредит и совместную исландско-советскую авиакомпанию, в которую я передам четыре таких же самолета, на котором я сюда прилетела – для международных рейсов, и десяток небольших, для полетов внутри страны.

– В кредит? С оплатой рыбой?

– Да. И последнее: все, что я предлагаю, я предлагаю независимой Исландии, так что у вас есть время все хорошенько обдумать. А поподробнее обсудить финансовую сторону вопроса я предлагаю вашему господину министру отдельно, и не здесь, а в Стокгольме, причем даже не со мной, а со специалистами торгового банка. Я вас туда с удовольствием отвезу и гарантирую обратный рейс самолета в любое удобное для вас время. На этом… я вроде все, что хотела, сказала. А еще я бы хотела познакомиться с господином Гуннаром Магнуссом… если кто-то из присутствующих о нем слышал. Это писатель…

– Ну что же, – встал Председатель Альтинга, – мы весьма благодарны за то, что вы нас посетили… и сделали такие интересные предложения. И вы правы: принимать их все же стоит правительству независимой Исландии. А пока – пойдемте, госпожа Вера, я познакомлю вас С Гуннаром. Он просто обалдеет, узнав, что о нем даже в Советской России знают!

Про возможное строительство геотермальной станции неподалеку от Рейкьявика Вера Андреевна узнала из журнала «Наука и жизнь», в котором очень интересно расписывалась будущая станция (правда, с упором на то, что и на Камчатке такие было бы выстроить крайне полезно). А так как для химика электрическая энергия – вещь абсолютно необходимая, то возможность получения «бесплатной энергии Земли» тогда ее заинтересовала. Немного поинтересовала и прекратила интересовать: всякие вулканы с гейзерами в СССР были в районах, где о химии и думать было глупо. А тут воспоминания внезапно пригодились, хотя уже и Вера понимала, что воспользоваться такой «бесплатной» энергией будет непросто и энергия сильно дешевой тоже не станет. Однако если рассматривать конкретно лишь Исландию, в которую любое топливо возить очень накладно…

Однако на самом деле Вере была не столь важна рыба (тоже нелишняя, но ее и в других местах получить можно), и не тем более геотермальная энергия. И даже не распространение мультивалютной международной платежной системы: все же этот островок слишком мал, чтобы достаточно серьезно на нее влиять. Всё это было и полезно, и интересно – но Веру Исландия интересовала лишь как инициатор (причем очень заметный на мировой арене) изменения международного морского права. А если Исландии немного помочь, причем без ущерба для собственной экономики, и продвинуть их по пути инициации пересмотра международных законов чуть пораньше, то Советский Союз, будучи тут «вообще не причем», получит существенные экономические преимущества. А в обозримой перспективе – и преимущества очень даже материальные…

Однако вернувшись домой, Вера узнала, что за время ее отсутствия заболели сразу все дети: вероятно, Женька принес домой корь из садика. Так что следующие две недели она занималась исключительно детьми, взяв по этому случаю бюллетень. Впрочем, ее и так никто старался не беспокоить, что такое корь – все хорошо понимали. А когда дети выздоровели, Вере пришлось снова окунуться в международную тематику, правда уже по совершенно «химическому» поводу.

После проведенной товарищем Сталиным «разъяснительной работы» товарищ Мао всерьез занялся механизацией своего убогого сельского хозяйства и ударными темпами начал строить сразу три тракторных завода. Тоже дело хорошее, однако тракторам-то топливо требуется – а вот с нефтью в Китае было не особо хорошо. Но еще хуже в Китае было без нефти – и чтобы трактора все же могли поля пахать, пришлось уже химическим организациям (советским и в большей степени германским) налаживать там выпуск солярки из угля. Хорошо еще, что угля в Китае было очень много – но много было только угля, а вот специалистов, которые могли бы этот уголь превратить в жидкое топливо, там вообще не было. Поэтому в СССР таких специалистов начали ускоренными темпами обучать (на уже действующих заводах в Благовещенске, Райчихе и в только что запущенном заводе в Нерюнгри), а Вера лично занялась разработкой новых схем получения из угля жидкого топлива, применение которых не требовало бы большого количества высококвалифицированного персонала.

Один из проектов, который с сильно переменным успехом внедрили еще в СССР из «прошлой жизни», как раз и отличался практически полным отсутствием «высокотехнологичного оборудования» – и, по мнению Веры, очень подходил для Китая с его огромными запасами самого паршивого бурого угля. Экономичность технологии, конечно, оставляла желать лучшего настолько, что в «прошлом» Советском Союзе работающую установку отправили в металлолом, не дав ей проработать и года – но пока что речь об экономичности и не шла. Зато все было исключительно просто: в огромную (в меру огромную) стальную бочку засыпали доверху хорошо просушенного бурого угля, затем эту почку просто грели в пламени другого угля, примерно сутки грели – а когда бочку остужали и открывали, то в ней оказывалось примерно четверть по весу от загруженного угля бурой жидкости, близкой по составу к нефти. То есть не очень близкой, но после несложной доработки жижи ее можно было заливать в обычные колонны термокрекинга и получать на выходе из колонны процентов пятьдесят жидкости довольно прозрачной – и вполне пригодной для заливания в баки дизельных тракторов.

Очень простая технология, да и бочку, выдерживающую давление в пять сотен атмосфер изготовить было не особо сложно. Однако подобрать простенькие и недорогие катализаторы, превращающие уголь в жидкость, было не очень просто: в угле же очень много всякого, в том числе и много каталитических ядов. Но и эту задачу Институту высокомолекулярных соединений АН СССР решить удалось, как раз уже в феврале сорок четвертого. А Вера в очередной раз удивилась разнице менталитетов китайцев и корейцев: китайцы к работе подходили творчески, заранее считая, что всякие начальники в работе ничего не понимают – и буквально решением низовых партъячеек легко меняли технологические процессы, в лучшем случае срывая все производственные планы, а в худшем – ломая и даже взрывая оборудование. А корейцы работу просто выполняли – а если им что-то не нравилось или они считали, что придумали «лучший способ», то они собирались (строго во внерабочее время), обсуждали возникшие идеи, тщательно и излагали на бумаге – и оправляли на рассмотрение начальству. Причем о том, будет ли начальство вообще их писульки читать, они в принципе не волновались и продолжали работать как и прежде до тех пор, пока не получали новые указания.

Вот только корейцы считали, что слушать нужно только своих, корейских, начальников – а всякие иностранцы им вообще не указ. Китайцы же наоборот своих начальников считали априори идиотами, а вот то, что им говорили иностранцы (причем любые!) воспринимали как истину в высшей инстанции. И это весьма сильно помогало советским специалистам хоть что-то построить и запустить в Китае, а в Корее по приказу товарища Кима к каждому советскому специалисту был приставлен кореец, который транслировал указания своим рабочим. Тоже действенный способ, но из-за него работы все же прилично так отставали от планов.

От корейских планов, поэтому Вера за них особо не переживала. Переживаний ей добавило новое изменение все той же «международной обстановки»: с помощью британских империалистов итальянские (и греческие) коммунисты свергли Муссолини – после чего в Италии британцы коммунистов аккуратно так отодвинули на обочину. В Греции они коммунистов отодвигать не стали, и коммунистические греки радостно побежали «освобождать от болгарских захватчиков» Солун и Фракию. Впрочем, болгарская армия (при существенной поддержке советских войск под руководством маршала Толбухина) быстро объяснили грекам их неправоту – но в процессе проведения разъяснительной работы бойцы Толбухина интенсивно применяли различную ракетную технику и реактивную авиацию, и уже в начале марта Лаврентий Павлович снова предложил Вере «вернуться к разработкам более совершенного оружия»:

– Есть мнение, что греков на Болгарию британцы натравили специально для того, чтобы образцы нашего орудия захватить. Те же ракеты – они, бывает, и не взрываются, и есть сведения, что греки отступили после того, как получили и УПС, и ракету с зарядом объемного взрыва.

– От последней для них толку никакого, там система самоликвидации примитивна, но ее и сломать невозможно: если заряд не взорвется, то через пять минут в нем газа уже не останется.

– Я уточню, но все же нам нужно теперь в любом случае что-то более совершенное иметь.

– Попробуем сделать. А что известно про американскую ядерную программу?

– Кое-что известно, там у нас товарищ один… участвует в ней немножко. Новости пока хорошие: денег они в программу вбухали немерянно, а урана у них пока даже на самый простенький реактор не хватает.

– Добудут…

– Да, вроде в Канаде уже начали добывать его. И, если им никто не помешает, примерно к следующему лету… к лету сорок пятого, у них будет урана уже тонн десять. Что на это скажешь? Я в плане чем им помешать приступить к работе над бомбой.

– Если вы о том, чтобы туда, где они реактор такой построят, бомбу нашу сбросить, то я пока против. А если…

– Что?

– Думаю пока. Спрашивается вопрос: нам нужно всех победить в войне или обеспечить вечный мир?

– Есть разница?

– Есть. Существенная, и вы во втором варианте можете сильно делу помочь.

– Уже бегу помогать, но сначала скажи, чем.

– Я еще подумаю. Но обязательно скажу. И скажу очень скоро…

Глава 24

Пообещать «иностранным партнерам» можно было что угодно, а вот обещание выполнить было несколько сложнее: Вера, говоря о рыболовецких судах для Исландии, имела в виду все же главным образом верфи Данцига и Штеттина, и немножко – Хельсинки (последнюю – именно немножко, финская верфь была сильно загружена постройкой рыболовецких суденышек для советских рыбаков в Балтике). И имела она в виду эти верфи потому, что в Европе производственные мощности судостроителей были, мягко говоря, избыточными: в преддверии войны Германия нарастила производственные мощности (причем в расчете на массовый выпуск подводных лодок, то есть небольших по габаритам суденышек), а вот делать на этих верфях после завершения войны стало нечего. То есть совсем нечего: на небольших стапелях большое судно было просто не построить, а на маленькие спрос был, но недостаточный для загрузки всех таких верфей. И Вера об этом знала – но кое-чего она все же не учла. Не учла того, что строящиеся в Германии рыболовные кораблики (небольшие, водоизмещением по двадцать – двадцать пять тонн) снабжались немецкими дизелями около двухсот лошадок мощностью – но такие были годны лишь для Балтики, в океане они выглядели бы печально. А большие, тонн на сто двадцать суда с двумя шестисотсильными двигателями уже не вписывались в параметры подписанного Верой соглашения. В Хельсинки строились и вполне себе даже «океанские» суденышки, тонн на пятьдесят водоизмещением, с германскими холодильными установками на борту – но им уже одного двухсотсильного мотора было маловато, и на них ставили так и не пригодившиеся пока для танков «авиадизели», хотя и дефорсированные до трехсот пятидесяти сил – но они под такой (очень небольшой по размерам) двигатель и проектировались, и воткнуть вместо него чугунный (и очень габаритный) немецкий судовой двигатель в шестьсот тридцать сил возможности просто не имелось.

А исландцы, получив независимость (и «бесконечный», по их мнению, кредит на развитие рыбной промышленности), буквально уже подпрыгивали от нетерпения этот кредит побыстрее истратить: им успели до конца года перегнать восемнадцать ранее выстроенных для мурманских рыбаков траулеров, а они успели их проверить в деле в первую же зиму «независимости», так как сезон ловли трески как раз в январе и начинался. И оказалось, что даже при использовании совершенно традиционного способа ловли трески «на удочку» каждое суденышко успевало в день привезти в порт тонны две с половиной, а то и три ценного улова. Очень ценного: в договоре с Советским Союзом была установлена цена в одну исландскую крону за килограмм трескового филе, и суденышко (даже если не считать потенциальных доходов от селедки, пикши и прочих рыб, которых можно было добывать в межсезонье) обещало полностью окупиться за год-полтора, а дальше только чистую прибыль приносить. Вообще-то цена только казалась небольшой: ранее продаваемая за рубеж треска шла по две, а то и две с половиной кроны за килограмм – но раньше-то продавалась-то треска сушеная, а рыбка в процессе сушки становилась аж впятеро легче.

Так что Вере очень хотелось исландцев «не обидеть» – и у нее все получилось, несмотря на то, что она в работе над обеспечением исландцев особо и не работала. А работал товарищ Ульбрихт, причем с бешеной интенсивностью работал – а вот результат его работы удивил и Веру, и Валентина Ильича, и даже самого Иосифа Виссарионовича: к расчетной системе ВТБ совершенно неожиданно присоединилась Дания. Причем присоединение это произошло из-за одного-единственного контракта.

