Град обреченный

Часть первая

Игры закончены

Глава 1

— Цирк приехал, и я теперь такой же клоун, как и все они. Как было сказано — «вооружен, и очень опасен», — последние слова у Пашки вышли с едкой иронией, парень прекрасно помнил какие насмешливые (одновременно и завистливые) взгляды, на него бросали односельчане. Еще бы — с взрослыми придурковатыми дядьками, горожанами балованными, «столковался» — царя Петра воинство изображать на потеху зрителям. И теперь на нем малиновый кафтан, по цвету вроде тех пиджаков, в которых «новые русские» щеголяют, только вместо золотой цепи серебреные витые шнурки поперек груди нашиты — красиво, ничего не скажешь.

Девчонкам на зависть!

На рисунках в учебнике так стрельцы московские изображались, только у тех полы кафтанов до пят, а здесь едва до колен. И шапка того же цвета, мехом оторочена, крашеной овчиной. И сапоги из красной кожи, дорогие, блин — это сколько они стоят, видимо, немало. А вот штаны, спелой ягоды расцветка, коротковаты, и шнурком затягиваются на лодыжке. Портянки дело привычное — дядька научил наматывать на ногу, смеялся — тебе, мол, в армии не служить, но знать такое нужно, это не в галошах хаживать.

И вот сейчас он стоит такой красивый, Иван-царевич из сказки, блин. Шпага и короткий тесак на боку, на ремне висят. Тяжелые клинки, из стали — настоящее оружие, проверил уже. Затупленные лезвия, правда, но так затачивать и нельзя — это ему сразу пояснили. К тому же все оружие, как рассказали, таковым по бумагам не является, хотя человека «завалить» из него можно запросто. Но вот зачем такие ограничения введены, Пашка так и не понял — ведь обычным топором убивают намного чаще, чем из этих мушкетов — дело обыденное, а по пьянке и кухонным ножом постоянно собутыльников режут — слово за слово, и «перо» в бок. Бандиты вовсю автоматы используют, каждый день по телевидению сюжеты показывают. А тут допотопных мушкетов (или пищалей — их и так и так он именовал, не разбираясь) в руках у чудиков власти бояться, смех и только.

Он посмотрел на переодевшихся мужиков — их было ровно двенадцать, все в малиновых кафтанах и красных сапогах, похожие друг на друга как горошины из стручка. Двое, правда, имели более богатое одеяние — не полудюжина «шнурков» на груди, а штук десять, и золотистого цвета. И не с поясами, а с расшитыми шарфами на поясе. И бляхи солидные на груди, у одного золотистая, у второго «серебряная». Первый дядька лет сорока пяти, здоровый как лось — но на самом деле профессор, не старичок какой. Ему бы очочки носить и в кабинете сидеть, а он тут дуркует, как дитя великовозрастный — не такими ученых представлял себе Пашка.

А вот второй, тех же лет, с явной воинской выправкой и развернутыми плечами, был вроде заместителя, и армейской службой от него за версту шибало. Сосед такой же — тридцать лет лямку тянул по гарнизонам, а сейчас на пенсии курами занимается — яйца завсегда горожане охотно берут, из самой Твери порой приезжают. Так что отличить отставного офицера от «штатского» Пашка мог без затруднений — достаточно наблюдателен был от природы.

А этот явно воевал, может быть в Афгане или Чечне — взгляд холодный, будто сама смертушка в нем застыла. Такой у деда Пахома был — всю войну с фашистами прошел в пехоте, с первого дня до последнего, Берлин брал — два ордена «Славы» и медалей горсть, на подушку кое-как поместили. А этому на пенсии сидеть нужно, детей воспитывать, а он в солдатики решил снова поиграться, бляху нацепил, реконструктором заделался, блин!

— Похожу стрельцом, раз надо, — Пашка пожал плечами, за такие деньги он бы не три дня, всю неделю бы «попугайскую» одежду носил. Две сотни рубликов на дороге не валяются. А в прошлом году это двести тысяч было — пока по три лишних «нолика» с купюр не убрали!

Дядька обо всем заранее договорился — где он только с этим профессором столкнулся, так пересеклись их дорожки по жизни. Для исторической достоверности «стрельцы ряженые» на свой слет пешком придут, «воевода» впереди на кобыле «Лушке», а Пашка замыкающим на телеге, в которую запряг «Чалого». Мерин крепкий, легко шел, хотя телегу загрузили до самого верха всевозможным добром, брезентом тщательно прикрыли, а машину, «тойоту» старенькую, на которой пищали привезли, во дворе оставили. На всю ораву закупили у них овощей прошлогоднего урожая — картошки мешок, початков набросали, лука и моркови с чесноком, большой пакет семечек вечерком на сковороде он им прокалит — дух идет от них охрененный, только щелкай потом. Тетка солениями и квашеной капустой расщедрилась, деньги то хорошие плачены, здоровый шмат сала с мясными прожилками уложила, в холстину замотанный, и целую канистру самогона.

Как сейчас говорят — пошел бизнес!

Приехали москвичи на все готовое, хотя вроде трое из самой Твери, но давно в столице обосновались. Там и спятили, в «детство» впали — в стрельцы потешные подались. С жиру бесятся, не иначе. Президент страны водку глыкает, не просыхая даже в самолете, и эти самогон глушить будут стаканами. Двадцать литров на три дня многовато, если на всех поделить, то полтора литра на рыло выйдет — бутылка в день. Первач тетка гонит первоклассный — вся деревня покупает, правда, пожечь двор столько раз обещали пропойцы, что заплатить не могут. А откуда им деньги брать — колхоз как пять лет разорился, работу искать нужно, а они не хотят, жалуются только. Дядька им деньги готов заплатить хорошие, так мужики только ноют, раньше хоть боялись председателя, а ныне «свобода» — пей, не хочу.

Зенки позаливают, смотреть страшно!

Он с детства приучен работать и копеечку считать, хоть нынче они мало чего стоят. Так что ничего не поделаешь, придется «шута горохового» три дня играть — но так и две с половиной тысячи на дороге не валяются, и душу всем греть будут. Неплохие деньги для тверской глубинки, дядька вон с рассвета до заката горбатится. На тракторе всем огороды вспахал, да свои пашни тоже — фермерствует. А оба двоюродных братана Павла с отцом вкалывают до изнеможения. С мая до сентября страда идет, самая главная пора для крестьянина — сплошные «страдания», если на саму суть слова посмотреть. А он сам лодырем в их глазах выглядит — студент, «любитель прохладной жизни», как дядька любит приговаривать.

Хотя толка с него на поле мало — инвалид с детства, хромой и косоглазый, чуть поднапрягся и одышка одолевает — в детстве много болел. Так что в виду физической ущербности парень и замкнулся — в школе дразнили, в «бурсе» за малым не издевались. Девчонки, те еще шалавы, вообще «берега потеряли» — сколько раз порывался по мордасам пощечин надавать, да опасался, что потом их ухажеры его на «ноль» самого помножат, и вместо третьей группы инвалидности дадут вторую. А тут дядька ему работенку подкинул — три дня сторожем и прислугой побыть при «потешных», варить им. Работенка знакомая, «непыльная», и профессор денежку ему отсчитал в задаток, четверть суммы — пять бумажек с плотиной Красноярской ГЭС, два блока сигарет купить можно, пусть не дорогих, но приличных. А еще можно приглянувшуюся девчонку с курса в кафе сводить.

Нет, не стоит, у нее парень вроде есть, орясина крепкая, и кулаки набитые. Так что нафиг-нафиг, не стоит даже в мыслях дергаться — а то морда своя, не казенная, и синяки долго сходят…

— Да, Пашка, выглядишь ты в кафтане нашего «полка» браво — настоящий «бутырец». Только пояс затяни, а то шпага свисает на одну сторону — патронной сумы у тебя нет для уравновешивания. Вот так — перетягивай!

Подошедший к нему Андрей Владимирович, руководитель исторического клуба «Бутырский полк», затянул на нем ремень из беленой кожи, с массивной медной пряжкой. Отошел на шаг, довольно улыбнулся и изрек, окинув его взглядом с ног до головы.

— Витька нашего на смотре заменишь, а то заболел парень. Нет, маршировать не будешь, твое дело у телеги стоять и смотреть, чтобы наше добро не растащили. А то сам знаешь, как в прошлый раз рюкзак средь бела дня «увели», да так что даже не заметили.

— «Клювом» щелкать не надо, у нас народ вороватый. У дядьки полгектара кукурузы выбрали в прошлом году, брательник мой не уследил. Соседушки, мать их за ногу, зубы скалили от радости…

Пашка хотел выругаться, да только сплюнул на огромный валун, что вылезал из травы. Солидный такой камень, по пояс будет, и в длину метра два. Вот у него то и сделали остановку для переодевания — до луга оставалось с километр идти. Недалеко, за леском, уже пару раз слышались громкие выстрелы, вроде как из пушек. В честь майского праздника там нынче реконструкторы со всей округи собрались, даже из столицы приехали, как эти «бутырцы». Москвичей тут не любили, впрочем, как и во всех богом забытых провинциальных местечках. А тут все же тверичи вокруг, что со школьного курса истории знали, что Москва с Тверью в стародавние времена за лидерство на Руси боролись. Вроде местного «сепаратизма», до междоусобных войн доходило, и князья друг дружку изничтожали, татар наводили, особенно тут москвичи «отличались». Ордынцы рады были соседей пограбить, да ярлыки на княжение им же и раздавать за отдельную плату. Как в фильме один профессор сказал — «разруха в головах начинается».

— Что это за камень торчит, Паша? Странный очень, и письменами покрыт. Нет, руны не такие, тут вроде славянской символики…

Паша в ответ только пожал плечами — проселок шел как раз мимо этого камня, потому телегу с собой и взяли. Там ручей вброд переходить, на машине не проедешь по лесу, а на повозке запросто. К тому же профессор сам настоял к ведовскому камню его отвести, любопытство корежило. Так вот пусть на него сейчас и смотрит…

«Светлый» тверской лес — тут хорошо дышится…

Глава 2

Ехидство в глазах паренька Андрей Владимирович прекрасно видел, хотя тот его старательно прятал, вот только ухмылка на губах порой явственно проскальзывала. Но так к этому за три года существования организованного им самим военно-исторического клуба «Бутырский полк генерала Патрика Гордона» все они как то попривыкли. Смеются, так на здоровье, зато у них всех есть занятие — не спиваться же всем поголовно или рэкетом заниматься. Сам Воеводин, которого «окрестили» по созвучию фамилии и занимаемому посту в клубе, в «воеводы», был не женат в свои солидные пятьдесят два года. Так что всю зарплату и многочисленные приработки пускал исключительно на любимое дело. А то, что женщины, в основном коллеги из университета, «строили» ему глазки (мужчина видный, и обеспеченный, с собственной квартирой), дело пустое, зря только стараются. На такие уловки, ведь хитры и коварны «евины дочки», он давно не попадался.

Ведь не зря приговаривают доценты с кандидатами, что супруга постареет, а третьекурсницы никогда.

Клуб был маленький — всего полтора десятка членов, но двое не поехали, закрутились в делах коммерческих, а Витька Комин, самый младший по возрасту — студент второго курса, где-то грипп подхватил, и это в первую декаду мая. Так что налицо двенадцать, плюс Пашка — племянник старого знакомца, местного фермера. Бывал в его колхозе еще во времена «бровеносца», лекции читал о международном положении, вот и познакомились, и не только — в «лихие годины» тогда еще «дикого капитализма», связь сохранили. Но тот кулак, недаром «вождь» таких люто ненавидел. Однако не «куркуль», как многие из его «сословия», своим работникам исправно платит, и не только деньгами, но и долей выращенного урожая, и литрами сваренного самогона. Пусть немного приработка, но ведь постоянную работу односельчанам дает, и пропитание семьям — умен Сергей Пахомыч, понимает, что мужики все пропьют, а так продукты в доме будут постоянно, есть, чем деток кормить. И сам зарплату бабам отдает, те его за это чуть ли не на божницу ставят. А батракам своим «жертвует» только самогон, и лишь на выходные, либо когда дождь идет. А то сопьются, тут все жители жрут всякую дрянь в три горла, от безнадежности, как будто последний день в жизни живут.

И почему словно — страна семь лет назад развалилась на кровоточащие куски, у власти везде олигархи — бывшая партийная номенклатура, и «семибанкирщина» при вечно пьяном ЕБН. Как там приговаривают — «выбирали президента, получили пациента».

Ехать в Торжок с мушкетами и «холодняком», для размещения которых откинул заднюю спинку в «тойоте», было то еще «удовольствие». Хорошо, что с ним «Сотник» всегда ездил, брал на себя переговоры с ГИБДД. Это у Василия Алексеевича «Громова» (фамилия вряд ли настоящая, такие люди их часто меняют) «позывной» такой с Афганистана был, не «погоняло», прозвище или бандитская «кликуха».

Нет, на все оружие имелись соответствующие разрешения, выполненные по всей форме, но «владельцы» полосатых жезлов в любом случае деньги бы стали вымогать — и слова одни и те же — «не положено». А так уткнувшись взглядом в «корочки» моментально отставали, и счастливой дороги желали, облегченно вздыхая.

Ослабла нынче «контора», «вывески» на ней постоянно меняли, силушку всю подрастеряла за годы после «перестройки» (и на многие «службы» раскололась). Но так все в этой жизни относительно. Ведь и лев, «царь зверей», хоть одряхлевший, клыки оскалить запросто может. Укусит так, что мало никому не покажется. И что главное — без «Сотника» он любимым делом бы не занялся, но тот взвалил на себя не только все организационные дела, но и двух членов клуба привел, молодых относительно — едва за «тридцатник». И судя по всему, «своих» — взгляды и повадки больно характерные, сталкиваться приходилось по работе.

Те еще волчары, кого угодно задавят и не поморщатся!

А там к ним в клубе опер из уголовного розыска подтянулся, и еще трое — пара «афганцев» и один моложе, со шрамом через все лицо — из Чечни недавно вернулся, как соглашение с боевиками заключили. И все семеро явно связаны между собой какими-то делами, но Воеводин даже не интересовался какими именно — и так ясно, что клуб потребовался в качестве «вывески», для «оперативного прикрытия», как говорится в подобных случаях. Тут чем меньше знаешь, тем лучше, крепче спишь. Недаром сказано — от многих знаний многая скорбь

Зато остальные семеро были «любителями», настоящими реконструкторами, без задних мыслей. И что характерно, все холостые, или в разводе — да оно и понятно, ведь жены на таких мужей как на умалишенных смотрят. Считают, что деньги в семью нести нужно, а не тратить на увлечения, с каких прока нет. То блажь у мужа в голове, отдать месячную зарплату за мастерски выполненную копию «гартмановского» мушкета.

Но таковы все увлеченные делом мужчины, которые готовы днями и ночами заниматься, и впроголодь сидеть, если нужно что-нибудь ценное прикупить. Любимому занятию отдавались всей душой — ведь в жизни всегда нужно иметь «отдушину». Да и встречались постоянно, «учения» устраивали, на сборы ездили. Да и за чаркой любили посидеть — чего грех скрывать, выпить тоже надо для «расслабухи». Вот и Пахомыч двадцать литров своего самогона им выдал — не «паленка» или «гомера» — вполне приличный напиток. Из сахарной свеклы гонит, прозрачный как слеза младенца, на травах настоян — сивухой не пахнет. Так что вечерком, как на бивак встанут, по кружечке «тяпнуть» можно, уже на месте.

Воеводин окинул взглядом свое невеликое воинство — все обмундировались и вооружились, выглядели браво, и ни от кого перегаром не несло, даже запашка не было. Вся братия, что автобусом до Торжка добралась, в дороге не куролесила, таковы установленные в клубе строжайшие порядки — пили только вместе, на месте, и не в дороге…

— Странный камень, жаль, что в славянском руническом письме не разбираюсь, — Андрей Владимирович присел на корточки, разглядывая поверхность камня, покрытую выбитыми значками. Так, изучал вскользь, как положено историку, однако занимался эпохой царя Алексея Михайловича, да его сына — первого российского императора.

— От деда слышал, а тот в детстве слышал, как старики поговаривали, что в языческие времена тут капище было, и на этом камне вроде как жертвоприношения делали волхвы — несчастным сердце вырезали. Будто бы еще идолы тут стояли, но их топорами срубили лет двести назад.

— Хм, совсем ведь недавно, если историю взять, — усмехнулся кто-то из одноклубников, что собрались у валуна.

— Двоеверцев в здешних лесах хватало. И сейчас встретишь места глухие, где капище можно просто устроить на островке посреди болота. В войну много народа по чащобам пряталось.

— Да и от моего «Волочка» десяток верст отойти, и такая глушь пойдет. Кое-где дремучие чащобы остались, там время будто застыло.

«Бутырцы» перебрасывались фразами, прислонив тяжелые мушкеты к телеге — мерин в дискуссии, понятное дело не участвовал, привязанный к березке. И кобыла, что выделил Пахомыч специально ему (ведь не может «воевода» пешком топать), стояла спокойно — собственноручно к телеге «прикрепил», набросив поводья.

— Сюда ведь парни ходили, — встрял парнишка, — курей резали, даже овцу. Рассказывал дед покойный, что кровь требуется, и будет чудо-чудное — дым колдовской от камня пойдет. Все кровью залили, и не хрена не вышло у них. Так от камня этого отстали, вот и дорога вся заросла. Больно надо через речку перебираться, мосток пять лет тому назад паводком снесло, а денег в администрации нет, чтобы новый поставить.

— Сейчас нигде нет денег — воруют, — флегматично отозвался Петрович, единственный в клубе врач. И добавил с ухмылкой:

— «Месячными» нужно было камень окропить — живо бы задымился!

Все буквально согнулись в хохоте, утирая выступившие слезы. И через паузу «Сотник» выдал такое, что ржач начался по-новому:

— Плевать на валун, и всего дел. Колдовские сказки, тоже мне. Можете даже поссать — камень есть камень. Тьфу!

И смачно харкнул на одну из рун. И вот тут все остолбенели — от плевка дымок пошел, потом густо повалил, красноватый. На память Андрею Владимировичу давний случай пришел, со студенческих времен. Тогда молодые были, балбесы еще — укрылись от дождя в пещере, костер развели. Выпили хорошо, а когда уходить собрались, решили алые угли по «пионерскому способу» потушить — встали в кружок и дружно помочились. И от клубов желтого и ядовитого, аммиачного дыма все чуть ли не задохнулись — вылезли кое-как на свежий воздух, чихая, кашляя, и утирая слезы.

— Что за хрень…

Раздался чей-то совершенно растерянный голос, больше похожий на писк засыпающей мыши. А дым повалил совсем густой, за несколько секунд накрыв всех своим «покрывалом». Больше никто даже вскрикнуть не успел, отбежать в сторону — теряя сознания, люди просто попадали на траву, будто скошенные очередью из пулемета…

Показательные учения стрельцов…

Глава 3

— И что это было такое, кто-нибудь скажет?

— «Сотник», у тебя слюна, случаем, не колдовская? Или ядовитый ты у нас, как та мать-кобра…

— Да пошел ты! Что за пошлые намеки⁈ Сам теперь плюйся!

— Никогда бы в такое не поверил, если бы рассказали…

— Тут тронутся умом можно, окончательно и бесповоротно.

Андрей Владимирович окончательно пришел в сознание от негромких голосов, чуть потряс головой. Действительно, весьма необычное происшествие — плюнуть на камень волхва, и всем дружно рухнуть от непонятно откуда появившегося парализующего дыма. Вернее, из придорожного камня, вопрос только в том, как такое было возможно.

И прикол в том, что им никто не поверит, даже если всех допросят по одному. Впрочем, возможно и поверят, но только не серьезные люди, а разные там уфологи и прочие экстрасенсы, «колдуны» доморощенные, и репортеров «желтой прессы» — вот для всей этой компании будет сенсация. Да «пустая» только затея — кто же в здравом уме такой публике поверит, тем более о случае с реконструкторами в малиновых кафтанах — всех их вообще за блаженных в обществе принимают, придурковатых. Вроде юродивых, это мнение будет всеобщим без всякого социального опроса народа. Любители старины, «повернутые» на ней — что с них взять!

— Хорошо, что мы всей компанией дружно не поссали на сей камушек — вынес бы он такое от нас кощунство?

Риторический вопрос завис в воздухе, и ответа на него не последовало. Если на обычный плевок колдовской камень так «ответил», то страшно представить, что в «обратку» бы «прилетело» за глумление. И мысль эта посетила многих, а кто-то от нее громко поперхнулся. Стало понятно, что за смешками мужики скрывают растерянность и даже охвативший их страх — ведь все непонятное пугает. Такова человеческая природа, когда хомо сапиенс не находит для себя внятного объяснения. В этот момент Андрей Владимирович утвердился на ногах, и как можно весомее произнес:

— Тут гадать, что случилось у этого валуна, не одни сутки можно. Но не стоит сейчас голову ломать, братцы. Нам идти надо, фестиваль начался, а мы запаздываем. Так что вставайте живо — хватит лежать. Вечером за чаркой самогона обсудим, что тут произошло.

Его слова произвели животворящее действие на всех одноклубников. Услышав манящее слово «самогон» — выпить бы не помешало от такого потрясения — народ немного оживился, приходя в себя от потрясения. Ворча и приглушенно матерясь, мужики дружно поднялись на ноги, отряхивая ладонями пыль с кафтанов. И тут же принялись разбирать мушкеты у телеги, каждый свой, привычно беря на плечо. Погонные ремни были заранее сняты — в петровское время их еще не вводили, так что аутентичности эпохе данный элемент не соответствовал.

Воеводин огляделся, поморгал — или показалось, но трава вокруг валуна будто порыжела немного. Пригляделся, потер глаза ладонью — так и есть, вроде желтоватый налет высыпал, радиусом в десять метров, и березка, к которой мерина привязали, немного преобразилась — молодая листва на ней вроде также припорошена. Нет, показалось — «рыжева» потихоньку исчезла, будто роса теплым летним утром. Солнце так же ярко светило, птички чирикали, трава зеленая под ногами, дорога в лесок уходит от колдовской поляны, на которой они короткий привал устроили для переодевания в «парадную форму», популярного по анекдотам цвета.

— С чего это мы вырубились, мужики? Лошади, вон стоят, им бы хны. Траву щипают, будто ничего и не случилось.

— Разговорчики, — раздался недовольный голос «Сотника». Он по своему большому жизненному опыту прекрасно знал, что надлежит делать в подобных случаях, и тут же начал командовать:

— В колонну по два становись! Живей, живей!

Посмеиваясь над своими недавними страхами, «бутырцы» живенько построились в маленький отряд, взяв мушкеты на плечо. Команды восприняли спокойно — их им явно не доставало. Все отслужили в свое время в рядах «рабоче-крестьянской», или хотя бы прошли сборы по окончании военных кафедр и «партизанили». И нарочито приказной тон «Сотника» привел всех в чувство окончательно. Даже парень выпрямился, уже отвязав флегматичного коня, усевшись на облучок. Шпага ему явно мешала, племянник Пахомыча не знал, как пристроить клинок.

Сам Андрей Владимирович небрежно потрепал кобылу по холке и степенно уселся в седло, утвердившись сапогами в стременах. Ездить верхом он умел, пусть и не так лихо, как урожденный казак, но вполне себе уверенно, на ипподром уже три года ходил, занимался. И дав кобыле шенкеля, выехал во главу небольшой колонны «Бутырского полка».

Так что тронулись и пошли — любая дорога начинается с первого шага. Впереди он верхом, воевода на «лихом коне», за ним «Сотник», а там и весь десяток дружно затопал сапогами по траве. Замыкал построение парень на телеге, очумело вертящий головой из стороны в сторону. Да оно и понятно — если ему самому немного диковато, от произошедшего с «камнем волхва», то можно представить, что на душе у юноши «бледного, с взором горящим» сейчас творится. Ходил много лет мимо камушка, слушал дедушкины рассказы в детстве (в деревнях любят всевозможные «страшилки»), и тут такое «событие» произошло наяву, и на трезвую голову. Причем от совершенно случайного плевка, что само по себе невероятно.

— Ать-два! Левой! Ать-два!

«Сотник» негромко отсчитывал первые два десятка шагов, взбадривая «солдатиков», затем замолчал — все умели маршировать, «подбирая» ногу. Так ведь советские люди служили почти поголовно, армия же с плаца начинается, строевой устав недаром написан и направлен на превращение из любого штатского оболтуса человека военного.

Недаром в обиходе армейская поговорка — если вы такие умные, то почему строем не ходите!

Тут Василию Алексеевичу «все карты в руки», как говорится. Военной и строевой подготовкой только он занимался, и опыт по этой части имел богатейший, и даже уникальный. Казалось, что для него нет в мире предмета, который нельзя было бы приспособить для убийства себе подобных. А сам Андрей Владимирович вроде зиц-председателя Фунта при небезызвестном «начальнике отделения по заготовке рогов и копыт», если использовать аналогию с известным романом. Но так все правильно, как ему объяснил «Сотник» в свое время — командуют в бою всегда те, кто умеет воевать, и разбирается в этом деле. Тем «отцам-командирам», кто «пороха не нюхал», лучше в стороне от этого «занятия» держаться. Пока соответствующего опыта не наберутся, лучше с распоряжениями не лезть. Так умное начальство всегда поступает, но такового маловато, а потому потери в войсках всегда большие, когда настоящие бои начинаются.

И вообще — отделением командует сержант и нечего лезть туда «полковнику» — последнее было сказано с нескрываемой ехидцей. И возразить на этот пассаж нечего — не «пиджаку» же командовать кадровым офицером, при его звании старшего лейтенанта запаса в реальности нужно навытяжку стоять перед боевым заслуженным полковником. Но тут «игра», и каждый в ней обязан держаться собственной «роли».

— Тишина какая стоит — странно, что шум уже не доносится, как раньше. А ведь народа порядком собралось…

Андрей Владимирович хмыкнул, машинально держал спину прямой, и наслаждался верховой прогулкой, которая скоро закончится. И прислушивался — за леском проводился фестиваль, собрался народ, и странно, что звуков теперь не было слышно. И пушки не стреляли, а ведь совсем недавно из них палили на потеху собравшейся публике. С каждым шагом кобылы недоумение росло, особенно когда к речушке подошли, через которую был переброшен «мосток» из пары пригнанных бревен. А ведь парень вроде говорил, что такового не существует, или он его неправильно понял.

Кобыла ступать на столь ненадежный для нее мосток ступать не стала, перешла рядом — вода чуть копыта омочила. «Бутырцы» по команде «Сотника» перебрались по одному, не замочив сапог, снова построились в колонну и пошли за ним дальше. Воеводин машинально оглянулся — на телеге парень продолжал крутить головой во все стороны, на лице застыла маска крайнего удивления. Впрочем, спустя секунду он увидел, как это же выражение проявилось на лицах всех мужиков — настолько они были ошарашены каким-то зрелищем, так что с «ноги» сразу сбились, а «Сотник» затейливо выругался, и встал как вкопанный.

— Твою мать! А куда народ весь делся⁈

Андрей Владимирович живо перевел взгляд вперед, лес перед ним неожиданно «разошелся» в стороны, и мысленно задал сам себе массу вопросов — он также просто охренел от увиденной картины…

На поле «боя» загрохотали пушки…

Глава 4

Андрей Владимирович испытал жгучее желание потереть глаза — поверить им он был не в состоянии. Да какой там собравшийся на фестиваль народ — огромное село с каменной церковью, заасфальтированными дорогами и автомашинами, бетонными столбами с электрическими проводами — отсутствовало как таковое от слова «вообще». А вместо него были четыре убогих бревенчатых строения, одно из которых походило на избу, а другие три на типичные сараи, и никаких столбов, ни церкви, ни тем более асфальта.

— «Воевода», мы ведь стрельбу из пушки слышали, куда все делись? Эй, парень, куда ты нас завел, «сусанин» гребаный?

Подозрение абсолютно беспочвенное — достаточно было посмотреть на Пашку — юноша сидел на облучке разинув рот, оторопело глядя на строения. А потом стал осенять себя крестным знамением, истово, будто стал монахом, как еще трое одноклубников. Но таковы все люди, недаром говорят, что пока гром не грянет, мужик не перекрестится.

— Отставить обвинения, — негромко произнес «Сотник», — ни к чему они. Есть у меня подозрение, что мы все в «блудняк» влетели из-за моего плевка на камень. Колдовство какое-то…

— Похоже на то, — мотнул головой Петрович, настороженно разглядывая хуторок. И посмотрел на паренька:

— Пашка, пока мы шли, ты необычное что-то заметил? Больно уж взгляд у тебя был выразительный.

— Дорога без следов шин, а ведь дождя не было. А вот ободья колесные явно траву приминали — но так телеги нынче мало у кого есть. Вот и удивился, но подумал, что просто не ездили долго. А вот когда остатков мостка не увидел, хотел сказать, но не успел — мы уже пришли…

Парень замялся, спрыгнул с облучка, и внимательно огляделся. Потом негромко сказал:

— Место это, никакой ошибки, только другим оно стало. Села нет, и куда оно делось — не знаю. Но должно ведь быть. А эти дома… Так в старину строили, видел, как избы такие ветхие разбирали. А еще… Трава рыжая вокруг камня стала, когда «туман» сошел, и показалось, будто лес стал гуще, берез сильно прибавилось, а вот елок гораздо меньше.

— Точно, я ведь подумал о том же, но мысль как-то сама отошла в сторону. Елок ведь действительно меньше. И трава «рыжей» вокруг валуна была. Потом словно «растаяла», и быстро…

— Пашка прав — так оно и случилось, только я тогда у камня этого не придал внимания. А ведь даже проклюнувшаяся листва чуть «пожелтела», вроде налета на ней выпало.

Одноклубники заговорили между собой, и с каждой секундой голоса становились встревоженными — прежнее благодушие стерлось, будто его и не бывало вовсе. И лица стали напряженными — каждый, видимо, в эту минуту стал припоминать обстоятельства, на которые раньше не обратил внимания. И оглядев их, Андрей Владимирович спросил:

— Идем туда, или обратно возвращаемся?

— Раз пришли, то уходить нечего — нужно посмотреть. Может, тогда поймем, что произошло на самом деле. Уж больно история колдовством попахивает, вроде как в портал прошли, что в другой мир, или в прошлое открылся. Село ведь исчезло, и следов нет.

— А ведь ты прав, «Кнут», — «бутырцы» обращались к друг другу зачастую по прозвищам, и никто не обижался. Теперь говорил Серега Платов, опер из уголовного розыска. — Читал я про подобные штуки. Похоже, «Сотник» прав — мы в «блудняк» влетели. А вот во что вляпались, то ответ на хуторе найти сможем — по вещам определим. Историю ведь в школе изучали, тем более целый профессор есть. Если в прошлое «попали», то хоть знать будем примерно куда именно.

— А если иная реальность — может быть там людоеды о двух головах? И бластерами нас там встретят, беглым огнем?

— Петрович, у лазера луч постоянный, на импульсе — это не пулемет, — совершенно хладнокровно отозвался «Сотник». — Наличие подобного оружия высочайший уровень технического развития, чему эти убогие строения не соответствуют. Поверьте мне — ничего просто так не бывает. Сердце мне вещует только одно — если пошли всякие «непонятки», то лучше приготовить оружие заранее. «Воевода», нам лучше мушкеты зарядить пулями Нейслера, они намного дальше бьют, чем вот эти «пукалки».

Андрей Владимирович нисколько не удивился, когда увидел пистолет Стечкина, появившийся в руке «Громова» как чертик из бутылки. Но кто бы сомневался, что у чекиста не будет при себе нормального оружия, такова как АПС. Причем, с весьма характерным стволом, предназначенным для установки глушителя. И можно было не сомневаться, что последний где-то прячется в «глубинах» малинового кафтана.

И тут же, словно получив негласную команду, у «Платова» в руке оказался ПМ — опер без табельного «макара» в век «развитого криминала» нонсенс, они с ним даже в сортир ходят. Дальше уже никто из одноклубников не удивлялся — «Тарапунька» и «Штепсель», двое из «ларца», вернее из «конторы», достали точно такие же «макары». Без пистолетов никто из «гэбистов» не ездил на клубные мероприятия, времена тяжкие на дворе, их «лихими» или «бандитскими» не зря называют.

— Заряжайте мушкеты, мужики — если толпа нагрянет, одними пистолетиками не отобьемся, — лицо «Сотника» стало хмурым и напряженным. И после короткой паузы он добавил:

— Поверьте — сейчас нам нужно быть готовым к любым неожиданностям. Что-то муторно у меня на душе — нужно ко всяким пакостям быть готовыми. А интуиции своей я привык верить — случались прецеденты…

Таким словам поневоле приходилось верить — от отца, что войну прошел от Сталинграда до Будапешта, Воеводин не раз слышал, что опытные солдаты многое предчувствуют заранее. Особенно разведчики, что на переднем крае постоянно ночами ползают — у всех чуйка имеется, без нее на первом выходе многие погибают.

Так что думать не приходилось, памятуя об одной птице — в таких ситуациях лучше полагаться на опыт знающих людей. Так что, открыв лядунку, Андрей Владимирович попеременно зарядил оба пистоля, причем конической пулей Нейслера, как посоветовал «Сотник», хотя это не соответствовало эпохе. Данные пули появились во второй четверти XIX века, и были уже не нужны — в европейских странах армии переходили на нарезные штуцера, которым гладкоствольные ружья даже с такими пулями проигрывали по всем параметрам. Но вот в клубе они их сами отливали и использовали в стрельбе по мишеням — соревнования постоянно проводили. Ведь «круглая пуля» на две сотни метров едва летела, сохраняя относительную убойность, а «коническая» чуть ли не вдвое дальше, и намного точнее.

Так что «Сотник» полностью прав — даже их мушкеты, сделанные под «старину», сейчас намного более полезное оружие, чем пистолеты ХХ века, для которых возможна стрельба лишь на полсотни метров дистанции. А вокруг хутора открытое пространство на три сотни шагов минимум, и из самопалов отстреливаться будет куда лучше, случись что…

— Что скажешь, Андрей Владимирович?

Воеводин увидел, как на нем сошлись взгляды одноклубников, в которых проблескивало отчаяние вперемешку с крошками надежды. Вот только ничего утешительного сказать не мог — хуторок произвел на него тягостное впечатление. Будь проклят «колдовской камень»!

Эпоха средневековья, разлет от 12 до 15 века, не иначе, все предметы соответствующие, аутентичные времени. Большая изба топилась по-черному, все стены и потолок в копоти, причем печка была горячей, а в котле булькало варево. И то, что многие вещи были брошены, а то и разбросаны по дому, в загоне под навесом кудахтали куры, а в стайке хрюкали свиньи, наводило на многие мысли, причем крайне нехорошие.

И он их тут же высказал:

— Уходить нам отсюда надо немедленно — люди бежали в спешке, часа три тому назад, не больше. Скотину увели, коров и овец. И телег нет — добро, видимо, на них вывезли. И это не «постановка» как у нас — тут реально так живут. Никаких современных вещей, следов обуви и тех нет, окурков, битого стекла. Заметили, что домотканые холсты, и железа мало. Гвозди кованные, большие по размеру — и всего несколько штук увидел. Посуда деревянная и глиняная, только два котла медных — их бросили потому, что в печи вмурованы. А ведь ценности они немалой, металла тут почти нет. Лучше уйти отсюда, переодеться — лес укроет, укромных местечек достаточно. А тут мы как прыщи как на голой заднице…

— Поздно, «Воевода», поздно. Далеко с телегой не уйдем, и времени у нас уже нет. Полная жопа дерьма, и мы в нем барахтаемся! И скоро его жрать начнем полными ложками!

Все одноклубники повернулись к «Сотнику», который до этого смотрел в бинокль за сараем, разглядывая окрестности. Лицо Василия Алексеевича побледневшее, глаза почернели, но говорил вполне спокойно, только щека дергалась от нервного тика. Накинул ремешок бинокля, который вытащил из своего рюкзака, на футляр, отставил в сторону.

Усмехнулся недобро:

— Сюда натуральные татаро-монголы валят, полсотни примерно — и мне они сильно не понравились. Можете сами взглянуть, за дом зайдите — орда из-за леса появилась, с луками и копьями, в доспехах со щитами. И это не «реконструкторы», с такими азиатскими мордами только глотки резать, привычное занятие. У нас есть всего несколько минут на подготовку. Бой лучше принимать здесь, строения станут какой-то защитой от стрел. На марше нас живо догонят, еще у опушки — не уйти пешим от конных…

«Забавы реконструкторов» — вот почему старались бриться при Петре I. Бороды у стрельцов опаленными частенько бывали…

Глава 5

Все происходившее казалось Пашке безумным и кошмарным сном, в который нельзя было поверить. Нужно было проснуться, но как он не щипал себя, не тер глаза — наваждение никуда не делось. Вместо огромного села какой-то богом забытый ветхий хуторок, в котором современностью и не пахло — все незнакомое, да еще почерневшие от времени бревна.

— Занять позиции за строениями, стреляйте из-за стенки, так стрелами не достанут. К тыну не подходить, он низкий, зацепят сразу. А вот когда полезут, стреляйте. Берегите каждый выстрел — у нас их по десятку на рыло. Двое с мушкетами, третий с пистолетом — ты и ты — за свинарник и за сарай, я за дом. «Плат» — жерди на поскотине поставь, тогда с хода не ворвутся, а мы их из пистолетов в упор положим. «Воевода» и Петрович в дом — там окошки на луг выходят — а вы лучшие стрелки. И парня заберите, пусть за печкой сидит — погибнет не за понюх табаку!

«Сотник» распоряжался уверенно, и никто не пытался усомниться в его приказах, даже «воевода», что тут же забежал в избу, засунув пистолеты за кушак, и держа тяжелый мушкет, забранный у Пашки. А вот врач подхватил патронную сумку и схватил парня за руку.

— Дуй в дом, нечего тебе тут делать, — хватка у доктора оказалась железной, и он так подтолкнул юношу в спину, что тот чуть ли не влетел в избу, чуть ли не уткнувшись носом в притолоку. Дверь была низкой, и без петель — стояла на подпятниках. Такие ему приходилось видеть пару раз, понятно, что только на очень старых домах.

— Так, парень, «поджигами» баловался? Стрелял из них?

— А кто из пацанов не стрелял? Я на охоту много раз ходил, — окрысился Пашка, но Андрей Владимирович не обратил на это внимания. Сунул пистоль в руки, предупредил:

— Он заряжен, тебе только курок взвести — полка сама откроется. Стреляй в упор, тогда не промахнешься. Как заряжать…

— Да видел я, как вы бумагу скусывали и порох сыпали, пулю с пыжом забивали, разберусь — невелика задача…

— Молодец, — хлопнул его по плечу профессор, глаза его лихорадочно блестели. — Держи внутренние окна и дверь, чуть-что помогай нам, если к самой стене подойдут.

Со двора послышался зычный голос «Сотника», резкий, командный — он продолжал распоряжаться:

— Как во двор прорвутся, уходите вовнутрь, под крыши. Стреляйте из дверей, а мы в доме засядем — окон хватает. Возьмем их в три огня, сами выметутся за поскотину. В рукопашную не идти — посекут сразу! Так что багинетами не отбиваться, и за шпаги не хвататься — порубят в капусту, они к этому бою привычные! Мы только огнем отбиться сможем — занимайте позиции, мужики! Стрельба по моему приказу!

С окна Пашка видел только внутренний двор, четыре строения, стоящие квадратами, за углами которых расположились «бутырцы», высунув мушкетные стволы. Зато за спиной глухо матерился врач, да заскрипел зубами «воевода». А потому парень кинулся к ним — его разбирало любопытство, хотелось взглянуть на врага невиданного. И он зашел за спину Андрея Владимировича, выглянул из-за плеча.

Лучше бы этого не делал — от накатившего страха застучали зубы, пистоль заходил ходуном, рука чуть ослабла. Это была действительно орда, знакомая по рисункам и кинофильмам. Всадников было устрашающе много на первый взгляд, но присмотревшись к ним, он понял, что их человек сорок, не больше — смог пересчитать, пока конные вытягивались в линию.

— Ничего, Паша, отобьемся, — негромко произнес Андрей Владимирович, вставая на колено перед узким окошком, больше смахивающем на бойницу — человек через него просто не пролезет. Профессор устроил ствол в проеме, беззвучно выругался. Парень услышал плохо разборчивое типа «сам дурак, надо было лядунки патронами забить, порох и бумага есть».

— Многовато их для нас, на пистолеты все надежды, — негромко произнес врач, также вставший на колено, высунул ствол мушкета, который находился на упоре. — За поскотиной держать нужно — внутрь ворвутся, резня пойдет. Тогда точно не отобьемся…

— Ничего, бог не выдаст, свинья не съест.

Пожилые мужчины (а ведь им явно далеко за сорокалетний рубеж) негромко обменялись фразами, именно в эту секунду Пашка понял, что им самим страшно до жути, только стараются вида не показывать. И бой для них в этой жизни будет первый — было заметно, как чуть дрожат руки. Люди самых мирных профессий, непонятно как занесенные в чужой для себя мир, готовились убивать, и не могли не осознавать, что их тоже готовы в данный момент убить. Страшно распрощаться с жизнью в первые часы пребывания не в том месте и не в то время. И все из-за случайного плевка!

Пашка еще раз взглянул на всадников, ожидая, что один из них подъедет парламентером. Ведь даже перед дракой в клубе всегда стараются расставить точки, и лишь потом бить морду. А тут ведь не драться будут, убивать. Но нет — никто не выехал из строя, замершего в трехстах метрах, он хорошо видел, как всадники доставали луки из колчанов.

— Надо же — в халатах воюют.

— Здесь и татары, и русские, — негромко произнес профессор. — И это не халаты, а тегиляи. Их набивают не ватой, а конским волосом, и простегивают проволокой. От попадания стрелы, как и от тычка копьем, не спасут, а вот от рубящего удара саблей вполне защитят.

— Не бронежилет, на пулю не предназначен, — довольно воинственно фыркнул врач, человек самой мирной профессии. А вот Воеводин задумался, оглядывая всадников. Затем сказал задумчиво:

— А ведь есть шанс договориться без пролития крови. Здесь ведь не только татары, но и ратники дворянского ополчения. И хоть мы не можем говорить на здешнем наречии, но вполне можем объясниться. Пожалуй, мне следует пойти парламен…

Договорить профессор не успел — всадники заулюлюкали, закричали и тронули низкорослых коней. Те пошли рысью, набирая ход, и враг, уже действительно враг, раз решил не идти на переговоры, стал быстро приближаться. Спустя десяток секунд в воздух взметнулись первые стрелы — Пашка машинально дернулся, отойдя от окошка. И услышал команду «Сотника»:

— Бейте по коням! Огонь!

Выстрелил Петрович, и тут же громыхнул мушкет профессора — у парня заложило в ушах. Он не ожидал, что будет так громко. И хуже того — вспыхнувший на полке порох дал клуб едкого вонючего дыма. Оба реконструктора поднялись с колена и принялись заряжать свои мушкеты, живо орудуя шомполами. А выстрелы гремели один за другим — в дело вступили вся дюжина стволов. Но вот результат первого залпа был на удивление плачевным — Пашка подумал, что от такой пальбы поляжет треть вражеских всадников — но куда там. Свалился только один конь, да другой понесся куда-то в сторону, впав в неистовство и не слушаясь седока.

— Твою мать…

Ругань вырвалась непроизвольно — в окошко влетела оперенная стрела, ударилась об угол печи и отскочила. Пашка разглядел широкое оперение и наконечник, похожий на расплющенный молотком гвоздь.

— А мог и попасть, — парень нервно сглотнул, отходя в сторонку, не хватало еще схватить такое в живот, малиновый кафтан тут не защита. А профессор с доктором уже зарядили свои «пищали» и выпалили. Затем в клубах дыма послышался сочный мат Петровича:

— Да они мельтешат, прицелится невозможно в сукиных детей. Картечью бить нужно по уе…ам, картечью!

— Отливать ее надобно, — огрызнулся Андрей Владимирович. — Кто же знал, что в задницу попадем! Доплевались…

Во дворе пальнули пищали, и явно в кого-то попали — послышались вскрики и болезненное ржание лошадей. И тут же грянул слитный вопль, от которого Пашка вздрогнул.

— Москва!!!

Чего-чего, а вот этого парень не ожидал. Выходило, что они на самом деле сражаются с русскими, и может быть стоит как-то договориться. Тихо и мирно, все же все свои, к чему убивать. Он кинулся к открытой двери, и остановился, увидев «Сотника» — тот поднял пистолет, и начал стрелять, причем очередью, что было неожиданно, почти как из автомата. И тут увидел, как прямо в грудь ударила оперенная стрела. Но не пронзила насквозь тело, а отскочила, хотя реконструктор от попадания чуть покачнулся. Но тут же отшатнулся за стену и сменил в пистолете обойму.

На лице появился жуткий оскал, человек на глазах превращался в волка, впадая в какое-то безумие. И стреляли со всех сторон — пистолеты хлопали вразнобой, громко рявкали мушкеты, посылая убийственный свинец. А в ответ полетели стрелы, рухнул на землю реконструктор в малиновом кафтане — задергался, забил ногами, из спины торчала оперенная стрела. И неожиданно раздался громкий повелительный крик:

— Руби их в песи, изменников новугородских!

Всадники Московской поместной конницы

Глава 6

Много чего повидал за свои сорок восемь лет прожитой беспокойной жизни Василий Алексеевич, известный среди одноклубников по «Бутырскому полку» под прозвищем «Сотник». Родился еще при Сталине, а вот дожил свою ту прежнюю жизнь при «Борьке-алкаше», здесь смерть придется принять скоро, и хрен знает в каком прошлом, если даже профессор его определить не мог. Вот только в цепь случайностей и совпадений полковник теперь категорически не верил, для себя всегда старался найти определенные закономерности, на собственном опыте прекрасно зная, что на своем веку даже палка раз выстрелить может, не говоря уже о трехлинейной винтовке.

Имеется нехитрая философская идея о материальности слова, и трудно возражать этому. Однако слово есть производное как мысли, так и желаний, а если последние овладевают умами толпы, то становятся вполне материальными последствия от всевозможных погромов, бунтов и в конечном итоге социальных революций. А если собираются воедино люди, которые не нашли места в этом мире, и начали «играть» в иное время, причем желая попасть туда по-настоящему, то рано или поздно такой коллективный психоз, вроде общего камлания у сибирских шаманов, выдаст определенный результат. Как сказал однажды один умный человек — «следует опасаться собственных желаний, ведь они имеют поганое свойство исполняться».

И не стоит смеяться — последние три года (а еще почти четверть века службы) полковник был заместителем начальника одного отдела, который как раз и занимался подобными случаями, которые невозможно трактовать как криминал или невероятное стечение несчастных обстоятельств. «Выламывались» они из общего перечня, и еще в семидесятые года на это обратили пристальное внимание в «комитете».

И теперь его самого «затянуло», и не одного, а целым отрядом, стоило только выполнить одну данную «установку». Понятно, что после исчезновения уже целого отряда из реконструкторов с тремя оперативниками «конторы» вызовет самый неподдельный интерес в соответствующих инстанциях, вот только вряд ли состыкуют все обстоятельства. Со временем «дело» окажется под грифом в архиве, а он сам отсюда весточку в «другой мир», который они оставили, уже не передаст.

— Полное дерьмо, нас тут всех «зачистят»…

В последнем сомнений не было, недаром интуиция вопила не переставая вот уже полчаса, а ей он привык доверять. Знал бы, что произойдет на самом деле, пулемет прихватил, да пяток ящиков с патронами, и взял автоматы с гранатами — такие возможности у него имелись, есть такое загадочное слово как «неучтенка». Но тогда не придал значения, сам залез в капкан и людей завел, прибыв на условленное место точно в срок и пробыв там ровно четверть часа. Имелось только табельное оружие, под роспись взял из «оружейки» АПБ, вот только патронов на три «ствола» маловато до прискорбия прихватили — всего дюжина пачек к имеющимся снаряженным обоймам. Так на всякий случай взял, в последний момент, словно нутром почуял, что БК нужно больше — на «стрелках» всякое возможно.

Но кто же ведал тогда, что в такое дерьмо они тут вляпаются⁈ Знал бы, где упадет — соломку подстелил!

Боестолкновение вышло неожиданное и совершенно безумное — прямо с марша, и в драку. Словно здешний мир специально подготовился к их уничтожению на первом же часе пребывания, своего рода защитная реакция организма на болезнетворные бактерии или поставленные хирургом чужеродные имплантаты. И лукам противопоставить нечего, он это уже понял — мушкет долговато заряжать, и точность стрельбы никакая — всадника не только трудно поймать в прицел, он с него быстро выходить, так как от нажатия на спусковой крючок до выстрела проходит чуть ли не секунда — непозволительно много в бою. Будь мушкетов полсотни, то залповая стрельба уже бы нанесла «халатникам» ущерб, но эти сволочи не поперли толпой на выстрелы, разомкнулись, сведя потери к минимуму.

— Ну лезьте же вперед, лезьте!

Сейчас полковнику стало страшно — если всадники с сотни метров закружат «карусель» вокруг хуторка, то стрелы рано или поздно найдут такую прекрасную мишень как малиновый кафтан. Тогда реконструкторов просто загонят в строения, и сожгут всех дотла, не понеся значимых потерь. А как выбегут — без помех нашпигуют стрелами с безопасного расстояния. Современный пистолет против лука не тянет — эту мысль он уже усвоил твердо. Мушкет гораздо лучше, но стрелков нужно много, и с полными лядунками, да палить по всадникам залпами.

Сейчас остается только надежда на ближний бой, самый ближний — если конница ворвется во внутренний двор. Там всадников можно из пистолетов перестрелять за два счета — соответствующие навыки на этот счет у всех троих имелись. Да и мент вряд ли оплошает — с бандитами не раз в перестрелку вступал. Да еще трое войну прошли, в бою не дрогнут, пусть и с мушкетами в руках, которые плохая замена автомату. Но все же оружие, которым они приловчились действовать. Главное, что бы нервы у них не сдали, в бою, особенно в таком необычном, всякое бывает. А вот пятеро других не тот контингент, хотя в армии все служили. Потому профессора и врача он в дом загнал, с парнем, остальных по тройкам распределил…

— Москва!!!

Всадники пошли в атаку, рванулись кони к жердям, начали перепрыгивать — верхнюю перекладину просто выдернул один из седоков. А вот раздавшийся клич оказался совершенно неожиданным — «Сотник» даже вздрогнул. Мушкеты пальнули, двор заволокло дымом, послушался болезненный вскрик. Была бы в стволах картечь, а пулями два десятка всадников не остановить. Тут иное оружие нужно, благо момент удобный. И он шагнул вперед, прижимая пристегнутый проволочный приклад к плечу. Дал короткую очередь по седокам, повел стволом. Затем еще одну, и следом уже оставшимися в обойме патронами. И тут в грудь ударило — и он в который раз поблагодарил судьбу за итальянский бронежилет, предназначенный для скрытого ношения — попала небольшая партия, он «отжал» три для группы. Пистолетную пулю великолепно держали, вот и стрела бессильно упала. Да и удар не такой сильный, не то, что ребра не сломает, синяка не будет.

Но предупреждению моментально внял — «москвичи» не дураки, воины опытные — поймут, что под кафтаном «броник» поддет, и в голову бить начнут. Метко же стрелы пускают, верхом, на скаку. Шагнул назад, отходя за стену и одновременно меняя обойму — тем и хорош «стечкин», что в рукояти два десятка, а не восемь патронов. Как минимум четверых он «спешил», а их доспехи пулю не держали, в этом «Сотник» убедился.

