Владимиров Леонид Владимирович

Жизнь номер два

Леонид Владимиров

ЖИЗНЬ НОМЕР ДВА

Леонид Владимиров — автор предлагаемой публикации — воистину человек из легенды. В тяжелые послевоенные време-на он становится одним из самых первых и мужественных людей, которые рвут с советским режимом. Один из ведущих московских журналистов, проживший в Советском Союзе целую жизнь, он в 1966 году выезжает с делегацией в Лондон и, рискуя всем на свете, просит там политического убежища — «уходит» в свободный мир. Чего только власти не делали, чтобы вернуть его, угрожали, шантажировали, подсылали агентов и даже специально отправили в Англию тогдашнюю его жену, чтобы попыталась его уговорить — но все оказалось тщетным: «Свобода — как он сам писал позже — была Главной Целью моей жизни, от которой я не мог отступиться».

Свои воспоминания Леонид Владимиров озаглавил «Жизнь номер два». Он рассказывает о своей деятельности на радиостанции «Свобода», вначале в Лондоне, а затем и в Мюнхене, на посту Главного редактора, и снова в Лондоне — теперь уже на радиостанции Би-би-си… Его жизнь в Свободном Мире полна дерзаний, взлетов, сложных перипетий, — во всем и всегда он остается верным себе, своим высоким нравствен-ным идеалам. В воспоминаниях этих он рассказывает о своих необыкновенных встречах с поистине необыкновенными людьми — со знаменитым Анатолием Максимовичем Гольдбергом, с 90-летним Керенским, о своей многолетней дружбе с Анатолием Кузнецовым, Виктором Франком, Максом Хэйуордом, Галичем, Аркадием Белинковым — несть числа событиям и людям, наполнявшим жизнь этого человека, имя которого — я не сомневаюсь в этом — войдет в летопись нашей общей борьбы за свободу — и кто знает, может быть, эти записки станут первыми страницами летописи.

Кингс роуд

Главная улица лондонского района Челси — Кингс роуд — берет начало от площади Слоун скуэр в центральной части города и идет далеко на запад, до пивной с выразительным названием «Край света». Описать, как выглядела эта улица в середине шестидесятых — немыслимо. Иной раз проезжаю теперь по Кингс роуд и думаю: а может быть, тридцать лет назад мне все это снилось? Но нет, сегодня полно и фотографий, и кинохроники тех времен, и ностальгических публикаций, подтверждающих, что круглосуточный всемирный карнавал на Кингс роуд был взаправду и длился несколько лет.

Когда в июне 1966 года я попросил политического убежища в Англии и в тот же день его получил (об этом мой рассказ в журнале «Нева» за октябрь 1996 года), британская контрразведка поселила меня в огромном здании «Челси клойстерс» — буквально «Кельи Челси», занимающем целый квартал недалеко от Кингс роуд. Прямоугольник здания обрамляют две улицы и два переулка. Внутри, на семи этажах, начиная со второго, двери квартир открываются в безоконные коридоры. Дневной свет брезжил только в одном месте — у лест-ницы с клеткой двух старых, очень просторных лифтов. Войдя в лифт, нужно было закрыть лязгающие шарнирные решетки шахты, а потом кабины. В первые дни я все боялся: как бы не оттяпать себе палец (лифты эти давно заменены современными).

Мой ангел-хранитель Чарльз уже на второй день сказал, что я могу ходить по городу куда хочу — лишь бы не заблудиться и на этот случай дал свой номер телефона. Он вручил мне бело-зеленую фунтовую банкноту «взаймы от королевы» и, помогая себе жестами, долго объяснял, чего мне можно делать и чего нельзя. Можно гулять и ездить в автобусах или метро. Нельзя заходить в рестораны — может не хватить денег, будет недоразумение. Можно посещать музеи, это бесплатно. Можно покупать продукты в супермаркетах, но нечего пока бродить по универмагам. Если что-либо нужно из вещей, сказать ему. В метро не стоять у края платформы, а ждать поезда у стенки и идти в вагон, только когда откроются двери (контрразведчики не совсем еще понимали, кто я такой: формальный допрос мне учинили только три недели спустя и им все мерещились агенты КГБ, сталкивающие меня под поезд). А пуще всего не обращаться к незнакомым людям и не отвечать на их обращения, даже по-английски, а уж по-русски-то и подавно. Спасаясь от любого преследователя, искать защиты у полицейского, которому сказать «ай эм биинг фоллоуд». Это указание меня развеселило, но на вопросительный взгляд Чарльза я только погасил усмешку: не объяснишь же ему без языка, что десять дней назад, на «инструктаже» в советском консульстве, мы все получили тот же совет: обращаться к полицейскому. «Полиция здесь, в общем, нейтральна, товарищи, и в случае чего, окажет помощь даже советскому гражданину».

Чарльз ушел до завтра, и я собрался гулять. В лифте — вот сюрприз! — стояла прелестная юная брюнетка, богато одетая и источавшая, как мне показалось, аромат дорогих духов. Должно быть, я так на нее уставился, что она слегка улыбнулась и сказала «добрый день». Я ответил тем же и хотел сказать что-нибудь еще, но вспомнил наказ Чарльза, да и лифт уже остановился на первом этаже. Рискуя защемить пальцы, я бросился открывать решетки. Брюнетка еще раз взглянула на меня с любопытством, поблагодарила за что-то и быстро испарилась. Идти сразу за ней на улицу показалось мне неудобным, еще подумает, что преследую, и я стал осматриваться в вестибюле.

Дверь слева вела в узкий уютный бар, уставленный маленькими столиками, мягкими креслами с телевизором в дальнем углу. Справа, в конце короткого коридорчика, горела лиловым неоном надпись «Минотавр» и сквозь зеркальное дверное стекло виднелись раструбы крахмальных салфеток — ресторан. Туда-то мне определенно нельзя, но про бары, кажется, особых указаний не было. И я повернул налево.

У стойки не было никого, а за одним столиком сидела, вообразите, еще одна красотка — ну просто красотка, получше даже моей спутницы по лифту. К сожалению, она была не одна: рядом с ней устроился жуткий, толстый детина, сразу метнувший на меня неприятный взгляд. Я поспешно отвернулся к стойке и оказался лицом к лицу с пожилым барменом необыкновенно интеллигентной внешности. Он что-то спросил, я не понял, он склонил голову и мягко повторил вопрос, я опять не разобрал, но с третьего раза усвоил: это не просто бар, а клуб жильцов дома. Так вот, живу ли я здесь? Я вынул ключ с номером квартиры, бармен обрадовался и широким жестом показал на батарею перевернутых бутылок с дозаторами: чего желаете?

Честно говоря, я хотел на улицу, но теперь, потревожив такого приятного человека, уйти было невозможно. Заказал джина с тоником. Этой смесью угостил меня в Эдинбурге милейший Александр Крон, когда я еще путешествовал с группой. «Айс? Лемон?» — спросил бармен, показывая на вазочку с ломтиками лимона и ведерко со льдом. Я небрежно ответил: «Йес, оф корс» и получил высокий стакан с крошечной порцией джина, льдом и лимоном и отдельно бутылочку с надписью «Швеппс индиан тоник». Вылил всю бутылочку в стакан и достал из кармана увесистую английскую «мелочь».

Бармен, одобрительно склонив голову, взял у меня с ладони флорин, монету в два шиллинга, и я отправился к столику перед телевизором, подчеркнуто усевшись спиной к девице и ее приятелю.

Ничего, что я так подробно рассказываю о моей первой вылазке в Лондон? Понимаю, что сегодня ни джином, ни тоником в России никого не удивишь. Но тогда все это казалось странным сном, и вот это мое ощущение я и пытаюсь передать.

… Телевизор показывал футбольный матч. Я, конечно, ни слова не разбирал в скороговорке комментатора, но игра была быстрой и интересной. Особенно выделялся нападающий одной команды и по виртуозному владению мячом он напоминал незабвенного Григория Федотова (настоящие российские болельщики помнят это имя). Когда он в очередной раз ринулся вперед и с ходу, не остановившись, пробил по воротам, комментатор вскричал: «Эусебио!». Тутя понял, что одна команда была португальской, и я вижу игру знаменитого форварда, имя которого, конечно, слышал и раньше. Стало ясно, что показывали матч на Кубок мира со стадиона «Уэмбли». Болельщиком — и очень ярым — я был только в детстве, но все же сколько-то времени еще полюбовался красивым футболом и встал. К удивлению моему, я был в баре один. Исчезли не только парочка, но и бармен, а бар с напитками был отрезан от мира изящной серебристой решеткой.

Смешно, но я чего-то испугался и первым делом метнул взгляд на дверь: не заперли меня тут случайно? Нет, дверь была открыта, часы показывали три двадцать — день белый. Не знал я тогда, конечно, про британские «лицензионные часы», по которым все пивные закрываются с трех до шести, а по воскресеньям — даже с двух до семи вечера, с обязательным опусканием решеток вокруг бара. Так началась длинная вереница британских странностей и причуд, подстерегавших меня в первые недели, месяцы и, боюсь, даже годы жизни номер два.

Я вышел из здания и стал искать глазами табличку с названием улицы, чтобы хоть запомнить свой адрес. Не тут-то было. Ни на одном доме не было привычного номерного фонарика, на пересечении с переулком было только название переулка. И то слава Богу! Записал для верности и двинулся дальше.

Вот так и стоял я в полной растерянности, недоумевая, что это вокруг — маскарад, цирковое шествие, сумасшедший дом? По тротуару шла непрерывная вереница молодых людей, одетых самым причудливым образом. Одни — в рваных джинсах, другие — в роскош ных атласных одеяниях и даже, несмотря на лето, в овчинных тулупах. Некоторые прогуливались босиком, а девушки, почти все — в невероятно коротких юбчонках и цветных чулках. По мостовой, как ни в чем не бывало, двигались машины и автобусы. Торговали магазины. И надо всем этим как бы витала в воздухе некая мелодия, она неслась из дверей кафе, из ручных радиоприемников — отовсюду. Ритмичная, нежная музыка. Сам того сперва не заметив, я стал ее мурлыкать про себя. Эту песню группы «Кинкс» — «Санни афтернуун» («Солнечный день») я напеваю и сегодня под настроение. А тогда, конечно, понятия не имел, что именно в тот день она была выпущена в эфир и сразу перехватила первое место у знаменитых «Битлз» — пусть ненадолго, но перехватила, и это было чрезвычайное происшествие. Так что ее играли решительно везде.

Юноша с гирляндой цветов вокруг шеи как-то мельком и туманно мне улыбнулся. Стайка молодежи, посмотрев на меня (этакое чудище в костюме и галстуке!), громко, но необидно рассмеялась. В витринах магазинов готового платья, где тоже была выставлена довольно сумасшедшая одежда, я все время видел фотографии одной и той же невероятно худой блондинки с большими глазами, в разнообразных нарядах. Почему именно ее фотографии? Все было до того чуждо, настолько дьявольски непонятно и не по-нашему, что в первый раз вдруг подумалось: что ж это я наделал, куда угодил! Разве я смогу прижиться в этом мире?

И так стало тревожно и неуютно, что повернул я и, осторожно обходя встречных дикарей, поплелся назад в «Челси клойстерс».

Первые допросы

Я прожил там с месяц, не переставая удивляться обилию красоток в здании. На улицах встречные женщины были самые обыкновенные, пожалуй, в среднем даже менее привлекательные» чем в России. А вот в «клойстерс» — одни королевы красоты. Причину этого приятного обстоятельства я выяснил очень нескоро, ибо не было у меня тогда никаких собеседников, некому было задать даже куда более важные вопросы.

Тем временем меня, наконец, формально допросили. Поскольку скрывать мне было абсолютно нечего, я, не задумываясь, выкладывал о себе всю правду. Само существо дела не представляло для меня особого интереса. А вот обстановка двухдневного допроса и люди, с которыми я соприкоснулся, оказались по-настоящему захватывающими. И я сидел, как в театре, словно со стороны наблюдая открывшуюся мне фантастическую британскую сцену.

Началось с того, что в одно утро Чарльз явился несколько более торжественный, чем обычно, и, открыв передо мной словарь, чтобы я отыскивал перевод каж дого его слова, сообщил, что завтра нам нужно будет «кое-куда поехать». Я должен буду позавтракать и быть готовым к половине девятого. Потом он долго объяснял, повторяя фразы до полного понимания, что мне совершенно не следует волноваться: это будет необходимая формальность, беседа с его коллегами, которые интересуются таким редким гостем, как я, вот и все. После чего сделал паузу и вкрадчиво спросил: не виделся ли я с кем-нибудь в Лондоне в эти дни, быть может, забыв ему об этом рассказать? Например, с какими-нибудь журналистами. Я честно ответил, что нет, конечно, не виделся и ни с кем не говорил. Это не понравилось Чарльзу, он чуть нахмурился и попросил еще раз подумать. Я твердил: нет, нет! Тогда он с легким вздохом вынул бумажники достал из него газетную вырезку. Там была моя фотография — с улыбкой во весь рот! — и небольшая заметка. После секундной оторопи я облегченно вздохнул и принялся, на моем-то английском, излагать, откуда взялся снимок.

Когда мы, советская группа, летели из Эдинбурга в Лондон, мое место оказалосьв шестиместном «купе» со столиком посредине. Напротив сидел симпатичный, веселый англичанин. Услышав вокруг себя русскую речь, он заинтересовался, кто мы такие. Сообща, помогая друг другу по-английски, мы кое-как ответили на его обычные вопросы: надолго ли приехали, где побывали, что понравилось, что разочаровало? Он, невзирая на наши протесты, заказал нам всем виски с содовой, потом достал фотокамеру со вспышкой и всех по очере ди сфотографировал. Выложив все это, я спросил у Чарльза, почему же именно моя фотография оказалась в газете — кстати, в какой?

Еще раз вздохнув — на сей раз с некоторым облегчением, — Чарльз сообщил, что наш спутник оказался фотожурналистом. Когда в газетах появилось официальное сообщение, что мне предоставлено политическое убежище (я и не подозревал об этом сообщении), он отыскал мое фото, ибо, представьте, запомнил все пять трудных русских имен, и стал предлагать эту «сенсацию» в разные редакции. В конце концов снимок и его заметку обо мне с такой, например, важной информацией, что мне понравились сигареты «Синиор сервис», взяла газета «Дейли скетч» (ныне давно исчезнувшая). Затем он явился в министерство иностранных дел и стал просить, чтобы ему разрешили взять у меня интервью, поскольку он уже раньше со мной подружился. Там ему отказали и передали «материал» в контрразведку.

Эта история имела смешное продолжение, но о нем позже.

Чарльз привез меня на такси к боковому входу в одно из большущих серых зданий на Уайтхолле (я уже знал, что у него есть прекрасный синий «Ровер», но он ездил на нем редко, а больше пользовался такси; тут же, к слову, скажу, что ни разу не видел, чтобы Чарльз сел в автобус или спустился в метро). Мы вошли в вестибюль, там уже был готов пропуск, и Чарльз проводил меня до какой-то двери. Постучал, открыла старая дама, Чарльз как-то суетливо улыбнулся, сказал ей несколько слов и исчез, не попрошавшись. Дама ввела меня в малюсенькую приемную, жестом пригласила сесть, села сама и сказала на прекрасном, кристальном английском фразу, которую я понял и потому вынужден был страшно сосредоточиться, чтобы не разразиться хохотом. Дама произнесла:

— Отличная сегодня погода, не правда ли?

Господи, они здесь и впрямь сразу же заводят разговор о погоде! Прошло сколько-то времени, и я начал отвечать более или менее впопад, а потом поймал себя на том, что в приемной у адвоката сказал секретарше «ну и льет сегодня с утра», на что получил энергичное: «да, такая погода хороша разве что для уток». Стандартнейший ответ, который выдают тебе без малейшего смущения: все равно ведь это не разговор, а заход, принятый в здешнем обществе и именуемый «пустяшной беседой».

…Пока я складывал известные мне слова о погоде хоть в какую-то фразу для ответа, за моей спиной отворилась дверь, и другая дама, средних лет, сказала на чистом русском: «Здравствуйте, зайдите сюда, пожалуйста».

В просторной комнате, за высокой стальной конторкой, сидели спиной к окну два человека. Пол был устлан толстым ковром, но у подножия конторки, в проделанный в ковре люк, аккуратно входил кабельный пучок. «Здравствуйте, ваше имя?» — спросил старший по возрасту, а дама, севшая у правой стены, боком и к ним и ко мне, перевела. Я понял, что пошел формальный допрос и старательно отвечал. Вопросы по существу задавал главным образом более молодой (были они, конечно, в штатском). Выспрашивали мелкие подробности, хотя я чувствовал, что заранее они знали обо мне мало. Прошло два с лишним часа, я говорил, дама переводила, они усердно писали. И вдруг более молодой посмотрел на коллегу, тот кивнул, и переводчица сказала:

— Перерыв. Сейчас дадут завтрак.

Его тут же и вкатили в комнату на тележке. Пиво, лимонад, сэндвичи, нарезанные равнобедренными треугольниками, термос с чаем. Оба следователя вышли из-за конторки и принялись меня наперебой угощать, объясняя с помощью дамы, с чем у них сэндвичи. А я попытался выяснить, кто же такая наша переводчица — явно русская. Когда я обращался лично к ней, она быстро бормотала им перевод того, что я говорил, и отвечала с явной неохотой. «Зовите меня Августа Петровна» — было единственное, что я от нее узнал. Дальше — воистину чудо. Вот уже больше тридцати лет, как я, встречаясь с русскими и прибалтийскими эмигрантами в Англии, расспрашиваю про женщину таких-то лет, такой-то внешности, называющую себя Августой Петровной и безупречно владеющей английским. Никто не знает. Вот она, думаю, британская контрразведка, умеет прятать концы в воду…

Пока ели сэндвичи, младший по возрасту офицер заинтересовался моим парашютно - планерным прошлым. По вопросам я понял, что разговариваю с профессионалом, так и оказалось. Он был летчиком-истребителем в годы войны. Я люблю авиацию, мы стали перебирать типы самолетов, Августа Петровна едва успевала переводить. Вдруг он сказал: «Нет, вы все-таки неправы, истребитель «Рипаблик тандерболт» не закладывал вираж круче «Мессершмидта». Вы перепутали, «Рипаблик», я помню, он вышел в сорок четвертом, это тяжелая американская машина, четыре тонны весом. Не мог он входить в вираж круче «мессера»! — горячился мой собеседник, одновременно подливая пиво в мой стакан. Мне оставалось лишь пожать плечами и сказать:

— Так мне помнится. Проверьте, если сможете.

Допрос продолжался, словно дружеской беседы за пивом и не было. В пять часов вечера сказали: «Стоп». Тут же все встали, и появившаяся старая дама вывела меня в приемную, где уже ждал Чарльз.

На следующий день до перерыва все шло в том же порядке. Выйдя из-за конторки и словно превратившись в другого человека, бывший летчик воскликнул:

— Представьте, вы оказались правы. «Тандерболт» немного обходил «Мессера» на вираже с набором высоты.

— Ну да, это «боевой разворот».

— Возможно, у вас он так называется. Вопрос перевода, но я отдаю вам должное.

А потом окончился день, а с ним и весь допрос, и оба контрразведчика вместе с Августой Петровной, если так ее действительно звали, навсегда исчезли из моей жизни. Я не знаю даже их имен: вопреки правилам британской вежливости, они мне не представились. Но мое двухдневное знакомство с ними имело и приятное продолжение: два дня спустя я получил официальное письмо. На бланке заместителя министра внутренних дел стояло: «Дорогой сэр, министр уполномочил меня сообщить, что Вы не обязаны регистрироваться в полиции, как иностранец и имеете право поступать на работу на территории Соединенного Королевства либо открывать на указанной территории собственный бизнес». Собственный бизнес — это прекрасно! Все годы думаю — что бы такое открыть. Но пока вот не придумал…

Возвращаясь сейчас мыслью в то далекое прошлое, вижу, что ведь и еще были последствия моего допроса «летчиком» и его хмурым старшим коллегой. Только я одно с другим тогда не увязал.

Взять хоть моего фоторепортера. Чарльз сказал, что тот непременно хочет со мной увидеться и назначает мне свидание во вторник, в двенадцать дня в Американском баре «Савой». «Савой» — одна из лучших лондонских гостиниц, я уже любовался ее внушительным крытым въездом с улицы Стрэнд. Малый — как он мне и запомнился по встрече в самолете — оказался чрезвычайно симпатичным и сразу же повел себя так, словно я, согласившись на встречу, его облагодетельствовал. После прохладительных коктейлей мы перебрались в ресторан, и Дерек — так его звали — накормил меня превосходным обедом. Я благодарил и все пытался выяснить, чем я все это заслужил. К концу обеда с бутылкой бургундского Дерек еше больше расчувствовался и объяснил, что за публикацию снимка получил от «Дэйли скетч» пятьсот фунтов, это самый высокий гонорар в его жизни, и он не такой, как эти здешние, южные жадюги, он северянин, который знает, как отблагодарить человека. Так я впервые услышал о «внутренней границе» в Англии — границе между Севером и Югом. Она очень хорошо ощутима, хотя совершенно неясно, где пролегает. В шутку принято говорить, что Север — это все то, что к северу от Уотфорда. Но Уотфорд совсем рядом с Лондоном, а житель, скажем, гораздо более далекого Кембриджа никогда не отнесет себя к северянам.

В чем же разница между областями по разные стороны невидимой границы? Не так-то просто это объяснить. Скажем, Юг считается богаче, буржуазнее Севера. Соответственно расчетливее, «жаднее». Север проще, душевнее, веселее. Северянин отзывается о чопорном Юге с пренебрежением. А южанин снисходительно объяснит, что на Севере когда-нибудь научатся говорить по-английски, но пока изъясняются на своих наречиях, непонятных посторонним. В общем, южанин чистоплюй, северянин — мурло. Правы — и неправы — и те и другие. Но обязан сказать, что иностранец, даже хорошо владеющий английским, мало что поймет на бирмингемской улице, а в Ньюкасле в таком же положении может оказаться и коренной англичанин с Юга страны. Жители Ньюкасла — они называют себя «джордиз» — говорят на таком диалекте, к которому нужно долго привыкать.

Дальше к северу идет настоящая, географическая граница с Шотландией. Но это уже не Англия, а что-то другое. В пивной шотландского города Инвернесса лишь слегка подвыпивший шотландец сорок пять минут держал меня за лацкан пиджака, чтобы я не ушел, не усвоив его доводов. А состояли они в том, что англичане и шотландцы — это не разные народы, не разные нации, это разные расы, понимаете, расы, живущие рядом, но ничего общего не имеющие!

Синагога «Челси», Главлит и «Санди таймс»

Я понемногу привыкал к неописуемому гульбищу, происходившему на Кингс роуд, и ходил туда с любопытством, как в цирк или зоопарк. Никто ни разу ко мне не пристал и не обратился. Никакого интереса я для «них» не представлял: на этой улице всегда было много иностранных туристов, и некоторые «ряженые» даже брали с туристов деньги за право их фотографировать.

И вот, идуя как-то, озираясь, вдоль стеночки, и вдруг замечаю синюю металлическую стрелку, укрепленную на столбе и направленную куда-то вбок. А на стрелочке надпись: «Синагога Челси». Можете мне не верить, но вот какая первая мысль пришла в мою советскую голову: как это разрешают такие знаки вывешивать? Я представил мысленно этакую стрелочку на улице Богдана Хмельницкого, бывшей Маросейке, в Москве, указывающую на улицу Архипова, бывший Спасоглинищевский переулок, с надписью «Московская хоральная синагога», от этого воспоминания стало даже весело. Как зачарованный, направился в сторону, указанную стрелкой, и скоро увидел небольшое и новое по виду синагогальное здание. Двери были закрыты, а вывеска извещала, что служба бывает по пятницам и субботам в такие-то часы и что раввина зовут Майкл Эскин.

Из жизни номер один

…Когда-то, очень-очень давно, может быть, еще до школы, мой пала, профессор математики в Питере, проживший в городе 46 лети погибший от голода в дни блокады, повел меня в странное место. Там люди в белых накидках на плечах и в шапочках стояли с раскрытыми книгами, а впереди на возвышении два человека читали нараспев огромный свиток, развернутый перед ними на столе. Потом все долго пели, несколько раз садились, вставали опять.

Папа был в своей обычной шляпе, мне надел на голову тюбетейку. Постояв немного у стены, мы вышли, и он сказал:

— Ну вот, сынок, это наша еврейская церковь, называется синагога. Ходить сюда теперь не принято, и ты, возможно, никогда больше этого не увидишь. Не говори никому, что мы здесь были, может быть, скоро все церкви и синагоги закроют, но ты будешь помнить, что хоть раз побывал на молитве.

В школе я стал октябренком и вскоре нам всем, собрав по десять копеек, выдали удостоверения «СЮВБ» — Союза юных воинствующих безбожников. Было ясно, что рассказывать о посещении синагоги не следует, это была наша с папой тайна.