Просто в Дании была довольно мощная (и всемирно известная) судостроительная компания «Бурмейстер и Вейн», у которой как раз было налажено серийное производство именно «морских» дизелей мощностью в четыреста лошадок. Вальтер Эрнст Пауль Ульбрихт, прикинув перспективы получения крупного заказа для собственной судостроительной промышленности, выдал ценное руководящее указание – и германские судостроители провели с датчанами очень интенсивные переговоры. До мордобоя там дело, конечно, не дошло: все же люди разговаривали образованные и воспитанные, а закончились эти переговоры тем, что датчане подрядились за три года выстроить – по немецкому заказу – двести малых траулеров (но с германскими холодильниками на борту), а за это обязались в Германию поставить тысячу своих моторчиков по четыреста сил. И передать после выполнения заказа немцам лицензию на этот двигатель. Если поглядеть на такой договор с позиции германского судостроителя, то выглядел он строго «в пользу датчан», которые отъедали двадцать процентов заказов и еще денежки за моторы получали немаленькие. А вот с политической точки зрения все уже выглядело куда как интереснее: по условиям контракта все расчеты между сторонами должны были осуществляться через ВТБ. А так как «Бурмейстер и Вейн» в лучшие годы обеспечивал свыше десяти процентов всей датской внешнеторговой прибыли, Кнуд Кристенсен – премьер-министр Дании – быстренько подписал «конвенцию участника ВТБ».

Ну подписал – и подписал, если из-за одной подписи крупнейшая промышленная компания страны может чуть ли не в полтора раза продажи за рубеж увеличить, то потраченные чернила окупятся быстро. А то, что поступления на «золотые счета» в ВТБ можно тратить только на покупку товаров у других участников ВТБ, он не учел. Или проигнорировал, ведь по правилам банка любая валюта (в том числе и стран, в ВТБ не участвующих) была там обычным товаром и сложностей с получением тех же фунтов или долларов вроде быть не должно.

Сложностей и не было – но другие (совсем не судостроительные) компании как-то очень быстро сообразили, что практически те же товары, что предлагают британцы с американцами или французы с бельгийцами, но гораздо дешевле можно приобрести и у участников ВТБ – а еще они выяснили, что в ВТБ рынок-то вообще практически бездонный! И к осени сорок четвертого уже больше трети внешней торговли Дании пошло через ВТБ. Просто потому, что вести торговлю через этот «не совсем уже банк» мог любой предприниматель: для того, чтобы купить через него какой-то импортный товар, было совершенно необязательно иметь иностранную валюту, все расчеты через него велись в валютах национальных. Конечно, при условии что экспорт в такой стране был достаточен для расчетов по импорту (хотя банк мог и кредиты, причем весьма приличные, предоставлять отдельным странам). Датский король Кристиан десятый, увидевший резкое увеличение деловой активности в стране, связанной главным образом с поставками датских товаров за границу (и связанную с этим возросшую популярность датской кроны в соседней Бельгии) даже издал указ о том, что ВТБ получает право открывать свои отделения в любом населенном пункте страны. Пустой, в общем-то, указ, датский король законодательной властью не обладал – но он все же сильно облегчил работу банка в Дании. Но, что было важнее, заставил и бельгийцев – которые на Советский Союз были сильно обижены из-за Конго – начать (через датские отделения) проводить через ВТБ некоторые торговые операции.

А для того, чтобы все расчеты велись быстрее и надежнее, все отделения банка во всех странах были соединены линиями телекса (и для этого даже пришлось прокидывать кабель через Эресуннский пролив, соединяя Копенгаген со Стокгольмом). Недешевая получилась процедура, но она окупилась исключительно быстро, в том числе и благодаря увеличению поставок разных продуктов в ту же Данию: датские розничные торговцы внезапно выяснили, что даже свежие огурцы дешевле (и проще) закупать за границей, «меняя» их на свинину и молочные продукты…

А Вера снова занималась «военной химией» – но не только ей. Когда она в Исландии встретилась с писателем Магнуссом, то выяснила, что книжку, благодаря которой она вообще об Исландии вспомнила, тот написал еще в тридцать седьмом. И в разговоре с ним она вспомнила один эпизод из этой книжки, а именно слова одного из мальчиков о том, что они «мечтает научиться выращивать лес». Гуннар в беседе с Верой – вероятно обрадованный, что хоть кто-то за пределами островка интересуется его писаниной – данный тезис развил, и рассказал, что когда-то давно (то есть в середине девятого века) вся Исландия была покрыта лесами, но потребность в дровах и стройматериалах с ними быстро покончила. И что теперь из-за отсутствия деревьев Исландия быстро превращается в пустыню.

Причем сам он вопрос этот как-то изучал, и поделился с Верой информацией, полученной уже исландскими «лесоводами»: деревья на острове сейчас растут так паршиво потому, что почвы бедные и климат холодный, а вот если бы получилось землю хоть немного удобрить…

Разговор получился в общем-то «ни о чем», но Вера запомнила, что исландцы на самом деле имеют определенный пунктик относительно лесов: председатель Альтинга, помогавший Вере с писателем общаться, тоже во время разговора о былых лесах заметно возбудился. И Вера отправила (вместе с инженерами, ставившими там электростанции для холодильных установок) и парочку студентов-почвоведов с биофака университета. И те, вернувшись, ей сообщили:

– Насчет «холодно» местные ошибаются: там, конечно, не жарко, но земля всегда теплая – так что хотя вегетация и немного замедлена, но все же некритично. А вот насчет почв – можно сказать, что почв там как таковых и вовсе нет, голый субстрат. Особенно паршиво в той земле с азотом, и мы думаем, что если просто азотных удобрений добавить, то деревья будут расти уж всяко не хуже, чем у нас на Вологодчине. С фосфором и калием там, конечно, тоже паршиво – но это можно и местными ресурсами обеспечить…

– И как? Там же ни апатитов, ни калийных солей…

– Вера Андреевна, мы проверили и огороды, которые местные развели. Мало, конечно, огородов – но они там в землю закапывают остатки от рыбы, еще водоросли собирают на берегах и в кучах из них перегной какой-то делают. А сейчас рыбных отходов на новых заводах станет очень много, и если там поставить метановые реакторы, в которые сыпать эти отходы, водоросли, просто дерьмо всякое, то и газ будет получаться, и приличное такое удобрение с большим количеством фосфора и калия. То есть не то, чтобы большим, но хватит и на огороды все, и на лесополосы, если местные их сажать все же решат.

– Решат. У вас сейчас это преддипломная практика была? Думаю, темой дипломов у вас будет как раз переработка пищевых отходов и прочих даров исландской природы в метановых реакторах и развитие огородного и лесного хозяйства в Исландии.

– Не получится лесного: там овцы все сожрут.

– Овцы… овцы, значит, нам в Исландии не нужны. И пастухи не нужны, пусть они лучше нам побольше рыбки ловят, а за эту рыбку мы им и мясо из Дании доставим, и сыры всякие… а молоко пастеризованное из Швеции, например. Или, что лучше, из Финляндии: советское – значит отличное! Чтобы вы не просто дурью маялись в университете, я для вас организую командировки на место проведения работ, и… кто у вас там научный руководитель? И руководителю, и инженерам, которые вам для конкретной работы потребуются. А чтобы это не было глупой благотворительностью, вы первым делом организуйте в Исландии что-то вроде Лесного фонда, уговорите его возглавить тамошнего писателя Гуннара Магнуса, пусть уже он нам сверхплановую рыбку с народа собирает на финансирование такого проекта. В конце-то концов, это их остров, пусть они о нем и беспокоятся… за свой счет.

А счет исландцам предполагалось выкатить очень немаленький. Когда-то Вера Андреевна узнала, что по плану Маршалла американцы Исландии выдали денег на обустройство рыбной промышленности больше, чем по двести долларов на каждого жителя острова. Звучало очень внушительно (исландцам на душу населения перепало больше всех, даже находившиеся на втором месте голландцы получили по сто восемьдесят, а большинство других стан даже меньше чем по сотне), но если просто в деньги перевести, то получалось всего-то двадцать пять миллионов. Вера Исландии предложила уже в десять раз больше – правда не сразу, а за пять лет и в кредит, но под более чем скромный процент, причем кредит предоставлял не Советский Союз, а ВТБ. И специалисты банка даже заранее подсчитали, что на самом деле денег потребуется всего лишь чуть больше сотни миллионов (если на доллары пересчитывать), поскольку Исландия очень быстро начнет выделенные ей средства возвращать (той же рыбой), но последовавшая чуть позже попытка уже американцев влезть в рыбный бизнес острова получила жесткий отлуп: янки не смогли предложить ничего не то что более выгодного, но даже сравнимого с условиями ВТБ – а денежки исландцы считали очень неплохо. И не только денежки: Лесной Фонд Исландии под руководством Магнусса добавил Советскому Союзу немало уважения в исландском народе – а в Московском лесотехническом института появилось сразу больше десятка исландских студентов…

По кредиту исландцы расплачивались треской, селедкой, пикшей и камбалой – а продукция рыбоконсервных заводов обеспечивала закупки разнообразных товаров, в договор о рыбной промышленности не входящих. Причем не только советских, датских или немецких: метановые реакторы, работающие на рыбных отходах и водорослях, в Исландию поставлялись вообще из Кореи: Ким Ирсен очень внимательно отнесся к Вериным советам и наладил у себя их серийное производство. Правда, рыба из Исландии ему вообще не требовалась, но чем ВТБ был столь и привлекателен, так это возможностью не ограничивать торговлю прямыми взаимными поставками между двумя странами…

Но исландцы не только американцев «проигнорировали», куда как больше игнора от них досталось англичанам. Причем игнора в самом прямом смысле этого слова: рыбу в Англию Исландия полностью перестала поставлять. А когда уже английские рыбаки начали усиленно ловить рыбу вокруг острова, то у них возникли очень крупные проблемы: к Исландии подошел военный флот (причем германский) и британцам очень популярно объяснили, что им здесь совершенно не рады.

Англичане (причем в кои-то веки им удалось договориться об американской поддержке) попытались сколотить «североанлантическую коалицию» против Исландии и Германии – но даже на устроенную ими конференцию приехали, кроме них самих и американцев, лишь бельгийцы и французы, но и они участвовать в такой коалиции не пожелали: все уже понимали, что это будет «коалиция против СССР и кучи прочих стран», причем даже против «свободной» Индии и не менее «свободного» Пакистана. Потому что товарищ Неру, поглядев на то, с какой скоростью начала развиваться Бенгалия, тоже пожелал свою страну присоединить к расчетной системе ВТБ, а товарищ Джинна – генерал-губернатор Пакистана – просто ввел Пакистан в состав учредителей ВТБ, причем внес пакистанскую долю в уставной капитал банка вульгарным золотом…

А в конце осени Британию «постигла тяжелая утрата»: американцам очень не понравились введенные англичанами ограничения относительно добычи урана в Канаде – и они сумели протолкнуть там идею об объявлении выхода страны из Британского содружества наций и полной независимости Канады. То есть Канада стала независимой от Англии, про США там никто и не заикался – но вот Муззамед Реза Пехлеви, ставший шахом Ирана после смерти отца, под шумок объявил о национализации всего нефтяного бизнеса…

А зимой, уже в начале сорок пятого, о независимости объявила и страна под названием Конго – но не бельгийская экс-колония, а французская. Там очень, конечно, постарались люди товарища Ульбрихта, которые зуб за французов еще со времен аннексии Эльзаса с Лотарингией точили – а местное население они на такое дело сагитировали, демонстрируя рост уровня жизни в ранее беднейшей бельгийской колонии. Однако агитация – агитацией, но и войска, имеющие опыт войн в Африке, тоже лишними в этой истории не оказались…

Вера перед Новым годом почему-то начала прокручивать в голове события «прошлой истории» – и пришла к очень порадовавшему ее выводу: мир изменился, и изменился он в лучшую сторону. Во-первых, из-за разгоревшегося срача между американцами, англичанами, а так же французами и немцами шансов на то, что «в этом мире» возникнет хоть какое-то подобие НАТО, практически не оставалось. Во-вторых, разработка весьма удобной и практически универсальной системы расчетов во внешней торговле с использованием национальных валют просто не давало возможностей тем же американцам учинить хоть какое-то подобие Бреттон-Вудской системы, а, следовательно, и на доминирование США в развивающемся мире. Ну а в третьих, и с ядерным оружием за океаном все было не очень-то и гладко.