— Куда полез, придурок…

Выкрик был адресован не ему, одноклубнику из «штатских», продавцу из автосалона. Выскочил, бабахнул из мушкета, развернулся, чтоб убежать, и упал со стрелой в спине — явно с перебитой хребтиной, не жилец. Действительно бестолочь, спину никогда нельзя врагу показывать — как выступил, так и отступил, держа взглядом противника, чтобы успеть отреагировать. В первом бою неопытные зачастую гибнут, самые храбрые из них — трусоватые чуток потихоньку втягиваются, естественный отбор происходит. А это менеджер зряшно погиб, приказ нарушил — «не вылезать» — вот и поплатился жизнью. Ногами только дергается — но то агония, смерть мучительная и долгая, если «москвичи» его добьют.

— Руби их в песи, изменников новугородских!

Выкрик поставил точку на затянувшейся агонии несчастного — первый влетевший во двор всадник просто ткнул копьецом в спину смертельно раненного «бутырца», но тут же словил пистолетную пулю в грудь, и откинулся в седле. А затем рухнул на землю, зацепившись ногой в стремени. Но во двор за ним влетали другие всадники, и их было много. И «Сотник» заорал во все горло, стараясь перекричать вопли:

— Уходите в двери! Все, парни, держим дома! «Плат» — отступай, я прикрою! Держитесь, мужики, отобьемся!

Последние слова он выкрикнул больше для ободрения товарищей, хотя нутром чувствовал, что главные потери впереди. С наличием всего четырех пистолетов с тремя обоймами на каждый, против сорока всадников, пусть тридцати, ведь убыль у врага имеется, выстоять можно, и отбиться, но «двухсотых» прибавится. И это в лучшем случае, о худшем лучше не думать — если «москвичам» подойдет подмога, то всем хана. Ведь четыре десятка всадников это лишь часть нечто целого, каковым бывает только сотня.

— В очередь, сукины дети, в очередь!

Слова легли на язык сами, и он выплевывал их с отчаянием. Опустошил обойму в три коротких очереди, и «завалив» не меньше двух противников, он поймал в ответ еще одну стрелу в бронежилет. И снова пластины не дали пробития, в очередной раз спасли жизнь. «Сотник» быстро пятился, переступил за порог, и мгновенно отвалился за стенку. Напротив стоял «Плат», тоже под прикрытием бревен и косяка, и задорно палил из своего «макара», отчаянно матерясь — вовремя прикрыл, дал ту самую секунду, что для него оказалась спасительной. За которую, как говорил старшина Васьков, положено поить водкой до конца жизни…

Много чего делали в СССР — и эта «штука» тоже принесла пользу, пусть и была не столь распространена как ПМ или АКМ

Глава 7

— Бейте, гадов, пока скучковались!

Андрей Владимирович бросился в светлицу, оставив позицию у окошка, все равно противников перед ним не видел. Но успел крикнуть дернувшемуся за ним врачу:

— Держи сторону один! Не давай приблизиться! Пашка, живо к Петровичу — встань к моему окну!

И толчком отправил парня, что смотрел вытаращенными глазами во двор, к покинутой им позиции. Сам сразу же выставил ствол заряженного мушкета из окошка, ничуть не удивившись столпотворению. Всадников было много — десятка два, может чуть больше — все в доспехах и тегилеях, в шлемах, многие вырвали из ножен сабли, и стали ловко спешиваться. В одного такого он тут же прицелился, и выстрелил, убрав лицо в сторону — вспышка на полке была яркой, чуть больше насыпал туда пороха. Приклад сильно толкнул в плечо — профессор болезненно поморщился. И подумал, что если выживет в этой кровавой круговерти, то синяк будет огромный, это не половинными зарядами стрелять на потеху публике. Ну раз, другой, а он уже семь раз выпалил, снаряженных патронов в сумке пяток остался — никто же не думал, что такая катавасия начнется. И принялся лихорадочно перезаряжать оружие, просыпал часть пороха мимо дула.

— Сейчас, падлы! Сейчас…

— В сторону, «воевода», в сторону!

У окошка его сменил кто-то из одноклубников, высунул ствол и пальнул — облачко порохового дыма потянуло наружу. А со двора донесся ликующий крик, полный злобной радости:

— Руби дьяков! Имай казну торжскую!

Андрей Владимирович на секунду оторопел, переосмысливая сказанные слова, как и положено ученому. Выходило, что тут их приняли за кого-то другого, за каких-то дьяков, что тоже носили красные кафтаны — а иначе как спутаешь. И то что «москвичи» (раз клич не раз орали) полезли в драку с марша, имело простое объяснение — обычная человеческая алчность. Судя по всему, казна города Торжка (что само по себе «торг» обозначает, а, значит немалую прибыль в коммерческих операциях) оказалось немаленькой, раз инстинкт самосохранения у «помещиков» напрочь отбило.

— Стрелы метаху в оконца, стрелами!

Со двора донесся очередной командный выкрик, и Андрей Владимирович опомнился. И только сейчас осознал, что представляет прекрасную мишень — его красный кафтан в проеме окна хорошо виден со двора. Вот только тело словно окаменело, не подчиняясь мыслям — словно в ступор впало, какое-то оцепенение непонятное.

— Ты что застыл столбом, «Воевода»⁈ Завалят на хрен!

Сильные руки оттолкнули его вглубь горницы, и вовремя — что-то рвануло рукав кафтана, пригвоздив его к бревенчатой стенке. И он с искренним изумлением, скосив взгляд, увидел торчащую оперенную стрелу. Очухался сразу, почувствовал, как неожиданно нахлынула волна какой-то звериной ярости — так бывало в юности, когда дрался на танцплощадке за девчонку — и профессора были когда-то молодыми студентами с бурлящими гормонами. И время тут же словно растянулось в его восприятии действительности. То, что минуту тому назад показалось хаотичным мельтешением, сейчас стало медленными и уже вполне понятными действиями.

Вовремя оттолкнули, живым остался, и, слава богу!

Разглядел во дворе столпотворение из коней и людей, по которым стреляли с трех сторон — он видел вылетающие из дверей клубы дыма и пламени. И теперь одноклубники не промахивались из мушкетов и пистолетов — шло самое настоящее «мочилово», с воем, криками и предсмертными хрипами. Лошади отчаянно ржали — несчастные животные, совершенно невинные в человеческих «разборках», тоже попали под «раздачу».

— «Сотник», у меня последняя обойма! Скорее!

«Плат» отчаянно взвыл, стреляя в проем двери, «макар» дергался в руке. «Сотник» же торопливо набивал в обойму патроны, разорвав бумажную пачку. Выронил один на пол, наклоняться за ним не стал, вставил магазин, передернул. Видимо, плевать было, что на четверть меньше в обойме, но полтора десятка выстрелов тоже многого стоят, если их с толком потратить. И тут же увидел стрелка, что сидя верхом, направил лук с вложенной на тетиву стрелой прямо в окно. Как у него самого получилось опередить врага, Андрей Владимирович так и не понял. Но упав на одно колено, и взведя курок, он не только успел выстрелить, но и попал в лучника. И это профессор отчетливо видел, даже дым почему-то не помешал. Лучника из седла буквально вышвырнуло как тряпичную куклу.

— Граната! Поберегись!

Голос «Рябчика» он узнал сразу — так прозвали Виталю, вернувшегося из Чечни с изуродованным лицом. Парень был непросто немного шизанутым, как они все, у него «конкретный сдвиг по фазе». Все время мрачный, отслуживший срочную службу в Чечне, раненный там и изуродованный, он проговорился, что страшно боялся попасть в плен к «духам», постоянно носил гранату, которую, как «счастливую», и прихватил с собою, воспользовавшись удачным моментом. И вот теперь применил эту «лимонку» — Андрей Владимирович увидел над головами всадников дымный след, что шел от рубчатого «яйца». И отшатнулся под прикрытие стены, мысленно выругав гнусными словами «Рябчика», прихватившего на фестиваль вот такую «игрушку». Ведь мог всех там конкретно подставить, если бы эту «эфку» нашли у него. Даже «Сотник» со своими «корочками» вряд ли бы сразу «отмазал», вцепись менты в это дело — они и так на реконструкторов косо смотрят.

Рвануло, начался жуткий вой, тут же заглушенный выстрелами, что загремели безостановочно. И тут Андрей Владимирович понял, что бой закончился, началось самое натуральное избиение противника, ошеломленного развитием событий. Огнестрельное оружие из «новодельных» мушкетов и современных пистолетов переломило ход баталии в их пользу. И свою лепту внесла прихваченная безумцем граната — такого «фокуса» противник вряд ли ожидал. И сейчас оставшиеся в седлах всадники, трое или четверо, рванули на «выход», отчаянно завывая. И если раньше в их голосах он явственно различал ликующую радость, то сейчас отчетливо слышался жуткий страх, какой испытывает хищник, одномоментно оказавшийся жертвой более сильного и жестокого зверя.

— Добивай гадов, не давайте уйти!

Прокричав команду, «Сотник» первым выскочил из дома, за ним последовал Платов, уже успевший набить патронами из бумажной коробочки обоймы. Андрей Владимирович уже зарядил мушкет, посмотрел, как другие одноклубники лихорадочно орудуют шомполами, и заспешил во двор. И вовремя — от поскотины вовсю улепетывали всадники, с десяток, и с разных сторон. И все спешили, нахлестывая коней.

— Цельтесь втрое в одного — вышибайте последних, не ошибетесь!

«Сотник» ощерился, прижал приклад к плечу, чуть повел стволом. Пистолет дернулся в руках, и скачущий чуть в стороне всадник навалился на гриву, а затем стал сползать, и грянулся о землю. Прогремели одна за другой еще две короткие очереди, похожие на строенные выстрелы — и что удивительно, пули нашли жертвы — пару человек и коня. Последний кувыркнулся с седоком, но тот не разбился, а прихрамывая, побежал к лесу.

— Добей его, «Воевода», у меня все — пусто!

Андрей Владимирович подбежал к низкой изгороди, положил ствол на жердину, встал на колено и взвел курок. Тщательно прицелился в середину спины бегущего человека, и плавно нажал на спусковой крючок. Кремень высек искру на полку, вспышка и через долю секунды плечо отозвалось болью от толчка приклада.

— Надо же — попал, этот у меня второй…

«Московит» взмахнул руками, упал лицом вперед и даже не задергался, как он ожидал. Все же свинцовая пуля 12-го калибра, если по охотничьим меркам брать, и весит за тридцать с лишним грамм — штука убойная. Странно другое — он перестал промахиваться как в завязке боя. И не рефлексирует — а ведь впервые жизни убил, и не одного, а точно двух.

— Стреляйте втроем по одному! Берите упреждение на метр — тогда попадете! Цельтесь — а то уже далеко!

«Сотник» уже говорил своим обычным спокойным голосом, насмешливым немного, чувствовалось, что от сердца отлегло, и к нему вернулась привычная уверенность. Прогремел залп из трех мушкетов, затем еще один, но уже из двух — число удиравших «москвичей уменьшилось на две „единицы“» и лошадь. Андрей Владимирович шарил пальцами в лядунке, взглянул вовнутрь сумки — в «пеналах» было пусто…

Бой при Павии 1525 года (реконструкция) — триумф огнестрельного оружия. Аркебузы против рыцарской кавалерии.

Глава 8

— Ишь, бороды отрастили, душманы — в глаз тебя, падлу!

Шпажный клинок с неприятным хрустом вошел и вышел из выколотой глазницы. На «Кнута» смотреть было неприятно и страшно — контуженный пятнадцать лет тому назад на афганской войне сержант явно обезумел, глаза лихорадочно блестели, ноздри раздувались. Тридцатишестилетний мужчина медленно ходил между телами павших «московитов» и в каждого методично втыкал стальную шпагу, словно в мешок с соломой. Причем не просто так добивал раненных, а «проверял» все тела, и мертвые, и еще живые, пока живые. Воеводин хотел остановить это безумие, открыл было рот, и тут пальцы «Сотника» крепко сжали ему локоть. И голос стал неприятный, хладнокровно произнеся жестокие слова:

— Оставь, кто-то должен провести «контроль», а то некоторые в подобных случаях притворяются мертвецами. А схватится такой «труп» за саблю, беды не избежать. Да и нечего нам с пленными возится — международных конвенций тут на этот счет нет. И учти — с нами поступят точно также, только перед смертью пытать будут без всякой жалости.

Послышалось предсмертное лошадиное ржание — Андрей Владимирович обернулся. Один из «чекистов», при помощи бледного как мел паренька, привязывал пойманных коней к поскотине, всячески тех успокаивая, поглаживая по шее. Лошадок набралось с десяток, фыркающих, дрожащих, но выживших в этой бойне. А вот другой «рыцарь плаща и кинжала» живодерствовал — добивал копьем умирающих лошадей. Однако поймав взгляд профессора, пожал плечами и чуть дрогнувшим голосом произнес:

— Патроны поберечь надобно, а смотреть, как несчастная животина мучается — не могу, с души воротит.

Андрею Владимировичу поплохело — перед глазами все поплыло, подкатила тошнота. Еще чуть-чуть и его бы вырвало, но «Сотник» тут же усадил на чурку профессора, поддерживая. И сунул в руку уже зажженную сигарету, непонятно как он ее успел достать и закурить — как-то и не заметил, мимо глаз прошло. С голоса напрочь исчезла жестокость, участливо и сочувственно произнес, без малейшей насмешки:

— Ты подыми, полегчает — в первый раз тяжко смотреть, многие блюют. Я ведь сам уже подзабыл, что это такое — восемнадцать лет, почитай, прошло, молодой тогда был, относительно, конечно. С первых дней в Афгане, тогда еще в «особом» отделе, потом в разведбат занесло, на караваны ходил. Дальше все кабинет, и кабинет — лишь пару раз короткие командировки, и то почти «мирные». Все навыки растерял, стрелять разучился совсем, «мазал» сегодня жутко. А командовал всеми скверно, будто разум отшибло, суматошно вышло, все наставления позабыл…

«Сотник» тяжело вздохнул, закурил сам, усевшись рядом. Андрей Владимирович неожиданно ощутил запах смерти, не сладковатый, как от усопшего, а перемешанной с пороховым дымком свежей крови и вони выпущенной наружу требухи. Сглотнул, с трудом остановив накатившуюся тошноту. Осмотрелся, переводя взгляд с павших врагов на живых одноклубников, и куря сигарету — действительно, немного полегчало.

— Андрей, всех не добивайте, «язык» нужен.

— Уже взяли, «Сотник», самого главного. Я «воеводе» руку и плечо прострелил, с коня сдернул и спеленал. Лежит спокойно, «соску» жует.

— Сходи на поле, там тоже «зачистить» нужно.

— Димка туда пошел с «Рябчиком». Вдвоем справятся — пусть привыкают парой работать. Но сейчас схожу — присмотрю.

«Чекисты» перебрасывались словами, будто в магазин зашли и товар выбирают — спокойно и непринужденно. Сержант продолжал бормотать под нос, хотя всех «проконтролировал», и уже сидел с сигаретой, дымил, глаза прикрыты — вроде колхозника, что устал на полевом стане. А вот второй «афганец» сидел зеленоватый, как и «Плат». Было видно, что этим двоим явно хреново от кровавого зрелища. И он не сомневался, что сейчас имеет точно такой же вид от едва сдерживаемой тошноты.

— Бля, этого еще не хватает, — выругался профессор, увидев, как Петрович выводит из сарая реконструктора, у которого торчала в плече стрела. И что-то говорит тому в ухо, явно утешительное. И удивительно, что доктор совершенно не потерял самообладания — улыбается, а на груды убитых «московитов» посмотрел равнодушно, мазнув по ним взглядом.

— Железные нервы у человека, — посматривая на Петровича, пожал плечами полковник, констатируя факт. — Я бы так не смог жить и работать. С ума бы сошел, или спился…

— У него пальцы крепкие, хирург хороший — с нами на выезде не раз был. Сам видел, как работает. Да и не пьет, так, выпивает.

— И хирург тоже хороший, опыт соответствующий и богатейшая практика на «манекенах». Ты не знал?

Совершенно непонятно изрек «чекист», и усмехнулся. Посмотрев на недоуменное лицо Андрея Владимировича, сверкнул глазами, произнес с нескрываемым смешком:

— Патологоанатомом уже пятнадцать лет ударно трудиться, и людишек у себя в морге вскрыл намного больше, чем батальон спецназа умертвит за тот же срок — практики в Москве валом, мегаполис, сам понимаешь. Его этими трупами никак не удивишь — так, мелочь, профессиональная деформация во всей красе. Зато диагнозы точные ставит, никогда не ошибается, правда, лечить пациента тогда уже поздно.

— Не знал, — потрясенно произнес Андрей Владимирович, он не оценил шутки. Теперь стал понятен прорывавшийся у Петровича цинизм — провести треть жизни на «разделке» трупов можно только имея стальную выдержку. И ведь не словом не заикнулся, хотя про хирургию говорил с удовольствием, особенно под рюмочку задушевно беседуя. Но, видимо, «осадочек» от работенки, или «налет», на нем есть постоянно — люди стараются держаться на расстоянии, инстинктивно чувствуя неладное.

Напрактиковался, бля, на «манекенах»!

— Мы легко отделались — одного в плечо, другому задницу зацепило вскользь. Мои парни только по магазину извели, это я патронов отстрелял многовато — мандраж охватил, за всех боялся. Метко «москвичи» стреляли из луков — не ожидал, что в него попадут, в хребтину. Хорошо, что почти сразу умер. Без больших мучений — нам парализованный «довесок» совсем ни к чему. Но сам дурак — на хрена героизм дурной показывать!

Андрей Владимирович только мотнул головой — а чего сказать в ответ тому, кто сам стыдится собственных оплошностей, и скрывает их за такими словами. Но то во благо — теперь забудет про «кабинетную жизнь», и начнет головой думать, главное, что выводы нужные сделает, а опыт свое возьмет. Но циник законченный. Хорош «Сотник», явно «темнит», информацию выдает дозированно. Знал, что «мутят» за его спиной, и молчит даже сейчас. Но задавать вопросы бессмысленно, придет время — сам все расскажет, куда ему деваться. Сейчас нужно экстренно решать, что делать дальше. Но вот спросил полковника об ином, о том, что его заинтересовало больше всего. Выкрик ведь хорошо слышал:

— Интересно, что это за казну у «москвичей» увели? И почему нас за дьяков новгородских приняли? Из-за кафтанов?

— Алая одежда приметная. «Языка» поспрашиваем на этот счет, потому живьем парни его и взяли.

— А если ничего нам не скажет?

— Скажет, методы есть и доводы, — буркнул полковник, и отвел взгляд. И стало ясно, что пленник заговорит, ему «развяжут» язык. И убьют после допроса — свидетели в таких ситуациях опасны.

— У нас есть время для «этого»?

— Имеется — седла запылены, часа три сюда ехали, самое меньшее. У тех кто удрали, три часа обратно, и если доскачут, то полтора два часа для прибытия подмоги еще. Так что пять часов у нас есть, так что хватит времени лошадей навьючить и телеги нагрузить. Столько трофейного добра тут лежит, оружие, доспехи — нам все пригодится, мародерствовать надо, Андрей Владимирович, не до сантиментов. В нашем скверном положении может любая нитка пригодиться.

— На какие телеги ты грузить все это собрался⁈ У нас только одна, других повозок что-то не вижу.

— Селяне убежали в спешке, видимо, о «визите» их успели предупредить. Спрятались где-то неподалеку, глухомань вокруг. А тут добра много оставили, свиньи и куры те же. Так что прибудут, куда им деваться — обычная крестьянская жадность. И логика простая, раз мы враг их врага, то вряд ли тронем. И вероятно, дьяков тех они укрыли, и наши кафтаны хорошая такая мистификация, чем непременно нужно воспользоваться. Нам в этом мире нужно как-то обустраиваться, и деньги лишними не бывают. Причем, большие деньги, иначе бы московиты не полезли на рожон.

Улыбка у полковника вышла кривоватой, видимо, не по душе задумка, гнильцой от нее попахивало. Но деваться некуда, с волками жить, по-волчьи выть — они все тут вляпались по полной программе. И непонятно пока, какое время на дворе, но похоже или 1471, но может и 1477 год. Остается только выяснить у «языка», и прикинуть, что тут происходит — тогда станет ясно, как действовать нужно дальше…

ИВАН III ВАСИЛЬЕВИЧ — государь Всея Руси, известный как «Великий» и «Грозный» (последнее прозвище закрепилось за его внуком)

Глава 9

— Пожалел вас, изменников новугородских, государь наш Иван Васильевич шесть лет тому назад… Ничего, сейчас с войском большим пойдем, и все ваши «вольности» похерим, а вечевой колокол свезем — вот окаянство удумали, мужики, смерды… Вроде бояр знатных глас имеют… А кто ниц не падет — головы лишится… Всех перебьем… И град окаянный сожжем…

Боярин задыхался — он умирал, крови много потерял, да и организм явно быстро сдал от жизненных перипетий и прочих излишеств. Допрашивать с пристрастием не пришлось — пленник говорил охотно, с нескрываемой злобой глядя на «новгородцев», за каковых он их принял. Угрозы рассыпал щедро, лютыми казнями постоянно пугал, по типу «стой, и убьем». Прямо «браток» конкретный, «распальцовщик» из их времени.

Видимо, года идут, а психология людская не меняется, тем более с извечным московским изречением — «я начальник — ты дурак, ты начальник, то я дурак». И судя по всему — здесь корни произрастать начали, как только самодержец первый появился, а все его холопами стали.

— Зря ты на казну польстился, боярин, — усмехнулся Андрей Владимирович. — Там ведь серебришка совсем немного, самая малость.

— Ой, не лги мне, дьяк. Знаемо, что три добрых сундука везете, ведь всю казну выгребли в Торжке. На две тысячи рублей деньгами новугородскими. Верни серебро государю нашему, покайся — он тебя и простит — казни милосердной всех вас предаст, ослушников… Отыщем ведь — поместья за ваши головы обещаны… И награда щедрая… А серебро всем нужно…

Окровавленная слюна потекла по бороде, боярин предсмертно захрипел и вскоре замолк, на этот раз навсегда — глаза начали стекленеть, пленкой поддергиваться. По телу прошла короткая предсмертная судорога — дернул ногами и затих, вытянулся. Подвел финальную черту своей жизни, сожалея об упущенной выгоде — что с людьми алчность делает, даже в такой момент о богатстве думают.

— А много это две тысячи рублей местными деньгами?

Как-то странновато спросил «Сотник», без интереса нарочитого — в голосе не проявилась обычная алчность. Или не показал ее, либо наоборот, всегда притворялся, что он такой же, как и все представители, их тамошней власти, стал — вороватой, наглой и беспринципной. А ведь десять лет тому назад все идейными представлялись, с партбилетами в кармане, и какие проникновенные речи на съездах «толкали» — слеза прошибала от «честности».

— Сотня денег новгородских, монетка такая, с нашу копейку нынешнюю, или двести московских — они вполовину меньше по весу. Рубль счетная единица, двести грамм серебра примерно, полфунта русского по общему весу. Деньги немалые по нынешним временам — три рубля стоимость двора в городе, а пятнадцать тысяч Новгород заплатил контрибуции после поражения на реке Шелони. Интересно, на что должны были пойти эти две тысячи рублей, которые так ищут москвичи, что готовы пойти на любые жертвы⁈ И тут, близь Торжка такие деньжища невероятные.

— Выходит четыре центнера серебра, четыреста килограмм, двадцать пять пудов, по два на каждого из нас, — покачал головой полковник, и неожиданно подытожил. — Слишком большие деньги, чтобы их спокойно прибрать к нашим ручонкам. Искать будут — обязательно найдут, не деньги, так нас, и убьют, вернее под пытками умучают.

— Перспектива не вдохновляет, — Андрей Владимирович хмыкнул, ситуация складывалась сквернейшая. И он ее озвучил, видя, как на нем скрестились заинтригованные взгляды одноклубников.

— Сейчас идет 1477 год от Рождества Христова. Начало мая, по нашему счету. Великий князь московский полки собирает, чтобы Новгород окончательно под свою руку взять. В начале осени выступит, и результатом станет увеличение территории его державы в пять раз.

— А чего он на Новгород так обиделся — из-за Борецких? Читал я, что те измену учинили, с Литвой списались.

— Шесть лет тому назад это было, да предательством тут не пахнет — новгородцы союзника искали, чтобы выстоять. А на побежденных, сами знаете, всех собак навешать можно. Настоящая причина кроется в серебре — новгородцы богатели на торговле, и денежный ручеек от них и течет. А еще так называемые «вольности новгородские» — сами ведь слышали, как о них померший боярин отзывался. В Москве сейчас вовсю идет установление самодержавия и ликвидация феодальной вольницы, и хотя в Новгороде давно олигархия правит, но чисто формально остается «вечевая демократия». А сие есть прямой подрыв устанавливаемой единоличной власти. Так что через полгода вечевой колокол увезут, а кое-кого голов лишат.

— А чего они из поражения на Шелони выводов не сделали⁈ Это же идиотами надо быть — ведь ослабевшего всегда добивают. Такова логика любой политической борьбы.

— Ты это, Петрович, нашей «семибанкирщине» скажи. Плевать они хотели на интересы народа, им свои капиталы приумножать нужно. А народ сражаться за это не захотел — Иван III умно сработал, свою пропаганду умело повел, заявил, что покарает олигархов. Потому и перетянул на свою сторону низы новгородские, не всех, но многих. И главное — воля к сопротивлению резко ослабевает, когда хлеба нет. А подвоз зерна из Москвы уже перекрыт, так что голодные бунты на новгородских землях скоро начнутся, и Ивана как избавителя встретят. Потом дойдет до умишка, что оплошали, да поздно будет — «Москва есть Третий Рим», а торговля с Ганзой от лукавого. И начнет хиреть «Господин Великий Новгород» без ремесел и торговли, пока к началу двадцатого века население станет на уровне заштатного городка. Совсем как в будущем конкурентов давят. Только здесь все через кровь пойдет — Иван Грозный с опричниками горожан истреблять начнет через девяносто лет. Старинная вражда, тут ничего не попишешь.

— А мы тут с какого бока? Чего на нас взъелись?

— За кафтанцы наши малиновые, «новорусские». Новгород, судя о деньгах, решил хлеб у тверского князя закупить, а в Москве о том узнали. Вот и отправили во все стороны отряды, на один из которых мы и нарвались. И решив защищаться, нажили себе врага лютого и злопамятного — первого государя Всея Руси Ивана свет Васильевича, будущего правда, через семь лет себя таковым объявит вполне официально, как только последнего конкурента устранит — великого князя Тверского Михаила Борисовича. Вятскую «республику» можно в расчет не принимать, та еще вольница, вроде новгородских ушкуйников, только речным пиратством занимаются. Они и псковичи от Новгорода откололись — и враждебно к нему относятся. Как любая колония к собственной метрополии.

— Надо же — не знал о том…

— Так в учебниках о многом не писали, как и о том, что объединение Руси Москвой шло всевозможными способами, но чаще «примучивали», ведь сохранявшие «вольности» земли этому всячески сопротивлялись. А таковые только сейчас и остались — вятичи, новгородцы, псковичи и тверичи. Им не дали объединится, а дальше поступят в соответствие с неизбежностью, по старинному принципу — «разделяй и властвуй». И сейчас выбивают Новгород, через семь лет настанет очередь Твери, потом Вятки, а Псков уже Василий III окончательно подчинит — маски будут сброшены. Последней станет Рязань — ее пока не трогают, Орда рядом, а она вроде «буфера».

— «Воевода», ты мыслью по древу не растекайся, скажи прямо — с нами конкретно, что будет⁈

— Теперь ничего хорошего — мы в списке личных врагов Ивана III будем числиться, как только в Москве узнают, что мы здесь отряд «служилых» побили. И серебра у нас нет — а его, поверьте, искать кропотливо будут. И кого крайними назначат, догадайтесь?

Нависла напряженная тишина — по побледневшим лицам «бутырцев» стало ясно, что они сообразили какие «перспективы» их ожидают. Причем, в очень недалеком будущем, потому что последовал вопрос:

— Может быть, есть кто нас на службу примет? Покровительство окажет — у нас ведь мушкеты имеются, до которых еще два века. Да и знания у нас имеются, те же технологии…

— Ивану мы без надобности — у него поместной конницы многие тысячи. Да и не простит нас. Псков ему союзник и враждебен новгородцам. До Вятки далеко, не дойдем просто — и оттуда уйти некуда, если только за Полярный Круг не свалить. Новгород обречен — голод начнется, сами сдадутся, осады не выдержав. Остается только Тверь, но как только новгородская земля будет присоединена к Москве окончательно, настанет и ее очередь через восемь лет. Без союза с новгородцами ей нипочем не устоять в полном окружении и изоляции — также обречена, хотя жители там настроены будут сражаться до конца. Только князь сбежит, не станет бесполезного кровопролития устраивать, и тотального разорения собственных земель.

— А если нам в Рязань рвануть?

— Через московскую территорию⁈ Так нас живота там быстро лишат — мы ведь здесь чужие, мужики. Занесло нас сюда поневоле — как кур в ощип попали, куда не кинь, везде клин. Теперь не знаю, что и делать — но лучше в Тверь сейчас подаваться, вот только знать бы — не выдадут ли нас всех. Хотя князь Михаил Борисович не дурак, и уже догадывается, что за Новгородом придет очередь и его Твери.

— Туда нельзя идти с пустыми руками — нужно найти новгородское серебро, — негромко произнес «Сотник». — Неподалеку оно, чую.

— «Воевода», — послышался голос подошедшего караульного. — От леса к нам мужик идет, руками машет — показывает, что без оружия…

Тверская область и сейчас лесной край с многочисленными озерами, речками и болотами.

Глава 10

«Сотник» в который раз оказался прав — крестьян «жаба» задавила, что добро с хрюшками и курами побросали, не успели увезти. К тому же интуиция у полковника оказалась на уровне логики — хуторяне наблюдали за ходом случившейся «баталии», а он это чувствовал — «смотрят, мол, за нами». Причем к московитам эти новгородцы относились крайне неприязненно — хуторок принадлежал «своеземцу» (равный по статусу в привилегиях «сыну боярскому») Мефодию Никишину, и получил он его во владение не от боярина, что в «сотню золотых поясов» входит, а от «Софийского Дома», то есть новгородского архиепископа.

«Владыко» был своего рода министром иностранных дел «вечевой республики», должность немаленькая, и еще казна новгородская находилась на его хранении — а это настораживало. Как и то, что его своеземец жил в самом приграничье с Тверским княжеством — многие доводы появились от осознания этого факта. Но пока приходилось держать свои мысли при себе, оценивая ситуацию, и находя ее весьма интересной…

Особенно если взять за истину все то, о чем рассказал московский боярин, пусть худородный, но самим Иваном Васильевичем отмеченный. Две тысячи гривен мог выдать только архиепископ, и отправить деньги только под охраной своих доверенных людей. И обеспечить прикрытие на маршруте — без этого провести караван невозможно. Но то пока только домыслы, и нужно выждать — если Мефодий «темнит», то рано или поздно себя выдаст или словом, либо поступком.

— Дал мне князь землицу, вот приходится уходить, хотя и жалко, сердце кровью обливается. Ведь прадеды верой и правдой служили «Софийскому дому», а теперь московскому князю в ноги падать не желаю. Вон, что твориться — шесть лет прошло, как с трудом отстроился, и все прахом пошло. Заново начинать невмоготу, лучше уж в Тверь отойти…

Новгородец тяжело вздохнул, кольчуга чуть звякнула — правая рука была «сухая», одна кость без мышц, борода «лопатой», на поясе приличных размеров тесак в простых ножнах. И сапоги из кожи, никак не украшены, и вообще выглядел небогато, скорее бедно, для помещика. Это и понятно — раз идет набег многочисленных вражеских отрядов в приграничные земли, то тут не до украшений, лучше о функциональности подумать.

— Служить Михаилу Борисовичу будешь?

Воеводин внимательно посмотрел на своеземца — явно хитрил Мефодий, болтал вроде без умолка, но чувствовалось, что пытается оценить всячески, на что способны «бутырцы». И заговаривал со всеми одноклубниками по простецки — про таких не зря говорят, что кое-куда без мыла залезть норовят. От его расспросов все отмалчивались, хотя понимали. Но успели между собой договориться, что никто ничего рассказывать не станет. Лучше отмалчиваться, делая вид, что плохо понимают, чем проговориться о будущих временах. Так что изворачиваться приходилось ему и «Сотнику», наскоро выстроив свою версию появления в здешнем мире. Пусть убого «состряпали», на скорую руку, но другого варианта не имелось.

В их положении лучше самим спрашивать, чем отвечать — хоть какое-то время выиграть для оценки положения. А так все сложилось как нельзя лучше — они медленно ехали по лесной дороге, держась почти рядом. «Лушка» рядом с мерином новгородца выделялась куда более высокой статью, так что Андрей Владимирович поглядывал сверху вниз.

Вечерело, заканчивался долгий день, от которого можно было сойти с ума. По лесной дороге растянулся большой обоз из полудюжины телег, на двух из которых негромко хрюкали свиньи, и сидели в плетеных корзинах нахохлившиеся куры, накрытые крышками. На четырех других везли имущество и трофеи, да уместилось полдесятка уставших «бутырцев», из тех, кто о верховой езде не имел практического представления — телевизор не в счет. Да шли за телегами навьюченные кони, захваченные после учиненной бойни. Идти было уже недалеко, а там будет долгожданный отдых — по крайней мере, о том обещал своеземец, была у него заимка в густом лесу, у озерца.

— Куда мне князю служить, боярину Федору Семеновичу — он мне землицу дал, разрешил обустроиться на новом месте.

С деланным огорчением взмахнул рукой своеземец, вот только взгляд, который он бросил на него, Андрею Владимировичу очень не понравился. Это была пусть не откровенная ложь, скорее, попытка обмана — к такому прибегает нерадивый студент, что «шпаргалкой» на экзамене воспользовался. А это настораживало, как и то, что новгородец постоянно посматривал на одноклубников, задерживаясь взглядом на мушкетах.

— Просьба у меня к тебе, боярин — Христом богом заклинаю. Видишь, что твориться, настигнут людишек моих московиты, побьют без жалости, мы ведь для них тати шатучие, что их князю измену замыслили. Воины у тебя справные, «огненным боем» обучены биться — а до тверской землицы еще сорок верст. Но и туда ратные людишки князя Ивана добраться могут — а у меня только пара воинов, у меня самого десница негожа, рубиться не смогу. А с мужиков с топорами толка мало — посекут их сразу. А я тебе телеги дам — вон, сколько оружия и справы ратной захватили. В Твери все охотно купят — там сейчас к московитам неприязненно относятся, понимают, что вслед за Новгородом их черед придет. Вот беспокойство и одолевает.

— Хочешь, чтобы я под охрану твое добро и людишек взял, — усмехнулся Андрей Владимирович. — Чтобы моих людей за твои починки побили⁈ А у меня ратников не так много осталось, сам видишь. В очередной сечи можно погубить всех воев запросто. И запросто так⁈

— Что ты, боярин, и мысли не было. Но мы не по дороге пойдем, там догонят быстро. В обход, чащоба густая, но дорожка торная есть. А на ней куда сподручней «огненным боем» биться, чем в усадьбе — конные на «ручницы» твои не полезут. Мужики с бабами и детьми еще с утра ушли, как только «порубежники» предупредили. Они скотину ведут, а мы догонять их будем, налегке пойдем — нам ведь можно и поспешать. Свиней и курей на озере оставлю, а то если шуметь начнут, плохо будет. Запоздал братец мой — он из Торжка на двух телегах подошел, спасаясь от московитов.

На последних словах Андрей Владимирович моментально насторожился, но вида не подал — ощущение как в детстве во время игры — «теплее, еще теплее». Стало понятно, что охрана своеземцу нужна позарез, серебро доставить в Тверь обязательно нужно. И если его догадка верна, то Мефодий сейчас все силы приложит, чтобы уговорить его на сопровождение. Лукавит — он прекрасно видел бой, и выводы сделал, когда собственными глазами убедился в действенности огнестрельного оружия. Так что специально сам прибыл, и телег куда больше привел, чем нужно.

Охрана ему нужна, охрана — а значит, серебро где-то рядом. То самое серебро, ради которого вся каша заварилась!

— По лесу тишком пойдем, хоть медленно, и дорогой длинной, но московиты вряд ли те места знают — не любят их у нас. Путь ведь по Тверце идет, а мы в обход. А нападут ежели, так «ручницами» вы легко отобьетесь. Да и вои твои устали — чай из заморских земель давно идете. А за ночь отдохнете, да и на пути тоже домишки есть. И деньги я заплачу… Пять рублей дам, последнее у меня серебро. Жалко монетки, но так жизнь куда дороже, а вместе с вами до тверских земель, глядишь, и дойдем. И от татей, и от московитов отобьемся с легкостью — сам ведь видел, сколько вы ратных людей убили с легкостью, за одного своего воя убиенного. А вместе тем паче легче будет, если ворога в пути повстречаем…

Своеземец продолжил уговоры, а Воеводин делал вид, что раздумывает, но мысленно предложение уже принял. Интересная заминка на озвученной сумме вышла у новгородца, словно споткнулся, перед тем как ее произнести. Явно мог бы предложить намного больше — когда деньги последние, то сумму четко знают, над цифирью не думают.

— Как до тверских земель дойдем, то еще денег раздобуду — меня знают, ссудят серебро. По рублю каждому твоему ратнику выйдет, да твоему сотнику двойная плата, тебе, боярин, сам пять рублей положу. Это очень большие деньги, никто из богатых купцов столько не заплатит…

— Хорошо, уговорил ты меня, речистый, согласен — деньги и нам нужны. Поиздержались в дороге, пока к единоверцам добирались. Да пороховое зелье прикупить нужно, свинец опять.

После сознательно затянутой паузы кивнул головой Воеводин, теперь он знал все, что нужно. Получалось к полной выгоде — доставив новгородское серебро тверскому князю, в котором тот нуждался, они получали приличный шанс на вполне официальную «легализацию» в этом мире.

— Зелья у меня нет, но у тверичей купить можно — бочонок-другой раздобуду. А свинец имеется, немного — на две большие гривны веса. Но купить можно будет, как в тверские земли придем.

— Надеюсь, что не обманешь нас, Мефодий.

— Что-ты, боярин, вот тебе крест, — своеземец истово перекрестился, достал гайтан с серебреным крестиком, поцеловал. — Верь мне, все без обману, боярин. Как прибудем, расплачусь — задаток дам. Ехать недолго, еще полчаса и на месте будем, а там всех приветят…

Река Тверца — в ее устье Тверь и находится…

Глава 11

Самые благостные дни для ночевки на свежем воздухе, жаль что последние — всякий кровожадный гнус чуть позже появится, и житья никому не даст на этих болотах. Места здешние Пашка знал хорошо, и на этом островке бывал не раз, трава тут хорошо растет. Отделен от леса небольшой протокой, через которую сейчас были переброшены мостки на бревнах — в его времени была гать, гораздо топче стало, берега совсем заросли, болотина — а тут рыба вовсю плескается, и крупная. Действительно, правильно говорят, что цивилизация природу совершенно изгадила, за прошедшие сутки он в этом убедился собственными глазами.

Теми самыми, которые выжег у другого человека…

— Как я мог, как я мог⁈

Воспоминание обожгло душу, Пашка с трудом сдержал тошноту, подкатившую в горло. Вчера пришлось выстрелить в человека первый раз в жизни, и он видел, к чему это привело. Вначале просто стрельнул, почти наугад, потом стал перезаряжать длинноствольный пистоль, от волнения руки ходуном ходили. Насыпал пороха на полку, закрыл ее, потом достал из сумки бумажный патрон. Скусил, высыпал весь порох внутрь крупнокалиберного ствола (большой палец легко входил), но волнение тут сыграло с ним злую шутку — ведь никогда до этого парню не приходилось стрелять с такого самопала. Скомкал бумагу в пыж, забил его шомполом, и лишь затем бросил в дуло пулю, похожую на наперсток. Стоял у самого окна, стараясь разглядеть что происходит, и тут перед ним неожиданно появилась бородатая морда с прищуренными глазами. Он непроизвольно отшатнулся — из щербатого рта, где гнилые, почерневшие зубы порядком выбиты, «полились» слова, из которых только «выблядок» был знакомым. И кривоватая сабля — ее острием мужик попытался попасть ему в живот. Спас тот самый шаг, на который он отступил — нет, не в страхе, он его не испытывал, от неожиданности…

— Ты меня спас, уберег — а то бы убили сегодня.

Пашка погладил холодную сталь пистолета, даже в сумерках увидел на деревянном ложе царапину, оставленную клинком — еле заметную, а вот на самом стволе почему-то никаких следов не разглядел, хотя именно им отбил удар. А дальше время будто замедлилось, словно по кадрам стали съемку показывать. Он вскинул ствол и тут увидел свинцовую пулю, что из него выпала. Наклоняться, поднимать ее было поздно — убьют в эту секунду же, он не сколько понял это, ощутил. И пальцы левой руки оттянули курок, откинулось огниво, открылась полка, показав насыпанный в нее порох. И неожиданно для себя потянул спусковой крючок — пирит в зажиме щелкнул по огниву, сноп искр упал вниз. И вспышка произошла в ту секунду, когда он чуть ли не ткнул стволом в бородатую морду…

— Ух-ты, уй…

Теперь тошноту он не сдержал, бросил все, отбежал к кустам, на ветвях набухала листва, наклонился — и съеденная перловая каша с мясом стала удобрением. Рвало его долго и капитально — страшно снова унюхать запах обожженного, даже горелого человеческого мяса. Это он запомнит до конца жизни — как из ствола вырвался огненный вихрь, как ударил по лицу московита. И жуткий нечеловеческий вопль, что потом раздался, и на такой высокой ноте, что сердце в груди чуть не замерло.

«Москвич» упал, забился, прижимая ладони к обожженному лицу. Выл, не переставая, то громче, то тише, хрипел, порой страшно ругался, и теперь Пашка хорошо понимал его речь — ему обещали долгую и очень мучительную смерть, описывая способы казни, которой предадут. Никогда не подумал бы, что в старину могут ругаться совсем так же, как в его времени. Вот только угрозы были вполне реальными, в том не приходилось сомневаться. Так и сидел парень в углу, ошарашенно мотая головой, не обращая внимания ни на выстрелы, ни на взрыв, ни на внезапно наступившую тишину. Пришел в себя, только когда вопли на той стороне бревенчатой стены прекратились, и перешли в тихие протяжные стоны.

Пашка тут же выглянул, но соблюдал осторожность. Подвигло его на это как любопытство, так и громкие голоса реконструкторов, торжествующих победу над неприятелем. Реальную победу, отнюдь не игровую — запах смерти присутствовал везде, он был физически ощутим, и настолько стойким, что его чувствовали все участники этого страшного «действа», как потом сами мужики признавались.

Выглянул, и услышал зловещие слова — «а глазонек у тебя нет, борода многогрешная — за меня славно потрудились». И тут на Пашку посмотрел подошедший «бутырец», в руке которого была шпага — со стального клинка капала на землю багряная кровь. Взгляд был страшным, насмешливым и «пустым» — будто сама смерть из глаз смотрела. В два кхеканья реконструктор добил «москвича», дважды пырнув тело острием — стоны прекратились и тот затих, уже навечно. Второй раз Пашка увидел его тело, уже занесенное в дом — тот перед уходом подожгли сами местные, что пришли с телегами, и черный дым вскоре превратился в столб…

— Вот, глотни чая, поможет. Да, меня Серегой зовут, а то я тебя знаю, а ты меня нет. Не переживай, так по первому разу всегда бывает, потом потихоньку привыкаешь, сердце будто в камень превращается.

Холодный чай действительно помог, вернувшийся от кустиков Пашка понемногу пришел в себя. А вот мужика, что ему помог, он боялся — хорошо видел, как тот совершенно хладнокровно переколол мертвых и немногих живых «москвичей». А сейчас у этого убийцы взгляд совершенно нормальный, человеческий что ли, обычный — взглянешь, и никогда не подумаешь, что этот Серега на такие вещи, что в уме не укладываются, способен.

— Я ведь такой как ты был, когда друга своего закадычного, в мешок собирал. В засаду попали, его с брони скинуло, а когда вернулись, «духи» его на кусочки разделали. Вот с той поры я «бородатым», любым, кто меня убить пытаются, «подход» свой имею. А раз пока жив, то им не повезло, значит. Мы тут по фестивалям ездили, а тут раз и все — «игры закончены», паря. Теперь реальность пошла, а жизнь штука серьезная, если ты не убьешь, то тебя самого непременно завалят. Вот такая нехитрая философия, братишка…

«Афганец» усмехнулся, извлек из пачки сигарету — прикрывая огонек зажигалки, закурил. Пыхнул дымком, и с доброй улыбкой, по-настоящему доброй, без всякой насмешки или фальши, посмотрел на Пашку — пламя костра хорошо освещало его лицо.

— Ты хорошо держался, не скулил, не подвел, и хватка есть. А теперь послушай меня — в этом мире все намного проще, чем у нас там — человеку нет нужды зверя в себе сдерживать. Хотя условности, конечно, соблюдать нужно. Тут девка одна вертелась, на тебя посматривала. Завтра с утра я сделаю так, что ее к тебе на телегу усажу. Ты ее поспрашивай, что к чему, и как тут живут. Нам любая информация впрок пойдет. Но не увлекайся — исподволь спрашивай — девчонке тут явно не сладко живется, а нам информатор нужен, как и верный человечек. Да и обстирывать народ надобно — «Воевода» потому и попросил тебя за ней присмотреть. Дело ведь молодое… Ты это чего, баб что ли не пробовал?

Пашка чувствовал что краснеет, щеки будто кипятком налились — ему было стыдно. Все парни как парни, а на него девчонки даже не смотрели — «хромоногий уродец» не для них, все принцессы, короны на головах. Он для них всегда чужой был, одни насмешки терпел, издевались бестии. Никогда не думал, что такие злобные создания почему-то «слабым полом» именуют. Какая доброта и нежность с участием — шипят как змеи.

— Ты воин, а в этом мире этот статус самый высокий, запомни это. И знай, что женщина всегда тянется к самому главному, что есть у мужчины. Знаешь где это? Тебе сказать?

Пашка покачал головой, не зная, что ответить, но всем нутром ощутил подвох. «Афганец» его похлопал по плечу, улыбнулся.

— Запомни — женщины всегда тянутся к мужскому карману, там, где кошелек. Но в этом мире торговцы не в почете, а только люди с оружием. И мы показали, что воевать умеем. Вот потому девка на тебя весь вечер и смотрела. Так что не теряйся — вербуй. Для всех польза будет…

Сергей замолчал, в две затяжки докурил сигарету до фильтра и бросил на алые угли. Тяжело вздохнул:

— У людей ломка пойдет, как табак закончится. А плавание Колумба только через пятнадцать лет будет. Хоть вешайся!

— Так вредно для здоровья…

— С чужого голоса говоришь, паря. Вчера днем один такое здоровьем дорожил, да стрелу поймал, а потом копье. Тут до преклонных лет не доживешь, убьют раньше. А я курить привык…

— Так у меня припасы в мешках, а там семена всякие. А табак он вредный такой — хоть картошку посади одну, все равно местами взойдет — семена махонькие, не уследишь за ними — то морковку, то свеклу обязательно полоть от него приходится. Когда сигарет и папирос не было в магазинах, мы ведь самосада чуть ли не гектар посадили, и резали трубочный, и на папиросы тоже — машинка и бумагу купили. Даже сигары вертеть пробовали, вроде кубинских горло драли. У меня неплохо крутить их выходило.

— Отлично, паря — аж камень с души свалился. Предусмотрителен «Воевода», словно чуял — такой нам и надобен. Приказал ничего, что на семена годится, не трогать, даже помидоры с огурцами, что на салат взяли. Ты, кстати где учился то? Студент ведь?

— После школы в сельскохозяйственный техникум поступил — заканчивать должен следующей весной.

— Вот и хорошо. Так что быть тебе помещиком, паря — первым будешь новые культуры тут распространять. Очень нужное дело, потомки тебя с благодарностью вспомнят. Ладно, мне за пули приниматься нужно, а тебе за костром следить положено. В карауле у нас сам «Сотник» стоит — за мостом смотреть надобно, мало ли что. Смену через час будить будем — смотри за временем, и не спи — за домами, где местные спят, глаз да глаз, от костра отходи. Маята у меня на душе — подвоха от них не жду, но что-то тревожит.

— Не буду спать, понимаю. Чай вскипячу, да кашу поставлю — свинины много, жирная будет, — Пашка подкинул дровишек в костер, посмотрел, как Сергей вынимает застывшие свинцовые пули из формочек. «Колпачки» будут лить всю ночь, как и насыпать в бумажные «гильзы» порох. Но они уже будут спать, их смена первая, самая долгая — два с половиной часа, следующим на полчаса меньше срока. Зато дел у них намного больше. Выспится только прооперированный Петровичем раненый реконструктор. А вот второй, которому стрела надрез сделала на ягодице, «костровым» предстоит быть — все равно толком сидеть не может…

Таких укромных местечек на тверской землице предостаточно…

Часть вторая

Право на жизнь

Глава 12

— Дьяк здесь, и серебро тоже. С ним еще один хмырь, подьячий, а как еще подчиненного назвать. И оба, что характерно, в малиновых кафтанах, под которыми кольчуги поддеты, это заметно, поверь, сам в «бронике» хожу постоянно. Совсем как мы поступили с трофейным «железом». И еще пара воинов у него, эти в доспехах и с луками, и после схватки — вмятины, кольчуги пробиты, судя по всему, и раны есть. Но бойцы крепкие, хотя не в кондиции, если завтра «заваруха» начнется. Своеземца в расчет брать не приходится, как и трех его мужиков — топоры плохая замена нормальному оружию, да и сноровка не воинская. Драться могут — воевать нет!

«Сотник» усмехнулся, подцепил из костра веточку, прикурил сигарету. Пыхнул дымком, ухмыльнулся, посмотрел на профессора — тот задумался, тоже закурил, размышляя. Затем негромко произнес:

— Дело скверное. Видишь ли, если серебро у дьяка, то московиты будут искать его целеустремленно. Это очень большие деньги по нынешним временам, огромные, можно даже так сказать — доход нехилого удельного княжества по размерам, вроде Волоцкого, где младший брат Ивана III заправляет. Но раз Новгород без хлеба на осаду остался, значит, серебро до Твери не дошло, и сделка не состоялась. Сорвали ее московиты…

— Перехватили обоз где-то здесь?

— Не думаю, в книгах бы царские историки написали сразу, да и в летописях след бы остался. Скорее, утопили в каком-нибудь озерце или речке, тут их до хрена. На дьяка посмотрел, пусть издали — настроен решительно, скорее из «непримиримых» новгородских бояр.

— Может быть в реальной истории до Литвы добрался, и там зажил припеваючи — серебро как раз для «эмигрантов», типа князя Андрея Курбского.

— Тот через век будет, не его время. Да и Казимир литовский деньги эти не мог получить — у него вечное безденежье, внезапный куш в четыре центнера драгметалла остался бы в людской памяти.

— Хреново, тогда завтра, вернее, уже сегодня нам добрая драка предстоит, и «на Изюмском шляхе», — полковник пошутил, вот только лицо было хмурое. Он отбросил окурок на угли и произнес:

— Чую, серебро здесь. Две телеги стоят, воины под ними спят на попонах, служка сверху, дерюгой прикрылся от прохлады, лишь дьяк спит в доме, но окошко как раз на них выходит. И охрана им очень нужна, и оплату резко утроили. А раз ставки растут, то игра стоит свеч.