...В ближайшую пятницу я отправился туда опять. Двери были настежь, но я не знал, можно ли войти с непокрытой головой. Кто-то обратился ко мне по-английски, я сказал, что говорить не умею и показал на голову. Меня тут же пригласили внутрь, дали белую шапочку — кипу — и наплечное покрывало — талес. Из преддверия ввели в молитвенный зал, и детское воспоминание ожило перед глазами. Мне вручили две книги, открыли одну на нужной странице, и я, ничего не понимая, послушно вставал и садился вместе со всеми. Молодой раввин исполнял странные, незнакомые мелодии, у него был отличный, сильный тенор.

После окончания службы ко мне подошел респектабельного вида англичанин и стал спрашивать, кто я и откуда. Почему-то в этих стенах я не боялся отвечать: запреты Чарльза на это место как бы не распространялись. Англичанин спросил, буду ли я на молитве завтра утром и, получив утвердительный ответ, пригласил меня после службы к себе.

Сегодня, через тридцать с лишним лет, Майкл и Жаннет Коэн остаются моими близкими друзьями. Тогда, в первые месяцы нашего знакомства, мы все трое без конца хохотали, пытаясь понять друг друга: это был очень забавный «разговор». Они учили меня английскому, а я, не оставаясь в долгу, называл им соответствующие русские слова, и когда они пытались их произносить, начинались долгие приступы смеха.

Чарльз тем временем все старался найти мне какую-нибудь работу — это, видимо, входило в его обязанности. Он знал, что я научно-популярный журналист, и это ставило его в тупик: что за журналист без языка? В конце концов он сделал по-видимому самый верный ход: повел меня клитературному агенту. Был приглашен переводчик, и опытный мистер Гамильтон сразу задал естественный вопрос: не хочу ли я что-нибудь написать о России для газеты? Господи, конечно, хочу!

И вот, через несколько дней Чарльз, Гамильтон и я вышли из такси на Флит-стрит, оказавшись перед монументальным зданием газет «Дейли телеграф» и «Санди телеграф». Известный журналист этих газет Дэвид Флойд, специалист-советолог, был в отпуске, и меня принял молодой румяный гигант по имени Дафф Харт-Дэвис — еще один мой хороший друг по сей день. А кроме него в комнату вошел рослый, улыбающийся человек, протянул руку и сказал по-русски:

— Вы, значит, Леонид. Слышал, читал про вас в газете, рад познакомиться.

Это был Борис Хаттон, в прошлом военный, бежавший сразу после войны из советской зоны Австрии. Вот с ним мы дружили до конца его дней, а сегодня продолжаем встречаться с его английской вдовой и сыном Филиппом.

Говорили мы с помощью Бориса, и Дафф заказал мне серию из трех статей в воскресную газету «Санди Телеграф».

Первую я написал о советской цензуре, благо шесть лет, работая зав. отделом в журнале «Знание — сила», ежемесячно имел дело с цензорами.

Из жизни номер один

Самыми неприятными для сотрудников журнала были «дни Главлита». Ответственный секретарь журнала Евгений Борисович Этингоф отвозил в цензуру полный макет, с тщательно наклеенными иллюстрациями и подписями под ними. Начиналось мучительное ожидание. Потом звонок: у них есть вопросы по таким-то и таким статьям. И представитель, который готовил эти статьи, отправлялся на заклание.

В первые годы моей работы наши цензоры сидели в издательстве «Наука», возле Курского вокзала. Вход туда был без пропусков, надо только было стучать в дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен». В комнате сидели двое мужчин и женщина по имени Идея Васильевна, посетитель всегда бывал только один. Нас «курировал» (словцо-то какое!) молодой Игорь Батамиров, самый приятный из всех моих цензоров. Он, однако, был явно младшим по чину, и иной раз, когда я пытался спорить (а это случалось), кто-нибудь из двух других — мужчина либо Идея — бесцеремонно пресекали мои попытки, ссылаясь на «Перечень». Эта книга — «Перечень сведений, не подлежащих опубликованию в открытой печати» — была у них «Книгой Бытия». Мне в нее заглядывать не разрешалось.

Тут следует заметить, что мне или другим заведующим отделами вообще не полагалось бывать в отделении Главлита. По правилам, туда мог ходить только главный редактор, а мы, тем более авторы журнала, не должны были даже знать, что на свете существует цензура. Но правило это соблюдать было практически невозможно, и его молчаливо игнорировали.

Мы с Батамировым занимались только одним: «снимали вопросы». Нужно было по каждому случаю называть открытую публикацию, откуда взяты те или иные сведения, либо приносить с собой иностранные журналы, если информацию брали из них. Эта процедура иногда затягивалась на неделю и больше — а по графику прохождения журнала на Главлит отводилось три дня. Из Калининского полиграфкомбината в Твери к нам шли бесконечные телефонные звонки, всю редакцию трясло как в лихорадке, и когда «виновным» оказывался кто-то из зав. отделов, на такого было жалко смотреть. Я занимался техникой и промышленностью, так что нередко попадал в «единственные виновники». Ощущение было не из приятных.

Однажды в макете была обнаружена статья «Если марш не сыграют фантасты», автор которой, ссылаясь на строчки Маяковского «Все совдепы не сдвинут армий, если марш не сыграет горнист», рассуждал о том, что научная фантастика идет, так сказать, впереди науки: фантасты, мол, генерируют идеи, становящиеся потом темами научных разработок. Какой-то бдительный «страж секретов» в Главлите усмотрел в статье «крупную идеологическую ошибку», и журнал взял под контроль Центральный Главлит. Вот где мы хлебнули горя!

Помню, первый визит на Китайский проезд. На здании Министерства электростанций (?!) посетителя встречала внушительная надпись золотом по красному: «Главное управление по охране военных и государственных тайн в печати Комитета по печати при Совете министров СССР». Нужно было подняться на шестой этаж, где на выходе из лифта, перед закрытой дверью, было кратко написано: «Главлит СССР».

Слева имелось окно для сдачи материалов, задернутое занавеской, но мне нужно было попасть внутрь. Открыв дверь, я оказался лицом к лицу с милиционером. Мне был заранее заказан пропуск, и после тщательной проверки паспорта я отправился по тихим коридорам в указанную мне комнату.

Беда была не только в том, что здесь сильнее придирались и меньше понимали в науке и технике. Главное, что чиновники Главлита бывали недоступны по несколько дней. Получив вопросы и подготовив ссылки, мы звонили, чтобы заказать пропуск и слышали: «Её нет, она на семинаре». Она — это наш цензор по фамилии Кирова. Вместо нее никто нас не принимал, и цензура затягивалась бесконечно. А журнал в то время печатался уже не в Твери, а в Каунасе, и одному из нас, дежурному по номеру, нужно было лететь туда с ‹разрешенным» макетом. Человек разрывался между поисками источников (иногда у Кировой появлялись «дополнительные вопросы», так сказать, по второму кругу) и кассами Аэрофлота, то добывая билеты, то сдавая их назад за невозможностью вылететь в срок.

Однажды мне там досталось пуще всех. В макет по моему отделу была включена статья о гиперзвуковых самолетах будущего. Статью одобрил заместитель министра авиапромышленности Белянкин, это сразу снимало ответственность с цензора, так что текст прошел без единого вопроса. Но к материалу мы решили сделать обложку, и художник Викторов нарисовал этакую пассажирскую ракету над Земным шаром, причем пунктиром показал ее трассу: старт где-то на Камчатке, а приземление в Америке.

Цензор проштамповал разрешение (штампы ставились на первой, на семнадцатой, на тридцать третьей странице и так далее — на каждом печатном листе из 16 страниц), и макет увезли в Каунас, а я по этому номеру не дежурил. Журнал пошел а печать, со дня на день ждали сигнального экземпляра, его надо было опять сдавать в цензуру, где хранилась копия макета, и цензор сличал сигнал с этой копией, чтобы мы, значит, после разрешения ничего, упаси Бог, не изменили. И вдруг звонит Кирова и говорит, чтобы я срочно явился в Главлит, потому что номер остановили.

— Кто же остановил — не вы?

— Приедете — узнаете. Пропуск заказан.

Выяснилось, что после цензора журнал в Главлите читала, какони говорили, «вторая рука», вышестоящий цензор, обычно уже никому невидимый и недоступный. И вот пред светлые очи этой «второй руки» (страшной жабообразной дамы) я и предстал. Она сказала, что обложка журнала представляет собой ни что иное, как политическую провокацию. На мое восклицание: «помилуйте, но ведь это пассажирский гиперзвуковой самолет, там окошки нарисованы!» дама ответила, что теперь-то она сама видит, насколько безответственно относятся в журнале к нашей политике мира, и посему не только приказывает остановить печать и сменить обложку, но также пишет докладную в Идеологический отдел ЦК партии.

Номер был уже сброшюрован. Менять обложку на каждом экземпляре было невозможно. В Каунас послали новую обложку, предварительно разрешенную Кировой, которой в свою очередь тоже влетело; отпечатанная часть тиража пошла под нож, и всю печать повторили. Идеологическая комиссия ЦК поставила «на вид» главному редактору журнала Владимиру Андреевичу Мезенцеву, который принял удар на себя, даже не упомянув моего имени. Он получил всего лишь «на вид» только потому, что был назначен редактором очень незадолго до этого скандала…

Статью о советской цензуре переводили на английский Борис Хаттон и его жена, англичанка Шейла. Мы сидели у них дома в Уимблдоне, Борис излагал по-английски фразу за фразой, а потом говорил жене :

— Теперь сделай хороший английский.

Время от времени Шейла восклицала: «Немыслимо, неужели это возможно в наш век?» Я молча кивал головой, и Борис предлагал очередную фразу с просьбой «сделать хороший английский». Мне не верилось, что таким образом удастся более или менее сносно перевести, но гораздо позже, уже прилично понимая английский, я перечитал текст и не увидел больших расхождений с оригиналом.

Статья появилась в воскресенье с моим портретом, что немало огорчило Чарльза. Он настоял на том, чтобы маленькое фото, которое хотели поставить в следующий воскресный номер, было снято, и художник «Санди телеграфа» сделал некий теневой силуэт.

Удостоверение личности

Жизнь моя сразу же изменилась. Я ведь получил громадные деньги — больше четырехсот фунтов. Чарльз повел меня в близлежащий банк, и с его помощью я открыл счет. В моих руках появилась чековая книжка! Хотелось как можно быстрее ею воспользоваться. Я снял себе первую меблированную комнату и заплатил чеком владелице дома, но все это было не то. Вот бы где-нибудь в магазине — это другое дело. И случай скоро представился.

С окончанием лета пошли дожди, а у меня не было зонтика. Я ушел из гостиницы с чемоданом, так что одежда пока была, а вот зонтик…

Очередной холодный дождь застал меня в центре города. Я увидел магазин «Олкит» на Кембридж-сэркус и вошел вего безлюдное великолепие (этого роскошного магазина давным-давно нет). Ко мне почтительно приблизился респектабельный мужчина во фраке и полосатых брюках — что угодно, мол? Я сказал, что хотел бы приобрести зонтик, и передо мной появились самые всевозможные зонтики — длинные, складные, в кожаных футлярах, матерчатых чехлах, скатанные в тросточку… Но меня ужасали цены. Десять фунтов! Двенадцать фунтов! Я на такие деньги чуть ли не месяц питался. В конце концов присмотрел самый скромный и плохонький — пять фунтов. Отступать было некуда. Конечно, надо было понять, что я попал в дорогой магазин, поблагодарить и уйти — чего проще? — однако, до такого «западного» подхода мне было еще очень далеко.

— Ладно, — говорю. — Вот этот.

— Спасибо, сэр. Как будете платить?

Я достал из внутреннего кармана чековую книжку — как нечто само собой разумеющееся — развинтил авторучку и принялся писать чек, как учил меня Чарльз. Продавец был явно обеспокоен. С одной стороны, перед ним иностранец, едва говорящий по-английски. С другой — он достает книжку чисто британского банка. Не жулик ли? И, как можно слаще улыбнувшись, человек во фраке спросил:

— Э-э-мм… Нет ли у вас чего-нибудь такого, удостоверяющего личность? Может быть, шоферские права?

Документов при мне не было: я знал уже, что в Англии никто с ними не ходит, потому что их не спрашивают, да и вообще нет у британцев удостоверений личности: паспорт берут только те, кто собирается за границу. Британских шоферских прав я тогда еще не имел.

Продавец замялся, но через секунду просиял от пришедшей ему в голову спасительной мысли: нет ли у меня случайно письма, пришедшего на мое имя? Не понимая, чем это может помочь, я извлек из кармана конверт с полученным только что от кого-то письмом.

— Этого довольно, сэр! Этого довольно! — воскликнул продавец, отстраняя мою попытку показать ему то, что написано на конверте. — Прошу Вас! — И с поклоном вручил мне зонтик.

Года два спустя попросил политического убежища в Англии оператор Центральной студии кинохроники Иван Михеев. Он тяжело переживал «инкубационный период» эмиграции, ни слова не знал по-английски и в конце концов через несколько месяцев попросился обратно. Что с ним сталось, я так и не знаю. Но особенно донимало его в те месяцы отсутствие каких-либо документов. Он звонил мне в лондонский корпункт радио «Свобода», где я тогда работал, и говорил:

— Леонид, ну попроси ты у них, чтобы мне дали какое-никакое удостоверение. Не паспорт, так хоть что-нибудь.

Я убеждал его не беспокоиться и спрашивал, на что нужна ему бумажка, которой здесь и у британцев нет. Он удивленно отвечал:

— Как «на что»? Как это «на что»? Должен же я знать, что я — это я!

Или вот еще эпизод — гораздо более поздний, середины семидесятых. Бывший сотрудник «Свободы» Максим Никольский, эмигрант второго поколения, родившийся в Англии, ушел учиться на теологический факультет университета — он теперь давно уже православный священник. Никольский позвонил мне как-то с очень таинственным видом и сказал, что нужно немедленно увидеться. При встрече сообщил, что в лондонскую эмигрантскую церковь — не принадлежавшую Московской патриархии — зашел известный советский писатель, находящийся в туристской поездке. В разговоре с Максимом шепотом спросил, не знает ли тот меня. Это, действительно, был мой старый приятель, и я обрадовался прежде всего его смелости. Мой голос тогда каждый день звучал по «Свободе», советские газеты время от времени награждали меня нелестными, мягко говоря, эпитетами, и встречаться со мной было определенно рискованно, если человек собирался ехать обратно.

Мы встретились с соблюдением конспирации, и я сразу же выяснил, что приятель мой оставаться не собирается — он просто хотел встретиться и поговорить. Такие встречи были большой редкостью. Один из совсем немногих смельчаков, отваживавшихся встречаться со мной в каждый едой приезд на Запад, Аркадий Ваксберг, остается и поныне моим ближайшим другом.

Имени моего приятеля, о котором речь, я, однако, не назову — и сейчас станет понятно, почему. Он живет и здравствует, ничего «худого» у него и в мыслях не было, он действительно совершил смелый поступок, но…

Посадил я его в машину, прокатил как следует по Лондону. Мы отобедали в таком месте, куда советские граждане наверняка не заходили, и пришло время расставаться. Приятель был от Лондона в полном восторге и спросил, как обстоит здесь дело с пропиской. Приняв это за шутку, я ответил тоже посмешнее — что, мол, да, никого не прописывают, абсолютно, даже королева без прописки живет. Он сказал «нет, серьезно», и я понял, что он не шутит. Стал ему удивленно объяснять, что не знают здесь не только прописки, но и внутренних паспортов и никаких вообще удостоверений личности.

— Но тогда почему же вся страна не съедется в такой прекрасный город?

— Ну, не знаю. Им и там неплохо, где они живут. Снабжение такое же самое. Народ из Лондона даже уезжает, население медленно уменьшается.

Приятель рассеянно слушал, избегая моего взгляда.

— Ты что…. Ты мне не веришь?!

Я почти кричал. Он забеспокоился, стал оглядываться по сторонам — мы прощались у станции метро, уже выйдя из машины. — Нет, почему же…. — бормотал он. — Почемуже… Но мне надо спешить. До свидания. И он исчез в метро.

Анатолий Максимович Гольдберг

Я с этим рассказом забежал в семидесятые годы, а мои самые, пожалуй, необыкновенные встречи произошли еще раньше. Призываю себя кпорядку и возвращаюсь к тому времени.

Вскоре после публикации газетных статей меня «нашли» работодатели — сразу и Би-би-си и радио «Свобода». Редакция газеты «Санди телеграф» не дала моего адреса не только «Свободе», но и «своей» Би-би-си, а отослала работодателей к моему литературному агенту. Марк Гамильтон, я уже имел случай сказать об этом, был он умен и опытен, понимал, что нечего мне прятаться от таких организаций, иначе у меня никогда не будет работы. И первым делом познакомил меня с тогдашним директором Русской службы Би-би-си Гордоном Клафом. Этот талантливый и необыкновенно работящий человек с сочным, трубным баритоном совсем недавно скончался. Он до последней минуты трудился на английском радио Би-би-си и успевал еще переводить с русского такие крупные вещи как, например, «Зияющие высоты» Зиновьева. Гордон позвонил мне и по-русски, с очень небольшим акцентом и роскошными голосовыми перекатами, пригласил на обед в итальянский ресторанчик на Стрэнде, где сейчас стоит темно-серая громада Кингс-колледжа Лондонского университета, заменившая собою очаровательный старый квартал.

По голосу я рисовал себе, что придет ко мне на встречу этакий детина, в плечах косая сажень, но официант подвел меня к столику, из-за которого поднялись очень низкорослый упитанный человек, весьма небрежно одетый, и другой, совершенно противоположной внешности — худой, подтянутый, вловко сидящей серой паре и ослепительной сорочке с галстуком-бабочкой. Человек крепко тряхнул мне руку — это был Клаф, — а второй несколько церемонно наклонил голову и, отвечая на мое рукопожатие, представился:

— Гольдберг.

Я потрясенно уставился на этого человека.

— А… А… Анатолий Максимович?

— Да. Приятно, что вы помните мое имя-отчество.

— Как это «помните»! Вас вся страна знает и каждый день слушает!

Гольдберг скромно улыбнулся и потупился. Ему явно понравились мои слова. Я рвался сказать что-нибудь еще поприятнее, но не говорить же в глаза, что «вы, мол, самый популярный голос в России» или «как вы замечательно выступаете». И придумал.

— Хотите, расскажу, как вас слушает рабочий класс?

Гольдберг буквально просиял.

— Конечно, конечно, я об этом ничего не знаю.

И я стал рассказывать, что когда работал мастером в цехе моторов Завода малолитражных автомобилей, ко мне почти каждый день подходил кто-нибудь из моих молодых рабочих и спрашивал: «Мастер, ты вчера Би-би-си слушал?» Я неизменно отвечал «нет» из перестраховки и в ответ слышал что-нибудь вроде: «Ну и зря — во там один еврей дает!»

Гордон Клаф весело рассмеялся — но не Гольдберг. Тот, напротив, нахмурился и сухо спросил:

— А почему «еврей»?

Вот те раз! Ну как, говорю, почему? Вы же Гольдберг, это еврейская фамилия. Вы замечательно говорите по-русски, но произношение у вас еврейское. Рабочие знали, что я еврей, и хотели сделать мне приятное…

— Вы думаете, у меня еврейский акцент? — уже совсем злобно спросил Гольдберг.

Я мямлил, что нет, не акцент, но так, общее звучание, интонация, в России это очень чутко воспринимают… Гольдберг замолчал и уткнулся в тарелку. Больше за время обеда он не произнес ни слова. Гордон делал героические усилия, чтобы как-то спасти положение, но не преуспел. Я был буквально в отчаянии.

Может быть, отчасти из-за этого катастрофического обеда я отклонил предложение Русской службы Би-би-си поступить к ним на службу. Перспектива ежедневно встречаться с Анатолием Максимовичем меня не радовала. Вместо этого я поступил на радио «Свобода» и прошел там путь от лондонского корреспондента до главного редактора. Об этом периоде моей жизни — потом, а сейчас, пожалуй, закончу рассказ о покойном Гольдберге, царство ему небесное.

Как легко догадаться, мы с ним долго не виделись. Были встречи случайные — у кого-нибудь в гостях или в коридоре Би-би-си, куда приходилось заходить по делу. Гольдберг здоровался, иногда даже спрашивал «как поживаете», я любезно отвечал, и на этом кончалось. Но вот, через тринадцать лет после «того» обеда, я вернулся в Лондон из Мюнхена, где работал последние два года (1977-79), потому что со «Свободы» ушел. И был принят на Би-би-си, где мало-помалу восстановил с Анатолием Максимовичем отношения. Он оказался совсем не таким, каким предстал передо мной в 1966 году.

Как личность, Гольдберг был скрупулезно честен, наивно идеалистичен, поразительно щедр и открыт. Молодежь с Би-би-си знала, что у него всегда можно перехватить денег до получки. Он давал моментально и никогда не спрашивал долгов.

Когда Гольдберг скончался, и вскрыли его стол, в одном из ящиков оказалось около двухсот фунтов стерлингов мелкими купюрами — это был его «обменный фонд». Из него он давал в долг, в тот же ящик бросал возвращаемые деньги. Жил он в лондонской муниципальной квартире, выстояв за ней долголетнюю очередь, — хотя, конечно, давно мог купить собственное жилье. Не хотел. Детей у него не было, а ему с тихой, все понимающей Эльзой никакой роскоши не требовалось. Вся его жизнь была на Би-би-си, где он проработал 35 лет — но не только на Русской службе! Феномен Гольдберга заключался в том, что он подходил к микрофону на четырех языках — русском, родном немецком, английском и французском. А знал еще пятый — мандарин, потому что жил некоторое время в Китае. Зайдя к нему в кабинет, можно было увидеть Анатолия Максимовича за чтением «Женьминжибао». Немудрено, что на Би-би- си он был живой легендой, — как объяснимо и то, что он, единственный из всех, получил королевскую награду — медаль Британской империи. Медаль эту, как положено, вручала ему королева, и Гольдберг был вне себя от счастья. В любой момент он был готов снова и снова рассказывать, как все происходило в Бэкингемском дворце.

При всем этом Анатолий Максимович Гольдберг был… социалистом! Тут и семейные корни — его ребенком привезли из России в Германию родители-социалисты, и убеждение, что поскольку семья потом бежала от гитлеровцев, а Советский Союз сокрушил гитлеровскую Германию, социализм даже советского толка не может быть таким уж безнадежно плохим. Гольдберг знал, конечно, о всех ужасах советского режима, но твердо верил, что его можно исправить. Этим он в своих выступлениях и занимался; уговаривал московских вождей, что нельзя же так, надо вести себя приличнее, тогда и отношение Запада к СССР изменится. Нам, российским сотрудникам Би-би-си, было ясно, что Гольдберг абсолютно не понимал природу советского режима, но спорить с ним, человеком-легендой, было бесполезно.

Летом 1968 года Гольдберг уверенно говорил всем, кто желал это слушать, что советские войска не войдут в Чехословакию. Моя жена, прекрасно понимавшая, что войдут, заспорила с ним на чьей-то вечеринке, но он величественно молвил, «вот увидите» и прекратил разговор. Вспомнил ли он об этом разговоре 21 августа того же года? Не знаю.

Гольдберг неимоверно страдал, когда по его идеализму наносили удары. Первый такой удар — и очень сильный — нанес Солженицын. В 1974 году, после изгнания из России, Солженицын прожил несколько дней у покойного Генриха Белля в деревне Лангенбройх в Эйфельских горах. Я был там от радио «Свобода» вместе с сотрудником Би-би-си священником Яном Сапиетсом. Александр Исаевич принял в доме только его — армия журналистов топталась на заднем дворе. И признался Сапиетсу, что любил слушать Би-би-си, однако выключал, когда начинал говорить Гольдберг. «Он — все равно, что московское радио», — не совсем справедливо сказал писатель. Но доля правды в этой фразе была, и на Гольдберга, до которого слова докатились, было жалко смотреть.

В другой раз приехал на Би-би-си корреспондент «Литературной газеты» Симонов. Попросил интервью у Гольдберга, тот охотно с ним побеседовал. Потом в «Литгазете» появилась мерзкая статья Симонова о Русской службе Би-би-си. Там, в частности, говорилось, что Гольдберг, «маленький крючконосый человечек с бантиком», смеет поучать советских людей, каким строить свою жизнь. Анатолий Максимович переживал так, что я даже принялся его утешать — это было уже после моего прихода на Би-би-ои. Я сказал ему, что таким отзывом грязного советского пропагандиста гордиться надо — это ведь значит, что вы у них бельмо на глазу. Гольдберг только затряс головой — принять такую логику он был не в состоянии.