С ядерным оружием у американцев было совсем плохо, просто они об этом еще не догадывались: нужное количество урана для постройки и запуска хотя бы небольшого действующего реактора они, по самым оптимистичным расчетам, смогут набрать не раньше апреля-мая сорок пятого, а на «маленьком» реакторе они будут плутоний нарабатывать еще года три. Конечно, оставался вариант с урановой бомбой, и, по данным разведки, они даже придумали три способа обогащения этого урана. Однако способы эти были очень дорогими, а с избытком наличности в стране было более чем грустно – и, подсчитав возможные (скорее, неизбежные) затраты, в правительстве приняли решение сосредоточиться на бомбе плутониевой. Победивший в сорок четвертом на выборах и ставший президентом США Том Дьюи не считал задачу создания бомбы более важной, чем нормализация вконец разваленной Рузвельтом экономики страны и предпочитал деньги тратить более осмысленно – но все же уступку военным сделал и скромное финансирование физикам-атомщикам сохранил. Причем Вера была убеждена, что сделал он это не ради собственно бомбы, а для того, чтобы финансово поддержать Канаду (выгнавшую англичан главным образом его усилиями), но ей были важны не причины, а последствия. К которым она готовилась (как химик), и которым очень тщательно готовился Лаврентий Павлович – которому Вере пришлось прочитать уже очень серьезный курс этой науки. Товарищ Берия к изучению химии подошел очень серьезно, а когда решил, что изучил ее достаточно, высказал Вере все, что он понял и осознал:

– Я вообще-то всегда знал, что ты зараза.

– И контра.

– Забудь уже про контру, ты зараза теперь исключительно наша, социалистическая. То есть ты всегда такой была, но мы об этом точно не знали. А вот теперь… я знал, что ты на выдумки горазда, химические особенно, но вот придумать, как чистой химией так американцам напакостить… Сколько я тебя уже знаю? И сколько лет мы буквально за стенкой друг от друга живем? Ты ведь всегда была девушкой вежливой, спокойной – и вот чтобы ты такую подлянку супостату придумала… Но мне нравится, хотя от затеи твоей мурашки так пробирают…

– Ну, не такой уж и чистой химией, тут от химии все же немного зависит, гораздо важнее как эту химию правильно подать. И особенно важно, кто эту химию подаст… правильно.

– Я вот все чаще думаю, что гадость эту замечательную ты придумала, когда тебе еще двенадцать было. Я тебе тайну открою: когда ты князя Голицына так яростно защищала, многие, включая и Иосифа Виссарионовича, решили, что ты так классовую солидарность свою проявляешь. А теперь этот князь…

– Не придумала я ничего… тогда. Я просто считала, считаю, да и всегда считать буду, что человек, своей стране преданный, таковым и останется. Но его можно сделать врагом не страны, а руководителей страны – но если ему специально гадостей не делать, а наоборот, поддерживать, причем всячески демонстрируя, что страна ценит его усилия, направленные на защиту всего нашего народа…

– Старуха, уж среди меня-то можешь свою агитацию и пропаганду не разводить. Как там тебе Иосиф Виссарионович советовал: напиши тезисы на бумажках и по стенам их развесь. Нового мы там не прочтем, но как бумажку увидим, то сразу все вспомним и тебе не придется снова воздух сотрясать… бесплатно. Потому что сейчас у нас с бесплатностью будут серьезные такие проблемы: ты сколько американских денег-то уже насчитала?

– Пока вроде их должно хватить, но тут заранее все просчитать не получается.

– Это ты верно заметила, но мы вроде в бюджет укладываемся. А то, что в Генштабе нам теперь претензии предъявляют…

– Начхать. Просто начхать, причем молча: объяснять им ничего не надо.

– Объяснять вообще категорически нельзя! А у тебя сколько людей о программе знают?

– О сути программы – скорее всего никто. Разве что кто-то может сам догадаться, но и то вряд ли. А по собственно работе, по частным процессам – трое. Зина Ершова: ее пришлось предупредить о некоторых возможных неприятностях, Саша Новосёлова: препараты-то у нее в лаборатории делать придется. Ну и товарищ князь Голицын, на нем же финальный этап работы – но он тоже не в курсе, зачем все это. А у вас?

– У меня… только товарищ Нильссон.

– Швед?!

– Да он такой же швед, как ты – эфиопская принцесса! Впрочем, это неважно, важно то, что мы сейчас это сделать уже в состоянии.

– Нет.

– Я имею в виду техническую возможность, наш человек сообщает, что американцы уже второй реактор строить начали, но запустить его раньше следующей осени они его всяко не смогут, так что время у нас есть.

– Мне вот интересно, что про все это думает товарищ Хлопин? И что думает Курчатов?

– Насчет Курчатова не волнуйся, он уже в курсе, что это работа для его будущего реактора. Надеюсь, что и Виталий Григорьевич такого же мнения придерживается. А если и нет – вот за кого-за кого, а за Хлопина я лично поручиться готов.

– Я тоже, но… что-то боязно мне.

– А мне – после того, как ты всю науку передо мною открыла – думаешь не боязно? Но у нас с тобой работа такая: Родину защищать. И если мы вляпаемся при этом в дерьмо, нас волновать лишь одно должно: чтобы в это дерьмо страна все же не влезла.

– Не влезет. То есть уже в любом случае не влезет, и я сейчас волнуюсь лишь о том, насколько она в брызгах этого дерьма заляпаться сможет. Но так как химия – наука точная, то мы разбрызгивания его не допустим.

– Вот умеешь же ты столь поэтично выражаться! – рассмеялся Лаврентий Павлович. – Не зря твои песни вся страна слушает.

– Да уж забыли все их небось давно.

– Ну да. Эль-Регистан рассказал Иосифу Виссарионовичу, как ты его заставляла слова в гимне менять, говорил, что от его текста там вообще полторы строчки осталось. Так что не спорь: твою песню народ слушает каждое утро! А вот чтобы такие утра у нас всегда были мирными и радостными… Да, князь твой уже отчитался: доехал нормально, к работе приступил. И теперь нам остается только ждать.

– Мы подождем. А если что пойдет не по плану…

– То у тебя есть запасной. И ты не сомневайся: у меня рука не дрогнет.

– Я знаю. Чаю хотите? Мне привезли ассамский, высшего качества.

– Ну что с тобой делать-то? Наливай…

Глава 25

Миллионы не погибших на войне и не разрушенная промышленность страны дали очень заметные результаты, особенно наглядно проявившиеся весной сорок пятого. И самым заметным (в части освещения в прессе) был пуск наконец-то достроенного Ишимского канала. В процессе строительства его параметры слегка поменялись, да и обустройство его прилично так улучшилось. А зима выдалась довольно снежной, паводок в районе Державинска ожидался очень сильный – но когда водопропуски на плотине перекрыли, вода потекла не в сторону Петропавловска, а по каналу – и уже в середине апреля добралась до самых дальних поселков, где все уже было к приему воды подготовлено. Совсем всё: стоящие на канале небольшие ГЭС обеспечивали энергией насосные станции, перекачивающие воду в только что засеянные поля – в почти полмиллиона гектаров полей. Вера, когда прочитала об открытии канала в «Известиях», не удержалась и поинтересовалась у Валентина Ильича:

– Как вы думаете, а не пора ли провести среди журналистов воспитательную работу… где-нибудь на приисках Колымы? Писать такой бред…

– А что особо бредового ты в газете увидела? – искренне удивился товарищ Тихонов.

– Да особо ничего, если не считать того, что согласно их писулькам через канал за три месяца пройдет воды в полтора раза больше годового стока Ишима. Я ведь не поленилась, в энциклопедии посмотрела – а народ-то может и поверить!

– Это среди тебя нужно воспитательную работу провести, согласно твоим же правилам в угол поставить и конфетку отобрать. Ты же, кроме своей химии… ну и прочей промышленности, ничего замечать не хочешь. А замечать все же стоит: в феврале еще была закончена первая очередь иртышского канала до Акмолинска, по нему сейчас качают двести кубов воды в секунду, вот у Державинска водички-то и прибавилось прилично.

– Да, это я как-то пропустила… а сколько же энергии на перекачку-то тратится! Откуда дровишки?

– Дровишки с Серебрянской ГЭС, ее досрочно на полную мощность запустили.

– Да уж, работаешь-работаешь, газетки почитать некогда… или я снова новость эту пропустила?

– Не пропустила, про нее, если я не путаю, только один раз по телевизору и сказали в новостях. По пуск первого-то агрегата в тех же «Известиях» статья на разворот была, а когда всего лишь новый агрегат на работающей станции…

– Ну ладно, пусть живут журналисты. А что там у нас по плану следующее ожидается? Я на предмет того, в каком направлении НТК пнуть нужно будет.

– Вера, я прекрасно знаю, что у тебя какая-то очень важная работа сейчас по химии, так что ей и занимайся… мне Лаврентий Павлович особо указал на недопустимость отрывания тебя от дела. А если в плане общей эрудиции, то в мае, скорее всего к концу месяца, пустим первый агрегат на Братской ГЭС. Но там все электричество уже распределено на несколько лет вперед: в Братске алюминиевый завод уже работать начал, так что НТК тебе туда пинать не придется. А когда точно запустят – в газете прочитаешь, у нас пуски первых агрегатов электростанций, как видишь, всегда на первых полосах.

– Да уж… впрочем, это везде так: наши буровики начали в Исландии дырку в земле сверлить для электростанции, которая будет природной кипящей водой обеспечиваться, а тамошняя газетка про это ни слова – а вот про пуск двухмегаваттной электростанции в Рейкьявике в газете неделю писали. Электростанцию пять человек почти неделю ставили, а буровиков там больше сотни работает – и это никому – я журналистов в виду имею – неинтересно. А мне интересно… собственно, зачем я и зашла-то: когда по плану третий стомегаваттный реактор пускать будут?

– А почему у меня спрашиваешь? Это же по ведомству соседа твоего… по плану – двенадцатого июня, но реально скорее пятнадцатого запустят: все же после выходного народ слишком расслаблен будет, а к пятнице точно соберется и все сделает правильно. Тебе там электричество срочно нужно? Можем слегка Красноярск приглушить, с Казачинской ГЭС электричества побольше перекинуть. Черт, ну когда же в Красноярске своя ГЭС достроится? Нехватка электричества там меня уже утомлять начала.

– А кто планы на ее строительство составлял? – очень ехидным голосом спросила Вера и с трудом удержалась от того, чтобы показать Валентину Ильичу язык. – Потребности нужно заранее предвидеть! И заранее их удовлетворять.

– Это ты у нас одна такая умная, а остальные – сплошь болваны неотесанные. Ленгидэп уже третий раз проект станции меняет, и как в таких условиях…

– Разогнать их нужно, а проект в Мосгидэп передать. Я не скажу, что в Москве инженеры умнее или талантливее, но они по крайней мере упёртые: если им кто-то, например Председатель Госплана, проектное задание поменяет, то они рогом упрутся и этого самого председателя так далеко пошлют, что аж душа радуется. Зато проект у них сразу будет рабочий.

– Вот невзлюбила ты ленинградцев, бочку на них постоянно катишь. А они, между прочим, в новом проекте обосновали удешевление станции на четверть и срок строительства обещают на два года сократить.

– А уж не арочную ли они плотину там ставить предлагают? – вкрадчиво спросила Вера. В свое время Вера Андреевна многое про строительство этой ГЭС узнала, ведь в «прошлой жизни» ее постройка в прессе активно освещалась, а уж выступления товарища Хрущева по этому поводу разве что в «Пионерской правде» не печатались.

– А что не так?

– Всё не так. Эти… извините, я тут определение пропущу, чтобы вас не смущать, но вот эти… они во что арки плотины упирать собираются? В насыпной грунт? Надо этих проектантов скопом отправить на постройку Оклёминской ГЭС, причем подсобными рабочими…

– Ты меня уже достала со своей Оклёминской станцией! Не будем мы там станцию строить, не будем! Она там нахрен никому не сдалась!

– Ну не будем, так не будем, кричать-то зачем? Это я вообще для примера… я же потребность в золотокопателях на Колыме не изучала… Но вы, как Госплан, должны твердо стоять на позиции, которую еще Косованов в тридцать втором определил: плотина должна быть гравитационная. Мне, честно говоря, плевать даже если после обрушения плотины Красноярск к чертям смоет, но если волна зацепит Горнохимический комбинат, я не знаю, что со всеми этими проектантами сделаю! То есть знаю: я их живьем в кислоте растворю, причем в кислоту опускать буду медленно и печально…

– Меня всегда радовало твое позитивное отношение к жизни и забота о людях. Кого из Мосгидэпа руководителем проекта порекомендуешь?

– Есть такая мелкая конторка, наркомат электростанций называется, вот там и спрашивайте. А насчет затопления ГХК я не шутила: если сорвутся проводимые там сейчас работы, то под угрозой окажется вообще существование Советского Союза. Я свое мнение понятно изложила?

– Куда уж понятнее. Тогда я тебя спрошу: в проекте заложены генераторы такие же, как и в Братске, по двести пятьдесят мегаватт, а товарищ Винтер из Энергетического института предлагают разработать – за приличные, между прочим, деньги – генераторы на триста пятьдесят или даже на четыреста. По твоему мнению это вообще достижимо?