— Нам выгодно честными быть, тогда службу по «чести» предложат — тут резать за верную службу не принято, платят в точности, хотя прецеденты случаются, куда без них. Но гораздо меньше, чем в нашем времени, когда целую страну вместе с людьми без торга «спустили» и обанкротили. Или ты такой же стал, как те банкиры, что в Кремле засели?

— Почти стал, как собственное начальство, — в голосе «Сотника» впервые проявилась жуткая тоска. — Теперь нет, да уже нет, наверное, хотя мысли нехорошие в голове бродили, скажу честно.

— Как ты сказал интересно, не русский человек бы не понял, — усмехнулся Воеводин — от души отлегло после услышанного, не хотел подлости. С такими людьми каши не сваришь, даже из концентрата. И уточнил:

— Дьяка до Твери честь по чести сопроводим? Поверь, это очень нужно, даже ценой крови, если бой с «москвичами» будет.

— Доведем, чего уж тут — деньги разум не замутят. Нам вместе быть нужно, а не соблазнам поддаваться, что в искушение посланы. Ничего, жили мы все скромно, не хрен богатеть.

— Все приложится, у нас и так стартовый капиталец не хилый…

— Только враг страшный — государь Всея Руси! Как надоедливых мух нас запросто прихлопнет, чтобы на пути исторического объединения русских земель не стояли. Прогрессивного, так сказать, явления, как мне в училище в голову вдалбливали, а потом замполит вещал.

— Не знаю насчет такого «прогресса», но единение нужно. Вот только не такое, а как Бисмарк сделал в свой момент.

И тут в голове Андрея Владимировича неожиданно появилась мысль, на первый взгляд совершенно «дикая», вот только не может русский человек без великой цели голову свою класть на бранном поле. И он ее тихонько озвучил, наклонившись к самому уху полковника. С улыбкой посмотрел как у того буквально округлились глаза, стали по юбилейному советскому рублю размером, и навыкате. И голос чекиста охрип, когда воровато бросив взгляд на палатки, где спали одноклубники, шепотом спросил:

— А разве такое возможно?

— Есть шансы, не та еще власть у Ивана. Остались земли, что отличие сильное имеют — народец в них иной по складу своему живет. Учти, слово «русский» еще не в ходу, и притязания Москвы на главенство ее порядков многими воспринимается крайне неодобрительно. Есть шансы, есть, пусть и небольшие. Но «попади» мы сюда лет десять тому назад, и совсем иная сложилась ситуация. Хотя, возможно, перебили бы нас за такие идеи.

— Убить и сейчас могут, причем с утра пораньше. Но раз такие дела пошли, то уже не игры, это наш вполне реальный шанс на вторую жизнь. Думаю, мужики с этим согласятся, и полностью поддержат…

— Нет никаких мужиков, забудьте это слово, оно оскорбительно по своей природе — как говорили раньше — «мужик в лаптях навоз топчет». Обращаться друг к другу стоит на людях исключительно по имени-отчеству, или как «бояре», либо житьи мужи, это сразу подчеркивает привилегированный статус, которому в здешнем обществе придается большое значение. Ведь не зря говорили, что настоящий мужчина состоит из «мужа» и «чина». Что мы все «служилые», это местные уже поняли, и поверь, они положению человека в обществе придают большое значение. Ты в лаптях кого-то видел тут?

— Да нет, обувка вроде ладная, у все оружных сапоги, — после паузы отозвался «Сотник». — Надо же — обувь то статусная и у нас, крутая.

— Еще бы — то, что на нас надето, и чем мы вооружены, да сама речь наша — все те из нас, что «десятилетку» закончили, по нынешним временам образование имеют выше местного университетского. Потому сейчас нужно ни приспосабливаться по манерам, а «инакость» выделять, то, что мы чужие в этом мире, любой местный в пару минут просечет. Так что не «торговец», а «коммерсант», не «жрать», а «ланч». Да и «сквайрами» нам побыть не помешает, по-английски со школы многие слова знаем. И для роли подойдут, и местные этот сленг не понимают. Посольство брать будем. Иес, иес, герл!

— Яволь, экселенц, — «Сотник» продемонстрировал знакомство с немецкой речью, и выругался. — Грюншайзехунд! Ферфлюхте!

— Так что нужно всем эту нехитрую идею до ума довести — поверь, то будет к лучшему. Благодарить потом будете.

— Мерси, мон шер ами, пуркуа па?

— Нихт ферштейн, — усмехнулся Андрей Владимирович, видя, что вечно серьезный «Сотник» стал дурачится. И выдал тому такое, что у того лицо просто вытянулось от удивления:

— Легенду подкорректируем. Маловат для тебя чин сотника, граф, теперь ты коннетабль, то есть главнокомандующий армией моего маленького княжества, которое захватили злые османы-магометане. А я князь, беглец изгнанный — таких здесь много, их «изгоями» принято именовать. Вспомни князя Боброк-Волынца, что на Куликовом Поле засадным полком командовал — его ведь ляхи изгнали с Волыни, а он к московскому князю Дмитрию, будущему Донскому перебрался, и тот его даже на своей сестре женил. Как видишь, статус отнюдь не зазорный, тут себя «подать» нужно правильно, в нужное время, и когда в тебе нужда.

— А мы все, как понимаю, твоя дружина верная, так сказать. Из лучших «мужей» и «детей боярских» собранная лейб-гвардия, если на местный манер именовать. Охренеть! Однако один вопрос, князь — а не многовато ли новоиспеченных дворян будет?

— В самый раз — ты ведь роман «Квентин Дорвард» читал?

— Ага, в детстве, — кивнул «Сотник», — там в его шотландских стрелках дворянин на дворянине, с семью поколениями славных предков. Родовой замок подлые англичане взяли и разорили. И бумаги сгорели в пламени.

— Вот пока и молчите о своем «славном происхождении», делайте загадочный вид, говорите непонятное, типа, что связаны рыцарским обетом молчания. Потом каждому его «легенду» откорректирую, даже напишу на листке, чтобы запомнили накрепко. Да и «общую» сообразим, бои-сражения, земли наши и супостатов выдумаем, чтобы показания у всех сходились.

— Так будет лучше — легче в памяти отложится. Коннетабль — круто, гасконец о его золотой шпаге мечтал, но стал лишь маршалом.

— Будет тебе карьера, обещаю, и княжество у нас будет — мы его просто «отожмем», как бизнес в наше время. Знания у нас есть, что произойдет в будущем времени, знаем, так что возможности появятся. И главное — оружие есть соответствующее, оно веский довод.

— Ты в меня оптимизм вселил, как Остап Бендер в одноглазого шахматиста при организации турнира в Нью-Васюках. Ладно, пойду спать — в палатке место есть. Я твоим «спальником» воспользуюсь, чтобы в шкуры не закутываться — там блохи скачут. К чему тебе завшивевший воевода?

— Иди, спи, коннетабль. Как говорят в народе — утро вечера мудренее. А у тебя лишь четыре часа для сна осталось, рассвет скоро. А мы тут патроны снаряжать будем, благо бумажных «стаканчиков» про запас много взяли, — Андрей Владимирович вздохнул. На каждом фестивале всегда находились желающие заплатить (и спонсировать реконструкторов), чтобы собственными руками снарядить патрон и отлить в пулелейке свинцовый «кругляш». А там сделать выстрел и долго радоваться «приобщению».

— Полные лядунки нужны, князь, мало ли что…

Почти пять веков имели хождение на русских землях «чешуйки» — самая ходовая монета, «деньга», заимствованная от Орды…

Почти пять веков имели хождение на русских землях «чешуйки» — самая ходовая монета, «деньга», заимствованная от Орды.

Глава 13

— Сон — лучший лекарь, девочка. Дали таблеточку, вот боярин и спит, и не просто так — заживление раны одновременно идет. Первые три дня больного беспокоить не нужно, да только нет у нас сейчас такой возможности — до Твери ехать нужно. Ничего — сена много подложили, и тряска не так ощутима будет. Жаль, рессор у нашей повозки нет, а то бы ехали с комфортом.

— А что такое «рессоры», батюшка-боярин?

— Штука на диво полезная, долго объяснять лекарю, когда умелый мастер нужен, или кузнец. Не обращай внимания, то слова иноземные, заморские то есть. Ты мне лучше расскажи, о каких отварах травяных ведаешь, о корнях разных, и какова от них польза при хворостях.

— Бабка Марфа многому научила — травница она, знахарка. К ней болящие завсегда приходили со всей округи, и облегчение…

Пашка прислушивался к разговору Петровича и местной девчонки, что в услужении у своеземца Мефодия была. Надо же — четырнадцать лет всего, а уже совсем взрослая, и физически, и по местным меркам. В таком возрасте здесь замуж выдают, и детей они вовсю рожают. Правда, как выяснилось из разговора, при первых родах смертность у матерей зашкаливает, одна из трех неизбежно умирает. И детки мрут как мухи — хорошо, если половина выживает, а рожают женщины много, не меньше полдесятка на одну выходит, понятное дело ту, что при первенце не померла.

С утра все пошло совсем не так, как рассчитывал Пашка — поспать им не дали, подняли на полчаса раньше. И говорили «Воевода» с «Сотником» вещи здравые, весь расклад привели, объяснили многое. Так что слово «мужик» навсегда изгнали из лексикона, все одномоментно осознали насколько опасно такое обращение. Так что пришлось переходить на имя-отчество, его самого теперь именовать будут, все одноклубники полноценные «дети боярские» или «житьи» мужи. Но прозвища внутренние остались — тут этому никого не удивишь — у каждого боярина здесь подобные есть, и даже князья «погонялами» обладают. Про обычных мужиков и говорить не приходится, у каждого есть кличка, и как в том анекдоте про «бычий хер» в индейском племени, на нее отнюдь не обижаются.

После «вводной», к походу стали готовиться — под кафтаны все либо кольчуги из трофейных поддели, или доспех из железных пластин на кожаный жилет прикрепленных — «Воевода» сказал, что они защитой не хуже будут, даже лучше. Потому что если лучников на отдалении держать, то даже такую защиту стрела на излете не пробьет, отскочит. Так что теперь реконструкторы «бронежилеты» имели, даже он облачился в подходящий комплект по его размеру, хотя поддевку пришлось надевать.

Ведь местные мужики ниже на голову, чем «пришельцы из будущего» — акселерация за полутысячелетие наглядная. Но вот шире они, массивнее что ли — про таких здоровяков у него в селе говорили, что кряжистые, как дубки. А то, что с убитых сняли, то тут никто из «бутырцев» уже не заморачивался — на войне как на войне.

Все, что есть у побежденного, переходит как добыча к его победителю — нехитрое, но верное правило! Мертвым справа уже ни к чему, а живым долго послужит богатством и защитой!

Пашка посмотрел вперед — десяток телег растянулись на лесной дороге, возничими были местные мужикии своеземец — тот одной рукой управлялся с пароконной упряжкой, на которой ехал дьяк с подьячим. Рядом с ним восседали на конях «Воевода» и «Сотник», в расшитых золотистой и серебристой нитями малиновых кафтанах. С ними были четыре «бутырца», тоже верхами — умели ездить, пусть и не так браво смотрелись, как два дружинника, что поехали впереди головным дозором. Те как витязи снарядились, все в «железе», даже шлемы с устрашающими личинами в виде оскаленных волчьих морд — смотрелись жутковато. И вооружены соответственно — колчаны с луками, мечи, небольшие круглые щиты к седлу приторочены, короткие копья с петлями за спину заброшены, словно мушкеты.

Пашка своего «Чалого» никому не доверил — сам управлялся. Да и телега была пустая, без поклажи — ту перегрузили на идущую впереди подводу. Так что Петрович с девчонкой Глашей, или Глафирой, да с раненым вчера реконструктором ехали со всеми «удобствами», по местному «сервису», на толстом слое сена, на который кинули сверху две медвежьих шкуры. Видимо, «лесных прокуроров» водилось в здешних лесах порядочно, раз мех считался бытовым, который и бросить не жалко.

На самой последней подводе ехали три «бутырца», старшим над которыми назначили «Сержанта» — это было и звание, и теперь намертво прилипшее к нему прозвище. Теперь он не боялся Сергея Ивановича — добродушный мужик… Боярин то есть, и глаза задорные стали, не мертвящие. Улыбаться стал, шутил, но вот слушались его беспрекословно. И мушкетов у них было не три, а пять — один ведь про запас взяли (но его Пашке отдали), но ведь еще от убитого и раненого одноклубников по «стволу» осталось про запас. И его научили с мушкетом управляться, правда, еще не стрелял. Но то обязательно случится — ведь врагов вокруг много.

Задача у него с Петровичем была простая — собирать и обихаживать раненных, если бой произойдет. И лишь в самом крайнем случае помогать арьергарду (запомнил мудреное слово), если те огнем не смогут отбиться. И маневр заранее отработали — поперек дороги две телеги поставить, перегородить ее, и уж потом отстреливаться, имея прикрытие. Эта задумка «Сотника» всем понравилась — тут такой прием использовали, вот только не додумались мушкеты сотворить. На них все местные постоянно глазели, не скрывая удивления — такой механизм не приходилось видеть, особенно когда пирит об огниво ударялся и сноп искр высекался. Хотя сейчас в походе на замки чехлы были надеты, и дула прикрыты «колпачками».

И роли распределены заранее — если дорога прямая будет, и дальность до четырех сотен метров, то стрелять будут только Петрович и «Сержант», а трое перезаряжать для них мушкеты. А как «московиты» близко подойдут, то бить залпами сразу из пяти ружей. А там кто-то из «воеводских» подъедет с пистолетом, или сам «Сотник» — хотя патроны «макаровские» нужно беречь, их и так мало осталось, только на крайний случай…

— А ты женатый боярин?

— Ушла давно супруга — сказала, что от меня мертвичиной пахнет, и жить с таким невмоготу. И денег мало, и детей рожать не захотела, — Петрович тяжело вздохнул, было видно, что отвечает откровенно — Пашка время от времени на него поглядывал. А то, что он патологоанатом уже узнал от Сереги — тот к этому очень спокойно отнесся, сказал только с усмешкой, что сам такой же, только живых в мертвяков превращал.

— Как так, ведь под венец сама пошла? Разве так можно⁈

— В наших краях можно многое, о чем тебе лучше не знать, — негромко произнес Петрович, и снова вздохнул. — Я всю жизнь бобылем прожил, не хотел просто новую жену искать — зачем проблемы. Да ты не заморачивайся, девочка — замуж выходи по любви только. Или по расчету — но только если подопрет сильно. Если хочешь, то лекарскому ремеслу тебя научу — бабка знахарка хорошо, но нужна научная база. Хорошим лекарем станешь — прибыток пойдет, и пользу людям принесешь немалую.

— Хочу быть лекаркой, боярин, травы люблю, научи. Только меня дядька Мефодий за Василия «Косого», своеземца, замуж выдать по осени собрался, вот поехали в Тверь прикупить необходимое к приданному, что собрали, — девчонка тоскливо вздохнула, так что сразу стало ясно, что от кандидатуры жениха девчонка не в восторге. И после следующих слов все стало предельно ясно, и уточнений не требовалось.

— Васька жену свою схоронил по зиме, бил ее сильно, в могилу вогнал, как поговаривают люди. Вдовствует он полгода уже, похоть обуяла, боярин. И восхотел осенью меня под венец повести, а у него сыновья уже с бородами ходят. Дядька Мефодий ему пару рублей задолжал, вот и решил меня за долг сей и отдать, как холопку какую-то.

Девчонка всхлипнула, и тут Пашка понял, что цепляется она за доктора как утопающая за соломинку, потому о травах и знахарских способах так откровенно говорила. Ясно, что сама ему в помощницы набивалась — деваться сироте некуда, Мефодий ее подобрал, без родичей ребенок остался, вырастил, и теперь пожелал замуж сбагрить, деньги «отбить» вложенные. И против не попрешь — в своем праве. Раз растил, кормил, защищал — обязана его слушаться. Хотя кандидатуру в мужья подобрал с расчетом — плевать ему на девчонку, потому за пожилого, даже старика по местным меркам отдает, а тот на руку тяжел, судя по всему.

На «телятину» этого «Косого» потянуло!

— Так ведь ты не обельная холопка, не закуп, чтобы вот так просто, не спрашивая твоего согласия? Тебя ведь как вещь продают!

Было видно, что Петрович искренне удивился. «Воевода» уже пояснил им социальные статусы, здесь принятые — ничего в мире не меняется, всегда есть те кто при правах, и бесправные. Тут просто все резче, выпуклее — нравы простые, не затейливые, правовыми актами сильно не ограничены, а бабы с девками вообще «второй сорт», феминизмом тут и не пахнет.

— Если родичи появились, заплатили «пожилое», то да — им ответ держать в полном праве. А кто за сироту заступиться… Я лучше к тебе в холопки продамся, чем за Ваську «Косого» пойду замуж — убьет он меня, сердцем своим чую. Злой он, подлый натурой, а ты ласковый — зрю это. Купи меня, боярин — глаза у тебя добрые. Служить буду верно, как собака, ноги мыть и воду эту пить. Что хочешь со мной делай… Деток тебе рожу крепких, много рожу, я сильная, если сам похочешь…

Пашка охренел от такой откровенности, ему было стыдно, что столь нагло подслушивает. Скосив глазом, он заметил поалевшие щеки девчонки, что уцепилась своими ладошками за руку побагровевшего врача. Петрович только ртом зевал как рыбина, вытащенная на берег. Наконец, после долгой паузы произнес охрипшим голосом:

— В холопки брать не стану, а вот помощницей да — только учись хорошо, чтобы не навредить. «Пожилое» за тебя заплачу, два рубля хоть и большая сумма, но не настолько, чтобы с Мефодием по душам не поговорить. Не отчаивайся — скажу князю, и решим сей вопрос…

Тверские леса «светлые», душу лечат — и воздух лечебный. Березы в листву пошли, спасительницы народные. Это и береста для лукошек, и знаменитый деготь, и уголь, и банные веники лечебные. А по весне сок, из которого веселящая душу «пьяная березовица» получается, что вместо бражки хорошо «шла» еще много веков тому назад.

Глава 14

— Слушай, Василий Алексеевич — я человек не военный, и не собираюсь лезть в твои распоряжения. Но мне кое-что непонятно — ты зачем под каждого броню не только подобрал, но и приказал под кафтаны надеть — хорошо, что мы пошили их просторными, чтобы зимой носить.

— Все просто — кровью не испачкать. «Треники» не так жалко, да и рубахами местными разжились, их вообще выбросим, или на тряпки пустим. Мне каждый человек сейчас дорог, нужно хоть какую-то защиту дать, пусть примитивную. У нас всего три нормальных бронежилета. А так «примитив» есть, что стрелам на излете противостоять может. Но лишнюю тяжесть носить сейчас ни к чему, устанут бояре, когда стрелять придется — «железо» сильно движение сковывает, сам попробовал поносить. Но деваться некуда — потери категорически недопустимы — каждый из нас кладезь знаний, которые в любое дело приспособить можно.

— Понятно, — кивнул Андрей Владимирович, и тихо сказал. — Камуфляжи потому приказал в рюкзаки спрятать, и не доставать, как наши вещи? Боишься, что внимание на них обратят?

— И это тоже, смышленые они очень, глаза умные. Не стоит за дураков держать, как только уловят суть, нужда в нас уменьшится. А так для них много загадок будет, а неизвестное всегда пугает, поневоле уважать будут, и крайне серьезно относится. А работу профессионалов принято оплачивать по самой высокой «сетке», да и ништяков всяких выдают больше.

— Хитрец ты у нас, одобряю, — профессор негромко засмеялся, и отнюдь не натужно, искренне. «База» нам нужна крепкая, чтобы там своей жизнью жить, как привыкли.

— «Крыша», князь, очень хорошая «крыша», чтобы под ее защитой пребывать. А там производство собственное организовать, сам знаешь — есть у нас умелец такой, с «Сержантом» на телеге едет, нашел общий язык с этим чокнутым. У них двоих руки золотые, чего угодно из дерьма сотворят, а не только «конфетку». А тут как раз такой случай, для этих мастеров.

— И что нам нужно от «крыши» потребовать, коннетабль?

— Городок, где есть производственная база. Понимаю, что кустари тут самое лучшее, но создание армии, пусть небольшой численности, требует многого. А все лучше производить на мануфактурах — выйдет дешевле, более массово, и создаст унификацию. И деньги нужны, много денег — без финансирования ни хрена не выйдет.

— Чувствую, что получу в ответ фразу, типа — «с деньгами всякий сможет, а вы попробуйте без денег извернутся и дело сотворить», — теперь улыбка у Воеводина вышла невеселой. Пожал плечами, сказал:

— Новгород или Тверь — иного выбора у нас просто нет. С первым все ясно — осенью под стенами будет вся армия великого князя Ивана Московского, и боярство местное капитулирует, вечевой колокол увезут. И Тверь окажется полностью окруженной московскими владениями — через восемь лет ей полный и окончательный трындец придет.

— Ничего себе перспективы, умеешь ты утешить. Тогда следует на службу местному князю напроситься, за восемь лет можно успеть подготовится к решающей битве. А там посмотреть, кто на болоте главный кулик будет, и кто квакает громче.

— Чтобы Ивана победить, нужны «веские аргументы» на поле брани? У тебя такие «доводы» есть? Учти — против двадцати тысяч поместной конницы сражаться туго, вспомни, как мы вчера воевали.

— То с непривычки — для многих бой первым был, А доводы у нас имеются, и крайне серьезные.

Сотник окинул взглядом растянувшийся караван, что вышел на широкий луг — покосы на нем будут добрые. Это можно было уверенно предсказать, видя полуразвалившийся «балаган», там косцы явно жили в прошлом году. А сейчас на дворе весна вовсю идет, потеплело, реки вскрылись давно, трава уже зеленеет, листва первая появилась.

— Мушкеты с коническими пулями позволяют вести бой с конницей на солидном расстоянии, куда там лукам. Порох на порядок мощнее, чем тетиву отжимать. Да и легкой полевой артиллерией озаботится нужно — пушки и колокола здесь вовсю отливают, так что нужно «замутить» производство хотя бы четверть пудовых «единорогов» — бомбы, шрапнель и картечь наше все. Никто в этом мире противостоять новому огнестрельному оружию, да в сочетании с передовой тактикой не сможет. Если бригаду сколотим тысячи на четыре стрелков, то сможем не то что «москвичам», а всем соседям укорот сделать надолго. Вот только одолевают меня нехорошие мысли — сомневаюсь, что здесь производственная база соответствующая имеется, и столько людей в войско наберем, причем добровольцев…

— Эко ты мыслью по древу растекся, с наполеоновскими планами, — хохотнул профессор, но оставался крайне серьезным. — Скажу сразу — надо посмотреть что будет. Мы пока в воздухе подвешены, и свое право на жизнь отстоять должны. На месте как обустроимся, определимся — пока я только по книгам судить могу, а реальная жизнь сильные отличия имеет. Так что лучше не забегать вперед, будет время — будет пища, как говорится.

— Ты прав, князь — не время, это я увлекся. Нам бы добраться до тверских земель, здесь, как я понимаю, еще новгородчина, хотя у меня «двухверстка» областная. Уже к местности «привязался», первые уточнения и дополнения внес, пометки сделал.

— Многовато тебе придется картографических работ сделать. Многие тверские города на карты внесешь, они просто исчезли к нашему времени, а сейчас вполне живут и процветают.

— Сожгли что ли, когда война шла?

— Нет, Василий Алексеевич, старые счеты Москва сводила — зачем победителю конкуренты. Так и исчезли города — сейчас на месте многих или пустошь, либо сельцо, но остатки заросших валов сохранились. Видишь ли — первому, как и последующим «самодержцам» очень не по нраву пришлись «вольности» новгородские и тверские, их выкорчевывали с кровью. Долго и старательно «пропалывали», и так кропотливо, что до сих пор чувствуется. Потом, кстати, очередь «вятских» и «псковских» придет, но им куда меньше достанется. Все же приграничье, либо с Ливонским орденом, а потом Швецией, или с Сибирским ханством. А уж окончательно вытравили «свободолюбие», когда крепостное право утвердилось.

— Никогда бы не подумал, что в Твери «вольности» имелись. Впервые слышу, князь, признаюсь честно.

— Об этом в учебниках старались не писать, а вот посмотреть Афанасия Никитина с его «хождением за три моря» следовало бы. Я и сам хочу посмотреть на «тферские великая вольности», как нынче говорят — зело любопытно как историку. Народ здесь иной по менталитету, не раболепный. Заметил, как мужики обозники на нас смотрят?

«Сотник» хмыкнул, задумался, покачиваясь в седле. И лишь через пару минут тихо произнес, потирая переносицу пальцем:

— Без боязни, я думал на колени перед «боярами» падать будут, но нет — даже шапки не ломают. Как в книгах писали в наше время…

— Потому они всегда своего князя поддерживали против «меньших князей» и бояр. И что-то вроде веча у них было, и с Москвой яростно бились, не сдавались на милость, хотя те несколько раз Тверь осаждали. Тот же Дмитрий Донской пытался, и даже сейчас, в безнадежной ситуации, тверичи стоять будут до конца, и ворота откроют, когда князь сбежит.

— Не торопись, княже, то через восемь лет может быть. А может и не быть совсем, мы ведь тут не зря появились, в самый решающий момент. И время еще не упущено, шансы есть.

— Остается только надеяться, боярин, и приложить все силы — чего-то мне самодержавие с крепостным правом для целого народа не по душе. Посмотрим на тверские порядки — если они иные, чем в Москве, то будем считать, что наш выбор для будущих времен правилен. Тогда придется драться с Иваном свет Васильевичем, что себя уже сейчас «государем» приказывает именовать. Крутой он повелитель, даже родную кровь не жалеет. И женушка ему под стать, византийка Зоя Палеолог — та еще «Змея, Особой Ядовитости», если с заглавных букв именовать.

— Какие времена, такие нравы, если драка за власть неизбежна, то к ней нужно хорошо подготовиться, — спокойно отозвался полковник, и тут неожиданно приподнялся в стременах. Лицо чуть побледнело, и он произнес:

— Накаркал, не стоит говорить о врагах, они не дремлют! Твою мать — нам засаду устроили!

Андрей Владимирович всмотрелся и ахнул — оба новгородских дружинника вылетели из леска, куда только что въехали, на обширный луг обратно, нахлестывая коней. А за их спинами тут же появились первые всадники в знакомых тегилеях и доспехах, раздался громкий и устрашающий клич, от которого замерло сердце:

— Москва!!!

Противопоставить многочисленной поместной коннице москвичей, этой мобильной силе того времени, новгородцы и тверичи могли лишь пешее ополчение и небольшие конные отряды.

Глава 15

— В круг! В круг! Вагенбург!

Последнее слово яростно кричащего «Сотника» Пашка, как и все другие, хорошо запомнил — с немецкого языка звучит как «крепость из повозок». «Воевода» им еще с вечера несколько раз пояснил, что это за тактический прием, и два раза с утра попрактиковались на встречаемых по дороге лугах — неплохо выходило вроде. Да и в учебнике читал о таком приеме, когда чехи во время гуситских войн такой способ практиковали, отражая атаки тяжеловооруженной рыцарской конницы. Правда, повозки у них были большие, видел на рисунках, с откидными щитами с бойницами. Их между собой скрепляли цепями, образую ощетинившуюся ружьями и пушками крепость, появлявшуюся в поле за считанные минуты.

— Пашка, перекрывай путь!

«Сержант» уже соскочил с подводы, подбежал, держа два мушкета в руках. Парень дернул поводья, заставляя «Чалого» сойти с дороги, и стараясь своей телегой перегородить ее, в то время как головные повозки стали разворачиваться, как бы в обратную дорогу направляясь. Никто из обозников не суетился, не орал как заполошный, все действовали уверенно, будто каждый день только и занимались войной, привыкли к ней.

— Москва!!!

Из леса один за другим выскакивали всадники, до боли в знакомых простеганных халатах — до них было с полкилометра, не ближе — луг был очень обширным, такие в этих местах порой встречаются, но редко. А пашни еще реже — тут ведь гектаров тридцать удобной земли, такую распахивать нужно, но, видимо, у новгородцев руки не доходят.

— Ничего, сейчас мы им укорот дадим! Петрович, целься по головному, что булавой размахивает. Бояре, вы заряжающие после первого залпа! Пашка — девчонку и раненого под телегу, а то стрелу словят тушками! Не дрейфить — они рано выскочили, нервишки сыграли — тоже ведь люди. Ничего, сейчас от нас болезненный урок получат!

Парень удивлялся горячечному спокойствию «Сержанта» — если такое словосочетание возможно. Он ухмылялся, полностью уверенный в своих силах. Казалось, что этот человек рожден для войны, дышит ею, живет в ней. И жить без этого ощущения — убивать врагов, рисковать собственной шкурой и возможно быть самому убитым — не может.

— Помоги, — Пашка повернулся к девчонке, подхватив раненого «бутырца» за плечи. Та поняла, кивнула, но вначале сдернула плед, которым того укрывали. Постелила около телеги, и лишь затем подхватила мужчину за ноги, и они его положили на одеяло. Пашка схватил медвежью шкуру, хотел накрыть реконструктора, что продолжал спать, не обращая внимания на происходящее вокруг — видимо, Петрович дал ему что-то жуткое для сна, и тот оказался слишком крепким.

— Не нужно, боярин, лучше коня шкурами прикрой — хороший он у тебя, большой, сильный. Поберечь надобно. Накрой шкурой-то, и еще одной голову — не испугается, когда не видит.

Голос у девчонки совсем не дрожал, когда произнесла слова, словно постоянно с подобными ситуациями сталкивалась. Пашка при ее помощи накрыл коня тяжелой шкурой, матерясь про себя, затем еще одной голову фыркнувшего мерина — девчонка тому что-то прошептала и «Чалый» застыл, дав ему возможность успеть спутать передние ноги. Глашка же присела рядом с раненным, как бы прикрывая его собственным телом, и напряженно поглядывала на приближающихся всадников, громко произнеся:

— В сонмища сбиваху и всех побиваху!

— Нет, девочка, не так их и много — полсотни нет, справимся. Самим рыло начистим, век будут помнить.

Лекарь уже стоял рядом на колене, положив тяжелый ствол на телегу, и тщательно прицеливаясь в выбранного «Сержантом» всадника. Приготовился стрелять «Сержант» и еще один «бутырец» от своей телеги, рядом с ними также стояли прислоненными «запасные» мушкеты, уже с пулями в стволах. А вот оставшемуся реконструктору, как и Пашке, выпала значимая доля «заряжающих», как и положено быть плохим стрелкам в подобной ситуации, когда на счету каждый выстрел. Ведь пороха маловато нашлось в рюкзаках, хотя пуль и картечи (взялись и за нее, памятуя вчерашний опыт) отлили достаточно, благо свинец в небольших отливках выдал своеземец. Его и пустили в дело, и патронные сумки значительно пополнились, хоть и свободные «пеналы» в лядунках остались.

— Москва!!!

— Пли!

Донесся яростный клич нападающих, и тут же в ответ оглушительно рявкнули три мушкета. Пашка не поверил собственным глазам — всадника с булавой из седла вышвырнуло как пушинку.

Исчез, испарился, «дематериализовался»!

Не успел пороховой дым толком рассеяться, как грянул второй залп, и снова результативный — две лошади на полном скаку повалились на землю вместе с седоками, те даже не успели ноги из стремян вытащить и соскочить с падающего кувырком коня. И переломами вряд ли обойдется, когда тяжеленая конская туша прокатывается по несчастному седоку.

— Заряжай, что столбом застыл!

Громкое рычание обычно спокойного и добродушного Петровича вывело Пашку из состояния лицезрения и некоторого оцепенения. Он выхватил из сумки патрон, скусил с верхушки бумагу и тщательно, чуть трясущимися руками насыпал порох в дуло. Затем, памятуя свой вчерашний неудачный опыт, бросил в ствол пулю «юбкой» вниз, скомкал бумажку в пыж и забил шомполом. Насыпал из пороховницы мелкие зернышки «огненного зелья» на полку, закрыл ее. И поставил мушкет рядом с доктором, которого за боевитость и меткость мысленно назвал «Ливси», памятуя об одном герое книги, которую прочитал в детстве.

Кто же из отроков не мечтал стать пиратом, читая разные книжонки с увлечением, и не желал отправиться на поиски острова сокровищ. Что тут скажешь — все живут с придурью, но одни в детстве, что позволительно, другие до самой смерти в старости!

Так по ком кукует кукушка⁈

— Пли!

Прогремел еще один залп, а Пашка продолжал заряжать мушкеты, сосредоточившись на этом деле и уже почти не обращая внимания на то, что происходит вокруг него. И лишь хватанув воздух, и не притронувшись к горячему стволу очередного требующего перезарядки мушкета, искренне удивился его отсутствию, ведь Петрович продолжал стрелять, что твой пулеметчик — и десяти секунд не проходило, как гремел новый выстрел. И судя по радостной ругани и воплям — производительный по огневому воздействию на неприятеля, и вполне себе эффективный.

— Иди к боярам, помогай заряжать, я сама тут справлюсь.

До него донесся голос девчонки, стоявшей рядом, и, взглянув на нее, у Пашки отвалилась челюсть, как ковш застывшего на песчаном карьере экскаватора. Глашка заряжала мушкет куда сноровистей и быстрее, чем это он сам делал. Ловко так, движения уверенные и тонкие ручки отнюдь не тряслись как у него. Все правильно делала, как он, пододвинув к себе лядунку и совершенно не обращая внимания на приближающихся всадников, что начали обходить яростно отстреливающийся вагенбург по большой дуге, держась от него на порядочном отдалении.

— Да не стой ты столбом, боярин, помогай своим!

То ли от просьбы, либо чуть ли не приказа девчонки, Пашка пришел в себя и удивленно посмотрел на Глашку — та передала доктору мушкет и принялась перезаряжать отставленный, совершенно не обращая внимания на воткнувшуюся в борт телеги оперенную стрелу. Он ее не узнал — алые щеки, возбужденные блестящие глазоньки, ноздри тонкого носа трепещут — пороховой дым буквально впивает в себя, и дуреет прямо на глазах. Прошипела разъяренной кошкой, при этом ухитрившись не просто погладить доктора по спине, а прижавшись к нему на секунду.

— Это они, тати московитские, батюшку и мамку зарубили! Бей их без жалости, милый, смертным боем лупи!

И столько ярости было в вопле и во взгляде, что Пашка отшатнулся и перебежал к «Сержанту», что забивал шомполом пыж в стволе. Тот посмотрел на него и весело сказал:

— Заряжай мне, я стрелять буду. Бой-девка, теперь за доктора можно не беспокоится — он при ней, и она за ним, как за каменой стеной будет. Славная парочка выйдет — друг дружку любить будут как чокнутые. Вот и ладненько — так что завидуем молча!

Пашка принялся заряжать мушкеты, а «Сержант» стрелял как заведенный, отмечая руганью удачные попадания, и скрипом зубов на промахи. А пальба шла по всему фронту, ожесточенная и быстрая. И убийственно точная на этот раз, в отличие от вчерашнего дня. Но это и понятно — палили самые лучшие стрелки, все остальные реконструкторы были у них, как говорится, на «подхвате». И это дало ощутимый результат — половины атакующих всадников как не бывало, десятка два «спешено» самой смертью.

— Что, не понравилось⁈ Отведали досыта «свинцовой каши»⁈

«Московиты» отхлынули, и куда быстрее поскакали обратно, нахлестывая коней. Было видно, что такого отпора, да еще «огненным боем», они никак не ожидали. Но в лес не пошли, крутились у самой опушки, и пашка непонимающе посмотрел на «Сержанта». Тот ухмыльнулся, только глаза были серьезные, с темноватой дымкой безумия. Он похлопал парня по плечу, показал на стрелу, воткнувшуюся в дерюгу, и сказал, обращаясь сразу ко всем «одноклубникам», что хрипло дышали от усталости:

— Это они сикурса, то есть помощи ожидают. Плюньте и растерите — больше сотни не будет, но скорее подойдет вторая половина сотни. По здешним местам конница полками ходить не будет ради одного дьяка с телегами. Потерь среди нас вроде нет, у мужиков пару зацепило — будет доктору работа. Так что чистим мушкеты, бояре, подготовимся к следующему акту «пьесы» — он будет куда интереснее. А как зарядим, то перекурить это дело можно. Чувствую, что надолго марлезонский балет затянется…

Шотландская гвардия французских королей XV века — непременные участники последних сражений «столетней войны». На них вполне можно было положится — давние и непримиримые враги англичан, чужие галльской земле — они сохраняли преданность венценосным нанимателям.

Глава 16

— Это у нас растение такое произрастает, вроде ладана дымится, нечистую силу отгоняет, — Андрей Владимирович истово по православному перекрестился. И заметил, как напряженный взгляд «дьяка» перестал быть таким цепким, обмяк как бы. Хотя какой на хрен «дьяк» — боярин опытный, воин умелый — из арбалета хорошо стреляет, а вот перо с чернильницей явно не для него, куда ближе сабля острая.

— Трава эта голод притупляет, когда у нас в крепости кушать ничего не стало, уж больно схизматики обложили осадою, ее курение позволяло легче невзгоды переносить. И как то привыкли к ней, теперь трудно без нее обходится, как без чарки вина доброго. И митрополит наш благословил, сказал что вере и ратному делу не помеха, лишь бы бились хорошо со схизматиками и магометанами, что крест со Святой Софии свергли.

— Кхе-кхе, это так — выпить бы не помешало, но уж когда дойдем только — порубежье близко, тверичская землица пошла, княже. Но так они у себя считают, что их, а мы, новгородцы, иначе. И курения свои возносите как требы — зазорного ничего не вижу, тем паче сами «огненным боем» бьетесь. Невиданное зрел собственными очами, но им верю! Ты уж прости меня, княже — вы своим обычаем живете, мы своим — а еды у нас вдоволь, голодовать не будете. Хотя московский князь подвоз хлеба с низовых земель запретил. Ничего, и эту напасть одолеем.

Вот только уверенности в последних словах у новгородца не послышалось, дрогнул голос. Да оно и понятно — шесть лет тому назад «Господин Великий Новгород» после жуткого разгрома на реке Шелони склонил гордую выю перед московским князем, признал за ним верховенство, молча сглотнул требование о контрибуции, перетерпел казнь нескольких бояр, наиболее нетерпимых Москве. И попался этой весной в настороженный капкан, когда послы, причем выражающие интересы «промосковской партии», от себя сказали всего одно слово вместо другого.

Страшненькое такое слово по своим последствиям для всей новгородской «вольницы» — «государь»!

Сознательно «ошиблись», ведь нужно было произнести «господин», то есть верховный правитель. А вот «государь» означал, что теперь, с этого момента, Иван III имеет полное право казнить и миловать по своему усмотрению, и распоряжаться так, как его душеньке взбредет — Новгород сам признал, словами своих послов, де-юре, его «вотчиной». И хотя по возвращению «сотня золотых поясов» осознала, что свершилось, и попыталась дать «задний ход», указав на ошибку послов, которым велено именовать московского князя «господином», но было уже поздно.

Слово сказано, и оно услышано!

Теперь Иван Васильевич имел законное право наказать «ослушников», ибо такой отказ являлся прямой «изменой». И первым делом перекрыл подвоз хлеба, а осенью, после уборки урожая, соберет войска, и в «силе тяжкой» двинется с полками на строптивых «торговцев». И камня на камне не оставит от «града обреченного», если тот не вздумает покориться насилию.

— Не одолеете вы эту напасть, боярин, потому что сами себе погибель подготовили, — совершенно спокойно и тихо произнес профессор, с усмешкой поглядывая на посла — теперь он в этом не сомневался, лучше сбросить маски. И собеседник это понял, мгновенно преобразился — дьяк исчез, перед ним сейчас стоял надменный новгородский боярин.

— И в чем наша погибель, княже?

— В алчности и корысти сотни боярской, той, что с «золотыми поясами». И в жадности купцов «ивановских», что толикой своих богатств поделиться не желают, чтобы спасти град свой. Тягости на новгородцев возложили, смерды за половину урожая хрип гнут, податями задавленные, и потому ждут войско московское как избавление. Ведь ты сам прекрасно знаешь, как сильный гнетет слабого, сам небось землицу себе прибирал, а мужиков загибал. А теперь ждешь, что они за твою «вольность» драться будут? Ничему вас Шелонь не научила, теперь за ошибки свои шкурой ответите. Скажу сразу — всех бояр Иван выселит, даст вам вотчины на отшибе, и потеряете вы свою силу, богатство и власть — будете ему руки лизать, жизнь свою спасая. Никчемную, раз вы до сих пор не поняли, что лучше уступить часть собственным людям, что станут на вашу защиту, чем потерять все! Запомни, боярин — те, кто не хотят платить за свои ошибки — будут расплачиваться. Поделом глупцам и мука, нечего вас жалеть!

Воеводин с нарочитой усмешкой смотрел на исказившееся гневом лицо боярина. Этого он и добивался — нужно было показать тому «место», иначе никакого откровенного разговора между ними не выйдет. А так словесных «пощечин» надавал, и нужно ждать результата. Новгородец часто задышал, лицо было побагровевшим, но гнев осилил — видимо не зря на него тайное посольство возложили, умеет в руки себя взять.

— Не злись, боярин, не стоит. Время у вас еще есть — верните новгородцам их «вольности», и получите опору и защиту. Хлеб у тверского князя купить сможете, раз серебро привезли, в осаде голода хоть не будет. А дурить не станете, правильно поведете — так от москвичей не только отбиться сможете, но и побить их крепко. А как это будет, ты видел сегодня собственными глазами. И еще увидишь — эти вояки помощи явно дожидаются, не уходят. Ничего, скоро заскулят как побитые собаки — с луками на такие «ручницы» как у нас, не стоит бросаться. Все равно побьем!

— Прости, княже, благодарю тебя, что научил уму-разуму, урок дал, запомню его на всю жизнь.

Боярин неожиданно поклонился в пояс, что было крайне удивительно. Андрей Владимирович даже растерялся немного, пытаясь понять, где подвох запрятан. Однако новгородец говорил вполне серьезно, губы не кривились, и в глазах нехорошего блеска не появилось.

— Будь ты новгородским князем — смог бы отстоять город наш от московитов? Ответь мне, что на сердце лежит, честно.

Пауза затянулась, Андрей Владимирович надолго задумался, машинально закурив сигарету, щелкнув зажигалкой. И отрицательно мотнул головой, чуть осевшим голосом произнес:

— Нет, не смогу. Только вы сами сможете, но сделать много надо, гордыню превозмочь, из врагов если не друзей, то союзников сделать. С Псковом договорится — ведь после вас их очередь настанет, с вятичами мирно говорить — там сплошь новгородские ушкуйники. А князем лучше Михаила Борисовича пригласить — Тверь хлебный край, вместе с ней вы противостоять Москве сможете, силы равные будут. Бояре и купцы ваши должны казной тряхнуть — если пару тысяч стрельцов вооружить так, как мы, то в поле с любым врагом драться сможете. Только ружья сделать надо добрые, как наши «ручницы», и пушки отлить, как нам ведомо.

— Научи нас так воевать, княже, дай бояр своих в подмогу. Ты ведь изгой, прости за слово грубое, можешь на службу пойти к Господину Великому Новгороду. Вотчины дадим, али землю с людишками, где княжество твое будет. А мастеров у нас умелых много, раз вы «ружья» эти сотворили, то они такие же сделают, и быстро. Пороховое зелье сами готовим, свинец есть — с Ганзой торговлю ведем, пусть не так как раньше. Колокола и пушки у нас льют, до осени успеем…

Боярин осекся, уставился на дальний лесок, где у дороги стояли москвичи, держась, как им казалось, на безопасном расстоянии. Оттуда по дороге выезжали всадники, останавливались — подмога подошла. Момент был удачный — большая слитная мишень на расстоянии пятисот метров — пуля долететь может. А если будут попадания, то спеси у москвичей изрядно поубавится. Андрей Владимирович посмотрел на «Сотника», и тот правильно понял его взгляд, видимо сам о том сейчас думал. И принялся распоряжаться — стрелять должны были четверо — самые лучшие. Воеводин достал из футляра бинокль, в который и стал смотреть — теперь хорошо различая бородатые лица врагов, хотя были и совсем безусые юнцы среди них.

— Прости, боярин, не знаю имени твоего. Сейчас ты увидишь, на что ружья способны. Хорошо увидишь, разглядишь все что надобно.

— Анисим Прокопьевич, боярского рода Анкундиновых. Далеко, княже, только составной лук способен стрелу дометнуть туда, но не попасть.

— А вот мы попробуем попасть, хотя далековато и для наших ружей. Но ведь не зря говорят, что попытка не пытка!

— Если так, то стоит попробовать.

Новгородец усмехнулся, шутку оценил. И стал напряженно смотреть на далеких всадников, переводя взгляд на готовящихся стрелков, что долго целились, выбирая правильный угол. И по команде сотника прогремел слитный залп — из стволов вырвались длинные языки пламени и клубы дыма. И ведь попали — одна из лошадей взбесилась.

— На, посмотри, и не удивляйся — подобные стекла сейчас в диковину, ты московитов будто близь себя узришь.

Он протянул бинокль боярину, и тот стал в него смотреть. Забавное зрелище донельзя удивленных глаз, хорошо, что оптику не уронил — профессор был готов в любой момент перехватить «артефакт». Однако новгородец выдержал «марку», вернул бинокль, тихо произнеся.

— Удивительное зрелище, княже, благодарствую. Никогда не слышал о подобном, но вот довелось самому взглянуть…

Псковский Кром — твердыня северо-западных земель. «Господин Великий Псков» последовал примеру «старшего братца», и «отложился» от него за сто двадцать лет до падения Новгорода, к которому псковичи деятельно приложили руку. А прошло еще четыре десятилетия, и с «независимостью» Пскова было покончено — урок местным боярам пошел не впрок, повторили все ошибки и добавили от себя новые.

Глава 17

— Послушай меня, боярин — сейчас Новгород не устоит, когда осенью московский князь полки начнет собирать. Всех к походу примучит, даже тверичей. Ему показное единение нужно, что даст ему право быть «государем Всея Руси». И митрополит ему подмога — если потребуется, то предаст вас всех анафеме. Как «ослушников» и «изменников», кем вы для него и являетесь. Номер проверенный — шесть лет назад вас вероотступниками сделали, так к чему новое выдумывать, если старые приемы вполне работают

Андрей Владимирович усмехнулся, глядя прямо в глаза «дьяку» — тот в ответ только скрипнул зубами, прекрасно понимая вероятность подобного расклада. Сейчас они вечеряли в горнице укрепленной тыном усадьбы своеземца, последней на новгородской земле — за болотом и лесом начинались уже тверские владения. И хоть досюда дошли уже в сгущающихся сумерках — успели, и, слава богу, что московиты, получив отпор, не решились на повторный наскок. Да оно и понятно — в самоубийцы никто не хотел. Ведь искали «дьяка» на двух телегах, а нарвались на воинский отряд, что «огненным боем» бился. И «помещики» не дураки, опыт имели изрядный — своя голова на плечах дороже всего, и моментально осознали, что прежняя тактика лучного боя не работает, их буквально истребляют пулями.

Так что ушли, понеся большие потери, оставив обычных мужиков с разоренного селения, с их телегами — чтобы похоронить два десятка погибших. Трупы победители раздели до исподнего, обобрав и нагрузив трофеями телеги до отказа, и получив еще полдесятка коней. И ясырь отбитый обратно вернули — те были рады-радехоньки по домам возвратится, к чему им заморочки между московитами и новгородцами.

— Торжок с Бежецким городком у вас практически отобрали. Власть тут «господы новгородской» закончилась, она чисто номинальная. И сказав «аз», московский князь сразу все остальные буквицы осенью перечтет — на том новгородские «вольности» и закончатся. Вы можете выстоять только при соблюдении двух условий — и первою очередь в союзе с Тверью. Если Михаил Борисович даст вам хлеб, и вы сможете привлечь на свою сторону «черный люд», то отобьетесь зимой от нашествия московитов. А дальше судьба решится в долгой борьбе — вот только готовы ли к ней?

— Странные ты слова речешь, князе — вроде незнаемые, но понятливые. Зрю, что когда в наши земли решил уйти, вотчину свою родовую утратив, о многом людишек торговых спрашивал, узнавал, поди, что в русских землях происходит. Ведь так, княже?

— А кто же наобум полезет, боярин?

— Токмо с московитами зря сечу затеял — враг ты теперь князю Ивану, — в голосе новгородца сожаления не проявилось, наоборот, чуть ли неприкрытая ничем радость.

— Так и вы враги, причем явные, и расправу над вами учинят знатную, — отпарировал Андрей Владимирович с усмешкой. Раз пошло выяснение «позиций», то потом пойдет «торг» с выставлением условий — тут главное не «продешевить», а то заставят таскать каштаны из огня голыми руками. Свое «отбивать» надобно, «место под солнцем».

— Так-то оно так, — усмехнулся Анкундинов, — потому и послали меня владыка и посадник в Тверь, чтобы помощь хлебом получить.

— А почему не ратников?

— Не пойдет на рать с московским князем Михаил Борисович, со всех сторон владения его московскими землями охвачены — и Торжок сейчас уже у Ивана — людишек его там много, и скоро, как ты говоришь, княже, он от нас «отожмет» сей град.

— Это сейчас не пойдет, но он князь и прекрасно понимает, что за Новгородом настанет очередь Твери. Да, сейчас даже ваши союзные рати будут разбиты Москвою, но есть еще полгода, срок большой, чтобы успеть подготовится к борьбе. Если времени не упустите, и помощь получите, то удержите «вольности» свои, и упрочите положение.

— С кем союз, княже? С ливонцами или Казимиром мы уже пробовали, от них помощи не дождешься, да и слабы они. К тому же рыцари католики, а Иван нас тут же обвинит, что на поклон к схизматикам пошли. Ганза ничего не даст, она и так старается ущемить торговлю нашу. С псковичами и вятичами мириться нужно — как прибуду назад, о том владыке скажу. Но помощи от них не будет, в Пскове сильно недовольны, время нужно, а его у нас нет — война на носу. Свеи? У них своя заматня. Нет у «Господина Великого Новгорода» не то, чтобы друзей, даже союзников.

— Есть, один, невольный. Это я — без меня вы Москву не победите, а со мной запросто, если мух ртом ловить не станете и все силы приложите. Но просто так в вашу свару мне влезать не с руки — тут голову просто сложить можно. Но если грамоту на земли дадите, те, что решили Твери отдать, то разговор меж нами иной пойдет. Предметный, так сказать.

Андрей Владимирович «бил» наугад, но взглянув на ошеломленное лицо боярина, понял, что попал верно. Недаром они «ломали» головы с «Сотником», прикидывая разные варианты тайной миссии новгородцев в Тверь. И угадали, судя по тому, как насупился боярин.

— Торжком и Бежецким Верхом овладеть удумал, княже Андрей Владимирович? Только не удержишься ты там — сомнет Москва, как нас подмяла. Мы потому землицы сии и отдать решили — раздор у нас с тверичами за них давний. Половину Бежецкого верха, все земли его, что на восходе, московитам тридцать лет тому назад отдали — там теперь князь их сидит. Волок Ламский передали — там тоже князь сидит, братец Ивана молодший. Ему и Ржеву с землицей передали — от нас отсекли. Торжок шесть годин тому назад отобрали — наместник московский в граде, — Анисим Прокопьевич взглянул на Воеводина, но тот только улыбался в ответ — новгородец сам заговорил о важной теме. Теперь нужно только подождать немного

— Грамоту отписать на тебя хоть три можно, вот только зачем они мертвецу? Оружие у тебя чудное, не спорю, но воев горстка, пусть каждый из них десятка стоит, пусть сотни. Не та рать у тебя, княже, чтобы земли эти удержать за собой, отберут их сразу.