… Однажды мы — Гольдберг, еще трое сотрудников службы и я — обедали в столовой (эту столовую «мини-правды», дальний конец которой тонул в испарениях капустного супа, описал в романе «1984» Джордж Оруэлл, когда-то работавший в Би-би-си; теперь она выглядит совсем иначе). Я рассказал по какой-то ассоциации старый советский анекдот о том, что из трех качеств — ума, честности и партийности — Господь Бог разрешает человеку иметь только любые два. Если ты честный и умный, то значит беспартийный, если умный и партийный — значит, нечестный, а если честный и партийный — то дурак. Все засмеялись. Молчал только Гольдберг. Потом так случилось, что коллеги ушли, и мы остались вдвоем. Тут Гольдберг вежливо сказал:

— Это заняло бы много времени, Леонид Владимирович, но я мог бы доказать, что можно быть и честным, и умным, и коммунистом.

Не подумав, я ответил глупо и оскорбительно:

— Для этого, боюсь, не хватило бы всей вашей жизни.

Через три недели Гольдберг умер от инфаркта. Я до сих пор не могу себе простить дурацкого выпада: всё равно ведь спорить с Гольдбергом было бесполезно — так зачем понадобилось огорчать старика, которому оставалось так мало на этом свете…

Виктор Франк

Но вижу, что опять залетел далеко вперед. Не могу обещать, что это не повторится; судьбы людские разворачиваются во времени, а эти записки — главным образом о людях, встреченных на жизненном пути.

Как я уже сказал, меня «вербовали» два работодателя — Би-би-си и радио «Свобода». Так познакомился я с директором Лондонского отдела «Свободы» Виктором Семеновичем Франком — сыном религиозного философа Семена Людвиговича Франка, одного из авторов пророческого сборника «Вехи». Семен Франк был выслан из России в 1922 году на знаменитом «пароходе русской интеллигенции». Ленин, выбросивший из страны цвет интеллигенции, наверное еще не подозревал, что спасает этим людям жизнь. Франк окончил свои дни в 1948 году почетным профессором Оксфордского университета.

Его сын Виктор Семенович, мой первый наниматель, к тому времени прожил в Англии тридцать пять лет. Он был превосходным радиожурналистом и стопроцентным английским джентльменом. Спокойный, доброжелательный, всегда отлично одетый, с великолепным чувством юмора, говоривший по-английски без акцента, Виктор Франк был в Лондоне «своим».

В гостиной респектабельного Реформ-клуба, где он давным-давно состоял, многие, наверно, удивились бы, узнав, что «мистер Фрэнк» каждый день говорит по-русски у микрофона.

Когда мы повстречались — конечно, за обедом в его клубе, куда я не без робости явился, — ему было 56 лет. Еще жива была его мать, Татьяна Сергеевна, вдова профессора Франка. О ней обязательно нужно рассказать, но пока продолжу о Викторе.

В свое время он был директором Русской службы Би-би-си, но в начале пятидесятых годов, когда стала готовиться к выходу в эфир радиостанция «Свобода» (она тогда называлась «Освобождение»), и Виктор Франк без колебаний оставил свой административный пост, чтобы сидеть не за столом, а умикрофона. Он, впрочем, никогда не был просто администратором, он публиковал интересные статьи — главным образом о русской литературе. Его статья о Пастернаке, «Водяной знак», считалась в эмиграции классической. Виктор Семенович также много переводил с английского. Он, в частности, перевел «Портрет художника в юности» Джемса Джойса, замечательную книгу американского профессора Крейна Бринтона «Идеи и люди», фундаментальный труд британского профессора Леонарда Шапиро «Коммунистическая партия Советского Союза» (я удостоился быть редактором этого перевода).

По предложению Франка я стал писать передачи для радио «Свобода», а затем и поступил в штат Лондонского отдела. Работа в этом маленьком отделе, где, кроме нас с Виктором, был только еще один корреспондент, упоминавшийся выше Максим Никольский и американка-секретарша Лора, стала, возможно, самым счастливым периодом во всей моей долгой жизни. День за днем длился интеллектуальный пир: общение с Виктором Семеновичем и его многими русскими и английскими друзьями, один другого интереснее.

Тибор Самуэли

Однажды, придя на работу, я застал у Франка приземистого, очень широкоплечего, «квадратного» человека с трубкой. Я сказал «гуд морнинг», а человек улыбнулся и ответил по-русски, глядя на меня с нескрываемым любопытством:

— Ну, давайте знакомиться. Вас я знаю как зовут, а меня Тибор Самуэли.

Тибор Самуэли, Тибор Самуэли… Что-то давно слышанное или читанное звучало в этом имени. Но что именно — я не мог вспомнить, а спрашивать было как-то неловко. Но сразу же, с первых слов, я понял, что этот человек знает о России куда больше меня. И неудивительно. Передо мной сидел профессор русской истории, подполковник Советской армии, член Консервативной партии Великобритании, племянник одного из вождей венгерской революции 1919 года, тоже Тибора Самуэли — вот откуда знакомое звучание имени, из старых-престарых газет: Бела Кун, Тибор Самуэли, Евгений Варга…

История жизни Тибора — это целая эпопея и небольшую книжку о нем издали после его трагически ранней смерти. Венгерская революция 1919 года прожила недолго. Но у ее вождя Бела Куна уже был глава службы безопасности, второй человек в революционной иерархии. Именно его отправил Бела Кун в Москву на празднование Первого мая. Есть снимок: Красная площадь, трибуна, на ней Ленин и затянутый в кожу молодой Тибор Самуэли. Дядя моего нового лондонского знакомого.

Когда венгерская революция провалилась, ее главарям дали бежать через австрийскую границу. Всем, кроме заплечных дел мастера Тибора Самуэли, — его прикончили.

Родившийся уже после этих событий племянник, названный в честь дядюшки Тибором, был «коминтерновским ребенком». Его отправили учиться в Англию, по возвращении в Россию дали полный «зеленый свет».

Когда коминтерновцев стали в тридцатые годы уничтожать, Тибор был еще слишком мал. Он окончил исторический факультет Московского университета, в армию пошел сразу офицером, быстро поднялся в чинах. После подавления следующей венгерской революции, в конце 1956 года, его послали в Будапешт — ректором университета. Уже тогда он очень много знал о советском режиме и понимал его природу.

В начале шестидесятых годов Тибор сумел сделать так, что его с семьей послали в Гану — основывать партийную школу у Кваме Нкрумы. Оттуда он без большого шума бежал в Англию. Здесь по-настоящему развернулся его талант журналиста и историка. Новоприбывший иммигрант стал крупным идеологом Консервативной партии, получил еженедельную колонку в журнале «Спектэйтор», начал серию бесед по радио «Свобода» об истории советских органов безопасности. Это он открыл, что прообразом революционера Ривареса в романе Этель Войнич «Овод» послужил британский агент Сидней Рейли, расстрелянный чекистами в двадцатых годах. Конфуз был невероятный. Незадолго до того Борис Полевой встречался в Нью-Йорке со старушкой Войнич и написал умилительный очерк о писательнице, создавшей любимую книгу советской молодежи, роман «Овод» об отважном революционном герое. А тут вдруг… И бедный Полевой, в соавторстве с некоей Таратутой, дал Тибору Самуэли, как было принято, «достойную отповедь» на страницах «Литгазеты». Ох как радостно смеялся Тибор! Он немедленно поместил еще одну статью в «Спектэйторе», озаглавленную «Овод жалит вторично» — с неопровержимыми фактами. А за ней — страшный рассказ о самом Борисе Полевом, который приехал в Америку сразу после смерти Сталина и на вопрос Говарда Фаста, «что случилось с моим другом поэтом Львом Квитко», ответил, что Квитко жив-здоров, живет от него через площадку, и он, Полевой, виделся с ним перед отъездом. Квитко был расстрелян в августе 1952 года, и Полевой давно об этом знал…

Тибор, в отличие от большинства эмигрантов, очень интересовался британскими делами, ощущал себя здесь дома и превосходно знал страну. Однажды, когда я рассказал ему про мои первые дни в «Челси клойстерс», он расхохотался и поведал мне, что эти «кельи» служили пристанищем дорогих проституток, водивших туда богатую клиентуру. Вот ведь какими красавицами любовался я в первые дни! Самуэли одобрительно добавил, что контрразведка здорово выбрала мое первое местожительство: искать меня в таком месте вряд ли пришло бы кому-нибудь в голову.

Тибор сделал для радио «Свобода» девяносто три беседы об истории советских органов безопасности. Я с нетерпением ждал его прихода на каждую запись: хоть и знал я кое-что об этом ведомстве, но беседы Тибора открывали все новые и новые имена и события, о которых я за свои сорок лет советской жизни не имел и понятия.

А потом случилась трагедия. Во время записи одной из беседу Тибора вдруг пресекся голос. Он выпил воды, посидел с минуту перед микрофоном, потом, сделав усилие, заговорил снова.

Когда он вышел из студии, я увидел, что он за неделю осунулся и как-то поник. Сказал неохотно:

— Что-то со мной не того…

Четыре месяца спустя он скончался от рака, не дожив до пятидесяти лет.

Именно он, Тибор, впервые привел меня в Высшую школу экономики и политических наук Лондонского университета, где по вторникам проходил ставший ныне легендарным семинар профессора Леонарда Шапиро. Лучшие политологи мира считали выступление на этом семинаре высокой честью — и втечение нескольких лет я не пропустил ни одного вторника. Сам профессор — автор капитального труда «Коммунистическая партия Советского Союза» и многих других блестящих работ — на семинаре не выступал, а сидел рядом с докладчиком и потом в своей обычной, очень скромной манере, тихим голосом, задавал тон дискуссии.

В небольшой аудитории, начетвертом этаже, собиралось человек сорок, редко больше. По британской традиции, они никогда не ораторствовали, не кичились своей эрудицией или, тем более, своим положением. Но я скоро понял, куда меня допустили — благодаря Тибору Самуэли и Виктору Франку. Там часто бывал, например, Роберт Конквест, как раз вто время работавший над книгой «Большой террор»; там почти всегда присутствовал сэр Джон Лоуренс — в военные годы редактор издававшейся в Москве газеты «Британский союзник». Там познакомился я однажды с человеком, представившимся просто как «Майкл». Через несколько вторников докладчик, американский профессор, вдруг сказал, кивнув в его сторону:

— Как сообщил преподобный Майкл Бордо…

Преподобный? Это в Англии обращение к священнику. После семинара я подошел и нерешительно спросил:

— Майкл, вы «преподобный»?

— Я простой священник.

Майкл Бордо, англиканский священник, выпускник Оксфордского университета, певец лондонского Филармонического хора и судья Уимблдонского теннисного турнира, ныне возглавляет Кестонский институт в Оксфорде, изучающий отношения религии и государства. Благодаря ему я стал членом Совета этого института и остаюсь таковым вот уже четверть столетия.

Однажды темой семинара был Союз писателей СССР. Доклад делал молодой доцент Университета Глазго Мартин Дьюхерст. Из этого доклада я, работавший и печатавшийся в российских журналах, узнал о Союзе писателей больше, чем за всю жизнь. Потом оказалось, что Мартин, несмотря на молодость, считается одним из крупнейших в мире авторитетов по русской и советской литературе. Мы подружились. Чем дальше, тем больше поражал меня Мартин глубиной своих знаний и сверхчеловеческой работоспособностью. Однажды я послал ему в Глазго шуточное рифмованное поздравление с Рождеством, заканчивавшееся словами: «Так пусть сейчас немного отдохнет герой антисоветского союза». Немедленно пришел стихотворный ответ, он начинался так:

«Давно хочу поехать в Лондонград…»

Приходил на семинар — и однажды выступал там — незабвенный Макс Хэйуорд. Я познакомился с ним, правда, еще до того, как стал посещать семинар Шапиро, и о нашем знакомстве, вообще о Максе Хэйуорде, нужна отдельная глава. Пусть она так и называется:

Макс Хэйуорд

Еще до начала моей работы в лондонском корпункте «Свободы» Виктор Франк познакомил меня с совладелицей издательства «Харвилл» Маней Харрари. Я начал тогда писать книгу о России «Россия без прикрас и умолчания», и Виктор думал, что это знакомство будет полезным (книга затем вышла в другом издательстве, но знакомство было восхитительным). Как понятно из ее имени, Маня была российского происхождения. Ей было под семьдесят, шестьдесят из них она прожила в Англии, получила прекрасное образование и настолько не забыла русский язык, что даже участвовала в переводе «Доктора Живаго» на английский.

Я был приглашен в большой богатый дом, расположенный в самом аристократическом уголке Лондона, — в укромном тупичке возле Палас-стрит, Дворцовой улицы, по соседству с королевским дворцом. Слуга открыл на звонок и проводил на третий этаж, где в маленьком кабинете, заваленном горами книг и бумаг, обитала стройная пожилая дама в неизменном черном свитере и джинсах. Она была необыкновенным собеседником — с блестящим юмором, быстрой реакцией и умением слушать. Было видно, что она много работает, и в первое посещение я очень боялся «пересидеть». Но когда стал прощаться, Маня как-то очень просто и дружески сказала:

— Если вы куда-то торопитесь, задерживать не смею. Но если нет, то, пожалуйста, посидите еще. Давайте я буду сама говорить, когда нам прощаться.

Так у нас и пошло. Несколько раз я слышал:

— Ну вот, через пятнадцать минут, увы…

И уходил без малейшей обиды — обычно с приглашением на следующий визит.

Во время одного такого визита, дело было днем, по вечерам Маня до тех пор ни разу меня не звала — я застал у нее гостя. В уголке кабинета на низкой стопке книг, словно на корточках, сидел небрежно одетый человек лет, наверно, пятидесяти, с веселым, чуть удивленным взглядом. Он начал подниматься.

— Познакомьтесь, это Максим Максимович, — сказала Маня. — Да не вставайте, Макс, люди свои. Устраивайтесь, Леня.

— Очень рад, давно хотел вас видеть. — Максим Максимович говорил по-русски практически без акцента, хотя и медленнее, чем мы с Маней.

Я порадовался еще одному русскому знакомству и спросил, давно ли он из России. Максим Максимович перекинулся взглядом с Маней и с еле заметной улыбкой ответил, что восемнадцать лет. Выходило, с сорок восьмого. Кто же это мог выехать в сорок восьмом году в Англию?

— Вы, говорят, срок тянули? — спросил Максим Максимович. — В каком подзалетели?

Маня удивленно слушала странные слова.

— В сорок седьмом.

— У-у! И долго в тюряге до ИТЛ?

— Полгода.

— На пайке или с кошерами?

— Всё бывало…

— Половинили цветные?

— Не без того… Но вы-то сами где наблатыкались?

Максим Максимович вдруг улыбнулся и покачал отрицательно головой.

— Нигде. Я фраер, леплю горбатого от фонаря.

— А феня откуда?

Улыбка стала еще шире.

— Так, знаете… По литературным источникам.

С крайним изумлением я спросил, из каких он краев. И услышал:

— Из Йоркшира.

— Нет, я спрашиваю, где в России жили.

— Жил-то я в Москве. Но не очень долго.

— То есть как?..

Маня не выдержала:

— Не морочьте человеку голову!

И мне:

— Это же Макс Хэйуорд, чистый англичанин. В России работал британским дипломатом. Хотел бы там всю жизнь торчать, но не пускают даже теперь, через восемнадцать лет. Слишком много о них знает.

Научный сотрудник Оксфордского университета Макс Хэйуорд был, несомненно, самым интересным человеком, встретившемся на моем жизненном пути, — несмотря даже на другую совершенно удивительную встречу, выпавшую мне на долю позже в том же доме (об этом через несколько страниц).

Еще студентом Макс проявил фантастические способности лингвиста, быстро «покончив» с немецким, французским, латынью и греческим (новогреческим — тоже, он одно время был «грекоманом»), взялся за систематическое изучение славянских языков и выучил их все. Все! Специально разъезжал по Югославии и Болгарии, штудируя «южную группу». Отлично, с хорошим произношением, владел польским и чешским, знал словацкий. Но главной целью Макса стал русский язык — и в нём он, можно сказать, достиг совершенства. Работая в британском посольстве в Москве, завел много русских друзей и за это поплатился: изгнали навечно. Российские друзья наградили его, впрочем, не только знанием языка, но и склонностью к выпивке. Тоска по России эту склонность только усиливала.

В 1962 году прогремел на весь мир «Один день Ивана Денисовича». Через три дня после появления одиннадцатого номера «Нового мира» Маня Харрари вручила Максу журнал и сказала:

— Две недели.

Макс заперся у себя в Оксфорде. Утром он открывал бутылку виски (0,7 литра) и к обеду ее опустошал. Ложился на пару часов, вставал, откупоривал вторую и к ночи заканчивал и ее. На следующий день все повторялось. Две недели спустя он положил Мане на стол блистательный, самый лучший из всех, перевод повести Солженицына.

Она, конечно, поручила Максу перевод не просто по наитию. За четыре года перед этим они вместе перевели «Доктора Живаго» — и это тоже единственный полноценный перевод — и прозы Пастернака и его стихов в конце романа. (К несчастью Макс тогда тоже много пил.) Уже в мою бытность в Англии Хэйуорд перевел две книги Надежды Мандельштам, но уже без алкогольного сопровождения.

Еще незадолго до нашей первой встречи у Макса сильно пошатнулось здоровье. Врачи предъявили ультиматум: пьянство или жизнь. Макс «завязал» и потом ни разу не сорвался. Однако, «завязал» поздно: организм был подточен, и через несколько лет его внезапно, меньше чем за месяц, унесла скоротечная саркома.

Я виделся с Максом в Лондоне, часто говорили по телефону, бывал я у него в колледже Святого Антония в Оксфорде, слушал Макса на конференциях в Лондоне и Мюнхене. И всякий раз поражался глубине и систематичности его знаний.

Хэйуорд понимал советскую систему так, словно сам прошел все круги ее ада. Он не ошибался даже в мелочах, но был великодушен к ошибкам других. Помимо доброты характера, тут была и еще причина; Макс по себе знал, как невероятно трудно человеку, рожденному в свободном обществе, проникнуть в подлинную ткань коммунистической власти. Однажды он долго отсутствовал, а по приезде позвонил и сказал:

— Вот, ездил по диктатурам. Был в Греции, Испании и Португалии (в Греции тогда властвовали «черные полковники», в Испании — Франко, в Португалии — Салазар). — Не то. Совсем не то! Куда им до нашей родной…

В последние годы жизни Макс Хэйуорд был, помимо основной работы, главным редактором нового оксфордского англо-русского словаря. А весной 1970 года председательствовал на симпозиуме по советской цензуре в Лондоне, в котором выпала честь участвовать и мне. Об этом симпозиуме издана книга, долгие годы остававшаяся главным справочным пособием по данной «невеселой» теме.

За громадным круглым столом в банкетном зале лондонских «Коннот румз» сидели писатели Аркадий Белинков с супругой Натальей, Анатолий Кузнецов, Юрий Демин, кинорежиссер Игорь Ельцов и даже известный скрипач Михаил Гольдштейн, а с «западной стороны» — Виктор Франк и несколько блестящих молодых славистов и политологов, в том числе Питер Реддауэй, Мартин Дьюхерст (он потом был редактором книги о симпозиуме) и маститая профессура — увы, покойные Алек Ноув из Глазго, Леопольд Лабедз, Альберт Перри и другие.

Отдельные сессии были посвящены цензуре в литературе, кино и музыке. Думаю, что замечательные выступления Аркадия Белинкова и Анатолия Кузнецова стоят того, чтобы их и сегодня опубликовать в России.

Этому симпозиуму предшествовал ряд неожиданных событий, в которых мне пришлось принять самое активное участие. Осенью 69 года Макс Хэйуорд получил в своем оксфордском колледже Св. Антония средства на проведение симпозиума и заранее разослал приглашения. Наибольший интерес вызывало, конечно, участие Аркадия Белинкова и Анатолия Кузнецова. Но если с Кузнецовым трудностей не было: он жил в Лондоне, то приезд из Америки Белинковых был делом куда более сложным. Аркадий страдал тяжелым заболеванием сердца, ему была сделана операция (после повторной он, к несчастью, умер — в мае 70-го). Тем не менее, Белинков очень хотел побывать в Италии, и было решено, что они с Наташей туда полетят перед симпозиумом, проведут там несколько дней, а оттуда — в Лондон. Здесь Белинкову предстояло выступить на семинаре Шапиро, а потом принять участие в симпозиуме.

По совершенно случайному совпадению я тоже был в Италии перед симпозиумом — читал лекции на севере страны, возле Бергамо. Встречаться в Италии мы с Белинковыми не собирались, хотя часто переписывались и знали, что нам предстоит увидеться в Лондоне.

И вдруг вечером у меня в Сериате — десять километров от Бергамо — звонит телефон, и Макс Хэйуорд дрожащим от волнения голосом говорит: «Леня, они разбились».

Оказалось, что Аркадий и Наташа взяли в Риме напрокат автомобиль. Американская автошкола научила Аркадия водить только машины с автоматическим переключением передач, а все маленькие европейские автомобили в Риме были с ручным. Оставалась единственная возможность — взять примитивный голландский «ДАФ» с ременным вариатором вместо коробки передач.

Почти сразу после выезда из Рима на север — хотели попасть во Флоренцию — их стали обгонять на автостраде со всех сторон. Аркадий видно сильно разволновался. Ему показалось, что какой-то фургончик — «Фольксваген» прижимает его к обочине. Он нерасчетливо повернул руль, и машина боком въехала в придорожную скалу. Оба были ранены. У Аркадия — перелом ноги, у Наташи — сильные ушибы и царапины на лице. Итальянцы быстро их подобрали и положили в католическую больницу городка Мальяно Сабино.

Я тотчас выехал в Рим, нашел знакомых американцев, и мы на двух «фиатах-600» прибыли в больницу. Там и произошло мое знакомство с Белинковыми. Оба они моментально объявили, что желают лететь в Лондон, невзирая на ранения. Дипломатические переговоры с монахинями в больнице закончились подписанием документа, что всю ответственность за возможные последствия пациенты берут на себя.

Тут возникла большая трудность. С негнущейся ногой, в гипсе, Аркадий не мог уместиться в маленьком «фиатике». Тогда один из американцев уступил ему место, и Аркадий занял все заднее сиденье машины, сидя боком и держа загипсованную ногу на опущенной спинке переднего сиденья. Мы втиснулись во второй «фиат» и покатили в Рим. В тот же день полетели в Лондон, причем стюардессам британской авиакомпании пришлось освобождать для Аркадия место в первом ряду и долго устраивать его ногу. Но британцы в таких случаях словно соревнуются в альтруизме и доброжелательности.

Было поразительно смотреть, как с первой минуты «нашли друг друга» Белинков и Хэйуорд. Особенно радовался Белинков, уже почти изверившийся, что найдет на Западе иностранца с подлинным пониманием русской литературы и ее современного этапа. Был, правда, один великолепный специалист в Америке — профессор Морис Фридберг, — но он тогда работал в штате Индиана, и встречаться с ним Аркадий мог только урывками. В общем, стали Макс и Белинков уединяться при любой возможности, а мы старались не нарушать их упоенных бесед. Мне не забыть выражения блаженства на лице Хэйуорда, когда Белинков начал лекцию на симпозиуме Шапиро такими (цитирую по памяти) словами: «Вы думаете, что Шведская Академия присудила Нобелевскую премию Пастернаку за крупные достижения в области прозы и поэзии, как было сказано в постановлении? Ничего подобного. На самом деле шведы хотели отомстить советскому руководству за поражение под Полтавой в 1709 году. Именно такую мысль высказал на собрании писателей в 1958 году Борис Слуцкий, и Пастернака, понятно, сразу же исключили».

… И Белинкову и Хэйуорду недолго оставалось тогда жить на свете. Сошел в раннюю могилу и Слуцкий, весь остаток жизни мучившийся изза своей реплики натом собрании. И нет уже с нами Анатолия Васильевича Кузнецова, с которым я был, можно сказать, неразлучен в последние десять лет его короткой жизни. О нем — следующая, тоже отдельная глава.

Анатолий Кузнецов

Совсем незадолго до моего бегства из Советского Союза, весной 1966 года, был вечер журнала «Юность» в Доме журналиста в Москве. Ответственный секретарь «Юности» Леопольд Железнов рассказывал о «портфеле» журнала — о рукописях, предстоящих к опубликованию. И вдруг сообщил, что готовится к печати роман-документ Анатолия Кузнецова «Бабий яр», что в редакции эту рукопись все читали — и плакали. «Оказывается, — сказал Железнов, — Анатолий Васильевич в детстве жил в оккупированном Киеве недалеко от Куреневки и был прямым свидетелем уничтожения евреев нацистами. Его книга потрясает. Вот первые слова рукописи: «Все в этой книге — правда».

Помню, как я изумился. Кузнецов! Прославляемый на всю страну автор «Продолжения легенды». Герой судебного процесса против французских издателей — как было сказано, нагло извративших роман. Обласканный и приближенный. И вдруг такая тема — Бабий яр.

