(Финкельштейн) Леонид Владимирович Владимиров

Двадцать девятое июня

Леонид Владимиров

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТОЕ ИЮНЯ

Рассказ

В тот день, 29 июня 1966 года, в половине десятого утра, началась моя жизнь номер два. Последние минуты жизни номер один я провел, стоя на тротуаре лондонской Бэйсуотер-роуд (со студенческих лет помнил, что на этой улице жил Тимоти Форсайт), Из дверей старенькой гостиницы «Эмбасси» выходили мои спутники — по двое, по трое, редко поодиночке — и садились в подплывавшие автобусы. Вот прошел к автобусу, смерив меня подозрительным взглядом, Лазарь Лагин (о нем еще расскажу). Сухонький, невысокий Каверин, державшийся в группе с тихим достоинством, вышел об руку с супругой Тыняновой, любезно кивнул. Выплыла массивная Диана Тевекелян — она редактировала мою единственную опубликованную в России «прозу» (маленькую журнальную повесть) и посему держалась чуть покровительственно. На ее «поехали вместе?» я ответил заготовленной фразой — жду, мол, парня из посольства, назначил встречу, неудобно подводить. Уехала.

Появились — и тоже немедленно предложили взять в компанию — супруги Крон. Александр Александрович был самым очаровательным человеком в группе, мы много гуляли вместе в последнюю неделю,— и я обязательно перескажу хоть малую часть того, что от него услышал. Но это потом.

Они все выходили и уезжали в одном и том же восточном направлении — на Оксфорд-стрит, за покупками. Был предпоследний день пребывания нашей группы в Великобритании, и единственные три часа, отведенные на магазины. Все предыдущие девять дней и в Англии, и в Шотландии были так «упакованы», что дневных часов не оставалось. Каждому из нас отвалили в Москве по шесть фунтов и одиннадцать шиллингов, а потом, в Лондоне, у нас еще отобрали по два шиллинга и шесть пенсов на венок Карлу Марксу, который мы должны были возложить к его памятнику на Хайгейтском кладбище как раз после похода в магазины. В двенадцать тридцать всем надлежало собраться к автобусу на Тайбери-плейс, у Мраморной арки (где два века подряд вешали лондонских преступников) — и в Хайгейт.

…Вышли веселые, довольные жизнью Валентин Ежов с женой, молодой журналист Анатолий Русовский, Лидия Либединская, серьезная и прекрасная Таня Слуцкая - почему-то без мужа.

- ?

- А ну его.

Это меня немного обеспокоило. Что же — Слуцкий может вообще не поехать? А главное, не он один. Я ведь не просто стоял на тротуаре, первым окончив завтрак, заставив себя что-то съесть. Я внимательно считал выходивших и уезжавших. И пока двоих недосчитывался. Один — Борис Слуцкий; даже если он останется — не страшно. Кто второй? Я не мог сразу вспомнить.

И вдруг они показались в дверях оба — Слуцкий и Олег Енакиев. Господи, этого мне еще не хватало!

ИЗ ЖИЗНИ НОМЕР ОДИН

Бориса Абрамовича Слуцкого я до отъезда в Лондон лично не знал и даже никогда не видел. Но знал наизусть много его стихов — особенно ходивших в тогдашнем, только рождавшемся «самиздате»; «Когда русская проза ушла в лагеря…», «Все мы жили под Богом», «Хозяин», «Евреи хлеба не сеют», «Стих встает как солдат». Очень их любил.

Московские друзья, узнав от меня состав группы, услужливо предупредили о Слуцком: будь осторожен — он абсолютно порядочный человек, но… Во-первых, начисто лишен чувства юмора, даже анекдотов при нем не рассказывают; вовторых, у него рана в душе из-за глупого выступления на писательском собрании в 1958 году против Пастернака, Не может себе простить, казнится; упаси Господь при нем даже подумать о Пастернаке, не то что имя произнести!

Слуцкий заговорил со мной в первый же вечер по приезде в Лондон. Произошла интуристовская неувязочка, и им с Таней не досталось семейного номера. Ее поселили на первую ночь с двумя одинокими дамами, а его — с тремя одинокими мужчинами, в том числе со мной. Потоптавшись чуть-чуть на вечерней Бэйсуотер-роуд после долгого полета (летели через Стокгольм, а там три с половиной часа ждали английского лайнера), я пошел спать. На одеяле своей кровати лежал одетый Слуцкий — только туфли снял. В руках у неео была вечерняя газета «Ивнинг стандард». Мы, ожидая в стокгольмском аэропорту, успели все перезнакомиться, и Слуцкий, отличавшийся подчеркнутой вежливостью, обратился ко мне по имени-отчеству:

— Вы читаете по-английски?

— Почти нет,

— Жаль. Но все-таки «почти», не совсем ведь? Что это, по-вашему, такое?

Он показал газетную страницу, полную маленьких объявлений,— их было, наверно, триста или четыреста. Я поискал знакомые слова и осторожно предположил, что это, должно быть, объявления о приеме на работу. Он согласился и спросил:

— А как же здешняя массовая безработица?

Мы понимающе улыбнулись друг другу, и я подумал, что юмора Слуцкий, может быть, лишен не начисто.

Уже на следующий день они с Таней объявили, что не хотят идти на предложенные встречи с местными коммунистами, а отправляются в галерею Таит, посещение которой было планом не предусмотрено. Я присоединился, И с тех пор мы трое, откалываясь от группы при любой возможности, ходили по «непредусмотренным» музеям. Наш симпатичный интуристовский гид Нина Амбарданян не решалась делать Слуцкому замечания, а потому и мне сходило с рук.

При этих прогулках ситуации возникали разные. Мы, понятное дело, говорили все больше о поэзии, я иной раз при водил на память «запрещенного» Слуцкого, ему это нравилось. И я забылся. Однажды на набережной (точно помню место, у сфинксов) зашел разговор о моем добром знакомом, поэте Германе Плисецком. Слуцкий отозвался о нем с похвалой, я обрадовался и ляпнул стихотворение Плисецкого на смерть Пастернака («Поэты, побочные дети России, вас с черного хода всегда выносили..,»). Уже на второй-третьей строке понял, что натворил, но отступления не было — продолжал бубнить. Тут почувствовал, что Таня дернула меня за полу пиджак. Но куда денешься — докончил.

Жуткое молчание длилось, наверно, с минуту, потом Слуцкий сказал очень ровным тоном:

— Да, я знаю эти стихи. Их даже не приписывали, но я всегда говорил, что не мои, а Плисецкого,

Все еще в молчании мы повернули у моста Ватерлоо и вышли на Стрэнд. И вдруг раздался громкий женский возглас: «Борис Абрамович!» К нам бежала на каблучках маленькая складная моложавая дама.