— Зато удел свой будет, и большой — а Новгород вечного союзника в моем лице и детях получит. Ты не смотри так на меня, боярин — у вас целый «конец» Кузнецкий в граде. Если мои ружья там денно и нощно делать, а это большие деньги вложить, то к осени пару тысяч мушкетов точно получить можно. Вольных людишек ими вооружить, и обучить, и зелья порохового в достатке иметь, свинца — то от поместной конницы Ивана Московского пух с перьями полетит. Без такой от меня помощи ни Новгород, ни Тверь не удержатся. Даже оружие получив, вы побед не добьетесь без моих опытных бояр. И, кроме того, я ведь многое дать могу. Есть у меня клубни земляные, у нас их «вторым хлебом» не зря называют. Растить на плохих и холодных землях можно, урожай добрый дадут, заморозков не боятся, хранятся хорошо. И эта немногое, что могу сейчас предложить, больше будет, если грамоты отпишите, причем как раз на самые земли, где сейчас московские наместники управляют. И небольшой задаток уже от себя выдать, от пока своих землиц, что Ивану обязательно перейдут, когда он вам хорошенько накостыляет. Без «огненного боя», еще раз скажу — вы московитов не одолеете.

Щедро рассыпая предложения и угрозы, Андрей Владимирович уловил момент, когда новгородский посол серьезно задумался. И очень долго молчал, положив руки на столешницу — в горенку никто не входил, не мешал разговору. К усадьбе московиты еще не подходили, но можно было не сомневаться, что рано или поздно, скорее последнее, отряд сюда прибудет, когда война начнется по осени. Но то будет после листопада, а сейчас можно в осаду садиться, отбиться от численно превосходящего врага. Благо укреплена усадьба своеземца тыном из заостренных бревен, имела воротную башенку, добротные постройки из толстых бревен с бойницами, и как минимум десяток мужиков, знающих с какой стороны за меч браться. А еще тут была допотопная пушка с коротким стволом, скрепленном железными обручами, такие на рисунках бомбардами назывались. И главное — при ней бочонок пороха, местного тверской выделки. Дымного, с «пыльцой», как быстро установил «Сержант», любивший «огневое» дело. Этот «чокнутый» и подытожил, что стрелять из мушкетов можно, только заряд увеличить, и чистить стволы чаще. Свинца нашли немного — гребни, которые «рыжинку» волосом придавали хозяйке, их не стали реквизировать. Но за порох заплатили щедро, новгородскими «чешуйками» из задатка.

— Есть у меня грамота на Киясову Гору, раньше кашинскому княжеству принадлежала, сейчас Новгороду. Теперь со всех сторон московскими и тверскими землями окружена — хотели ее князю Михаил Борисовичу продать за двести рублей. А раз так — отдам тебе, княже — бери и владей, то моя вотчина, могу так распорядиться, ведь деньги за землицу мне должны отдать. Ты две тысячи рублей Новгороду сохранил, и не польстился на серебро — потому имеешь право на десятину. А ведь мог не защищать его от московитов, а отобрать у меня легко. Ведь так?

— Не все, что можно делать, стоит делать, боярин. Серебро нужно, но не такое — то не мечом, ножом татя брать. А без Новгорода и Твери мне не выстоять, как и вам без меня.

Андрей Владимирович сохранял полное спокойствие, хотя не ожидал, что «задаток» ему столь быстро выдадут. Теперь можно было очертить круг задач, обговорить все заранее, ведь на переговорах с тверским князем лучше действовать в тандеме…

Московские земли к началу правления Ивана III.

Глава 18

— Иди, Мефодий, и следи за князем, глаз с него не спускай. Времена нынче такие, что за всем смотреть надобно.

Михаил Борисович махнул рукою, отпуская новгородца, что уже шесть лет верой и правдой служил ему, с того дня как Иван Московский сломал гордыню «Господина Великого». Но этой осенью окончательно покончит с «вольнолюбивым» Новгородом, и тогда Тверь со всех сторон будет окружена московскими землями. И это конец — насчет последствий молодой князь не обольщался, тем паче его старшая сестрица Мария, первая супруга Ивана, умерла вот уже как десять лет. Ходили слухи, что строптивая тверская княжна была отравлена московскими боярами, и Михаил им верил, хотя доказательств не имелось. Зато первенец московского князя, нареченный Иваном, вполне может стать тверским князем, если у него не будет наследника, тем паче жена София Семеновна, слуцкая княжна, вот уже как шесть лет праздная, и деток от нее нет.

Умерла старшая сестрица — более никакой заступы перед грозным московским князем нет — и на его княжество бывший шурин со временем положит свою тяжелую десницу.

Мысли в голове были страшные — в казне пусто, а тут за хлеб прошлой осенью посулили новгородцы две тысячи рублей. Сумма огромная — но она того стоила, хотя отдать пришлось все излишки прошлогоднего урожая и пообещать четверть нынешнего. А недавно понял, что затеял гиблое дело — третьего дня послание пришло от бывшего шурина — готовить полки тверские к походу на Новгород. Не выполнить приказ страшно до жути — тогда огромное московское войско пройдет по тверским землям огнем и мечом, а исполнить, то падет Новгород, и тогда ничто уже не помешает Ивану «примучить» окруженную со всех сторон Тверь.

И что ему сейчас делать — этот вопрос мучил Михаила Борисовича, жег ему душу. Ведь если в конце лета он велит отправить хлеб в Новгород, то Иван сразу дознается, и двинет полки на него или сразу, либо после того как заставит новгородцев покорится его воле. И то и другое для Твери погибельно, выстоять не удастся, хотя князь Михайло Холмский ему советует полки собирать, но не для помощи Ивану, а вступить в союз с новгородцами, и попытаться общими силами Москве укорот дать. Вот только как верить князю, если младший брат его Даниил туда уехал и московскому князю верно служит. Ведь могут предать запросто все его планы, а то измену новую учинят, благо примеров за последние полгода множество.

— Может быть, отдать Ивану треклятое серебро, и не посылать в Новгород хлеб по осени? Как же они ухитрились сундуки привезти, если московиты облаву устроили, стремясь денежками овладеть⁈

Михаил Борисович сам себе задал тихий вопрос и только покачал головой. Князь был молод и статен, русая бородка, кудрявые кудри — писаный красавец. Вот только вырос сиротой — батюшка, великий князь Тверской Борис Александрович умер, когда ему не исполнилось и восьми лет. Матушка Настасья у бояр не пользовалась властью — ее оттерли братья Семен и Борис Захариничи, а епископа Моисея с пастырского места «свели», дабы тот опорой несмышленышу не стал. Вместо него поставили архимандрита Геннадия, по мирскому прозвищу «Кожа», но тот, как и все тверичи руку великого князя держал твердо и начал укорот давать «боярскому правлению», за измены их всячески обличая и бичуя как пастырь.

Таковы нравом своим бояре — корыстолюбивы и алчны, вечно крамолу устраивают, выгоду себе ищут. Страшно то, что, казалось бы, самые верные из них, преданные еще его отцу, уже к Ивану на Москву побежали, пользуясь правом законного «отъезда». И нет им числа — Иван и Григорий Никитичи, Иван Жито, Василий Данилов, Дмитрий Киндырев, Василий Бокеев, все трое Карповичей, и многие другие, счет уже за несколько десятков пошел. А ведь, собаки, не сами по себе бегут — своих «детей боярских» уводят, да ратников, «боевых холопов» — тверская дружина вполовину меньше стала, едва полторы тысячи конных воинов наберется. На одного тверича десяток «москвичей» будет, если в поле выйти, а то и больше.

И ничего сделать с крамольниками, да что там предателями, нельзя, нет никакой возможности. По договору с московским князем, они оба имеют право принимать на службу «отъехавших» бояр и князей. И при этом не должны лишать «уехавших» родовых вотчин, что остаются за сменившими службу боярами. Вот только данное соглашение работает исключительно на Москву — оттуда не находится желающих перебраться на службу великому князю тверскому. А это говорит только об одном — Москва сильна настолько, что бояре и бывшие удельные князья, ставшие «служилыми подручниками» Ивана, видят в Твери очередную жертву.

Михаил Борисович горестно усмехнулся — сила земли в боярах, «детях боярских», своеземцах, «житьих людях». Они и казну наполняют, и в войске служат, если уходят, то слабеет княжество. Иван принимает на службу всех, и не вотчины дает — поместья. А не хочешь служить ему, али не можешь — поместья лишен будет, а затем изгнание. Так бы вотчину — родовую наследственную землицу — у всех крамольников отобрать, да нельзя, раз договор с Москвой подписан. И получается, что в княжестве Тверском, куда не плюнь, враждебные ему земли «подручников» московского князя, врагов откровенных, что в любой момент против него самого выступить могут. И особенно много их среди кашинцев, что было прежде удельным княжеством, да полвека тому назад «вымороченным» стало и отцу отошло, так как только он главным наследником всего бывшего удела остался.

— Где же мне землю найти, чтобы «людей служилых» привлечь, хотя бы поместья им раздать, не вотчины?

Вопрос завис в тишине — майская ночь уже вступила в свои права, и в тереме все стихло. Горько стало — оскудели великие тверские князья уделом, чтобы всех землями наделить и войско сильное тем получить. Негде взять землицы, кругом наделы московских «служилых». Особенно много таких в Кашине — вроде и тверичи, ан нет, уже «москвичи». И доходы от кашинских вотчин не в его казну, им идут, и тем врага усиливают.

— Биться с Москвой нельзя — побьют, не биться — все равно побьют. Тут бояре правы — умилостивить всячески князя московского нужно, тогда он войны с нами не начнет. Может быть, я еще поправлю в Твери, но моим детям великими князьями уже не быть.

Последние слова Михаил Борисович прошептал, боялся вслух произнести, страшно стало. И наследник еще не рожден, и тверская земля, как сухой песок из руки, утекает. На одно только надеяться можно — народ тверской завсегда верен, вольнолюбив и строптив, как новгородцы. Потому сбежавшие бояре «одну шкуру» стараются не драть, не то, что три — их самих тогда обдерут как волков, лесных хищников.

— Ох, смутил ты меня, Мефодий, и что делать, теперь не знаю. Мыслимо ли одним «огненным боем» биться один против десятка и побеждать? Хотелось бы увидеть как эти «ружья» палят, и действительно ли такой разор страшный чинят? Ежели даже половина правду сказана, не приврал своеземец, то такое оружие и мне нужно…

Князь отвлекся от мыслей, услышав гулкие шаги — князя Михайло Дмитриевича Холмского он ждал. Из «меньших» князей тверских, деду град Холм пожалован в удел, который нынче разделен на четыре доли, и одна уже у отошедшего на службу Москве князя Даниила Холмского. Также у него, Михайлы, дробиться княжество начало, и московских «исходов» чуть ли не четверть. У отца и у него общий прадед, великий князь Александр Михайлович, что против Орды выступил с мечом в руках, а не данью, как делали московские князья. Впрочем, с прибытком всегда оставались — много чего из «ордынского выхода» к их рукам «прилипало», за счет других русских земель обогащались и силу ратную копили годами.

— Здрав будь, княже, торопился к тебе, сам видишь.

Поклонился вошедший в горницу князь Михайло Холмский. Дядька был крепок, хотя возрастом солиден — пятый десяток прожитых лет шел. Два сына чуть старше его, дочь свою младшую Ульяну в пошлом году отдал замуж за князя Бориса Васильевича Волоцкого, младшего братца правителя Московского, что заставляет себя «государем Всея Руси» называть, и в ноги падать. Но вельми недовольны этим младшие его братья, коим уделы малые дарованы. Тот же Волок Ламский и Ржева с округой от Новгорода князь Василий «Темный» (назван потому так, что Шемяка его ослепил) отобрал силою, и при помощи Твери. Отцу Михаила, Борису Александровичу, правда, Ржеву дали, но на время — Иван, как в силу вошел, уже от него отобрал, тогда еще годами малого, несмышленыша.

— И тебе тоже не хворать, дядя. Присаживайся в креслице — дела важные есть, и разговор к тебе тайный…

Глава 19

— Ты сам, Михаил Борисович видел, на что способны наши ружья — был бы порох и свинец в достатке, и мастера, что способны стволы и замки делать. А у меня есть два — и твоим не чета, истинные умельцы своего ремесла. Селитра, или ямчуга, как ее здесь называют, да сера в достатке будет — хороший порох получишь, а не то, что сейчас таковым называется, «мякоть» и «пыльца» одна, зерненым нужно делать. И пушки отлить сможем, не такие как у тебя на стенах стоят — дрянь, порох только переводить, ты уж прости меня. Но обманывать или утешать правителя последнее дело — когда тебе солгут, ты сам видишь, но не знать, как дело на самом деле обстоит — к погибели приведет и тебя и твое княжество. К скорой гибели, если ты будешь дальше как щепка в реке нестись по течению.

Михаила Борисовича покоробило такое высказывание пришлого князя, пусть и родовитого, от ромейских базилевсов свой род ведущего. Образованного, чего говорить — сыпал словами непонятными с языков разных, и с латыни, и греческого, и немецкого, ляшской речи — это то, что он узнавал, но было множество других слов — фрязских и франкских, и вообще неведомых. Но русской речью владел, но видно, что она для него чужая, много слов непонятных, лишь по смыслу об их «начинке», как в пироге догадывался. И хоть обидно много раз было — слишком резок в словах изгой — но подкупала прямота. И его честность — мог две тысячи рублей у новгородцев отобрать, но честь свою княжескую соблюл, сохранил серебро в целости, которое сейчас в казне княжеской лежит.

— Давай выпьем чуток, княже, сухая ложка рот дерет, как у нас говорят. Разговор промеж нас интересный пошел…

Изгой не договорил, усмехнулся — налил в дивной работы стеклянный стакан с гранями, который было удобно в руке держать немного коричневой жидкости, которую назвал «коньяком». Из земли франкской напиток, чуть-чуть яблоками пах, пился приятно, но крепкий знатно. Он поначалу поперхнулся, но потом приноровился мелкими глоточками отпивать, понемногу. И ели знатно, из драгоценных стеклянных емкостей, с горшок размерами. Но прозрачный на диво, доставали плоды и овощи неведомые. И вкусные на диво, хотя удивительно было поначалу. Огурцы, понятное дело, знакомые, с кислинкой приятной, но с ними вместе плоды красные были, мягкие и необычные. Князь Андрей Владимирович «томатами» или «помидорами» называл их. Михаил же не раз подумал, что ему самому вот бы такие плоды на своих грядках выращивать в летнем тереме, что за Тверцой. А еще закуска была овощная — капусту и морковь узнал сразу, но были еще красные кусочки, которые именовались «сладким перцем». Нет, о том тверский князь знал, из земель южных купцы персидские привозили порой по Волге. Но те горькие и острые, рот потом разеваешь, но эти по вкусу пришлись.

Молодой князь покосился на сковородку — но там было пусто. «Картошка», которую изгой «вторым хлебом» была ими съедена — странного вида клубни, похожие на репу, при нем порезали, поджарили на сале с лучком, вбили туда яйца, присыпали мелко нарезанной зеленью. А он проголодался изрядно, ведь не ел с утра, и сразу на «огненный бой» пошли смотреть. Как вернулись, при нем и поджарили, один всю умял, изгой едва треть одолел. Так что «картофель» этот он тоже решил выращивать, и семена у изгоя попросить. Да много чего было удивительного, до чего пока он не добрался — пришлый князь только аппетит раззадорил своим «коньяком». А ведь был у него еще «самогон», на «твореное» хлебное вино похожий, но пахнувший заморскими травами и пряностями, и крепче, много крепче чем по обыкновению. Но «ближние» дружинники напиток сей одобрили, они с боярами-стрельцами во дворе из кружек серебристой стали пили, под кашу и заедки. И сейчас из двора слышались песни.

— Ты ешь, княже — мыслю, ты один из тверской землицы кукурузу консервированную попробуешь. Под коньяк само то, она сладкая.

И князь зачерпнул из своей чашки желтых крупных зерен с подрезанным в них копченым мясом, съел с видимым удовольствием. Михаил последовал примеру, обычную осторожность давно не проявлял, понимал, что его не отравят. И понравилось ему эта «кукуруза», жаль, немного ее было, подъел с чашки подчистую. Вопросительно посмотрел на Андрея Владимировича, тот правильно понял его взгляд, пожал плечами.

— А нет больше, княже, последнее было. Но вот тебе зерно это, початок, не колос. Еще не поздно его посадить — взойдет обязательно.

Изгой взял в руки чудовищно большой колосок, набитый крупными зернами — «знакомыми» по чашке, но сейчас твердыми и сухими. Михаил Борисович не сдержал удивленного вскрика — если такие «колосья» собирать с тверских полей, то всю русскую землю прокормить можно.

— Это и есть наш хлеб, в тепле растет токмо, а у нас снега бывает мало, и заморозков. Непривычный поначалу, но кашу варить можно, с мяском и поджаренным луком хорошо идет под стопку самогона.

Михаил только кивнул — с мясом и луком можно и лебеду есть, вкусной покажется, особенно когда сильно проголодался, да еще хлебного вина кружечку немалую опрокинуть перед трапезой.

Тут что угодно сожрешь, и добавки попросишь!

— А где твои края находятся, княже Андрей? Интересно было бы зреть. И семья, супруга, детки, поди и внуки есть…

— Нет ни у меня, ни у бояр моих ничего — ни земли, ни жен, ни деток — одни мы. Сгорело все в пламени времени, да быльем поросло. Сговорились меж собою ничего не вспоминать, душу себе надрывать горестями, — лицо изгоя помрачнело так, что смотреть стало страшно. Михаил тут почувствовал его боль — ужасно все потерять, когда земли твои сожгли, а людей всех, на них живущих, османы вырезали. Тяжко уйти в земли для себя неведомые, но род обреченный на погибель нужно продолжить. Успеть деток наплодить, а ведь мужи пожившие, у многих седина видна. И ушли, но хорошо что православные, обряда греческого. Хотя лица скоблены были, и щетина уже отросла — бороды себе отпускают. Что воскурением занимаются, то пустое — пусть и дальше дымят травой, которую собирают. Может быть, потому и бьются «огненным боем» так ловко.

Страшно подумать, что тысяча, а то и две таких стрельцов натворить может с их ружьями!

Но не стал свои мысли озвучивать, произнес негромко, сочувствие выказывая — ведь в отцы годится ему Андрей Владимирович по возрасту своему почтенному — больше полувека прожил на свете.

— Прости, княже, не ведал. А как жить дальше думаешь?

— В Новгород со своими людьми пойду, служилым князем. С послом говорил, что к тебе направлен за хлебом. Если они его получат, и голода не будет, то мыслю, сопротивляться домогательствам Ивановым станут. А с нашей помощью московитам укорот живо дадим — имея отряд в три тысячи стрельцов, побьем ратных людей князя Ивана. За лето и начало осени людишек обучить успеем, стрелять будут ловко. У меня воевода знающий, дело понимает зело, княжьего рода боярин.

— Да где же вы столько ружей сотворите? Хотя, о чем я — в Новгороде кузнецов много больше, чем в Твери, что угодно сделают. Пороховое зелье могут у ливонцев купить, али Ганза им продаст. Это я повелел ямчугу из ям добывать, что иноземцы семь лет тому назад заложили. И в Индию отправлял купцов, чтоб там купить ямчугу добрую — персы каждый год возят понемногу для «настенного наряда». А стрельцов, поди, наберете из новгородцев, там многие корни ушкуйные имеют⁈

— Так оно и будет, Михаил Борисович. Но ратных город выставит две тысячи молодцев, а еще тысячу я найму на два года, а оплатят бояре новгородские. Мне сила своя нужна, чтобы не зависеть от вече и «господы» одних. Сам знаешь, как строптивы бояре новгородские. Ивана изгнать нужно с Бежецкого верха, где княжество Дмитрию Красному покойному дали, Шемяки младшего брата — то земли новгородские давние, Василием Московским отнятые. Новгород мне их отдаст под удел родовой, владыка с посадником мыслят, что защитой буду им от московитов постоянной.

— А ты сможешь? Ведь ни бояр, ни детей боярских у тебя нет, как с тысячей стрельцов справишься.

— Вотчины у людей московских отберу, если мне служить не захотят, — твердо произнес изгой. Подняв стакан, наполненный на четверть коньяком, молчаливо предложил молодому князю выпить. Тот не стал отказываться, выпил охотно, закусил помидором — красная мякоть расползалась под крепкими зубами. Андрей Владимирович усмехнулся:

— Их «яблоками любви» не зря называют — свежие они сочные, вкусные, говорят, что баб от бесплодия лечат — если есть будут свежие, одних сыновей рожать будут. Но хранятся недолго — вот попробуй ложку под кусок мяса. Из «томатов» этих выжимка с чесноком молотым — «горлодером» рекомая. Ох, и хороша закусочка, знатная, в подливу добавлять нужно.

Михаил Борисович пожевал кусочек мяса, съел полную ложку «горлодера» и судорожно вздохнул. Но как ни странно мясо намного вкусней стало, а старый князь вообще совершенно спокойно проглотил несколько ложек, свой «коньяк» заедая.

И в эту секунду Михаил Борисович осознал, что его снова терзают давние проблемы, и спросил откровенно:

— Отберешь ты вотчины в Бежецком Верхе, а кто тебе служить будет, ведь сбегут от тебя в Москву?

— Мужиков охочих наберу и дам им поместья — с каждого по десятку стрельцов выводить. Новгородцы порох и ружья отдадут, будет, чем с московитами воевать — они себе другие сделают. Не хотелось бы их «подручником» стать, сам знаешь породу их — не уследишь, обязательно обманут. А с Бежецким князем такой номер не пройдет — у меня свой удел будет. Но один не выстою, если новгородцы замыслят изменитьть — предадут, чтобы моей головой откупится перед князем Иваном Московским. Хорошо, что подлость эта им в головы придет лишь после того, как войско твоего бывшего зятя разобьем и обратно погоним.

Изгой говорил настолько уверенно, что молодой князь осознал — действительно, побьют Ивана, крепко побьют. Тот такого «огненного боя» вряд ли ожидает, как его людишки, уже убитые «гостями» из земли дальней. И мысль насчет охочих до стрелецкого дела мужиков в голову сразу же запала — ведь если всех «съехавших» от него самого бояр вотчин лишить, то он спокойно пять, даже семь тысяч стрельцов себе в войско наберет. И ружей можно в Твери понаделать много, мастера и кузнецы есть, железа припасено изрядно. Серебро в казне имеется, и ямы новые для вызревания ямчуги заложить заранее, через пять лет пригодятся. Но тогда этот князь из земель неведомых, но православных, ему служить должен, и тут действовать нужно добротой и лаской, а не коварством. Тогда есть возможность от бывшего зятька, что сестрицу уморил, не только отбиться, но и верх над горделивым Иваном попробовать взять…

Карта Великого княжества Тверского.

Глава 20

— Новгород без моей помощи вряд ли выстоит, ведь так, княже? Хлеб я ему дам осенью, если урожай добрый будет, ну а в следующее лето только у меня закупить могут, ведь Москва подвоз хлебный с низовых земель перекроет обязательно. Ведь так?

Михаил Борисович настолько хитро посмотрел на него, что профессор понял — тот проглотил «наживку», что ему целый час, да еще под «рюмочку», он предлагал. Пришлось всячески мистифицировать, благо солидный опыт и знания будущих событий позволяли это проделать, да и вдвое старше по возрасту своего собеседника, который оставил у тверичей недобрую память, как последний правитель, доведший своей неразумной политикой «умиротворения» свое княжество до «ручки», как в той поговорке. Словно посмертной эпитафией звучало по нему ходившее позже изречение — «Борисыч Михаил, играл в дуду, и, предав Тверь, бежал в Литву».

Но сейчас вид князя, блеск в его молодых глазах, внушали Воеводину куда большую уверенность в достигнутом результате — ведь главное забросить в человека идеи, которые тот после «вынашивания», будет считать уже своими. И тогда уже от них не отступятся и пойдут до конца, до полной победы или окончательного поражения.

Хотя, что тверскому князю в такой ситуации делать?

Первый вариант из реальной истории — повести себя женщиной, застигнутой в парке насильником. Несчастная может не рискнуть закричать с призывом о помощи, или пустить в ход ногти. И встав на колени, будет умолять и лизать руки «государю положения», всячески его «умиротворяя», и в конечном итоге ее ждет участь быть изнасилованной уже «по доброму и обоюдному согласию». Ведь смирение жертвы еще больше распаляет преступника, который всегда будет приводить массу доводов, оправдывающих любое насилие со своей стороны. Главным из которых всегда и во все времена является крылатая фраза — «сами виноваты, они первыми начали». И это правильно — победитель всегда прав, если на него нет управы!

Второй вариант намного рискованней — притвориться, и ударить тогда, когда насильник от тебя меньше всего ожидает нападения. Ударить страшно, пустить в ход весь арсенал средств, бить сильно и страшно, не на жизнь, на смерть. Ведь 99% женщин могли избежать участи быть поруганными или умерщвленными, если бы сохранили ясное мышление, выдержку и железную решимость пойти до конца. И арсенал у них всегда под рукою — зубы, пальцы и ногти, а еще в сумочке и в «иных местах» можно найти множество пригодных для «последнего умиротворения» насильника предметов. Пригодится все — пилка для ногтей и ножницы для маникюра, ключи от дома, заколка в волосах, вязальная шпица, иголка, булавка и множество других безобидных на первый взгляд предметов. И когда «похотливец» будет на краю блаженства от полученного удовольствия по «доброму согласию», пустить в ход арсенал, жестко и кроваво, безжалостно, но лучше беспощадно, и тем получить самое главное — право на будущую жизнь.

Но тверской князь пошел по первому варианту, не просто сдавая тех, кто, так же как и он, застигнут громилой, но и помогая насильнику всячески. Шесть лет назад послал свое войско на Новгород, и сейчас сделал бы это, и ведь прекрасно понимает, что потом наступит его очередь. Но таково животное желание выжить за счет других любой ценой, продлить себе жизнь чужой смертью пусть на час, на день, на год, или как здесь — на восемь лет. Но итог один — предатели и трусы победить не могут, хотя свой кусок получат.

В политике так часто бывает — подвывающие шакалы помогают хищнику разрывать очередную жертву, а потом искренне удивляются («а нас то за что?»), когда неизбежно приходит их очередь. Недаром Черчилль одну из европейских стран называл «гиеной».

Предельно цинично высказался — но истина где-то рядом, как говорится, а то и предельно близко!

— Но если я хлеб новгородцам дам, то москвичи прежде чем идти на Ильмень, мое княжество разорят обязательно, а посадник рать на мою защиту не поведет. Разве не так?

— Сейчас не поведет, а потому надо хлеба дать в обрез, чтобы до Крещения хватило, у них и свой есть, жито весь посеяли. А как побьют Ивана, то уже по «зимнику» зерно с мукой и привести.

— Москва на меня полки двинет…

— Если будет что двигать, — хладнокровно отозвался Андрей Владимирович. И пояснил тихо, но веским голосом:

— Поместная конница на Новгород первой в ноябре уйдет, а ты повремени, ссылайся на неурядицы, и тогда тверской полк с «пушечным нарядом», которым фрязин Аристотель Фиорованти заправлять будет, двинется. Если с Москвой по-новому сражаться, «огненным боем», сам понимать должен, что пороховое «зелье» очень нужно. А там все бочонки в обозе собраны и их будет много, а твои дружинники на охране. И напасть в удобный момент смогут, московитов перебить, припасы и «мастеров» в тверь увезти. Лишившись «стенобитных» пушек, ни Новгород, ни другие грады, войско Иваново взять попросту не сможет, как беззубый бобр не перегрызет древо.

Теперь, открыв «карты», Андрей Владимирович внимательно посмотрел на молодого князя, ища признаки робости или страха. Но таких не увидел — появилась у того решимость, даже губы сжал. Видимо, тоже окончательно «просчитал» ситуацию и склонился к мысли, что лучше повоевать вместе с Новгородом в союзе против Москвы, чем быть удавленным позже. Так что теперь можно не сомневаться — «огненный бой» свое дело сотворил, но так обладание совершенным оружием зачастую меняет отношение человека к ситуации, особенно когда его применение ничем не ограничено.

— И учти, княже — новгородцы в крепкую осаду сядут по городам своим, припасы все свезут за стены. Что ратникам Ивана тогда есть, чем коней кормить — снега ведь вокруг? И подвоза нет, и не будет — ты его с ратью перекроешь, на все дороги отряды пошлешь. Многие ли из московитов на обратном пути до тверских земель, в силе телесной дойдут? А кони разве не отощают, солому с крыш поедая?

— А не бросят ли меня новгородцы, не сговорятся ли с Иваном, когда тот мир им предложит?

— Ты думаешь, они ему бояр своих простили? Или не понимают, что тот им в любой момент хлебный подвоз закроет? Ты для них, Михайло Борисович, самым главным другом и союзником станешь. А когда в тверских землях урожая в достатке собирать будут, а оно так и есть, если ты этого захочешь, то твои земли обеспечат новгородцев зерном, пусть и не обильно. Но лет через десять картошки много на огородах собирать начнут, «вторым хлебом» прокормятся, о голоде больше никогда не услышат. А войско вы сможете вооружить пушками новыми и ружьями — и тогда всем головы свернете, хоть на Орду, хоть на Литву ходи походами.

— Будь по сему! И что, готов Новгород меня на княжение звать? Посол их на то мне обиняком говорил.

— А куда им деваться — без тебя никак не выстоять, токмо вдвоем. Тебе Торжок посулят, его ведь уже Иван себе вотчиной взял. Так что отдадут без боли в душе, раз уже потерян. Но и в убытке не будут — на ржевские земли зарятся бояре, на их северную часть. Да и «меньшого брата» под свою опеку снова возьмут — тот между ливонцами и новгородцами попадет, как между молотом и наковальней. И тут может на твою сторону перейти — ты покровитель лучше будешь, чем «господа новгородская». «Рядную грамоту» подпишут, если ущемленными себя не почувствуют.

— Торжок? Хитры новгородские бояре, отдают то, что им не принадлежит, сами ведь отдали.

— В их ситуации лучше отдать часть, чем всего лишится. Но так ты и больше можешь от них потребовать того, что им не принадлежит уже — пусть признают твое право на все бывшие новгородские вотчины, что ими утеряны. И с Иваном, как замиренье выйдет, себе их прирежь. Это и Волок Ламский, и Бежицкий Верх, и так по малости, то, что уже от тверских князей «отщипнули», то там «прихватили» их землицы. Разве нельзя, если сила с правом на твоей стороне будет⁈

Андрей Владимирович усмехнулся, глядя на задумавшегося князя — от отчаяния тот перешел к надежде, даже щеки порозовели. И голос Михаила Борисовича дрогнул, чуть надломился:

— Так Бежецк тебе посулили, а ты мне его разве отдашь?

— Зачем отдавать, если он и так твоим будет, если «рядную грамоту» подпишем. Русские земли воедино собирать нужно, тут Иван прав. Вот только порядки его мне категорически не нравятся — то, что он карать и миловать по своей прихоти будет, всех мужей за холопов своих почитая. Не быть тому! Ты «вольности» должен подтвердить. И твои потомки в соблюдении «рядных грамот» клясться будут, и по «судной грамоте» токмо вины определять, и разора поборами лишними, теми, что нет в договорах, не причинять — все под твою руку встанут, и я первым буду. Есть такая штука — федерализация, где права великих князей четко оговорены, как и права тех, кто им подчинены. От и до, и ничего лишнего — все в «Судебнике» прописать. Если ты согласен, то служить тебе верно буду, нет — у меня землица уже своя есть — Киясова Гора, на нее Новгород мне грамоту дал. А там даст бог, Бежицу отвою…

— Не горячись, Андрей Владимирович — порядки Ивана мне самому не нравятся. Службу твою принимаю, княже. «Рядную грамоту» напишем честь по чести, чтобы никаких обид у потомков не было, — молодой князь говорил серьезно, приглушенно. И продолжил, глядя трезвыми глазами:

— Хитры новгородцы — Киясова Гора всегда вотчиной кашинской была, и сейчас она вроде моя. Но пусть твоей будет — грамоту от себя отпишу немедля на нее и на Сухого Дола стан, между Яхромой и Кашинкой все земли твои станут. Отныне твоя вотчина, отправь людей. Там люди мою руку твердо держат, сами кашинцы «воры», враги Твери, сутяжники и ябедники московские. Не верю я им, а ты может быть, с ними и справишься…

Молодой князь задумался, а профессор мысленно обрадовался — «задаток» ему выдали новгородцы, и куда больше тверичи. Теперь явно выдадут кусок «шкуры» еще «не убитого медведя». И он не ошибся, нужные для него слова прозвучали — тверской князь пошел по «новгородскому варианту», о чем в самом Новгороде не подозревали — такие «игры» пошли, на опережение грядущих событий. Отдал в «кормление» мятежный Кашин, где сам старался не появляться. Как в поговорке — на тебе боже, что мне негоже!

— Как победу над Иваном одержим, станешь ты в полном праве удельным князем Кашинским и Бежецким. Все по «ряду» будет меж нами — но ты и твои потомки, буде они появятся — «молодшие братья» великому князю Тверскому будете отныне и навеки.

— Да будет так, княже, — теперь Андрей Владимирович был серьезен как никогда. — Раз мы решили войну с Москвой начинать, то обговорить нужно многое. Иначе побиты до зимы будем жестоко. Учти, Михаил Борисович — мне придется еще в Новгород ехать с послом их, боярином Анкундиновым — посланником тайным твоим. Война предстоит долгая и страшная, нужно хорошо подготовиться к ней, благо полгода имеется в запасе…

Московские ратники великого князя Ивана Васильевича, «собирателя» и «правосуда».

Глава 21

— Петрович, я не хрена не понимаю — не может тут жить столько народа, — Пашка растерянно посмотрел на очередное сельцо, которого тут просто быть не могло, ведь поездил по здешним местам не мало, а сейчас только головой крутил по разным сторонам и удивлялся. Да на срисованной у «Сотника» карте пометки постоянно делал — и в тетрадку данные записывал, отмечая примерное число дворов. Выходило, что селений сейчас намного больше, чем в их времени было, пусть небольшие, но близко к друг другу расположенные, тесно стояли, разомкнутые лишь лесами и болотами.

— Что ты хотел — в наше время было неперспективное «Нечерноземье», народ в города уезжал, а села обезлюдели. Сам прежде проезжал часто — сельцо маленькое, а церковь большая, значит, двести лет назад народа больше было. А порой проезжал три десятка домов, а в стороне валы высокие, футбольное поле перекрывают. Потом мне один краевед сказал, что в тверском княжестве много городков было, но их историки даже на карте определить не могут, где точно стояли. Чему удивляться — Тверь давний враг Москвы, и покорив ее государи русские не желали ее возможного усиления. Вот мы в Старицу едем — а ведь там злейший враг Ивана Грозного правил, двоюродный его брат князь Андрей Старицкий, которого он казнил вместе с женой и детьми. А тверские князья вроде как совсем исчезли, а их много было, мыслю — или боярами сделали, либо умертвили.

Доктор вопреки обыкновению, последние пять дней, как говорится, «расцвел и пах» — вот что начавшаяся семейная жизнь с закоренелым холостяком, и циником по своей профессии, делает. Повенчались они с Глашкой в первой же церквушке, Мефодий, сукин сын согласие дал, лучился улыбкой притворной, и даже «пожилое» за «прокорм и воспитание сиротки» не стребовал. Наоборот, чуть ли не челом бил, глядя на нового родственника, и обещал «зятю» все приданное выправить — на что был «послан», ни по извечному русскому адресу открытым текстом, а длинным перечнем латыни, в котором Пашка к своему стыду узнал знакомые термины венерических заболеваний. «Новобрачным» сделали подарки все одноклубники, выдали от «князя» несколько туго набитых монетками мешочков, как на обзаведение, так и на дела нужные. А после расстались — восемь человек уехали в Новгород, а четверо направились вглубь тверского княжества, минуя столичный град, на который хотелось хоть одним глазком глянуть.

Но не тут-то было, и Пашка хорошо это понимал — земля ждать не будет, чтобы урожай собрать, нужно семена посадить вначале!

Ведь главный дар сделал тверской князь, молодой парень с короткой русой бородкой, что счел скромную свадьбу «добрым» для себя знаком. Усадьбу подарил княжескую в Старице и три сельца, но не просто так — там было решено подготовить стрельцов тверских за все лето, в полной тайне. А Пашке высадить все так тщательно сберегаемые, за исключением нескольких «пожертвованных» на угощение князя картофельных клубней, «продовольственные артефакты», включая семена из взятых на «фестиваль» тепличных огурцов, помидоров и перца, которыми было бы хорошо закусывать самогон. Он их сберег, теперь можно и посадить в открытый грунт — жаль, что не рассадой — лишь к сентябрю вызреют, лишь бы лето не было холодным, и дожди не зарядили. Тогда худо будет — погниет все и сгинет. Но если по приметам судить, то лето теплое будет, так что надежда есть.

Сейчас они ехали вдвоем верхами впереди длинной вереницы повозок и телег княжеского обоза, с суровыми бородатыми мужиками возничими. На первой была супруга Петровича, чтобы пыль не глотать, они же восседали на «Чалом» и «Лушке» — на статных лошадей княжеские дружинники конвоя поглядывали завистливо, сожалели, что жеребчики от кобылы им не достанутся, как и будущие «матки». Понравилась — еще бы, дядька ее с завода взял, для верховой езды специально учили, хомут на шею никогда не надевали. Не лошадка, а настоящая картинка!

Их бдительно охраняли два десятка дружинников, что, несмотря на теплые дни, ехали в доспехах, с луками, сурово зыркая во все стороны глазами. И боярин Гаврило Андреевич по прозвищу «Мниха» сопровождал, тиун княжеский в Старице, что должен вместе со стрельцами будущими обучаться, и ими потом в бою командовать. И за осенний урожай перед князем отвечать, и за тот инвентарь сельскохозяйственный, что сотворить еще предстояло. Пашка даже посмеивался, видя себя в роли главного агронома, но не представлял, сможет ли отдавать приказы мужикам.

И завидовал Петровичу — тот был спокоен как удав и счастлив. И вечно занят то женой, то работой, постоянно ведя какие-то записи. Пашка тут сочувствовал доктору — тот должен был переходить в лечении с таблеток на лекарственные травы, и потому целыми днями расспрашивал понимающих в этом деле людей — всяких знахарей и знахарок, но больше досаждая Пашке и женушке. К «Сержанту» не приставал — тот из всех лекарств только морфий знал, что из мака делается, да коноплю — «косяки» можно набивать. Но Сергея оставили в Твери — он был одним из двух одноклубников, что с металлом работал и порохом — вот это дело он любил самозабвенно, именно все мушкеты через его руки прошли. Впрочем, и «Швец» такой же, тот самый, кому стрелой в зад попали. Даром, что инженер с дипломом, но любил возиться со всяким «железом», так как завод его обонкротился, а в цехах рынок вещевой появился. Но он с Анатолием, коего «Алхимиком» именовали, в Новгород пошли, там им дел по горло будет — порох и мушкеты делать на основе местной, целикомкустарной промышленности — о заводском производстве тут еще лет двести подозревать не будут.

Зато второй сопровождающий, капитан ФСБ, которого именовали сейчас «боярином Василием Игнатьевичем», оказался на диво знающим, и о растениях ведал неожиданно много, несмотря на профессию — убивец тот еще, с пистолетом, что был спрятан под полой лазоревого кафтана. Говорил, что из «курса выживания» многое помнит, что есть можно, и что никак нельзя, и какие растения лекарством послужить могут, а какими отравить запросто. И на своем опыте примеры приводил. А так именно он подготовкой будущих стрельцов заниматься будет, и под его попечением четыре мушкета находится, а пятый у «Сержанта» в Твери как образец для производства…

Нынешняя Старица Пашку не впечатлила — ожидал увидеть крепостные стены Успенского монастыря, «визитной карточки» города, да куда там. Да чаще Городком ее именовали, хотя являлась обычной большой деревней, из бревенчатых изб и теремов, прикрытой земляным валом с частоколом и приземистыми башнями. И, пожалуй, только в последние дни парень перестал вспоминать покинутое ими всеми время, до которого уже никогда не добраться, может быть, во сне только — но таких он еще никогда не видел, хотя и жаждал. Но непременно будут, в этом он не сомневался.

Только прислонил голову к подушке, так проваливался в сон, и просыпался с рассветом — не по привычке, будила сенная девка Марфа, рябая и маленького росточка, злая и насмешливая, с жидкими волосами, заплетенными в косичку, постоянно спрятанную под платком. Да и спал он теперь на перине, а не на лавке как все, и под одеялом пуховым, а не прикрытый какой-нибудь овчиной. И в хоромах боярских ему отвели горницу отдельную, со стенкой печи, которую уже не топили. А по ту сторону спаленка была, с периной. И кормили на убой — только в постные дни скоромного на стол не ставили. Да и одет будто князь — вместо малинового кафтана и застиранного «треника» ходил в местном «прикиде», что могли позволить знатные люди.

Впрочем, таковым он стал по княжьему повелению, вопреки своему желанию — за ним постоянно ходил здоровенный «холоп» Прошка, с саблей на боку — один из вернейших княжьих людей. Повсюду таскался — до кузницы и по огородам, даже до отхожего места сопровождал, не оставляя без присмотра ни на секунду. Видимо, приказ у него был категоричный на это, да и не один он был, еще двое присматривали, время от времени подменяясь — те вообще неулыбчивые и видом страхолюдины. Думал, что немые, но нет, как оказалось вполне внятно говорили по-своему, когда кто-то ему поперечить вздумал. А таковые в первые дни находились, непонимающие, почему на посев нужно крупные зерна отбирать, а не те что «худые». И огороды иначе вскапывать нужно, удобрять землю обязательно, взрыхливать. И особенно инвентарь железный надобен, а то тут все из дерева норовили сделать…

— Ох, устал я, — пробормотал Пашка, растянувшись на перине, и чувствуя полною слабость в теле. Прошка его в бане всегда сам парил, орудуя веником как опытный инквизитор. А нынче вообще отходил так, что сил не было встать с полки. Так его уже вымытого и отпаренного холоп окатил водичкой, завернул как ребенка в домотканую простыню льняную, и отнес на руках в горенку, положил на перину. И хотел парень подумать, что ему завтра успеть нужно сделать, но не заметил, как в сон провалился…

Тяжкий мужицкий труд — соха-кормилица.

Глава 22

— «Князь», ладно, я по жизни такой неугомонный, ничего не поделаешь — служба. Но никогда бы не подумал, что ты, профессор, призванный «сеять разумное, доброе и вечное», таким прожженным авантюристом и циником окажешься. Это надо же — самозванцем стал, в князья «вписался», да еще себе земельку под удел «отжал» в две тысячи квадратных верст…

— В одну тысячу, по карте сами с тобой измеряли, — совершенно хладнокровно произнес Воеводин, он уже перестал удивляться происходящими с ним метаморфозами. Если бы раньше о том ему сказали, не поверил, что будет спокойно убивать людей, пусть самих желающих его умертвить, и искать себе достойное «место под солнцем», как-то по-бандитски. Видимо, внутренние «тормоза» отказали, и он пошел по пути тех, кто вначале девяностых годов себе состояние сделали и власти добились, наплевав на совесть и мораль.

— Другая тысяча верст уже не наших земель будет, хотя формально вроде как мои. Учти, две трети Сухого Дола «кашинцам» принадлежит, что на службу московского князя «отъехали». Обманул нас тверской князь, классически «кинул». Поступил как новгородцы — даровал то, что фактически не является его полной собственностью, и в любой момент может быть оспорено. Если мы имеем дело с прохиндеями, то не грех с ними также поступать. Какой мерой меряете, такой и вам отмерят.

Угрызений совести Андрей Владимирович не испытывал, как и страха разоблачения. Да и чего бояться уже — и так они все у московского князя в списках личных врагов будут «почетное место» занимать. Искать их будут долго и тщательно, и не стоит сомневаться, что сыск в этом времени умеют вести. Так что меры конспирации они приняли неотложные — все бороды отращивают, «табу» наложено — все молчать будут о произошедшем. И в людных городах не показываться, ведь там шпионов Ивана Московского много, руку его «черные люди» держат по неведению — своих бояр ненавидят, не понимая, что московские ничем не лучше, скорее хуже. Одежду тоже сменили, благо у князя Михаила Борисовича сундуки полные оказались. Мушкеты и шпаги припрятали, как и пистолеты, теперь оружие будет вынуто на «свет» только при самых крайних обстоятельствах.

— Ты прав — с волками жить, по-волчьи выть, — флегматично отозвался полковник. — И с серебром прав полностью — слишком велик и тяжел куш, он бы нас раздавил. Верно говорят — бери ношу по себе, а то раздавить может. А вот с княжеством своим верно удумал — «задаток» нам выдали. Одно сомненье — а отдаст ли Кашин тверской князь, как обещал?

— Тут не о честности думать надо, а о выгоде. Отдать Кашин и получить пять княжеств — приемлемый вариант, али нет для правителя?

— Какие пять? Считать не умеешь, Андрей Владимирович? Ржеву Михайло поделит с Новгородом, Волоцкое княжество получит, и Торжок — и это в самом выгодном для него варианте.

— И Кашин с Бежецким Верхом — я удельным князем стану, но его вассалом, «братом молодшим». Причем ненадолго — жены и детей у меня нет, так что после смерти «вымороченные» владения ему и отойдут. Ты не смотри, что он молод — правитель должен быть расчетливым, особенно тогда, когда у него шансы на успех дела значительно выросли, с нулевых до примерно тридцати процентов, пусть одной трети округленно.

— Так мало…

— Непозволительно много, Василий Алексеевич. Шесть лет тому назад четыре тысячи москвичей в бою при реке Шелони разбили примерно втрое большее число новгородцев. И легко это сделали!

— Почему примерно — противника точно подсчитать не смогли?

— Я по летописям знаю — там вообще сорок тысяч писали, хотя в Новгороде сейчас пять тысяч дворов всего, округленно восемь душ на двор. Но летописцы врать горазды — сорокатысячное войско вся новгородская земля не соберет, а живет там сейчас всего полмиллиона, может тысяч шестьсот, но никак не больше. И сейчас время не тотальных мобилизаций — «служилые» примерно два-три процента составляют, с учетом ратников ополчения. А у тверского князя того меньше — у него почти все «кашинцы» и четверть тверичей под Москву «подписались».

Андрей Владимирович отпил кваса из кружки, отер лицо рушником — в предбаннике было прохладно, сидеть хорошо после парилки и охлаждаться. Они почти добрались до Новгорода, остался всего переход, так что сделали дневку — «пришельцы из будущего» еле в седлах держались, хотя воде пообвыкли. Шли окружными тропами, не выходя на торные дороги до Вышнего Волочка — велик был риск на москвичей нарваться, которые в южных пятинах вели себя как дома. Ощущалось, что война скоро нагрянет, население с нескрываемым страхом или наоборот, злорадно скаля зубы, ожидало прихода войск Ивана Московского.

— Упорные столичные ребята, хваткие — вот только мушкетных пуль явно не ожидали, — полковник тоже отирался, достал из портсигара сигарету и закурил. Теперь они все тщательно скрывали от местных свои «перекуры» — оставлять такой «след» себе дороже. Так что днем реконструкторы терпели, и лишь вечером, и под утро затягивались сигаретой, и так что голова от затяжки кружилась. Отвыкнуть было тяжело, привыкли, и сейчас берегли оставшиеся пачки — ведь на фестиваль редко кто взял блок, многие прихватили по несколько пачек и сейчас сильно жалели. Так что ввели лимит, жестко ограничив употребление — пара сигарет в день. По расчетам выходило, что дотянут до начала сентября, а там все — Колумб в Америку только через пятнадцать лет поплывет. Оставалась надежда на Пашку — паренек их всех заверил, что табак вырасти сможет. Обещал, что мешки тщательно вытряхнет, а там посмотрит, что получится.

Кофе и чай пили вообще редко, но тут надежды было куда больше — о их существовании на Руси знали, только не употребляли. «Обугленную траву» и кофейные зерна персидские купцы по Волге привозили, через всю Орду шли, где правил хан Ахмат. Так что заказ тверскому князю сделали, тот его своим купцам «переадресует», а те достанут — желание прибыль извлечь у них в крови, в полном соответствии с высказыванием Карла Маркса.

— Сейчас как раз время пошло, когда рыцарство в европейских странах на второй план отходить будет. Английские лучники по нему колоколом отзвенели при Кресси и Азенкуре, арбалеты добавили, а сейчас в ход первые аркебузы и кулеврины пошли. От ядрышек и крупных пуль ни одна броня не защитит. Так что у Ивана Грозного стрельцы через восемьдесят лет не на пустом месте появятся — ляхов и ливонцев бить будут, у тех тяжелая кавалерия еще в моде будет. Ты сам на «крылатых гусар» посмотришь — они вроде как раз появились у венгров, их поляки переймут. Хороши против татар и московской «поместной» конницы, но если те удрать из-под удара не могут. Длинные пятиметровые пики, слитные построения «хоругвей» — то есть полков или эскадронов — численность разная.

— Мушкету абсолютно плевать, какая у них численность и выучка по большому счету. У нас конические пули — а они бьют даль лука и точнее, как выяснилось. Главное стрелков, пусть стрельцов натаскать — обученную пехоту, ведущую залповый огонь при пушечной картечи ни одна кавалерия не опрокинет. Жаль, на сегодня все, крайняя затяжка до утра…

С видимым сожалением полковник посмотрел на окурок, что дотлел до фильтра и погас. Профессор только хмыкнул — «Сотник» никогда не употреблял эпитет «последний», и всегда заменял, в любых вариантах — суеверен, как летчик, остается только мысленно удивляться.

— Закончится табак, я то выдержу, а вот «Сержант» на коноплю перейдет, как и «Швец» — обоих мастеров со временем потеряем.

— Вырастет табак, не сомневаюсь — у паренька глаза хитрые были, когда расставались. А ты уверен, что пакет резаного табака у него один был? Думаю, что припрятал — этот куркуль запаслив как дядя его, и сто против одного, что «заначку» оставил. Не хмурься — это он ради нас старается, знает, что сигареты на исходе, и хочет побыть в роли «благодетеля».

— Точно, — хлопнул себя по коленке «Сотник», — не имей резарва, не спрашивал бы, и не улыбался. Вот шкода, студент, «любитель прохладной жизни». Мы тут в дороге корячимся, все ноги растерли, а он там посевной занят, за девками, небось, ухлестывает.

— Вряд ли, паренек целеустремленный, и дело для него прежде всего. И еще не целованный — в наше время хромые и бедные сироты никому не нужны. А вот здесь его живо в оборот возьмут — думаю, по приезду обратно, у него чуть ли не невеста будет. Завидная «партия», молодой боярин, образован, и не голытьба — я вам каждому уже сейчас могу по малой вотчине выделить, как приеду, так грамоты надлежащие отпишу. А тебе, как княжеского достоинству боярину права все передам…

Андрей Владимирович осекся, неожиданно в голову одна мысль. И после обдумывания, он произнес:

— Нет, давай лучше сделаем. Пашку вполне официально своим отпрыском признаю, так что никто ущемлен не будет, если я внезапно ноги протяну. Он на меня немного смахивает, так что из местных никто не удивиться.

— Поди, согрешил с его матушкой на сеновале, когда лекции в колхоз их приезжал читать о международном положении, и о решениях 25-го съезда партии. В жизни ведь всякое бывает — замужняя порой с любым мужиком переспит, лишь бы дитя родить, особенно если мужчина ей понравился — сама затянет и все подготовит. Ты ведь грешил там по пьянке, недаром с «кулаком» местным давно в приятелях ходишь. Так что в жизни всякое бывает, ничему не стоит удивляться.