– По моему – пусть разрабатывает на пятьсот мегаватт за те же деньги, я затраты на проектирование имею в виду. Пятьсот – тоже вполне возможно. Там, конечно, по обвязке много проблем возникнет, но… элегазовые переключатели такой мощности я примерно знаю как изготовить, то есть с химической точки зрения, а все остальное – инженеры-то у Александра Васильевича на самом деле лучшие в мире, сделают, причем в срок. Но если вопрос о финансировании, то НТК денег не даст, у нас их и так нехватка.

– У всех денег не хватает… последний вопрос: твой химпром пластификатора для бетона на такое строительство выдать нужные объемы сможет?

– Валентин Ильич, можно подумать, что не вы НТК возглавляли столько лет. Пишите заявку и не спрашивайте как, откуда и почём. Объёмы – будут.

Томас Эдмунд Дьюи сидел у себя в Овальном кабинете и с мрачной физиономией выслушивал разглагольствования Госсекретаря. Потому что иным словом назвать речь собеседника у него ну никак не получалось – хотя бы потому, что никаких реальных предложений у того не было. А вот факты были не самыми веселыми:

– Картина на Юге вырисовывается довольно неприятная: аргентинский вице-президент подписал соглашение с этим международным торговым банком, и объемы нашей торговли с Аргентиной сразу начали сильно падать.

– Ну, они и не были большими, так о чем беспокоиться?

– Беспокоиться надо о том, что этот Перон через этот банк финансирует свою социальную программу. Хотя правильнее было бы ее назвать социалистической – а это угрожает, причем весьма сильно, нашим институтам влияния. Президент Фаррель очень быстро теряет популярность, и если в стране сейчас устроят выборы – а ситуация такова, что выборы практически неизбежны – то почти наверняка в них победит Перон.

– Фаррель, как вы раньше говорили, тоже сволочь изрядная, он же с Советами установил дипотношения.

– Но он хотя бы прислушивался к нашим советам… и не мешал нашим бизнесменам строить там свой бизнес. А в программе Перона на иностранный бизнес предполагается такие ограничения наложить, что нашим людям там станет просто невыгодно работать.

– И что вы можете предложить?

– Нужно подобрать подходящий предлог для ввода в Аргентину наших солдат…

– И получить войну с Германией? Нет уж, спасибо!

– Почему с Германией?

– Это вы у нас Госсекретарь? А почему тогда мне не вы, а наши моряки сообщают, что Аргентина подписала с Германией пакт о защите морских коммуникаций? Этот вопрос мы отложим… пока. Что еще у нас плохого?

– Медина Ангарита в Венесуэле тоже собирается вступить в ВТБ. Наши финансисты говорят, что после его «Закона о нефти» ничего для нас плохого больше не было, но если Венесуэла станет участником этого банка, то есть веские основания считать, что изрядная часть нефти оттуда уйдет в Европу. И это подкрепляется тем, что в Германии началась серьезная программа по постройке больших нефтяных танкеров. Очень большая программа, немцы даже некоторые свои верфи начали серьезно расширять.

– Я понял, вы готовы мне до вечера рассказывать, как нам жизнь портит этот внешнеторговый банк. Он вообще кому принадлежит?

– В том-то и дело, что официально никому. Точнее, принадлежит почти всем участникам внешнеторгового консорциума, и разобраться в структуре его капиталов извне у нас пока не получается. Но сам факт его наличия уже сильно сказывается на нашей торговле… а уж насколько он испортил жизнь британским банкирам…

– Я бы хотел все же выслушать предложения по исправлению негативных тенденций, а не просто их перечень.

– Мистер Экклз считает, что у нас, собственно, есть два варианта. И первый – учредить собственный банк, аналогичный этому ВТБ, но уже полностью подчиняющийся нам. Второй, причем не альтернативный, а параллельный – это вступление в ВТБ и Соединенных Штатов.

– Марринер уже надавал советов Рузвельту, причем таких, что мы уже год разобраться не можем, с чего хотя бы начинать исправлять ситуацию в нашей экономике. Я считаю, что он – просто болван, хотя и занимает должность председателя Совета управляющих ФРС.

– Я тоже так считаю, – усмехнулся собеседник президента, – но ФРС у нас – единственный инструмент, позволяющий тихо и бескровно занять руководящие роли в любом банке мира, ведь эти банкиры в состоянии влить в уставной капитал любого банка денег столько, сколько понадобится для получения контрольного пакета.

– Так что же им мешает проделать это без меня?

– Они уже делали такие попытки, однако успеха не достигли. Участником ВТБ не может стать какая-то частная компания или банк, только государство может в него вступить.

– Тогда пригласи этого болвана ко мне, скажем, на понедельник. Если он сможет мне внятно объяснить, что они там у себя задумали… мы же не собираемся ссориться с собственными банкирами?

Жизнь Тарье Слеттебакка была полна исключительно удивительных событий. Норвежский химик, промышлявший производством мыла из рыбьего жира, но особых богатств на этом поприще не наживший, едва успел убежать из Осло, когда в город заходили германские войска. А убежать пришлось: немцев он ненавидел – хотя бы потому, что германская мыловаренная промышленность сильно мешала ему зарабатывать больше денег. А еще потому, что первой его женой была немка, устроившая ему не самую веселую жизнь и сбежавшую, в конце концов, с каким-то немецким моряком.

Убежал он из Осло буквально в последний момент, чудом успев на отплывающий из порта шведский пароход (и отдав за это капитану почти все захваченные с собой деньги). Но только пароход этот плыл, как узнал Тарье уже в море, вовсе не в Швецию, а в Советскую Россию – а русских он ненавидел еще больше, чем немцев. Потому что будучи еще юнцом он поучаствовал в качестве юнги на корабле в британской оккупации русского Севера – и долго удивлялся тому, что ему вообще удалось из России живым выбраться. Однако пароход пришел прямиком в Мурманск – и Тарье высадился на ненавистный берег, не имея при этом ни гроша в кармане.

С голоду, впрочем, он не умер: удалось за довольно приличные деньги продать какому-то моряку в порту часы – но денег на билет хотя бы до ближайшей норвежской деревни не хватало, да к тому же и не было в продаже таких билетов, а рыбаки вообще отказывались говорить о плавании в Норвегию. Поэтому Тарье, накупив на все деньги сухарей, решил идти в Норвегию пешком, ведь до Киркенеса было меньше полутора сотен километров, можно за неделю туда дойти.

Наверное, теоретически и такое возможно – но реальная жизнь оказалась куда как сложнее. Сильно сложнее, и совершенно городской норвежец, подвернув ногу на какой-то осыпи уже утром следующего дня, дальше идти никуда уже не мог. Совсем не мог – и его тушку спустя пару месяцев нашли, причем совершенно случайно, какие-то мужики. И пока вроде бы ничего особо удивительного с ним не случилось – однако советская медицина (ну, наверное все же медицина) творит буквально чудеса! Правда, чудеса эта медицина творит все же неспешно – однако уже осенью сорок третьего вполне себе живой Тарье Слеттебакк приехал в Мексику, где снова занялся любимой химией. Правда, на этот раз он занялся не производством мыла, а добычей борных соединений в какой-то канадско-мексиканской компании, а заработав там довольно приличные деньги, в сорок четвертом перебрался в США и учредил там компанию уже собственную – которая, по мнению многих уже американских бизнесменов, занималась уже совсем уж дурацкой деятельностью: что-то якобы ценное выделяя из золы угольных электростанций в Северной Дакоте. И кому-то это самое выделенное продавая. Вот только эти американские бизнесмены не понимали, откуда этот мрачный норвежец берет деньги не только на развитие своего химического завода, но и на дорогие автомобили, на какие средства он себе дом выстроил, больше напоминающий средневековые европейские замки.

Однако некоторые государственные чиновники об этом знали очень хорошо: ведь именно они платили уже подавшему прошение о получении американского гражданства убежавшему из Норвегии химику за продукцию его странной фабрики. Не за всю продукцию, и поэтому их не волновало то, что тратит норвежец денег в несколько раз больше, чем получает по выставленным государству счетам…

В ноябре сорок пятого Марринер Экклз снова посетил президента:

– Эти международные банкиры буквально плюнули Соединенным Штатам в морду! Они заявили, что, видите ли, Соединенные Штаты не могут стать членом ВТБ потому что государство не имеет права контролировать денежную эмиссию, а поэтому наш доллар не может считаться устойчивой валютой!

– Действительно довольно хамское заявление. Но это всего лишь слова, так стоит ли по этому поводу так нервничать?

– Это не просто слова. ВТБ понизил в своих котировках курс доллара сразу на двенадцать процентов…

– А нам какое дело до того, как они котируют наши деньги?

– И почти все центробанки стран-участниц ВТБ стали требовать скорейшего обмена бумажных долларов из своих запасов на золото. А ведь речь идет о многих миллиардах долларов!

– Это действительно серьезно…

– Более чем. Даже французы привезли полмиллиарда долларов, а общие объемы такого обмена уже превысили две тысячи тонн. И это мы еще не знаем, сколько наличных долларов есть в Китае.

– Китайцам мы доллары менять не станем, мы не собираемся иметь дела с коммунистами.

– Но в ВТБ любая валюта стран, не являющихся членами этого чертова банка – всего лишь товар, и мы не можем определить, откуда у шведов взялся почти миллиард долларов. И ни у кого нет уверенности в том, что вскоре с чемоданами денег к нам не прибегут какие-нибудь датчане, или даже бельгийцы: Бельгия сама участником ВТО не является, но тамошний бизнес через датские отделения…

– Довольно! Вы мне тогда объясните такую простую вещь: почему другие страны сейчас стали предпочитать торговлю через этот банк?

– Мы, наконец, с этим разобрались. У них так называемая расчетная валюта выражается в золотом эквиваленте, один грамм чистого золота – это один рубль, одна крона, один франк, один… я не знаю что еще. И, что самое противное, вся эта валюта циркулирующая в банке, действительно обеспечена золотом! Сталин сообщил, что главная валюта банка – то есть так называемый «золотой рубль», который к используемому внутри страны отношения не имеет, полностью обеспечивается золотом, которое Советы добывают где-то в Сибири. И это золото – обычный товар в их системе торговли, но товар с фиксированной ценой и любой участник банка имеет безоговорочное право получить хоть всю сумму со своего субсчета золотом!

– У русских есть столько золота?

– У них есть богатые месторождения, и все об этом знают. Поэтому единственный способ уничтожить этот банк – это уничтожить Советскую Россию, чтобы она уже не могла выбрасывать на международный рынок столько золота.

– Я понял вашу идею. А что с нашим международным банком?

– В Европе некоторый интерес к этой идее проявили лишь Италия, Греция и Испания…

– Марринер, мне кажется, что вы свою зарплату получаете незаслуженно. Неужели вы не в состоянии объяснить всем этим странам, что лишь с нами у них есть будущее?

– Я всего лишь управляю Федеральной Резервной системой, а договариваться с другими странами – это обязанность Госсекретаря. Вам я указал на возникшие проблемы и обрисовал пути их решения, но решать их – это не задача банков.

– Задача банков – профинансировать такие решения. У нас есть один довольно важный проект, но на его осуществление нам потребуется от двух до трех миллиардов…

– Считайте, что деньги у вас уже в кармане. Когда вы решите эту проблему?

Четвертого января сорок шестого года в Белом доме состоялось совершенно секретное совещание, и основным докладчиком по затронутому вопросу выступил генерал Гровс:

– Эти мозгоклюи обещают все приготовить через месяц после того, как они получат чистый плутоний.

– Они же его уже получили?

– Почти четверть фунта, а им требуется не менее тридцати фунтов. На каждое изделие, то есть всего – полторы тысячи фунтов. Но проблема здесь заключается в том, что для выделения этого плутония им требуется завод, стоимость которого они оценивает в сумму от трехсот миллионов и до бесконечности, а срок его строительства должен составить около полутора-двух лет.

– А как-то ускорить…

– В Северной Дакоте есть одно интересное предприятие, владельцем которого является норвежский эмигрант, беженец. Предприятие интересно так, что хозяин его продает нам чистый уран, который достает из золы местных электростанций. Он продает его нам по сотне долларов за фунт…

– И вы ему платите?!

– В него получается уран высшего качества, наши мозгоклюи говорят, что на нем они у себя экономят даже больше на очистке, чем мы ему платим. Но важно не это: он из золы как-то умудряется вытаскивать очень много чего, включая серебро и даже золото, я уже не говорю про медь и прочую мелочь. По предложению нашего вундеркинда мы с ним связались для прояснения иных его возможностей, Холл ему передал примерно десять гран плутония, и этот псих ответил, что если в сырье будет хотя бы сто гран плутония на длинную тонну, он за неделю вытащит оттуда минимум девяносто процентов чистого металла. Правда, потребовал за это платить ему по десять тысяч долларов за каждый выделенный фунт.