— А, Таня, очень приятно, - отреагировал Слуцкий, — Леонид Владимирович, познакомьтесь, это Таня Келим с Би-Би-Си.

Слуцкому и Каверину разрешили дать интервью Русской службе Би-Би». Там Слуцкие познакомились с Таней Келим, и вот теперь она углядела их на Стрэнде, по дороге с работы.

Мы вместе дошли до Пикадилли. ‘Тут Таня Келим предложила зайти в кафе, выпить чаю. Слуцкий ответил, что с удовольствием бы, но им с Таней нужно быть в гостинице (он посмотрел на часы) через двадцать пять минут. Вот это да! Мы еще недавно прикидывали, что у нас есть добрых два часа. Таня Келим сказала; «Ну, в следующий раз», попрощалась и нырнула в метро. Выдержав паузу, Слуцкий заговорил с присущей ему любезностью :

— Поверьте, Леонид Владимирович, я далек от того, чтобы читать Вам наставления, но просто Вы же первый раз в капстране, а я бывал много. Этого приглашения принимать не следовало.

— Почему?

— Ну, во-первых, посмотрите, что за кафе — кругом стекло. Кто-нибудь из наших пройдет и увидит, как мы чаи распиваем с иностранкой, А вовторых.. Таня эта милая где служит? В Ви-Би-Си. Завтра она должна будет пойти к начальству и подробно рассказать, что вот такие-то пошли с ней в кафе, говорили то-то и то-то.

Почему-то я был уверен, что это не так. Вежливо возразил и получил ответ, что проверить, конечно, трудно, но бережливого Бог бережет.

Я, однако, проверил. И года три после этого мы с Таней Келим время от времени играли этюд: она приходит к тогдашнему директору Русской службы князю Александру Павловичу Ливену с отчетом о встрече. В роли Ливеца я спрашивал в ответ, как она себя чувствует, не бывает ли у нее головных болей; говорил, что Таня, наверно, переутомилась и не поехать ли ей отдохнуть — я дам недельку отпуска вне очереди…

Не знаю, верил ли Слуцкий, что и здесь пишут отчеты. Наш с ним последний откровенный разговор продемонстрировал совсем иное.

Мы прилетели из Шотландии и ждали багажа в старом, ныне снесенном здании лондонского аэропорта. Случилось так, что вся группа — в том числе и Таня Слуцкая — расположилась у одного конца багажного конвейера, а мы со Слуцким — у другого, И вдруг Слуцкий сказал без намека на шутку, спокойно и серьезно:

— Как Вы думаете, кто из них получит выговор, если я изберу свободу?

В тот момент я понял значение слов «ноги подкосились». Мне захотелось сесть или обо что-то опереться — насилу устоял. В первый миг— молнией в мозгу: провокация? В следующее мгновение — нет, Слуцкий никогда.

Ведь я же точно знал, что через 56 часов сделаю именно это - останусь в Англии. Неужели и они с Таней?.. Но нужно было отвечать на вопрос — кто? И я легким тоном предположил, что, должно быть, Олег Енакиев — ныне сотрудник АПН, а в прошлом корреспондент «Известий», выдворенный из Бонна как персона нон грата». Слуцкий согласился. Позже выяснилось, что мы. Были правы, но только на 50 процентов: в группе был еще один стукач. Он благоденствует: приехав через 26 лет в Россию, я увидел его подпись а газете. Но это между прочим.

…И вот, Енакиев тоже не уехал еще за покупками! Стоя на тротуаре, обратился к нам этак игриво:

— Ну-с, куда направляет стопы московская интеллигенция?

— Известно куда,— ответил я, стараясь попасть в тон.

В этот момент подкатил гигантский красный автобус, почти пустой. Слуцкий шагнул на его платформу — дверей тогда у автобусов не было, они только теперь появляются, Я будто тоже к автобусу потянулся, и Енакиев последовал за Слуцким. Автобус тронулся.

— А вы куда же? - закричал с платформы автобуса Енакиев. Я думал, он спрыгнет. Но лондонские автобусы быстро набирают скорость.

Теперь я стал действовать как автомат — все было продумано и передумано до самых мелочей. Остановил такси, Жестом попросил заехать в боковую улочку, на углу которой стояла гостиница (улица называлась — и называется — Петербургской!). Вбежал с бокового входа в гостиницу, схватил в номере, где последнюю ночь провел в обществе отвратительного Лагина, нераспакованный чемодан, вышел, положил чемодан п машину — и тут вспомнил, что у меня остался ключ от номера. Сказал водителю «уэйт э минит», бросился в главный вход, отдал ключ портье, получил взамен улыбку, выскочил, сказал водителю: «Черинг Кросс стэйшн, плиз» — и откинулся на диванчике сказочно просторного лондонского таксомотора.

Все. Корабли сожжены, обратный путь отрезан. Но я почему-то об этом совсем не думал. А лезла мне в голову последняя ночь, проведенная в одном номере с популярным писателем, автором так любимого мной в юности «Старика Хоттабыча».

ИЗ ЖИЗНИ НОМЕР ОДИН

Каждую ночь нас, одиноких, судьба сводила по-разному. В голове (а может быть, где-то и в инструкции) у Нины Амбарданян была табель о рангах. Кому-то полагались более удобные и менее населенные номера, кому-то нет. Я привык ночевать сам-три и сам-четыре, как-то даже этого не замечая (еще не хватало искать справедливости в последние-то дни советской жизни), Но в этом пасьянсе раскидывалось иногда так, что кого-то из «второразрядных» добавляли в более комфортабельный двойной номер, к заслуженным и маститым. Так попал я в последний вечер в общество Лазаря Львовича Лагина.

Мне, конечно, еще в Москве объяснили, что его надо избегать, что не доносами он опасен, а просто непроходимой глупостью и скверным характером. Но в Лондоне Лагии сразу же пошел, что называется, выше характеристической кривой. После первой автобусной поездки по городу, как только, остановились у гостиницы, раздался скрипучий лагинский голос па весь салон:

— Нина, все это прекрасно, что вы нам. Показали. Но вот в Ист-энд мы почему-то не заехали. Может быть, вы боялись испортить нам настроение видом трущоб?

Сидевшая рядом со мной Диана Тевекелян закрыла лицо руками. Я не осматривался в автобусе, но так, наверно, сделали еще многие. Нестерпимый стыд за идеологически выдержанного советского кретина.