Голос полковника прозвучал настолько безмятежно, что Андрея Владимировича от него будто электрическим током прошибло. Он ошарашенно посмотрел на прикрывшего глаза «Сотника» — слишком много странностей и совпадений, столько на «случайности» свалить нельзя…

Знаменитое польское рыцарство — «крылатые гусары», появившиеся во второй четверти 15-го века, и двести лет наводящие ужас на своих противников. Доставалось всем — ливонцам и шведам, туркам и татарам, запорожским казакам и русской «поместной рати». Особенно досталось от них во время Смуты — поляки самозванца на трон привели, и в том есть заслуга длинных пик этих «рыцарей».

Часть третья

«Libertad o Muerte»

Глава 23

— Прямая война с Москвой гибельна для Новгорода, и ценой этого стали твои сыновья, Марфа Семеновна, — несмотря на сказанные боярином Анкундиновым наполненные горечью слова, вдова посадника Исаака Борецкого осталась невозмутимой, на лице не дрогнул ни один мускул. Статная женщина лет пятидесяти, которую преждевременно состарили гибель четырех сыновей, на которых она, несомненно, очень рассчитывала. Двое от первого брака утонули в Студеном море, первенце от второго мужа Дмитрия, ставшего посадником, обезглавили в Русе шесть лет назад по приказу Ивана Московского, а «последыш» Федор погиб в заточении, выданный победителю заложником, и зять погиб в кровавой битве на Шелони. Сейчас при ней оставалась лишь вдовая дочь Ксения, да внук Василий, сын Федора, неспособный отрок, в руках меча не удержит.

Спешно вернувшегося из Твери посла «Господина Великого» она принимала тайно, и первой — лишь после разговора с ней, Анисим Прокопьевич поедет с утра на владычный двор, где даст отчет архиепископу Феофилу и степенному посаднику Фоме Андреевичу «Курятнику». Но то будет с рассветом, а сейчас только поздний вечер — хитрый боярин специально так подгадал, чтобы въехать в городские ворота в последний момент. И сразу, скрываясь ото всех, явился на двор Марфы-посадницы, сторонуБорецких он «держал» твердо вот уже двадцать лет, после позапрошлого Яжелбицкого «мира» с князем Василием «Темным», когда в полной мере осознал, чем грозит Новгороду все возрастающие притязания резко усилившегося за последние полвека Великого Московского княжества.

Вместе с Марфой в покоях находились две ее наперсницы, которые частенько оставались у вдовы — Евфимия, жена посадника Андрея Горшкова, и Анастасия, супруга боярина Ивана Григорьевича, из рода Авиновых. От них секретов не было — новгородские «женки» издревле отличались свободолюбием и непокорностью, сами владели и распоряжались немалым имуществом и деревеньками, по их приказу строились ладьи и великолепные церкви с теремами, и отправлялись в дорогу купцы. И хотя на вече им хода не было, зато на мужей своих имели большое влияние, ведь всем известно, что «ночная кукушка дневную завсегда перекукует».

— Хлеб то хоть дал, князь Михайло Борисович? Раз вижу тебя перед собой, то серебро новгородское довез ты Твери.

— Довез с превеликим трудом, и если бы не ратные мужи князя Андрея Владимировича Бутырского, то отобрали бы дважды московиты казну — людишек моих они побили, лишь подьячий со мной и двое воев остались. Еле-еле ушли, погоню на нас облавой раскинули.

— Князь Бутырский? Не слыхала никогда о таком, хотя вроде все княжеские рода знаю, Рюриковичей и Гедеминовичей.

— Из земель он дальних и южных, оные османами уже захвачены, жители перебиты, а селения огню и мечу преданы. Как я понял по оговоркам, Михаил Борисович на службу его пригласил, и Кашин уделом посулил, если поможет ему в войне против Москвы.

Тихо сказанные слова подействовали как гром набатного колокола — у Новгорода не было союзников в противостоянии с Москвой, ни шесть лет тому назад, ни тем паче сейчас. Тогда питали надежды на союз с Псковом, пытались примириться всячески с «меньшим братом», отписывали посадникам, что московские князья, дай им срок, также с Псковом поступят. Сама боярыня не раз послания отправляла, но в ответ только увертки и обиды давние. Боялись псковичи Ивана до дрожи, москвичей привечали, а в новгород перед самой битвой на Шелони послание тайное отправили, и печати с именами от страха не приложили. Ограничились советами да пожеланиями удачи, причем иносказательно. Марфа тогда грамотку в ярости разорвала, а на оставшемся клочке написала — «доброму желанию не верим, совету гнушаемся, а без войска вашего обойтись можем».

Не обошлись без помощи, гордыня подвела и погубила, за что сама Марфа была покарана свыше. Кровью умылись новгородцы на Шелони, разбиты в пух, и прах всего четырехтысячной московской ратью князя Даниила Холмского, в сече погиб зять. Владычный полк архиепископа Феофила отошел не приняв боя — и пошло избиение бегущих новгородцев, среди которых было множество тех, кто и сражаться толком не умел — ремесленников, подмастерий, смердов и прочего «черного люда».

А затем последовала казнь старшего сына Димитрия, не проронив слезинки, Марфа отправила в аманаты Федора, понимая, что тому не быть в живых. Так и случилось — отписали через четыре года, что умер от хворости. Но узнала, что уморили, на цепи все время держали в подземелье по «великодушию» московского князя.

Ненависть завязала еще один крепкий узелок!

Тогда, сразу после Шелони, улицы Новгорода заполнились женскими причитаниями, ведь многие лишились отцов, мужей, братьев и сыновей, она только сказала, узнав, что сын и зять погибли — «Хвала небу! Отцы и матери новгородские, теперь я могу утешать вас!»

И сейчас она проявляла кипучую энергию, хотя понимала, что Новгород превратился в «град обреченный», и Москве противостоять не сможет. На литовского князя Казимира надежды не было, хотя тот прислал послание, обещая помощь. Но предавший раз предаст и во второй — все прекрасно помнили, что именно за попытку союза с литвинами Иван Московский обвинил новгородцев в вероотступничестве. Снова наступать на те же «грабли» никто не пожелал, и отписали потомку Витовта — «лучше погибнуть от руки Иоанновой, нежели спастись от вашей».

Слова посланника потрясли Марфу Семеновну, такого она просто никак не ожидала. Видимо, сообразил вечно уступчивый и малодушный тверской князь, что стоит лишиться единственного «природного» союзника, как его земли окажутся в полном кольце московских владений и наступит уже его очередь. Но союзник из него так себе — половина тверских бояр, как и новгородских, в стороны Москвы посматривают, знают, псы шелудивые, что именно им Иван вотчины сохранит, или другие взамен даст — о чести уже не думают, все мысли токмо об имуществе.

Руки лизать будут и на колени падать, лишь бы при богатстве оставили, вотчины не лишили. А за предательство еще бы землицы прирезали и деревенек со смердами побольше на них, и побогаче.

Как есть псы голоднючие, тьфу!

— И каков он, княже Андрей Владимирович? Дружина у него большая видимо, раз Михайло Борисович ему Кашин за службу посулил?

— Десять ратных всего, тех, что привел до тверской земли, сотник еще, и он сам. Дружина вся в боях сгибла, живот положил, но каждый десяти воев стоит. Я таких не видел, они «огненным боем» токмо бьются пешими, и первый раз четыре десятка московитов до смерти побили, за одного своего, а второй раз больше двух десятков, и без потери единой. И все время супротив них по сотне дружинников московских было, из конницы поместной.

— Враки, не может того быть! Мыслимое ли дело…

— Вторую сечу собственными глазами зрел, не верил тому, что видел воочию — их «ручницы» на шесть сотен шагов бить могут, людишек и коней побивая, а пулю не один доспех не держит. Страшное оружие в умелых руках, они, поверь мне, матушка, очень умелые. И также воинов наших научить могут стрелять, а мастеров наших те самые «ручницы», у них «мушкетами» называемые делать на кузницах. А в Новгороде мастеров добрых много, да и ты сама часто заказы делаешь, что стоит три тысячи таких мушкетов до осени изготовить — будет, чем московское войско встретить. А еще свинец и порох нужен, зело много, Марфа Семеновна. А еще диковин у них разных много, и тех, что воинскому делу полезны.

Боярыня сидела ошеломленная, как и другие женщины, что только переглянулись между собой. Анисиму Прокопьевичу все верили — тот противник Москве был ярым, долгими годами проверен. И новости привез не просто хорошие, таких давно не ожидали. То, что тверской князь против Ивана, своего бывшего князя готов выступить, обрадовало — тверичи хоть и малые полки имели, но народ в них боевитый будет собран. Как новгородцы (если у них смердов и «черный люд» в расчет не брать) вольнолюбивы, и князя своего держатся крепко, старинные традиции блюдут свято.

— Ты мне князя Андрея Владимировича и сотника его привести сейчас сможешь, уже ночь наступила, и никто их не увидит, плащи накинуть. Нельзя, чтобы тверичей узрели, как они в терем мой входят.

— Приведу, матушка, хоть они с дороги устали зело.

— Понимаю, но тебе завтра ответ перед Феофилом держать придется, а потому нам с тобой успеть нужно переговорить с послом. Да и мне зело интересно стало — не ожидала такого от тверского князя…

Марфа-посадница — непримиримый враг Москвы.

Глава 24

— Прости, княже, за назойливость мою, — пожилая, примерно его лет женщина, поклонилась. Именно поклонилась, а не кивнула, хотя взглядом обожгла как боевым лазером, и властность прямо перла из нее, привычка повелевать, без которой и жизнь не мила будет…

Кто она такая, он уже знал — знаменитая Марфа-посадница, та самая, непримиримая ненавистница Москвы, причем такая, что ответная злость и клевета унялись только через четыреста лет, когда в Новгороде появился памятник «Тысячелетие России». Бывал он у него, стоял молча и рассматривал долго — там и склонившаяся перед ним женщина была, только совершенно иным обликом — судя по всему ни единого, и правильного портрета или «парсуны», у ваятелей не имелось. Да и реконструкцию по черепу в то время не проводили, впрочем, останков не было, не нашли — да и неизвестно было где и как умертвили эту женщину. А то, что убили, то без всяких сомнений — таких врагов в живых оставлять не принято ни у кого из правителей. А Иван Васильевич не зря прозвище получил «Грозный», которое, впрочем, его внук перенял, первый русский царь.

— Понимаю тебя, боярыня — время идет, и оно драгоценно. В народе не зря говорят, что час страды летней зимний день кормит. А у нас и дней мало — жди в конце октября у стен Новгорода полки московские.

Чуть поклонившись в ответ, усмехнулся Андрей Владимирович, прекрасно понимавший, что столкнулся с самым серьезным человеком в этом времени Еще бы — его почтительно, но буквально выдернул из теплой и мягкой постели «дьяк», и очень настойчиво и любезно попросил прогуляться в полной парадной форме. И оружие прихватить — мушкеты, пистоли и шпаги, ибо негоже князю без него в гости ходить. И плащом почищенный малиновый кафтан прикрыть, и выступить на ночь глядя, благо темнота стояла еще густая — «белые ночи» позже наступят.

Таинственность была понятна — чем меньше он «засветится» в Новгороде, тем будет лучше для него самого. Ведь на днях предстоят переговоры со степенным посадником и архиепископом, а последний сильно недоволен Борецкой. И причина на то веская имеется — Марфа проталкивала на пост главного новгородского прелата ризничего Пимена, контролирующего церковную «кассу». Оттуда и взяли деньги на избрание. Но почему-то вытащили жребий Феофилу, и тот моментально и вполне на законных основаниях посадил казнокрада в узилище, смешав планы «литовской партии». И не опротестуешь — все по «судной грамоте» сделано, а «новгородская вольность» отнюдь не эфемерное понятие даже в эти печальные времена.

— Простите старуху, что побеспокоила на отдыхе, после дороги дальней. Присаживайся в креслице, Андрей Владимирович. И ты не побрезгуй, княже Василий Алексеевич, садись тоже. Отведайте, что бог послал, вы так и не поели с дороги толком, как мне сказывал Анисим Прокопьевич. Дни постные стоят, так что простите, обошлись без скоромного.

Сильно «прибеднилась» насчет старухи посадница — выглядела статно и по статусу, но одета в черное, траур долгий блюдя, как и молодая особа лет 23-х от роду, очень на нее похожая — единственная дочь Ксения, которая не отходила от матери ни на шаг. Стол накрыт вполне скромно, тут она не лукавила — но то по боярским, а то и княжеским меркам. Блюда глаза радовали — рыба жареная и отварная, соленая и копченая, он машинально узнал лосося из Студеного Моря, запеченную стерлядь, ганзейскую селедку и фаршированную ладожскую щуку. А еще наровскую или невскую миногу, бог знает — но она только там водится, да еще встречается на Луге. Но фон дополняли всевозможные каши и заедки всякие, пирогов горка румяных и теплых, квас и всевозможные взвары и морсы в серебряных кувшинах. А вот что-нибудь алкогольное отсутствует — пост действительно блюдут.

Теперь нужно перебросить «мостики» — женщины, а тем более такие властные, подобные слова принимают охотно.

— Я постарше тебя буду, Марфа Семеновна, но отнюдь не старик еще. И тобой любоваться можно — и это сказано без лести. И благодарствую за приглашение — мы с князем проголодались зело, ведь почивать легли от усталости, только слегка помылись. Но позволь оружие положить, не принято с ним перед очаровательными красавицами сидеть.

Взглядом окинув зарумянившуюся боярыню (зря подсела под свечами — лицо в темноте прятать нужно), и, не дожидаясь ответа, который и не нужен был, отстегнул ремень со шпагой и пистолем в кобуре, положил на сундук. То же самое тут же проделал и «Сотник», который вообще ничему не удивлялся, держал чекистскую морду тяпкой.

То, что Анкундинов просто обязан отчитаться своей «крыше» сразу по приезду, было понятно с первых минут пребывания в Новгороде. И это не посадник или владыка, тоже стало ясно, раз в каменный детинец не поехали. Но остановились в богатой усадьбе близь детинца, на улице, вымощенной дубовыми плашками. И такие терема возвышались повсеместно на ней — как раз для «сотни золотых поясов» — «республикой» давно правили «олигархи», что селились в этом аналоге современной московской Рублевки.

И лишь сейчас выяснилось, чью сторону держит боярин Анкундинов — «литовской партии» по летописям и трудам. Однако на самом деле обозначение неверно — противников усиления Москвы и державшихся у клана Борецких, наиболее богатого и влиятельного в «Господине Великом Новгороде». Вот это будет точнее и правильнее, недаром по захвату «республики» первым делом Иван Московский конфискует у них все вотчины, имущество и немалые денежные средства. Впрочем, под «раздачу» попадет архиепископ Феофил, который немедленно угодит в опалу, а потом в тюремную камеру. Да и других новгородских церковников «тряхнули» так же крепко, как и строптивых «олигархов». Сейчас сидят бояре по своим теремам на Лубяннице и не ведают, что вскоре будут отправлены жить на Москву, где появится со временем Лубянка.

Вот такая гримаса истории…

— Благодарствую, Марфа Семеновна — сил моих больше нет, хорошо, что день постный. А то и умереть недолго от яств эдаких — а то мы уже полгода как в походе, у костра и у костра, али в избе какой. А тут такое изобилие — сто лет не видел, а многое и не пробовал, — тут слукавил, ткнул вилкой в остатки блюд лосося и миноги — «балканской версии» это противоречило.

Посадница явно подготовилась к «ужину», и даже чуть выпила с ними, типа «за наше нечаянное знакомство». И из каждого блюда отведали вместе с дочерью, показывая с одной стороны гостеприимство, а с другой, что еда не отравлена. Умная и предусмотрительная женщина, по коротким словам можно было понять, что их живо оценили, как говорится — «взвесили». Но и они удивили мать и дочь, причем сильно — о современном этикете тут не знали, И по меркам этого времени каждый свою ложку и нож носили с собою. А они с собой специальный «реконструкторский набор» взяли из эпохи 18-го века — массивные вилки, ложки и ножи, которыми ловко орудовали, но не из серебра (где его взять прикажите — советские полтинники с молотобойцем «кусались» ценою) — нейзильбер пустили в ход и отлили себе «бутырскую» утварь.

— У вас так трапезничали? Какие предметы интересные…

Момент оказался удачный — «Швец» прихватил с собой на фестиваль набор советской мельхиоровой утвари. Распродавал потихоньку от хронического безденежья — за любую работу брался. Вот и решил загнать за продукты местным в обмен давний свадебный подарок, запылившийся за десяток лет в гараже — забыл попросту. И вот пригодился — выпросили ради дела, ведь женщины к подобным вещам чувствительны.

Поднялся с кресла, осторожно развернул ткань свертка, поставил на стол ящичек, открыл защелку и откинул крышку — в пламени свечи сверкнула позолота ложек, темный блеск мельхиоровых вилок и ножей, похожих на старинное, с «дымкой» серебро.

— Прости, боярыня, за столь скромный подарок — это все что осталось от нашей разоренной родины. Мало чего вывезли, еще меньше людей ушло. Гибель и смерть там, вспоминать не хочется… Прими, не погнушайся!

Женщины склонились над ящиком, принялись перебирать пальцами предметы, но только прикасаясь к ним. И вели себя чинно, только у молодой вдовицы глаза на короткое время заблестели и тут же погасли. Но за эти секунды Андрей Владимирович ощутил, как напрягся «Сотник», словно превратившийся в туго сжатую пружину. Но вскоре расслабился, однако искоса бросал ненавязчивые взгляды на Ксению.

— Благодарствую от души, княже, очень красивые вещицы. Но мне интересно другое, хотя женкам вроде бы не стоит таким интересоваться. Покажи нам свои мушкеты и пистоли — хотелось бы взглянуть на твое чудесное оружие. Как мне сказал верный боярин — в такое поверить нельзя, но оно есть, и вы с ним против московитов успешно воевали. Вот здесь под свечами будет намного лучше — я очень хочу взглянуть.

Боярыня встала из-за стола, даже не взглянув на них, отошла к огромному подсвечнику, что возвышался над небольшим, но длинным столиком, как раз на длину мушкета. Было видно, что его внесли специально — столешница совершенно не вписывалась в обстановку.

— Ты сейчас все увидишь, Марфа Семеновна, — тихо произнес «Сотник», встал чуть раньше Воеводина, и принес чехол с мушкетом. Достал его, положил на столешницу. Затем принес пистоль и шпагу в ножнах — в эту секунду глаза посадницы сверкнули, она впилась хищным взглядом в оружие…

В советское время такие ящички были самым ценным подарком при любых юбилеях или торжественных днях. Неплохой и относительно дешевый заменитель «старинного серебра». До сих пор можно встретить подобные наборы.

Глава 25

— Владыко, Иване Московский зело злопамятен, так что быть тебе в узилище, как и тебе там пребывать, Федор Андреевич. А граду сему пусту быть — не пройдет и ста лет, как живущие в Новгороде позавидуют мертвым, — Андрей Владимирович говорил настолько пустым и бесцветным голосом, что сидящих перед ним архиепископа и степенного посадника только теперь пробрало. Воеводин продолжал говорить, чувствуя растущий гнев — «резал» действительно «правду-матку» им прямо в глаза.

— Многие до сих пор не поняли, что их Новгород мешает Москве, сильно мешает. И причин тому много — слишком «вольнолюбивы» жители, бояре же строптивы. А у самодержцев все должны в служивых «подручниках» ходить и холопами государевыми себя именовать. Кто не склонит голову, гордыней обуян будет, тот ее живо лишится. Али примеров вам дано мало⁈ На милость того надеетесь, кто к себе рабского преклонения требует⁈ Надейтесь и дальше, только потом на свою глупость пеняйте! И на колени встать не забудьте, когда милости начнете выпрашивать!

Воеводин прекрасно понимал, что ведет себя крайне дерзко — так не говорят с архиепископом и посадником. Но сейчас он не от себя говорил эти слова — от имени великого князя Тверского. Но то формально — на такие словесные обороты Михаил Борисович его не уполномочил. Но пришлось — тут каждый час дорог, потому что теряется время для спасения, а эти как в поговорке — хотят и на елку влезть и задницу при этом не ободрать. Ситуация такова, что нужно последнюю монетку на кон ребром ставить, а не выжидать, когда за тебя счет другие оплатят, а ты преференциями при этом воспользуешься. Тот властитель достигает результата, что готов все сила и средства вложить, ни себя, ни других не пожалеет, и крови пролить не убоится — ни своей, и, особенно, чужой.

Таков Иван Московский, такая же Марфа-посадница — но ни эти «правители», мать их…

Действительно, глаза бегают, страшно им стало, ничего, осознают скоро, и в полной мере, вот тогда поймут, что пути назад не будет. И мосты все сожжены — пусть расстанутся с иллюзиями и основанными на них надеждами. Самое дурное сочетание — страх и жадность!

— Мы пойдем до конца — и сила у нас будет прирастать. На что способны мушкеты — вы увидели, это действительно опасное оружие. Через три месяца у меня будет полутысяча стрельцов, еще тысячу выставит боярыня Борецкая — собственными усилиями и казной, — в эту секунду Андрей Владимирович увидел, как понимающе переглянулись посадник и Феофил. Еще бы — посадница считалась богатейшим землевладельцем Новгорода, как и архиепископ, представлявший собой новгородскую церковь. На них приходилась добрая четверть всех новгородских земель, полезных, разумеется — болота, камни, озера, тундру и бескрайнюю дремучую тайгу никто не считал, а ведь владения протянулись до самой Югры.

— Еще две с половиной тысячи стрельцов, а лучше три должно собрать силами всех новгородских земель. Четыре с половиной тысячи воев, умеющих стрелять из мушкета, и знающих как правильно сражаться — великая сила, которая остановит поместную конницу Ивана. Не забывайте — князю Даниилу Холмского хватило четырех тысяч всадников, чтобы разбить новгородское войско шесть лет тому назад.

В доме висельника не говорят о веревке — по тому, как сморщились лица его влиятельных собеседников, он понял, что попал в «яблочко». Посадник воспрянул духом, но глаза тут же потухли. И голос прозвучал язвительно, с неприкрытым сарказмом:

— Легко говорить — побить московитов! Сам бы попробовал…

— Я их уже дважды побил, когда на меня напасть вздумали. Имея всего десять ратных с мушкетами против сорока — истребили почти всех. А второй раз столкнулись уже с сотней — понеся потери, московиты бежали. И не пугайте меня — дерутся они хуже османов, и не столь тугие у них луки. Пуля из моих мушкетов вдвое дальше летит, и намного точнее. И сделать сии ружья не так и сложно — кузнецы боярыни Марфы Семеновны за дни, что я тут пребываю, три десятка мушкетов изготовили.

Воеводин усмехнулся, поглядел на архиепископа — Феофил задумался, что-то высчитывая, глаза сверкали отнюдь не старчески. Прекрасно помнил владыка, как унижали его, и на коленях он вымаливал у Ивана Московского прощения для пленников шесть лет тому назад. Да, боится архиепископ будущих событий, понимает, что возьмет вверх Москва, ему в Новгороде не быть. Может и не казнят прилюдно, на это даже Иван сейсас не способен, в отличие от внука, но вот уморить в темнице запросто. Плечами пожмет только — не выдержал старик заточения и мук совести угрызений, и скончался в горести от своей измены. Так он поступил, хорошо оклеветав князя Михайлу Холмского, что держал Тверь до последнего, давая «игроку на дуде» время для бегства в Литву.

А вот посадник «жидковат» — и нашим, и вашим, и молчит потому, что в загородном тереме Борецких тайная встреча идет, и еще с опозданием в пять дней. Нет, отговорки нашлись, тем более архиепископ болеет и еле ходит, но бодрится, уже с надеждой посматривая на посланника тверского. Да оно и понятно — ничто не придает веры в себя, как вера другого человека в невозможное для свершения. Они долго разговаривали с Марфой — умнейшая женщина этой эпохи, образована хорошо, воли на троих хватит, мужества не занимать — с избытком оно у нее, а ненависть холодная и расчетливая — за годы перекипело «горячее блюдо», теперь «холодным» стало.

— Людей охочих до сечи по земле набрать легко. Боярыня Марфа Семеновна по всем своим вотчинам вестников отправила — всех, кто оружие в руки возьмет за новгородские «вольности» сражаться, она своеземцами сделает. Смердов и «половинников» — всем землю в поместье даст, но не за подати, а за ратную службу. Каждый надел от нее получит, сам право на него с мушкетом в руках отстаивать будет, и до осени в Новгород придет, как урожай соберет. Не все — но храбрые и крепкие духом и телесно могут жизнь свою изменить в лучшую сторону. Тогда на вече орать не за Ивана Московского станут, а супротив сражаться!

Эти слова посадница посоветовала ему произнести в самом пиковом моменте разговора, и теперь, глядя на вытянувшиеся лица посадника и архиепископа, в полной мере осознал, что нанес удар страшной силы. Посадница знала что делала, когда с почерневшим лицом принимала это решение. С одной стороны потерпела страшный убыток, но с другой получит несколько тысяч будущих стрельцов, верных ей как псы, получивших от нее уже собственное хозяйство. А такие люди будут яростно сражаться за «место под солнцем», которое обрели благодаря посаднице.

Прагматизм победил корыстолюбие — в отчаянный момент она решила лишиться значительной части прибытка, все равно пожитки и земли Иван Московский отберет, как победит. А тут шанс есть — тысяча преданных лично ей «служивых», пусть «полурегулярных», но хоть что-то. Лучше лишится части, чем потерять все, включая собственную голову. И новгородским боярам теперь некуда деваться — или поступить также как она, либо бежать в Москву немедля, опасаясь, что на вече с ними сведут счеты. Понятно, что посадница посоветовалась со своим окружением, поступая столь демонстративно. Но вняла его доводам, что власть «сотни золотых поясов» следует немедленно ограничить в пользу вече и самоуправления — ведь чем больше людей получат доступ к реальному управлению «республикой», тем охотнее они будут сражаться за полученные права.

«Служилых» выбрать, раньше ушкуйников хватало. «Чернь» останется в «тягле» — кому-то нужно исправно платить подати. Вот только аппетиты боярские будут ограничены, а то совсем оборзели в своей алчности. И «половинников», из тех, кто отдает половину урожая «владельцу» земли, превратить в «четвертаков». И в «Судную грамоту» это внести обязательно, дабы соблазна нарушать закон уже не было. И тут посадница первая о том объявит — и это будет «взрыв бомбы».

Нельзя драть три шкуры — люди ведь прекрасно знают, что на Москве подати куда меньше, чем и пользуется Иван в своей агитации!

— Я такие вам слова великого князя Тверского скажу. Хлеб вы получите, но лишь по зимнику, когда войско московское под стенами Новгорода ущерб потерпит. А до этого нельзя — Иван сразу заподозрит неладное. А мы из Твери войну начнем с нападения на обозы, дабы «пушечный наряд» перенять. И войско выйдет большой ратью — стрельцов тоже готовим и мушкеты делаем. Нужно только пороха много — успеть купить, где только возможно. И мушкеты делать, всех кузнецов и оружейников привлечь. И тех бояр, что в Новгороде руку Ивана держат — побить надо немедля, а имущество и вотчины на Новгород, «Великого Господина» — отписать. Семь бед — один ответ, все равно московиты сюда придут, зато здесь их доброхотов не будет!

Архиепископ только покачал головой, понимая, что это нужно сделать, и очень боязно — а ну как Москва вверх возьмет. И спросил чуть дрогнувшим голосом, с надеждой:

— А справишься ли ты в поле, княже, с одними стрельцами?

— Обязательно победим, владыко, «огненного боя» никто не ожидает. И время есть на подготовку стрельцов — токмо его разумно использовать нужно. Собирать «охочих» людей в «служивые», дня лишнего напрасно не теряя!

Из института демократии к середине 15-го века вече было узурпировано боярами — теперь все решали они по предварительному сговору. Упрочив свою власть они сами вырыли себе «могилу», в которую их и столкнули в 1478 году. Ведь если итог заранее известен — можно ли говорить о доверии новгородцев к такому «вече»?

Не первый раз в истории безудержная алчность и корыстолюбие губили власть предержащих.

Глава 26

— Надо же — вроде древко поставили, и косу иначе отковали, а выкосили вдесятеро больше, чем за день можно. За нами сейчас и дюжина косцов не успела. Да и устал я меньше — токмо плечи болят, будто сабелькой намахался, как новик, кусты вырубая. А раньше разогнуться на покосе не мог — все время согнутым так и машешь, так и машешь…

Боярин отер косу пучком травы, затем прошелся по кромке оселком, подточил немного. И бережно положил на землю, «Мниха» потянулся с довольным лицом, даже глаза светились у княжеского тиуна.

— Так «литовкой» куда сподручней, идешь и косишь рядками, лезвие и «пятку» ровно держать нужно. Поначалу не получается, а потом приноровишься, и обкашиваешь все. Уже само собой как-то получается. А если к древку особые «грабли» или «вилы» приспособить, то ярицу или жито косить можно и переворачивать. Куда быстрее и проще, чем баб с серпами жать выгонять. Толку от них никакого в поле…

— Нечего им ленится, лежебокам, — устало произнес тиун, отмахнувшись от слепня, — на то и страда, чтобы всем страдать.

Полотняная рубаха на боярина была покрыта мокрыми пятнами, упрелся весь, но на скошенный покос смотрел довольными глазами. Еще бы — демонстрация нового инвентаря произвела на него неизгладимое впечатление, хотя неделю назад кузнец всячески открещивался от «боярской затеи», считая ее блажью. И не наорешь на него — тверские мужики вольнолюбивы, и земно не кланяются как закупы или холопы, но почтительный поясной поклон отвешивают, все же разница в статусе.

Пришлось взять свою литовку и быстро скосить траву возле подворья — демонстрация заняла всего полчаса, в течение которых кузнец как заведенный махал своей косой-«горбушей» как заведенный. Потом поклонился в пояс за данный ему урок, и смиренно попросил прощения за данный ему урок. С того дня отковывал косы по образцу как стахановец — старался изо всех сил. Селяне ведь посматривали, как молодой боярин забавляется, но «новинку» мгновенно оценили, и ушли посрамленные. И вот теперь сам тиун за косьбу взялся, и результатом более чем доволен.

— Не прав ты с бабами, Гаврила Андреевич — они как лошади — если загнать, не жди доброго приплода. Да и ребенок, что жеребенок слабым рождается, оттого детки и мрут раньше времени. Серафим Петрович тебе о том, скажет сам — люди богатство страны, не землица — они доход своей работой приносят. И труд в радость должен быть, и пользу приносить. И ратники крепки будут, здоровее, если их здоровая мать выхаживает, а не загнанная лошадь. А то взяли моду — на поле рожать, на хрена такой героизм нужен, если мужик с косой вдесятеро больше сделает, чем бабенки с серпами. А «горбушу» потому и называют так, что весь день с ней горбатится на поле, а пользы мало — ты ведь сейчас сам увидел, что иной инвентарь нужен, с ним работать куда сподручнее! А ты молодец, Гаврила Андреевич — с первого раза «литовкой» косишь, а за мной угнался, умеешь трудиться на земле — пример хороший всем давая!

Пашка «молотил» все, что на язык приходило — высказывался от всей простоты души. Но заметив, как посерело лицо тиуна, понял, что случайно попал по «больной» точке — тот был бездетен, жена все никак не могла забеременеть. И резко сменил тему, вернувшись к делам «страдным» — и похвалив боярина, и для дела важное ему сказал. Вовремя произнес — бородатое лицо расплылось в улыбке, суровость исчезла, было видно, что похвала принесла результат. Как и ссылка на врача.

Петрович был для тиуна в авторитете — патологоанатом основал первую клинику и старательно пытался разобраться в лекарственных травах, всячески экспериментируя. Но то ли народ здесь здоровый, или умение у него имелось изрядное. Но за два месяца молва пошла по всей округе о «чудодейственном знахаре», что людей действительно вылечивает от хворости и бабам помогает от бремени разрешиться.

В его мире говорили, что врачи имеют «персональное кладбище», но, видимо, погост у Петровича в их времени остался изрядный (профессия такая), и в этом он не собирался его увеличивать. И всячески нарабатывал навыки в лечении людей местными средствами, приберегая современные лекарства для своих. И десяток учеников уже набрал, и трех девчонок, и старуху привлек, с крючковатым носом Бабы-Яги. Что удивило, так два монашка пришли, епископом присланные, без бород пареньки, но грамотные.

У Пашки за эти два месяца не было ни одного выходного — с утра до вечера сновал, высаживал замоченные семена, ухаживал за огородом, дождался ростков. И забот прибавилось — июнь жаркий, дождей нет, полив нужен регулярный. Телегу организовал с двумя бочками воды — от речки возили, колодезной поливать, даже отстоявшейся — всходы погубить. Мужики порой злобились, не желая его понимать, и работая «спустя рукава», но Прохор унял протест на корню, попросту показав кулаки и пообещав всю шкуру спустить. Выдал пару зуботычин, и тогда парень сообразил, что сам дал промашку — с холопами говорят совсем иным языком, и они просто «оборзели» от его мягкости, гуманизма века двадцатого.

Но мало собственных трудов, так Василий Игнатьевич его каждый день «гонял» — учил драться, и не только на кулачках или там ножом, нет, шпагой сражаться. На саблю он только хмыкал, и Пашка не раз был свидетелем «потешных» поединков одного против трех. Тверские дружинники пытались зацепить его тупыми саблями, но выходец из двадцатого века как то ухитрялся ткнуть их раньше шпагой, у которой острие было закрыто колпачком. А в стрельбе по мишеням вообще первенствовал — попадал с двухсот шагов в мешок из мушкета, после чего достоинства огнестрельного оружия перед луком тали очевидны. Единственное, в чем тот пока имел преимущество, так в скорострельности — но так и колчаны не бездонные, на два десятка стрел всего. А стрелец втрое больше патронов взять может — половину в лядунку, другую в патронташи, которые нашили местные кожевенники.

Стрельцов набрали сотню, и обучали безжалостно — не мужики, ратные люди тверского князя, причем не простонародье — новики, «дети боярские», житьи люди и своеземцы. По нынешним временам самые отборные кадры, знающие как себе подобных истреблять. Каждого «простимулировали» — посулили поставить десятником только тех, кто ремеслом «огненного боя» не в должной мере овладеет. Остальные станут командирами будущих сотен или полусотен, а лучшие из лучших получат возможность стать уже «стрелецкими головами», когда войско будет резко увеличено — им дадут под начало стрелецкий полк из пяти сотен.

Так что учения шли от рассвета и до заката, чекист и прибывший из Твери «Сержант», да еще при периодической помощи Петровича (который тоже разрывался между медициной и войной), гоняли всех «в хвост, и в гриву». Шеренги в серых «учебных» кафтанах уже стройно маршировали, причем в ногу, заряжали и стреляли по командам. Среди последних одна добавилась — «раздуть фитили». Дело в том, что если стволы еще делали с приемлемым браком, то ударные замки с кремнем или пиритом через один ломались — листовые пружины нужны стальные, а вот тут то и столкнулись местные кузнецы с проблемами, разрешить которые в короткий срок было невозможно. Так что насотню изготовленных усилиями всей местной производственной базой княжества мушкетов поставили немудреные фитильные замки, и лишь три десятка самых лучших ружей, да пара дюжин пистолей, получили куда более передовые по конструкции замки. И это все, что смогла сделать Тверь, но утешало одно обстоятельство — дело новое, непривычное, как только опыт появится, работа пойдет куда быстрее и качественнее.

Впрочем, Пашка не вникал в данную ситуацию, к тому же ее толком не разъясняли парню — да и к лучшему, быть может, своих неразрешимых задач было выше крыши, голову чуть не сломал.

Тут с одними лейками морока — то, что удалось выдолбить из дерева, а иного материала не имелось, приводило в ужас, и лишь пустив в ход кожу, в сочетании с плашками, удалось добиться что-то отдаленно похожее. А ведь еще масса полезного инвентаря ждет своей очереди на создание. Плуги нужны, сохи только бороздят вкривь и вкось, хотя пахарю держать ее сподручнее, легки они — но «чесотка» нужна по подзолистым почвам. А земля тут местами хорошая идет, ее пахать нужно вглубь и пласты переворачивать. И пригодных для пашни участков много — там тоже плуг нужен, и в парной упряжке — целину поднимать трудно.

Не чернозем — но даже здесь хороший урожай собрать можно, а не те сам-четыре, сам-пять — курам на смех!

А еще пароконные косилки нужны и жатки — но тут задача серьезная, это уже механизмы, пусть простые, но для здешней технологии почти неподъемные. Но нужно попробовать, чертеж сделать по памяти, а зимой плотно заняться — там время много свободного будет…

— Эй, Павел Андреевич, кваса испей, ты над чем закручинился, — над ухом неожиданно раздался голос тиуна, и Пашка оторвался от размышлений. Действительно, попить надобно, остыл уже от косьбы. И за дело приниматься — лужок докосить, потом картошку нужно начинать окучивать — судя по ботве урожай добрым будет. И за табак приниматься — стоило показать «сержанту» эти растения, тот чуть с ума не сошел от радости, запрыгал «наркоман махорочный», хотел даже охрану выставить…

Коса-«литовка» (а) появилась в 18 веке — и названа так, что ее «отливали», а потом «отбивали» (затачивали) кузнецы. А вот «горбуша» (б) куда проще по конструкции, похожа на серп, только больше размером. И работенка с ней та еще — подкосить наскоро хорошо, а вот для покоса и долгой работы…

Глава 27

— «Урезать осетра» надобно, в стерлядку мелкую превращать. Исчезло «планов громадье», лом им в задницу!

— Ага, «маниловщину» не нужно было устраивать, полковник. Все наши надежды разбились о реальность. Как говорили в седую старину предки — суровая проза жизни разрушила построенные на песке замки поэзии.

— Ты прямо таки, как говорил старый Изя, сонеты писать начал, профессор. Ничего, время еще есть — прорвемся.

«Сотник» хмыкнул, искоса поглядывая на впавшего в мизантропию приятеля. И было отчего им двоим призадуматься — самый производственно развитый город Руси с «госзаказом» не справился. Брак с ударными замками шел чуть ли не тотальный, стальные пружины оказались непосильной задачей — поломки шли постоянно, тут поневоле задумаешься, откуда руки растут. Лишь только два по-настоящему умелых кузнеца в своих мастерских смогли отковывать что-то более-менее подходящее, едва делая по одному ружейному замку, редко пару в день. Чуть лучше обстояло дело с мушкетными стволами, и почти без брака шли пистоли — но там и ствол втрое короче, работы поменьше, а внимания больше. Единственное, что удалось добиться — определенной стандартизации, раздав по мастерским лекала и образцы, снабдив наскоро изготовленными измерительными инструментами. Но брак есть брак, он сводил к минимальному результату все отчаянные усилия — действительно, мастеровые (имеющие приличный денежный стимул) «впахивали» как «проклятые», не жалея здоровья.

— Июль заканчивается — а результаты так себе, скромнее некуда. Сколько ты нормальных стрельцов подготовил?

— Две сотни всего, на них мушкеты есть. Треть с нормальными замками, остальные фитили раздувают. Многие с «ручниц» стреляли, воины опытные — проблем нет, воевать хорошо будут осенью. Еще три сотни стрельцов с ними подготовку проходит, но мушкетов для них нет, и взять их просто негде — брак идет волною, сам знаешь! За август и сентябрь их вооружим, а там и война на грянет, времени уже не будет!

Василий Алексеевич тяжело вздохнул — он вымотался за эти два месяца капитально, спал по несколько часов короткими «белыми ночами», похудел, черты лица «заострились». Полдесятка реконструкторов вместе с ним позабыв про отдых, «гоняли» новонабранных стрельцов — по одному инструктору на сотню дело шло совсем не теми темпами, которые хотелось бы. Тут хоть сдохни — но быстрее не будет, хотя на старательность рекрутов грех жаловаться — двое уже умерли от усердия, три десятка «списаны» по здоровью. На дисциплину и прилежание грех жаловаться — все люди сторонники клана Борецких, и прекрасно оценили мощь огнестрельного оружия — с ним никакой враг не страшен, что ливонские рыцари, что поместная конница. От пули даже доспех не спасает — если не пробьет, то вмятину сделает и ребра переломает. Но стрелять будут по коням — варварство, конечно, но уж больно цели крупные, промахнутся в них труднее.

— С оружием плохо — поверь, я чуть ли не каждый день по мастерским хожу, «Швец» с «Мартыном» посерели как вы тут, одни глаза выпуклые остались. Трудно мушкеты делать, нормальной производственной базы нет, ее создавать нужно, станки необходимы, водяной привод, тогда дело пойдет. Но время, время уходит, его у нас просто нет в запасе!

Воеводин усмехнулся, в уголках рта собрались горестные складки. Он пытался правильно решить накапливающиеся проблемы, и это при отсутствии высокого официального статуса. «Служилый князь» — этим новгородцев не удивишь, не они с «Сотником» одни такие, есть и Василий Шуйский, по прозвищу «Гребенка» — бежал сюда от притязаний московских, покориться Ивану не захотел. Рюриковичи ведь тоже есть гордые, не все из них покорно согнулись под тяжелой дланью первого «государя»

Князь новгородской конницей занимается, крайне немногочисленной — и тысячи всадников не наберется, из них половина у архиепископа на службе во «Владычном полку». Есть стрелки — две сотни лучников, полусотня арбалетчиков, да в городской страже столько же мечников на стенах, с «пушкарским нарядом». «Гребенка» за оборону стольного града отвечает, и к полутысяче горожан может добавить тысячи три-четыре — их в поле выводить бесполезно, побьют из луков, потопчут конями. Кроме оружейников народ там неподготовленный, торговцы и ремесленники, хорошо, что уже сторонников Москвы не столь много, как прежде.

— Что мушкеты, с «единорогами» вообще беда — два десятка отливок, и лишь один ствол пригоден. Сейчас лафет для него изготовили — полевые испытания нужно провести. Но вроде штука стоящая — как доделаем, так тебе сюда привезем, сам посмотришь. Если «военприемку» пройдет, до октября пару батарей изготовим, и это в лучшем случае. И пушкарей соответственно — «Мартын» уже набрал команду.

— Пушки — это очень хорошо, а две батареи восемь стволов. Если картечью и шрапнелью москвичей с версты «попотчевать», энтузиазма у них резко поубавится, — «Сотник» оживился, потер руки. Машинально раскрыл портсигар, ошарашенно посмотрел на одинокую сигарету дневной нормы, и сплюнул в огорчении. Хлопнул крышкой, спросил:

— Послушай, Андрей Владимирович — может хрен с этими мушкетами, пусть твои мастера пищали делают крупнокалиберные, картечью по коннице само то. Стволы для них делать намного проще, их разрывать не будет. Да и обучить стрельцов легче — в упор палить с подставки просто, с сотни шагов не промахнутся по конному.

— Все в порох упирается — не столь его и много купить удалось, как понадеялись поначалу. Забрали все припасы у тысяцкого — на стенах ни бочонка пороха не будет. Незачем зря порох впустую тратить на обучение «пищальников», лучше твоих мушкетеров хорошо обучить стрелять. Да, полтысячи не две, всего четверть от планируемого. Но лиха беда начало — если осенью выдюжим, то за пару-тройку лет войско уже нормально подготовим, а лет через пять собственного пороха хватать будет и к единорогам, и к мушкетам. А там и пикинеров всех на мушкеты перевооружим — сейчас от безнадеги ими занялись. Этих намного легче готовить, чем твоих стрельцов — дело знакомое, с рогатиной на медведя хаживали многие. И против конницы сражаться смогут — оценили, что такое длинные пики. Да и бывших ландскнехтов набралось — где только новгородцы не побывали на белом свете. Так что занимаются с ними, на шесть полков разбиты, по полутысяче вояк в каждом. К октябрю готовы будут, как меня заверяли…

— Фаланга, блин, македонская! Но куда без нее, моим мушкетерам есть, где защиту получить. Маневры только провести надобно будет, и в сентябре, не позже — боевое слаживание, так сказать.

«Сотник» усмехнулся — он прекрасно знал, что у него «право первой ночи», как у феодала — выгреб полутысячу лучших кадров, а кого только не попало в формируемые сотни пикинеров за последнее время. «Охотниками», то есть тех, кто пришел по собственной воле, были все — одни решили за землю сражаться, другие за деньги. А третьи, таких добровольцев тоже хватало с избытком — за «волю новгородскую».

Не стоит удивляться — недоброжелателей у Ивана хватало, все помнили расправу над теми, кто попал в плен при Шелони. А еще как буря на Волхове сгубила сотни жителей Русы, что утонули в бурных водах Ильменя. Они возвращались в покинутый город на лодках — вот их и покарало само небо за нежелание сражаться за Новгород.

— Как раз придут со всех пятин отряды, будут там и лучники, и арбалетчики, а также ушкуйники. Пикинеров приказано готовить, и всех «бронежилетами» из железных пластин снарядить — слишком кольчуги дороги, а с тегиляев прока нет. А так хоть примитивно, но стрелы по корпусу держат. Тысяч пять народа подойдет, и тут у нас столько же собрано и подготовлено будет. И это все, «князь Борецкий», что мы сможем выставить против полуторного числа москвичей в поле.

— Выстоим, князь, — в тон отозвался «Сотник», усмехнувшийся над шуткой. Действительно, «языки» длинные, а женщины всегда желаемое за действительное склонны выдавать. А то, что посадница вознамерилась его в зятья взять для своей единственной вдовой дочери — стало в последние дни слишком очевидно, после учений, когда две сотни стрельцов пальбу устроили «потешную». И вот с этого дня у полковника появились дополнительные хлопоты — обе женщины старались бывать тут чаще.

Банальный расчет, прогнозируемый — пятисотенный полк, способный биться «огненным боем», один из козырей для будущего господства клана Борецких, тем более изрядно «поубавившего» в Новгороде сторонников московского князя. Марфа Семеновна «вбухивала» немалые денежные средства в собственное войско, и у Андрея Владимировича появилась крамольная мысль — как бы в Новгороде не установились «новые порядки» после победы над москвичами. Проблемы, связанные с поражением, уже не рассматривались — их просто вульгарно перережут и перебьют победители.

Все правильно — «vae victis!»

Первые ружейные замки данного типа появились в широком обиходе европейского воинства со второй четверти 17 века. И сразу же вытеснили замки, что использовались на рубеже 15–16 веков — фитильные, у которых имелась постоянная проблема раздувания огня, и колесцовые — те были слишком сложными и дорогими, заводная пружина часто ломалась, а ключ для ее взвода частенько теряли. Как видно, представляли ударные замки сложное устройство для тех времен.

Глава 28

— Вот это твоя матушка, — палец Андрея Владимировича ткнул в стоящую с края фотографии женщину. Пашка вздрогнул — он не понимал, откуда профессор может знать, ведь никогда, сколько лет себя парень помнил, его мама не встречалась со столичным ученым. А тут сразу угадал — снимок был давний, Пашка его хранил — он был единственный, где рядом с матерью стоял отец. Именно так, без кавычек, хотя он знал, что родным ему он не является. В деревне мало что утаишь, и о том, что он «нагулян» до свадьбы, его еще в малых годах уведомили «доброхоты», каких всегда хватает.

Отца он плохо помнил — тот либо спился, или убили — тут версии разнились, и его воспитывал и растил дядька вместе со своими сыновьями. Но больше всего дед Пахом — тот в обиду внука никогда не давал, однако если Пашка спрашивал его о родителях, не отвечал, либо отделывался общими словами. Свою дочь, Пашкину мать, дед откровенно недолюбливал. В сердцах однажды назвал ее «гулящей» и собственным позором — видимо, «черная кошка» между ними пробежала. И все — более рта не открывал, а у дядьки хрен что выпытаешь, и злая на язык тетка старательно обходила тему. Даже фотографии все уничтожила, кроме одной — Пашка ее припрятал и носил с собою, за обложкой паспорта.

— Откуда вы это знаете, Андрей Владимирович?

— Встречался с ней один раз, — голос профессора подсел. Он побледнел, потом поджав губы, решительно закончил:

— Да уж, встретились. Через девять месяцев ты у матери родился. Но то после было, а уже беременной, она замуж за Андрея Девяткина вышла, и он знал, что ты не от него. Просто любил ее со школы — вот как-то так. Я сам о том не знал, пока «Сотник» мне в Новгороде о многом не рассказал. Он ведь в КГБ служил, полковник…

— «Сержант» мне рассказал кто он такой, — машинально ответил Пашка, совершенно растерявшийся. Сколько его мучила с юности загадка, кто его настоящий отец, разрешилась в 15 веке, и на душе ничего не было — опустошение и оцепенение какое-то.

— Знал все Василий Алексеевич, «раскопал» давнюю историю. И ведь не поймешь сразу, зачем он «хоровод» вокруг нас с тобой водил, чтобы как бы случайно свести. Тебя ведь Семен в подводчики снарядил после его давления, дядька ведь хотел сына отправить, а не тебя — это раз. Два — мы могли прибыть на фестиваль автобусом, но полковник надавил на окольную дорогу — мол, пойдем в поход по-настоящему, и выйдем из леса.

Профессор как бы передразнил «Сотника», на губы наползла нехорошая улыбка. И голос осел еще, стал хрипловатым:

— Одно не пойму, почему нас должно было быть тринадцать у этого колдовского камня, почему он настаивал, именно настаивал на таком числе? И при этом ухитрился сделать так, чтобы я подошел к тебе, и началась эта катавасия с переброской в прошлое.

— А вы у него не спросили?

— А он и отвечать мне не стал, отделался пустыми словами. «Темнит» наш полковник, «конторские» правила, сучий потрох, блюдет, не хочет даже сейчас всем нам правды сказать. И потому возникает вполне закономерный вопрос — к чему эти увертки?

Андрей Владимирович задумался, а Пашка молчал, потрясенный. Еще бы — узнать тайну своего рождения и встретится с настоящим отцом в средневековье, что стало их «вторым домом». Профессор ему нравился, встречаясь с ним, он невольно чувствовал симпатию, но узнать, что тот его родной отец, не ожидал бы и в бреду.

— Незнание закона не освобождает от ответственности, но тут случай необычный, — усмехнулся Воеводин. — Но я рад, что очутился здесь и нашел тебя. Ты уж прости, не ведал о тебе просто. Прожил жизнь бобылем, и когда полвека с лишним насчитал, неожиданно узнать что у тебя вырос сын, словно палкой промеж глаз получить. Я пока ехал из Новгорода сюда о многом успел подумать и вспомнить. Ведь Семен намеки странные делал, когда ты осиротел, но я их не понимал тогда, а открытым текстом дядька твой так и не решился сказать. И зря — своих бросать нельзя, иначе тебя самого потом бросят и подставят, запомни это. И не будем сетовать на судьбу с тобою — она нам двоим шанс предоставила, пусть и в далеком прошлом. Понимаю, что тяжело тебе будет к такой мысли привыкнуть, как и ко мне — но мы с тобой уже связаны, так что потихоньку привыкнем друг к другу. Родная кровь ведь не водица, Паша, она завсегда свое возьмет.

Парень согласно мотнул головой, не зная, что и сказать новообретенному отцу — если того «палкой», то Пашку между глаз словно киянкой «огрели» — череп не проломили, но ориентацию в пространстве на время потерял. И сейчас никак не мог свыкнуться с мыслью. И тут в дверь поскреблись — и сразу зашла Марфушка, держа кувшин в руках, низко поклонилась.

— Вот, князь-батюшка, ягодного взвара принесла попить. Боярину такой нравится — всегда пьет, — Марфа «стрельнула» глазами в его сторону, и так, что Пашка невольно покраснел.