Книга появилась в «Юности» лишь через два с лишним года после того вечера. Прочел я ее уже в Англии. Но еще до того, в апрельском номере журнала «Новый мир» за 1968 год, увидел рассказ Анатолия Кузнецова «Артист миманса». И написал о нем рецензию (журнал «Посев», июль того же года). В таком антикоммунистическом журнале как «Посев» нельзя было сильно хвалить советского писателя — по знаменитому принципу Августа Бебеля это могло ему сильно повредить. И я был осторожен: «Анатолий Кузнецов — не политик, не идеолог, он просто очень одаренный писатель. Он так написал, ибо так чувствовал и, я уверен, отнюдь не намеревался вкладывать в приведенный выше диалог (до того была цитата из рассказа — Л.В.) характеристику всего общества, в котором имеет несчастье жить. Но характеристика получилась сама — и, Боже, до чего выпуклая! Тысячи тонн бумаги извела советская пропаганда, чтобы доказать, что отчуждение между людьми существует лишь на «прогнившем Западе», а в Советском Союзе «человек человеку друг, товарищ и брат», у нас, мол, «один за всех и все за одного». Но вот честный писатель берет перо, живописует один маленький уголок советской жизни — и что остается от всей одуряющей пропаганды? Наружу выступает одинединствен ный закон, который приходится соблюдать миллионам людей, чтобы как-то выжить под этим режимом. Закон «человек человеку волк».

..Я выписал сейчас с пожелтевшей страницы этот отрывок, собрался ставить журнал тридцатилетней давности на полку — и стало немыслимо писать дальше. Надо посидеть, собрать воспоминания, они толпятся, перебивают одно другое. Десять лет вместе. Неужели все это правда было? Да, «все это — правда».

… Летним вечером 1969 года мне позвонил до крайности взволнованный Дэвид Флойд из «Дейли телеграф». Сказал, что случилось нечто странное. Какой-то русский, по выговору явно из Советского Союза, откуда-то достал его номер телефона и сказал, что немедленно хочет встретиться по важнейшему делу. Дэвид пригласил его к себе, но тот ответил, что не доберется — он в центре Лондона.

— Возьмите такси, — сказал Дэвид. — Деньги у вас есть?

— Денег у меня много, — сказал незнакомец. — Но как же я скажу шоферу адрес?

И вот, Дэвид стал по телефону диктовать свой адрес букву за буквой, а тот записывал. Повесив трубку, Флойд сейчас же позвонил мне, и я понял, что он напуган собственной решимостью пригласить в дом столь странного посетителя. Как мог, я заверил Давида, что у КГБ нет ни малейших оснований подсылать к нему убийцу, и попросил позвонить мне опять, когда человек объявится. Минут сорок спустя телефон зазвонил снова, и Дэвид сказал очумелым голосом:

— Анатолий Кузнецов.

— Какой такой Анатолий Кузнецов?

— Говорит, что тот самый.

— Скорее всего врет, — успокоил я моего друга. — Наверно, однофамилец, вот решил выдать себя за знаменитого писателя. Но что ему нужно от вас-то, Дэвид?

— Он хочет остаться в Англии и просит меня помочь. Может быть, приедете, Леня?

Я прыгнул в такси и ринулся в далекий Хэмпстед к Флойду. У него застал невысокого, плотного, очень спокойного с виду человека в серой куртке и в очках с выпуклыми стеклами. Человек поздоровался без улыбки, потом спросил:

— Вы кто по профессии? Где работаете?

Я сказал.

— А-а, вот оно что. А то я слышу — голос какой-то знакомый.

Я понял, что он слушал «Свободу», и в тот же миг почему-то тоже понял, что имею дело с «настоящим» Кузнецовым. Флойд молчал, предоставив мне объясняться с пришельцем, а тот вдруг сказал:

— Теперь поехали в мою гостиницу.

Мы вытаращили глаза. Это еще зачем?

— У меня там пишущая машинка осталась.

В один голос мы бросились уверять его, что завтра же бесплатно доставим ему машинку с русским шрифтом. Он дослушал, глядя в сторону, и сказал:

— Там еще теплая куртка осталась, а в нее зашиты пленки с текстом романа.

— Что ж вы ту куртку сразу не надели?

— Говорю вам, теплая она для такого дня, и надо было, чтобы мой сопровождающий ничего не заподозрил.

— Сопровождающий?!!

— А как вы думали? Литературовед в штатском Георгий Анджапаридзе.

— Так как же вы в гостиницуто придете? Тут он вас и…

Кузнецов впервые позволил себе слегка усмехнуться.

— Нет его в гостинице. И не скоро вернется. Он сейчас сидит в стриптизе, в Сохо — и уж за свои деньги досидит до закрытия.

Затем он неохотно рассказал, словно объясняя несмышленышам, что привел своего «спутника» Анджапаридзе в Сохо и посоветовал пойти в такойто именно стриптиз («уж ты прости, Гоги, я вчера воспользовался твоим свиданием с Аланом Силлитоу и сходил: мне про это заведение еше в Москве шепнули, и оказалось здорово»). И Гоги тут же туда вошел. На самом деле Кузнецов и не думал ходить в стриптиз — просто показал своему стражу первый попавшийся и был уверен, что тот теперь долго не вернется.

С тяжелым сердцем поехали мы в машине Дэвида Флойда. Остановились метрах в пятидесяти от входа в довольно скромную гостиницу в Кенсингтоне, на другой стороне улицы, так, чтобы видеть входные двери. За ними Анатолий и исчез. Его не было минут двадцать, не меньше, ия никогда не представлял, что у меня может так колотиться сердце.

Когда я сам уходил из гостиницы «в никуда», и не было у меня даже ничьего номера телефона, сердце вело себя куда спокойнее.

Мы заставили себя разговаривать. Я спросил, откуда, действительно, узнал Кузнецов про Флойда и получил его номер телефона. Не отрывая глаз от гостиничного входа, Дэвид ровным голосом, как бы чуть через силу, ответил, что Кузнецов не знал ничего и не было у него номера. А позвонил на Би-би-си и сказал оператору: «Гольдберг, Гольдберг». Его соединили, и тезка Анатолий Максимович, читавший его книги, ответил на просьбу о помощи, что в таком деле участвовать не будет, но может дать телефон журналиста Дэвида Флойда, который и по-русски говорит и сенсацию такую не упустит. (От себя добавлю: Гольдберг был, как уже сказано, социалистом, и вряд ли одобрял побег видного советского писателя. Но был он также порядочным человеком, и о разговоре с Кузнецовым никому, конечно, не обмолвился. )

Анатолий вышел, наконец, из гостиницы — в другой куртке, с портфелем. В портфеле, действительно, была портативная машинка, а в куртку были зашиты несколько катушек фотопленки с полным текстом романа «Бабий яр», увидевшего свет в России в искалеченном цензурой виде.

Позже текст был напечатан с цензурными купюрами, набранными жирным шрифтом, и эта книга остается ценнейшим наглядным пособием по методике, психологии и даже предрассудкам советских редакторов и цензоров. На лондонском симпозиуме о цензуре Кузнецов иллюстрировал свое выступление «непропущенными» отрывками, и наши английские и американские коллеги боялись дохнуть: они впервые воочию увидели механизм идеологической диктатуры.

Да, вот она, эта книга. Не удержусь, приведу надпись на титульном листе: «Леониду и Кире — моим родным, моим любимым, от всего сердца!!! Толя, 19. ХI. 1970». Не только три восклицательных знака: слова «родным» И «от всего сердца» подчеркнуты тремя чертами. Весь Толя в этом — тремя.

... В первые дни была, я бы сказал, эйфорическая суета. Газета «Дейли телеграф» опубликовала передовую «Добро пожаловать, Кузнецов» и его огромную фотографию в лондонском Гринпарке, но в то же время приняла все меры, чтобы никто не мог его найти (газета опасалась, конечно, не столько советских агентов, сколько английских конкурентов).

Он несколько раз сменил место жительства. Ему быстро оформили политическое убежище, быстро связали с одним из лучших британских издательств «Джонатан Кейп». Там ему сразу выдали массивный аванс и попросили как можно скорее дать для перевода рукопись. Много часов провели мы с Толей у проектора и фотоувеличителя, просматривая и распечатывая пленки. У себя в Туле, готовясь к побегу, он терпеливо фотографировал полный текст рукописи — семьсот с лишним страниц! Поражало хорошее качество съемки — я еще не знал тогда, что Бог наградил его целым сгустком талантов. Он был писатель, способный художник, профессиональный танцор, выступавший в мимическом ансамбле Киевской оперы (оттуда и рассказ «Артист миманса») — и, кроме всего этого, обладатель золотых рук, умевших делать любую работу. Для фотографирования текста он смастерил из старого увеличителя прочный станок с горизонтально укрепленным аппаратом «Зенит» и равномерным освешением. Снимал только ночами, станок прятал в шкафу отдельно от аппарата, готовые пленки закапывались в саду. Все двадцать с чем-то пленок мастерски зашил перед отъездом в ватную куртку.

Дэвид Флойд быстро перевел роман на английский, и книга столь же быстро вышла — под аккомпанемент восторженных отзывов, но и злобных выпадов «друзей Советского Союза», которых в Англии, да и вообще на Западе, всегда хватало.

Роман был набран тремя шрифтами: текст, опубликованный в журнале «Юность», — обычным корпусом, цензурные изъятия — жирным, а добавления, которые Кузнецов, оказывается, сделал между публикацией и выездом из России, — в квадратных скобках. И вот, один «левый» литературовед, университетский профессор, написал гаденькую статью, начинавшуюся словами: «Мне не доставляет удовольствия разоблачать автора…» Дальше он заявлял, что никаких пленок Кузнецов не привез, а просто добавил «антисоветчины» уже после появления в Англии. Тут я сделал глупость: перевел статейку Толе, не в силах скрыть возмущения. Ничего не сказав, он сел в поезд и отправился на юг, в университет, где преподавал (по сей день преподает) автор статейки. И взял с собой в качестве переводчика нашего общего знакомого с Русской службы Би-би-си — знал, наверное, что я бы костьми лег, а не дал ему поехать. Размотал перед профессором пленки, стал убеждать, что тот, мол, ошибся. Нельзя, конечно, было делать ничего похожего. Англичанин ему высокомерно нагрубил. Когда я узнал об этом и на Толю набросился, он ответил совершенно неожиданно:

— Я какой-никакой, а писатель. Я людей изучаю. Мне этот человек сразу показался интересен, вот я с ним и поговорил.

Мне оставалось лишь пожать плечами. Теперь думаю, что была у Толи еще одна причина встретиться с клеветником. Он хотел избавиться от лжи, окружавшей его всю прошлую жизнь. Он верил, что, попав в нормальное общество, сможет говорить правду. Этим же было вызвано сенсационное интервью Анатолия с Флойдом, опубликованное в «Санди телеграф», В нем Кузнецов подробно рассказал о своих связях с КГБ, о том, как с ним «работали», как он решил согласиться на «сотрудничество», лишь бы позволили выехать за границу. Забавно и грустно, что и это покаяние подхватили во вред ему те же «друзья Советского Союза», обычно отрицавшие «выдумки» о советской тайной полиции. Они приумолкли на время лишь после того, как грянул «Архипелаг ГУЛаг».

… Суматоха первых дней, наконец, улеглась, и Кузнецов стал малопомалу осваиваться. Быт давался ему трудно. Прекрасно владевший, помимо русского, украинским и польским языками, он совсем не знал английского и долго не приступал к его изучению — может быть, про себя опасался, что ослабеет, притупится его родная речь. Как бы там ни было, при любом своем выходе в город, в любом общении с местными людьми, он нуждался в помощи. И практически единственным помощником был я. Он, бывало, звонил мне на лондонский корпункт радио «Свобода» и просил позволения приехать, после чего мы быстро шли за покупками. В продовольственных магазинах он покупал все больше консервы — готовить не любил. И если какие-то консервы ему нравились, он накупал множество банок сразу. Когда хотелось есть, подходил к холодильнику, садился перед ним на корточки и поедал понравившийся продукт. Потом делал себе кофе: полстакана твердого растворимого, полстакана воды — нередко холодной. И выкуривал две пачки сигарет в день.

Не только я и моя жена, но все, кто знал о Толином образе жизни, были в ужасе. Но в чем-то его убедить было очень трудно. На мои страстные уговоры он миролюбиво отвечал: «Я хохол упрямый — меня не уговоришь». К слову замечу, что киевлянин Толя говорил на чистейшем, интеллигентном русском языке, без малейшего украинского оттенка, и, кроме того, обладал абсолютной грамотностью. Через мои руки прошло потом множество его текстов — и негде было поправить запятую. Но об этом чуть позже.

Однажды он приехал ко мне в корпункт и сказал, что ему нужно купить запас курева и пару жестянок кофе, дел на пять минут. Мы вышли. На углу моей улицы был автомагазин «Хиллмэн». Кузнецов остановился у витрины и спросил: вот это хорошая машина, как ты думаешь? За стеклом стоял недавно выпущенный автомобиль «Хиллмэн-Авенджер» красного цвета, 859 фунтов стерлингов. Я сказал, что да, эту модель хвалят.

— Так давай купим, если хвалят.

— Отчего ж, — говорю. — Зайдем, закажем. Только ведь у тебя прав нет.

— Но у тебя ведь есть. Довезешь до дому, поставим, а ездить я научусь, это мне будет стимул.

— Погоди-погоди, как «довезешь»? Ты именно эту машину хочешь купить, с витрины?

— Да, — сказал он, и мы вошли. Пришлось долго объяснять продавцу, что мы желаем автомобиль сию минуту — вот этот, единственный, какой у них был.

Дилер не хотел упускать покупателя, посоветовался с коллегами и согласился. Но оплата? Магазин не может сразу выдать машину по чеку, нужно, чтобы чек прошел в банке, это два-три дня,

— Какой чек? — удивился Толя. — Вот…

И достал из-за пазухи толстенную пачку денег — толстенную потому, что тогда самой крупной купюрой была десятка.

Вокруг нас собрались все служащие магазина. Откуда-то снизу привели кассиршу, поставили ей маленький столик, она благоговейно пересчитала фунты. Но тут меня отозвал в сторонку наш продавец и сказал, что ведь все равно мы не сможем прямо сейчас воспользоваться машиной: она же не застрахована, а по закону нельзя выехать на улицу без страхового полиса. Услышав перевод, Толя спросил, где ближайшая страховая компания. Она была недалеко, но я понимал, что если два иностранца придут туда с улицы и попросят немедленно оформить страховку, то цена будет умопомрачительной.

— Все равно пойдем, — сказал Толя.

Действительно, с нас содрали много, но тогда он деньги не считал. Я привел машину к нему домой и вернулся на работу. А Толя нашел украинца-инструктора вождения, взял у него обычную серию уроков и с первого раза сдал труднейший британский экзамен, причем украинец сидел сзади и переводил все, что говорил Толе проверяющий. Для сравнения скажу, что до приезда в Англию у меня было двадцать лет водительского стажа, но сдал я экзамен с третьего захода. Талант Кузнецова проявился и в этом!

После «Бабьего яра» он не издал по-английски ни одной строки. Неудержимо читал — всё, что я мог достать ему по-русски: Оруэлла, Кёстлера, Джойса («Портрет художника в юности», отлично переведенный Виктором Франком), Бердяева, Шестова, Ильина, Зайцева, Газданова, Пастернака («Доктор Живаго»), Солженицына, Белинкова, Конквеста, Синявского, Даниэля… И все больше мрачнел. На мой осторожный вопрос, почему он не пишет, однажды ответил: «Я теперь, почитав настоящих, понял, что мне марать бумагу нечего. А ведь думал, что писатель». Напрасно переводил я ему восхищенные рецензии на «Бабий яр», напрасно показывал собственный отзыв о его «Артисте миманса» — он только досадливо вздыхал и старался сменить тему разговора.

Так прошло несколько месяцев, но однажды, приехав в его новый дом, который миссис Флойд (ныне покойная) просто заставила его купить на полученные за «Бабий яр» деньги, я увидел у него открытую машинку с листом бумаги. Он перехватил мой взгляд и признался, что да, пытается сделать что-то совсем новое, не в стиле проклятого соцреализма. Еще месяца через полтора сунул мне в руки пачку машинописных страниц и ворчливо попросил:

— Если есть терпение — прочти это и скажи честно.

Он ушел вниз и не появлялся, пока я его не позвал. Рукопись называлась «Тэйч файф», была страниц на восемьдесят, и я не кривил душой, а отозвался без восторга. Знаете, сегодня, в дни так называемого постимпрессионизма, эта повесть, возможно и прошла бы. Во всяком случае, она была ни капельки не хуже, чем романы Саши Соколова или, скажем, Нарбиковой. Но тогда мне показалось, что Толя просто «делал модерн» без особого смысла или глубины. И он, насколько мне известно, эту рукопись никому больше читать не давал.

С течением времени деньги у него кончились. Он не жаловался, но мне было видно, как туго ему стало жить. А он как раз свел знакомство с польской девушкой Иолантой, она к нему переехала. Надо было что-то придумать, и я предложил самое естественное: работу в лондонском отделе «Свободы», которым я к тому времени заведовал. Кузнецов просто и спокойно согласился, Мюнхен, конечно, с восторгом мое приглашение утвердил и положил приличный оклад. Оставалась самая «мелочь»: придумать» что Толя должен делать на волнах «Свободы». О работе лондонским корреспондентом не могло быть и речи: он не владел английским (даже пассивно, как я, когда был принят на эту должность), да и, как сказал один коллега, глупо использовать космический компьютер для выбивания чеков в лавочке.

Сейчас не помню, кто первым предложил довольно очевидную идею: дать ему полный простор, пусть читает у микрофона свои собственные «беседы писателя». Он внес поправку: «беседы Анатолия Кузнецова». Каждая радиостанция имеет расписание передач, и нужно было втиснуть Толины беседы в прокрустово ложе нашей «сетки». Мюнхенское начальство соглашалось на любой вариант, но все же беседы должны были идти в эфир с определенной периодичностью и иметь определенную — всегда одинаковую — длину.

Боюсь, что ни регулярность будущих передач, ни строго ограниченная длительность не понравились Анатолию. Он, однако, понимал ситуацию и безрадостным тоном сказал:

— Попробую.

Долгие телефонные переговоры с Мюнхеном — директором «Свободы» Фрэнсисом Рональдсом, его заместителем по организации передач Робертом Таком и главным диспетчером Матвеем Дьяковским — привели к тому, что Анатолию Кузнецову предложили выходить в эфир раз в неделю на тринадцать с половиной минут.

— С половиной? — спросил Толя иронически.

Что было делать, я подтвердил: с половиной.

Дней пять спустя он положил передо мной несколько печатных листков и страдальческим тоном сказал — как о чем-то очень досадном, но неизбежном:

— Ничего у меня путного не получилось. Ты, пожалуйста, правь как хочешь, даже переписывай — слова не скажу.

И ушел в другую комнату.

Честно скажу, я читал с волнением: вдруг, действительно, он не сумеет писать для радио? Но прочел я блестящий, даже захватывающий короткий очерк о лондонской улице — очень точно адресованный российскому слушателю, откровенный и доверительный по тону, без единой избитой фразы. Шедевр длиной ровно в тринадцать с половиной минут, как я сразу понял по числу строк.

— Толя, иди сюда!

Он вошел. Стал на пороге, молча и хмуро. Я сказал, что негде было поправить даже запятую, что на «Свободе» выступлений такого класса еще не было. И пусть сразу идет в студию записывать беседу на пленку.

Все так же молча он взял текст и пошел записывать. На пленке оказалось еще лучше: Толя был прирожденным чтецом — с отлично звучащим голосом и естественными интонациями, без малейшего нажима или дурного актерства.

Только после того, как из Мюнхена пришел восторженный телекс, Кузнецов немного оттаял (в мою объективность он верил не особенно). Сказал, что самое трудное было выдержать точную длину — «тринадцать вот с этой самой полминутой». Он несколько раз читал текст с секундомером, пока не получилось точно сколько надо.

Анатолий Кузнецов выступал с беседами по радио «Свобода» двести тридцать четыре раза. В последние два года его работы (и жизни) я находился в Мюнхене, и он не сдавал текстов непосредственно мне. Но до самого августа 1977 года, когда я уехал в Германию, он неукоснительно приносил мне текст каждой беседы — и всегда говорил примерно одно и то же: «На этот раз ничего путного не вышло, правь сколько хочешь». Не думаю, что это было кокетство; просто он, как я уже говорил, мучился сомнениями в собственном таланте. Напрасно мучился: ни я, ни, позже, мюнхенские редакторы не поправили у него ни единой фразы.

Конечно, среди его бесед были и особенно выдающиеся — писательские очерки высокой пробы. Один такой очерк был о… грибах. Анатолий был великим грибником, он изъездил на своей машине чуть ли не пол Англии в поисках грибных мест и часто привозил целые багажники боровиков, подберезовиков, даже редких в Англии лисичек. Ездил он обыкновенно с ночевкой, возил с собой палатку: выходил на поиск с рассветом и успевал на работу.

Как-то раз у меня в корпункте раздался звонок, и суровый официальный голос сообщил, что сейчас ко мне явится мистер такой-то для важного «интервью». Появившийся человек в штатском показал удостоверение спецотдела британской полиции. Он стал расспрашивать, что это за учреждение, чем мы тут занимаемся. Я показал ему документы: британский отдел радио «Свобода» был зарегистрирован в Англии как отдельная компания — так положено по закону — и я был директором этой компании. Офицер подробно ознакомился с нашей деятельностью, побывал в студии, почитал нашу переписку с Мюнхеном по телексу и лишь потом спросил, есть ли у нас такой сотрудник Кузнетсов — с ударением на «е». Я ответил, что есть, но сегодня он почему-то еще не пришел на работу. Полицейский попросил фотографию Кузнецова, и она, слава Богу, нашлась. В конце концов я не выдержал и потребовал объяснений. Ответ был не очень определенный, но в общем благоприятный: имел место инцидент, однако теперь он, видимо, разрешен, и мистер Кузнетсов будет отпущен домой.

— Так он арестован??

— Нет, лишь задержан до выяснения.

Толя появился через несколько часов, почти веселый. И рассказал, что нашел с вечера отличное место и разбил палатку в лесу около какой-то высокой изгороди. На рассвете проснулся от наведенных на него фонарей и автоматов. Когда на своем колченогом английском объяснил, что он русский, ему велели лечь на землю и обыскали, а потом где-то рядом приземлился вертолет, и некое явное начальство принялось допрашивать его заново. После чего был он доставлен куда-то, помещен в комнату с замазанным и зарешеченным окном — и отлично накормлен.

В комнате была койка, и Толя, довольный завтраком и нисколько не взволнованный, безмятежно заснул. Его вежливо разбудили, сказали, что все выяснилось, и привезли на место происшествия — к машине и палатке, которые были обнесены белой лентой и охранялись часовым. Козырнули и отпустили, сказав на прощание что-то непонятное, но с улыбкой. Нет сомнения, что сперва его приняли за русского разведчика, обосновавшегося у периметра какой-то секретной военной базы…

В беседе Кузнецова о грибах ничего этого не было. А была сыроватая атмосфера августовского леса, был рассказ о британском обычае устраивать пикники, было удивление англичан — зачем он собирает грибы, как он может без справочника отличить, какие съедобные, а какие ядовитые. Был превосходный юмор.

Несколько лет Анатолий жил с красивой молодой полькой Иолантой. Сам я женился через полтора года после побега в Англию, и Толя с Иолантой приглашали, бывало, нас на шашлык.

В саду своего дома он соорудил кирпичный мангал и шашлыки жарил вкуснейшие. Как и прежде, он запоем читал и часто обсуждал со мной предметы, о которых я имел весьма туманное представление. Его, например, долго занимала тема «жизни после смерти»: тогда появлялось много публикаций, главным образом американских, о реанимированных людях, испытавших клиническую смерть. Они сообщали, что якобы кудато летели в потустороннем мире, когото там видели и так далее. Толя приносил такие журнальные статьи, просил переводить, спрашивал моего мнения. Я был неизменно скептичен, и он в конце концов перестал об этом заговаривать.

…В тот день позвонили мне в Мюнхен, в лондонский корпункт: у Кузнецова тяжелый инфаркт, он в больнице. Два дня спустя я сообщил Иоланте, что лечу в Лондон, но она сказала, что Толя приехал домой. Как? Почему? Так он захотел: сказал, что дома ему будет лучше, и вопреки уговорам врачей уехал. Еще через день он позвонил и спокойно сказал, что ему ничем в больнице помочь больше не могли, и он лучше врачей знает, что с ним делается. «Я лучше знаю» — был Толин постоянный упрямый рефрен. Я от него сотни раз это слышал и знал, что после этого говорить с ним бесполезно.

Но дальше был второй инфаркт и две клинических смерти — одна на четыре секунды, другая на пятнадцать. Его спасли, и он стал очень послушным пациентом: вылежал сколько надо в больнице, потом отдыхал дома. В это время написал мне письмо — необычным для него, корявым почерком, видно далеко еше не оправился и писал лежа. «Не верь, что там что-то есть, я побывал там два раза, только черная яма». Пока он лежал в больнице, Иоланта родила ему девочку Машу, а он тут же, на больничной койке, формально с Иолантой обвенчался.