А Нина — не Амбарданян, а наш британский гид, местная коммунистка по имени тоже Нина — очень забеспокоилась.

— Конечно, пожалуйста. Ист-энд? Там ничего такого… Я не думала, что вам интересно, но если хотите… Фред, Фред (водителю по-английски). Так. Завтра утром есть полтора часа до первой встречи. Фред подаст машину в восемь тридцать. Кто желает, поедем в Ист-энд, это не так далеко.

Наутро у Лагина нашлись-таки три попутчика. Они прокатились по Коммершиэл и Баркинг-роуд в Ист-Эндв (это старые дома вперемешку с «Черемушками») а приехали тихие. А я, гуляя в тот вечер с Кроном, спросил его, как же такой лицемер и остолоп мог написать милую сказку «Старик Хоттабыч»?

— Не беспокойтесь, это не он написал.

— А кто ж тогда?

— Я.

Мне стало досадно, что Крон меня разыгрывает. Но розыгрыша не было. Оказалось, что малоспособный, хоть и очень политически выдержанный фельетонист «Крокодила» Лагин наткнулся где-то на английскую сказку — осовремененную легенду о Джинне из бутылки. Он переписал ее на советскую действительность, освободил, как мог, от сверхъестественного и принес в Детгиз. Молодой Крон как-то зашел в редакцию прозы Детгиза, и ему показали рукопись Лагина. Идея нравилась, но написано было из рук вон. Не возьмется ли переписать? Взялся, деньги были нужны. Намучился очень — буквально все заново. Лагин знает, кто делал, и с тех пор ни разу не поздоровался — пробегает мимо, Александр Александрович даже думал, что Лагин откажется от поездки в Англию, узнав, что едет Крон. Но нет, не отказался.

— Желание посмотреть Ист-энд пересилило,— громко сказал, недослышавший Александр Александрович, и мы расхохотались от души.

В ту последнюю ночь жизни, номер один я даже доволен был, что попал с Лагиным: когда я уйду, его будут больше других выспрашивать, как я себя вел напоследок. Но Лазарь Львович быстро нашел, как испортить мне настроение. Он спросил:

— А почему это вы не распаковываете чемодан?

Я отвечал, что нам здесь жить всего ничего, но он напомнил: две ночи, неужели вам ничего не понадобится? Ему оставалось две ночи, мне одна, и назавтра я не хотел тратить времени на сборы. А он не отвязывался и, показалось мне, даже начал что-то подозревать. Подметил, что я «какой-то рассеянный», не слушаю его скрипучих жалоб на поведение других членов группы. Пытка, длилась часа два, пока он не захрапел.

Таксист привез меня во дворик вокзала Черинг Кросс. Все шло как в сказке, где с героем точно сбываются пророчества доброго волшебника (по неисправимой российской «литературности» я еще вспомнил «Театральный роман» Булгакова; там ему объяснили, что во дворе у Станиславского шофер будет мыть машину,— и верно, мыл). На счетчике было девять шиллингов, я подал красную полуфунтовую бумажку, памятуя, что надо давать десять процентов чаевых, и получил: «Тсэнк ю, сэр». В это время носильщик уже отворил переднюю дверь и глянул на меня вопросительно — брать ли чемодан. Я кивнул, чемодан переместился в тележку носильщика. Сказал ему: «Лефт лаггидж, плиз», теперь кивнул он и покатил тележку в камеру хранения. Там он сдал мой чемодан, вручил мне квитанцию, принял заготовленный шиллинг. Еще раз: «Тсэнк ю, сэр» — и я налегке вышел на шумный Стрэнд. Слева высилась верхушка колонны Нельсона на Трафальгарской площади.

И вот в тот миг у меня вдруг резко пересохло в горле. Господи, неужели я это сделал? Сурово сказал сам себе: «Испугаться изволили? Так зайдете сейчас вот в этот „Лайонс корнер” и выпьете лимонаду как ни в чем не бывало!

В «Лайонс корнере» (он давно сгинул, там поставили два высоченных конторских здания) лимонаду не было. Только чай и кока-кола, Горячего я не хотел и выпил, морщась, стакан коричневой сладковатой бурды. В последующие скоро три десятка лет я к ней не прикасаюсь.

Мысли прыгали. Я сказал себе, что буду сидеть до тех пор, пока абсолютно не успокоюсь. И помогло мне успокоиться воспоминание о моем дорогом профессоре. Без него весь сегодняшний сценарий я и составить бы не мог, не то что исполнить. Он ведь и был добрым волшебником, нарисовавшим будущие события с полной точностью.

ИЗ ЖИЗНИ НОМЕР ОДИН

В начале 1966 года на доске объявлений Центрального Дома журналиста в Москве появился махонький листок: «Профессор английского языка предлагает бесплатные уроки, желающие запишитесь у секретарши директора»- Я записался. Нашлось еще четверо «желающих», и с нами стал заниматься чудной лысый старичок в выпуклых очках, так и светившийся добродушием — профессор Гандельсман.

Мы очень скоро узнали, что профессор, отлично говоривший по-русски, лишь совсем недавно приехал из Англии — навсегда. Это поражало, но расспрашивать было неловко. Еще больше поражали, впрочем, его уроки — они перемежались прямо-таки приступами ностальгии. Он замечательно объяснял английские обороты речи, по вдруг говорил, например:

- В Англии чай пьют с молоком и сперва наливают молоко в чашку. Это очень логично: вы наливаете ровно столько, сколько хотите. Если разбавлять налитый раньше чай, то никогда не знаешь, сколько вольешь молока. Верно ведь?

И как-то страдальчески улыбался. Или начинал внезапно рассказывать, что если вы приглашены на обед или на чай, то, вставая из-за стола, нужно сперва благодарить самую пожилую даму, даже если она не хозяйка дома. Потом вспоминал какого-то неизвестного нам английского юмориста Микста, который в своей «невероятно смешной» книге про Англию написал, что на континенте, мол, хорошая еда, а в Англии зато хорошие манеры за столам. Профессор подмигивал нам и добавлял, что, конечно, над английской кухней принято смеяться, но, поверьте, не такая уж она плохая. Откровенно говоря, есть мало блюд на свете лучше настоящего английского ростбифа с йоркширским пудингом и хреном.

Весной того же года меня начали «оформлять» в Англию, и я сказал об этом профессору, Оп был явно потрясен.

— Вы должны зайти ко мне, я живу рядом. Расскажу вам об интересных местах, кое-что посоветую. Зайдете? Когда?