— Отпей тогда сама, тебе тоже в пользу пойдет, — профессор забрал кувшин и налил в расписную кружку. — Вон как моего княжича глазами своими обожгла — сын покраснел, что твой кумач. Отпей!

— Ой, мамочка, — девчонка округлившимися глазами смотрела на Пашку — взгляд стал очумелым. Машинально выпила взвар, было видно, как дрожат тонкие ручки. Девичье личико покрылось багрянцем, который вскоре захлестнул и на открытую сарафаном шею, и стал переползать на ключицы. Затем она как-то судорожно поклонилась, и выскочила за дверь. Профессор рассмеялся, но как-то по-доброму.

— А ведь она в тебя втюрилась, Паша, как кошка. И глаза у нее совсем дурные, влюбленные до беспамятства. Точно — влюбилась в тебя девка, как мои студентки ведет себя. Вот девичья порода — времена ее не меняют, не в силах природу переломить!

Парень хотел сказать, что это ошибка — зловредной ее он уже не считал, но и влюбленной в него тоже. Как-то за два с лишним месяца взаимоотношения потихоньку наладились, подколки прекратились и порой Марфа, разинув рот, слушала его рассказы. Несколько раз он порывался пригласить ее «погреть постель», но самому становилось стыдно. Да и супруга тиуна строго-настрого запрещала девкам прелюбодействовать со «служивыми», а так как была жестока, то нарушать ее запреты побаивались — ябеду мигом ей могли донести, а там над холопками расправа начиналась.

Прохор со своими парнями ходили в Старицу, «гулящик женок» там хватало. Узнал даже прейскурант, если так можно сказать — за полушку могли знатно приголубить, если рассказчикам верить, а недоверять им причин не имелось. А вот самому Пашке было стыдно напросится, все же статус иной. И осрамиться не хотел — опыта ведь не имел никакого. Правда, по наущению боярыни несколько холопок напрашивались к нему «погреть постель», но он намеки проигнорировал. Облик такой имели женщины, что на их фоне Марфа ему казалась Василисой Прекрасной. Жена тиуна словно специально таких подбирала, что на них взглянуть было страшно, и муж соблазну не поддался. Хотя тот, судя по всему, тот еще «ходок»…

— Да, покраснел ты, княжич, не дело это, совсем не дело. Поди, даже не целовался еще в жизни?

Пашка мучительно покраснел — мотнул головой, врать было нельзя. Ожидал насмешек, но их не последовало — на него смотрели сочувственно. Профессор встал, как-то загадочно улыбнулся и сказал:

— Дел завтра много будет, а уже вечер. Ты пораньше ложись, тебе выспаться хорошо нужно. Отдыхай сегодня — разговоры завтра будут! Это хорошо, что ты легкому соблазну не поддался — жалеть не будешь…

Отец ушел, да, именно отец — а Пашка опустился на перину в полном обалдении. И то, что его прилюдно назвали княжичем, и сыном значило много, очень много — тут словами не разбрасывались. Ему пришло видение обалделого лица Марфы, с пунцовыми щеками, и он тут же представил, что сам такой же был, не менее ее смущенный.

— Интересно, а что она про меня думает…

Он закрыл глаза и стал припоминать, как общался с обычной девчонкой этого мира, неграмотной, но любопытной, пытливой. И как она его слушала, когда он ей что-нибудь рассказывал, старательно избегая упоминаний о будущем времени. Пашка размечтался до того, что представил как ее будет целовать, как впервые обнимет. Тало жарко, но своих мыслей он не успел устыдиться — вскинулся на скрип двери, и уставился на девчонку. Даже в сумерках было видно, что она пылает как маков цвет, а пальчики теребят кончик косы. И дрожащий, еле слышный голосок для него прозвучал подобно набата на колоколенке:

— Барыня послала… Тебе ночью постель погреть…

Пашка встал, обалдело глядя на девушку и не в силах поверить. И лишь отупело переспросил:

— Барыня послала?

— Барыня… Но я сама хотела… Давно… А ты никак не замечал, любимый мой. Вся твоя буду, вся, и ноченька наша первая…

Глава 29

— Как видишь, Михайло Борисович, вот и весь секрет картофеля, сиречь «земляных яблок». Теперь клубни нужно просушить и хранить в погребе, где умеренно прохладно и есть вентиляция, приток воздуха то есть. А у нас такое здесь заранее подготовлено. Урожай добрый по первому разу — неполный мешок посадили — дюжина в погреб пойдет, на семена. Еще пара мешков на еду — себя побаловать тоже нужно.

Андрей Владимирович наклонился, взял в ладонь здоровенный клубень — покачал его, как делают с булыжником, прежде чем его метнуть. Посмотрел на молодого тверского князя, что приехал в Старицу посмотреть на урожай неведомых еще в его землях овощей. А он впечатлял — такого Михаил никак не ожидал. Показали ему выращенное зерно — обычное, которым крестьяне засевали вои поля по весне, если яровые, либо по осени, там озимые. Зерна меленькие, такие обычно на семена и идут, те, что поплоше.

Но показали урожай из отборного зерна, то, что на особливой десятине посеяли — не в пример крупнее вышло. Но вот когда князь взглянул на полную чашку выращенного зерна из неведомых земель, слава богу, что щепотка оказалась, обомлел. Выросли семена крупные, ядреные, урожай сам-двадцать вышел — в такой поверить невозможно, ведь не на золе в первый год засевали, а на «старой» пашне, как тогда ему Андрей Владимирович сказал — «для вящей наглядности неверующим».

Выводы Михаил сделал моментально — если способ этот во всех деревеньках использовать будут — вдвое больше собирать от прежнего можно будет. И всего то — зерно заранее перебрать, не лениться, самое лучшее на посев отложить, и жито с ячменем также. А «худое» зерно на муку пустить или каши сразу, что правильно.

Но ведь на ум такое раньше не приходило!

— Бабы с утра до вечера на поварне все это добро перерабатывают, сам видишь — помидоры на соленья хорошо идут со сладким перцем, томатную пасту и кетчуп, но главное «горлодер». Вот наилучшая приправа для всех блюд, чеснока только не жалеть.

— Это да, ел — вкусно. Заедки хороши, особенно твои «салаты». И свежие, и соленые, и вареные овощные блюда.

Облизнувшись, отозвался Михаил Борисович, вспоминая как вчера ложками ел, самогонный «дух» перебивая. Вчера князья немного «укушались» по приезду, пробуя новые кушанья под стопочку. А оных набралось потихоньку на ковшик, и немалый — если все вместе слить. И странно — голова почти не болела, хотя выпили изрядно. Но не чрезмерно — на русских землях «гульнуть» можно, когда урожай уберут весь, последний воз репы отвезут в погреб. И почти сразу холода наступают, листва осыпается — вот и проходит «страда», наступает время для отдыха.

Но «самогон» того стоил — крепок и пахуч!

Вот эту пьянящую жидкость, приятную, с травными запахами, уже гнали в больших количествах, изготовив на кузнице два «агрегата», которые работали безостановочно, перегоняя брагу из больших чанов. Дух на этой отдельной «поварне» был таков, что шибало за сотню саженей. Там трудились одни лишь молодки и девки, мужиков княжич за версту не подпускал, за исключением десятка стрельцов на охране. И правильно делал, если бы те в погребе оказались, и взглянули на бочонки и корчаги, то уже бы оттуда не вышли, упились бы до смерти. Запасов настоек пока маловато до обиды, но со временем число хранящихся «емкостей» изрядно увеличится, в этом молодой князь уже не сомневался, видя, как трудятся бондари, как растет в сараях число пока еще пустых бочонков.

— Пойдем, Михайло Борисович, на подсолнечник с кукурузой взглянем, их скоро убирать начнем, пока теплые деньки стоят и дожди не зарядили. Вон, видишь, там на пригорке цветки огромные, ты ведь про них у меня спрашивал. На три десятины семян — зерен и семечек, вышло, полудюжина чатей, если на пашню перевести. В следующем году проблем с семенами уже не будет, хоть на все тверское княжество хватит. Да и рассаду можно заранее высадить в теплицах, если со стеклом эксперименты удачно пойдут. Стебли подсолнечника пережечь — поташ будет, а стебли кукурузы и листья на силос хорошо пойдут, скотину кормить. Не одним же фуражом — кормовые добавки обязательно вводить надобно.

— Стекло? У тебя есть мастера, которые это умеют?

— Мастеров нет, но есть знания, как примерно это сделать, — улыбка на губах «воеводы» была привычной, многозначительной, и Михаил Борисович в который раз осознал насколько это люди знающие, пришельцы из неведомых земель. И на их рассказы не стоит полагаться, слова те покрывали и прятали истину за плотным «покрывалом», а не приоткрывали ее, больно были одинаковы у всех сказки об их появлении на его землях.

— Стекло ведь не только столовая утварь, это банки для консервирования, листовое пойдет на окна, и будут они прозрачные. И зимой тепло в доме сохраняется намного дольше и лучше, чем когда ставить в окна пластинки слюды или выскобленный бычий пузырь. А еще можно поставить на земле строения, где все стенки и крыша будут из стекла, а внутри из печей трубы проложить под землей, чтобы почва согревалась — если постоянно топить, то даже зимой выращивать овощи можно.

Слова можно было воспринять за пустые мечтания, вот только Михаил Борисович, сам в который раз убедился, что эти люди не мечтают, а делают. Пусть не все получается, но начало положено. И уже не посмотрел на коней, пошел следом за старым князем. Так-то нельзя просто так ходить, всегда лучше в седло садиться, даже если идти недолго — пешком только простолюдины ходят. Но то будет неучтиво к старому князю, что постоянно старается пешком ходить, резвость сохраняя, и от тучности тем уходя, как любит говорить эту присказку. Так что пришлось идти, вздымая пыль дорогими сафьяновыми княжескими сапогами.

— Если линзы изготовить, и правильно их отшлифовать, то подзорные трубы лет через десять появятся — вот это «ноу-хау» золотом казну пополнять будет. Да, насчет злата-серебра — в новгородской земле оно есть, найти надобно. И на Каменном Поясе, что Югру от их земель отделяет. Там тоже есть, поверь — в древних летописях сказано, ромеи любили всякие тайны собирать и в особом архиве базилевса хранить. А свитки эти сохранились, и кое-кто их не просто читал, выписки делал.

Но кто это был — у Михаила сомнений уже давно не имелось — слишком много знал и старый князь, и молодой княжич, и все их люди. И выписки те он сам видел, изложенные знакомыми буквицами. Странно писанными, без завитков, иных буквиц и не было совсем, и словами отдельными шли. А князь только усмехался на его вопросы — «с интервалами писать надобно для понятности, тогда грамота быстрее усваивается».

Действительно легче — молодой князь живо оценил простоту. И особенно счет с использованием арабских цифр, а не привычных буквиц. Купцы ими пользовались, но вот о «таблице умножения» вряд ли ведали — а он ее сам всего за месяц освоил, и теперь в уме мог умножать и делить. И про дроби уже знал, как части целое составляют.

Действительно — «в знание великая сила кроется»!

— А что тут одни лишь девки и парни у княжича трудятся — смотрю на усадьбе их много-много стало, после того как тиун с женкой отъехали в Старицу, там на воеводство по указу твоему.

— Нечего в дела лезть и препоны чинить — то одно запрещают, то иное, а дело ущерб терпит. Да и княжичу моему пора властвовать учится над людишками, и за все деяния свои отчет передо мной, а потом и тобой держать. Усадьба большая, две деревеньки при ней, мастерские, воинский «городок», и Старица рядом опять же, за рекою. Да, как разрастется все в стороны, слобода целая будет, то оборонительные валы насыпать надобно и мост понтонный через Волгу перебросить — настил на лодках, благо она тут узкая. А там и опоры на «быках» летом поставить, в сухость, когда мелко станет.

Старый князь был явно недоволен тиуном — Михаилу Борисовичу о том докладывали постоянно. Но тот сам виноват — относился к княжичу как к обычному боярину, и тем «честь» ущемлял старого князя. И не важно, что не ведал, догадаться должен, не велика загадка. И женку свою меньше слушать, если у той голова дурная. Батогами вздумала холопку, что с княжичем ложе делила, «попотчевать» — совсем дурой оказалась — кто же такое даст ей позволить. Увидел, что непотребство над его «собственностью» учинить захотели, за шпагу схватился, поколол слуг для страха вящего — не живота же лишал, а пугал, клинком оцарапал. Зато потом холопов своих (вернее его, самых верных) натравил — кулаками поучить.

И правильно все — каждый должен знать свое место!

Ведь если княжич допустит себе обиду сделать, то отцу его поруха выйдет — а там уже кровь должна пролиться!

Тиуну княжич показал его место, хоть и не виноват он в той обиде, с бабой его дурной из усадьбы своей волей изгнал и сам стал там властвовать. И разумно — много лучше получаться стало.

— Молодежь новому хорошо учится, все знания впитывают в себя как губка. И монашки тоже — новую азбуку живо освоили, грамотеи. Вон, на поле как все трудятся. Август идет, а у нас уже сентябрь пошел. Самое время для уборки, благо хлеба скосили.

Андрей Владимирович усмехнулся, а молодой князь насторожился от сказанных, словно в раздумье, слов. Как может быть сентябрь, хотя последняя неделя или седьмица августа только началась. Поглядел на желтые поля — скирды вывезли на обмолот. А тут занимались уборкой этой самой кукурузы и подсолнечника — от первых выламывали початки, со вторых снимали «шляпки», похожие на маленькое солнышко. А еще он разглядел княжича — тот ловко подсекал будылья, их не заметив, увлеченный работой. Даже холопы, вроде охранники, трудились рядом в запревших рубахах.

— И нам не грех потрудится, княже, то церковью для князей заповедано — в страду вместе с людишками заедино быть. Так что скидываем ферязи, и в поле — подсекать будем, то для воина ремесло. А молодежь пусть уборку ведет, а мы на порубке руку набивать будем. А то если дождь зарядит — пиши-пропало, все намокнет — проблем не оберемся.

— И то верно, Андрей Володимирович — раз княжич твой страду ведет, то и нам с тобой не зазорно. Серп и «горбуша» для князей дело привычное, да и полюшко пусть не ратное, да страдное.

Молодой князь скинул ферязь на руки подскочившего холопа — одеяние ему мешало, но достоинство блюсти нужно. А вот трудится в поле даже князю не зазорно, отнюдь — многие даже за соху брались. А тут будылья высокие рубить — дело почти ратное выходит…

Глава 30

— Вовремя убрали, Михайло Борисович, дождь зарядил.

— Это княжич предсказал — грит нога к дождю болит, вот и заторопились — я всех на подмогу позвал сразу.

— Да увидел, как стахановцы поперли, только возы лихо грузили, — Андрей Владимирович усмехнулся, но был серьезен. Вышло так, что тверской князь оказался рядом с Пашкой — и никакого чванства не проявил, рубил будылья как «заведенный», только всех поторапливал. «Завод» не закончился, даже когда поля убрали, и лишь когда все собранное вывезли. Но в бане стало ясно, что князь сильно устал — попарились на славу. И теперь в горнице ужинали, по чарке самогона пропустив. А вот Пашка сомлел, еле ходил — нога искалеченная болела, натруженная, в опочивальню отправили. Но так он и не нужен — разговор шел между ними тайный, и коснуться должен был серьезных вещей. Ведь урожай убрали и на московских землях, и великий князь Иван Васильевич принялся собирать поместное ополчение.

Процесс это не быстрый, на полтора месяца затянется, а там война начнется, и непонятно как она может закончиться…

— Можно выпить по рюмашке за урожай, управились — теперь только корнеплоды убрать, семена будут в следующем году добрые, а там потихоньку сахарком собственным обзаведемся. Все делать нужно, Михайло Борисович, одно за другое цепляется. Торопимся и не успеваем.

— Ничего, княже, с божьей помощью все свершится. Задел большой сделали, и всего за одно лето. А посему…

Тверской князь задумался, утерся рушником. Сидели за столом в одних рубахах, красные, распаренные. И вечеряли потихоньку — выпить стопочку самогона после баньки сам великий генералиссимус Суворов завещал. И ужинали тушеной картошкой с помидорами и сладким перцем, с убоиной. Но это так, на радостях — эти «продукты» беречь стоило, потом по большим праздникам на столе появляться будут. Особенно картошку — клубни сажать нужно, а все остальное семенами лихо распространяется. С ними проблем нет — собрали много, княжич чуть ли не каждое обихаживал, и хранить будут бережно. Павел действительно в сельском хозяйстве понимал толк — техникум почти закончил, учился там на «отлично», с интересом — а это самое главное, тогда человек действительно знаниями овладевает. И в переработке продуктов знал толк — винокуренный заводик организовал, и первый в этом мире, вот только вряд ли к добру, табачный цех.

Теперь вряд ли он отвыкнет от этой пагубной привычки, как и многие реконструкторы — «Сержант» прав оказался, у парня кроме кулька резаного табака оказались семена, которыми чуть ли не десятину засадили. И урожай вышел на заглядение — цветущий табак ни с чем не спутаешь. Так что переоборудовали сараи, печки поставили — листья ведь сушить надобно. И девок посадили на работу, крутить и резать листья, резать на трубки, крутить сигары. Так что, когда Колумб в плавание свое через пятнадцать лет отправится к берегам «Нового Света», то отнюдь не за табаком, помидорами, картошкой, подсолнечником и перцем. Этого добра в Тверском княжестве навалом будет, если москвичи все огню и мечу не предадут, что может запросто произойти, как обычно бывает в междоусобных войнах.

— Старица долго была удельным княжеством, а сейчас без князя осталась, и мне обратно по праву отошла. А посему…

Михаил остановился, снова повторившись, и сделал долгую паузу. Потом решительно закончил:

— Потому дарую удел сей князю Павлу Андреевичу, что впредь Старицким именоваться будет. И пусть управляет им как должно, и все перемены из его земель начнутся. Но не один пусть тут правит, а совместно с тобой и всеми твоими боярами. Токмо тогда все новшества разойдутся по моей земле и полезными тут станут. Так что кузницы ставьте, какие только надобно, людей отправлю, если потребно, железо дам, и деньгами в долю войду и в помощь. А коли Ивана Московского одолеем…

— Одолеем, без этого никак, Михайло Борисович, — Воеводин никогда не оставлял молодого князя без словесной поддержки. Нужно всегда держать его в состоянии уверенности и всячески гасить любые колебания, иначе быть не может — сомневающийся вождь означает погибель не только его сподвижников, но и для всего дела вместе со страной.

— Ты сам править будешь кашинским и бежецким уделами, княже Андрей Владимирович, а Павел Андреевич после тебя будет там править. Но тогда Старица обратно мне отойдет.

— Да будет все по твоему слову, Михайло Борисович.

Воеводину все стало предельно ясно — тверской князь в первую очередь блюл свой интерес. Его одноклубники и «обретенный сын» обустроит Старицу как надобно, деньгами, усилиями временем все вложатся — а в конечном итоге все тверскому князю обратно отойдет. Но уже с большим городом и мощной по нынешним меркам производственной базой, включая производство оружия и сельхозинвентаря. И отлично налаженным агропромышленным комплексом с винокуренным, табачным и сахарным производством. Да-да, на трех клубнях сахарной свеклы, выросшей из случайно оставшихся семян, и будет развернуто в будущем производство столь ценного продукта лет так через пять. А как это сделать несостоявшийся «специалист» теоретически знает — курс проходил, да и практику тоже. Не сможет сам, будет «мозговой штурм» — так многие проблемы решены будут.

Но ладно — молодой князь и так много для них сделает, так что Старицей и поступится можно. Есть Кашин и Бежецкий Верх, там тоже можно развернуться — уделы на два порядка больше по территории и населению. Да еще если с Новгородом «зацепки» хорошие сделать, то прямой сбыт продовольствия на долгие десятилетия там будет обеспечен.

— Ты уж меня прости, Андрей Владимирович, но жениться тебе надобно — ибо вдовство твое богу и природе противно. И невесту я тебе подберу рода княжеского, доброго…

— Таких только в Литве искать, Михайло Борисович, все русские князья в «служилых подручниках» Ивана давно ходят.

— Ярославское и Ростовское княжества совсем недавно к Москве присоединены были. Но не окончательно — как победим, они снова удельными станут, но уже моими. А потому важно их и за твоим родом закрепить. Один я — супруга детей мне не дает вот уже шестой год праздная. Будь у меня сестра еще одна — за тебя бы выдал, а так нет тебе невест крови тверских князей, пусть и «меньших». Ни Дорогобужских и Чернятинских, ни Холмских, ни Микулинских с Телятьевскими. Кашинские и Старицкие давно вымерли, какое-то проклятие над нами всеми.

— Это не проклятие — дочь чужой род продолжают, а сыновья свой. И при отце остаются воины и наследники.

— Ты прав, только уделы потом все меньше и меньше каждому достаются. А потому найдется тебе тверская княжна рода доброго. Михайло Дмитриевич, что мне верно служит дочь свою Ульяну за брата Ивана Московского отдал. А тому князь Данила Холмский служит, его младший братец, что от меня «отъехал» после смерти моего отца — не захотел служить отроку. Вот у него три дочери на выданье подрастают…

— Избавь меня, княже, от девицы — лучше Павлу ее определить в жены. Тогда Данилу на нашу сторону потихоньку и перетянем — он отличный полководец, такие очень нужны во все времена. И брак этот очень важен, и для тебя, и для меня. А его сыновьям я уделы добрые выделю — не скупясь — в Бежецском Верхе хватит. Мне же молодой вдовицы достаточно будет, за глаза — староват годами я для девиц. Поверь просто — опыт имею.

— Хорошо, княже Андрей Владимирович, учту твое желание, — Михаил Борисович казался отнюдь не расстроенным, удовлетворенным даже. Воеводину стало ясно почему так — ему провели проверку на «строптивость», и полученным результатом молодой князь оказался доволен, воспользовавшись своим правом женить «подручных». Такие проверки любой правитель устраивает постоянно, в них залог лояльности и безопасности.

— Ладно, мы о том еще опосля поговорим, княже. Как ты порой сказываешь — не стоит делить шкуру неубитого медведя. А Иван Московский в сто раз опаснее будет — хитер вельми и зело злобен. Вот и терзаюсь я сомнениями тяжкими — а ну как не получится? А если посадник с архиепископом проболтались, или люди новгородские прознали, али кто другой? Что тогда делать будем, когда по моей земле разорение пойдет?

Воеводин усмехнулся, понимая, что пошутить, перефразируя слова в рифму, типа — «снимать штаны и бегать» — сейчас нельзя, не та минута. А потому сказал просто, используя старинную присказку:

— Утро вечера мудренее, княже, ложись лучше почивать. Завтра на учения стрельцов и копейщиков посмотрим…

Глава 31

— Боярыня красотою лепа, червлена губами, бровми союзна, — «Сотник» выдал то, что пришло на язык, и это оказалась фраза из известного кинофильма, что любили демонстрировать под новый год. И как раз в том перевернутом ракурсе «пришельца из будущего» — сами стали героями фантастического сюжета. И сейчас окинул жадным плотоядным взглядом радикально изменившую облик Ксению Борецкую, понимая, что деваться некуда, придется заключать альянс, причем не только политический.

— Ох, княже, почто такое вдовице честной молвить, — молодая женщина смутилась, щечки заалели, вот только полковник «прошарен» был в этой области, и женскому смущению ни на грош не верил — бабы те еще актрисы по жизни, притворщицы, независимо от возраста. Им слезы или румянец вызвать как мужику два пальца… Об асфальт, короче.

— Так лучше сказать, чем вздыхать и очи потупить. Стан тонкий, перси как наливные яблоки, упругие. Ланиты рубиновые, а уста твои сахарные. Век бы лобзал, немыслимое счастье обретая.

Чекист понял, что в «бега» сразу же уйти не удастся. Придется осыпать наглыми комплиментами на грани дозволенного местными нормами приличия. Впрочем, молодая боярыня, вряд ли старше 22−23-х лет, того стоила, чтобы мысленно с ней прелюбодействовать.

И не один раз…

Исчез черный вдовий наряд, больше похожий на монашеское одеяние. Он чрезвычайно состарил молодую, в принципе, девчонку. В ушах появились красивые серьги-колты, покрытые узорчатой эмалью. И волосы не покрыты платом, а увиты жемчугом, косы уложены. Яркое платье из бархата по европейской моде оставляло шею и предплечья открытыми — белоснежная кожа резала глаз — захотелось засос оставить, здоровый такой, расплывчатый и с подтеком. И вряд ли ему сейчас в этом желании отказали, более того, активно посодействовали. Похоже, матушка решила, что зять определен, и дочери пора покончить с горестной вдовьей долей.

Просчитывать ситуации полковник умел — прибыл промокший и усталый с военных учений, в очередной раз отчитаться перед «посадницей» (ведь кто платит, тот и заказывает музыку), и угодил в «засаду». А как иначе назвать момент, когда тебя на пороге встречает молодая вдовица вот в таком наряде. Да еще с блестящими радостными глазами. Такими девушки во все времена завсегда смотрят на долгожданного «суженного», глаза проглядев ожидающе. Да еще немалый корец вина заморского поднесла, встретив на крыльца по строго соблюдавшейся со старины традиции.

— Теперь целуй в уста сахарные, — негромко произнесла Борецкая, ведь ковш «Сотник» кое-как одолел, понимая, что поцелуй может быть не традиционным «чмоки-чмоки», ведь раньше губами еле соприкасались, соблюдая ритуал. Так и вышло — его по-настоящему поцеловали, пусть и несколько неумело, но горячо. Хотелось крепко обхватить женщину, сжать в объятиях, но не княжеское это дело подобные порывы страсти изображать. Да и возраст уже не тот — он ведь вдвое старше ее, хотя в таком деле ровесников обычно не ищут, тут как в магазине, на срок годности смотрят, цинично говоря. А бабий век короток, за четверть века перевалило и начинается увядание, тихое и неспешное, неотвратимое, как поступь «каменного гостя».

— Ох, Ксения, нельзя же так, люди смотрят.

«Сотник» сделал вид, что немного смутился, но тут же окинул нагловатым взором вдовицу с ног до головы, будто сдирая взглядом с нее одеяния. И вот тут молодая боярыня смутилась, зарделась, шагнула назад невольно. А Василий Алексеевич, чуть придвинувшись, произнес:

— Грязен я, боярыня, боюсь тебя обмараю. Под дождь попали, а «согреться» только в бане можно, девки вениками отходят на полке, они у тебя ласковые. Грех грязным в терем идти.

— С утра топят, ждем тебя, — лицо боярыни покрылось румянцем, но уже гневным — такое легко различить. Этим выпадом он добился своего — переводить отношения с Борецкой в «горизонтальную плоскость» было рановато в его планах, лучше, как в том анекдоте — «полчаса подождать, чем пять часов упрашивать». Да и нельзя сейчас брать на себя определенные обязательства — тут не там, подобные вещи рассматривают совсем иначе. Так что лучше оттянуть, московские рати встретит, а там ясно будет какую цену назначать за победу. Поражение он не рассматривал — это конец, причем все, хотя и на этот случай имелся запасной вариант, даже два.

— Иди уж в баню, греховодник…

Боярыня, с окрашенными в гневный багрянец щеками ушла в терем, а он весело насвистывая, отправился к знакомой мыльне — «боярской», для него предназначенной. На мощеном дворе стояли лужи, накрапывал осенний дождь, противный, мелкий, продолжительный.

Мерзость, а не погода! Сплошная слякоть!

Служка, мальчишка лет тринадцати, бухнулся перед ним на колени, когда он, распахнув дверь, зашел вовнутрь. В лицо сразу ударило сухое тепло с густым травяным запахом, от которого сразу закружилась голова. За ним ввалился бодигард — сам отобрал троих, не доверяя такое дело, как личная охрана, никому. Тут любая ошибка может обойтись дорого — как минимум четверть высокопоставленных жертв пала не от кинжала убийц, а от стали своих собственных телохранителей.

— Помоги разоблачиться, — коротко приказал холопу, сбросив шапку и плащ, и усевшись на широкую лавку. Мальчишка тут же принялся снимать с него облачение, и первым делом сапоги, воглые, напитавшие воду, сдавившие икры и ступни. Затем последовал кафтан, и поддетый под него «броник» — сам расстегнул «липучки», скинув кевларовый «жилет» на лавку. Штаны и кальсоны тоже намокли — нет ничего хуже, чем под дождь переходить на коне речку, особенно когда копытное создание заваливается на бок, а ты не успеваешь высунуть сапог из стремени.

Хорошо, что не утонул, вытащили — а то был бы номер! И в тот момент, когда Иван Московский рати собирает!

Саблю, засапожник, стилет и бронежилет забрал бодигард, коротко поклонившись, и выйдя. Чехол с АПБ остался на лавке — с ним Василий Алексеевич никогда не расставался, оружие всегда должно быть под рукою. И это в дополнение к охраннику, что занял позицию перед банным окошком — и хоть двор набит стражей, но береженого бог бережет, и так уже пытались раз прирезать, а потом арбалетный болт о «броник» звякнул. Парнишка забрав одежду, вышел, а Василий Алексеевич пригорюнился.

— Да уж, ЖМЖ мне больше не светит — старая посадница мне девок ядреных всегда подсылала попарить, и в ложницу, «постель погреть», а молодая боярыня свои планы на мою тушку имеет. Ревнует, не иначе, и это хреново. Две недели без женской ласки, на банное «бордельеро» понадеялся, а тут такой облом. Придется потерпеть, на стороне блудить — тут теперь не дадут девок. Али самому холопку для постельных утех завести? Чтоб под рукой была, а то грех бабу той самой рукой заменять…

Василий Алексеевич хихикнул — мысль показалась ему интересной. Так вернее будет, ничего не подцепишь из «хворостей», но скучно потом станет, тут любовь нужна, чтоб самого тянуло.

— Да, ревнует, разжег все же «костерок», она уже пламенем пышет. Да, теперь точно женюсь — брак по расчету всегда долгий, если расчет правильный. И блудить тайно придется, а то и вообще постится — тут до венца не принято «задаток» давать. Хороша боярыня — влюбилась, не иначе, аж дрожит. И ладно — расчет оно конечно правильно, но когда к нему бабья любовь прилагается, то вообще хорошо.

Полковник ухмыльнулся, за долгую службу насквозь пропитался цинизмом. Отпил пенистого пива из кувшина, закусил кусочком ганзейской селедки с кольцом лука. Столик был накрыт как всегда — пивко холодное с ледника, и к нему закусочки разнообразные. Широкая лавка застелена, везде рушники, только девок нет. И что скверно — никогда их и не будет — на него теперь не только «глаз положили», и политические расчеты сделали.

— Ладно, ты этого сам хотел, — буркнул Василий Алексеевич, и, поднявшись, открыл дверь в парную. И чуть присел, юркнув вовнутрь, затворив за собой и, пригибаясь, добрался до полки. Казалось, что от жара воздух звенит — бывает такое, если печь сложена с дымоходом и долго топится. Шикарная парилка, от липы густой дух идет, целебный — благодать!

— Экстрима сегодня не будет, раздражающего эротического фактора нет, потому расслабимся.

На высокую полку лезть не стал, устроился на нижней, широкой. Лег на горячие выскобленные доски животом, распластался как препарированная лягушка. И выкинув из головы мысли, представил себя губкой и стал впитывать тепло в продрогшее на «мокрени» тело, и незаметно задремал…

— Пришла тебя сама попарить, девок подменять теперь буду!

От скрипа двери прикорнувший полковник вскинулся, но голос Ксении пригвоздил его к горячей полке. Боярыня стояла перед ним с распущенными волосами, сквозь ткань рубашки виднелись «альвеолы» сосков на небольшой упругой груди двумя холмиками. И фигурка стройная, «модельная», хотя о таком слове тут и не слышали. Красивая, что тут скажешь — смотреть приятно, да и на ощуп будет сладостна.

— Поддать квасом на каменку, Васенька?

От такого ласкового, чисто семейного обращения по имени, полковник обомлел, молниеносно осознав, что ему сейчас выдадут «крупный аванс» — иначе бы не приперлась сюда. А девушка не стала поддавать парку, рывком сняла с себя через голову рубашку.

— Жарко тут… А я красивая?

Глупый вопрос, но почему-то его женщины всегда задают. Но не та сейчас ситуация, чтобы беседы вести, когда гормоны взбурлили. И он обхватил ее, принялся целовать, куда придется, чувствуя как тело девушки словно «плавится» под его поцелуями и пальцами. Возбуждение нахлынуло мутной волной, и Василий Алексеевич зарычал подобно дикому зверю. Крепко схватил Ксению в объятия и вывалился с ней из парной. Завалил на приготовленное ложе и стал истово ласкать, пустив в ход все умение. И ему отвечали не менее горячо, стали осыпать поцелуями, пусть неумело, но чувствовалось, что молодая женщина «изголодалась» за вдовство. И когда отрывали губы в «кусачем» поцелуе, Ксения с закрытыми глазами чуть ли не кричала, сама дрожа от нетерпения и несдерживаемой страсти:

— Васенька, Васенька, возьми меня… Возьми! Муж ты мой, любимый…

В любое другое время от последних слов полковник бы в бегство ударился, но сейчас успел подумать краешком мозга, который никогда не был замутненным, что приятно, когда политический расчет совпадает с желанием. И втройне хорошо, когда еще и любовь прилагается к «личному делу»…

Русская баня разная бывает. Есть и такая, в духе «кустодиевском»…

Глава 32

— Бить нас будут долго и сильно, обстоятельно, скажу так. Если пронюхает Иван, что мы ему «измену» учинили, то огребемся по полной программе. Войско собрано огромное, в исторических рамках не укладывается никоим образом. Тридцать тысяч слишком много, чтобы новгородцы с такой ордой справились. Да их шапками просто закидают!

Андрей Владимирович посмотрел на «Сержанта» и сына — оба были на удивление спокойны, как и чекист. А вот Петрович задумался, что-то высчитывая про себя. Память тут же выдала незамысловатую циничную шутку — «это где же мы их всех похоронить сможем».

— На голодный желудок сабелькой сильно не помашешь, — спокойно отозвался «Сержант», ставший среди тверских стрельцов личностью почти легендарной. Все дело в воинском звании ветерана афганской войны, которое стало его прозвищем и жуткому набору англо-французских слов, вставлявшихся в речь по всякому поводу, и к месту, и совсем некстати. Кто-то из купцов, побывавших в аглицких и франкских землях, а такие имелись, решил с «бодуна», что он шотландец, сержант из гвардии французских королей. Типа стрелка Квентина Дорварда, о котором читали в детстве увлекательный роман. Вот пройдоха и выдал себя за него, не моргнув глазом и стал рассказывать стрельцам увлекательные истории. Понятно, что роман пересказывал по пьяному делу, всячески фантазируя, вернее «фонтанируя» событиями. Хорошо, что герцога Карла Бургундского уже убили в битве швейцарцы, а то бы пришел мстить в Тверь, пребывая негодующим «рогоносцем».

Что только по пьянке не способен поведать бывалый ветеран доверчивым слушателям, необремененным образованием как таковым, и знанием истории в частности. На их фоне даже Пашка казался академиком, а уж «Сержант», перечитавший массу исторической литературы, и попросивший девок вышить ему на платке желтыми нитками три королевских лилии, вообще непрошибаемый авторитет от музы Клио. Сей плат выдавал за подарок влюбленной в него герцогини, которых «злая судьба навеки разлучила», чем доводил доверчивых слушателей до слез.

Сентиментальный народ сейчас, даже у бородатых детей боярских, суровых и решительных, слезы из глаз текли!

— Да и кони без фуража дохнуть начнут. И есть еще одно обстоятельство — снегопады начнутся, маневр конницей будет существенно ограничен. Мушкеты на первое место выйдут — они лук вдвое кроют. И единороги есть, пусть полудюжина — четырехкилограммовые шрапнели метать могут. Долги ли всадники под «свинцовым дождем» выстоят, когда над головами бомбы рваться будут? Помещики не фанатики, и зазря гибнуть не пожелают!

— Придется рассылать отряды по округе для поиска провианта, а это даст шанс «Сотнику» начать бить противника по частям.

— А без пушечного «наряда» Ивану новгородских стен не проломить. Если мы обозы с орудиями, припасами и порохом перехватим на санном пути, то в войне победить сможем.

— Не говори «гоп», Петрович — уйдут от Новгорода через Ярославль, там войска хлебом-солью встретят. Да, потеряют пушки, но их отлить можно в ближайшие месяцы. И уже сюда направиться в первую очередь — и будет нам всем тут кровавая «баня».

— Без пороха воевать не смогут, хоть сотню пушек отольют, «Сержант». Селитру на раз-два в ямах не сделаешь, она дозреть должна. А у нас холодно, а потому процесс затянется. Зато если запасы московского пороха у нас будут, мы воевать до упора сможем, пусть пока и без единорогов. Зато новгородцы свои пушки отдадут — мы у них единственные союзники будем. Потому один на один не останемся…

Реконструкторы перепирались, но не так энергично как прежде — все сошлись на мнении, что необходимо перехватить именно пороховые обозы москвичей. Если попадутся пушки — они ценны как металл, медь намного дороже железа стоит. Так что на переплавку пойдут, и собственной отливки единороги будут. И можно будет ручные бомбы делать, и порохом московским их начинять. На конницу подобное оружие большое впечатление произвести может — лошади пугливы от природы, и в отличие от них вряд ли помещики коней к стрельбе и взрывам приучали.

— Как только пройдет московская конница, и вместе с ней убудет Иван Васильевич, то выступаем немедленно по льду Волги — она к этому времени замерзнет. Главное, чтобы Михаил Борисович выдержал давление со стороны бывшего зятя — но вроде тот ничего не заподозрил, раз бояр своих выслал. Потому мы стоим здесь в Старице, где войско собирается — нельзя, чтобы о том проведали, насторожатся московиты.

Андрей Владимирович как бы подвел черту, и достал коробку, на которую все уже давно посматривали. Раскрыл, и щедрым жестом предложил курильщикам сигары местной выделки, вернее сигариллы, тонкие, и чуть длиннее, чем привычные сигареты. Все оживились и потянулись, кроме Пашки, понятное дело — тот оставался некурящим.

— Крепки, зараза, до задницы пробирает.

«Сержант» смолил, что твой паровоз, ухитряясь затягиваться. Остальные остерегались, просто дымили. Андрей Владимирович курил вместе со всеми, и на память ему пришли знаменитые «барбудос», с Фиделем Кастро и Эрнесто Че Геварой во главе — такие же решительные и бородатые. Он рассмеялся, и, увидев, что все смотрят на него, рассказал, о чем подумал…

— Страшно стало, Андрей Владимирович, когда Ванька спросил о том, что я «ручницами» воев своих вооружаю. Повелел ему показать, но князь Михайло обычные ручницы принес и московиты успокоились.

— Вот потому-то просил тебя, Михайло Борисович, стан воинский тайно поставить, и ты Старицу выбрал. Значит, всего два шпиона и было у Ивана, и от обоих соглядатаев мы избавились. Это хорошо, но нужно на качественно иной уровень разведку и контрразведку ставить, как и сыск — благо есть кому этим делом заняться, — Андрей Владимирович посмотрел на возвратившегося после встречи с «государем всея Руси» молодого князя. Тот явно воспрянул духом — не таким всемогущим и всезнающим оказался московит. Видимо, те шпионы случайно оказались не в то время и не в том месте, за что и жизнью расплатились.

— Приказы были еще от брата нашего Ивана?

— Повелел тверскому полку выходить, как сможет, но я и оттянул срок по уговору, — хитро прищурился Михаил. — И как он захотел, воеводами князей поставил — Андрея Микулинского и Осипа Дорогобужского. Видимо, они ему весточки тайные отсылают, на меня с ябедами. И про тебя донесли — Иван особо спросил. Сказал, что ты изгой из земель южных, османами захваченных. И копейщиков моих готовишь, если литвины с нами воевать удумают. Повелел тебе передать, что после похода новгородского с тобой говорить будет, и чтобы ты в Москву к нему прибыл.

— Придем, раз повелел, обязательно прибудем, — усмехнулся Воеводин, вот только улыбка у него была недоброй. Если их предприятие не выгорит, то летописцы хулительных слов для изменников не пожалеют. И наоборот также, ведь всем известно, что историю пишут победители.

Шансы на успех были, и серьезные. Молодой князь деятельно готовил войско, и собрал восемь тысяч ратников — две с половиной тысячи составляли гарнизоны городов, где имелись крепостные стены. Сюда определили или возрастных воев, или ополченцев, с которых нет прока в полевом бою, ибо ему не научены. Главные силы составили три с половиной тысячи пикинеров и четыре сотни мушкетеров — и это все, что подготовить за полгода успели. Распределили по пяти полкам равномерно, и учения два последних месяца проводили интенсивные, сбивая сотни, приучая действовать совместно. Конечно, времени для подготовки стрельцов мало, но вроде получилось — на стрельбище неплохо получалось, ибо все медкомиссию пошли, зрение у всех проверили по таблице, что нарисовали по эскизу Петровича. Животины всякие изобразили, деревья и прочее.

Набралось также почти пять сотен стрелков — лучники и сотня арбалетчиков. Тверские земли лесные, зверья много, и охотников немало. Но то легкая пехота, «партизаны» будущие — засады устраивать, в полевом бою лучше не использовать. Кроме арбалетчиков — те мушкетеров прикрывать смогут. И чуть больше одной тысячи всадников набралось — восемь сотен составили полк дворянского ополчения, что на Москву пойти должен.

Ударную силу составили две сотни великокняжеской дружины, походившей на рыцарскую конницу, способную действовать таранным ударом. И полсотни отборных конных стрельцов, каждый из которых получил по паре пистолетов, но многие и на ствол больше, причем укороченный мушкетный. И полдесятка маленьких кулеврин, с новыми лафетами, из боекомплекта к этим одно фунтовым пушечкам только цельные ядра и картечь. Но зато расчеты натасканные, благо пороховые заряды небольшие, изрядная экономия.

— Но биться станем — не в гости придем!

Тверь много лет соперничала с Москвой, и небезуспешно порой…

Глава 33

— Вольности отстоим, или погибнем!

Ксения раскраснелась — молодая женщина с земляного вала «Окольного города» внимательно рассматривала обложившее Новгород огромное московское войско, подошедшее почти вплотную к Торговой стороне. Оно впечатляло — тысяч пятнадцать поместной конницы — неимоверное число, превосходящее подготовленную новгородскую рать в полтора раза. Вот только одна проблема — по Волхову шли льдины, но река отнюдь не замерзла, хотя везде лежал снег белым покрывалом, влажноватом и рыхлом.

Вторая рать должна была подойти с запада. Она была значительно меньше по числу всадников, но все равно москвичей было вдвое больше того числа, что разгромило новгородцев у Шелони, тысяч семь-восемь. К тому же воеводы Ивана III надеялись на подход шеститысячного псковского воинства, которое должно было значительно усилить обходящий корпус. Только вот незадача, и о том московиты еще не знали — псковский тысяцкий не двинет ополчение, и отговорка у него имеется — ливонцы подошли к Изборску, и вроде как нацелились его штурмовать. Все это не больше, чем демонстрация, действия для «отвода глаз» москвичей — но ведь действенной оказалась сия провокация. Потому псковичи решили не лезть с головой в «Иванов хомут», догадавшись, что потом рано или поздно наступит и их очередь.

Но и открытой помощи «старшему братцу» не оказали — но тут житейская практичность свою немалую роль сыграла. Мало ли как дела в войне пойдут, а вдруг строптивые новгородцы вдругорядь разбиты будут. Ведь тогда Иван злость и на Пскове выместит, огню и мечу предаст новых «изменников» — любит Москва обвинениями бросаться в сторону тех, кто свой взгляд на вещи имеет. И не желает «добровольно» переходить под ее руку, превращаясь в «государевых холопов», падающих ниц по татарскому обычаю перед своим властелином и повелителем.

Ну а тот, понятное дело, карает и милует токмо по своей державной воле, как его левая пятка похочет!

Два крыла карательной армии — вещи следует называть без дипломатических уверток — обходили Ильмень с востока и запада. Вот только разорять нечего — все было сожжено до их прихода, и лишь черный дым поднимался в небо. Безлюдная дымящаяся пустошь!

Население неукрепленных деревенек и городков бежало в Новгород или уходило знакомыми потаенными тропами в леса и болота. Мужики сколачивали ушкуйничьи ватаги — привычное дело — и брались за луки и топоры. Тем более для этого к ним заранее отправляли для поддержки «служилых людей» и лучников — расчет ставился на партизанскую войну, разорить вражеские коммуникации, и нанести ущерб московитам.

Жалко дома и постройки, но иного выхода не оставалось — у московитов не должно быть пристанища в этом огромном краю, где деревеньки редки. А руки у мужиков есть, топоры тоже, леса кругом много — за одно лето отстроятся и даже лучше прежнего, ведь потерявшие дома получат освобождение от всяческих податей на десять лет. Так что жгли смерды без всякой жалости, и сражаться будут яростно, до последнего отстаивая дарованные им на Новгородском вече «вольности».

Доперло все же до бояр, «золотых поясов», что после поголовного истребления сторонников Москвы и конфискации всего их имущества и пожитков, пути к примирению уже нет — только война до победного конца одной или другой стороны. О поражении думать не хотелось — она означало только одно — потерять все движимое и недвижимое имущество, вкупе с собственными головами. Так что драться насмерть, используя все возможности — и первым делом огромный людской ресурс.

И со скрежетом зубовным пошли новгородские бояре на серьезные уступки, отдавая многое из того, что за два столетия «отжали» у «черного люда» в свою пользу. Снизили подати вдвое, а некоторые налоги вообще отменили. Пришлось вернуть и землицу, что «сильные» отбирали у «слабых». И не сказать что по «доброй воле» — просто страшно стало, ужаснула участь сторонников «московской партии», с которыми поступили по давней вечевой традиции — «каменьями побиваху, и с моста в речку метаху».

Партию «республиканцев», что горячо ратовала за широкие уступки рядовым новгородцам, возглавила сама Марфа-посадница, сама себе «наступившая на горло» — именно клан Борецких первым пошел на «попятную». И не просто так — расчетливость свое взяла, житейский прагматизм.

И «планов громадье»…

— Ну да, ну да, как же, припоминая — «libertad omuerte», — негромко произнес «Сотник». И, взглянув на жену, уточнил:

— Это с гишпанского языка, кастильского наречия то есть — «свобода или смерть». Отстоим вольности, куда деваться, теперь они не только для бояр и купцов, но и многих, да и «черному люду» достались. И заметь, Ксюша — именно смерды сейчас прихода московитов больше всего не желают, а ведь по лету многие злорадствовали, готовы были переметнуться к Ивану. А без поддержки жителей никак не обойтись — головы бы на плахе сложили. Но теперь иное будет, раз «всей землей» поднялись!

— Умен ты, княже, потому советы твои мы и слушаем, — отозвалась жена, прижавшись к нему мимолетно, но тут же отпрянув — нельзя при людях чувства показывать. Никакой шумной свадьбы, похожей на прошлое не случилось — посадница теперь верила в приметы. Тихо обвенчались, без широкой огласки и шумного пиршества — время военное. С «новым» вече диалог удалось наладить — оно стало совсем другим, крикунов и «гулящих людишек» и прочих горлопанов, кричащих в угоду боярских партий из него выбросили безжалостно. Получился нормальный парламент, явно опережающий свое время — в нем заседали выборные — улицные и кончанские, представители ремесленников и торговцев. Добавили к ним «выборных» от городков всех пятин — теперь вся земля новгородская была на вече представлена. И решения не горлом принимали, а подсчетом «голосов», крикуны никакой роли не играли — их просто вышибали прочь, стоило кому-то заорать. Выводили, заломив руки, ратники «Владычного полка».

Решения вече подлежали выполнению, а вот законы утверждению «Советом», куда вошли бояре и именитые «гости», то есть купцы, вместе с духовенством, и оба служилых князя, присягнувших «Господину Великому Новгороду». Сам свой интерес соблюдал, Борецкие «крышевали» — так что если московитские войска удастся отбросить, то удел ему выделят из Водской пятины, Ижорской земли. Тут главное не оплошать, не прогадать — вся надежда на супругу, что прекрасно знает «расклады». Но удел дадут приграничный — или против ливонцев, либо супротив свеев — дело служилого князя оберегать ратной силой пределы новгородские. Но выбор уже определен — или Ям, либо Корела, иного варианта просто нет, одно из двух.

Но мысли о будущем нужно выбросить из головы, которую легко сложить в бою и очень скоро. Сейчас нужно воевать, благо случай уникальный представился — нанести поражение обходной части московского войска, что к Шелони выходила. И хоть прошлый раз на этой реке новгородцы потерпели кошмарное поражение, сейчас у Сольцов стояло лагерем войско, способное взять реванш. В основном инфантерия — семь с половиной тысяч копейщиков или пикинеров, шесть сотен стрельцов с мушкетами, двести арбалетчиков и лучников, что должны были быть «застрельщиками» и охранением. Особые надежды возлагались на «пушечный наряд» из полудюжины четверть пудовых единорогов с умелыми расчетами. Порох закупили, где только удалось, даже у Ганзы, на учебные стрельбы не лимитировали.

Удалось собрать полторы тысячи конницы — треть из «Владычного полка», остальные две трети боярские дружины. Общим счетом получилось чуть меньше десяти тысяч, но народ собрался решительный и опытный, к тому же пусть недостаточно, но обученный для совместных действий в поле. И вооруженный, как говорится, «до зубов» — каждый ратник имел «броню», и знал, с какой стороны меч брать.

Ополчения собрали тоже немало — пришли отряды даже от Студеного моря, из далеких двинских земель. Тридцать тысяч собралось народа, готового сражаться по собственной воле, не по принуждению. Половина засела за стенами Новгорода, другая половина одной частью по укрепленным городкам, но большей ватагами рассеялась, отряды московитов перенимать, или обозниками при войске, либо на ладьях по Ильменю — самые рисковые, ведь озеро не застыло, шторма шли. Но дело нужное, московиты остерегались неожиданной высадки десанта — и то польза.

— Жди меня, и не смотри вослед. Обещаю — вернусь!

Василий Алексеевич наклонился, поцеловал жену и стал спускаться вниз по лестнице, к всадникам конвоя, что ожидали его. И сам оборачиваться не стал, ни к чему — долгие проводы к лишней печали…

Битва на реке Шелонь 1471 года — после нее, затянувшаяся на шесть с половиной лет, агония «Господина Великого Новгорода».

Часть четвертая

Иной выбор

Глава 34

— Вот, княже, и наша цель — пропускать обоз никак нельзя. Там порох, а он нам в продолжительной войне сильно нужен. Имать повозки, людишек нужных — пушкарей-фрязинов особенно. Служили Ивану Московскому, послужат верно и тебе, Михаилу Тверскому.

— По-твоему пусть будет, князь Кашинский. Дерзать будем, раз другого у нас не остается. Высылай гонцов по полкам с моим приказом — захватывать все московские обозы, а ратных людишек, буде начнут сражаться, смертным боем всех бить без всякой жалости!

Молодой князь побледнел лицом — он перешел свой «Рубикон» — все же решился на войну. Причем, а это самое страшное, они не знали, как идут дела под Новгородом. Если московиты одержали победу, то придется бежать в Литву в конечном итоге, так как выстоять против огромного войска у них не будет ни малейшего шанса. И стрельцы не помогут — их всего четыре сотни, были бы тысячи — то другой разговор бы пошел. Или хотя бы четыре пулемета на станках и патронов к ним бессчетно.

Но чего нет, того нет — война начата, и исход ее крайне проблематичен, и не от одних тверичей зависит!

— Нападайте на московские обозы по всей тверской земле, бейте московитов! Порох и пушки, припасы всяческие, в Тверь свозить, в другие города наши, что поблизости. И пушкарных дел мастеров имать — они на моей службе пригодятся. Все, князья — выбор свой вы оба сделали!