– Вы уверены, что он сдержит обещание?

– Да. Мы отправили ему две тонны материала, он действительно вытащил – и передал нам – даже чуть больше девяноста процентов металла.

– А что вас тогда смущает?

– Он на самом деле псих. Гениальный, но псих: он даже если с людьми здоровается, то лишь в резиновых перчатках. Но это терпимо, однако он потребовал полтора миллиона на расширение своего производства. Полтора миллиона, не включаемых в оплату его работы…

– И когда он сможет перерабатывать весь материал из нового реактора?

– Через две недели, максимум через месяц после получения денег.

– Вы успеете ему передать деньги сегодня? Шучу, генерал, мы спокойно потерпим и до завтра…

Лаврентий Павлович сидел на кухне Вериной квартиры и, казалось, грел руки о чашку с чаем. Но на самом деле он всего лишь пытался скрыть таким образом дрожь в руках, а Вера, с видом строгой школьной учительницы, ему поясняла:

– Лаврентий Павлович, я же вам сколько раз говорила: химия – это наука очень точная. И с химической точки зрения мы все проделали абсолютно правильно. И товарищ князь тоже все сделал правильно, так что нам просто нужно немного подождать.

– Он сообщил, что отправил последнюю партию вчера утром…

– Главное, чтобы он успел уехать до того, как груз дойдет до получателя.

– Успеет, янки груз на самолете не возят, а грузовик с конвоем… ему примерно трое суток ехать.

– Отлично, а у него все для выезда готово?

– Нет. То есть он телеграмму уже из Виннипега послал. Но ты точно уверена, что для него там больше работы нет?

– Еще раз: химия – наука исключительно точная. А если учесть, что двести сорок менее чем на полпроцента меньше двухсот тридцати девяти, а у нас его всего лишь одна четверть… десятую долю процента они просто не определят. То есть могли бы, но вы же сами говорили, что они там пашут в режиме ошпаренной кошки – им просто некогда что-то измерять будет. Плюс репутация – и уверенность в невозможности получить продукт откуда-то еще…

– Да всё я понимаю! А у тебя чего-то покрепче чая нет?

– Есть. Кофе эфиопский, а еще более крепкого я вам просто не дам. Но хотите я вам чай с ромашкой заварю?

– Ну ты и…

– Да, я такая. Но нервничать всяко не стоит: скоро праздник, нам к нему морально готовится нужно. А о результате мы все равно раньше чем через пару дней не узнаем, так что ромашка – она на пользу пойдет. Заваривать?

– Я лучше домой пойду. Спокойно пойду: вот умеешь ты успокаивать… если я еще завтра к тебе зайду, ты не против? Чайку попить, но без ромашки…

Четвертого ноября в Овальном кабинете зазвонил телефон – очень специальный телефон. Томас Эдмунд Дьюи снял трубку, выслушал то, что сказал абонент на другом конце провода и, не задавая никаких вопросов собеседнику, положил трубку обратно, а затем медленно сел в кресло. Сидящий напротив него Марринер Экклз вопросительно взглянут на президента, но тот лишь как-то хищно ухмыльнулся, глядя на финансиста. А затем встал, нажал кнопку на своем столе и, глубоко вздохнув, наконец вывалил обуревающие его чувства наружу:

– Я знал, что вы – ничтожество и идиот, но даже не подозревал, до какой степени вы все там болваны. Но вы не волнуйтесь особо, в камере, куда вас отведут, будет светло и тепло. И некоторое время даже тихо… А когда вас в ней соберут всех, то кто кого сожрет, никого снаружи камеры уже интересовать не будет.

– А можно поинтересоваться…

– Можно. Лос-Аламоса больше нет, из Санта-Фе сейчас стараются эвакуировать всех жителей, а какие территории еще может накрыть – этого пока никто не знает. Пока не знает, но вы – обязательно узнаете. И это будет самым последним, что вы узнаете в своей жизни…

Глава 26

Двадцатого ноября в Верином доме в Пирогово собралась интересная компания. То есть собралась Вера и Лаврентий Павлович, но к ним присоединился и Владимир Александрович Голицын, а место встречи выбрал все же товарищ Берия. И выбрал его потому, что в этом загородном доме была исключена любая прослушка, а Витины родители днем были на работе – так что можно было поговорить спокойно. Ну а то, что Берия к Вере в гости заехал, было вполне естественно, у них часто рабочие вопросы решались «в неофициальной обстановке», а про Голицына никто и не догадывался: он в Пирогово приехал вообще на электричке.

– Ну что, товарищи, надо это дело как-то отметить, – высказался Лаврентий Павлович, закрывая за Володей дверь, – для такого случая специально захватил кое-что, что тебе, Старуха, точно понравится: уникальное вино, которое в прошлом году сотворил массандровский волшебник лозы Егоров. Продукт, достойный отмечаемого дела, – он ловко открыл бутылку и разлил содержимое по бокалам.

– Отметить, несомненно, необходимо… – ответила Вера, взяв бокал в руки и разглядывая его содержимое. – Но я одного понять не могу: почему бахнуло сразу и так громко?

– Не очень-то и громко, – хмыкнул Лаврентий Павлович, – по тому, что удалось узнать… этот вундеркинд Холл сообщил, что бахнуло даже меньше чем на тысячу тонн. Примерно на девятьсот вроде, по крайней мере так в Вашингтоне считают.

– Но… это значит, что они еще сборку не произвели?

– Я и сам не ожидал, что эти идиоты воспользуются моей печкой. То есть не ожидал, что сразу, – задумчиво сообщил Володя. – Когда они первую партию металла забирали, спросили, в чем я его переплавляю – и я им за пять тысяч баксов наличными свою дуговую печь отдал. Хорошая печь, со стенками из двухдюймовой стали.

– А зачем такая-то?

– Я им объяснил зачем: оказывается, они и не подозревали, что металл летуч как нафталин… наверное, как раз это они проверить успели и отливку в ней и сделали первую. У них же физики грамотные, очень точно рассчитали, что критическая масса составит тринадцать с половиной фунтов для шара, но посчитали, что для полусферы семи точно не хватит. И отливку делали порциями… должны были делать порциями по семь фунтов: они ее еще и обтачивать на токарном станке собирались.

– Ты вот всё так подробно объяснил!

– Конечно, я просто не успел сказать про то, что печка, которую я им продал, внутри была покрыта слоем бериллия, мы же не зря его в Мексике и Канаде выделяли. А с бериллиевым отражателем… я думал, что просто пшикнет когда они металл в печь загрузят, но они, очевидно, его и расплавить успели – и когда металл застыл и размеры полусферы уменьшились… ну, это я так думаю. А печка из брони все же смогла удержать металл от раннего разлета.

– А тебе их не жалко? Ну, тех, кто там работал?

– Они все равно уже были мертвыми, просто этого еще не знали: металл они просто руками брали, испарением его пренебрегали. Они уже набрали его достаточно для долгой и мучительной смерти, а так они хотя бы от мучений избавились.

– Володь, извини, я про бериллий не совсем понял.

– С бериллиевым отражателем критическая масса снижается почти вдвое, – пояснила Вера. – А с двести сороковым изотопом и инициатора не требуется, он сам…

– Но если они проверят остаток металла… ты им сколько успел передать?

– Примерно сто двадцать фунтов, но не думаю, что они смогут проверить остаток: там в лаборатории вообще все испарилось. И загадило окрестности миль на двадцать вокруг, причем надолго загадило, они там грунт лет за сто очистить не смогут даже если очень захотят. Лучшее, что они могут сделать – это залить всю землю вокруг силикатным клеем, тогда ее вместе с клеем можно будет собрать и куда-то в хранилище вывезти, хотя я с трудом представляю хранилище, в которое можно поместить метровый слой земли с пары тысяч квадратных километров. Но это уже их проблемы.

– А как сам ушел? Сильно наследил?

– Вообще нисколько. Оставил на месте подходящего покойника…

– Они же сразу выяснят, что это не ты был! – взволновалась Вера. – И так сильно искать будут, что я даже не представляю, куда тебя теперь спрятать.

– Не выяснят. Сама же всегда говоришь: химия – это наука точная. Так вот наука химия говорит, что опознать пять трупов, пролежавших пару суток в кипящем растворе синильной кислоты, ни одна экспертиза не возьмется. А раньше они их не достанут, все же синильная кислота. У нас же деньги всем правят, жадность перебивает осторожность… труба подачи раствора в реактор выщелачивания была из дешевой стали с паршивой эмалью, а в реакторе-то процесс идет при ста десяти градусах! Ну а то, что вентиль с улицы открывается, там смотреть точно не станут: только идиот его закрывать будет при кипящем реакторе.

– Пять трупов?

– Ленни и Марио притащили: в Детройте и Чикаго много неопознанных, так что они просто искали там пропавшего дядюшку Джо или что-то в этом роде.

– Это кто?

Володя повернулся к Лаврентию Павловичу, но тот лишь пожал плечами:

– Какой-то мексиканец вроде бы, судя по имени, или итальянец. И какой-то канадец, так?

– Ну… наверное так.

– Старуха, не суетись, они про операцию не в курсе. Про нее кроме нас троих вообще никто не в курсе.

– Двоих, вас двоих, я вообще не понимаю, о чем вы тут шушукаетесь, – улыбнулся Володя. – Кстати, а где я в командировке-то был? А то вдруг на работе спросят…

– Я тоже не понимаю, – хмыкнул Лаврентий Павлович. – На столе такое вино, а вы тут про какую-то химию… и вообще, мы встречу старых знакомых отмечаем или что? Володя вон вернулся… с полигона…

– С ракетного полигона, – с улыбкой уточнила Вера. – Дальнего. И очень секретного…

Спать Вера ложилась с чувством довольно странным: вроде все получилось, теперь янки лет десять даже соваться в ядерные исследования не будут. Да и с деньгами у них серьезные такие проблемы возникнут… Она вспомнила, как в пятьдесят втором точно такую же финансовую систему предлагал учредить Иосиф Виссарионович: ее, как свободно говорящую на пяти языках, пригласили «поработать переводчиком» на состоявшемся в апреле международном экономическом совещании, где собрался народ из почти пяти десятков стран. И все присутствующие с учреждением такой системы согласились – но «в тот раз» большинство пожелало ее «узаконить» под эгидой ООН – но там, при огромном противодействии со стороны американцев и англичан, идею просто промурыжили почти год, а после смерти Сталина Хрущев эту идею похоронил и по сути дела помог американцам заключить Бреттон-Вудское соглашение. И у Веры даже промелькнула мысль о том, что Иосиф Виссарионович в ее «прошлой жизни» в очень нужный – для американцев – момент внезапно умер, и, возможно, при чьем-то существенном участии. Но сейчас, без ООН и без прямых угроз со стороны янки странам, набравшим у них за войну огромные кредиты, все получилось! А уж после того, как венесуэльские президент Исайас Медина Ангарита просто взял – под будущие поставки нефти – кредит в ВТБ и полностью рассчитался по кредитам с американцами, почти все страны Латинской Америки резко возжелали сменить валюту торговли.

Опять же, в Африке у колониальных держав дела пошли неважно, да и в Азии тоже – но и при таких условиях та же Франция не отозвала свою заявку на вступление в ВТБ. С колониями британскими – с ними пока еще было все не очень просто, но уже вполне предсказуемо, вопрос оставался лишь в сроках их выхода из колониальной зависимости. А сама Британия – ее, без колоний, можно будет при необходимости просто опустить ниже уровня моря… впрочем, достаточно будет ее опустить ниже плинтуса и мирно. Просто потому, что когда «весь мир против», то воевать становится грустновато – и даже британцы не смогут этого не понять. Так что всё теперь должно быть хорошо, ну почти всё.