Я пришел в большую коммунальную квартиру па том же Суворовском бульваре, что и Дом журналиста. Там у одинокого, нашего профессора была просторная квадратная комната. Посередине стоял высокий музыкальный пюпитр, а на нем — открытый толстенный том, царивший в комнате, словно Библия. Меня удивили черные лунки для пальцев на обрезе книги — чтобы быстрее находить начала разделов. Раньше я таких не видел, Это оказался «Шортер Оксфорд» — большой однотомный словарь английского языка. Профессор рассказал, почему «шортер», то есть «короткий». Полный Оксфордский словарь занимает восемнадцать томов.

Мы разговорились, и я услышал печальную историю.

Родители профессора увезли его из России в самом начале века, задолго до революции. Они были, конечно, против самодержавия «с его чертой оседлости, процентной нормой и еврейскими погромами», а потому считали себя социалистами. В 1917 году они очень радовались революции в России, но жили в это время в Англии, были устроены (отец — ученый-ботаник, мать — пианистка), так что о возвращении даже не думали. Зато когда в двадцатом году появилась в Англии коммунистическая партия, они тут же гордо в нее записались. Юность профессора прошла в непрерывной партийной борьбе. Сперва вместе с родителями, потом с товаршцами по партии он ходил на митинги и демонстрации, спорил с оппонентами, энергично опровергал клевету буржуазных партий на коммунизм, Советский Союз и Сталина. Однажды родители даже взяли его с собой на остров Капри к Максиму Горькому — впечатление было незабываемое. В Англии он, конечно, часто встречался с советскими товарищами, с огромным интересом слушал их рассказы о строительстве социализма и все собирался навестить СССР, увидеть «все это» своими глазами — но как-то так и не собрался. Сперва мешала учеба: он хорошо окончил школу, потом Нью-Колледж Оксфордского университета. В этом месте рассказа профессор точно очнулся, посмотрел на меня с блаженной улыбкой и произнес:

— Нью-Колледж, вы ведь уже понимаете английские слова, означает «новый колледж». А это самый старый колледж Оксфорда. В Англии многое вот так… наоборот. Поедете — увидите.

Он потом побегал по комнате, что-то вроде искал, бормотал себе под нос. Постоял даже немного лицом к окну, спиной ко мне. Продолжал уже как-то суше и быстрее.

После колледжа была аспирантура, была докторская диссертация по английской синонимике, Работы было всегда так много, что и жениться не успел. Всю жизнь прожил в университетских квартирах. Отчасти и партия тоже повлияла, На партийную работу уходило много времени — это раз; а потом, жениться купить дом, стать владельцем недвижимой собственности — нет! Против его принципов.

Долго ди, коротко ли, настал 1956 год. Венгрия. Профессор ходил с митинга на митинг — студенты бурлили, надо было объяснять, что в Венгрии контрреволюция, что это попытка остановить победное шествие социализма и те, кто пытается остановить, неизбежно гибнут, что поделаешь, В Лондоне, на громадном собрании а Кингс-колледже, его стали перебивать выкриками. Один поднялся и закричал: «А почему бы вам не поехать туда, где социализм? Что ж вы его издали любите?» Профессор тогда ответил тоже в полный голос: И уеду, конечно! Тошно от вашего лицемерия!»

Но — не уехал. Просто опять дела, дела, время летело, И пришла осень 62-го, Опять митинги, опять надо, было доказывать правоту Советского Союза. У американцев полно военных баз по всему свету, в том числе недалеко от советских границ — так почему же советские ракеты на Кубе так их взбесили? Пора американцам понять, что они больше не могут диктовать миру свою волю, что и на них может найтись управа. И так далее.

На беду профессора, какой-то тип, прерывавший его выкриками за шесть лет до того, опять оказался в зале. Он ядовито заорал:

— А вы до сих пор не в Москве живете? Обещали же выехать еще после Венгрии. Что ж здесь болтаетесь?

И профессор, человек порядочный и совестливый, отправился к советскому послу. Тот принял на редкость сердечно, понял чувства профессора, поблагодарил за долголетнюю помощь и обещал оформить документы как можно быстрее. Лишь под конец беседы, поколебавшись, сказал:

— Мне бы не хотелось, конечно, чтобы вы испытали разочарование, У нас ведь жилищные условия еще не совсем такие, как здесь, бывают бытовые неудобства всякого рода. Вам, человеку немолодому, может прийтись трудно…

— Вы знаете, я его прервал! — воскликнул профессор таким топом, каким сообщают о невероятной глупости.— Представляете, не позволил продолжать! Еду, и все!

В Москве он был столь же. последователен: немедленно по приезде отослал свой британский паспорт в посольство Ее Величества с письмом о выходе из подданства. Ему дали хорошую комнату в коммунальной квартире и хорошую работу — преподавать английский в институте, бытовые мелочи ничуть его не огорчали, а соседи по квартире оказались «золотыми людьми».

Но тоска а душе профессора росла и росла. Он прилежно посмотрел все спектакли в московских театрах и со вздохом признался себе, что ни один ему почему-то не поправился. Он походил в кино, однако фильмы понравились ему еще меньше. Телевизор он терпеть не мог и в Лондоне — не завел и в Москве. А главное (тут он потерянно развел руками), оказалось, что больше всего ему недостает клуба. Да, странно, маленького коммунистического клуба в Лондоне, где его все знали и он знал всех, где был только бар с пивом и простыми закусками да курительная с газетами. Но как умели там и спорить и веселиться! Как помирали со смеху, когда кто-нибудь начинал изображать джентльменский клуб — вроде «Брукса» или «Атенеума» — с пресмыкающимися служителями и школьными шуточками старых барбосов, дремлющих а креслах. Как издевались не только над правительством, но и над лейбористскими деятелями, воображавшими, будто они социалисты.

С коллегами по московской кафедре разговоры почему-то не получались. Эти коллеги либо, сторонились его, либо даже злились, когда он из самых лучших побуждений поправлял их не очень крепкий и очень архаичный английский. И совсем впадали а панику, если он заговаривал о серьезных вещах — например, о внутрипартийной демократии, о возможных причинах ухода Хрущева или о реальности реформ Косыгина, Одиночество, скука, отсутствие клуба давили все сильнее — когда вдруг, по пути от метро «Арбатская» к дому на Суворовском бульваре, он обратил внимание на освещенный подъезд особняка, стоящего чуть в сторонке от улицы. Туда шли люди. Клуб? Да, кажется, именно клуб. Профессор прочитал медную табличку: «Центральный Дом журналиста», и ноги сами понесли его к дверям.