Михаил Борисович посмотрел на воевод — теперь он доверял «меньшим» князьям Андрею Микулинскому и Осипу Дорогобужскому. А еще Михаилу и Ивану Холмским, Семену Чернятинскому и князьям Телятьенвским, трем братьям — эти князья с отрядами по сотне-другой дружинников и лучников в каждом ожидали приказа, «охраняя» дороги, по которым пошли из Москвы и других городов обозы. Тверская конница и пешцы теперь вместо «защиты» обозов должны их захватить, напав одновременно.

— И правильно, бить, так бить, — произнес Андрей Владимирович и махнул гонцам, что ждали распоряжения. И всадники тут же порскнули как зайцы, в разные стороны — к каждому присоединялось полдесятка дружинников для охраны. И каждый знал, куда ему следует прибыть и присмотреть, чтобы гонец не только отдал грамотку, но и приказ был выполнен от и до. А будет, кто из князей не решится выступить против московитов, то брать его как изменника, на то грамотка особливая была, подписанная Михаилом Борисовичем с приказом об аресте. К каждому князю доверенного боярина заранее приставили с великокняжескими дружинниками, которые ослушника убьют, если тот перечить станет или измену учинит.

И верность всех «меньших князей» заодно проверят, не перейдет ли на сторону Ивана кто, не отправит ли гонца с тайным донесением. Но пройдут князья проверку, видимо уже рассудили, что лучше служить Твери, и иметь вотчиной пусть небольшой, но родовой удел, чем зависеть от прихоти московского князя. К тому же у Ивана свои вотчинники есть, из «служилых» князей-«подручников». Им и боярам знатным из Первопрестольной «лучшие куски» достались, а тверским перебежчикам «объедки» только будут с «барского стола», и то в лучшем случае. Так как Тверь последнее самостоятельное княжество — все остальные Москве покорились, одни давно — еще при Иване Калите, другие — Ярославль и Ростов, совсем недавно, устрашенные показательным «шелонским уроком».

А вот боярам веры нет, особенно кашинским — много их «отъехали» на службу Ивану, не опасаясь, что вотчины отберут. Теперь все — отряды повсеместно отправятся по всему кашинскому уделу, и в покорность «переветников» живо приведут. А на их вотчины и поместья другие «служивые» живо найдутся, помещиками станут. О том каждому десятнику стрельцов и пикинеров сам Михаил Борисович обещал прилюдно, если те в ратном деле каждый себя проявит. И дальше будет служить Твери храбро и верно. А за поместьем дело не станет — «вакансий» будет много, на несколько сотен наберется — одних кашинцев в войсках Ивана Московского на целый отряд из пары сотен «служилых людей»…

— Тверь!!!

Андрей Владимирович видел как вдоль длинной веренице саней — а снег уже лег плотно — проскакивают всадники, размахивая саблями. Но рубить не приходилось, обозники покорно бы дали себя связать, возникни такая нужда. Подневольные мужики, каких в любом войске множество, чего их сечь без нужды, страдники всем пригодятся. Даже московские ратники с копьями не сопротивлялись — слишком велик перевес в силе у тверичей.

— Первый акт «мерзезонского балета» вроде состоялся, трофеи захвачены, и вроде немалые, — пробормотал Андрей Владимирович, внимательно осматривая заснеженные окрестности в бинокль. Вроде ноябрь на дворе, а уже зима стоит вовсю, морозцем щеки пощипывает. Хорошо, что «Василий Игнатьевич» свой келавровый «жилет» отдал, поменял у него на великолепную кольчугу — староват профессор уже для подобных тяжестей.

— Ладно, пора в тепло — пусть тут без меня разбираются, что захватили, чем прибарахлились. Главное — пусть такая одержана победа, но она первая, а это изрядно вдохновляет, — Воеводин еще раз осмотрел захваченный обоз в оптику, и, развернув коня, направился в деревеньку, где был развернут «полевой штаб», по его выражению, который он и возглавил, желая быть в куре происходящих событий первым.

Куда без штаба на войне — это незаменимый инструмент для любого полководца, там карта с обстановкой, на которую постоянно вносят уточнения. Благо гонцов хватает, и не случайных «служилых», первых кто под руку попался, а специально отобранных, великолепно знающих местность, с лучшими конями — вернейших из верных детей боярских.

Доехал, коня подобрали ему спокойного и хорошо выезженного мерина, горячие жеребцы для удальцов или конченных дураков — им доверять свою жизнь нельзя, подведут. Под седло лучше выбирать мерина или кобылу — намного надежнее, и лучше дрессируются.

Его встретили слуги, подхватили коня под уздцы, придержали стремя, помогли сойти с седла — замерз все же немного. Отвели в прибранный дом «своеземца», в ноздри сразу ударил запах прожаренных кофейных зерен — такой ни с чем не спутаешь. «Арабику», два небольших мешка, купили у казанских «гостей», а те у персов, и то по предварительному заказу — ибо на русских землях кофе почти не пили, только татарские мурзы. А еще хороший тюк китайского чая, перекупленного в Орде у бухарцев — в Мавераннахре этот напиток уже широко распространился — «Великий шелковый путь» давно проложен, и чайханы уже в почете, даже декхане стараются сэкономить пару таньга на традиционное чаепитие.

Но кофе это вообще песня, без него никак!

Медная джезва или турка шли вместе с чашечками и блюдом в кофейном наборе вместе со старым азиатом, не пойми кто он таков по национальности, но скорее всего из персов «солнцепоклонников», раз раб. И молился на солнце этот старый зороастриец. По жизни старик явно фаталист, но скорее из той категории, что в европейских странах называют философом, а русские поху…ом. Но кофе варил замечательно, один у него грех — пристрастился курить трубку, легко и с нескрываемым удовольствием перейдя на табак. И судя по всему, «соскочил» с гашиша или марихуаны, уж больно глаза характерные. Блаженствовал от курения, прищуривался, и наилучшим подарком для него была сигара. Правда, русской речью владел плохо до отвращения, но уже матерился жутким набором, а это внушало оптимизм — любой сквернослов рано или поздно овладевает «великим и могучим».

Доказана многолетней практикой эта аксиома!

— Княже, есть радостная новость, — вошел «Василий Игнатьевич», возглавлявший штаб на правах его заместителя с одним из тверских бояр — грамотным, молодым и энергичным.

— Захватили старого фрязина, назвался Аристотелем Фиораванти, с ним сын Андрей, уже муж, я решил к тебе их привести — ты спрашивал.

— Давай старика, побеседую с ним о жизни.

— Понял, княже, сейчас доставят!

«Василий Игнатьевич» — вряд ли это его настоящее имя, но все привыкли как-то, да и он сам, поклонился — на людях все реконструкторы строго соблюдали условности и ритуал. И через пару минут в горницу вошел статный старик лет шестидесяти двух, преклонный возраст по местным меркам. Склонился в поклоне, и вздрогнул, уставившись на стол загоревшимися глазами. Однако Андрей Владимирович демонстративно не обращал на знаменитого в русской истории итальянца внимания, продолжал спокойно выкладывать артефакты, которым нет места и времени в этом мире…

Аристотель Фиораванти сбежал в Москву от обвинения в фальшивомонетничестве. На старости лет просто так в бега не подаются, нет дыма без огня…

Глава 35

Необоснованное презрение к противнику всегда дорого обходится — за него потом расплачиваются по самой высокой ставке. И место, где шесть лет тому назад московиты одержали громкую победу над новгородцами сыграло с ними злую шутку. Истории, конечно, свойственно повторение, но порой совсем не такое, на которое может рассчитывать недавний победитель…

— Лезьте, лезьте — чем больше, тем лучше, — тихо бормотал себе под нос «Сотник», разглядывая в бинокль густую массу московской конницы на правом берегу Шелони. Морозы ударили крепкие, все же начало декабря — речка, не такая широкая и глубокая, как Волхов, стала быстро замерзать. Ледовый панцирь уже вполне держал всадника, и воинство Ивана III начало переправу. Срывать переход врага на левый берег новгородцы не стали, отошли по Шелони вниз по ее течению и перекрыли путь, развернув полки на широком поле. Если вытянуть на нем всех копейщиков в одну плотную линию, локоть к локтю, то вряд ли бы больше двух шеренг получилось. А столь тонкая «цепочка» удара слитной конной массы не выдержит, будет разорвана в мгновение, а люди безжалостно стоптаны и порублены.

Вот потому-то пришлось прибегнуть к импровизированным полевым укреплениям, чтобы значительно уменьшить ширину фронта, охватить фланги которого мешали леса и балки, поросшие кустарником. В ход пошли многочисленные обозные сани и повозки, на которых привезли тонкие бревенчатые стенки «гуляй-города». Поставили импровизированными редутами, что должны были мощный «поток» московской конницы разорвать на полдюжины «ручьев», и тем резко снизить «напор». И выбить значительную часть всадников «огненным боем», который до этого в полевых сражениях практически не применялся. Хотя при осадах крепостей орудия и «ручницы» широко использовались, как и при обороне таковых, впрочем. Просто данное оружие еще не оценили в должной мере, да и не знали его перспектив.

Нынешние пушки таковы, что выстрел в час выдают, им в музеях стоять надобно, да и не потаскаешь тяжелые дубовые колоды с медными стволами, перехваченными обручами, по полю боя. А на «ручницы» смотреть без слез невозможно — дробовики без приклада, причем стрелку приходится зажимать «убожество» в подмышке, наводить на цель и при этом тыкать тлеющим фитилем в затравку. И все это на весу, а у человека только две руки, он не многорукий Шива. Так что «стрелковку» применяли исключительно со стен, по штурмующим крепостные стены воякам, а в поле она была не нужна совершенно, от слова «совсем».

Картечь летит на сто шагов максимум, лучшая результативность на половинной дистанции, но лучше в упор. Лук бьет втрое дальше и намного точнее, и главное — скорострельнее, опытный стрелок в минуту десяток стрел выпустит, причем находясь в седле. А вот насчет точности в романах привирают изрядно — взять про то же нашествие татаро-монгольских полчищ на Русь. Почитаешь и ужаснешься, если на веру все принимать — там стрелы одного за других выбивают дружинников, точно попадая в «вырез» кольчуги, будто это дамское платье с глубоким декольте. Да нет их в помине, все прикрывается кольчужной «тканью», а плотную «сетку» из мелких колец стрела с узким шильным жалом способна пробить с полусотни шагов, с сотни максимум. Иначе бы все эти «железные рубашки» на переплавке, и кузнецы бы их даже сейчас уже не плели, так как спрос был, если не огромным, но достаточно большим и постоянно устойчивым, что немаловажно.

Именно для отражения стрел и болтов на приличном расстоянии (в упор лук и арбалет даже кирасу пробить могут), рубящих ударов саблями и мечами предназначены кольчуги, хотя сильного тычка копьем или мощного выпада шпажного острия не удержат. Но защитить всех воинов дорогущими кольчугами невозможно, и особенно коней — вот почему под «ливнем» стрел были огромные потери. Острые жала находили себе цель «по зубам», «ахиллесова пята» в защите у любого воина есть, и рано или поздно следовало точное попадание, несущее рану или смерть.

Все в полном соответствии с диалектическим законом. Тем самым — о переходе количественных изменений в иное качество!

Вот только лучнику, чтобы точно стрелять, требовалось очень долгое время на подготовку. И лишь сделав многие тысячи пусков, порвав тетиву десятки раз, можно было «слиться» с оружием, стать настоящим мастером. А много ли таких умельцев в жизни встретите?

Охотники и те из скотоводов, что охотничьем промыслом занимаются, да помещики, у которых время на ежедневную подготовку есть, и потому стрелы с детства мечут. Вот и все — лук к себе постоянного внимания требует, и взяться умелым стрелкам просто неоткуда.

Арбалет осваивают куда быстрее, все же подобие приклада есть. На короткой дистанции от стремительного удара болта ни один доспех не спасет, пробивается. Все же мощь арбалета куда больше — тетива не рукою, механизмом натягивается, или «козьей ногой». На худой конец крюком, что к поясу подвязан — все же мускулы ног сильнее рук, когда встают, тогда и натягивают тетиву. Да и обучение намного легче и быстрее, да и стреляют из него, когда твердо стоят на земле, хотя конные стрелки тоже есть, только у них арбалеты гораздо слабее.

Одна у него беда, непреодолимая — дорогостоящая игрушка, отряды наемников десятки человек, редко когда сотни достигают — сильно по карману даже королей бьют такие расходы!

Хороши лук и арбалет, но перед мушкетом все их достоинства в недостатки превращаются, ибо мощь пороха куда больше обычных человеческих сил, в мускулах заключенных. А «колпачковая» пуля вдвое дальше летит, и точнее. А ее вес больше тройской унции (на пару пуль трехлинейки тянет), и когда раскаленный свинец попадает, то мало никому не покажется — если броню не пробьет, то ребра переломает, из седла вынесет. Калибр ведь в почти 20 мм, считай мелкокалиберное артиллерийское орудие. Да и стрелка проще подготовить, нужно только довести все его движения до рефлекса. Полгода оказались вполне достаточным сроком (но лучше все же год), жаль, что успели подготовить только шестьсот стрельцов, и то с чрезвычайным напряжением всей Новгородской «республики».

Стволы и свинцовые пули научились делать быстро, благо мастеров и умельцев в городе было множество, он ими славился не только в русских землях, но даже в Ганзе, где цехов оружейников хватало. Проблемы начались с замками — тут точная работа требовалась и листовые пружины. Только сейчас по одному-два замка в день научились делать, а стволов — мушкетных и пистолетных по полдесятка легко отковывали, причем почти без брака — приловчились, руку набили. Могли бы и больше, но тогда просто пороха на подготовку стрельцов не хватит. А на мушкеты временно ставить стали обычные фитильные замки, по единственному образцу, который имелся у реконструкторов. Вот потому из шести сотен мушкетов лишь одна была оснащена ударными замками, во всех других были «фитильные» в каждом десятке, следившие за тем, чтобы свечи в специальном фонаре постоянно горели. Пришлось штаты увеличить, ратников к фонарям приставить. К тому же в каждом десятке сейчас было всего по полудюжине мушкетов вместо положенных девяти, четверо должны были взять оружие у раненного или убитого стрельца — война без потерь не бывает. На роль «запасных» определили пусть обученных воинов, но не из числа метких.

Зато на все пистоли замки поставили, но они на вооружение «Владычного полка» пошли. Всадники в черных латах, настоящие рыцари по виду, в закрытых шлемах с фантастического оскала «личинами», производили впечатление своей несокрушимой мощью. Вряд ли помещики выдержат их лобового удара на своих низкорослых коняшках, тех просто раздавят — архиепископ на покупку рослых европейских коней денег не жалел. Только полк находился за лесом, в засаде, прикрытый засеками и выставленными рогатками, что перекрывали все дороги, и защищались лучниками. Московиты не могли обойти новгородцев, на то нужно долгое время.

Только атаковать в лоб, перейдя реку и сразу напасть — иного варианта для князя Даниила Холмского не оставили. Но тот и сам не хотел избегать сражения, ведь здесь шесть с половиной лет тому назад он одержал победу, имея вдвое меньше всадников, а новгородцев было куда больше, чем сейчас. Но что могли сделать ополченцы в большинстве своем против великолепной поместной конницы, которой славились московские князья.

— Москва! Москва!!!

Воинственный клич разнеся по полю — вражеская конница заполонила его от края до края. Новгородцев было не меньше, но четверо пехотинцев занимают площадь одного конного. И вытянулись новгородские копейщиками тремя «брусками», отделенными друг от друга импровизированными «гуляй-городами», два из которых были на флангах, а два по центру, отделявших полки копейщиков друг от друга. Меж ними шли проходы, удобные для стремительного конного натиска. Только это прилагательное надо брать в кавычки — в каждом из укреплений было по полторы сотни мушкетов, а на фланговых еще по три единорога.

Причем эффективность залповой стрельбы была проверена учениями, а выстрелы «связанной» картечи производили самое натуральное опустошение. А потому «Сотник» спокойно смотрел на приближающуюся московскую конницу, что намеривалась смести новгородскую пехоту. К тому же последняя не прикрывалась собственной кавалерией — так, всего две сотни изображали свое присутствие на поле боя, реальной пользы от них не будет. Для конных отрядов, которые взял под свое воеводство князь Василий «Гребенка»-Шуйский нашлось дело, крайне важное.

Ведь если противник может переправиться на противоположный берег Шелони, то почему бы новгородцам не проделать тоже самое, и не направится к вражескому лагерю у места переправы. Война она такая — в ней всегда есть место для хитрости!

Как говорил небезызвестный старшина Васьков — побеждает тот, кто кого передумает…

Воружение и доспехи русских воинов. XIV век

Воружение воинов Золотой Орды. XIV век

Глава 36

— Кто против бога и Новгорода!

По полю пронесся в ответ грозный клич, и ратники подняли лежащие на снегу длинные копья. Зрелище было впечатляющее, и несущиеся на них во весь опор московиты явно были впечатлены зрелищем трех ощетинившихся стальными остриями «ежей». И прошибить пять шеренг шестиметровых пик было не под силу даже тяжеловооруженным жандармам бургундского герцога Карла Смелого, ныне уже убитого швейцарцами, ни знаменитой шотландской гвардии французского короля Людовика, по прозвищу «Паук». А ведь за копейщиками были две шеренги «топорников» с алебардами и бердышами — эти предназначались для добивания «подранков». Последнюю шеренгу составляли арбалетчики — против стального болта, пущенного практически в упор, набитые конским волосом тегилеи плохая защита, как и дедовские кольчуги. Тут даже знаменитые миланские доспехи, стоившие баснословно дорого, вряд ли спасут их владельца.

Как и произошло с бесшабашно отчаянным бургундским герцогом — по рассказу «Воеводы» того утыкали болтами, а потом изнахратили топорами алебард швейцарцы. И пусть новгородцы никоим образом к кантонам не относятся, но народ собрался боевитый, и строй уверенно держат — привычка ходить «стенка на стенку» свою роль сыграла. На медведя с рогатиной ходили многие, а раз пришли сюда, то «таежные прокуроры» расстались со своими косматыми шкурами. Имелись среди пикинеров и ветераны шелонской битвы, жаждущие реванша. Таких не испугать несущимися всадниками — на пики примут, обучены. Наемники у них имелись «добрые», и свои, и нанятые «инструкторами» за приличные деньги ландскнехты из германских земель. Натаскали изрядно — даже ходить в атаку научили, склонив длинные пики — те зловещую «щетину» представляли, а лошади у московитов не зашорены. А кони не глупы от природы и на явную смерть никогда не полезут — потому что зрячие, и понимают что к чему.

— Москва! Мос… Уй-а!

«Редуты» окутались густым пороховым дымом, на всю округу прогремел слитный залп — оглушающе громкий, заглушивший отчаянные крики. Момент выбрали крайне выгодный — для самых страшных продольных выстрелов, когда почти нет промахов. Да как тут промажешь, когда всадники идут чередой, стремясь в атаке дорваться до рядов копейщиков.

— Ни хрена себе бойня, это же самое натуральное побоище. Что творится, что делается…

«Сотник» потряс головой, впервые он видел столь кошмарное зрелище. Кони валились не десятками — сотнями, несчастные лошади отчаянно ржали. Картечь собирала страшную «жатву», стрельцы палили безостановочно — их натаскали на два выстрела в минуту, некоторые ухитрялись даже три сделать. И тут второй залп выдали единороги — расчеты действовали слаженно, и заряды были подготовлены заранее, никто из канониров ковшами порох в дуло не засыпал, как здесь пока принято.

«Огненный бой» произвел на московитов ошеломляющее впечатление, видимо, летний опыт стычек с дюжиной «бутырцев» не был, как следует осмыслен или ему не придали должного значения, «отмахнулись» попросту. Так часто у начальства и бывает — читая донесения, руководствуются народной мудростью — «у страха глаза велики».

И теперь наступила расплата — шесть сотен мушкетов с дальнобойными пулями, и полудюжина единорогов, что «выплевывали» связки «дальней» картечи в пять килограмм веса, произвели на помещиков и их «боевых холопов» ошеломляющее впечатление. Московиты даже осыпать стрелами «ежи» не смогли толком — а что сотня стрел ратникам, на каждом из которых «бронежилет» из железных пластин в чехле, и с кольчужными «рукавами». Да еще шлем на голове, от которого стрелы отскакивали. Так что если от обстрела потери имелись, то крайне незначительные, и пары десятков не наберется — по рядам вообще не видно, чтобы кто-то упал.

— Княже! Московиты бегут!

— Сам вижу, что побежали, и отнюдь не притворно!

«Сотник» внимательно рассматривал московскую конницу — встретив отпор, и убийственные залпы в упор, всадники разворачивали коней, пошла толчея. А залпы продолжали греметь один за другим, и число погибших, раненых, изувеченных и сбитых из седел московитов росло. Но еще быстрее противника охватывала паника, как всегда бывает, когда неизвестное и смертоносное оружие применяют на поле боя в первый раз. Так индейцы пришли в ужас от арбалетчиков Кортеса, вооруженные копьями негры от залпов английских патронных винтовок, британцы под Ипром, попав под ядовитые газы, или немцы при Сомме, когда на них двинулись ромбовидные танки, которых пулеметы не смогли остановить.

А еще налицо психологическая ломка — шли вязать новгородцев и нещадно их избивать, памятуя прошлые победы, и сами нарвались…

Нет, не так — НАРВАЛИСЬ!

— Надо наступать! Подать сигнал — всем атаковать неприятеля! На батареи гонца — пусть бьют бомбами и шрапнелью! «Плат» езжай сам к «Швецу», передай — пусть бьет на пределе дальности беглым огнем! И сам ему помогай — ты срочную в артиллерии в служил!

— Понял, княже! Я мигом!

— В драку лезть запрещаю! Но пострелять из пушки можешь!

Бывший мент, ставший начальником его охраны и дьяком Судной Палаты, и возглавлявший также «пушкарскую школу», тут же пустил своего коня вскачь, заторопился. Всю плешь проел, сам хотел повоевать. Вот пусть и постреляет, но из единорогов — в рукопашную никто из реконструкторов не пойдет, нечего героизм показывать.

Кадры беречь надобно, на ином поприще пользу принесут! Опыт человеческий бесценен, особенно, если он из будущих времен!

— Хм, а ведь Ивану противопоставить нечего. Поместная конница против ружей и пушек не пляшет. А концу следующей зимы всех пикинеров можно будет мушкетами вооружить, и число единорогов на порядок увеличить. Вот только незадача — где порох взять⁈

Вопрос, заданный самому себе завис в воздухе — ответа на него не имелось. Лет через пять-шесть селитры в достатке будет, никак не раньше. Что-то удастся прикупить, но лучше на собственное производство надеяться, при каждом городе и большом сельце ямы для селитры закладывать. Русь не Чили и не Индия, чтобы селитру добывать, только на отходы вся надежда. Но зато имей сейчас вместо копий ружья, поле боя было бы усыпано грудами мертвых тел. Но чего сетовать, и так пошло «избиение младенцев».

Оптика позволяло хорошо разглядеть то смятение, что охватило московитов, когда с расстояния в версту, ранее совершенно безопасного, стали прилетать бомбы и рваться над головами. Вот такого смертоубийственного дождя никто не ожидал — началась паника и беспорядочное бегство во все стороны. И в этот момент появилась новгородская конница на противоположном берегу Шелони — в просвет между лесками он ее хорошо видел со своего пригорка, сотни всадников в блестящих доспехах появились неожиданно, словно из ниоткуда.

Мышеловка захлопнулась — «Владычный полк» плотно перекрыл дорогу к бегству. А вскоре там появились всадники из полка князя «Гребенки»-Шуйского, что захватили лагерь противника. И что самое скверное — на берегу стало вырастать заграждение из сомкнутых кольев, типа противотанковых. Теперь московитам нужно уходить по льду вверх или вниз по реке, но вся штука в том, что везде шипастый «чеснок» разбросан через полверсты. И стрелки будут ждать — выпускать московитов из ловушки себе дороже будет. Нужно нанести максимально возможные потери.

«Сотник» внимательно смотрел в бинокль, благо у реконструкторов было прихвачено на фестиваль три штуки, да еще один маленький, театральный, двух с половиной кратного увеличения. «Владычный полк» смял московитов, загнал на лед уцелевших, многих сбросили с обрывистого берега. Были видны многочисленные дымки — в ход пустили пистоли.

Пикинеры шли вперед, медленно и неотвратимо, как сама смерть, выставив длинные пики. В промежутках были видны плотные «бруски» построившихся мушкетеров, стрелявших уже залпами. Противник был сломлен окончательно — московиты разбегались в разные стороны, много и тех, кто решил сдаться в плен.

— Если мы не взяли реванш, то что это такое⁈

«Сотник» зло усмехнулся, в этом мире не нужно писать рапорта, тут все гораздо проще и открыто. Да, мир жесток, но не стоит сетовать на смерть — помещикам за нее и выдавал Иван Московский поместья — убивать за них и быть готовым, что и тебя убьют. И желающих находилось много — каждый в этом мире делал свой выбор…

На этом месте в лето 1471 года от Рождества Христова состоялась битва на реке Шелони между новгородцами и московитами.

Глава 37

— Сила Москвы в поместной коннице, что готова выполнить любой приказ «государя Всея Руси». И помещики получают от великого князя себе во владения поместья за службу, исключительно за военную службу, выходить на которую они должны «конно, людно и оружно». А не будут служить — то усадьбы живо лишится. Скажу тебе больше, Паша — иной другой основы у Ивана Московского нет, кроме нескольких десятков тысяч профессиональных воинов, служащих лично ему, и всем обязанных. В той же Твери иное — тут вотчины, которые отобрать нельзя, даже когда те же кашинцы служат Ивану и являются неприкрытыми врагами Михаила Борисовича. Если с этой точке зрения судить, то великое княжество тверское обречено — нет поместий, которые можно было бы раздать всем «детям боярским» за службу. Не может ни Тверь, ни Новгород выставить такое количество поместной конницы, что спокойно двинет против них Москва.

— В учебниках написано, что единение всех русских земель есть прогрессивный шаг величайшего значения, — Павел слушал отца очень внимательно. Ведь вырасти без него и теперь, перешагнувши за двадцать лет обрести, тем более в прошлом времени, для него значило многое. И он старательно впитывал в себя то, о чем ему Андрей Владимирович рассказывал.

— Полностью согласен — величайший, прогрессивный шаг. Весь вопрос в том, кто объединял, на каких условиях, и какие порядки и установления будут при этом насаждаться. У медали, сын, всегда две стороны — и задача историков, как политического инструмента в руках властей предержащих, показывать исключительно аверс, и при этом старательно прятать от всеобщего обозрения реверс. И вот тут я бы не стал говорить столь однозначно о «прогрессе», причем со столь громкими прилагательными эпитетами. Запомни, гнусные дела лучше всего прикрывать громкими наименованиями. Так было всегда — ты сам видел развал великой страны.

Профессор усмехнулся и принялся медленно и тщательно набивать курительную трубку табаком, хотя Пашка уже несколько раз предлагал ему перейти на папиросы. Освоили в Старице кустарное производство, подобрав бумагу — «Сержант» остался доволен от пробы, но когда узнал о цене этого «ноу-хау», посоветовал отказаться от столь дорогостоящей идеи.

— Я сам долго не совсем понимал, почему Москве за годы правления Ивана Васильевича удалось в пять раз увеличить размеры территории. Развитие торговли? Но тогда зачем прекращать новгородский торг с Ганзой⁈ Да и интересы торговли обусловлены развитием производства, между тем, как на северо-западе Руси идет совершенно обратное — такой крупный центр ремесла как Новгород уже начали притеснять, а при Иване Грозном окончательно с ним покончат. Так какое это развитие с точки зрения прогресса? И где тут таковой отчетливо просматривается?

Павел задумался, и стал припоминать учебный курс — там писалось, что пошло поэтапное закрепощение крестьянства, а крепостное право как таковое утвердилось за два века после объединения русских земель. А спустя еще полвека русскими крестьянами дворяне стали торговать как скотом — какой тут действительно прогресс⁈

— Нельзя путать классовые интересы с установлением полного господства дворянства и самодержавия с интересами народных масс. Скажу больше — среди горожан Новгорода очень много грамотных, причем есть школьное образование, пусть приходское, но оно имеется. В Твери тоже самое — грамотных людей куда больше чем у московитов. И главное — «вольности» у новгородцев и тверичей сейчас отнюдь не пустой звук, за них люди готовы сражаться и умирать. Понимаешь — грамотного человека трудно превратить в рабское состояние, и это возможно только в одном случае…

Профессор задумался, хмыкнул. Пыхнул дымком из трубки, затянулся. И затем негромко произнес:

— И случай этот заключен в самой возможности обладания персональными рабами. Тут не каждый из «свободолюбцев» откажется от соблазна стать рабовладельцем. А раз так и объединение Руси исключительно прогрессивный шаг, то почему он должен быть сделан Москвой, а не Тверью с Новгородом? А выбор сейчас исключительно такой, особенно после того, как новгородцы одержали убедительный реванш на Шелони, разбив там вдребезги московитов, а князя Данилу Холмского взяв в полон, вместе со многими сотнями, включая «разлюбезных» кашинцев.

Известие о победе новгородского войска на том самом месте, где шесть лет тому назад они потерпели поражение, произвело на тверичей вдохновляющее воздействие, как приличная порция допинга на уставшего спортсмена. И тут все понятно — когда выступаешь первым в гордом одиночестве, всегда страшно. Но стоит узнать, что у тебя есть союзники, причем одержавшие победу над ненавистным врагом, то наступает неимоверное облегчение, эйфория сразу нахлынет вдохновляющей волною.

К тому же и тверские рати добились поразительного успеха, переняв практически все московские обозы и совершив дерзкие налеты на владения соседа. И целью были отнюдь не крестьянские селения, наоборот, селян не разоряли, оповещали, что тверской князь подати накладывает вдвое меньше, а те, кого он под свою руку возьмет — три года ничего платить не будут, жить в свое удовольствие по дарованной «тверской великой вольности». И вообще — изгонять московских служилых людей надобно, которых князь Иван на занятых землях поместьями обеспечил. Вот эту опору силы и власти Москвы нужно было разорить — именно они поддерживали своего благодетеля, служа ему верой и правдой за землицу с людишками.

— Выбор только таков — или Москва со своим «холопством» или Тверь с Новгородом вернут вече и «вольности». Второе означает более быстрое развитие капиталистических отношений, развитие образования, торговли и главное — самоуправляемых городов, что станут «могильщиками» феодализма. А отнюдь не сами так называемые «вольности» — те так, для антуража. Да и не все ими могут воспользоваться — то процесс долгий, по мере увеличения числа грамотных людей, а их у нас всяко побольше, чем в московских землях. Но как средство для привлечения симпатий «черного люда» вполне достаточное, если поставить пропаганду.

— Если так посмотреть, то я согласен с тобою, батюшка, — Павел как то сам не заметил, что стал называть отца на местный лад. — Если выбирать из двух «государей» — Ивана Московского и Михаила Тверского — перспективы развития так называемой «демократичности» однозначно на стороне последнего. По крайней мере я не глухой, и с многими людьми говорил. И скажу прямо — тверские порядки мне нравятся больше, чем московские. Нет тут угодничества, преклонения «черного люда» перед дворянством.

— За это и покарали тверские земли, чтобы памяти о здешних «вольностях» не было. Сейчас уйма процветающих городков стоит, которых в нашем времени уже нет. Только заросшие валы сохранились. И так на других землях, где вкуса «вольностей» опробовали. Для примера — уровня нынешнего населения Великого Новгорода город едва достиг к началу 1960 года, когда твоя мать бегала пешком под стол.

Профессор тяжело вздохнул, поглядев на Пашку — в глазах плескалась боль. Но голос был прежним, спокойным:

— В Твери те же «пляски» пошли — рабовладельцы всегда ненавидят непокорных. Хорошо, что город не предали опричному террору — но другим городкам и городищам повезло меньше. Ты же местный уроженец и сам все видишь. Но сейчас история уже не пойдет по этому пути — мощь Ивана оказалась бессильной. На поместную конницу нашлась управа — мушкеты, против дворянина с саблей стал мужик с «огненным боем». Окончательная победа будет на стороне последнего. Тем более, это видно сейчас, когда мы все стали своеобразным «ускорителем» этого прогресса лет так на двести. Может быть и сама история изменится и «собирателем русских земель» назовут Михайлу Тверского. По крайней мере, хуже не будет, а даже, что возможно, гораздо лучше. Но пока не стоит о том думать, сейчас нужно победить, а это дело долгое, все на волоске висит.

Андрей Владимирович снова замолчал, принялся набивать трубку. За эти дни он внешне изменился, постарел, под глазами круги. Усталость и недосыпание брали свое, с бесконечными скачками по тверским городкам. В седле в его возрасте сидеть тяжко, а от кошевки он сам отказывался, так по зимнику домчался до Старицы.

— Мы захватили в московском обозе порох, больше сотни бочонков. Теперь время однозначно играет за нас. Но один выстрел в спину — стрела или болт, нож убийцы и крошка яда в кубок — и все пропало — у князя Михаила Борисовича нет наследника. Страшно, конечно, хотя меры предприняли, но война теперь пойдет без всяких правил…

Так брали крепости в середине 15-го века — артиллерия впервые показала свою мощь.

Глава 38

— Драка идет за будущее России, совсем иной России, которая нам знакома по истории. Как раз та, в которой не придется «прорубать окно в Европу», потому что оно есть. Это после присоединения Новгорода «окошко» как раз и закрыли на долгое время, чтобы ничто не смогло «прельстить» православные души. Основа ее — вполне понятные правила, которые всем придется соблюдать. Земли не должны стать игрушкой в руках богатых вотчинников в ущерб прочим, как случилось здесь, в Новгороде. Это, так сказать, наглядный пример, «Плат», во что могут превратить государство олигархи.

— Но разве прописанные законы исправят ситуацию, «Сотник»? Бумага ведь все стерпит. Да, сейчас бояре притихли, испугались, скинулись деньгами на оборону Новгорода, дали ратникам землицу, снизили подати. Расправа над сторонниками Москвы ужаснула, чего скрывать. Побили камнями сотню душ, и в Волхов покидали истерзанных — мало приятного в таком зрелище, меня самого тошнило. Но ты лучше Маркса вспомни — насчет преступления ради трехсот процентов прибыли. Да и нашу «семибанкирщину» помянуть следует недобрым словом.

— И «семибоярщину» вспомнить, а заодно опричнину. Я тебе так скажу — самая опасная форма правления для русских земель — самодержавие. То самое, что пытается установить великий князь Иван Московский. Да, если монарх умный и волевой, и сам трудится как зверь — то сопутствует успех, и ильный толчок развитию страны. Но много ли таких правителей в истории было? Пальцев на одной ладони хватит загнуть, да еще останутся выпрямленные. А остальные каковы? Разве они не были игрушкой в руках придворных кланов, при ком сама система рабства насаждалась?

Василий Алексеевич закурил, посмотрел на задумавшегося «Плата» и продолжил говорить, выпуская клубы дыма.

— Вот то-то, друг мой. В истории сейчас идет становление сословно-представительских монархий, вместе с развитием капиталистических отношений. На носу Реформация и религиозные войны, эпоха Возрождения началась, грядут «Великие географические открытия». Время больших перемен, что тут скажешь, и у нас они тоже идут. Вот тут нужно курс немного откорректировать — и отнюдь не самодержавие упрочнять, которое как писали, залог единения страны. Ели хорошо пробашлять, наши политики чего угодно оправдают и сами поверят, твердить будут как мантру, как заклинание. Сначала одно, потом другое, а приплатят — так третье.

— А разве не в упрочнение верховной власти, всей ее полноты, в руках одного правителя есть единение страны?

— В нем именно — раньше были свободные люди и рабы, а тут все поголовно станут холопами и тихо сидеть в дерьме, не чирикая. Ибо не велено господином, у кого единственная и правильная точка зрения. Разве это не холопство, хоть в княжеских сапогах на ногах? Ты, новгородский боярин и дьяк, глава целого Приказа, встанешь на колени и будешь смиренно бить челом и униженно умолять «самодержца», чтобы он тебе жизнь сохранил? На его сапогах глянец языком наведешь и причинное место вымоешь?

— Сам подобное сделаешь⁈ Так и я не буду, мушкет под рукой имеется. Лучше уж драться до конца, а не пресмыкаться!

— Теперь ты понимаешь, насколько этот мир свободен, чем наш? У нас шаг влево, шаг вправо — попытка к бегству, конвой стреляет без предупреждения. Тебя бандиты на улице стрелять будут, а ты не смей их убивать — посадят. Дополнительный срок «впаяют» за хранение оружие. Запомни, власть всегда боится вооруженного народа, потому что с его мнением обязана считаться. Ведь не зря Ленин сказал, что достучаться до справедливости в двери дворцов можно только прикладами винтовок!

— Ты к чему эти слова привел, «Сотник»?

— А к тому, что нужны четко и жестко очерченные правила игры, сиречь именуемые законами. Причем не в поговорке насчет «дышло» и «вышло», а суровая штука такая, вроде римского высказывания. Пока бояре новгородские толком не опомнились, нужно ковать железо пока горячо. И у нас такая возможность есть. Помнишь одно высказывание товарища Мао, что оказался совсем не «товарищ»?

— «Винтовка рождает власть»?

— Абсолютно точно, прямо в дырочку. Тверичи порох захватили, треть нам выделят — больше полусотни пудов. Одного пуда хватит на подготовку полусотни стрельцов, плюс три четверти зарядов боекомплект на войну останется. На пару сотен выстрелов каждому. Вместе с подготовленными кадрами будет три с половиной тысячи «стволов» — хорошая оппозиция боярскому своевольству. Через вече законы провести надобно, ты у нас юрист, подготовь. «Ограничители» боярам поставить от алчности и борзости, ведут себя на новгородских землях как разбойники…

— Почему как, «Сотник», они и чинят все непотребства — власть ведь у них, держат ее крепко. Твою тещу взять в пример.

— Укатали Сивку крутые горки — теперь она первая за законность стоять будет. Бояр только через вечевой суд унять можно. У них в «Совете господ» ворон ворону глаз не выклюет, но огласки больше всего боятся, особенно сейчас, когда вече выборным стало, на постоянной основе — без их крикунов спокойно и быстро дела решать стали. Там «средний класс» собран, опора любого государства. И с мушкетами, заметь, будут к лету все. И с каждым годом все больше и больше таковых станет. «Воевода» говорил, что в сословно-представительских монархиях процента три-четыре населения законы принимало и всякие хартии. У нас на Земских соборах чуть больше, но не намного — дворянство рулило всем, но больше аристократия. А тут им такой укорот — с ружьями много, но не дворяне, а свободные своеземцы или ремесленники. Соображаешь, что будет, если хотя бы представители четверти населения к реальным рычагам управления допущены будут?

— Они тогда не позволят дать себя ограбить боярам. И сами не примут закон, что ущемит их интересы!

— Нужна реальная схема, чтобы именно этот контингент был в вече в подавляющем большинстве. И боярское своевольство надо унимать через вечевой суд, вскрывать злоупотребления…

— А там «каменьями побиваху и в Волхов метаху», — хмыкнул «Плат», и, раскурив сигару, негромко произнес:

— Народные трибуны нужны, как в Риме, или типа их, в «Совет господ» ввести, чтобы воронье перья поджало. Когда заборы поставлены, то через них тяжело лазить за чужим добром, особенно если знаешь, что там на тебя заряженный мушкет наставили.

— Именно так — сторонникам Москвы урок дали, их покровителя один раз побили. Если стрельцы выступят супротив в «силе тяжкой», то законы примут, нужно только создать механизм реального унятия аппетитов олигархов. Не давать им власть под себя подгребать, и на корню подкупать выборных вечевых. А такое неизбежно будет!

— Выявлять такие случаи и предавать их огласке, со всеми последствиями для вступивших в преступный сговор. Людей честных у нас найти можно, много тех, кто словом и репутацией дорожит. И напугать нужно до икоты — наглые бабуины явились на «стрелку» с копьями, а их там ОМОН с мушкетами поджидает. Как сказал один гангстер — кольтом и добрым словом можно достичь куда большего, чем просто добрым словом.

— Ты у нас мент, университет окончил — вот и думай. А через вече проведем — раз теща пошла на уступки, на «диету» села, то других заставит. А кто не поймет, я тому со стрельцами урок дам — жизни лишим, пожитки конфискуем в пользу государства. Удар по карману для наших новгородских олигархов самое страшное наказание.

— Еще лучше сослать на север, пусть остроги за Полярным Кругом ставят, и честно служат — надо давать шанс на исправление. Людей и так мало, а грамотных еще меньше. Как в агентуре — отбросов нет, есть кадры.

— Ох и добрый ты человек, боярин, — рассмеялся «Сотник», но тут же стал серьезным. И покосившись на свечу, произнес:

— Планировать изменения уже сейчас нужно, чтобы быть готовыми к «часу Х». Но главное — московитов побить, пока они в расстройстве пребывают, а новгородцы ликуют.

— Побить то побьем, «Сотник» — в этом все уверены. Мастера за месяц больше сотни новых мушкетов сделали, трудятся с огоньком. Отбоя от добровольцев в копейщики нет. Партизаны московитов обложили со всех сторон — а подвоз через тверские земли перехвачен.

— Вот потому нам нужно генеральное сражение, но чуть позже, когда их ратники оголодают в конец. Рисковать без нужды не нужно, партию разыгрывать в самой лучшей позиции. А там как быть дальше не нам решать — нам проблем новгородских выше крыши…

А это московская артиллерия — по замыслу художника такие пушки могли использовать при «стоянии» на реке Угре. Татары же сами должны были подходить под картечные залпы, видимо для того, чтобы их убивать сподручнее было.

Глава 39

— Я вижу у нас появился зиц-председатель Фунт, — «Сержант» с нескрываемой ехидцей посмотрел на великокняжеский стяг, что развевался над идущей далеко впереди дружиной. Общаясь между собой реконструкторы всегда «резали правду-матку» в глаза, свято соблюдая давние договоренности и традиции. Воеводин только пожал плечами, усмехнулся:

— Это гораздо лучший вариант, чем охмурять Козлевича, как сделали ксендзы. Михайло вполне управляем, чем необходимо было воспользоваться. Он рано потерял отца, как и Пашка, и во мне видят именно своего рода замену. Хотя «воспользоваться» совсем не то слово — я упрочиваю его власть в первую очередь, и заодно наше положение при нем. Потому что только мы воедино сможем провести необходимые реформы. Жаль только, что крови прольем куда больше чем Иван, причем не этот, хотя он коварен, жесток и вероломен, а его внук, которого «Грозным» нарекли.

— Почему ты так решил? Мы ведь отнюдь не кровожадны, хотя убивать приходится — времена суровые на дворе.

— Ага, слышал не раз — не мы такие, жизнь такая. Вся штука в том, что раньше времени появились мушкеты с убойными пулями — сильно опередили мы время, хотя нынешние технологии позволяют развернуть производство. Как говорил один театральный режиссер — если на сцене висит ружье, то оно непременно выстрелит. Так и тут — как только у нас будет много такого оружия, мы начнем всех ломать об колено, подведя к общему знаменателю. Запомни — страшнее любых жутких диктаторов всегда являются самые либеральные демократы, особенно из интеллигенции. И знаешь почему?

— Интересно было бы, — «Сержант» посмотрел на Воеводина, глаза были цепкими и серьезными.

— Диктаторы прагматично жестоки, желая укрепить личную власть. Но их жизнь скоротечна. А демократы мыслят столетиями, стараясь сейчас сделать опору в будущем, нет, не для себя лично. Смертен человек, а вот идеи бессмертны, особенно когда их постоянно подпитывать кровушкой.

— А разве без смертоубийства нельзя обойтись?

— Нельзя — времена такие, суровые — как ты сам сказал. Мы пишем «правила игры», но сейчас многие бояре не склонны им следовать — а потому они должны умереть, и чем быстрее и показательнее, тем лучше. Мы не связаны ограничениями и религиозными запретами, хотя формальности соблюдать надобно. Почему самодержавие как-то легко установилось? Уже внуку нынешнего Ивана руки лизать будут, сапоги облизывать, и потихоньку пытаться его травануть. А тот будет вовсю казнить, а потом Петр Алексеевич вообще за бороды всех ухватит!

— Как-то не задумывался… Постой — по образу и подобию, вроде «пирамиды». Наверху самодержавный владыка, а снизу такие же «царьки», но калибром помельче, и везде одни порядки — типа обсирай нижних, и лижи зад тем, кто повыше тебя сидит и правит.

— Хм, оригинальная трактовка, но верная. Один из историков как то подметил, что Петр Великий хотел во всех видеть собственных рабов, но с психологией свободного человека. Все дело в том, что после покорения Новгорода и Твери «вольностей» как таковых не осталось, и стала выстраиваться «пирамида», про которую ты так красочно рассказал. И сложилось потихоньку государство, где все в той или иной степени стали холопами. Не сложилась система, подобная европейскому менталитету, где каждый кузнец своего счастья, если не сам, то в корпоративной среде. Потому города отчаянно борются за свою самостоятельность, независимость от своеволья феодалов. Так и сами дворяне уже осознали свою персональную значимость — сохраняются рыцарские традиции, и король лишь первый из дворян, не больше, а не «живое божество», которого под ручки водить надо. Плюс сложившаяся система образования — да те же университеты, «кузницы кадров» для становления государства. Суды в городах имеются, вполне независимые, и решения в них отнюдь не на пользу феодалам. Помнишь изречение — «городской воздух делает человека свободным»?

— Правило «год и один день» проживи за стенами и вольным стал? В учебнике шестого класса прописано. И у нас вроде…

— Ага, ты это потом расскажешь, когда сыск беглых у нас бессрочным сделают. Разная направленность векторов развития, воля государя превыше любого закона, и плевать на будущий «Судебник». Видишь, столько слагаемых набралось — потому менталитет иной, чем здесь. И разница будет только увеличиваться со временем, по мере усиления самодержавной власти. Потому Новгород и Тверь стали объектом репрессивной политики — «вольности» нужно выкорчевывать без остатка, чтобы все под одну «гребенку» были «причесаны». И так до середины 19-го века, но и до нашего «переноса» проблемы остались, «пережитки старины», так сказать. Что ты думаешь, масса поговорок просто так в плоть и кровь впиталась, вместе с верой в «доброго царя-батюшку», у которого бояре «злые», что хотят, то и творят, а он бедненький, в пьяном угаре находясь, не сном, ни духом не ведает.

— Ага, слыхивали — «барин придет, барин рассудит». Или еще — «я начальник, ты дурак, ты начальник — я дурак»!

— Так это и есть сложившаяся система холопства — все кому-то должны подчиняться. И упаси от «вольности» — и думать не смейте, за вас все решат — «что самыми умными быть хотите»!

Реконструкторы рассмеялись, но как-то невесело. Затем Воеводин произнес с плохо скрываемым раздражением:

— Главное правило самодержавия в одном — всячески шельмовать своих противников. Оболгать и опорочить, ибо за мутным потоком лжи легче спрятать бревно в собственном глазу. Зато громогласно вещать о соринке в чужом. Так поступили с Новгородом в учебниках — типа, там тирания боярства, всеобщая алчность, разбойники — ату их, ату! Сволочи — православную веру предали, государю изменили, покарать их, мерзавцев!

Профессор выругался, что делал крайне редко. Затем немного успокоился и уже тише произнес:

— Пропаганда чистейшая, с самой наглой и беспардонной ложью по методичкам. Да сейчас среди «боярского засилья» у простых новгородцев всяких «вольностей» намного больше, чем в процветающем московском княжестве под «отческим» управлением «государя Всея Руси»! И даже в наше время этому сгустку ненависти верили. И знаешь почему?

— Догадываюсь, глаза есть. Бояре из Твери не зря бегут к Ивану в Москву — им в вотчинах «черный люд» не дает развернуться. И прижать нельзя — боязно, побить могут запросто. Крестьяне за великокняжескую власть цепко держится, с их помощью даже слабый князь своих бояр приструнил. Потому и московитам сопротивляться станут — не захотят свои «великие тверские вольности» утратить. А это будет — они как бельмо на глазу, а строптивцы самодержцам ни к чему, вред от них один.

— Не хрен жить хорошо, все должны жить одинаково — равенство перед палкой хозяина. Потому Новгород покарали несколько раз, после чего он никогда уже оправился после опричного погрома. А Тверь «утонет» как Атлантида — про здешние порядки историки просто забудут, чтобы в смущение народ не вводить. А власти вытравят все, что с прошлым связано — вот и исчезнут города с селами, одни пустоши и заросшие валы останутся. Но сейчас мы в самом начале пьесы, которую можем написать.

— О чем, «Воевода», писать будем?

— О тверских порядках, что на все русские земли перенесены будут, о широком местном самоуправлении, о «черных мужиках», что мужами станут со временем, грамотными и с мушкетом в руках, — усмехнулся Андрей Владимирович, покачиваясь в седле.

— У нас выбора нет — или увеличиваем «черносошных крестьян» и делаем их опорой власти, или раздаем их в поместья, и делаем помещиков опорой правящего на русских землях режима.

— Лучше не надо — уже проходили. К тому же первый вариант остался неиспользованным — нам следует попробовать…

— Уже пробуем, «Сержант» — мушкеты «вольным» мужикам выдали, и стрелять из них научили. И число стрельцов года через три до нескольких тысяч доведем — вот здесь и опора будет в нашем деле. И учти — в Новгороде «вольницы» куда больше, там вечевым порядкам силу возвращают. Получится симбиоз этих двух земель, плюс другие присоединиться к альянсу смогут. А это война, долгая и неизбежная — ибо мира быть не может между противоборствующими сторонами. Вот потому мы и выступили на север — если Иван будет убит, то многие сложности пропадут. А заодно и всех его родичей, тех кто супротив встанет. И Зою Палеолог — та еще змея. Потихоньку силой задавим, года за три. Там с татарами войну начнем, а позже с Литвой. Без этого никак не обойтись — раз есть «винтовки», то их нужно использовать. Междоусобицы не нужны — с ними покончим раз и навсегда!

С Новгородом покончено зимой 1478 году. Марфу-посадницу взяли под караул.

Глава 40

— Рубите головы изменникам! Что бы никому неповадно было своего государя предавать! Поручника Даньки Холмского рубите, боярин Воротынский за татей тогда поручился!

Иван Васильевич хрипло дышал, глядя на творящееся вокруг смертоубийство. Но кроме палящей и жгучей ярости ничего в душе не было, в этот момент ему казалось, что вершит «праведный суд».

Великий князь Московский Иван Васильевич не понимал, что происходит — вроде Новгород был обречен, когда он двинул конные тысячи на север, по первому снегу, чтобы сурово покарать строптивцев, что вздумали оспорить его право на вотчинное владение. Да за такую «измену» сурово наказать стоило — «заводчиков» и главных смутьянов на плаху бросить, прочих бояр выслать в другие земли, где дать им новые вотчины, похуже, взамен отобранных, которыми наделить верных московских «служилых людей». Именно эта политика позволяла Москве раз за разом не только расширять владения, но и закреплять их за собой, устанавливая власть, против которой уже никто не осмеливался роптать.

Ведь приличного размера участки с деревеньками давались в поместье, на правах пожизненной аренды в «кормление», то есть за службу именно великим князьям. И помещиков расселяли не по родным их землям, старались подальше от оных держать, всячески перемешивая и перемещая. И князей выселяли, давая в иных местах вотчины, где их считали за наместников великого князя и тихо ненавидели. Так что «подручникам» поневоле приходилось держаться великого князя, который их. Как какое-то растение из горшка в горшок, также «пересаживал». И везде появлялась мощная опора, способная острой саблей покарать строптивцев, что пожелали бы выйти из-под власти потомков Даниила Московского, младшего сына святого князя Александра Ярославича по прозвищу Невский.