И уже засыпая, Вера вдруг поняла, что она уже сделала всё, что могла: передала нынешним химикам все свои знания, протолкнула политические и экономические задумки товарища Сталина более успешно и лет на десять быстрее – но вот дать стране что-то «новое и прогрессивное» она уже была не в состоянии: всё, кончился ее запасец знаний и умений. Совсем кончился… хотя кое-что и осталось. Только вот уже именно что «кое-что»: она еще помнила о нескольких выдающихся (впоследствии) личностях, которые себя еще никак не проявили, помнила, кто из них чем занимался и какие на пути действительно талантливых людей ставились препятствия. И сейчас в ее силах (и в ее власти) было этим людям помочь сделать то же самое побыстрее. Но и только…

Джордж Хамфри расслаблено полусидел-полулежал в кресле, но Том Дьюи на позу своего собеседника внимания не обращал, ему было куда как интереснее то, что он говорил. А говорил он примерно то же, что думал и сам президент – просто излагал он все это исключительно аргументировано и последовательно. А разговор шел о деньгах, ведь о чем еще президенту говорить с министром финансов? А деньги Джордж считать умел очень хорошо. И деньги, которые были, и те, которых не было. А так как разговор шел не просто о деньгах, а о деньгах огромных, то и получился он предельно циничным:

– Должен признаться, что дядюшка Джо нас переиграл. Точнее, он переиграл Рузвельта, но не тогда, как тебе врут банкиры, когда ввел золотой рубль для внешней торговли, а гораздо раньше. И переиграл не в одиночку. Он полностью переиграл Рузвельта, когда за несколько месяцев одержал безоговорочную победу над Гитлером, а немцы нас переиграли, когда подписали столь же безоговорочную капитуляцию. В результате Сталин и этот, как его… немец, короче – они получили самую могучую промышленность в мире, причем промышленность, подкрепленную бескрайними русскими полями. И китайскими тоже. А этот ВТБ – всего лишь следствие русской победы и германской капитуляции, причем золото в нем вообще никакой роли не играет, что бы тебе не говорили наши банкиры!

– Ну почему же, обеспеченная золотом валюта всегда в цене.

– Ну да, и мы – прямое тому доказательство: все отправляют доллары нам и требуют за них золото. И мы это золото вынуждены отдавать – а у русских этого не происходит. Потому что, хотя валюта ВТБ и номинируется в золоте, золото там – всего лишь приманка для диких папуасов! А валюта эта обеспечена товарами, и золото в их системе торговли – всего лишь товар, причем не самый востребованный. Из всех стран-участниц только Пакистан внес свою долю в уставной капитал золотом, а остальные… Даже чтобы вступить в клуб, золото не нужно, можно внести свою долю товаром, но лишь товаром востребованным… доллары перестали быть таким товаром, потому что наши банкиры обещают за них только золото. Врут, но все же обещают – однако даже те, кто в обещания эти верит, не бегут сломя голову торговать с нами. Просто потому, что мы не предлагаем другие товары!

– Почему же, мы можем экспортировать многое…

– Можем, однако в ВТБ очень многие могут продавать то же самое, но дешевле. В том числе дешевле и по форме расчетов: любая страна всегда принимает собственные деньги – просто там суммы, имеющиеся на счетах стран, определяются объемами экспорта. И я считаю, что если мы в ближайшее время не вступим в этот клуб, то прошлый кризис покажется детской игрой в песочнице…

– Но мы в него вступить не можем, они нас отвергают…

– Рузвельт поставил на банкиров и проиграл. Но проиграл лишь потому, что банкиры делали расчет на затяжную войну в Европе, когда европейцы будут вынуждены покупать у нас все больше и больше, причем за выданные им нашими банками кредиты. Денег банкиры готовились просто напечатать сколько угодно, а потом за эти бумажки Европа нам бы годами поставляла любые товары – но, снова повторю, Сталин и эти фельдмаршалы нас переиграли. Банкиры бумажек в Европу, и в колонии Франции, Британии и прочие отправили очень много – а теперь они возвращаются обратно к нам, мы за них отдаем золото – и при этом у нас растет инфляция. Просто потому, что возвращающиеся бумажки как раз товарами-то и не обеспечены!

– У тебя есть предложения? Ты же у нас управляешь финансами страны…

– В том-то и дело, что не управляю… пока. Предложение у меня есть, но оно… потребует много сил и мужества. Банкиры-то будут сопротивляться изо всех сил, а так как именно они управляют… пока управляют нашей экономикой…

– Давай к сути.

– Держи. Сейчас у тебя есть законное право – и требуемая законодательная основа – чтобы всех руководителей ФРС арестовать и отдать под суд, причем сразу по нескольким статьям, от которых им не отвертеться. За фальшивомонетничество, за мошенничество в особо крупных масштабах, за подрыв национальной безопасности – у меня список готов, если захочешь, я тебе его сегодня же передам. Так вот, после ареста и осуждения – заметь, осуждения по закону – ФРС должна быть передана под управление правительства…

– Под твое, так?

– Под управление именно правительства, а меня ты можешь отправить в отставку хоть завтра. Но вот после этого мы получим право вступить в ВТБ – и сразу же сможем завалить всех остальных участников банка нашими товарами. Не совсем сразу, но у нас сейчас промышленность загружена менее чем на сорок процентов, так что при умеренных ценах у нас не будет отбоя от покупателей и мы сможем резко увеличить выпуск буквально всего просто перезапустив простаивающие заводы. Заодно и с безработицей проблем не будет… Ты же знаешь, я неплохо разбираюсь в проблемах черной металлургии…

– Да, продолжай.

– Сейчас в мире серьезный дефицит стали, и ВТБ кредитует строительство более десятка металлургических заводов по всему миру, но стали им все равно не хватит в ближайшие лет двадцать. Они бы и рады больше заводов понастроить, но на большее количество у них просто нет средств. Заметь, не денег, а именно средств – но я сейчас о другом. У нас сталелитейная промышленность загружена примерно на тридцать процентов всего, и если у нас получится зайти на этот рынок, то мы за полгода загрузим нашу металлургию на сто процентов и даже больше, а вот в ВТБ, где совсем не идиоты сидят, быстро сообразят, что особой нужды в финансировании зарубежной металлургии уже не будет. И мы получим деньги не только от продажи стали, но и сможем поставками чего-то другого взять часть, причем скорее всего большую часть того, что участники ВТБ сэкономят на постройке этих металлургических предприятий.

– Звучит заманчиво…

– Но банкиров изолировать нужно будет одновременно и сразу всех. Насколько я знаю, председатель Комитета начальников штабов тебя серьезно поддерживает, и если ты…

– Я понял, завтра отдельно побеседую с Эйзенхауэром. Но, думаю, тебе при этом разговоре тоже стоит присутствовать.

– А ты не так уж глуп, – довольно хохотнул Хамфри, – сам догадался. Может быть, пригласишь еще…

– Нет, будет только он. И ты, а если Эйк с тобой согласится, то он сам сообразит, кого еще в команду брать. Так что… – Том перевернул листок стоящего на столе календаря, – до завтра. Встречаемся в одиннадцать…

Утром Вера, как всегда, встала и, как всегда, еще не до конца проснувшись, собрала всем завтрак, проводила Виктора, старших детей отправила в школу – а затем, сама одевшись, отвела младших в детский сад и пошла на работу. Пришла, села за свой стол. В комнату вошла незнакомая девушка, несущая в руках наполненный водой чайник:

– Вера Андреевна, вы уже вернулись? А я – Света, секретарь кафедры. Вам чаю налить?

Вера оглянулась – и только тут поняла, что пришла она на кафедру в университет. Хмыкнула про себя, слегка удивившись случившемуся:

– Нет, я на минутку зашла, просто проведать кафедру… воздух университетский вздохнуть. А вы секретарь… расписание же вы для кафедры составляете?

– Ну да, только на следующий семестр еще не начинала его делать…

– Знаете что, Света, вы, когда его составлять будете, и меня в него включите. Лекции для первокурсников и, пожалуй, семинары для третьего курса. И оставьте мне парочку пятикурсников на преддипломную практику. Но прежде чем расписание выкладывать, вы его мне пришлите… пожалуйста.

– Хорошо, обязательно… вам его домой прислать? Я знаю, где вы живете.

– Нет, не надо, забудьте о том, о чем я вас попросила. Спасибо, я уже воздуха хватанула, пойду дальше… работать, а вы от меня просто всем привет передайте…

Следующие три месяца Вера работала как проклятая. То есть на работу уходила как обычно, да и домой чаще всего возвращалась вовремя, но почти каждый день она устраивала в себя в НТК какие-то совещания, раздавала разным людям разные поручения, согласовывала какие-то научные и производственные программы – и поэтому домой она всегда возвращалась буквально с ног валясь от усталости. Но работа во всем НТК становилась все более интенсивной: строились новые заводы или расширялись старые, создавались новые институты. Но для всего этого требовались и новые люди, и Вера тут такую бурную деятельность развела, что специально по этому поводу было созвано совещание в правительстве:

– Мне кажется, что товарищ Синицкая несколько… злоупотребляет своей властью, – высказал свою претензию товарищ Шахурин. – Я не подвергаю сомнению то, что авиационные КБ НТК создают действительно хорошие машины, но ведь и КБ и нашего наркомата отнюдь не простаивают и обеспечивают страну потребными самолетами.

– Ну да, – хмыкнул Валентин Ильич, – Ильюшин и Яковлев дают стране просто замечательные самолетики для сельской авиации…

– И неплохие военные машины тоже!

– Конечно, – не стал спорить Лаврентий Павлович, – а в ВВС сидят тупые индюки и заказывать эти самолеты не желают. Но причем тут товарищ Синицкая?

– У Туполева была прекрасная разработке по самолету-снаряду, а товарищ Синицкая просто забрала ведущего конструктора этой машины в НТК. И чем он там сейчас занимается? Ведь, насколько нам известно, она работы по самолету-снаряду прекратила.

– Нам известно, чем товарищ Синицкая занимается, – спокойно, но очень «весомо» сообщил Иосиф Виссарионович, – и для этой работы упомянутый товарищ вполне подходит. Молодой, полный идей и энтузиазма, так что… Мы эту кандидатуру не будем сегодня обсуждать.

– А зачем мы тогда здесь собрались? Наркомат авиапрома лишается кадров, а ведь за серийное производство самолетов… не всех, но большинства, отвечать приходится нам!

– Ну, мы в том числе и для этого собрались. Было предложение, от Веры Андреевны, все управление авиастроения НТК как раз в наркомат авиационной промышленности и передать. Вместе со всеми авиационными КБ.

– Тогда непонятно: она сначала забирает конструкторов, а потом хочет их нам вернуть?

– Она предлагает передать в авиапром только авиационные КБ и заводы. Но мы программы этих КБ внимательно изучили, их менять вам не придется, они продолжат делать то, что уже начали делать. Тем не менее, за последующие планы теперь придется отвечать вам, Алексей Иванович. Так что после совещания поезжайте в Управление НТК дела принимать.

– У Веры Андреевны?

– Нет, в управлении авиастроения НТК. Дело это не быстрое, но мы надеемся, что за пару недель вы с ними сработаетесь. Теперь слово дадим товарищу Тевосяну.

– А у меня к товарищу Синицкой никаких вопросов нет, они, как я понимаю, у наркомата электростанций имеются.

– У наркомата к ней особых вопросов нет, – с места ответил Глеб Максимилианович. – А не особые мы, я думаю, можем в рабочем порядке решить.

– Однако судя по вот этот пачке жалоб… – начал было товарищ Сталин, но Кржижановский непрозвучавший вопрос понял и сразу ответил:

– Мы не полностью согласны с практикой НТК по строительству многих десятков и даже сотен малых ГЭС мощностью до пяти мегаватт, а в Карелии и Саамо-Финской области НТК выстроил только станций в районе мегаватта порядка двухсот.

– А эта энергия никому не нужна?

– В летний сезон эта энергия обеспечивает работу металлургического комбината в Костомукше, и это замечательно. Но в межень большая часть этих станций работать не может, производство энергии падает с примерно четырехсот мегаватт до менее чем семидесяти – но комбинат-то останавливать нельзя, и мы вынуждены перенаправлять туда электричество уже с тепловых станций, что создает известные проблемы по части поддержки стабильности работы электросетей.

– Возражение, ваша честь! – так же с места чуть ли не прокричал товарищ Струмилин. – Такое решение позволяет проводить в летний период планово-предупредительные работы на угольных станциях, а зимой, когда требуется не только и не столько электричество, сколько тепло, они уже работают с высшим КПД, выдавая и электрическую, и тепловую энергию. И экономический эффект…

– Слава, заткнись, – незлобиво прервал его Иосиф Виссарионович, а затем поправился: – Станислав Густавович, мы вашу точку зрения выслушали и приняли к рассмотрению. Но вы, к сожалению, в диспетчеризации электросетей понимаете примерно столько же, сколько непарнокопытные животные в плодах некоторых салиндоцветных рутовых растений. Так что нам сейчас нужно будет поподробнее выслушать замечания Глеба Максимилиановича и продумать, каким образом возникающие проблемы могут быть устранены.

– Продумывать тут особо нечего, – продолжил Кржижановский, – нам просто необходимо где-то в Карелии поставить еще одну тепловую электростанции. Мощностью в районе пятисот мегаватт. Причем желательно, включающую в себя несколько блоков, чтобы было возможно отключать их на ППР поочередно.

– Для базовой генерации? – поинтересовался Лаврентий Павлович.

– Именно так.