В дверях ему, понятно, преградил дорогу наш бдительный дядя Вася.

— Ваш членский билет!

Профессор долго объяснял, что билета у него пока нет, но он. хотел бы.,, он мог бы… Впрочем, нельзя ли ему повидать директора клуба или председателя правления.

Дядя Вася, кто помнит, был приметлив. Он понял, что этот странный посетитель не просто норовит-протыриться в кино. Дядя Вася показал ему в сторонку — подождать, пока народ схлынет,— и вызвал секретаршу директора Дома. Та немедленно представила его директору — адмиралу Золину. Профессор вновь пустился в объяснения насчет того, как не хватает ему клуба, и предложил, что будет бесплато преподавать членам клуба английский, если ему позволят здесь бывать. Он видел по пути, что тут люди беседуют за чашкой кофе, играют в шахматы, читают газеты… Это ему, собственно, только и нужно.

Адмирал — бывший редактор газеты «Красный флот» — считал себя журналистом и прекрасно относился к пишущему сословию. Он попросил профессора наведаться через неделю и тут же вывесил а вестибюле объявление.

Вот - сказал мне профессор и подбежал к двери.-—Прошу минутку подождатъ, я сделаю чай.

А я давно и твердо знал, что если только выпустят меня в «капстрану» - любую, - то в СССР я не вернусь. Мне, правда, не очень верилось, что выпустят, — против того были и мое лагерное прошлое, и беспартийность (тянули в партию, но на это я не мог пойти даже ради выезда), и еврейское происхождение. После лагеря, несмотря па полную реабилитацию («пишите в анкетах «несудим»,— сказали мне а УРЧ при освобождении), я и во сне не мечтал ни о какой загранице, И только когда, начался зарубежный туризм, подумал, что надо так жить, чтобы хоть через десять или двадцать лет пустили. Поэтому с инженерным моим образованием пошел в научно-популярную журналистику: во-первых, не будет секретности, вовторых, не нужно будет воспевать родную партию. Я писал, научно-популярные брошюры и к моменту выезда заведовал отделом в Журнале «Знание — сила».

Пока профессор готовил чай, я подумал, что его мне сама судьба послала. И стал осторожно, не нажимая, расспрашивать об Англии. Этого ему только было и надо! Я получил карту Лондона и узнал массу полезных вещей: что дверь «Хоум оффиса» — министерства внутренних дел — находится против Сенотаса, памятника павшим в двух мировых войнах, на Уайтхолле; что ближайший к Уайтхоллу вокзал — Черинг Кросс; что лондонским таксистам положено давать десять процентов на чай; что самые дешевые закусочные в Лондоне называются «Лайонс корнеры»» и множество другой всякой всячины, которая мне потом очень пригодилась.

Где-то сейчас мой профессор… Когда и как узнает о моем уходе? Я никому не говорил, что бывал у него дома, и это, надеюсь, ему не повредит. Я вышел из «Лайонс корнера», уверенно повернул налево, срезал уголок Трафальгарской площади и зашагал по широкому Уайтхоллу, где далеко впереди, по самой середине улицы, высился белокаменный обелиск. Сенотаф!

Прямо у Сенотафа я в два приема переправился через улицу и увидел дверь со скромной табличкой «Хоум оффис». Глотнул слюну — черт, опять сохнуть во рту стало! — потянул массивную дверь и увидел маленькую прихожую со ступеньками, которые вели в просторный вестибюль. Но подняться по ступенькам мне не дали, С трех сторон наперерез выдвинулись двое мужчин и женщина в одинаковых голубых халатах. Перебивая друг друга, они восклицали; «Кэн ай хелп ю?», то есть; «Чем могу служить?»

Я поневоле заулыбался, сухость в горле прошла. Довольно бодро отбарабанил вступительную фразу, структуру которой тоже помог отшлифовать профессор. Фраза гласила, что я, журналист из СССР, прощу политического убежища в Великобритании.

Двое привратников тут же отошли, потеряв ко мне всякий интерес. А женщина стала что-то объяснять. С ее третьей-четвертой попытки я понял, что пришел не туда, что мне нужно в отдел иностранцев и что отдел этот помещается в Принцесс-хаузе на Холборне. Туда идет автобус семьдесят седьмой.

Что она читала на моем лице, пока держала речь,— не знаю. Но только успокаивающе потрогала меня по рукаву, побежала куда-то и принесла маленький план на куске картона. Там я увидел и Холбори, и Принцесс-хауз. Моя карта, подаренная профессором, осталась в чемодане. Жаль! Но женщина вывела меня на улицу и прямо за руку подвела к автобусной остановке. Она для верности еще написала на плане «77», кивнула, улыбнулась и ушла к месту работы.

Семьдесят седьмой пришел быстро, народу в нем было не много, Я знал от профессора, что не надо лезть к кондуктору с деньгами при входе (как поныне делают в Лондоне иностранные туристы, вызывая покровительственные улыбки пассажиров). Я устроился на узорном плюшевом диванчике у входа и, когда негр-кондуктор подошел ко мне, назвал пункт назначения. Он сказал: «Восемь пенсов», я расплатился, а потом показал ему план и ткнул пальцем в Холборн. Парень понял:

— Сидите, я скажу, где вам выходить.

Я его понял тоже, сидел тихо и только поглядывал в его сторону на остановках — не забыл ли он меня? Он давал знать, что помнит, и, наконец, сказал:

— Вам на следующей.

Выйдя на незнакомой шумной улице, я сверился с планом и быстро нашел Принцесс-хауз. Тут меня ожидало странное зрелище. Просторный квадратный зал с окошками по двум стенам был буквально забит народом. Толпа состояла из очередей к этим самым окошкам. Подавляющее большинство составляли в толпе негры.

Очередь за свободой? Что ж, постоим. Присмотрелся и стал в очередь, показавшуюся чуть короче других. Но почти сразу ко мне подошел привратник с галунами и сказал все ту же фразу: «Чем могу служить?». Я выпалил в него мой вступительный заряд, В отличие от Уайтхолла, фраза произвела такое впечатление, что привратник сперва как-то смешно отшатнулся от меня, а потом пустился прочь почти бегом. Но, пробежав шага три, остановился точно вкопанный, круто повернул назад и, показав мне на свой стул у входа, проговорил церемонно: «Не желаете ли присесть?»

Сидеть пришлось меньше минуты. С привратником пришла очень суровая дама и приказала:

— Следуйте за мной!