Умная и дальновидная политика! Главное ведь не токмо захватить соседнее княжество, а удержать его за собой!

Шли десятилетия, и от «покупок» Ивана Калиты можно было переходить к открытым захватам — противостоять никто уже не мог, да и боялись, наученные кровавыми уроками. Ведь у московских князей имелось под рукой многотысячное войско, покорное их воле, выходящее по приказу «конно, людно и оружно». Даже тверские князья испугались, хотя народец у них строптив, и на войну с москвичами охотно поднимется, как не раз бывало. Вот только Иван Васильевич не хотел раньше срока будоражить Тверь, всегда давал надежду Михаилу Борисовичу, что все меж ними будет ладно, без обид, и заживут они дружно и счастливо.

Одна у них общая беда — новгородские «своевольники», с которыми нужно покончить, ведь «ручеек» серебра придержали. Но он поделится со своим шурином, братом покойной жены, обязательно поделится, как только так сразу. Обманывал, вестимо, а как без этого правитель властвовать могут — просто тверичи опасный противник, их лучше с новгородцами разъединить. И задушив «господина великого», приняться уже за Тверь, благо сын Иван подрос, и тверичи его примут — все же родным племянником приходится глупому Михайле, что на дуде токмо играет.

Дурачок взбалмошный, простец!

Однако с нынешнего лета все наперекосяк пошло. «Измена» отовсюду полезла, какой никто не ожидал. Новгородцы в Тверь тайного посла отправили, серебром позвенели — хлебца решили прикупить, ведь с низовых земель он запретил зерно и муку везти, чтобы народ простой против бояр и архиепископа Феофила возроптал. Не получилось — только недавно узнал, что тверичи по зимнику обещали в Новгород жито отправить. И хуже того — нанял Михайло Тверской стрельцов из земель неведомых, что «огненным боем» бьются умело, стреляют на пятьсот шагов и попадают при этом, хотя редкий лучник на такое способен. И отряды стрелецкие большие — в Твери полутысяча, а в Новгороде вдвое больше. А заправила там главный, наибольший воевода князь Андрейка Кашинский, которому за службу шурин Михайло еще Бежицкий Верх посулил. В самом Новгороде его подручник князь Васька Ижорский появился со своими стрельцами в серых кафтанах, и все с «ручницами» длинноствольными. Враг лютый и страшный этот князь, ибо на дочке Марфы-посадницы женился, бояре новгородские ему крепости Копорье и Ям в удел отдали, и вече то приговорило. А старая гадюка, за то что он ее старшего сына изменника справедливо и милостиво казнил, а младшего в порубе заморил голодом, прилюдно поклялась, что все деньги отдаст, лишь бы московитов изгнать, а его самого, законного государя Всея Руси, умертвить.

Ему самому нужно было серьезно угрозы принять, ведь бояр, что сторону Москвы держали, на вечевом суде побили до смерти. Богаты новгородцы, злата-серебра у них много — снарядили войско огромное, вооружили и обучили. И не одни они — с ними в сговоре Михайло Тверской, змея подколодная — людишек своих исполчил, а те все с бесовским оружием, которое сами изловчились делать. И напали, когда обозы по тверской земле шли, и худо, что порох и пушечный наряд захватили. А мастера все изменили, сейчас Михайле уже служат, а фрязин Аристотель Фиораванти главный тать — вместе с сыном решил служить Андрейке Кашинскому.

Ведь он на него надеялся — обещал старик понтонный мост через Волхов навести. Потому войско не смогло переправиться, а Васька Ижорский всю рать левого крыла на Шелони истребил, где победу шесть лет назад одержали. А в том ему помог князь Данька Холмский, которого он сам на службу московскую принял десять лет тому назад, по доброте своей пригрел змеюку на своей груди. А ведь предупреждали верные бояре, что хитер и коварен князь, три года тому назад с ливонцами мир заключил, который не зря с подковыркой «Даниловым» назвали.

Огневался он тогда на князя, опалу наложил, но простил на свою беду. Прибежали два беглеца из рати побитой — твердили, что вора Даньку видели с Васькой Ижорским, улыбались и торжествовали, собаки худые. И якобы тверичи, что у него были, измену и учинили, к новгородцам перебежали. А потом и другие пожаловали, пусть сами не видели, но слышали. Да и сами новгородцы ликовали — в граде все знали, что тверичи выступили с ними заодно, и Холмские князья рати ведут.

Вот и вспылил сегодня Иван — слухи об измене подтвердились, теперь наказать изменников нужно прилюдно. Приказал схватить старшего сына Даньки Холмского, Семена по прозвищу «Мынинда» и на кол посадить. А всех тверских бояр перебить — не дожидаться ведь, когда змея ужалит. А рубят их сейчас кашинцы, верность свою показывая. И в Москву гонца отправил с приказом и повелением к супруге своей — имать семьи всех воров тверских, железо надеть и пытать всячески. А потом в порубах голодом уморить за измену мужей и братьев с отцами.

Никому нельзя пощады давать, всем урок кровавый дать надобно, чтобы видели, как он карает врагов и милостив с покорившимися!

— Новгородцев пойманных тащите, что поймали на вылазке — и всех на колья к вечеру рассадите! Только языки урежьте за их злословья! Пусть изменники в граде на их мучения посмотрят, может, и будут челом мне бить как в прошлый раз! Тогда народ и помилую, а бояр казним прилюдно, они веру православную предали, и католикам продались, изменники!

Иван гневался, и с неприкрытой радостью рассматривал зарубленных тверских бояр и детей боярских, что к нему на службу по весне перешли, и он их принял, поместьями наделил, и шурину повелел вотчины их не трогать. Но зря — те коварством своим хотели ему в доверие влезть. Недаром многие его проклинать стали, когда их рубить принялись.

Ничего — поделом ворам и мука!

Иван Васильевич посмотрел на стены «Окольного города», усыпанные новгородцами — жители смотрели на казни, полторы версты всего лишь, но разглядеть трудно. Но понять, что тут происходит, можно. И не зря такое зрелище устроили — верный холоп из града сбежал, поведал, что изменники решили не очередную ночную вылазку сделать, а всей ратью в поле выйти — насмерть биться похотели.

Вот этого все москвичи жаждали — оголодали люди и лошади, ропот слушался. Воеводы уговаривали снять осаду и уходить подобру-поздорову, а летом на Тверь обрушится всеми силами. Он и сам к этому решению склонялся, но раз битва неизбежна, тем для него лучше. Побить завтра новгородцев надобно, чтобы страхом должным прониклись. А затем очередь тверичей настанет — за подлости их и коварство наказание последует!

И громко распорядился, посмотрев на воевод:

— Всем к рати готовиться — кормить до отвала воев. А там в самом Новгороде на постой встанем — отъедимся…

Торжество победивших в покоренном Новгороде.

Глава 41

— Кто против бога и Новгорода!

С грозным кличем выстраивалось огромное новгородское войско — все семь ворот города с Торговой стороны были настежь открыты, из них колоннами выходили копейщики, выстраиваясь на поле «брусками», смыкая фланги. Так, наверное, но более споро и умело, выстраивалась знаменитая фаланга Александра Македонского. Но и это зрелище двенадцати тысяч ратников и ополчения впечатляло — их одних было никак не меньше московитов. В строй поставили всех — первые шеренги составили более-менее обученные воины, сражавшиеся при Шелони, три последних обычные новгородцы, ополчение из всех окраин огромной «республики».

Но то в центре, а вот левый фланг пестрел тверскими и псковскими стягами, там выстраивались ратники Михаила Борисовича, прибывший двухтысячный отряд при десятке малых пушек, поставленных на легкие лафеты. Вместе с великокняжеской дружиной стоял «Владычный полк» — все эти семь сотен конных латников должны были нанести мощный удар в самый решающий момент сражения.

Копейщики по большей части новгородцы, с небольшим числом тверичей и с псковским тысячным отрядом, действительно прибывшим на помощь — но не к ним, а к Ивану Московскому. Однако смекалистые псковичи, узнав как на самом деле обстоит дело, и что произошло на «второй» Шелони, оценив возможные перспективы (вернее отсутствие оных) несогласия, перешли на сторону победителей. Копейщиков подкрепляли своей огневой мощью четыре сотни тверских стрельцов — для ускорения марша их посадили на коней и сани — так что под стены Новгорода прибыли вовремя.

— Андрей Владимирович, а почто князь Ижорский наискось свой стрелецкий полк там построил, а не в линию со всеми.

— Для «косой атаки», Михаил Борисович, на фланг противника навалиться всеми силами, начисто смести его. Против огня семи сотен мушкетов и десятка единорогов поместная конница не выстоит. Тут все московитское войско начисто истребить надобно — я имею в виду тех, кто будет собственно из Москвы. Если это не сделать сейчас — у тебя в будущем проблем много будет, как у Петра со стрел… Не обращай внимание — сие оговорка пустяшная. Но тут нам победа нужна бескомпромиссная, и полная — так все увидят и усвоят страшный урок, дабы потом к другим не прибегать.

Воеводин сохранял полное хладнокровие, хотя невиданное прежде зрелище огромного конного войска пугало. Но то на первый взгляд — просто всадники больше места занимают. А так союзников гораздо больше, примерно вдвое — в поле вышли все, кто мог и умел сражаться — тысяч двадцать пять по общему счету, против двенадцати, что были у великого князя Ивана Васильевича. Последний тут допустил страшную ошибку — ему нужно было немедленно уходить от стен Новгорода после «второй» Шелонской битвы, а он остался на месте, ожидая пушечный наряд с порохом. Не дождался — захватили тверичи. Потом псковичей поджидал — те изменили, перешли на сторону победителей — им самим московитские порядки не нравились, но велика была обида на новгородцев. Теперь при посредничестве Твери удалось склонить двух «братцев» к компромиссу — псковскому «черному люду» по сердцу пришлись новые новгородские порядки. Только на берегах Великой без «битья» сторонников Москвы обошлись, решили не накалять междоусобицу. Но это перелом — теперь вся северо-западная Русь объединилась против московских порядков, насильно внедряемых.

— Ивану уходить некуда, поздно — на всех путях отхода засеки наши поставлены. Каждую придется с боя брать. Тут на них придется войско бросит, а мы в спину ударим. Только такой выбор — иначе всем не уйти, а на это великий князь на такое не пойдет. И мира по воле нашей категорически не хочет, иначе бы наших послов не обесчестил. Но так сам выбора не оставил — ни нам, ни себе, только насмерть биться!

Андрей Владимирович протянул бинокль Михаилу, и надолго задумался. Именно он сделал все возможное, чтобы Иван остался у Новгорода, пустив в ход интриги, злословие и клевету. Иван Московский, и так от природы очень недоверчивый, так как с юности видел, как обошлись с отцом его двоюродные братья, ослепив. Потому легко поверил в «измену» перешедших к нему на службу тверичей с князем Даниилом Холмским, и сразу же расправился с мнимыми предателями.

Крут на расправу князь, хотя до опричников внука ему далеко!

А ведь невдомек, что жертвы просто оболгали по его «наводке» — бояре как пауки в банке, что угодно нашепчут. Несчастный князь сейчас сидит в порубе и не знает, как Иван казнил его наследника, и как поступит «государыня» Софья Палеолог с его семьей. Впрочем, в последнем случае еще можно опередить убийц, благо гонца вчера перехватили.

Зато теперь Даниил Холмский, один из лучших полководцев Ивана, станет его лютым врагом, как и все тверичи. Бессудных казней ему просто не простят. И проблема Кашина уже полностью решена — всех сторонников Москвы там вульгарно перебьют, сводя давние и кровавые счеты. И он сам тут не причем — вне подозрений будет, наоборот, за милостивца примут, всех примиривших. Так что не зря в древнем Риме говорили — «divide et impera», что означает «разделяй и властвуй».

И покосившись на молодого князя, Андрей Владимирович мысленно усмехнулся — слабый правитель, но умный — хватило разумения принять помощь от тех, кто может делать. На реконструкторов в целом, и на его самого в частности. Как король Людовик положился на кардинала Ришелье, и тот объединил Францию. Вот только преемник, тот самый «король-солнце», приведший страну на пик могущества, в конечном итоге и погубил, расплатившись головой потомка. А ведь пример английского короля Карла был достаточно наглядным для всех современников.

С Михаилом Борисовичем, судя по всему, плохо — князь бездетен. Но если женить, так супруга может подарить ему наследника, если он сына не сделает. И не нужно сетовать на нравы — то обычное дело, корона дороже крови, и ничему не стоит удивляться. В жизни тем более часто встречается, и многие отцы не подозревают, что не от своего семени детей растят. Женщины они такие, что княгини или простолюдинки, только поводья отпусти, волюшки больше дай, так живо в рогожку обернут.

Да и так ли важно происхождение⁈

Правда, для себя Андрей Владимирович давно поставил задачу — «государем Всея Руси» Ивану не быть, ни его братьям, ни детям, рожденным Софьей Палеолог. И Михаилу Тверскому не быть — слаб, станет игрушкой в руках бояр, а такую возможность исключать нельзя. Ему отведены на время определенные функции и только, А при достигнутом результате можно считать, что «мавр выполнил свое дело»…

— Москва! Москва!!!

С воинственным кличем поместная конница обрушилась на правое крыло, где «конторский» полковник, ставший «большим воеводою», стояли самые отборные войска — новгородские стрельцы с мушкетами и единорогами. И нарвались на слитные ружейные и орудийные залпы — видимо, новости об «огненном бое» воеводы Ивана Васильевича всерьез не приняли в своей гордыне. Хотя откуда им предполагать такое. Доверяя слухам и не видя собственными глазами. Ведь правильно в народе говорят, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Вот только в расчет такие случаи не берут!

— Кто против бога и Новгорода!

— Тверь! Тверь!!!

— Псков! За Псков!

Громкие крики перекрывали стоны и хрипы сотен умирающих людей, а их напрочь заглушали орудийные выстрелы и залпы мушкетов. Но если в центре и на левом фланге пошла рукопашная, то на правом крыле успех был очевиден. Картечь и пули «очищали» поле боя, если так можно сказать, глядя на груды трупов, людских и конских.

«Косая атака» по прусскому приему короля Фридриха Великого принесла результат. Конкретный, и отчетливо видимый, и свою роль сыграло огнестрельное оружие, которое в полевом бою практически не использовалось. Так что года через три-четыре все воинственные соседи взвоют, и живо о разбойных нападениях позабудут. И поступь Руси будет иной — и порядки другими станут. По крайней мере, если нынешнюю основу укрепить и расширить, то самодержавия с крепостным правом никогда не появится. Ибо нет ничего более страшного, чем бесконтрольная власть, считающая себя «божественной» и последней истиной в инстанции.

— Они отступают, княже, бегут! Надо…

— Не надо, Михаил Борисович, нам с тобою вмешиваться в приказы воеводы. Поверь, будет намного лучше, если будем тут стоять, и смотреть что происходит. Доверься профессионалу — у таких поучиться не грех.

— Но княже Андрей Владимирович…

— Не горячись — сабелькой махать тебе не положено, ты князь, и думать должен о будущем всей земли, а не ратной славы искать. А вот имать Ивана нужно обязательно — живым или мертвым. Но лично меня устраивает первый вариант — сотню рублей готов пожертвовать в награду!

Пикинеры на триста лет стали основой европейской инфантерии. Испанские терции и швейцарцы «поставили» рыцарство на место, огнестрельное оружие окончательно подвело черту — «города победили замки».

Глава 42

— Ты не смотри на меня так злобно, княже, я ведь единственный, кто тебе облегчить участь пытается. Сам посуди — людишек твоих ближних всех до смерти побили, одежду твою забрали, даже крест нательный. А для чего, ты спросить можешь? Так отвечу — всех волки погрызут и косточки растащат, а по кресту и обрывкам прах твой и опознают. Волков развелось немеряно — человечиной, твари серые кормятся. Ведь всю округу твои ратники разорили, да и на ней же и остались, снегом припорошенные. И в небесную синь смотрят мертвыми глазами…

Андрей Владимирович тяжело вздохнул — зрелище побоища для него было тягостным, и приходило в ночных видениях. Раньше можно было посмеяться над высказываниями про «мальчиков кровавых», но теперь было не до смеха. Он посмотрел на прикованного к стене великого московского князя, что неделю назад мнил себя «государем Всея Руси», а теперь был никто, прах земной, с которым можно было сотворить что угодно, и ни перед кем ответа не давать. Кроме совести своей, да небесного суда, который каждому уготован. Вот и Иван Васильевич — шел покарать Новгород, а войско потерял, власть, да и жизнь свою в конечном итоге.

Именно так — отсюда живым он уже не выйдет, нужно быть дебилом, чтобы лютого врага хоть за огромный выкуп отпускать. Есть вещи, которые не одними деньгами оценить невозможно — месть с воздаянием в этот короткий перечень тоже входят.

— А ты кто таков, холоп, чтобы меня тут держать?

Дерзко себя ведет «государь», очень дерзко. Либо надеется откупиться, или, что вернее, уже оценил перспективы, вернее их полное отсутствие, и старается вызвать гнев, чтобы убили быстро и без мучений. Так это зря — раз попала в колесо собака, так пищи, но беги.

— Звать меня Андрей Владимирович — я князь Кашинский по дарованию удела мне великим князем Тверским Михаилом Борисовичем. А также князь Бежецкий, ибо «Господин Великий Новгород» все земли московитами захваченные себе вернет. Но земли Бежецкого Верха, восточная часть Бежеской пятины, где княжество — мне по решению вече целиком отдано, со всеми права удела родового.

— То моя вотчина, и не тебе она принадлежит, — прохрипел Иван Васильевич, дергаясь на цепях. Воеводин только усмехнулся, в ответ негромко произнес, выделяя каждое слово:

— Что отнято мечом, мечом и возвращено быть может. Новгород этими землями пятьсот лет владел — их твой отец отнял. Сила теперь на нашей стороне — мы свое вернули. На нашей означает союз Твери, Новгорода, Пскова и меня, который удел свой на меч и взял. Дарован он мне Новгородом за помощь, и грамоты нужные отписаны. Ты можешь заявить, что и Новгород твоя вотчина, но так и звезды на небе присвоить можешь. Ты ведь не по праву всех под себя подминал, и то тебе нравилось. А как в обратку получил по сопатке, так о правоте вспомнил? Не смеши, прими как должное. Проигрывать тоже уметь надобно, и в плен лучше не попадаться. Мнил ты себя «государем Всея Руси» — стал колодник, тать шатучий! Ну и зловоние!

Андрей Владимирович уселся на лавочку, дернулся — хотел закурить, но не стал — вонь табаком не перебить. Посмотрел на князя, притихшего, взирающего со злобой — до него дошло, где он очутился, и в каком положении. И окончательно расставил последние «фигуры» на «доске»:

— Это подворье Борецких, за городом — тебя сюда привезли. И спешу тебя «порадовать» — скоро лютые муки примешь. Сам понимать должен за что. Дурак ты — заложников брать надобно, но не убивать их. Иначе они свою роль выполнять перестают, и твоему противнику «развязывают» руки. Ты же в гордыне своей решил, что тебе теперь все можно, ты самый сильный, самый умный и коварный. Только невдомек, что и тверской князь сообразил, что его ждет, и с нашей помощью супротив тебя решил выступить.

— Изменник…

— Разве? Он полностью в своем праве, и не забывай, что именно ты поспособствовал, чтобы его сестрица умерла. Ведь так было, гад⁈

Потому как от неожиданного свирепого рыка дернулся Иван, профессор понял, что со смертью тверской казны не все так просто — «помогли» ей. Практиковалось это на Москве — каждый влиятельный род старался подсунуть «самодержцам» исключительно свои кандидатуры невест.

— Поклеп, не виновен я в смерти Марии Борисовны!

— А я твоих бояр уже поспрашивал — о многом мне рассказали, — с ухмылкой произнес Воеводин. Блефовал, но цели добился — перед ним оправдываться стали, а это немаловажно. Да и затруднительно с большинством московских бояр общаться, если только не через спиритический сеанс — побили всех новгородцы, мстили за казнь своих жутко. Свели кровавые счеты — всех пленников перебили, но отделив вначале «агнцев от козлищ». Ни Михайло Тверской, ни он сам в расправу не вмешивались — зрелище сидящих на кольях двух десятков новгородцев было жуткое. Да и порубленные тверичи, хоть и «отъехали» от князя, но остались его подданными хотя бы потому, что владели вотчинами. Да и свои вроде — у всех тесные родственные связи, а тут людей нашинковали как капусту.

Так что месть была праведной, такую нельзя останавливать. Все правильно — какой мерой меряете, такой и вам отмерят. Хорошо помнили ратники, как шесть лет назад московиты рубили сдающихся новгородцев, издевались над пленниками, а потом многих казням предали.

— Да, кстати — я еще князь Углицкий — это моя доля за победу над твоим войском, ведь половина стрельцов с «ручницами» моя. И пушки мои — как они тебе, Ваня, понравились⁈

— Адово отродье…

Только скрежет зубовный в ответ и ругань, но так не удивительно — мало кому шрапнель и картечь понравится, если в бою выживет, зато насмотрится, сколько однополчан полегло.

— Не ругайся — вот когда твоя Москва сгорит до угольков от «греческого огня», вот тогда и проймет всех, что лучше в мире жить. И усобиц больше не будет — кто рискнет заматню новую устроить, сгорит в адском пламени. Да, кстати, я ведь не шучу — мы такое оружие создать можем, что татары забудут о набегах. Совсем забудут в Орде — потому что страшно станет. И знаешь почему? Могу открыть тебе тайну… Хотя, не стоит — незачем тебе такое знать, «узок круг революционеров», но близки они к народу!

Андрей Владимирович невесело рассмеялся, взглянул на «государя» — тот был уже бледен, теперь до Ивана Васильевича дошло, что все сказанное истиной является. И в «греческий огонь» поверил, не мог не поверить, после мушкетов и бомб со шрапнелью. И то, что Москву спалят не моргнув глазом, и людишек перебьют. Ведь если в тебе видят исчадие ада, то соответствующие мерки тут же найдутся, и «новыми аршинами» обмеривать станут.

— Что же ты ко мне на службу не пришел? Я бы тебе удел выделил куда больше и значимей.

— Твоим подручником быть не желаю. Но вот объединить русскую землю помогу. Но не под твоей властью, жизнь человека коротка. К тому же дети твои своих глупостей нагородят, а супруга Ивана Молодшего изживет, и Димитрия Внука. Закон должен быть один, все должны знать его, жить надо по правилам, а не по прихотям царя-батюшки. А самодержавие до добра не доводит, на детях гениев природа отдыхает.

Андрей Владимирович усмехнулся — «клиент» прошел три стадии, как сказал бы один циничный полковник — «дозревает». Теперь можно напугать до икоты, причем ничего выдумывать не придется, все является правдой. И он негромко заговорил:

— Вот ты по своей злобности людей казнил, а любой беспристрастный суд разобрался бы в том, что они невиновны. Там в порубе князь Даниил Холмский сидел, от горя плакал — ты его сына за «измену» казнил, а он за тебя против нас честно дрался. А ты поверил наветам боярским, что оклеветали безвинно князя. Так что был тебе князь Даниил Дмитриевич предан, а ты сам его предал — вот такой невеселый каламбур. И грамотку отписал, чтобы твоя супруга всю семью его умучила. Мы ее перехватили, я ее дал почитать князю. Вот теперь присягу тебе он сложил, за подлости твои мерзкие, и ко мне на службу перешел. Передовым полком командовать будет, — профессор посмотрел на побледневшего «государя» — до того, как говорится, «дошло».

— И тверичей по голимому оговору казнил — у тебя много кровников теперь на наших землях, все ведь и без того помнят, как Москва много раз татарские рати на Тверь наводила, как по вашему оговору тверских князей в Орде казням предавали. И что немаловажно я их всех «огненным боем» вооружу, когда на Москву двинемся ратью великой. Кузнецы в Новгороде добрые, стволы научились делать сотнями. И все — на этом правление потомков Даниила Александровича Московского окончится — всех изведем с корнем. Ты сам нам повод дал — так что не жди пощады, сам ведь упырь по деяниям своим. Да, вот еще что — на милость Марфы-посадницы не надейся. Ты ее сыновей извел смертью, а долг платежом красен. Воевода князь Ижорский, что нашими ратями командовал — ее зять. Не бойся — не казнят тебя, как ты жестоко замучил ее сыновей. Ослепят как отца твоего, глаза выжгут, язык урежут, чтобы впредь не злословил, да «выхолостят». А вот с детками твоими поступят также, как ты поступил, княже Иван Васильевич. И то будет справедливо — ты их убил, убьют твоих! Ладно, к чему разговоры пустые вести, там тебя Марфа-посадница с зятем ждут с нетерпением.

Андрей Владимирович поднялся, свою роль «доброго» следователя он отыграл. Теперь наступила очередность «злого», вернее, очень «злой». Вот тут он не блефовал — все предельно серьезно. Если не удалось сговориться, то Москва сожжена будет дотла, превратившись в «град обреченный». Ибо ее порядков на русских землях не должно быть, раз война такая пошла, то ее до логического конца доводить надобно.

— Постой, княже Андрей Владимирович…

«Господин Великий Новгород» по числу жителей в эти времена не уступал Москве, а его торгу мог позавидовать любой европейский город.

Глава 43

— «Плат», ты в Думе случаем не подрабатывал секретарем у «Жирика» — стиль похожий, бля буду? Ты же мент по жизни, сыском занят — откуда у тебя такие дарования? То воевода, а тут главный приказной дьяк — причем в Новгороде, где та еще публика. Теперь уже судья, да еще законотворчеством занялся. «Бутырцы» — это творение покруче Талмуда будет, я за ночь охренел, пока листы переворачивал! И заметьте — без самогона обошелся, хотя выпить подмывало конкретно.

В горнице, несмотря на открытое окно, дым стоял коромыслом. Пашка даже немного забеспокоился — прокоптят ему терем, запах табачный въедлив, его так сразу не выведешь. Но в душе смирился, причем с радостью, и другие «делишки» бы попустил. Они все с прошлого лета не виделись, одни в Новгороде, другие в Твери, и вот сошлись вместе. А пятого дня гульба вышла изрядная, благо самогона и крепких настоек на оной жидкости, в погребе уже одна стенка из бочонков до пояса выросла.

Марфа, умница предусмотрительная, дитя как всегда мамкам-нянькам отдала, а сама по обширному хозяйству хлопотала. Родила в марте крепкого малыша, Петрович роды принял, специалистом стал, практиковался часто, даже кесарил — практика изрядная у него, народ со всей округи к лекарю прет, бояре с хворостями приезжают.

Кому как не ему доверить первенца⁈

Но не все так просто по жизни. С одной стороны по местным меркам «ублюдок» незаконнорожденный, но с другой княжьего рода. Отец только похмыкал, удовлетворенно кивнул, сказал, что дедом стал, и вотчину выдал — Киясову Гору. Но сказал, что сам внука воспитает и всему научит, чему, понятное дело, ни Марфа, ни он не воспротивились. Да и как вчерашняя служанка могла роптать на волю всемогущего князя — это же счастливый билет для себя и ребенка вытянула, какой редко кому выпасть может. Андрей Владимирович позже произнес совсем непонятное — «через семнадцать лет за нашим бастардом очередь из знатных невест выстроится».

Марфа суетилась, гостей принимая — «бутырцы» ее ритуально зацеловали, традии соблюдали — за отсутствием жены она их встречала хозяйкой, с ковшом настойки. Подарков надарили, и не только ей и ему — деду больше всего досталось, все же первый внук. А это многое по местным меркам означает — и главное — становление династии, пусть и «кособокое». Но ведь при нужде и бастарда вполне законным наследником признать можно, причем не от холопки, а от сиротки, из своеземцев — почти дворян.

Соблюли ритуалы, приветствиями обменялись, а там понеслась душа по кочкам — после бани за стол уселись, и кружки подняли. Тост за тостом, и веселье грянуло, с разгульными песнями и разудалыми плясками. Сенных девок не хватило, но Марфа заранее девчонок из города «наняла» для гульбища — Петрович им всем медосмотр провел, мало ли хворь какая приключилась. И два дня дым пошел коромыслом — взрослые матерые мужики, а повели себя как юнцы, да еще с гормональным «взбрыком» — коты мартовские, право слово, да еще пьяные. Песни попели душевные, один на гитаре подыгрывал, девки слезы платками утирали.

Хорошо времечко провели, душевно — но позавчера уже похмелялись, а вчера каждый по комплекту бумаг получил, мелким почерком исписанных — парень двух секретарей посадил, монашков бывших — споро «новую» азбуку освоили. «Светский» вариант письменности, да и счета нужен до крайности — упрощенный — по нему учить много легче, это он по Старицким школам понял. А еще первые работы пошли по шрифту и типографскому станку — и результаты достигнуты позитивные. К концу года уже пойдут первые оттиски не для опыта — книг и учебников.

— За основу решил что-то вроде «хартии вольностей», но под наш проект, написать, с учетом вбудущего времени, чтобы поправок в эту «конституцию» поменьше внесли. На один лист, и пунктов немного — декларация о намерениях, короче. Как в анекдоте про вождя, из двух статей.

— «Статья первая. Вождь всегда прав. Статья вторая. Вождь не прав, смотри статью первую», — влез уже «Сотник», и все захохотали.

— А это толкование — тут все припоминал, от конституционного до уголовного права. И учтите — я ведь еще штабными делами занимался, воевать пришлось, из пушки даже стрелял, и попадал при этом.

Ничуть не смутившийся «Плат» постучал кончиками пальцев по толстой книге, которую «сержант» назвал «талмудом». Именно его разделы были розданы вчера, и каждый прочитывал все — просто обменивались по мере усвоения материала.

— Все мы тут воевали, не хвались. И налима за корягу не заводи, давай сразу про свою «уделизацию» рассказывай, тьфу, «федерализацию». Придумают же названия, чтобы настоящее нутро под красивой оберткой скрыть. У тебя небось тоже типа этого — «берите суверенитета сколько хотите»?

В табачном дыму раздался чей-то голос, который не смутил юриста из будущих времен — по крайней мере, единственный из них, что пусть заочно, но юридический факультет университета закончил, причем в постсоветские времена, в духе «капитализма», так сказать.

— С чего тогда мне мысль излагать?

— С основы — что жрать будем, — пошутил уже «Швец», но «Плат» только головой кивнул, вроде как принял к сведению пожелание.

— Тогда начну с экономики — ее основа здесь сельское хозяйство. Тонкости выращивания вам пусть княжич рассказывает, а я «чиновник», мне не в земле, с бумагами ковыряться надо. А потому все «черносошные крестьяне» являются собственностью государства, и никто из феодалов на них посягать не имеет права. Ни клочка земли, принадлежащих им, правители не могут раздать от слова «вообще». Только эти «вольные селения», а их большинство, и таковым и дальше будет пребывать, платят подати в казну и служат в стрельцах, причем в регулярной армии. Более никто — тогда стрельцы с мушкетами только государству верны будут, и любой сепаратизм на корню задавят силой оружия. Остальные крестьяне имеют право переходить в их селения по доброй воле, и если не должники. Впрочем, должников можно в армию набирать, на определенный срок — пусть долги выплачивают из жалования. Но никаких частных армий — давить сразу и больно, таких феодалов вешать сразу. Хотя всякая милиция допустима — криминал во все времена распространен, а сейчас в лесах разбойников обитает с избытком

«Плат» остановился, потер пальцами виски — все пили чай или кофе, хотя эти напитки обходились в изрядную такую «копеечку», и пока молчали, ожидая, что им скажут дальше.

— С городами решил просто — почитал ганзейские статуты в Новгороде. Так что изменим в духе «нового времени», пусть «вольности» и суды свои имеют. Самоуправление повсеместно поощрять надо, как у «черносошного» люда — пусть все привыкают к мысли, что они сами за все ответственны. И пусть дальше живут, как им нравится, лишь бы доход в государственную казну исправно шел. Поделим земли на «государственные» и «удельные», в общем, как у нас — «федерального значения». Соответственно, горожан тоже в армию — пушкари и саперы нужны. И создание государственных мануфактур — мушкеты пока запретить делать частникам на экспорт. Хрен им — есть такая штука как «госзаказ». Да и незачем силовую опору режима подрывать — сепаратизм ни к чему.

— Правильно, давить на корню, я сам как сепаратист новгородский скажу — «вольности» иное дело, очень нужное.

— С дворянством что делать? Где поместий на всех набрать? Тут и так дробление страшное было, пока Москва не подмяла под себя.

— А теперь распад новый пойдет, если силой не удержим. Дворянство вооружено, и от земли кормится, от мужиков.

— Хрен им в зубы, а не поместья. Дробить уделы и вотчины запретить — пусть одному старшему сыну достаются, или по выбору — но одному. Есть такое слово «майорат» — с трудом запомнил. Объяснения нужны будут — к профессору, я не историк. И вся эта шобла прямиком в вооруженные силы или госструктуры направляться должна. Двадцать лет статской службы, на пять лет меньше в армии — здесь живут недолго.

— Зато красиво, и буйно…

— Каждому свое, — хмуро отозвался «Плат», — и присягают они государству, и служат на соответствующих должностях за жалование — самые тупые в рядовых на весь срок. По окончании службы вместо пенсии вымороченное поместье можно выдать — живи и радуйся, детей плоди. Это основа армии, они любой сепаратизм задавят.

— Где денег на такую ораву набрать? Ведь платить нужно хорошо, не на «голодном пайке» держать — не поймут, тогда мятеж обеспечен!

— Я не финансист, вопрос не по теме — это не по моей «епархии». Просто очертил круг народа, что «государственниками» будут в каждом из уделов. Не меньше половины в каждом, а то и намного больше. Но то не моя компетенция подсчеты делать и статистику вести.

После слов «Плата» наступила короткая тишина, взятая на осмысление пауза. И тут же начался второй акт…

Вечевые «партии» сошлись на мосту через Волхов. Новгородское вече нередко заканчивалось именно так.

Глава 44

— Бедняки, переселенцы — земли у нас много, поместья дворянству за службу вполне дать можно. Вместо части жалования, пенсий, для «кормления» семейств, так сказать. И усадьба своя у них будет — есть за что драться — наемники тут морально уступают. Но пусть сами пустоши заселяют и найм крестьян ведут, льготы обещать можно. Плохие условия предложат, никто к ним просто не пойдет в переселенцы. Да и «вольности» соблюдать придется — так что не диктовать помещики будут, а по-доброму, «полюбовно» договариваться, если хотят, чтобы на них работали.

— А с князьями и боярами что делать, ведь у них свои вотчины? Не захотят служить, плюнут на твою «хартию»…

— Обязаны служить, и точка — их Иван Московский к этому уже приручил. Решат «отъехать» в Литву, вотчины изымаются. Одновременно они и чиновники на местах, но функции контроля не у них, а в Приказах, что государственные — «вертикаль» власти нужно выстраивать, куда без нее. «Проворуются» — пинком под зад, и вотчин лишать. Тогда «Судебник» соблюдать будут, алчность свою в узду возьмут.

— А с «государем» как? Ты все про государство, а где про правителя? Он синоним власти, али хрен собачий⁈

— Действительно, наилучшего варианта никогда не будет, а коррупция и криминал везде есть, во все времена. Вопрос только в развитии — при широком местном, городском и удельном вечевом самоуправлении законность соблюдать все же будут даже «отмороженные» бояре и князья. Но тут от личности самого «государя» многое зависит.

— Доверь дураку власть — наплачешься! Навзрыд!

— Пьяницу на троне мы сами видели!

— И выживших с ума старичков…

— А если вообще никчемный будет, как «меченный», и всю землю врагам оптом и розницу сдаст?

— Тиран не нужен — проходили. И сумасброд на троне также — тысячи указов напишет, заставит всех европейские парики носить.

Прения носили бурный и продолжительный характер, и неожиданно все замолчали, услышав тихий голос «Плата».

— Ничего не придумал конкретно — варианты раздерганы. Нет никакой защиты от «дурака», нет безопасности от них. Сами смотрите — государь передает власть по наследству — но если сынок дурак конкретный, и люди от него плюются, то, как тут быть, если других отпрысков нет? Или умишком тронулся? И кровь захотел ведрами лить? Для меня ясно одно — государь не должен принимать законы, у него только контроль, за их исполнением. И к деньгам допуска не должно быть, и все траты проверять обязательно — иначе жди фаворитов и казнокрадов полчища. И реальных рычагов на армию не должно быть — тогда военный переворот устроят, и наглядно похерит всю нашу «конституцию» уже через полвека…

— Это уже видели, как из танков по парламенту лупили!

— Пушки — последний довод королей! Самый доходчивый!

— А почему через полвека?

— Дождется, пока последний из нас умрет, а иначе мы его самого под «выездную сессию» подведем!

— А если «выборность» государя устроить? И «срока» установить до созыва Земского Собора, который их утвердить на новый срок должен. А без этого никак — власть будет нелегитимна, и лишена полномочий. И прописать — в этом случае все уделы должны поднять мятеж, если Земской Собор в установленное время не собирается. И на плаху «самодержца»!

Пашка вякнул с места, впервые втянутый в разговор. Отца он любил слушать, а тот много рассказывал, что в европейских странах творится. И про «Священную Римскую империю германской нации», где императоров вообще-то выбирала специальная коллегия, и права «центра» были сильно урезаны в пользу «земель» и городов. Последние вообще Ганзу организовали, которая королям на балтийском побережье часто «люлей» выдавала щедро. Да и ландскнехтов набрать войско изрядное могла, любой герцог этого боялся. Такие тут города — с феодалами насмерть бьются за свои права.

— «Бутырцы» — устами княжича глаголит истина!

— Хоть не младенец он, а муж бородатый. И заметьте — первым из нас в этом мире приплод дал!

Когда смех прервался, Пашка заметил, что все продолжают на него внимательно смотреть. И парень решил выложить все, что думал о ситуации, благо знал уже достаточно много.

— Сейчас власть не только взять нужно, но и удержать за нами. Просто мы все знаем, чего хотим, пусть не в полной мере, а местные нет — они живут теми реалиями, что вокруг них. А знания есть знания — они свою роль играют. Можно я со своей колокольни скажу, что думаю?

— Ты полное право имеешь, Павел, к чему глыпые вопросы задавать, — совершенно серьезно произнес «Сотник» и оглядел всех «бутырцев». — Ты давно наш, и с нами. Так что всем право откровенно высказываться дано, без всяких обид, и никто его лишен быть не может. Так что говори все.

— Скоро высаживать будем кукурузу и подсолнечник — май теплым быть обещает. Зерно перебрали — по княжьим селам развезли. Перец высадим — семян много, томаты те же — рассада выросла. Про табак я не говорю — эту заразу по вашему наущению многие закурят, чего бы доброго — сама взойдет, семян выше крыши. А вот картофеля пока мало, чтобы на еду использовать, почти все на посадку пойдет. Зато через пять лет уже полторы тысячи мешков соберем, в обиход войдет, благо местные знать будут, как ее выращивать — вот тогда на еду хватит. Картошка самый ходовой товар будет — в здешних местах хорошо произрастает и куда лучше репы. И голод больше грозить не будет, ни одно, так другое урожай даст. Это я к чему говорю, — тут Павел остановился — вопреки ожиданию его никто не перебивал, и даже не шутил. Взрослые мужики слушали очень серьезно, молчали, не сводили с него цепких взглядов, как бы заново оценивая.

— Каждый из нас в определенных областях специалист, и знает куда больше местных. Я это уже на себе понял, когда инвентарь стали делать — тут о плуге и сенокосилке или жатках не помышляют. Вот только весь объем информации мы в жизнь воплотить сможем, когда вся власть у нас в руках напрямую будет. А тогда можно будет наши планы в местные реалии вставить, что-то убрать, там дополнить, а где и заново написать, — и он коснулся пальцами стопочки листов «талмуда». И набравшись решимости, бухнул:

— Михайло Тверской негодный правитель, его как ширму использовать долго нельзя — может умереть бездетным. Пока Иван Московский в порубе сидит, он не опасен. Как и братья его, и дети. Все князья подручники, стоит им уделы пообещать возвратить, только пообещать — живо власть московитов скинут. Да и слаба она — слишком много князей, бояр, дворян, детей боярских под Новгородом побили до смерти. А поместную конницу живо не возродишь в прежнем числе — а нам как я понял, не нужна она. Стрельцы куда опаснее на поле боя будут. Так что дело до конца доводить нужно, а потом законы уже под нашу власть подводить!

— Не ошиблись мы бояре, не ошиблись — Павел Андреевич наш человек, будет, кому дело отцовское продолжить, — без всякой усмешки произнес «Сотник» с заблестевшими глазами. Все переглядывались с улыбками, кивая, и тут Пашка осознал, что все это было представление, устроенное ради проверки одного человека — его самого. А Василий Алексеевич продолжил говорить дальше, негромко, но привычно властно:

— Новгородцы считают, что государь для них только князь Андрей Владимирович. Иной кандидатуры не видят, а решение вече в нашу пользу уже обеспечено. «Золотые пояса» уже унялись, пакостить, конечно, будут, но открыто не выступят — им мужик с ружьем уже мешает. Митрополит как флюгер — вначале грозил анафеме предать, но после того как его самого пригрозили с престола свести, унялся, и руку Москвы не держит — переметнулся на сторону победителя. В Ростове и Ярославле московских наместников изгнали, а «служилые» князья готовы под твою руку перейти, «Воевода», если ты им уделы вернешь частью, из которых их недавно выпроводили. Углич и Бежицкий Верх за тобою — так что владения раза в два побольше тверских будут, от Кашина легко отказаться можно. Но не стоит — тебя там приняли.

— С Михайлой говорил — сам под твою руку просится, «Воевода», — мотнул головой «Сержант». — Осознает, что не сможет всеми землями править. И Кашин просит от него принять, ибо Ржеву получил, и от Торжка отказывается в твою пользу, и от Волока Ламского, князь которого, брат Ивана, в сражении убит. Как и второй братец, из Ярославля, пал…

Недоговоренность в последнем слове Павел уловил, и понял, что в некие тайны его посвящать не будут, слишком от них кровью отдает. И судьба Москвы решена — она не станет столицей, раз ее в чересчур разросшихся размерах, резко сократили. Павел быстро прикинул число княжеств, что под властью отца будут — два «великих» (Тверское и Ярославское), и шесть крупных уделов (Ростов, Углич, Бежицк, Волок Ламский, Кашин и Торжок) плюс две «республики» — Псков и Новгород, а позиции последнего на двинских землях куда прочнее стали. И война неизбежно грянет этим летом — против такой мощной коалиции, к которой, несомненно, присоединятся покоренные московскими князьями «уделы», столице не устоять, она обречена…

Такой была Москва на рубеже 13–14 веков, когда в ней стал править князь Даниил, младший сын Александра Невского, присоединивший к своим владениям Коломну, отнятую от Рязанского княжества, и провел границу по Оке. И умер — никогда не побывав великим князем Владимирским. По действующим традициям, только сыновья великих князей могли претендовать на «великое княжение». И это правило нарушил Юрий Даниилович Московский, который сделал ставку на татар хана Узбека, получив в «обход» ярлык. Но первую победу над ордынцами одержали именно тверичи, князь которых Михаил Ярославич за это был убит в Орде именно московитами.

Вместо эпилога

— Четверть века прошло, сын, как мы в этом мире живем. И ведь совсем другой стала русская земля, иной — так будет правильно…

Андрей Владимирович тяжело вздохнул — возраст у него по нынешним временам, весьма почтенный. Да что там — запредельный уже, семьдесят семь лет. Добавить «семерку», как пошутил «Сотник», то портвейн уже будет, «три топорика», популярный в советское время напиток. Из той категории, которую люди «пойлом» именовали. Хотя если сравнить с «паленкой», то вполне себе, пить можно, хотя «нектаром» не назовешь. А Василий Алексеевич живчик, хотя семидесятый год пошел. Да и все одноклубники люди степенные, пожилые — всем под шестьдесят годков или чуть больше этой черты, а Петровичу уже под семьдесят годков накатывает.

Но все живы и энергичны, и, слава богу — дел много разрешили, но еще больше осталось, так что все в трудах и заботах. Видимо, тут все дело в женах — молодые они у них, а тут воспитание совсем иное — мозг не выносят, денег не требуют, в делах помощницы. У всех деток ворох, а у него с «Сотником» уже внуки подросли, давно в полках служат, опыта ратного набирают. А воевать тут долго придется — все «соседушки» уже услышали тяжелую поступь грозной России. И притихли, когда им несколько раз укорот жестокий дали, надолго и накрепко запомнили. Кроме поляков — те неуемные, и воевать с ними еще добрую сотню лет придется.

Пока в дугу ляхов не согнешь, не угомонятся, паршивцы! Ничего, за нами не «заржавеет», лучше на опережение сыграть — чтобы Смуты не было никогда, и прочих всяких непотребностей!

Андрей Владимирович усмехнулся, и стал перебирать монеты, с отчеканенным двуглавым орлом. Это не была их задумкой — похожие монетки, «чешуйки», чеканили в Твери и Москве. Двести денег в рубле, каждая с грамм, а сам рубль расчетной единицей считался, слишком большой вес получился бы в серебре, полфунта русского, или «большой гривны», как тут его именовали. Монеты отчаянно необходимы были, причем не только мелкого привычного номинала, но и покрупнее достоинством. Потому в рубле только сто денег оставили, для удобства счета, в десятеричной системе. Но зато сами рубли из золота начеканили, весом в два византийских безанта, и их половинок «полтин», те, понятное дело, обычного размера и веса, с обычный «солид». Пережила монета свое существование, что тут скажешь, раз слово «солидный» в ходу и в ХХ веке было. Серебряные монеты стали гривенниками, то есть малой гривной — десятая часть веса рубля, очень высокой пробы. И самые мелкие монетки, достаточно крупные в отличие от «чешуек» — из «худого» серебра, биллона, потому что в постоянном обороте были. Размером с советский «гривенник», или «двугривенный», но то уже «двойная деньга».

— Хорошая чеканка, оттиски отличные, гурт с «ребрами». Отличные станки, ничего не скажешь, — Андрей Владимирович еще раз покрутил монеты пальцами — время от времени сам рассматривал «продукцию» Монетного Двора. И усмехнулся, поймав вопросительный взгляд сына — тот спросил:

— Батюшка, ведь монетки на сто рядов проверили, почему ты сам каждый раз первые годовые партии смотришь? Да еще сам сходишь с мастерами поговорить о работе, их хвалишь или ругаешь — но это понятно, ведь ласковое слово и кошке приятно. Сам так себя веду с людьми.

— А ты ответь мне, Павел Андреевич, что такое социализм?

— Советская власть, плюс электрификация всей страны, как в учебнике было прописано ленинское изречение, как мне помнится.

— Не нужно быть начетником, Паша. Есть иное высказывание — «это учет и контроль». А его нельзя перекладывать на других, они могут не заметить то, что углядишь сам. Ты не полагайся на отчеты — будь всегда в курсе дел. А деньги есть «кровь государства», их нужно разумно тратить. И приличного качества — доверие нужно не только у народа, но и у иноземцев, с которыми торговля идет — расхватывают наши гривенники, полтины и рубли, как горячие пирожки на рынке в «перестройку». И подделка должна быть пресечена сложностью — ручной труд малоэффективен там, где противовесом работают механизмы. Сравни конную жатку и серп — что производительней?

Сын рассмеялся и бросил лукавый взгляд, по которому Андрей Владимирович понял, что его «развели». Ничего не поделаешь — пришла старческая ворчливость, когда постоянно кажется, что делают все не так, как нужно. Да и сам хорош — всегда чем-то занят, хотя большую часть дел на сына давно переложил, а тот учет строгий ведет, для того и «пятилетние планы» ввели. Так всегда зримо, чего достигли, и что нужно еще совершить.

— Хитрец ты, но это и хорошо, правитель не должен обманываться сам, и тогда его не обманут. Ты у меня экономист расчетливый, промышленную базу всячески развивать нужно — мануфактуры, фабрики и заводы дело наиглавнейшее. Железа карельского мало, нужно до крайности уральское. И ты в свое царствование не только Сибирь присоединить должен, но и недра разрабатывать, благо мы там остроги поставили. Помнишь изречение?

— А как же — «могущество Российское прирастать будет Сибирью». Так оно и есть — золото с платиной ведь нашли, и разрабатывать начали. И на восток двинемся — серебро тоже нужно, и мы знаем, где оно есть в недрах.

— Ведаем, — отозвался Андрей Владимирович — у чекистов оказались книги с собою прихвачены, включая географический атлас, с которого уже много копий сделали. И все они в оборот пошли — у Петровича напечатаны «Лечебник» и «Травник», штудируют будущие медики. Павел выдал «Агроном» — «закон поля» уже прижился, изучают прилежно в школах. На образование упор сделали, с двух малых школ в Старице начали, сами молодежь учили — жадной оказалась до знаний. А сейчас те школьники уже студентов учат — семь лет назад «Академии» в Новгороде и Твери открыли, с набором на шесть факультетов. Кадры не зря готовятся — грамотность многим дорогу в жизнь открыла. Тут привилегии большие сразу, льготы, доступ на должности выборные. Посадские моментально пользу просекли в образовании — школы повсеместно открываются, причем при каждом церковном приходе. А в планах в Киеве и Москве по одной «Академии» открыть с четырехлетним курсом — в специалистах нужда огромная, население как на дрожжах растет, ведь не голодуют, в городах лечебницы появились, гигиену внедряют. И детскую смертность сокращать начали, а рождаемость и так высокая.

— Ты правь вместо меня, Паша, я лучше нашими будущими «хранителями» займусь, ведь для них «Лицей» открыли в нашей Старице. Там и жить буду, с детками заниматься, а то Петрович не справляется, ему в Тверь мотаться на факультет тягостно, пусть там своих медиков учит.

Андрей Владимирович вздохнул, понимая, что труд ждет тяжкий. Собственных детей «бутырцы» решили учить в «закрытом» заведении, давать им «тайные» знания, принесенные из будущих времен. Версия ромейского происхождения для других уже давно обоснована. Но свои есть свои, их лучше готовить нужно. Потомки должны быть между собой крепко связаны, и делом общим, и семейными узами. Настоящими «хранителями» быть!

— Ты войну веди дальше — «ордынское наследство» наше, и на юг полками иди. Донбасс основа будущего, там уголь и железная руда у Мариуполя и в Керчи. Много, много железа — и черноземы, пшеницей весь мир прокормить можно. Населения нужно много — все эти русские земли освоить, там ведь и Тмутаракань была, и Белая Вежа. Ты меня не подведи — на тебя надежды, и внуков готовь к тяжкой доле ответственности. Я стар уже, а вы в силах дела вершить. Верю в вас, своих потомков — имя русское держите честно и грозно! Но еще поживу — не все доделал…

Олха, 2023–2024 год

Софийский собор в Киеве построен при князе Ярославе Мудром одновременно с Софийским Собором в Новгороде в середине далекого от нас XI века. Так повелось — именно с Великого Новгорода, которого не зря именовали «Господином» началось складывание древнерусского государства. И если Киев «мать городов русских», то Новгород их «отец» — недаром центральное место в его Кремле, сохранившимся до наших дней, занимает памятник «Тысячелетие России», воздвигнутом полтора века тому назад. И эти «грады» идут в нашей истории в «связке» — один без другого жить не могут, какие бы беды не проходили в истории. Все несчастья пройдут, и жизнь пойдет дальше…

Content

Град обреченный

Часть первая Игры закончены

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть вторая Право на жизнь

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Часть третья «Libertad o Muerte»

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Часть четвертая Иной выбор

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Вместо эпилога