Я приехал к нему в Лондон, когда он уже стал выходить на прогулку. Увидел спяшую девочку, а потом Толя стал показывать мне диаграммы ее сна, «гулянья» и кормления, составленные с обычной для него тщательностью, разноцветные и трогательные. Я порадовался, что все обошлось, и уТоли началась нормальная семейная жизнь — как вдруг он достал сигарету. Я не выдержал и вскричал, что он не смеет. Ледяным тоном Толя ответил, что лучше знает, сколько ему можно курить. Он попытался даже отвезти меня домой на машине, но от этого я отбился и несколько дней спустя уехал в Мюнхен, а Кузнецов через пару недель впервые вышел на работу.

Он умер, вернувшись из корпункта после рабочего дня. Сказал, что плохо себя чувствует, и Иоланта уговорила его лечь. Присел на диван и вдруг свесил голову — точно заметил что-то на полу, а потом стал валиться набок. Сердце остановилось.

Его хоронили на далеком Эдмонтонском кладбище, но я знал, что он любил гулять по Хайгейтскому, оно совсем недалеко от места, где он жил. Мы с ним там иной раз бродили, он с усмешкой показывал мне могилу Маркса, а напротив нее — надгробие философа Спенсера. Знаменитая лондонская шутка: в Хайгейте похоронены «Маркс и Спенсер» (так называется сеть популярных магазинов). «Здесь, наверно, и прилягу», — вздыхая, говорил он.

Приехав в Лондон, я стал хлопотать, чтобы его перехоронили в Хайгейте. Оказалось, что кладбище давно закрыто, там хоронят только по особому решению попечителей. Написал я им, рассказал, кто был писатель Анатолий Кузнецов, назвал его произведения, приложил рецензии и просьбы английских писателей. И удалось! Гроб с телом эксгумировали, поместили в другой, гораздо больший гроб, и мы похоронили его в Хайгейте — по православному обряду, с русским священником, хотя, насколько я знаю, в церковь он не ходил. На его вторые похороны, к моему немалому удивлению, вместе с «русским» Лондоном пришло множество англичан.

Керенский

И вот опять ухожу я назад — не дается мне хронологическое изложение. Да и не хронику жизни я пищу, а больше рассказываю о встречах, подаренных судьбой. И встреча, о которой сейчас расскажу, быть может, самый большой и неожиданный подарок.

Маня Харрари обычно приглашала меня днем — между обедом и ужином. Мы сидели у нее на верхотуре, и обычно никакого угощения мне не предлагалось. В лучшем случае, если засиживался, Маня сама приносила чашку кофе.

Бывая у нее, я иной раз заставал там Макса Хэйуорда и многих других любопытных людей. Однажды познакомился с сестрой Мани — Флорой. Ее фамилия по мужу была Соломон. Много позже прочитал я, что Флора Соломон была первым человеком, заподозрившим Кима Филби в шпионаже в пользу Советского Союза. Она сообщила о своих подозрениях «куда следует», но там, за отсутствием прямых улик, ничего не предприняли, кроме увольнения Филби из разведки. Он стал журналистом и через несколько лет перебрался в Бейрут корреспондентом газеты «Обсервер». К тому времени против него накопилось уже немало улик, и контрразведчики послали к Филби следователя для допроса. Наутро после первого с ним разговора Филби удрал в Советский Союз…

В общем, я всегда шел к Мане Харрари с удовольствием и, конечно же, с предвкушением интересных встреч. Но в это летнее утро 1968 года она позвонила мне и пригласила прийти не днем, как обычно, а на ужин.

— У меня будут разные люди и, надеюсь, они вам понравятся. К сожалению, нам с вами придется сменить одежду: я надену платье, а вы — темный костюм и галстук.

К тому времени у меня уже были и приличный костюм и некоторый опыт званых ужинов. Я понимал, что обычных наших русских разговоров не будет, придется поддерживать беседу ни о чем с незнакомцами по-английски, переходить со стаканом виски или рюмкой хереса от одного кдругому, потом в лучшем случае садиться за стол, отыскав карточку со своим именем, а в худшем — брать себе еду с буфетного стола и целый вечер балансировать тарелкой, вилкой, ножом, бокалом вина…

Открыл мне дворецкий, весь белый с золотом, проводил до двери в зал, там Маня предложила выпить и сразу стала знакомить с англичанами, пришедшими до меня. Скороговоркой они называли свои имена, которых я большей частью не улавливал, а переспрашивать не хотелось. Междутем, Маня отправилась принимать следующего гостя — и привела его знакомиться. В зале стоял буфетный стол, под белой скатертью, я понял, что ужинать будем стоя.

В какойто момент прошел по залу тихий ропот, все повернулись к дверям. Маня устремилась в вестибюль, дворецкий распахнул обе половинки дверей, и два человека ввели под руки старика в толстых выпуклых очках. Он сказал общее «Гуд ивнинг», ему вразнобой ответили, и сопровождающие усадили гостя за небольшой столик, в конце зала. Маня приблизилась ко мне и едва слышно шепнула:

— Идем, приехал Керенский.

Какой Керенский? Я ведь знал только об одном человеке, носившем это имя. В детстве, в школьных учебниках тридцатых годов, публиковали его портрет: волосы ежиком, френч со стоячим воротником, недобрый взгляд исподлобья. Премьер-министр Временного правительства, свергнутого Октябрьской революцией. И стихи: «За Гатчину, забившись, улепетывал бывший: «В рог, в бараний, взбунтовавшиеся рабы…» Впрочем, был еще рассказ Бабеля «Линия и цвет», там тоже про него, по-другому, но… И все это задолго до моего рождения. Неужели тот самый Керенский?

— Александр Федорович, позвольте представить вам земляка. Леонид Владимирович совсем недавно из Москвы, а его юность прошла в Питере. Это наш друг, журналист, сумевший бежать оттуда, — церемонно представляла меня Маня совершенно необычным для нее, заискивающим тоном. Керенский сверкнул в мою сторону очками.

— Ну, если друг — и оттуда, то давайте с вами выпьем.

— Что вы предпочитаете, Александр Федорович? — это опять Маня.

— Я бы выпил куантро, — ответил Керенский.

— Замечательно! Вот Леонид Владимирович сейчас вам раздобудет. — И показала глазами на буфет с напитками. Я мотнулся туда, сказал бармену «два куантро», не имея представления, что это такое. Из квадратной темной бутылки мне налили две ликерных рюмки прозрачной жидкости, и я вернулся к Керенскому.

Его сопровождающие тактично оставили нас наедине.

— Ну, Ваше здоровье, — поднял рюмку мой фантастический собеседник. И отпил сразу почти половину. Я тоже пригубил, оказался вкусный и ничуть не приторный ликер. Нужно было что-то говорить, спрашивать, наверно. Но что? «Вы тот самый Керенский?» Мой первый вопрос был не намного лучше этого.

— Знаете, Александр Федорович, я много раз видел ваш портрет, и всегда в военном френче. Вы его большей частью и носили?

К моему удивлению вопрос ему понравился.

— Да, это был френч из английского диагоналя. Я его перед войной купил в Английском магазине на Невском, против Конюшенной, — и сносу ему не было.

— Позвольте… Английский магазин против Конюшенной? Да ведь там до сих пор магазин «Ленодежда» — на Невском против Желябова… То есть да, конечно, Большой Конюшенной.

— При чем тут Желябов? А, ну да, они же все переименовывали в честь разных убийц.

Затем я спросил, помнит ли он Бабеля, написавшего про него рассказ.

Керенский, кажется, усмехнулся, так мне показалось.

— Меня уже спрашивали об этом. Даже не раз. Недавно был у нас в Америке какой-то журналист, кажется, из «Нового мира». Тоже спросил. Я отвечал, что не помню. Но потом думал-думал, и припомнил, что на отдыхе после операции, в Сестрорецке, кажется, был в нашем санатории такой полный молодой человек, он тоже носил толстые очки, как я, и мы друг другу жаловались на плохое зрение.

— Вот-вот, об этом и рассказ.

— Надо бы прочесть, но с глазами у меня теперь совсем неважно.

Керенский допил рюмку и вдруг сказал:

— Мало!

— Что? Ах, ликера?

И я бросился за второй порцией куантро. Потом расхрабрился и спросил, знает ли он отвратные стихи Маяковского об Октябрьском перевороте и о нем лично.

— О, когда-то мы читали и очень смеялись с детьми. Как это там… «Глаза у него Бонапартьи и цвета защитного френч», «и дамы, и дети-пузанчики кидают цветы и розанчики». Так?

— У вас отличная память, Александр Федорович. Но там ведь не только про глаза и дам с цветами. Там о вашем бегстве, например. Но ни у Маяковского, ни в советских учебниках ни слова не сказано, как вы бежали за границу, куда именно. Как бы исчезли — и все.

— Все это подробно изложено, уважаемый. В моих воспоминаниях, в мемуарах других людей. Я ведь и не думал бежать из страны. Скрывался от убийц, конечно, но через несколько времени вернулся и в Петроград. Хотел собрать силы, чтобы избавить Россию от Ленина, да поздно было, слишком поздно…

Я, конечно, не читал воспоминаний Керенского и теперь буквально проклинал себя. Ведь был же, дуралей, убежден, что глава Временного правительства сразу же дал деру за границу. Так подразумевалось, если не говорилось прямо, во всяких советских воспоминаниях о перевороте. И я честно рассказал обо всем этом Керенскому. Объяснил, что живу в Англии всего два года, и груз лжи и предрассудков, наваленный на меня советским воспитанием, далеко еще не сбросил. Керенский молчал, слегка кивая. Потом с усилием повернул ко мне голову и сказал:

— Это все мой земляк. Брат убийцы и сам убийца.

— Простите, Вы о ком? — не понял я сразу.

— Ульянов-Ленин. Он ведь тоже из Симбирска.

В России-то каждый знает, откуда родом Ленин. А что Керенский оттуда же, я понятия не имел и опять сразу признался в этом.

— Да, земляк… — протянул Керенский. — И я, кажется, его однажды спас.

— Вы… Его?

— Да, возможно.

Керенский допил ликер.

— Принести еще рюмку?

— Нет, довольно. В мае я был на Юго-западном фронте, мы ведь… готовили июньское наступление, слышали, быть может?

В мае. Года он не назвал, главного года своей жизни.

— Не слышал, Александр Федорович. Нам все больше рассказывали об июльском восстании. Даже Садовую улицу переименовали в улицу Третьего июля.

— Дойдем и до большевистского восстания. Так вот, командующий фронтом повез меня на передовую линию, в полк — такой был обычай. И полковой командир представлял нам отличившихся солдат. О каждом заранее говорил: чем отличился, за что награжден. Об одном сказал с некоторой, что ли, заминкой. Мол, самый отчаянный полковой разведчик. Много раз ходил в тыл к немцам, приводил пленных, приносил ценные сведения. Но, понимаете, он из уголовников. Попросился на войну, и его отпустили. Что там за ним, толком не знаем, но не убийца он, иначе не освободили бы. Зовут Борис Вайнберг, иудейского вероисповедания. Позвольте мол, представить? Я, понятно, согласился. Входит бравый солдатик: «Здражла господин министр» — так их научили. Стал я с ним разговаривать, и он очень мне понравился — быстроумием, открытостью. Я спросил его насчет прошлого, он сразу отчеканил: «Было дело, что скрывать, да ведь кто старое помянет…» «Тому глаз вон?» — говорю. Смутился. «Никак нет, господин министр». Забавный парень. Я похвалил его, поблагодарил полковника, что не отдумал мне этого Вайнберга представить, на том дело и кончилось.

Потом начались беспорядки, июльские, Ленин сбежал и объявили розыск. Вдруг — я уже был первым министром — мне докладывает секретарь, что набивается меня видеть какой-то Вайнберг, говорит знаком со мной по фронту. Вспомниля — и через некоторое время, в коротком перерыве между назначениями, его принял. Он был в штатском платье, как попал с фронта в Петроград, Бог весть, и я не успел спросить. И сразу он к делу: «Ленина разыскиваете?» А были прокламации об этом по всему городу. «Ну да, говорю, полиция его ищет». Он так ухмыльнулся: «Полиция»! Вы дайте мне пять тысяч рублей золотом, и мои ребята через три дня его приволокут — либо живого, либо уж в мешке. Так и сказал — в мешке…

Керенский сделал долгую паузу, я боялся шелохнуться, вдруг раздумает продолжать. Но нет, не раздумал. — Понимаете, мне прямо кровь в голову. Каков негодяй! Ко мне — с уголовщиной. Я встал и сказал: «Вы, Вайнберг, зарубите себе на носу: Россия — правовое демократическое государство, и мы не допустим никакого самоуправства и бандитизма. Я бы должен вас прямо здесь арестовать, но помню ваши военные подвиги и потому просто говорю: вон отсюда!»

Опять пауза, голова Керенского чуть склонилась, я испугался, что он сейчас задремлет. А он заговорил совсем другим, унылым голосом:

— Вайнберг повернулся этак лихо на каблуках — и к двери. У самого выхода задержался, посмотрел на меня странно, будто хотел что-то выговорить, но махнул рукой и удалился. Я давно уже думаю, что хотел сказать этот… хват?

Надеюсь, поймете мое замешательство. Я что-то пробормотал, но тут подошла Маня с двумя тарелками и натянуто-весело произнесла, что знает, как не любят русские есть стоя. Мы с Керенским что-то потом ели — сейчас убейте, не помню что. Я только один раз спросил, что же могло быть с Россией без Ленина. Он усмехнулся по-настоящему — единственный раз за весь вечер — и ответил: «Керенщина!»

Александр Федорович скончался в июне семидесятого в Америке. С его сыном — британским инженером Олегом Александровичем, ныне тоже покойным, — я был потом хорошо знаком.

Очень люблю Солженицына, но его «фанфарона-Керенского» из «Марта семнадцатого» принять не могу…

Мюнхен

С октября 1967 по июль 1979 года я, как уже сказано, работал на радио «Свобода». Еще годом раньше Виктор Франк свел меня с говорящей по-русски английской дамой по имени Джоан Бальцар, лондонской сотрудницей Отдела исследования аудитории «Свободы». Джоан приглашала меня к себе в квартиру, где жила с дочерью Таней, и давала слушать звукозапись текущих передач «Свободы». Прослушав получасовую запись, нужно было наговаривать на магнитофонную пленку подробный отзыв: что, по моему мнению, было удачно, доходчиво, достоверно, а что нет — и, разумеется, по каким причинам. За каждый час такой легкой и даже приятной работы полагался небольшой гонорар. Я старался быть объективным, но нравилось мне далеко не все, и я, что называется, рубил с плеча, как бывало на редакционных летучках в России, без западных вежливых «подходов».

Так ходил я туда, раз в неделю, месяца два, а потом из Мюнхена приехал директор Отдела исследования аудитории «Свободы» Макс Ралис, и мы с ним беседовали три дня, с утра до вечера — с перерывами только на посещения дорогих ресторанов. Макс, мой будущий долголетний друг, признался в конце наших разговоров, что мои пленки он слушает только у себя в отделе с двумя коллегами и пишето них отчеты по-английски для американского начальства. Журналистам и редакторам «Свободы» обычно их не дает.

— Это для вашей же пользы. Я думаю, вы скоро придете к нам работать, и если некоторые сотрудники узнают, что вы говорили об их передачах…

Макс был предусмотрителен. Скоро Виктор Франк сделал мне формальное предложение работать лондонским корреспондентом «Свободы». Он задал странный вопрос: сколько я хочу получать. Как это «сколько хочу»? В моем советском мозгу это как-то плохо укладывалось. Тем более, что за неделю до этого меня пригласили на собеседование в Русскую службу Би-би-си, и буквально за два дня до разговора с Франком я получил письмо, в котором Би-би-си предлагала мне должность «программного сотрудника» с окладом в 1650 фунтов в год. Это звучало ясно и определенно, но на цифру я обратил мало внимания. Меня смущала только перспектива работы с Гольдбергом, и я еще не придумал, что ответить и согласиться ли вообще, — как вдруг предложение от «Свободы». Я решил, что произошло удачное совпадение. Хорошо, что не дал согласия Би-би-си: теперь можно принять предложение Виктора Франка и вежливо ответить Клафу, что я «выбрал Свободу» (я тогда только что прочел книгу «Я выбрал свободу» Виктора Кравченко). И потому на чудной вопрос Франка об окладе махнул рукой и сказал, что это его дело: сколько будет платить, столько и ладно. Франк чуть заметно улыбнулся и предложил двести фунтов в месяц. Это было даже больше, чем на Би-би-си, и я еще раз порадовался своему правильному выбору.

Лишь много позже проведал, что никакого совпадения не было. Франк узнал, что меня приглашали на Би-би-си (он ведь когда-то был директором ее Русской службы, и всегда знал, что там делается) и тут же дал телекс в Мюнхен и получил приказ: взять меня на работу на любой оклад, какого я потребую. Так я, можно сказать, упустил золотую жилу…

Из жизни номер один

На этих страницах уже появлялся мой давний друг Аркадий Ваксберг. В те годы он еще не работал в «Литературной газете», где прославился на всю страну своей бесстрашной публицистикой. Но известность уже приходила: он, кандидат юридических наук, выпустил книгу «Издательство и автор», объяснив в ней, какими правами пользовались — в теории — литераторы по советским законам. Писатели расхватали это полезное им пособие, и Ваксберг, еще не член их Союза, стал там «своим человеком». Для меня он был как свет в окошке: постоянно рассказывал интереснейшие вещи. Это он первым принес мне книгу Аркадия Белинкова «Юрий Тынянов», чудом проскочившую цензуру, рассказал о рукописи Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», тогда еще и в самиздате не ходившей.

И он же первым надоумил меня, что есть такая радиостанция «Свобода» и ее можно слушать, несмотря на глушилки.

Помню, как это было. Аркадий вернулся из отпуска, проведенного в Дзинтари. Там, в Латвии, приобрел он недавно выпущенный портативный коротковолновый приемник «Спидола». На балтийском пляже слушал его и вдруг настроился на слова «Говорит радио «Свобода». У моря ее было слышно сквозь свист и скрежет «джаза КГБ». Он уединился — благо пляж там бесконечен — и стал слушать каждый день. Даже запомнил адрес радиостанции: двадцать восемь Ноттингэм террас, Лондон.

Оказалось, что иногда, поздно вечером, «Свободу» можно было ловить сквозь глушилки даже в Москве. У меня был добротный шестиламповый «супер» (помнят ли читатели, что это за аппарат?), и, просиживая ночами, мне удавалось то нападать на известия, то на комментарии профессора Авторханова, то на литературные заметки какого-то Гайто Газданова — они всегда были интересны, но кто он такой, я, конечно, тогда не знал.

Потом я принялся вводить технические усовершенствования. Знакомый радист вставил в мой автомобильный приемник невидимые на шкале диапазоны 16 и 19 метров. И я принялся ездить ‹на рыбалку», чтобы выуживать из эфира «Свободу». В то далекое время наш журнал «Знание — сила» печатался еще не в Каунасе, а в Твери, на Калининском полиграфическом комбинате, и мне приходилось туда ездить. Опытным путем я определил, что по дороге в Тверь, в районе речки Шоши, самая лучшая слышимость, — и очень часто там «рыбачил».

Постепенно «Свобода» заняла прочное место во всей моей московской жизни. Я старался поймать ее каждый день, хотя бы на несколько минут, и очень досадовал, когда это не удавалось.

Во время самого первого знакомства с Виктором Франком, почти за год до поступления к нему на службу, я как-то спросил его, работает ли он на Ноттингэм террас.

— Ноттингэм… террас? Это где? — не понял он.

— Насколько мне известно, в Лондоне.

— Насколько мне известно, — смерил меня взглядом Франк, — я работаю на Графтон стрит. Это лондонский корпункт «Свободы». Ради Бога, откуда вы взяли этот «террас»?

— Позвольте, а сама «Свобода» разве не в Лондоне?

Виктор немного подумал, наморщив лоб, и затем улыбнулся:

—А! Вы узнали лондонский адрес из наших передач.

— Конечно, откуда ж еще?

— Тогда все понятно. У нас есть отдел исследования аудитории, он дает слушателям адреса для корреспонденции. Вероятно, у них есть этот лондонский адрес, откуда письма пересылают по назначению — в Мюнхен. «Свобода» находится именно там.

Через несколько дней после приема на работу меня и отправили в Мюнхен — знакомиться. Мой бдительный опекун Чарльз заволновался: ему казалось, что поездка небезопасна. Увидев, что отговорить меня невозможно, он попросил отсрочить отъезд на пару дней и скоро пришел довольный: все улажено, можно ехать, только в Мюнхене жить будете не в гостинице, а у американского сотрудника «Свободы» на квартире.

В мюнхенском аэропорту Рием меня встречали три человека — один из них Макс Ралис. Кроме него, были директор радиостанции Уолтер Кеннет Скотт и сотрудник Ралиса Джордж Перри, у которого мне и предстояло остановиться. Прямо из аэропорта отправились обедать в ресторан, где подавали очень вкусные рыбные блюда. Скотт задавал вопросы по-английски, Макс переводил. Хоть мой английский даже тогда, через шестнадцать месяцев пребывания в Англии, был очень неважен, я понимал большую часть того, что говорил Кеннет Скотт и, помню, поражался изысканной и доброжелательной манере, с какой он ко мне обращался. Поражаться, однако, не следовало: Скотт был профессиональным дипломатом, до «Свободы» служил американским консулом в Лондоне. Американский Госдепартамент увольняет на пенсию в 60 лет и в этом возрасте Скотт и перешел на радио.

Более приятного, даже обаятельного начальника у меня никогда не было. Когда в 70 лет он решил уйти на покой, я специально прилетел в Мюнхен на прощальный прием *. Кеннет был весел, шутил, говорил дамам комплименты. Сказал, что до отлета в Америку поедет с семьей отдохнуть на озеро Химзее, в семидесяти километрах от Мюнхена. На четвертый день отдыха Скотт, никогда серьезно не болевший, скоропостижно скончался.

…Радиостанция «Свобода» помещалась тогда в здании прежнего аэропорта «Обервизенфельд», того самого, где приземлились в 1938 году Чемберлен и Даладье для подписания печальной памяти мюнхенского соглашения с Гитлером. Теперь на этом месте олимпийский стадион, а «Свобода» дважды сменила адрес. Потом сменила в третий раз: переехала в Прагу. Но об этом — в свое время.

В «Обервизенфельде» меня сразу познакомили с двумя людьми, которых я понастоящему оценил лишь позднее. Один из них — директор Русской службы Александр Васильевич Бахрах — в прошлом секретарь Бунина. У него был и роман с Мариной Цветаевой — насколько я понимаю, платонический. Через несколько лет после нашего знакомства Бахрах показал мне тетрадку с ее письмами: интересно, уцелела ли она? Цветаева обращалась к нему «Александр Васильевич», и я запомнил одну удивительную фразу: «Мы же с Вами знаем, что правда — перебежчица».

Вторым новым знакомым был невысокий пожилой человек, чрезвычайно ироничный. Все, что он говорил, звучало полушутливо и саркастически, но нисколько не обидно. Чувствовался глубокий ум. Он представился Георгием Ивановичем и я не сразу уразумел, что имею дело со знаменитым Гайто Газдановым. Его беседы по радио были лучше всех других передач «Свободы», а в Лондоне я успел прочесть его «Вечер у Клер».

С ним и с Александром Васильевичем Бахрахом разговор шел почти исключительно о литературе. Наверное поэтому, когда на следующий день меня попросили выступить перед сотрудниками радиостанции и рассказать о России, я заговорил именно о России литературной. В то время «передним краем» была в Москве поэзия, я стал читать наизусть стихи, которых знал довольно много. Прочел поэму Германа Плисецкого «Труба», самиздатские стихи Слуцкого, Межирова, переводы грузинской поэзии, сделанные Евтушенко и изданные в сборнике «Лук и лира», которого в Мюнхене еще не знали. Поднялся высокий, импозантный человек и попросил, если можно, прочесть мое самое любимое стихотворение. И я, не колеблясь, прочитал пастернаковского «Гамлета».

После окончания встречи импозантный человек подошел ко мне и представился — Саша Перуанский. Затем не терпящим возражений тоном объявил, что мы едем к нему ужинать. У него в доме, показавшемся мне роскошным, я познакомился с его женой Норой и двумя сыновьями. Но ужин оказался просто пьянкой. Напрасно говорил я, что мне же надо еще попасть к Джорджу Перри, а это далеко и как же я доберусь.

— Доберешься, старик, в лучшем виде. Давай лучше еще по одной…

Пил он только водку, рюмку за рюмкой, чуть разбавляя тоником, затем к моему ужасу сел за руль и повез меня через весь ночной город. Говорил он уже бессвязно, однако доехали мы без происшествий. Когда Джордж открыл нам дверь, Перуанский с трудом пробормотал:

— Вот, сдаю с рук на руки.

— Саша, останьтесь у меня ночевать, мы позвоним Норе, — сказал Перри по-русски.

— А выпить найдется?

— Утром — пожалуйста. Но не сейчас, да и водки у меня нет.