– Тогда… у нас есть для вас специальное предложение. Вас устроят три блока по двести пятьдесят мегаватт? Ведь развитие промышленности в Карелии и в Финляндии не прекращается, и пятсот мегаватт именно базовой генерации могут оказаться совершенно не лишними.

– Нам было бы удобнее иметь четыре блока… это, конечно, зависит от типовых сроков ППР…

– Можем и четыре… наверное, я у Старухи спрошу. Не о возможности как таковой, а о сроках строительства: два блока мы можем запустить уже в сорок девятом, третий – в пятидесятом, это уже просчитано. А вот насчет четырех – мы просто такой вариант вообще пока не рассматривали.

– Вы от имени НТК говорите?

– Нет, от имени КГБ. Но, поскольку там большую часть оборудования будет НТК производить, но без нее не обойтись. У нее все предприятия работают с максимальной загрузкой и о возможных сроках изготовления чего угодно лучше нее никто не знает.

– Вы тогда это после совещания отдельно обсудите? – взглянул на собеседников Иосиф Виссарионович. – А у нас еще две отрасли на рассмотрении: судостроение и производство удобрений. Насчет судостроения… его последним рассмотрим, а вот какие проблемы выпуску удобрений создает НТК, было бы желательно понять…

Седьмого марта после обеда в кабинет Сталина вошла Вера и молча положила перед ним лист бумаги.

– Это что?

– Заявление об увольнении по собственному желанию.

– Переутомилась? – Сталин внимательно прочитал заявление и с видимым удивлением решил уточнить дату:

– С первого января пятьдесят седьмого года? Но почему?

– Я тут подумала и решила: я уже почти все, что могла, сделала. К этой дате вообще все дела закончу и займусь уже только преподавательской работой. И я должна быть уверена…

– А не рано ты тогда заявление-то принесла?

– В жизни всякое случается, а мне нужна тут именно ваша подпись. С ней они уже не посмеют…

– Что не посмеют?

– Ничего. Совсем ничего, и я должна быть в этом уверена…

Глава 27

За три года НТК создал, по сути, три новых отрасли совершенно народного хозяйства. Правда, первую отрасль «теоретически» создал КГБ, но больше девяноста процентов работ по строительству атомных электростанций все же выполнили предприятия НТК. Потому что по результатам совещания в Кремле, состоявшемся зимой сорок седьмого, почти все предприятия промышленности перешли под руководство Научно-Технического комитета. То есть все предприятия тяжелой промышленности, легкая промышленность осталась большей частью «на вольном выпасе» и она развивалась по своим законам. То есть буквально по своим законам: законодательство СССР благодаря сильному давлению со стороны Иосифа Виссарионовича в этой части изрядно поменялось и теперь почти две трети предприятия легкой промышленности представляли из себя артели, обладающие широчайшей независимостью в плане номенклатуры выпускаемой продукции. Так же на них (именно на артели) распространялись «особые условия» в части внешней торговли, позволяющие им прилично зарабатывать и на иностранных рынках. И многое там приобретать, как для работы, так и для удовлетворения личных потребностей членов артелей (и эти возможности ограничивались лишь объемами их валютной выручки).

А вот вся тяжелая промышленность и особенно машиностроение полностью регулировалось управлениями НТК, после длительных препираний переименованных в министерства. Причем препирались в основном почему-то «старые вояки», объединившиеся в этой борьбе с бывшим наркомом путей сообщения Лазарем Моисеевичем. Но устоять против триумвиата из товарищей Сталина, Молотова и Пономаренко (а так же примкнувшего к ним «пахаря революции» товарища Патоличева) они не смогли, и Лазарь Моисеевич, уже в ранге министра путей сообщения, продолжил свою «непримиримую борьбу с бестолковым руководством НТК». Вере очень нравилось «бороться» с Кагановичем: этот безграмотный крестьянский сын с двумя классами образования, способный на полях газетки за пять минут прикинуть стоимость строительства тысячекилометровой дороги через горы и тайгу где-то на Дальнем Востоке, ошибившись в расчетах не более чем процентов на двадцать (да и то «в сторону увеличения», каждый раз «оправдывая» свои погрешности тем, что он-де «заранее закладывался на разгильдяйство и стихийные бедствия»), после того, как «стороны приходили к соглашению», соглашения эти выполнял с невероятной скоростью. Вот только придти к этому соглашению с ним было очень непросто.

Причем «непростость» эта чаще всего базировалась на причинах скорее идеологических, нежели экономических: так, например, необходимость строительства скоростных железных дорого в первую очередь до Ярославля и Нижнего Новгорода он категорически не желал признавать, считая, что сначала нужно выстроить такую дорогу от Москвы до Ленинграда. Исключительно по той причине, что «Ленинград – это колыбель революции», и он совершенно игнорировал тот факт, что грузопоток меду Москвой и Ярославлем превышал ленинградский почти втрое, а нижегородский – уже больше чем впятеро. И переубедить Лазаря Моисеевича Вера так и не смогла – но товарищ Каганович товарищу Сталину разве что не молился прилюдно, и отказать ему в «небольшой просьбе» даже не попытался. Хотя Председателя НТК при встрече он еще с полгода обзывал всячески…

Однако брань на вороту не виснет, Веру эти (по сути «детские») проявления «классовой ненависти» лишь забавляли, а работу Лазарь Моисеевич организовал на высочайшем уровне. И действительно важнейшие транспортные проекты он вел очень даже неплохо. Так что в сорок девятом первые поезда отправились по БАМу, в пятидесятом эшелоны с разными очень полезными грузами пошли по мосту через Обь между Салехардом и Лабытнанги. А летом пятьдесят первого, после завершения строительства моста через Енисей в Игарке первый поезд из Москвы добрался до новенького Норильска. Вообще у Лазаря Моисеевича была какая-то особая любовь к большим мостам: под его руководством был построен двухпутный мост через Туманган в Корею, три моста через Амур в Маньчжурию, а в Китае силами советских железнодорожников был выстроен мост (и тоже двухпутный) в Ухани, позволивший товарищу Мао впервые связать прямым железнодорожным сообщение Север и Юг Китая.

Но в основном он, конечно же, занимался развитием железнодорожного транспорта «вообще» – и некоторые предлагаемые им проекты у Веры просто оторопь вызывали. Не в силу их «необыкновенности» и изрядной инженерной смелости, а потому, что о подобных Вера Андреевна даже и не слышала. Например, когда для освоения алмазных месторождений Якутии было принято решение о постройке большой ГЖС на Вилюе, Лазарь Моисеевич тут же предложил выстроить к Вилюю железную дорогу от Игарки – а чтобы обеспечить строительство этой дороги рельсами и бетоном, предложил выстроить еще пару металлургических заводов. То есть не НТК предложил, а Иосифу Виссарионовичу, так как он предложил выстроить специализированные именно «железнодорожные» заводы…

Но от прочих «путей сообщения» товарищ Каганович умело отбоярился, организовав (выделив соответствующие подразделения их состава МПС) Министерство речного транспорта и министерство воздушного транспорта. Еще в сорок восьмом выделив, причем очень грамотно – поэтому и речной, и воздушный транспорт тоже стали развиваться очень быстро. Причем речной развивался главным образом как грузовой, а воздушный – почти полностью был теперь пассажирским.

Правда, развитие их теперь шло (главным образом из-за усилий Веры) совсем иначе, чем «в прошлой истории». Еще на совещании сорок седьмого года к Вере разные наркомы выдвинули много претензий по поводу «внезапной переориентации заводов» на выпуск совершенно иной продукции, в частности, несколько крупных речных верфей потеряли заказы на постройку множества речных судов. Не все верфи, но многие: Вера просто заказы эти перераспределила таким образом, что больше половины этих заказов достались уже иностранным судостроителям. По этому поводу ее Иосиф Виссарионович даже «допросил с пристрастием»:

– Вера Андреевна, я что-то вас узнавать перестаю. Вы много лет подряд на каждом углу кричали «поддержим отечественного производителя», а сейчас передали огромное количество заказов на суда за рубеж. Можете мне причины такого вашего решения прояснить?

– Легко. Строить жестяные коробки с моторчиком, именуемые самоходными баржами, нетрудно и недорого. То есть в таком строительстве мы должны платить за работу низкоквалифицированную. Так что иностранцы тут гор златых не получат. А вот наши заводы высвобождаются для выполнения работ сложных, дорогих – и руководители заводов просто вынуждены будут рабочих дополнительно обучать, квалификацию их повышать. Но им лень, или они просто на такое не способны, поэтому из или пинать нужно, или просто с работы гнать. Мы посмотрим, как они с этим делом справляются, а если не справляются, то почему – и чуть позже сделаем соответствующие выводы… и примем соответствующие меры. Но это лишь внешняя канва, а суть заключается в том, что у нас в стране просто не хватает рабочих, и я решила слегка попользоваться рабочими иностранными, заодно и финансово помогая зарубежным госпредприятиям, что укрепляет социалистические центры их экономик.

– Опять агитация?

– Нет, голая экономика: мы получим гораздо больше товаров, чем сами можем произвести. Те же суда речные: немцы и венгры их нам в следующем году построят втрое больше, чем могли бы мы сделать сами. И корейцы тоже, но они уже больше по морскому транспорту и рыболовецкому флоту, а мы тем временем выстроим остродефицитные плавучие краны, ледоколы, другую экзотику. Мы же уже связали Каспий с мировым океаном, так что те же астраханские краны мы в любой реке и в любом море уже сможем использовать.

– Ну хорошо, с этим более или менее понятно, а вот по поводу удобрений…

– С удобрениями еще проще: в стране нашли огромные залежи природного газа, но азотные удобрения мы пока делаем в основном из угля. Из газа из делать дешевле, почти в полтора раза дешевле – однако там потребуются совершенно другое оборудование. Проблема в том, что такое оборудование еще только разрабатывается – но вот угольное продолжать производить особо смысла я не вижу. Своими силами не вижу: нам нужно заводы, которые такое оборудование изготавливают, серьезно перестраивать, чтобы они могли производить оборудование уже газовое. Поэтому есть смысл пока старое оборудование заказывать у иностранцев – но чтобы темпы роста выпуска удобрений не сдерживать, а свои заводы – не заводы удобрений, а заводы, оборудования для этого выпускающие – мы тем временем обновим. Честно говоря, там проще старые заводы снести и новые выстроить… но, чтобы народ не пугать излишне, мы такую перестройку будем поэтапно делать.

– Я что-то раньше не замечал, чтобы вы об испуге народа думали…

– Это лишь форма речи, у нас просто средств нет для одномоментной перестройки всех нужных заводов. Не денег – ресурсов пока нет. Но тут опять с ресурсами нам иностранцы существенно так помогут, и снова скажу: наши, социалистические иностранцы в основном.

– Ну да, шведы разные, австрийцы – куда уж более социалистические-то, так?

– Вы сильно удивитесь, но именно так. В Швеции две трети заказов ушли предприятиям, находящимся в совместной собственности меня и короля Густава, то есть, как ни крути, предприятиям государственным: номинальная форма собственности тут роли не играет ни малейшей. А треть – это просто субподрядчики, которым тот же Густав руки выкручивает чтобы они цены не задирали, так что на чистый капитализм там гроши остаются.

– А австрийцы? У тебя же там нет своих заводов?

– Австрийцы тут вообще не причем, они по старым контрактам делают для нас аммиачные колонны. По старым, я им новых заказов не давала…

Тогда на этом «разборки» и закончились, а уже в сорок девятом половина производства азотных удобрений производилась из природного газа. А половина – по-прежнему из угля, и вовсе не потому, что на модернизацию старых заводов средств не хватало: даже с учетом новых возможностей БАМа возить удобрения на Дальний Восток было невыгодно, а газа для местных заводов удобрений пока не было. Когда страна такая огромная, вопросы стоимости транспорта становятся очень заметными. В том числе и в пассажирских перевозках.

Вера со смехом вспоминала совещание по развитию авиатранспорта, на котором товарищ Ильюшин предложил свой вариант самолета на замену серийному МП-36. По большому счету «лучшесть» предложенной Сергеем Владимировичем машины заключалась в увеличении числа мест до сорока двух и в том, что самолет мог летать уже на пять с лишним тысяч километров. Вера внимательно предложение выслушала, а затем высказала свое мнение:

– Сергей Владимирович, с такими темпами улучшений мы до приличной, удовлетворяющей нужны советского народа, авиатехники доползем лет через сто. Вы вроде и неплохую машину предлагаете, но у нас уже есть почти такая же, и ее мы менять просто не будем. А вот когда вы нам покажете проект машины пассажиров так на сто… я почему-то уверена, что вы – именно вы – нам такой проект предложить сможете уже где-то через год. А чтобы вас легче разрабатывалось, я вам передам описание нового двигателя, турбовинтового, примерно в пять тысяч лошадок.