Мы вошли в малозаметную дверку - и вот уже не было ни очередей, ни шума. По широкому коридору, устланному темно-вишневым ковром, дама в полном молчании довела меня до комнаты, куда пригласила жестом, и тут же исчезла, захлопнув за собою дверь.

Я оказался в хорошо освещенной клетушке без окна. В ней стоял низкий столик с грудой журналов и два кресла. Пока я решал, сесть ли мне, сделать ли вид, что читаю, дверь отворилась и впустила человека, которого мне хотелось бы обозначить с прописных букв,— Моего Первого Настоящего Англичанина. Он был высок и великолепно, спортивно худощав, хотя далеко не молод. На нем была темная, превосходно сидевшая тройка, а во рту он держал необыкновенную трубку — длинную, прямую, с металлическим стволом. Только мундштук и чашечка были из дерева. Он показал мне на кресло, сел сам, вынул изо рта трубку и спросил с неподражаемым спокойствием, словно из простого любопытства; «Ду ю спик инглиш»?

— Ноу! — твердо ответил я, выговаривая отрицание, как учил профессор.

— Мм… Ду ю хэв э паспорт? Паспорт? — Он очерчивал в воздухе прямоугольник. Слава Богу, это бы я понял и так.

Взяв паспорт, Англичанин вздохнул с явным облегчением. Позже я узнал, что к ним приходили люди и без документов, но таких приходилось отправлять в полицию для выяснения личности. Он поднялся, вывел меня в коридор, пересек его наискосок и подвел к двери с надписью «Дж. Грей». Тут он разразился речью с повторениями и жестами. Довольно скоро я разобрался, что Грей — это он, что здесь его кабинет. Что мне придется еще некоторое время посидеть в моей каморке, пока он найдет переводчика. Но! Но — он несколько раз повторил и смотрел испытующе, дошло ли это.до меня —если я передумаю, захочу вернуться к своим, то мне нужно будет только зайти к нему, взять паспорт и уйти, и ни одна душа на свете ни о чем не узнает.

Ну и ну! Я отвечал; «йес, йес, ай андестэнд», а мистер Грей смеялся и говорил, что я же неплохо владею английским. Вернувшись в каморку, он добил меня окончательно деловитым вопросом:

— Чай или кофе?

Я замахал руками: вот еще, ничего мне не надо. Он покачал головой, удалился, а через пять минут пришла официантка и поставила на столик поднос с чашкой, сахарницей, тремя серебристыми сосудами и мисочкой печенья. В одном из сосудов был чай, в другом — кипяток, в третьем — молоко.

Минут, наверно, десять я сидел, тупо уставившись на это великолепие-Потом, еще раз помянув добрым словом профессора, налил в чашку сперва немного молока, потом добавил заварки и горячей воды. Размешав с сахаром, попробовал. Ничего, пить можно. К печенью я не прикоснулся.

Вот сейчас, пока пишу, все стараюсь вспомнить: листал ли я журналы и, если да, то, что в них было. И не могу! Время, проведенное за столиком — в общей сложности несколько часов,— совершенно исчезло из памяти, хотя все другие события того дня врезались на всю жизнь номер два, Первым нз этих событий было новое появление Грея, Он пригласил меня в свой кабинет, где сидел очень молодой паренек, не старше двадцати,— переводчик. Русский язык он знал катастрофически плохо, совсем меня не понимал, но мы трое общими силами все-таки заполнили элементарный вопросник, лежавший перед мистером Греем.

Под конец мучительной серии повторений Грей спросил особо вкрадчивым тоном, даже чуть подавшись вперед, есть ли у меня при себе деньги. Я понял без перевода и ответил, что есть. Еще более вкрадчивым тоном:

— Нельзя ли узнать, сколько?

Мой ответ был точен; четыре фунта восемь шиллингов. Грей только чуть-чуть улыбнулся, а студент в конце концов перевел:

— Ну, что ж, это деньги, но, согласитесь, небольшие.

Я с готовностью согласился. И опять была каморка, — где невидимый кто-то успел убрать чайный поднос, заменить пепельницу и сложить журналы на столике аккуратной стопкой, Еще час, наверно (на часы не смотрел или забыл, что смотрел), потом снова Грей. Пошли на ланч в «кэнтин» — учрежденческую столовую Принцесс-хауза. Узкие столы по шесть человек за каждым. Мы присоединились к четверым более или менее одинаковым джентльменам, и мистер Грей, к моему ужасу, начал немедленно меня представлять, сказав, откуда я и по какому делу пришел.

Ну, вот вообразите на секунду, что в столовую, скажем, МВД СССР привели англичанина, только что попросившего политического убежища. Как бы реагировали сотрудники за его столом? Я думаю, они бы на него уставились, бросив есть, стали бы расспрашивать, позвали бы людей с других столиков… Мои джентльмены по очереди привстали, пожали мне руку, назвали свои фамилии, из коих я не разобрал ни одной, и уткнулись в свои тарелки. Помню, что меня это страшно удивило. Но вот какая была еда — этого не помню совершенно. Подозреваю, что я не ел почти ничего, иначе запомнил бы. Зато знаю, что полез в конце обеда за деньгами,— и вот тут мистер Грей сказал нечто, от чего соседи по столику благодушно посмеялись.

Я отплатил Джереми Грею трапезой за трапезу. Получив два месяца спустя первый, колоссальный по моим понятиям, гонорар за статью в «Санди телеграф», я не без труда разыскал его и пригласил на обед в ресторан Ройял Фестивал Холла над Темзой. Переводчика с нами не было, а мой английский за два месяца улучшился мило, так. что я его не очень понимал, Но разобрал все-таки, что за его милыми словами благодарности скрывалось огромное удивление: такое с ним случилось впервые, и он не мог взять в толк, чего я от него хочу,— а если ничего, то зачем трачу большие деньги (обед с семгой, бифштексами, сыром, вином и сигарами после кофе стоил около десяти фунтов). Ушел он, как мне показалось, немного встревоженный и больше в моей жизни не появился, А ведь вы, мой российский читатель, непременно сделали бы на моем месте то же самое — так ведь?

Но вернемся в тот день, 29 июня, в мою комнатушку без окон, где я с некоторым облегчением остался один, собираясь с мыслями. Как вдруг с треском распахнулась дверь, и ко мне влетел совершенно другой мистер Грей, Он был просто вне себя, от великолепной его невозмутимости следа не осталось. Он прокричал:

— Леонид! Леонид!