— Ну, тогда адью.

И сильно качнувшись, он повернулся уходить. Удержать его мы не сумели. Позже Перри позвонил и услышал от Норы, что приехал, мол, и свалился спать.

Увы, такие ужины повторялись потом много раз, когда я приезжал по делам из Лондона и когда переехал работать в Мюнхен. Но не зря же выдумана поговорка «пьян да умен — два угодья в нем».

Александр Александрович Перуанский, тогда главный редактор русского вещания «Свободы», отличный журналист, никогда не бывал в России. Он родился и вырос в Тегеране, в семье видного врача русского происхождения. Воспитывался на любви к России, на русских сказках, русских книгах. Как бывает с такими людьми, идеализировал страну своих предков, но нисколько не заблуждался насчет советского режима.

На «Свободе» работал с самого ее основания, с 53 года. В 56 году, во время венгерской революции, вел репортажи из Будапешта до последнего момента, а потом выбирался из Венгрии пешком. Он как-то сразу стал мне другом, и отказываться от его гостеприимства я не мог. Изо всех сил старался умерить его алкоголизм, но, признаться, преуспел в этом мало.

Пил Перуанский не только по вечерам. Свою первую водку-тоник принимал на работе с утра и, бывало, повторял за обедом. Но силы и выносливости был необычайной: на работе не пьянел. Кроме того, благодаря своему мужественному виду, был просто магнитом для прекрасного пола. Самая красивая женщина на «Свободе», русская парижанка Ариадна, много лет была его интимной подругой.

Когда шах Реза Пехлеви начал в Иране свою «белую революцию», Перуанский решил, что уедет туда и откроет собственное дело — туристическое бюро. Подал в отставку с должности, приносившей около 50 тысяч долларов в год и бесплатный дом. Его отъезд подкосил Ариадну. Она понастоящему заболела, осунулась, потеряла свою дивную красоту. После болезни стала сильно выпивать. Ее пожалел и приголубил Олег Туманов, о котором будет отдельный рассказ.

А Перуанский, конечно, вернулся, еше задолго до того, как в Иране воцарился Хомейни. Просто он не был бизнесменом, и его мечты о собственном деле быстро развеялись. Руководители «Свободы» без колебаний приняли его обратно, и все пошло попрежнему: первая выпивка утром, вторая в обед и завершался день пьяным ужином. Только Ариадну сменила еще одна прелестная женщина, американка Терри Уайли.

В конце восьмидесятых годов, когда я давно уже не работал на «Свободе», у Перуанского обнаружили рак почки. Одну почку удалили, и он продолжал работать. Чудовищной силы организм долго сопротивлялся болезни. К тому же Саша не совсем бросил пить — мне говорили, что иногда «прикладывался». Так дожил он до своего семидесятилетия и в 94 году умер.

До 1977 года, десять лет подряд, я работал в корпункте «Свободы» в Лондоне. В 1970 году Виктора Франка отозвали в Мюнхен комментатором, на его место прислали еще одного необычного человека — Витольда Ризера-Шиманского, которого мы называли Виктором Владимировичем. Отец его был поляком, мать — русская. В начале войны он оказался в Советском Союзе, записался в польское войско генерала Андерса. Польские части Андерса ушли, как известно, через южную границу Советского Союза и совершили гигантский марш к Средиземному морю. Ризер сперва провел год в Болгарии, около года в Палестине, потом вместе с другими польскими добровольцами высадился в Италии, участвовал в знаменитом сражении под Монтекассино, затем жил попеременно в Италии, Албании и Франции. После Монтекассино ему, как герою этой битвы, дали британское гражданство. В Албании женился на яркой симпатичной черкеске Азе.

В конце концов судьба привела его в Мюнхен, где он стал успешно выступать в эфире, — ему поистине было что сказать. У Витольда был редкостный талант лингвиста, за считанные недели он выучивал язык каждой страны, в которую попадал. Правда, имел он один предрассудок: не хотел говорить по-немецки, уверяя всех, что немецкого не знает.

Про него на радиостанции сложили анекдот. Идет, дескать, в Мюнхене международный прием, и Ризер нарасхват: тут переводит с русского на итальянский, там с албанского на французский. В это время подходит немец-официант с напитками на подносе и спрашивает «воллен зи битте нох айн глас?» Витольд беспомощно оглядывается: «Что он сказал, что он сказал?»

Я познакомился с Ризером в тот самый первый приезд в Мюнхен, что и с Бахрахом, Газдановым, Перуанским и другими. Он пригласил меня обедать и повел в итальянскую остерию. По дороге, рассказав, что в эту остерию любил ходить некто Гитлер, добавил, что он немецкого не знает, хотя живет в Мюнхене уже десять лет.

— Как же Вы обходитесь?

— Сейчас увидите.

В ресторане он явно был завсегдатаем и подробно обсуждал меню с метрдотелем — по-итальянски.

— А дома Вы на каком языке разговариваете?

— Мы с Азой? Только по-албански!

Позже, когда Витольд приехал в Англию и мы с ним пять лет делили маленький корпункт, я в этом немного усомнился, так как Аза. иногда приходившая в корпункт, неизменно говорила лишь по-русски. Но что он албанский знал — сомнений не было.

Хорошо владел Ризер и болгарским языком. К нам часто приходил болгарский писатель Георгий Марков, работавший на Би-би-си. В свое время он много встречался с Тодором Живковым и знал о нем такие вещи, которые рядовым болгарам вряд ли были ведомы. На волнах Би-би-си говорить об этом было нельзя: корпорация никогда не позволяла сотрудникам вдаваться в сплетни о руководителях стран, даже если это были отвратительные диктаторы. И Марков тайно от Би-би-си сотрудничал с болгарской службой «Свободной Европы». Он не выступал у микрофона, а приносил тексты на болгарском языке, их пересылали в Мюнхен, и они шли в эфир под псевдонимом. Ризер подолгу и оживленно беседовал с Марковым на его родном языке.

Сотрудничество с нами окончилось для Маркова трагически. Живков, понятно, знал, кто рассказывает о нем правду. В 1978 году он подослал в Лондон убийцу. На автобусной остановке неизвестный прохожий уколол Маркова заостренным зонтиком и ввел под кожу смертельный яд. Георгий умер через три дня. Его убийство было трогательным примером сотрудничества трех служб безопасности. Зонтик был приобретен в Америке и оборудован нужным механизмом КГБ, а яд — рицин — был разработан чешскими специалистами…

Олег Туманов

В 1974 году Ризера перевели заведывать парижским бюро «Свободы», а меня сделали директором бюро в Лондоне. Но еще перед этим, как я уже упоминал, постоянно ездил в Мюнхен по делам: то на программное совещание, то на несколько недель — замещать кого-либо во время отпуска. В один из первых приездов, еще в 1967 году, меня пригласил к себе заместитель директора станции, американец Джин Сосин. На диване в его кабинете сидел молодой, ладно скроенный парень.

— Познакомьтесь, Леонид, — сказал Сосин. — Это Олег Туманов. Думает поступать к нам на работу.

Туманов рассказал свою невероятную историю (она, конечно, была проверена и подтверждена американцами). Военный моряк, он спрыгнул ночью с корабля во время стоянки на рейде у берегов Ливии. Долго шел по пустынному берегу, не встречая ни души, потом наткнулся на каких-то рыбаков. Те отвели его в полицию, а полицейские не захотели с ним возиться, отвезли к ближайшей границе и хотели перетолкнуть на египетскую территорию.

Президент Египта Насер был тогда «большим другом Советского Союза», он тут же выдал бы парня, что означало в лучшем случае долгий лагерный срок. Олег упал на колени и стал умолять всеми известными ему английскими словами (их было немного), чтобы его послали куда угодно, только не в Египет. Полицейские сжалились и наутро отдали его американцам, тогда, если помните, Ливия была еще королевством. Американцы отправили Туманова в свой европейский центр во Франкфурте на Майне, допросили, проверили показания и испросили для него право жительства в Германии. Он на время приткнулся к эмигрантской организации НТС — ее центр находился возле Франкфурта, — но там он мало что мог предложить, так как не умел ни писать, ни редактировать. Работал у них в типографии за гроши — и только.

Я заговорил с ним о российских текущих событиях, он отвечал довольно бойко. Парень буквально излучал симпатию и не рисовался, что-де хочет работать на «Свободе» из каких-либо идеологических соображений. С корабля ушел из-за тяжелой службы, боится, что у родных могут быть неприятности, но его дядя — подполковник КГБ, он им поможет.

Мы попросили его написать заявление с краткой биографией, и я не нашел ошибок в тексте. Значит, действительно, окончил, как говорил, десятилетку. Когда Джин Сосин спросил позже, стоит ли его принимать, я сказал, что, пожалуй, да: он явно очень хочет работать, будет стараться, голос и выговор у него хорошие, пусть попробует диктором. Испытательный срок у нас шесть месяцев, так что мы ничем не рискуем: справится — хорошо, не справится — пусть едет обратно во Франкфурт.

Туманов не просто справился. Ко всему прочему он оказался очень способным и прилежным. Характер у него был прекрасный: со всеми жил в мире, не пререкался, не сплетничал. Выражаясь старомодно, я сказал бы так: «Олег был обаятельным молодым человеком». Много-много позже, когда я уже жил и работал в Мюнхене, у нас продолжались прекрасные отношения, и моя жена, не очень жаловавшая сотрудников «Свободы», когда угодно разрешала приглашать его к нам домой.

Вскоре Туманова перевели из дикторов в первичные редакторы — его задача была принимать сообщения наших корпунктов, держать с ними связь, задавать дополнительные вопросы. Два других первичных редактора были люди опытные, но Туманов очень быстро стал справляться не хуже их.

Прошло года два, и вот к нам в Лондон приходит депеша из Мюнхена: примите Туманова, он едет в университет Глазго на интенсивный курс английского языка. Приняли как следует, познакомили с русскими лондонцами — и тут же завязался у него бурный роман с девушкой, работавшей на Би-би-си. Я не называю ее имени, так как она работает там и по сей день.

Олег уехал в Глазго, она разок съездила к нему, потом он на несколько дней прикатил в Лондон, и дело стало принимать серьезный оборот. Пару недель о Туманове ничего не было слышно, я ее спросил и получил несколько странный ответ: Олег решил поехать в отпуск, в Испанию, недели на три. Во время интенсивного английского курса? Она пожала плечами. Я не стал сообщать в Мюнхен о странном отпуске, Туманов вернулся, окончив курс, и этот эпизод затмила маленькая сенсация. Некая дама, тоже работавшая на Би-би-си, сделала все, чтобы роман Олега прекратился. Дама была известная склочница и завистница, вокруг переживали, ахали, обсуждали, но девушка, действительно, с ним порвала.

Приезжая в Мюнхен, я неизменно общался с Тумановым. Он повздыхал о разрыве, но скоро утешился, так как сошелся с красавицей Ариадной — еще недавно любовницей Саши Перуанского. С самим Перуанским, вернувшимся после неудачной персидской эскапады, Олег сохранял превосходные отношения, как, впрочем, решительно со всеми на станции. Над ним только подтрунивали из-за того, что он неисправимо «болел» за советских спортсменов. Стоило советской футбольной или другой из советских команд приехать на соревнование в Германию, как Олег брал отпуск и мчался туда, где выступали «наши». Во время мюнхенской трагедии он тоже без конца пропадал на стадионе.

Окружающая Германия для Туманова как бы не существовала. Он в конце концов стал сносно говорить по-английски — это было абсолютно необходимо для работы, — но немецкого так и не выучил. Не купил автомобиля и не сделал попытки научиться водить. Не приобрел также ни дома, ни квартиры, а жил в гостинице «Арабелла», кстати, довольно дорогой, так что к положенным ему квартирным добавлял из своих. Говорил, что так лучше: ни забот, ни хлопот, ни тебе уборки, ни ремонта, ни кухни. Питался большей частью в столовой радиостанции.

По службе Олег продвигался неплохо, начальство (в том числе и я, став главным редактором) относилось к нему прекрасно за спокойный нрав и исполнительность. С течением времени он стал заведывать отделом новостей.

В 1978 году, когда я уже работал в Мюнхене, он поехал по делам в Лондон. Командировка была на пять дней, но на четвертый день у меня раздался телефонный звонок. Виноватым голосом Олег попросил разрешения остаться в Лондоне еще на целую неделю. Я спросил о причине, и он честно ответил: новый роман, очень серьезный — возможно, в эту неделю женится. Господи! Я знал, конечно, что он незадолго до этого разошелся с Ариадной, но так вот, сразу… Кто такая?

— Ета Дриц…

От удивления я чуть не вскрикнул. Юная Ета — ей было, наверно, не больше двадцати — тоже работала на Би-би-си, и мне было известно, какой репутацией она там пользовалась. Но не мог же я вести себя так, как та склочница, которая когда-то отвадила его от хорошей невесты.

— Оставайся, конечно, — сказал я. — Но помни: женитьба шаг серьезный.

На этой гоголевской цитате разговор и окончился, а через неделю Туманов вернулся с молодой женой. Она уже была не Ета Дриц, а Света Туманова, так ей больше нравилось. Молодожены побывали у нас в гостях, Ета-Света демонстрировала глубочайшее декольте и всегдашнюю свою глупость. Жили они в той же «Арабелле», переезжать Туманов не захотел.

Скоро стали поговаривать, что Олег пьет. Он никогда не был трезвенником, но знал меру, а тут все пошло через край. На работе, однако, был как стеклышко, так что я не считал себя вправе делать замечания.

Наступил канун нового, 1979 года. Моя жена увезла десятилетнего сына в Лондон показать его директору Вестминстерской школы, куда он был давно записан и должен был поступить в возрасте тринадцати лет. До одиннадцати вечера (час ночи по московскому времени) я вел новогоднюю передачу, а потом прямо из студии поехал встречать Новый год к приятельнице и ее румынскому жениху. Поехал не один: моей дамой была Терри Уайли. Обо всем договорились заранее: Саша Перуанский не мог встречать Новый год вне дома, и, зная, что я остался в Мюнхене холостяком, попросил меня опекать бедняжку Терри. Эта миссия была бы только приятной, кабы не грустное настроение милой американки, по причине вполне понятной. Мы посидели, выпили шампанского и уже где-то около часа ночи Терри намекнула, что хотела бы вернуться домой. Я проводил ее и подумал: что же дальше? По российским понятиям, негоже ложиться спать в такую рань в новогоднюю ночь, да еще почти трезвому. И меня осенило: зайду-ка я к Тумановым, там, наверно, встреча еще в разгаре.

На мой тихий стук в дверь тумановского номера в «Арабелле» ответа не было. Постучал громче, опять не открыли. Тут бы мне и уйти, чего ж людей будить, но я все-таки был не совсем трезвый и еще раз забарабанил в дверь. Через несколько секунд услышал сдавленный, хриплый голос Олега :

— Кто?… Кто там?

Я назвался, и он с непонятным для меня вздохом облегчения распахнул дверь:

—А! Лень, это ты… Входи, входи…

Он был в халате и почему-то дрожал как от холода, хотя и в номере и в коридоре было очень тепло. Стал я было извиняться, что разбудил, попытался уйти, но Туманов прямо-таки втащил меня в комнату и крикнул:

— Света, это Леонид пришел! Вставай, собирай на стол!

Смущение мое было велико. Выпив с ними по рюмке, я еще раз извинился и откланялся. По дороге проклинал себя за пьяное хамство: надо же, вломился к спавшим людям. Они явно решили встречать без гостей, начали выпивать рано, к Новому году уже попировали и легли — а тут явился гость незваный! Ни на миг не мелькнуло у меня тогда какого-то подозрения…

…Через полгода я подал в отставку и уехал в Лондон. Олег Туманов продолжал работать и некоторое время даже исполнял мои обязанности главного редактора, хотя назначен на эту должность так и не был. В апреле 1986 года он бежал в СССР.

С ужасом смотреля в Лондоне по телевидению пресс-конференцию Туманова. Рядом за столом сидели какие-то мрачные личности из КГБ — якобы журналисты — и задавали наводящие вопросы, а он нёс нечто совершенно чудовищное.

По его ответам выходило, что радио «Свобода» была вовсе не радиостанцией, передававшей информацию, а шпионским центром, каким-то образом информацию только собиравшим, хотя даже он не говорил, что у «Свободы» были в СССР какие-либо агенты или вообще источники сведений. Он бормотал эти заученные ответы очень уныло, и я чувствовал, что у меня разрывалось сердце от жалости к нему.

Скоро выяснилось, что Олега завербовали в Глазго, когда он проходил курс английского языка, и увезли в Испанию для инструктажа. Потом ему регулярно платили, а он, выезжая на спортивные соревнования с участием «наших», передавал какую-то информацию — скорее всего о персонале «Свободы», о расположении помещений… О чем еще мог он говорить, если никаких секретов у радиостанции не было? Действительно, мы часто удивлялись, что в контрпропагандистских статьях о «Свободе», во множестве появлявшихся в советских газетах, чувствовалось знание внутренних отношений между сотрудниками, особенно плохих отношений.

Однажды в редакционных помещениях станции (в том числе в тех, что запирали на ночь) появились мерзкие листовки, якобы исходившие от какой-то группы сотрудников, недовольных «засильем евреев». От этого сочинения за версту несло авторством КГБ. Потом многие русские сотрудники получили нечто похожее по почте — все письма отправлялись с мюнхенского вокзала. Но ни осведомленность советских газет о наших внутренних распрях, ни листовки, ни письма не встревожили безмятежного американца, служившего на «Свободе» стражем безопасности. Помню, после появления листовок я пришел к нему и сказал, что можно ведь посмотреть, на какой машинке они печатались, кто брал ключи от разных комнат — вообще расследовать это дело. Он заверил, что непременно займется этим и, разумеется, не ударил пальцем о палец. Туманов оставался вне подозрений.

Бежал он, как выяснилось, по недоразумению. В Греции попросил политического убежища некий агент КГБ, который мог знать другого агента — «контролера» Туманова. Всполошившись, КГБ дал Олегу условленный сигнал бежать. Бедняга Туманов не подумал, что бежать ему было совсем не обязательно: мог прийти и честно признаться во всем германским властям. Поскольку против Германии он не работал, его даже и не посадили бы. Ушел бы со «Свободы» и как-нибудь устроился на Западе; тем более, что в банке у него была солидная сумма, которую он успел перед бегством изъять. Американцы, конечно, ни в коем случае не потребовали бы его выдачи — он ведь и им не нанес сколько-нибудь заметного ущерба.

Туманов, однако, вернулся и… погиб. Кагебешники написали за него «разоблачительную» книгу о «Свободе», и она даже вышла в Америке. Лживость и глупость этого сочинения немыслимо себе представить. Например, говорилось о том, что Туманов-де был специально заслан на «Свободу» после тщательной подготовки в СССР. («Заслан» путем высадки без гроша в Ливийской пустыне!?) Издательство «Эдишен Кью» обратилось ко мне с просьбой написать предисловие. Я написал примерно то, что вы только что прочитали, но это полностью подрывало книгу. Мне любезно уплатили гонорар, и сочинение Туманова вышло без предисловия.

После этой книги и пары несусветных статей в газетах (он однажды выступил против бывшего генерала госбезопасности Калугина, ушедшего из КГБ в годы «перестройки» и выдвинувшего свою кандидатуру на выборах, — якобы этот генерал в свое время срывал шпионские подвиги Туманова на «Свободе»). Остался он ни с чем. Скоро спился на свою небольшую пенсию и недавно умер, в возрасте всего пятидесяти лет.

Эва Хасова и другие

В лондонском корпункте «Свободы» я проработал десять лет. С самого начала почти каждый день выходил к микрофону. Год за годом обращался к белой стене крохотной студии, переделанной, быть может, из ванной комнаты. Я сидел за столиком, над которым висел микрофон, за дверью стояли магнитофоны. Но все равно, впечатление было такое, что говорю «в стену». Я далеко не был уверен, что хоть кто-нибудь в России меня слушает, хотя сам в Москве ловил «Свободу» по ночам. В те годы письма радиослушателей приходили на «Свободу» очень редко, да и то главным образом ругательные, сочиненные в КГБ.

Однажды, находясь в Испании, я посетил передатчик «Свободы» в Плайя де Пале на берегу Средиземного моря, к северу от Барселоны. Меня поразили громадные антенны, современное мощное оборудование. Осматривая это сложное хозяйство, возглавляемое директором передающей станции американцем Нортом, я не мог отогнать мысль о том, что вот вложили американцы колоссальные средства, оплачивают большой штат, несут крупные эксплуатационные расходы — и все ради того, чтобы передавать под шум советских глушилок мои разглагольствования. Было, откровенно скажу, совестно и беспокойно.

Но вот летом 1970 года послали меня в Японию (в Осако) — освещать всемирную выставку ЭКСПО-70. Заодно я побывал и в Южной Корее, посетил «поселок перемирия» Паньмынчжон. Очень хотелось бы рассказать и о первом знакомстве с Японией (где я и позже бывал), ио Корее, но не хочу отвлекаться, разве только эпизод.

Ко всем павильонам выставки стояли длинные очереди, поэтому аккредитованные журналисты входили в каждый из них через особый вход. В пресс-центре нам выдали броские нагрудные знаки и даже нарукавные повязки, да еще возили по выставке на розовых (!) электрокарах с японскими водителями, специально обученными студентами, сопровождавшими нас по павильонам. Меня возила и водила прелестная Озу, не понимавшая ни слова по-английски, но все равно отлично помогавшая работать.

Так приехали мы в павильон Чехословакии. За конторкой у входа сидели девушки — гиды. Я не сказал, что говорю по-русски и попросил английскую сопровождающую. Встала рослая темноволосая словачка Эва и пошла по павильону со мной и Озу. По пути очень тихо спросила: «Вы американец?». Я осторожно ответил, что нет, я из Англии, и тут же добавил, что моя японская спутница не понимает по-английски.

— Спасите меня, — сказала вдруг Эва ровным голосом. — Я не хочу возвращаться в Чехословакию, и родители знают, что я не вернусь, они сами меня на это благословили. Но японцы нас выдают, с ними заключено тайное условие на время выставки. Пять чешских девушек попросили политического убежища, и их отправили на родину, да еще на советском торговом судне.

Я ответил, что сразу не могу ничего придумать, но сделаю все возможное. Предложил ей встретиться на следующий вечер на площади Пятницы (семь площадей выставки были названы по дням недели), где в конце каждого дня кормил Озу мороженым.

В тот же вечер я позвонил в Токио, где корреспондентом «Таймса» работал мой британский друг Генри. Едва я начал говорить, как он меня оборвал и потребовал, чтобы я срочно прибыл в столицу: на сверхскоростном поезде «Шинкансен» можно обернуться за один день.

На площади Пятницы, пока Озу управлялась с огромной вазой холодного угощения, я узнал, что Эва Хасова происходила из города Пьештани, что ее родители евреи и что она прошла подготовку к работе на выставке еще до советского вторжения — иначе ее, наверно, не послали бы.

Взяв с собой ее паспорт и отпустив на день Озу, я с утра пришел на станцию Шин-Осака, где между платформами возлегали огромные рыбины, серебристо— зеленые поезда. Над одним горел зеленый свет, в него и садились. Отходили поезда «Шинкансен» каждые десять минут и через девятнадцать минут после отправления делали единственную остановку — в Киото. Прибыв в Токио, я тотчас встретился с Генри. Узнав, что Эва еврейка, мой англичанин прямо расцвел, взял у меня ее паспорт и сказал, чтобы она не беспокоилась: он в дружеских отношениях с послом Израиля, тот о ней позаботится.

Действительно, все прошло как по маслу. Эва, со слезами распрощавшись, ускользнула на том же «Шинкансене» в Токио, Генри отвел ее в израильское посольство, а там ей выдали израильский паспорт на другое имя, и она беспрепятственно улетела в Тель-Авив. Меня в это время уже не было в Японии, и Генри сообщил мне по телефону, что все о'кей. Детали я узнал от него позже. А еще позже, где-то через год, увидел заметку в британской еврейской газете «Джуиш кроникл» с фотографией: улыбающаяся Эва в подвенечном платье с женихом. Заметка с ее фотографией появилась в лондонской газете потому, что Эва рассказала, как ее спасли «английские журналисты». Ни мое имя, ни имя Генри, понятно, упомянуты не были…

Из Японии и Кореи я, естественно, вел репортаж, по возвращении написал еще несколько больших передач. А через месяц мне прислали из Мюнхена письмо: автор благодарил за корреспонденции из Японии и Кореи. Письмо было отправлено из Финляндии, а под ним стояла подпись: «Твой Слава». Слава Демидов!

Из жизни номер один

Вячеслав Демидов поступил на работу в журнал «Знание — сила» года через два после меня и почти немедленно стал общим любимцем. Молодой, отлично образованный — инженер и кандидат философских наук! — он так и светился дружелюбием. Слава готов был помочь каждому из нас, даже если для этого приходилось потратить массу времени. Он великолепно шутил с серьезным лицом, меня же в нем привлекала еще одна его черта: Слава не переносил советскую власть. Кроме того, была у нас и общая страсть — автомобили. Мы вели долгие автомобильные разговоры, и я, автоинженер по образованию, изумлялся глубине его познаний в этой области.