– Ну да, а когда я вам предоставлю такой проект, вы мне ответите, что у вас уже есть почти такой же от Мясищева и Петлякова…

– Я знаю, чем сейчас занимаются товарищи Мясищев и Петляков, да и все другие конструктора НТК, и я никогда не предлагаю людям заниматься мартышкиным трудом. Сейчас таким самолетом – очень нужным стране самолетом – не занимается никто, и никто еще пару лет просто не сможет этим заняться. Если вы успеете составить проект подобного самолета к концу сорок девятого, то конкурентов у вас в этой области точно не будет.

– Вы предлагаете спроектировать самолет за полтора года?

– Ну да. Вы же вот это чудище спроектировали, если я не ошибаюсь, вообще меньше чем за полгода? И чудище у вас получилось обло озорно огромно стозевно и… в смысле, впечатление производящее правильное – но получилось оно просто поздновато. А вот предлагаемая вам машина… к тому же это будет для вас способом набраться опыта в проектировании настоящих самолетов.

– Видите ли, Вера Андреевна, я самолеты проектирую уже…

– Настоящих современных транспортных самолетов. Следующим проектом будет разработка самолета с пассажировместимостью за полторы сотни человек, летающий на десять тысяч без посадки со скоростью свыше восьмисот километров… но вот так, сразу, без промежуточных проектов никто самолет спроектировать не сможет. Ну так что, беретесь за работу?

С Ильюшиным хороших отношений у Веры так и не сложилось (да она с ним больше и не встречалась ни разу), но самолет он построил. Сначала – на девяносто шесть пассажиров, а еще через пять лет, с появлением более продвинутых двигателей, самолет «слегка удлинился» и стал перевозить уже по сто двадцать человек. Самолет так «Аэрофлоту» понравился, что уже с пятьдесят второго его строили на трех заводах, а к пятьдесят пятому из уже выпустили чуть больше тысячи штук, из которых почти две сотни бороздили небо Европы, работая в европейских авиакомпаниях. А в пятьдесят пятом в небо поднялся уже «трансконтинентальный» реактивный его самолет, перевозящий двести двадцать пассажиров на двенадцать тысяч километров. Почему-то вообще не похожий на знакомый Вере Андреевне Ил-62…

Но все же Вера сама работала больше «на оборону»: ведь американцы даже после «оглушительного провала» своей плутониевой программы от идеи сделать атомную бомбу не отказались и весной сорок девятого в пустыне Нью-Мексико взорвали бомбу урановую, мощностью под двадцать килотонн. И, похоже, были готовы работу эту и дальше продолжать, но товарищ Сталин выступил по телевизору, заявив буквально следующее:

– Как нам стало известно, в Соединенных штатах Америки были проведены испытания оружия огромной разрушающей силы: урановой бомбы. И правящие круги Соединенных штатов могут ошибочно предположить, что они получили решающее военное превосходство над Советским Союзом, однако это не так. От лица Советского правительства я заявляю, что США не располагают монополией на такое оружие, и любая попытка его применения в любой точке мира в любом государстве приведет лишь к уничтожению самих Соединенных штатов. Для того, чтобы это заявление не выглядело голословным утверждением, Советский Союз завтра произведет демонстрационный взрыв советской ядерной бомбы в международных водах акватории моря Бофорта с координатами…

И в указанных координатах был действительно произведен взрыв. Взрыв бомбы мощностью в пять мегатонн, после чего уже товарищ Левитан, зачитывая по радио результаты проведенной демонстрации, упомянул и о том, что «советская бомба оказалась примерно в двести пятьдесят раз мощнее американской», а затем передал «рекомендации» американским атомщикам заниматься не бомбами, а атомными электростанциями – заодно рассказав и о том, что «недавно запущенная Кольская электростанция мощностью в пятьсот двадцать мегаватт является атомной…

До конца года был запущен второй блок Кольской АЭС, и на его открытие даже американских журналистов пригласили… А Иосиф Виссарионович вместе с Лаврентием Павловичем поинтересовались у Веры, как быстро, по ее мнению, янки сами додумаются до идеи водородной бомбы.

– Думать им придется долго, и не потому, что там умных физиков нет. Просто урановое зажигание в водородной бомбе можно использовать только теоретически, на практике пушечная схема заряд дейтерида лития со всей обвязкой разрушит быстрее, чем реакция зажжется. Но додуматься они все же смогут, так что лучше этому Эйзенхауэру довести по дипломатическим каналам, что если мы заметим работу американцев над атомным оружием, то просто сбросим туда нашу бомбу и работу эту прекратим.

– Они могут места работы сильно прикрыть силами ПВО, все же самолеты у них уже довольно неплохие имеются, заметил Лаврентий Павлович.

– Ну наконец-то!

– Что именно наконец? – с подозрением в голосе решил уточнить Иосиф Виссарионович.

– Наконец и вы поймете, зачем мне была нужна эта контора в Реутове. Кстати, американцы тоже поймут, а вы готовьте медаль Героя соцтруда нашему главному конструктору. Даже две медали, за собственно ракету и за двигатели к ней.

Скоро сказка сказывается, а дело делается все же постепенно, но тем не менее уже в октябре пятидесятого СССР запустил (правда, только с третьей попытки) искусственный спутник Земли. С помощью сильно доработанной баллистической ракеты товарища Челомея, для которого Вера в сорок седьмом организовала специальное КБ в Реутове. Для запуска спутника ракету пришлось сильно доработать: на нее поставили вторую ступень (сильно укороченную первую, и с одним двигателем вместо четырех), а еще пришлось добавить сразу четыре стартовых ускорителя из серийных твердотопливных ракет, созданных для подводных лодок – но результат оказался сильно позитивным, по крайней мере президент Эйзенхауэр задумался, а так ли уж необходимо и дальше развивать программу создания атомного оружия.

Но спутник оказался лишь символом начала новой, космической эпохи человеческой цивилизации. Ракету долго доводили до ума, в процессе доводки шесть спутников на орбиту подняли. А двенадцатого апреля пятьдесят седьмого года ракета уже товарища Янгеля (с кислородно-керосиновым двигателем, а не с гидрозино-меланжевым, как ракеты Челомея) подняла в космос космический корабль с человеком на борту. Дату Вера специально такую назначила, а из потенциальных (и известных ей) летчиков и выбирать-то некого особо было, так что первооткрывателем космоса стал Георгий Тимофеевич Береговой. В этой истории он Героем Советского Союза не стал (ну не было страшной войны)… то есть до полета в космос не стал…

Самым забавным для Веры стало то, что работая над ракетно-космической программой она была вынуждена к работе привлекать «совсем других людей». То есть не совсем других, но вот товарища Королева, например, она просто не нашла. То есть нашла, однако в этой истории товарищ никакими ракетами вообще не занимался, а работал в железнодорожном КБ над созданием тепловозов… Хорошо еще, что нашлись Челомей и Янгель, так что СССР снова оказался первым в космосе. И оказался там очень надолго – потому что американцы вообще никакими работами в области ракетостроения не занимались. К тому же германские фельдмаршалы очень ответственно отнеслись к выполнению договоренностей по условиям капитуляции, и почти все офицеры СС были физически уничтожены…

Поэтому после постановки на боевое дежурство ракет Челомея ракетостроение стало развиваться без излишней спешки – что, вообще говоря, лишь способствовало его скорейшему развитию. А еще этому развитию помогало и то, что всей отраслью руководила Вера, не допускавшая никаких внутренних склок между конструкторами. А ракетостроении она разбиралась прекрасно, ведь Вера Андреевна несколько раз успела полюбоваться на выставленную на ВДНХ Р-7 – но в конструкторскую работу она даже и вникать не пыталась, а просто следила за тем, чтобы никто никому не мешал работать. И поэтому на орбите уже в начале шестьдесят первого начали появляться «долговременные станции» серии «Алмаз»: название серии «снова» предложил Владимир Николаевич. Только станции были не совсем «такие» (а точнее, совсем не такие), массой чуть меньше десяти тонн – зато можно было несколько таких модулей состыковывать и получать более крупную станцию, способную обеспечить выполнение большего числа разных исследований. Включая, безусловно, исследование земной поверхности, особенно поверхности Северной Америки…

Николай Семенович Патоличев, которого Иосиф Виссарионович прозвал «главным пахарем революции», сменил товарища Сталина на посту Генсека партии в пятьдесят восьмом: Сталин подал в отставку в день своего восьмидесятилетия. Но оставшиеся ему четырнадцать лет официально считался его советником.

А Вера вышла на пенсию в шестьдесят восьмом – когда ей «по документам» исполнилось шестьдесят. Сосед, об этом узнав, заметил:

– Вот теперь я понял, зачем ты себе годы прибавила: ты еще тогда затеяла на пенсию на пару лет раньше выйти и сидеть на шее трудового народа. Тебе что, на самом деле больше работать не хочется?

– Хочется, но от всей руководящей работы меня уже тошнит. Я все понимаю, кто-то должен и ассенизатором поработать, чтобы все в дерьме не утонули – но я дерьма уже достаточно нахлебалась, пусть молодые этим занимаются. А ведь вроде и люди вокруг хорошие, и работа интересная – но даже на кафедре и то такие склоки возникают, а мне приходится их разруливать… надоело!

– И чем теперь заниматься будешь? Цветочки в Пирогово выращивать?

– Нет. Я вас вот о чем попрошу… что-то не по-людски получается: муж у меня был Андреев, а я – совсем нет. Вы мне так тихонько, без особой огласки, документики на имя Веры Андреевой выправите, хотя бы в память о Вите, и… знаете что? В Подлипках мне квартирку подберите, без выпендрежа, но все же приличную. Есть у меня одна мысль… а стране от нее точно хуже не будет.

Двадцатого апреля семидесятого года в кабинет к завучу школы номер восемь вошла высокая пожилая женщина. И остановилась на пороге, не отвечая даже на вопрос «вы кто и что вам тут нужно». История иногда выкидывает забавных коленца: завучем в школе оказалась знакомая вере Андреевне по «прошлой жизни» Ида Самсоновна.

– Эй, что с вами? Вам плохо?

– Нет, мне хорошо. Извините, мне просто показалось, что я =с вами коглда-то давно встречалась. А пришла я вот по какому поводу: мне сказали, что у вас учительница химии в декрет уходит…

– Уже ушла.

– Прекрасно. То есть понятно, а я как раз преподаватель химии. На пенсии, но сил еще хватает. И если вы решите, что я вам подойду…

– Фууу… конечно подойдете, а если у вас и опыт преподавательский есть… документы у вас с собой? Идемте к директору, его тоже порадуем. Извините, в как к вам обращаться?

– Фамилия моя Андреева, Вера Андреевна я. Надеюсь, что мы очень скоро сделаем школу лучшей в области в химии. И в литературе, вы же литературу преподаете?

Эпилог

В большом ярко освещенном зале сидели три человека. То есть сидели, молча сидели, только двое, а третий – совсем уже старик, который, казалось, и ходить-то мог с трудом, постоянно вскакивал, буквально пробегал вдоль уставленных приборами стен и, бормоча сквозь зубы разные ругательства, снова присаживался на кресло. Но сидел недолго, а затем снова вскакивал – но все же ругался он очень тихо и остальные двое могли лишь догадываться о смысле того, что он бормотал. Однако, похоже, терпение старика иссякло и на очередном круге ругательство полилось из него уже громко и разборчиво – но тут дверь в зал открылась и в него вошел четвертый, совершенно седой мужчина.

– Ну и где тебя черти носили? – взъярился на вошедшего старик. – Мы должны были начать работу сорок минут назад, а теперь накопители могут переполниться и мы вообще ни с чем останемся!

– Не переполнятся: я подготовил челнок, задал программу поисковому роботу и отправил его вниз. Так что накопители буду готовы не раньше чем через час.

– А… а зачем?

– Я надеюсь, что там, внизу, мы получим хоть какую-то информацию, не только объясняющую происходящее, но и дающую нам возможность понять, в каком направлении нам следует работать дальше. И лично я в этом почти уверен.

– И в чем ты уверен? – вкрадчивым, однако ничего хорошего не обещающим тоном поинтересовался старик.

– В том, что поисковый робот найдет нам нужную информацию. Похоже, Эверетт был абсолютно прав: реальности сливаются. Там, внизу, кое-что совершенно внезапно изменилось, и изменилось, скорее всего, в результате того провального эксперимента… то есть которым мы сочли провальным.

– А поконкретнее можно?

– Можно и поконкретнее: пилотируемый челнок будет готов через три часа, кто летит со мной? Будет интересно… потому что вот уже примерно час три четверти Исландии покрыты густым лесом…

Content

Старуха 5

Старуха 5

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Эпилог