Так велика была в нем перемена, что я откровенно испугался — чего, сам не знаю. Он повторял и повторял длинную фразу, и, по мере того, как до меня доходил ее смысл, испуг уступал место удивлению: что это он так взволновался? Оказывается, Грей прибежал сообщить, что министр внутренних дел мистер Рой Дженкинс предоставил мне политическое убежище в Великобритании,

Боже, какими идиотскими представлениями о мире были тогда набиты головы «советских людей»! Миллион раз обдумывая туманное будущее в чужой стране, обсуждая всевозможные мелочи с профессором, я ни разу ни на секунду не усомнился в том, что меня там примут безо всяких. Как же -— прибежал ведь из-за «железного занавеса», от «них» к «нам», разве мыслимо не принять?

А на самом деле мне просто-напросто сильно повезло. Ведь лейбористское правительство, находившееся тогда у власти, старалось не ссориться с Советским Союзом. Более того, в его составе были убежденные социалисты, совсем не склонные считать СССР врагом и не признававшие понятия «железный занавес», которое ввел в обращение «этот старый консервативный бульдог Черчилль». Так что невозвращенец моего типа мог долго ждать решения своей судьбы. Бывали случаи, что в просьбах о политическом убежище и прямо отказывали — например, в СССР возвращали матросов с торговых кораблей, загулявших в лондонских доках (вот было местечко, ныне исчезнувшее с лица Земли!) и утром проснувшихся Бог знает где с незнакомыми собутыльниками, Обычно такие гуляки, протрезвев, подавали на политубежище, чтобы не возвращаться на родной борт. Убежища им не давали, и они ехали домой, хотя ничего хорошего их дома не ожидало.

Но со мной получилось иначе. Джереми Грей, дай ему Бог здоровья, быстро подготовил нужные сведения обо мне и послал гонца в министерство внутренних дел — то самое, против Сенотафа, куда я ткнулся утром. Дежурный чиновник пошел с докладом о происшествии «наверх», но заместителей министра не было, оставался только сам министр, Рой Дженкинс. Он уже надевал пальто, собираясь уйти обедать. Выслушав короткий доклад о советском журналисте, пожелавшем остаться в Соединенном Королевстве, Дженкинс, добродушный и не очень социалистический по воззрениям, — хотя и происходящий из рабочей семьи, — поставил подпись. Моя судьба была тут же решена.

Обо всем этом я узнал гораздо позже, конечно. А сравнительно недавно мой знакомый попал на ужине рядом с лордом Дженкинсом, который успел после министерского поста побывать председателем Европейского Сообщества, уйти из лейбористской партии, основать новую, социал-демократическую, получить баронский титул и стать во главе Оксфордского университета. Знакомый спросил лорда Дженкинса, помнит ли он, как в 1966 году одним росчерком пера приютил в Англии такого-то советского невозвращенца?

— Нет,— покачал головой престарелый лорд.— Простите, не припоминаю.

Зато я-то помню Роя Дженкинса всегда. Пару раз оказывался с ним в одном помещении. Например, я присутствовал, в качестве корреспондента Би-Би-Си, когда Дженкинс, еще не лорд, объявлял в здании лондонских «Коннот Румз» о формировании новой партии. Но подойти к нему, представиться, поблагодарить было неловко. Если мой Грей не понял порыва души и что-то подозревал, когда я кормил его обедом, то ведь и лорд Дженкинс может вообразить, что мне от него что-нибудь нужно, Нет, видно уж суждено мне до конца дней любить его на расстоянии.

…Грей еще раз пожал мне руку, похлопал по плечу и усадил на место у того же журнального столика — ему, мол, надо сейчас распорядиться. Прошло еще сколько-то времени — странно, я или не смотрел тогда на часы, или не помню, что смотрел,— и в комнатку мою вошел сияющий пожилой господин — полноватый, розовый, одетый прямо с картинки, даже с бриллиантовой булавкой в галстуке, выпиравшем из-под жилета. Он поклонился, так и светясь широкой улыбкой, и вдруг довольно чисто сказал: «Здравствуйте!»

Ух, я обрадовался и затараторил было по-русски, но господин, все так же неуклонно улыбаясь, отгородился от меня ладонями: «Нет-нет, оунли инглиш».

Ладно, инглиш так инглиш. Он мне представился — Чарльз Уэнтуортс, я сказал, памятуя профессора, обязательное «хау ду ю ду» — и тут мой новый знакомый совсем развеселился. Он вывел меня в коридор, и через несколько поворотов мы вдруг оказались во дворе здания. Там ожидало такси. Чарльз назвал шоферу адрес — поехали.

Мне не совсем понятно было, почему работнику Хоум Оффиса понадобилось брать такси — у них что, служебных машин не было? Но эту мысль вытеснила другая: мне же нужно было взять из камеры хранения чемодан! Я достал квитанцию и подал ее Чарльзу со словами:

— Черинг Кросс! Лефт лаггидж! Сюткейс! И показал рукой, будто несу чемодан.

Чарльз взял квитанцию, поднес к глазам, и его явно что-то поразило. Он даже отодвинулся от меня и удивленно-подозрительно осмотрел. Потом, приоткрыв стеклянную перегородку в машине, велел шоферу ехать на вокзал, а по приезде не дал мне одному пойти к камеру хранения — пошел со мной и даже придерживал по пути за локоть. Очень ему не понравилось, что у меня в камере хранения чемодан!

Много позже я узнал причину от него самого. До меня, оказывается, ни один невозвращенец не имел при себе багажа —бежали в чем были. Покойный Юрий Кротков — драматург и, увы, информатор КГБ, в чем он искренне покаялся, — остался в Англии на год раньше меня, Он ушел из той же гостиницы «Эмбасси», напялив плащ, а сверху пальто, Но все же без чемодана! И потому моя предусмотрительность — чемодан, да еще в вокзальной камере хранения — навела Чарльза, профессионального контрразведчика, на нехорошие мысли. Что это за тип: говорит, что первый раз в западной стране, и не знает ни слова по-английски, а вон как все устроил, И ведь министр уже дал ему политубежище, без единого допроса!

Остаток пути Чарльз был уже не такой веселый. Но, когда мы выгрузились у какого-то большого здания и на старинном лифте с решетками добрались до пятого этажа, он снова стал любезным попутчиком. Довел меня по длинному коридору до двери квартиры, открыл ее ключом, отдал этот ключ мне и сделал понятный жест руками: располагайтесь, мол, вот ваше жилище.