В один прекрасный день Слава приобрел, наконец, «Москвич», о котором давно мечтал. Приобрел, какон сказал, «путем систематического недоедания». Со своей драгоценной машины он буквально сдувал каждую пылинку, а когда к нему садился кто-нибудь из знакомых, он обычным для него псевдо-серьезным тоном предупреждал: «Если хлопнете дверью, наше знакомство окончится».

Бывало, идем мы по московской улице и видим у тротуара какую-нибудь, как теперь говорят, иномарку. Вокруг таких машин собирались в те годы группы любопытных, обсуждали достоинства и недостатки. Слава подходил и говорил, насупившись: «Ну, ничего: скоро и у них этого не будет!»

Уехав в 1966 году, я, конечно, долгое время ничего не знал о Демидове. Оказалось, что он ушел из редакции «на вольные хлеба» — стал писать научно-популярные книги. Академик Газенко писал к его книгам предисловия, автора награждали дипломами общества «Знание». Книгу «Как мы видим то, что видим» кафедра офтальмологии Военно-медицинской академии рекомендовала в качестве пособия для адъюнктов. А автор думал только об одном: как бы уехать от советской власти. В Финляндию он попал с коротким визитом без семьи, да и опасно было пытаться просить там убежища: финны выдавали советских граждан. Но он воспользовался случаем и написал мне на «Свободу»: тоже, конечно, слушал ночами.

Письмо Славы Демидова доставило мне огромную радость. Не только потому, что радовала весточка от друга, но потому еще, что это вообще было первое письмо от моего слушателя. После этого тесная клетушка-студия лондонского корпункта угнетала меня уже не так сильно.

А увиделись мы со Славой Демидовым еще через двадцать лет. Он выехал из СССР как только это стало возможно, поселился в Германии, мы списались и встретились. На подаренной мне книге надпись: «Дорогой Леня! Как хорошо, что мы встретились, — ура! Слава».

«Континент»

Возвращаясь в семидесятые годы, расскажу о самых дорогих гостях, побывавших у меня в студии. В 1974 году, одновременно с высылкой Солженицына, «вытолкнули» из страны и другого известного писателя — Владимира Максимова. В самиздате ходила его книга «Семь дней творения», и власти предложили Максимову выбор: либо уезжай, либо посадим. Владимир Емельянович уехал, и попав во Францию, основал журнал российской эмиграции «Континент». Для этого он заручился помощью знаменитого Эжена Ионеско и немецкого издателя Акселя Шпрингера.

Пресс-конференция, посвященная выпуску нового журнала, была устроена в Лондоне. Это было событием всемирного значения: ведь первый номер журнала открывали напутствия Александра Солженицына, академика Андрея Сахарова и Эжена Ионеско, а среди авторов номера были и Солженицын, и Андрей Синявский, и Иосиф Бродский, и Милован Джилас и, конечно, сам Владимир Максимов со своей «колонкой редактора». А на пресс-конференции присутствовали еще и Галич, и Виктор Некрасов, и художник Михаил Шемякин, незадолго до того выехавший.

Максимов говорил о принципах журнала, назвав четыре главных: «Безусловный религиозный идеализм, то есть, при главенствующей христианской тенденции, постоянный духовный союз с представителями других вероисповеданий. Безусловный антитоталитаризм, то есть борьба против любой разновидности тоталитаризма: марксистского, национального, религиозного. Безусловный демократизм, то есть принципиальная поддержка всех демократических институтов и тенденций в современном обществе. Безусловная беспартийность, то есть категорический отказ от выражения интересов какой-либо из существующих политических группировок».

Я понимал, что такое событие нужно отметить особой передачей. И во время пресс-конференции пригласил домой, в тогдашнюю мою довольно тесную квартиру Максимова, Галича, Некрасова, супругов Синявских и Шемякина. По телефонному звонку жена успела собрать кое-что к столу, и вечер прошел, что называется, на высокой ноте. Я сказал гостям, что не заманил их для интервью, а просто пригласил посидеть и выпить за успех журнала. Завтра утром соберемся у нас в студии и там уж поговорим у микрофона. Все согласились, кроме Шемякина, которому нужно было наутро уезжать.

Уже в тот момент, когда я завел разговор о завтрашней передаче, одна неприятная мысль застучала в голове: как же я их втисну в студию, в каморку-то мою? Там и два стула с трудом умещались и микрофон был только один. Нельзя же приводить их в студию по очереди — будет механическая серия интервью, а нужна общая непринужденная беседа! Неужели меня ждет постыдный провал?

Я проводил гостей, обещал прислать за ними утром такси, берущее пять пассажиров, и бросился к телефону. Позвонил Виктору Ризеру, но тот ничего не мог придумать, кроме того, что будет угощать ожидающих хорошим вином. Тогдая набрал номер нашей американской секретарши Лоры Роу — умной, решительной и практичной женщины. Извинился, что разбудил, изложил проблему.

— О'кей, — ответила Лора. — Я их сумею поместить в студии.

Приехав в корпункт чуть свет, я увидел Лору, тащившую два маленьких складных стульчика. Потом она принесла еще три, взяла их напрокат в мебельном магазине! Мы поставили их в студии небольшой дугой, убрав оттуда стол, а потом Лора еще оттянула к середине дуги микрофон и подвязала в таком положении веревкой к крючку, который тут же ввинтила в потолок. Так что, если хотите, чтобы у вас в учреждении быстро решались самые немыслимые проблемы, — наймите американскую секретаршу…

Гости прибыли, уселись в студии, и вдруг я услышал:

— А мое где место?

В голосе чувствовался гнев и принадлежал он супруге Андрея Синявского, Марии Васильевне Розановой. Я пробормотал, что студия, видите, очень маленькая, вы уж посидите там с Виктором Ризером, он ведь здесь главный, а тоже не идет в студию… Но она меня оборвала: «Без меня Андрей говорить не будет». Я поднял глаза на Синявского — он весь как-то съежился и промямлил, что надо бы что-нибудь придумать.

— Ничего, я постою! — решила вдруг Мария Васильевна, втискиваясь в студию. — Пусть вам, мужикам, стыдно будет.

Нам и правда было не по себе. Розанова, кстати, приняла в передаче участие и говорила очень дельно. У нас с ней по сей день неплохие отношения. Только страшно думать, что из всех, кто был тогда в студии, в живых остались лишь она да я…

Александр Галич

О Галиче написано очень много. У него была масса друзей, а после смерти, как это бывает, друзей стало еще больше. Но я оказался одним из не очень многих, друживших с ним до нелепой его кончины. И в тот проклятый декабрьский день 1977 года, услышав телефонный звонок из Парижа, я прервал передачи «Свободы», кинулся к микрофону и полчаса говорил о Галиче, давая знак режиссеру пустить какую-нибудь его песню, когда хотел передохнуть от душивших слез.

Из жизни номер один

В 1948—53 годах в драматургии, да и во всей советской литературе свирепствовала так называемая теория бесконфликтности. Было сказано, что в обществе, идущем семимильными шагами к коммунизму, не может быть антагонистических противоречий, так что единственная допустимая драматическая коллизия — это борьба хорошего с лучшим. Появилась целая вереница произведений — от романов до частушек, — отражавших это мудрое партийное указание. Они, по-моему, еще ждут своего исследователя, эти натужные сочинения, потому что лучше любых научных работ свидетельствуют о нашей диковинной и страшноватой эпохе. На всякий случай назову несколько, а то совсем забудутся. Был, например, роман Попова «Сталь и шлак», роман Николаевой «Жатва», не помню чей роман «Новый профиль»; были пьесы Софронова «Московский характер», Корнейчука «Макар Дубрава», а еще более возмутительные поделки некоего Сурова шли в десятках театров — даже во МХАТе. На экран выпускались фильмы — «Свинарка и пастух», «Кубанские казаки»…

Особенно тяжко приходилось сатирикам и юмористам. Сатира, понятно, допускалась только по адресу американских империалистов и боннских реваншистов (Погодин написал пьесу о президенте США Трумэне под названием «Бесноватый галантерейщик»). Но юмор? Вообразите, был! Бесконфликтный, светлый оптимистический юмор. Аркадий Райкин читал с эстрады фельетон «Ярмарка» — этакую буколическую картину колхозного изобилия, — развлекая зрителя своими знаменитыми перевоплощениями. И частушки бесконфликтные были — а как же! Вот одна, прямо-таки программная:

У колодца вода льется,

Подается по трубе;

Хорошо тебе живется —

Мне не хуже, чем тебе.

На таком-то идиллическом фоне была написана, залитована и рекомендована к исполнению комедия Галича и Исаева «Вас вызывает Таймыр». Главный герой по фамилии Дюжиков совершает, конечно, только добрые дела, но он все же человечен, и в комедии есть даже где улыбнуться.

И в 1950 году я… — ах, не смейтесь, пожалуйста! — сыграл Дюжикова на сцене. Правда, сцена была несколько своеобразная, расположенная в грязной лагерной столовке ИТК №1 УИТЛиК УМВД МО. Для тех, кто уже не помнит эти дивные сокращения: Исправительно-трудовая колония №1 Управления исправительно-трудовых лагерей и колоний Управления МВД Московской области.

В гуманных сталинских лагерях была самодеятельность. В нашем лагере отбывал срок главный режиссер Смоленского драматического театра Алексей Шмонин — милый и умный человек. Он мне сказал: «Вот, чудом проскочила пьеса, которую даже можно играть. Давай ее сыграем и вырвемся душой отсюда, хоть на короткое время». Начальник КВЧ лагеря (культурно-воспитательная часть) молоденький и еще не скурвившийся лейтенант Веретенников долго рассматривал выходные данные сборника рекомендованного клубного репертуара, где появилась комедия, — и разрешил.

Режиссура спектакля была на высоте, чего не скажешь об актерах. Особенно об исполнителе главной роли. Я обнаружил, что ходить по сцене и изображать другого человека — это воистину адский труд, но Шмонин с грехом пополам меня натаскал, все время повторяя, что у Дюжикова есть внутренняя логика, а «ты ведь образованный, должен простую логику понимать». Это был мой сценический дебют, и я обязан признаться, что позже еще раз уступил сладким песням Алеши Шмонина. Я сыграл роль в пьесе братьев Тур «Особняк в переулке», но там никакой логики не было, и после спектакля я дал себе слово, что на театральные подмостки больше в жизни не выйду. Это слово свято держу.

Лет через десять после этих событий я впервые услышал, а потом и увидел Галича. Я всегда помнил, что играл «у него», и с особым чувством принимал каждую его новую песню.

Был я на его выступлении в России только один раз, в Центральном Доме работников искусств. Собралась громадная толпа, и я простоял весь вечер. Могучий, красивый человек в глухом, под подбородок, сером свитере под костюмом сказал извиняющимся тоном, что по профессии он драматург и потому все его песни — длинные, сюжетные, иначе у него не получается. Потом запел, мастерски аккомпанируя себе на гитаре, и толпа требовала еще и еще.

Когда Галича исключили — под грубое улюлюканье литераторов в штатском — из Союза писателей, я позвонил ему из Лондона. Сразу же сказал, что звоню со «Свободы» и прекрасно пойму, если он предпочтет не продолжать разговор.

— Да нет, пожалуйста, давайте поговорим, — спокойно и грустно ответил Галич. — Еще хуже мне от этого не будет.

Его интервью, в сопровождении согласованных с ним самим песен, передала «Свобода». А я еще написал о нем статью «Поет Галич, поэт Галич». Вновь извинившись, приведу концовку статьи, она показывает мое отношение к Александру Галичу еще до того, как мы познакомились (не считать же знакомством телефонное интервью). Вот: «Галич создает сегодня поэтическую летопись — как никто другой в стране — и делает это с огромным талантом и бесстрашием офицера, стоящего в рост под пулями. Должно быть, «бесстрашие офицера — определение очень неточное. Храбрец тоже чувствует леденящий страх, но знает, что надо поднять солдат в атаку, и другим способом, кроме личного примера, это сделать невозможно…

Галич хорошо представляет свою роль — не хочется возвышенных слов, а то я сказал бы «миссию» — в теперешнем неправдоподобном, небывалом в истории русском обществе. В песне, которую не грех поставить рядом с пушкинским «Памятником», поэт бросает «признанным» литераторам такие строки:

Что ж, зовите небылицы былями,

Окликайте стражников по имени!

Бродят между ражими Добрынями

Тунеядцы — Несторы и Пимены.

Их имен с эстрад не рассиропили,

В супер их не тискают облаточный:

«Эрика» берет четыре копии,

Вот и все, и этого достаточно!

Пусть пока всего четыре копии —

Этого достаточно!

Видите: одна из копий, первоначально отстуканных Александром Галичем на его пишущей машинке «Эрика», дошла и до вас, читатель. Взволнуйтесь же и подумайте, что, быть может, в эту самую минуту «Эрика» стучит опять. Галич, суровый поэт несчастного народа, стоит в рост под пулями и перебирает струны гитары».

Теперь представьте, пожалуйста, что я чувствовал, когда, переехав на пароме Ламанш, гнал по автостраде в Мюнхен знакомиться с Галичем. Это было в 1974 году.

Как был, с дороги — прямо на радио. Где Галич? Никто не видел с утра. Наконец, Перуанский как-то неохотно объясняет:

— Он вообще-то в двадцать второй студии. Но ты туда пока не ходи.

— Что так?

— Не понимаешь? Рояль же там стоит, вот он и пользуется, когда студия свободна…

Я, конечно, не прервал Галича, быть может, сочинявшего в тот момент свою знаменитую «Когда я вернусь». Позже он иногда садился за рояль и при нас — в той же огромной двадцать второй студии, — когда было свободное время. Начинал наигрывать, обрывал сам себя, начинал снова, что-то тихо пел… Мы сидели, не реша-ясь дышать, а когда подходило время записи или передачи, кто-нибудь делал ему знак, он вставал, говорил что-нибудь небрежное и закрывал клавиатуру. Оказывается, большинство песен он сочинил именно так — сидя за фортепиано, ища мелодию и одновременно какие-то первые слова. Гитару он брал в руки потом, когда песня была готова.

Наша встреча в тот вечер была какой-то незначительной. Его и меня привели в открытое кафе, за столиком сидел Туманов, подходили знакомые. Лишь постепенно, встречаясь на работе и у нас дома, я сдружился с ним, он навсегда стал для меня Саша, я для него Леня, хотя и остались на «вы». Иногда он приходил на радио не очень здоровым, двигался медленно, казался более грузным, чем был на самом деле. Я при первой возможности отсылал его домой: он же перенес инфаркт еще в России, но по-прежнему выпивал — увы, вместе с женой Нюшей.

О его пристрастии к выпивке я узнал не сразу. В октябре 1975 года я впервые попал в Израиль, пришел к редактору журнала «Время и мы» Виктору Перельману — и увидел Галича, прилетевшего в тот же день из Мюнхена. Гостеприимная Алла Перельман собрала прекрасный стол. Увидев это великолепие, Саша явно обрадовался и сказал:

— Ну, давай за хозяйку!

Он проглотил большую стопку водки и тут же налил следующую.

— За землю Ханаанскую!

— Погодите, Саша, зачем же одну за другой? Вам завтра петь…

— А, однова живем! Поехали…

Тут я и понял, что смутные слухи о пьянстве Галича имели основание. В дальнейшем они подтверждались вновь и вновь.

В 1977 году, переехав в Мюнхен, я стал свидетелем еще одной печальной истории в Сашиной жизни. Новая дама его сердца была очень хороша собой — стройная молодая блондинка, недавно приехавшая из России, немногословная и, я бы сказал, победоносная. На радио «Свобода» в Мюнхене удержать что-либо в секрете было невозможно, и о романе Галича знали буквально все — в том числе, боюсь, и Нюша. Жены сотрудников за глаза перемывали косточки Сашиной семейной жизни и запрещали мужьям приглашать его с новой возлюбленной. Нечего и говорить, что моя Кира сразу же сказала «конечно, пригласи».

Этот ужин вчетвером оказался не самым удачным. Была какая-то напряженность, мы с Сашей вовсю пытались развеселить наших дам, было это не очень естественно. Его Мира молчала или едва улыбалась из вежливости. Моя супруга, чувствуя обычно фальшь за версту, тоже не очень веселилась. Они ушли раньше обычного.

А через несколько дней разразился чудовищный скандал. На радиостанцию явилась некая личность, бежавшая из Советского Союза под предлогом еврейства его бабушки. Выяснилось, что в России он был известен под кличкой «Толик-менингит». Он потребовал свидания с директором и на вопросы секретаря ответил, что, мол, здесь один ваш хмырь увел у меня жену, и я с ним посчитаюсь.

Администрация, понятно, была в ужасе. Галич слег с сердечным приступом. Мною был предложен простой выход: перевести Сашу на работу в парижский корпункт «Свободы». После тяжелых перипетий, о которых писать не стоит, так и было сделано. Ну кто же, кто мог предположить, что Галич, сразу начавший присылать великолепные передачи о Париже, найдет там столь скорую и глупую гибель. Он купил радиокомбайн и по незнанию воткнул штекер антенны в гнездо привода проигрывателя. От удара током сразу упал, и Нюша с Максимовым нашли его в таком положении лишь через некоторое время. Больное сердце не выдержало…

Сколько было потом подозрений, сколько разговоров о возможном убийстве Галича! «Свобода» обратилась к прокурору Франции с просьбой о тщательном расследовании. Оно было проведено, и прокурор лично подтвердил, что произошла роковая случайность. А какая-то московская газетенка написала даже, что Галича убили в Париже по приказу директора «Свободы», — он, дескать, чем-то не потрафил начальству. Поистине, ложь советской пропаганды не знала границ.

Александр Аркадьевич Галич прожил на свете 59 лет. Он остался бессмертным, рядом с Булатом Окуджавой и Владимиром Высоцким, — ни на одного из них не похожий и так же, как они, блистательно талантливый.

Отставка

Через два года работы главным редактором Русской службы «Свободы» я подал в отставку, вернулся в Лондон и поступил — рядовым сотрудником — на Всемирную службу Би-би-си. Еще хорошо, что меня взяли: Би-би-си, как правило, принимает в штат только людей не старше пятидесяти, а мне было за пятьдесят пять.

О моем уходе со «Свободы» тоже было много толков. Людям не верилось, что первый «новый» эмигрант, получивший такой пост и такие блага (американская радиостанция обеспечивала сотрудников по-американски), может сам взять и уйти. что-то, наверно, было не так!

Должен разочаровать любителей слухов: все было именно «так» — просто и печально. Но вначале немного истории.

Радиостанция «Освобождение», вскоре переименованная, менее агрессивно, в «Свободу», вышла в эфир 1 марта 1953 года — в тот самый день, когда Сталина сразил инсульт. Один из «отцов» радиостанции, позже ее директор Фрэнсис Рональдс как-то опубликовал статью, коротко и ясно объяснившую цели и важность «Свободы». По его словам, не борьба с коммунизмом и не альтруистические желания принести советским гражданам демократию заставили тратить деньги американского налогоплательщика на дорогостоящее радио. Нет, все дело было в том, что Советский Союз располагал ядерным оружием и мог уничтожить человечество. В изоляции от мира советские граждане, возможно, поверили бы, что Америка хочет на них напасть, и позволили бы Сталину (он тогда еще был жив) или другому диктатору развязать войну. Чтобы этого не случилось, нужно честно и объективно информировать население СССР о том, что происходит в мире, в том числе и в их родной стране. Радио «Свобода» стало суррогатом свободного органа информации в России и других союзных республиках — станция вещала на шестнадцати языках.

Замысел был настолько точен, что «Свобода» быстро стала самой популярной в стране станцией, несмотря на мощное глушение. Но у нее была одна слабость, одна ахиллесова пята — это, как ни странно, американская администрация. Я еще никогда не писал об этом — что проку, но сейчас попытаюсь объяснить.

С самого начала возникло кричащее противоречие, о котором никто не подумал, — а в 1971 году оно чуть не убило радиостанцию. Почетными президентами «Свободы» согласились стать два бывших президента Соединенных Штатов — Гарри Трумэн и Дуайт Эйзенхауэр. Их имена гордо красовались на служебных бланках радиостанции. А финансирование «Свободы» шло через Центральное разведывательное управление — ЦРУ (?), словно она была каким-то тайным или шпионским предприятием!

Мои первые четыре года на радиостанции «Свобода» прошли, так сказать, под эгидой ЦРУ. Но, готов свидетельствовать под присягой, что этой «эгиды» никто и никогда из нас не чувствовал.

В Мюнхене работали три так называемых «политических координатора». Один — Эдвард Ван дер Рор — был довольно известным американским литератором, он, в частности, написал книгу «Мастер-шпион» о судьбе пресловутого Сиднея Рейли. Второй, Алексей Малышев, тоже американец по рождению, пришел из университета штата Аризона, где преподавал русскую литературу. Третий, поступивший на радиостанцию уже при мне, молодой дипломат Джон Лодизен, уволился из Госдепартамента после того, как отработал культурным атташе американского посольства в Москве. Не думаю, что в Госдепартаменте о его уходе особенно жалели: звезд с неба Лодизен не хватал.

Были ли они представителями ЦРУ? Не знаю. Но зато знаю две вещи. Первая: за все четыре года моей работы под указанной «эгидой» Эд Ван дер Рор не пропустил в эфир одну-единственную мою передачу. Он написал мне об этом длинное извинительное письмо, объяснив, что передача показалась ему… излишне антисоветской. Вторая: после того, как радиостанция перешла в ведение Совета по международному радиовещанию (06 этом чуть позже) наши «цензоры» остались на своих местах. С течением времени Алексея Малышева сменил Серафим Милорадович — тоже американец, потомок прославленного генерала Отечественной войны, — а ему на смену пришел Герд фон Дёмминг, позже ушедший на «Голос Америки». Так или иначе «политические координаторы» вряд ли осуществляли какой-либо контроль со стороны ЦРУ. Скорее всего ЦРУ вообще не интересовалось «Свободой» — по той простейшей причине, что не было ему от радиостанции ни малейшей пользы: она ведь передавала, а не собирала информацию. Обязали когда-то ЦРУ перечислять «Свободе» средства — оно и перечисляло, а на содержание передач если кто-то и обращал внимание, так только Госдепартамент. Я знаю два-три случая, когда оттуда слышалось некое ворчание — и опять только из-за того, что какие-то передачи «Свободы» казались вашингтонским дипломатам излишне резкими по тону.

Но в 1971 году внезапно разразился скандал. Сенатор Клиффорд Кейс вдруг объявил во всеуслышание, что «Свобода», представьте, финансируется ЦРУ! Будто раньше никто об этом не знал. И пошло-поехало: могучий председатель Комиссии сената по иностранным делам Уильям Фулбрайт заявил, что станцию нужно «выбросить на свалку холодной войны». Ему вторил сенатор Саймингтон. Я воздержусь от оценки их высказываний, но сообщу все же, как называл почтенного сенатора Фулбрайта президент Трумэн. Он прозвал Фулбрайта «Хафбрайт», что означает «полоумный». Действительно, сенатор от Арканзаса и наставник будущего президента Клинтона был, с одной стороны, большим меценатом в области высшего образования — в Оксфордском университете до сих пор естьего стипендии, с другой стороны, голосовал за все расистские резолюции и соблюдал сегрегацию в Арканзасе до последней возможности; с третьей стороны, был автором печально знаменитой «резолюции Тонкинского залива», по которой началась высадка американских войск во Вьетнаме. А четвертая сторона этого многостороннего деятеля состояла в том, что был он «большим другом Советского Союза» и обильно цитировался «Правдой» по разным поводам (разумеется, его пожелание отправить «Свободу» на свалку холодной войны не прошло мимо внимания центрального органа ЦК КПСС).

И вот, Фулбрайт в роли председателя комиссии по иностранным делам распорядился прекратить финансирование радиостанции — перекрыть ей кислород. Представляете? Семьдесят первый год, идет война во Вьетнаме, советская пропаганда гремит на весь свет об американской агрессии. Девяти лет не прошло после кубинского кризиса. Трех лет не прошло после вторжения в Чехословакию. А Уильям Фулбрайт предлагает «Свободу» закрыть.

В этот момент директор «Свободы» Фрэнсис Рональдс вызвал меня в Мюнхен и мы вдвоем полетели в Вашингтон — объяснять, уговаривать, просить разобраться. Мы ходили по всяким высоким кабинетам, гдея, так сказать, представлял точку зрения российского радиослушателя. Говорил, разумеется, больше Рональдс. Нас везде встречали сочувственно, нас понимали или делали вид, что понимали, а потом соглашались, что да, решение неразумное, даже чудовищное, но сильней Фулбрайта зверя нет, отменить его решение не может и сам президент. Мы вернулись ни с чем, и Рональдс начал подготовку к свертыванию.

Но тут помог счастливый случай — и этим случаем сразу воспользовался один замечательный человек. Два вашингтонских обозревателя — Роулэнд Эванс и Роберт Новак — напали на сенсацию: польский дипломат, попросивший в Америке политубежища, рассказал им, в числе прочего, что польское посольство в Вашингтоне получило от Москвы крупные средства на кампанию против «Свободы». «Создана секретная группа с заданием систематически раздувать оппозицию против радио… — писали Эванс и Новак 23 апреля 1972 года в газете «Вашингтон пост». — Группа располагает фондом в 3 миллиона долларов, переправленным в Вашингтон через посольство ПНР». Группа эта и сумела подбросить сенатору Кейсу (отнюдь не «другу Советского Союза» и не противнику «Свободы) свидетельство того, что радиостанция находится на содержании ЦРУ. И Кейс, невинная душа, громыхнул об этом в сенате. Они в мыслях не держал, чтобы закрыть станцию, а лишь недоумевал, пожалуй, даже справедливо, почему «Свободу» должны содержать разведчики?

Разоблачение, опубликованное Эвансом и Новаком, Фулбрайта не смутило, он решения не отменил. Даже говорили, что отобедал с послом СССР Добрыниным, с которым был довольно близок, и заверил, что газетные выдумки роли не играют. Но нашелся человек, оценивший важность газетной сенсации и ринувшийся спасать «Свободу», хотя не имел к ней отношения. Назову его с благодарностью и огромным уважением: Дэвид Эбшайр. В то время он был директором Центра страте-гических исследований в Вашингтоне. Эбшайр обратился к спикеру Палаты представителей с просьбой, чтобы «Свободе» предоставили чрезвычайное финансирование на три месяца, ибо нужно разобраться в конфликтной ситуации. И предоставили. Дэвид тут же пробился к президенту Никсону и предложил создать межпартийную комиссию для обследования всей деятельности «Свободы». Комиссия должна была решить, нужна ли станция, и если нужна, то как ее финансировать.

Снова вызывают меня в Мюнхен. За неделю до приезда комиссии — во главе ее поставили Милтона Эйзенхауэра, брата бывшего президента, — всех нас начали готовить к даче показаний. К чести Фрэнсиса Рональд —, он не распределял ролей и не указывал нам, что говорить. Он лишь требовал соблюдения формы. Девять минут на выступление — ни минутой больше! — потом краткие ответы на вопросы, если таковые будут заданы. Никаких общих соображений, только конкретные сведения о своей работе. Говорить спокойно, не стараться убедить, не жаловаться на решение Фулбрайта, не раздражаться, если какой-нибудь вопрос придется не по вкусу. Входя, называть свое имя и должность. При уходе не прощаться, но можно в ответ на благодарность тоже сказать «тезэнк ю».

Все англо-говорящие сотрудники два раза репетировали эту процедуру. Чувствовали мы себя при этом неловко, хотя само высказывание излагать было не нужно. Лишь настойчиво просили не выходить за пределы девяти минут (в комнате были настенные часы).

Семеро членов комиссии — если правильно помню, пять мужчин и две дамы — сразу решили, что беседовать будут неформально, хотя президентская комиссия имела право приводить нас к присяге. Это была приятная новость.

Меня пригласили где-то в середине первого дня. Я рассказал о работе лондонского корпункта, о содержании наших передач. Пошли вопросы. Отвечать старался кратко, но все-таки не односложно. Время от времени бросал взгляд на часы и с ужасом видел, что сижу тут уже двадцать… двадцать пять… тридцать минут, а они все спрашивают. Милтон Эйзенхауэр поинтересовался моим советским прошлым — пришлось отвечать. Рассказал, что сидел в лагерях, потом доучивался в институте, работал на заводе, затем в газете, в одном журнале, в другом. Объяснил, как слушал «Свободу» из-под глушения. Когда одна дама стала спрашивать о моих семейных делах, Эйзенхауэр прекратил истязание и отпустил меня на сорок шестой минуте.

Комиссия представила президенту триумфальный отчет. Рекомендация была твердой: работу «Свободы» продолжать, изыскать возможность прямого финансирования ее Конгрессом. На основании этой рекомендации в Вашингтоне был создан Совет по международному радиовещанию, назначаемый президентом. Его председателем был одно время Дэвид Эбшайр, потом он стал представителем США в НАТО.

Но когда я говорил, что ахиллесовой пятой радиостанции была американская администрация, я имел в виду не только изначальную ошибку, которая могла прикончить «Свободу» в самый разгар холодной войны. Дело было еще в том, кого посылали руководить вещанием.

После первых лет работы радиостанции, примерно в то время, когда я поступил в штат, в середине шестидесятых, зачинатели «Свободы», всей душой преданные делу и понимавшие сложность задач, начали понемногу уходить от прямого руководства. Несколько человек еще оставались — в частности, Фрэнсис Рональдс, Макс Ралис, Питер Дорнан, англичанин Кит Буш. Но остальные… Остальные приходили просто «на должность», часто из-за того, что предыдущая их карьера не сложилась, и чиновный Вашингтон хотел их куда-нибудь приткнуть. Они понятия не имели, что такое Россия, они в лучшем случае старались только администрировать, не вмешиваясь в содержание передач. Но только в лучшем случае! Большей частью случаи были отнюдь не лучшие, и это больно било по радиостанции. Тот же Лодизен, бывший дипломат, никак не проявивший себя в Госдепартаменте, он ведь не только был «политическим координатором», он потом несколько лет директорствовал в Русской службе, и от его распоряжений, что называется, вяли уши.

Были и совершенно анекдотические персонажи. Нью-йоркским отделением «Свободы» — это уж был не корпункт, а солидный филиал — одно время руководил некто Кратч, понятия не имевший о русском языке, но уверенно судивший о передачах и их авторах. Он гордо сообщал, что имеет опыт в радиовещании: был «специалистом по исследованию аудитории» на провинциальной американской радиостанции и проверял ее популярность, обходя стоянки машин у пригородных супермаркетов и заглядывая через окна на шкалы радиоприемников — настроены ли они на его станцию. Другой американец, прибывший в Мюнхен руководить, увидел перечень языков, на которых вещала станция, и поинтересовался, почему в списке пропущен английский.

Некоторые просто не понимали разницы между хорошими и плохими передачами, им часто нравились сотрудники только за то, что умели бойко объясняться по-английски — с другими-то у них общего языка не было, так что не было к ним и доверия. И уж тем более не могли эти люди отбирать персонал, не умели вводить что-либо новое на пользу делу. Между тем мы как-то научились приспосабливаться к американским администраторам. Быстро относили каждого новичка к одной из трех групп — полезной, безвредной или опасной — и соответственно поступали: с полезными вместе работали, с безвредными ладили, опасных старались избегать. Но в американских чиновных кругах созрело к середине семидесятых годов решение, против которого мы оказались бессильны: слить радиостанцию «Свобода» с другой — со «Свободной Европой», вещавшей по-польски, по-чешски, по-венгерски, по-румынски и по-болгарски.

Решение, представленное в Вашингтоне как экономически выгодное, было абсурдным и убийственным для «Свободы». «Свободная Европа», созданная за два года до «Свободы», работала на совершенно иных принципах. Там, естественно, коренным языком был английский: на нем составлял последние известия отдел новостей, а потом их переводили на пять восточно-европейских языков. «Свобода» работала по-русски. Ее служба новостей отбирала только то, что могло интересовать советскую аудиторию — совсем иную, чем слушатели Венгрии или Польши. Восточные европейцы справедливо считали себя советскими полуколониями — как можно было передавать одно и то же для них и для колонизаторов? Ведь само определение советских граждан как колонизаторов (его ежедневно употребляла «Свободная Европа») звучало для россиян смертельной и незаслуженной обидой. Тем не менее, службу новостей «Свободы» уравняли с болгарской, чешской или польской: получайте английский комплект новостей и переводите на русский!

Несуразностей такого рода было не счесть. Скажем, пятнадцать национальных редакций «Свободы» просто не могли писать новости: там, у азербайджанцев, узбеков или грузин, работали люди, прекрасно знавшие русский язык — но не английский! Им приходилось теперь ждать русского перевода с английского, а потом уж переводить на свои.

Любопытно, что комиссия Милтона Эйзенхауэра рассматривала предложение о слиянии — оно исходило от американских чиновников «Свободной Европы», ущемленных тем, что их станция, более крупная и богатая, вещает только на страны-сателлиты, а на «хозяина», Советский Союз, вещает эта маленькая «Свобода», где сотрудники и по-английски-то не умеют. Комиссия четко высказалась против слияния. Но бюрократические игры за кулисами продолжались. Фрэнсис Рональдс писал бесконечные объяснения, обивал вашингтонские пороги — не помогло. В 1976 году «Свобода» стала одной из служб конгломерата «Свободная Европа — Свобода» (сперва хотели вторую половину названия вообще исключить, потом вспомнили, что ведь «Свобода» говорит и с жителями Азии).

Очень скоро после этого я и принял дела главного редактора Русской службы. Раздосадованный Рональдс подал в отставку и уехал в Америку, но мне повезло: директором службы стал бывший московский корреспондент «Чикаго трибюн», профессиональный журналист высокого класса Франк Старр. Вместе с ним мы принялись залечивать раны. Особенно важно было то, что с американским начальством разговаривал главным образом он, а я имел возможность сосредоточиться на содержании передач «Свободы». И за первые год-полтора кое-что удалось наладить.

Но, хотя Фрэнк Старр был американцем, соотечественники-начальники его возненавидели. Дело в том, что он, единственный среди них, был профессиональным журналистом, и спорить с ним на равных они не могли. Все ощутимее срабатывал комплекс неполноценности: Старра стали выживать. В один прекрасный день он пришел ко мне и грустно сказал:

— Уеду. Получил место в «Балтимор сан». В этом зверинце больше не могу.

Я молчал, оглушенный новостью.

— Да, — сумрачно продолжил Франк. — Теперь холодный ветер будет дуть прямо на тебя. Хочешь, переведу тебя директором вашингтонского бюро…

Поблагодарив, я отказался, хотя вскоре выяснилось, что предложение следовало принять. В отсутствие Старра «политические координаторы» Лодизен и фон Дёмминг стали сочинять на меня доносы непосредственно Ральфу Уолтеру — бывшему директору «Свободной Европы», а ныне хозяину всего конгломерата, не понимавшему, понятно, по-русски. Они, собственно, писали и раньше — надо же было чем-то занять себя за такую зарплату, — но удары принимал на себя Старр, и меня Уолтер не трогал. Теперь, после каждого доноса, он вызывал меня на ковер или требовал письменного объяснения. У меня стояли две пишущих машинки: на одной, русской, я работал, на другой по-английски объяснялся.

Вот один только пример. В Советском Союзе состоялся очередной космический запуск. Поскольку я когда-то выпустил книгу о советской космонавтике, пишу комментарий. Объективно и спокойно сопоставляю ход космических исследований в СССР и США. Вызывает меня Уолтер и наставительно объясняет: советские граждане законно гордятся своими космическими успехами, эти успехи нельзя критиковать даже косвенно, а то слушатели обидятся.

Как объяснить ему причины, по которым «гордость космическими успехами» давно в России испарилась? Беру дома свою книгу, копирую суперобложку с незаслуженно хвалебным отзывом главного американского ракетчика Вернера фон Брауна и отправляю Уолтеру без единого слова от себя. Конец истории. О передаче Уолтер больше ни слова. Но его расположение ко мне, увы, не укрепляется.

Кончилось тем, что я предупредил начальство: нельзя нести ответственность без свободы принимать решения (по-английски есть для этого устоявшаяся формула: «No responsibility without authority»). Если меня и дальше будут заставлять оправдываться за каждую передачу — уйду со станции.

Ральф Уолтер мне не поверил. Куда это уйдет эмигрант с хорошей работы на радио? Старр американец, у него на родине кругом связи, а эмигранты — держатся за место. Но я все-таки положил ему на стол заявление об отставке, и 30 июня 1979 года моя двенадцатилетняя служба на «Свободе» закончилась.

Снова Би-би-си

Жену с сыном я отправил в Лондон самолетом, а сам поехал на машине. По дороге стали меня одолевать страхи. Я словно бы опомнился и стал думать, что ж это я натворил? В Лондоне у меня ни кола ни двора — при переезде в Мюнхен я, по неудачному совету, продал с убытком дом. Перспектив на работу особых не было: теплилась надежда на Би-би-си, но там уже набрали новых эмигрантов, мест может не быть (не знал я еще о главном препятствии для поступления на Би-би-си — о возрастном цензе). Денег мне дали ровно столько, сколько было положено — по две недели зарплаты за каждый отработанный год, никакого «золотого рукопожатия» от Уолтера я, разумеется, не получил. Год на эти деньги проживем, а дальше…

Мчался я по автостраде, и в ритме дорожного шума не сходило с языка какое-то дурацкое присловье. Я повторял и повторял: «Ну дела, ну дела — закусил я удила». Даже подумалось в какой-то момент: а не повернуть ли, не сказать «извините, мол, погорячился». Но тут же взял себя в руки.

В Лондоне дела поначалу пошли даже хуже, чем я воображал. Директор Русской службы Би-би-си, покойный Барри Холланд, милый человек и старый знакомый, сказал очень просто: не надейся, тебе за 55, а мы берем в штат только до пятидесяти. Впрочем, добавил, что вне штата я смогу время от времени писать, но тут же и пошутил насчет гонораров: в 1924 году, когда Би-би-си вышла в эфир, внештатникам платили гинею (фунт стерлингов плюс один шиллинг) за минуту звучания — и сейчас платят примерно столько же. С трудом я нашел в себе силы вымучить улыбку.

Жили мы первые месяцы в тесной квартире моей тещи — женщины прямо-таки святой, но все равно наше вторжение к ней не могло длиться долго. Меня по старой памяти пригласили на три недели в Америку с лекциями (я больше десяти лет регулярно их читал в университетах, по две-три недели в год за счет отпуска, которого меньше пяти недель на «Свободе» не набегало). Я тут же решил взять с собой жену и одиннадцатилетнего сына, чего раньше не случалось, чтобы дать теще хоть немного передохнуть. Вернувшись, начал искать сразу и жилье и работу.

Да, Би-би-си заказывала кое-что, даже иногда длинные, получасовые передачи. Но в шутке Барри Холланда была большая доля правды. Жить на эти гонорары было нельзя.

И тут я вспомнил мои планы пятнадцатилетней давности.

Из жизни номер один

После пяти с половиной лет тюрем и лагерей я кое-как доучился в институте — не в авиационном, где окончил четвертый курс до ареста, а в автомеханическом, — и меня «распределили» мастером цеха моторов Московского завода малолитражных автомобилей (он потом назывался именем «Ленинского комсомола», а как сейчас именуется, даже не знаю). Работа была тяжелая, жил в однокомнатной у матери и отчима, на раскладушке. Ненавидел все советское настолько, что и воздух советский казался мне ядовитым газом. Я был воспитан на любви к России, к языку, к великой ее литературе — и это оставалось в душе, соседствуя с яростью к режиму, истязавшему родину.

До середины 1955 года ни на полсекунды не подумалось о загранице. Этой земли — заграницы — как бы и не существовало. То есть, конечно, была она, и туда ездили какие-то особенные люди — выездные: дипломаты, журналисты, некоторые писатели; они по возвращении рассказывали о жутких социальных контрастах, о безработных и бездомных, спящих под мостами, о нищете рабочего класса и тому подобных вещах. Этим рассказам я нисколько не верил — просто потому, что они исходили от слуг режима и, значит, заведомо были ложью. Но, хороша ли была заграница, плоха ли, путь туда мне навеки закрыт — так чего ж размышлять о несбыточном.

Как вдруг, в «Правде» нахожу махонькую заметку: «Первая группа советских туристов выехала на неделю в Польшу». В это трудно было поверить. Общество «Интурист» существовало в СССР только для того, чтобы иностранцы могли приезжать к нам — и с ними общаться было всегда опасно. Но если началось обратное движение, если сама «Правда» об этом пишет, то, значит, туризм из России высочайше одобрен и будет развиваться. Сперва в Польшу да Венгрию, а там может быть начнут пускать и в «капстраны».

С тех пор мысль о бегстве из страны стала моей навязчивой идеей. Я решил, что все мои дальнейшие поступки должны быть подчинены только ей. Работая в цехе, стал я писать в ежедневную заводскую газету с анекдотическим названием «За советскую малолитражку». Делать это умел с детства: в тридцатые годы был «юнкором» газетенки «Пионер Трехгорки», потом «Пионерской правды».

Простите, я немного отвлекусь. Тогда, в тридцатые, был я, конечно, пионером. Жили мы за Краснопресненской заставой, недалеко от большой ткацкой фабрики «Трехгорная мануфактура», и к нам в школу приходила газетка «Пионер Трехгорки» на одном листке. Внезапно я увидел в ней стишок Игоря Геевского — парня на класс старше меня. Я спросил его, как это он сумел напечататься. Игорь с гордостью ответил, что надо иметь способности. Если думаешь, что они у тебя есть, иди в Дом культуры имени Павлика Морозова в Ваганьковском переулке, там редакция. Но отбор очень строгий!

Через какие-то недели я тоже сочинил стих. Он назывался «Паровоз» и первые строчки помню: «Несется он, пары клубя, несется он стрелой». Очень робея — мне ведь не было и одиннадцати — пошел по адресу. «Дом культуры» имени Павлика Морозова, находился в бывшей церкви Св. Николы на Ваганьках. Под холодноватыми и темноватыми сводами сидела очень юная и приветливая комсомолка Нина — много позже станет она Ниной Абрамовной Ивантер, известной детской писательницей. Она взяла мой «Паровоз» и долго расспрашивала, есть ли у меня еще что-нибудь, есть ли желание сочинять. Вот так началась моя журналистская карьера. После нескольких публикаций, в стихах и прозе, Нина отвезла меня в новое тогда здание «Правды», где на пятом этаже помещалась «Пионерская правда». Ее редактором был шумный лохматый Саша Строев. Он немедленно велел мне написать про визит в нашу школу знатной сборщицы хлопка пионерки Мамлакат Наханговой, которую обнимал сам Сталин. Мамлакат приехала на машине, пробыла у нас пять минут, прошлась с какими-то взрослыми по классам, отдавая пионерский салют, и молча удалилась. Я и написал, что мы все читали о ее трудовых подвигах на хлопковых полях, но она, к сожалению, торопилась и не успела нам рассказать, как в Узбекистане школьникам дают возможность отличиться. У нас в Москве, увы, хлопок не растет, а на «Трехгорке» детей к работе не допускают. А то бы и мы показали, на что способны.

Саша Строев громко хохотал, читая мое сочинение, потом сказал:

— А что ж, пустим. Иди сейчас же в третью комнату по коридору, найди там художника Юру Узбякова, и пусть он все это нарисует.

… Однажды, придя в «Пионерскую правду» с каким-то новым опусом, я узнал, что Саши нет и больше не будет. На его место назначен другой редактор, но ему сейчас некогда. Художник Юра шепнул мне в коридоре, что Сашу Строева арестовали как врага народа, и лучше сюда до поры до времени не приходить.

Миновало двадцать пять лет. Я зашел в издательство «Молодая гвардия», где готовилась к печати моя первая научно-популярная книжка о прямых преобразованиях энергии. В комнате, беседуя с редактором, стоял маленький старичок с серебряным венчиком на голове. Он вдруг прервал разговор и посмотрел на меня, морща лоб.

— Вы… Леша? Нет-нет… Леня, да?

— Да, я Леонид. Но, простите, не припомню…

— А я, вот видите, узнал. Меня зовут Саша Строев.

Саша освободился примерно тогда же, когда и я, но встретиться пришлось только теперь, в шестьдесят втором. Он работал, можно сказать, по специальности — в журнале «Вожатый».

Мои научно-популярные книжки — а я написал их три — предназначались для Главной Цели: для возможного выезда за границу. С той же целью я перешел из заводской газеты в журнал «Семья и школа», а через два года — в журнал «Знание — сила», где проработал шесть последних лет перед побегом. Дело в том, что заводская газета была, как ни говорите, газетой партийной, и меня все время «втягивали» в партию. А это была единственная жертва, которую я не мог принести. Отказываться от предложений вступить в партию надо было очень осторожно: в «личном деле» могли появиться нежелательные записи. Я говорил то же, что многие в моем положении: пока не могу, мол, не считаю себя достаточно подготовленным, надо еще поработать в коллективе, поучиться партийной журналистике… Но становилось ясно, что в газете от меня не отстанут. И когда знакомый сказал, что журнал «Семья и школа» ищет журналиста с инженерным дипломом для нового отдела политехнизации (была тогда начата Хрущевым такая кампания), я сразу туда поступил.

Журнал был скучный, но я смирно прослужил там два года. А потом Аркадий Ваксберг познакомил меня с заместителем главного редактора журнала «Знание — сила» Львом Жигаревым. Тот предложил мне писать для журнала, а через некоторое время меня пригласили в штат. Было там интересно, даже увлекательно, однако Главная Цель оставалась на первом месте. И в 1963 году я впервые выехал за границу — в Болгарию, где был задуман совместный номер «Знание — сила» и болгарского журнала «Наука и техника за младежта». Ехал я на машине через Румынию.

Еще раньше я одним из первых вступил во вновь созданный Союз журналистов и вскоре стал вице-председателем секции научной журналистики. Главная Цель приближалась, а с нею вопрос: если удастся мне выехать, что буду делать в чужой стране? На какую-либо работу с русским языком — при ничтожном знании английского и немецкого — я не рассчитывал. И тут вспомнил про мою автомобильную специальность. Вот кем надо устраиваться — автослесарем (шофером, думал я, без языка трудно). И когда началось «оформление» для выезда в Англию, я даже составил некую фразу о том, что я квалифицированный автослесарь, разрешите мне спуститься в смотровую яму и показать, что я умею. Я не знал, конечно, что смотровые ямы в английских гаражах давно не существуют, а есть только подъемники.

Тогда, в шестьдесят шестом, поступать в автослесари мне в Англии не понадобилось. Но по возвращении из Мюнхена в семьдесят девятом я вспомнил о моих тогдашних планах и решил, что, зная английский, смогу устроиться шофером. И устроился: меня взяли на фирму так называемых «мини-кэбов», и я развозил пассажиров на моей собственной машине, оборудованной радиосвязью с диспетчером. Лишь около года спустя Русская служба Би-би-си сумела принять меня в штат, невзирая на возраст.

…В дни, когда пишутся эти заметки, я еще работаю на Би-би-си, скоро двадцать лет. Формально-то я, конечно, пенсионер, как-никак 75, но вспоминаю слова, якобы сказанные знаменитым русским летчиком Чкаловым: «Буду летать пока руки держат штурвал, а глаза видят землю». Я езжу время от времени в Россию, впервые попал туда после 26-летнего перерыва, но, страшно молвить, домом моим ощущаю только Англию. Здесь счастливо идет к концу жизнь номер два, а жизнь номер один становится все более далеким воспоминанием. Впрочем, те мои российские друзья, что еще живут на свете, остаются друзьями: мы встречаемся, то в России, то у меня в Лондоне, мы переписываемся, говорим по телефону. И это единственная живая связь, еще оставшаяся у меня со страной, где родился и прожил сорок два года.

* * *

То, что вы сейчас прочли, я писал долго, урывками. Прочитав, вижу, как многое осталось нерассказанным. Вот, обещал же я, например, написать о Татьяне Сергеевне Франк, вдове Семена Людвиговича Франка. Она жила много лет в Лондоне, потом переехала в Мюнхен и снова вернулась в Лондон. У нас была прямо-таки любовь. Когда она летела из Лондона в Мюнхен, я ее сопровождал.

Татьяна Сергеевна в свои восемьдесят с лишним задалась целью обратить меня в православие, сама она была очень верующей. Возможно, ее вдохновлял тот факт, что покойный С.Л. Франк был крещеным евреем, и она хотела спасти еще одну душу. Беседы со мной на эту тему она строила не только умно, но даже научно — недаром много лет прожила с выдающимся ученым.

— Леонид, — говорила Татьяна Сергеевна, — вы же современный молодой человек. Вы интересуетесь новыми достижениями, новыми идеями, верите в прогресс. Так ведь?

Я соглашался. Молодой так молодой — с ее точки зрения.

— Вам свойственно двигаться вперед, от старого к более новому. Так почему же вы по-прежнему исповедуете Ветхий Завет? Переходите к Новому Завету, это же совершенно естественно!

Интересных людей, интересных эпизодов за бортом этих мемуаров осталось много. Почему? Мне трудно ответить на такой вопрос. Возможно, действовал некий подсознательный «естественный отбор», а, может быть, просто память что-то не сохранила. Я не вел дневников, некогда было: вся жизнь номер два проскочила в работе. Но уж о чём — о чём, а об этом не жалею, да и пока всё ещё нет времени предаваться грустным размышлениям: надо готовиться к очередной передаче.

Примечания

* К тому времени я снова вернулся в Лондон.

Content

Владимиров Леонид Владимирович Жизнь номер два