Я осмотрелся. Гостиная, спальня, прихожая, санузел — все маленькое, но, как мне показалось, просто роскошное. В нише гостиной была и кухня: аккуратная металлическая раковина, такой же столик для разделки пищи, электрическая плита с духовкой и холодильник. Чарльз потянул дверку холодильника - и тут сказалось напряжение целого дня. Я почувствовал слезы на щеках, выхватил платок и заметил, как Чарльз деловито, будто ему надо было что-то посмотреть, выскочил в прихожую.

Холодильник был набит едой.

Прошло почти тридцать лет, но я все так же — нет, еще куда сильнее — люблю Англию. Первый же день в этой стране определил мои чувства к ней. Много раз я встречался потом с эмигрантами, которым Англия не нравилась. Они жаловались на погоду, на невкусную пищу, на сухость британцев. Даже на здешних девиц, не желающих знакомиться с посторонними. Но я никогда не разделял подобных мнений. Мой первый день настроил меня так благожелательно, что я замечал только все хорошее и реагировал совсем по-другому и на климат — очень, по-моему, приятный, фактически без зимы,-— и на еду, действительно, не отличающуюся особым вкусом, но свежую, с огромным количеством овощей и фруктов круглый год. А уж, британцы… Тут мне особенно досадно, что люди из России, да и другие приезжие, говорят о них, не понимая и не желая понять.

Чем: дольше я здесь живу, тем выше ценю «туземцев». Это приветливые, вежливые островитяне, наделенные, как правило, восхитительным чувством юмора. Островитяне — вот что важно помнить. Все приезжие для них — люди заморские, не очень ясные. Быть может, вас удивит, но общая черта подавляющего большинства англичан (и шотландцев, и валлийцев) — кротость, смирение перед Богом. Даже у неверующих это очень чувствуешь! Британец знает, что пришел в этот мир недолгим гостем, — так чего уж там хорохориться, придавать себе какое-то значение, все равно во прах обратишься. Вспомните Гамлета в кладбищенской сцене: Шекспир приписал датчанину свое понимание мира. В Англии нельзя, не принято, немыслимо говорить о каких-либо собственных заслугах — заподозрят, что ты глупый фанфарон. Напротив, принято упоминать о несовершенствах своих, о неудачах, о смешных положениях, в которые попадал.

И вот, сталкивается наш скромный британец с эмоциональным, часто громко говорящим иностранцем, любителем рассказать о себе. Этот иностранец может быть самым прекрасным человеком на свете, но все равно островитянин его поначалу испугается. Да, именно испугается. Англичане — храбрейшие воины, это известно, но здесь трусость ни при чем. Островитянин испугается, что может как-то обидеть приезжего, как-либо нарушить принятые «там у них» обычаи. И потом, почему гость сразу лезет с рукопожатиями, почему жестикулирует, делает комплименты замужним дамам, а то и целует им руки? Почему без конца заговаривает с детьми или сует им конфеты?

Должно пройти много времени, прежде чем англичанин решит про себя, что данный иностранец ничего, что с ним не чувствуешь себя натянуто и что его странные манеры уже не шокируют — «так у них принято на континенте». Тогда может возникнуть — и часто возникает — крепкая, спокойная дружба. Даже за выпивкой никто не «открывается» другу в своих чувствах, бия себя в грудь. Но если друг попал в беду, британец бросается ему на выручку с полной самоотверженностью.

Меньше чем через год по приезде в Англию у меня произошла тяжелая семейная драма. С месяц не мог работать, не выходил из дому. И вдруг является англичанин, которого я мог бы назвать хорошим знакомым, не больше: в России ведь звание «друг» присваивается с колоссальным разбором. Пришел он и принес тысячу фунтов стерлингов — сумму по тем временам гигантскую. На, говорит, возьми, тебе пригодится, пока не работаешь, а отдашь постепенно, когда будет — мне эти деньги пока не нужны, у меня есть еще. Понимаете? А я сплошь и рядом слышу от эмигрантов, особенно недавних, что англичане скупые, дрожат над каждой копейкой.

С российской точки зрения может показаться и так. Британец не гуляет по-купечески, не швыряется деньгами. Никакой британец не швыряется — богатый, пожалуй, еще меньше, чем бедный. Люди поголовно откладывают «на дождливый день» — так наш черный день здесь зовется. Но экономически не очень крепкая Великобритания систематически оказывается на первом месте в мире по добровольной помощи жителям Судана, Эфиопии, Боснии… Как только по телевидению звучит призыв, люди заваливают страдальцев деньгами.

Но хватит. Да, я проникся любовью и уважением к моей второй стране и ее людям. Однако знаю, что сам не стал англичанином ни в какой мере. Может быть, потому, что, живя среди британцев, работаю все годы только на Россию. Так получилось; не стану уверять, что бежал с твердым намерением «нести моему народу слово правды». Скорее, думал, что русский журналист никому здесь не нужен; представлялось, будто и Би-Би-Си, и «Свобода» давно укомплектованы специалистами. И уповал я больше на вторую мою специальность — автомобильную. Я в свое время окончил Московский автомеханический институт, потом работал мастером и технологом на заводе малолитражных автомобилей. Пойду, думал, в любое автохозяйство, попрошусь в смотровую яму и покажу, что умею делать (не знал я только, что ям этих в западных гаражах давно уже не было — одни подъемники).

Но оказалось, что и на Би-Би-Си, и на «Свободе» остро нуждались в людях. Первые двенадцать лет я работал на радио «Свобода» (десять лет в Лондоне и два в Мюнхене), потом еще четырнадцать — на Би-Би-Си, где, собственно, работаю и сейчас, но только уже, по возрасту, вне штата.

А в эти годы — о, Господи… Ведь я даже успел провести вечер — один из самых памятных в жизни — с Александром Федоровичем Керенским. (Читая «Март Семнадцатого» моего любимого автора Солженицына, за которого я дважды выступал свидетелем в британском суде, огорчаюсь, что он встретиться с Керенским не успел: может быть, писал бы покойного премьер-министра не так презрительно.) Я был свидетелем драматического бегства Анатолия Кузнецова летом 1969 года от его «стража» Георгия Анджапаридзе (да, того самого, будущего директора Гослитиздата), А «Континент»? О предстоящем выпуске этого журнала Владимир Максимов объявил в лондонском пресс-клубе, а потом Максимова, Андрея и Марию Синявских, Александра Галича и Виктора Некрасова удалось чудом втиснуть в крохотную лондонскую студию радио «Свобода» — и оттуда впервые полетело в Россию известие о новом периодическом издании…

Но все это, как писали в старину, уже совсем другая история. Даст Бог время — расскажу.

Журнал «Нева» 1994, №10.

Content

(Финкельштейн) Леонид Владимирович Владимиров Двадцать девятое июня